Мийон-Дельсоль Шанталь

Политические идеи XX века

i

Collection

Premier

Cycle

Les idees politiques au xxe siecle

CHANTAL MILLON-DELSOL

M.llre d« eonTirencn I I'Unlwniti Puii XII, Philotophie et Hiitoire del id£e« polltique*

Политические идеи

xx века

ШАНТАЛЬ МИЙОН-ДЕЛЬСОЛЬ

Доцент Университета Paris XII, философия и История полотических иде

Prttsa

Uniamitaira di Franci

Издательство

Конкорд

Москва

Ouvrage realise avec I'appui et le soutien

de la Cooperation Technique Frangaise :

Ambassade de France en Russie

Ministere des Affaires Etrangeres

Издание подготовлено при поддержке

Французской Организации по

Техническому Сотрудничеству :

Посольство Франции в России

Министерство Иностранных Дел

ISBN 5-88827-009-1

© presses uhiversitairbs ов framce, 1991 © Издательсво Конкорд, Москва 1995

Оглавление

Введение

I . ГОСУДАРСТВО - СОЗДАТЕЛЬ НОВОГО ЧЕЛОВЕКА ,

Наследники Маркса 5

Дискуссия об "азиатстком способе производства"7

Народничество12

Плехнов15

Ленин и деспотизм18

Диктатура пролетариата или диктатура партии21

Законные репрессии25

Цель и средства: НЭП30

Социальное единство и череда козлов отпущений35

Тоталитаризм и очищение39

Вопрос об отмирании государства43

Мошенничество45

Утопия и террор50

II . РАСИСТСКОЕ ГОСУДАРСТВО 54

О репутации нацизма54

Орудие судьбы56

Превосходство германцев58

Призвание и преследования61

Онтологическое превосходство62

Дифференциализм и расизм65

Рождение арийца67

Человек приближается к животному70

Антисемитская мифомания73

Упадок и апокалипсис75

Евгеника и капризы морали• 77

Позор и месть81

Тайна единения с народом83

Неравенство как образ жизни88

Идея тысячелетнего рейха90

Массовое уничтожение как условие выживании93

Тоталитарное государство. 97

Харизматическая диктатура ," 99

III . КОРПОРАТИВНО - ФАШИСТСКАЯ ТУМАННОСТЬ

или этократическое государство102

Рене де Латурдюпен и его время106

Шарль Моррас: естественное общество108

Моррас и естественная политика,111

Современность или упадок114

Критика либерализма116

Моральный порядок: преобразование человека120

Диктатура и общественное спасение123

Доктринальная диктатура127

Самостоятельность государства130

ч Корпоратизм133

IV . СОЦИАЛИЗМ

или эгалитарное государство 138

Большевизм перед лицом истории141

Обречённость капитализма147

Коллективная собственность'150

Социализм и борьба за мир155

Научный социализм-158

Идеальное общество,162

Революция с общего согласия *'•»'"•164

Проблема применимости'168

Моральное кредо173

V . ГОСУДАРСТВО - ГАРАНТ

или правовое государство '176

Правовое государство верит в первородный грех184

Предназначение государства-гаранта187

Разделение власти193

Ценность человеческого достоинства195

Свобода / равенство200

Плюрализм проектов202

Идея прогресса207

, Плановая демократия210

Государство-дополнение'214

ВЫВОДЫ218

Хронологическая таблица221

Библиография223

В XX веке господство чудовищных правительств достигло своего апогея, а террор принял невиданный ранее массовый характер. Самые недостойные крайности соединяются, не уничтожая при этом друг друга. Скорее всего XX век останется в истории как проклятое время; его циничная, запрограмированная бесчеловечность поражает воображение. Если принять во внимание технический прогресс, то войны XX века окажутся не более, но и не менее кровавыми, чем войны предыдущих веков, но этот период перенасыщен массовыми преступлениями, организованными руками различных правительств против своих собственных народов.

Следует отметить, что подавление государством всех и вся обусловлено не его желанием установить своё господство и даже не простой ненавистью, а стремлением навязать идеологические системы. В наши дни террор и убийства совершаются для блага тех, кого запугивают и убивают. Никогда раньше политика не была до такой степени подчинена идеологии. Она разрушает существующе общество во имя построения совершенного общества будущего, создаваемого по заданной схеме. Страшные преступления этого времени являются средством осуществления идей Прометея, идей секуляризированного мессианства. Эти преступления стали возможны в результате разрушения статуса человека, в следствие утверждения господства системы над людьми. Примат абстракции над обществом делает такое общество беззащитным и отнимает человеческое достоинство у его членов. Крайний рационализм породил невиданную доселе бесчеловечность.

Эра трагических несоответствий: политика построения идеального общества свободных граждан быстро приводит к тотальному подавлению и угнетению народа. Советская модель развития, несомненно, представлявшая собой самую большую надежду нашего века, не дала ни одного положительного результата, что само по себе иллюстрирует полный провал этой идеи. Этот провал объясняется игнорированием природы человека, её основных особенностей: и здесь, и там люди живут своими заботами, строят отношения со своим окружением, стемятся сохранить и умножить свою частную собственность, решают непростые вопросы жизни и смерти. Никакая другая эпоха не была в такой степени оторвана от реальной жизни,

III

"lili

никогда люди не относились с таким презрением к конкретным результатам своей деятельности.

Разумеется, нельзя сводить весь этот период только к истории двух тоталитарных режимов, символизируемых концентрационными лагерями Освенцима и Колымы и оставивших глубокий трагический след в сознании европейцев. XX век породил и другие опасные формы конкретизированной политической мысли, в частности, корпоративный фашизм, получивший столь широкое распространение между двумя мировыми войнами, что Алеви (Halevy) назвал этот период "эрой тиранов". В этом веке зародился и стал развиваться социализм, закостенелый и разочарованный последователь советской системы, а затем появилось и правовое государство, демократическая форма которого организуется и совершенствуется с учётом факторов риска, неразрывно связанных с понятием свободы.

Здесь можно было бы упомянуть о некоторых других идеологических течениях, хотя и значительных,'но либо зависимых, либо примыкающих к какому-нибудь основному течению. Речь идёт о радика-: лизме, анархо-либерализме, движении в защиту окружающей среды и т.д. Но чтобы максимально чётко и глубоко изложить основные политические течения XX века, пришлось остановить выбор на пяти из них, так как именно они оказали наибольшее воздействие на рассматриваемый исторический период. При анализе этих политических течений делается попытка ответить на вопросы, которые чаще всего возникают, когда сталкиваешься с этими понятиями:

МАРКСИЗМ-ЛЕНИНИЗМ: каким образом идеологическая система, направленная на освобождение всего человечества и на разрушение государства, могла породить самого чудовищного Левиафана в истории всех времён и народов?

НАЦИЗМ: каким образом правительство, а затем и народ дошли до неслыханного систематического уничтожения людей, осуществлявшегося планомерно и методично?

КОРПОРАТИВНЫЙ ФАШИЗМ: каким образом нравственные и Даже духовные ценности могут быть извращены до такой степени, что они приводят к подавлению человека во имя всеобщего блага?

СОЦИАЛИЗМ: почему после стольких лет подготовки эгалитарная революция так и не произошла, вопреки надеждам её многочисленных сторонников?

ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО: каким образом либерально-плюралистическая мысль, наиболее слабая, самокритичная и скромная, смогла утвердиться и потеснить своих фанатичных противников, вооружённых отвергаемыми ею средствами?

Возникает естественный вопрос: почему в XX веке предпринимаются попытки конкретно и полномасштабно осуществить утопические сценарии, абсолютно лишённые какой-либо новизны - пред-

ставим себе какое террористическое общество могло бы возникнуть в результате материализации утопий Платона или Кампанеллы! Все современные идеологии отражают активное неприятие нынешних реальностей: ностальгические воспоминания о первобытно-общинном строе, критика вышедшего из-под контроля или извращенного либерализма, сожаления об утраченных религиозных идеалах, страх перед непредсказуемой эволюцией техницированного общества. Но аналогичное беспокойство, хотя и в силу других причин, наблюдалось и в XVI веке, когда Томас Мор написал Утопию, чтобы вырваться за пределы своего мира, жизнь в котором считалась невыносимой. Воплощение этих идей в нашем столетии позволило впервые глубоко проникнуть в суть утопических воззрений всех времён.

Для их реализации требовалось сочетанию двух условий, появившихся одновременно только в нашем веке: интеллектуального и технического.

Интеллектуальное условие: современная философия сделала возможным радикальное преображение общества и человека. Исчезновение универсальных или объективных истин, субъективизм, отрицание бога позволили человеку создать свою собственную истину, а затем и заново создать самого себя. Человек перестал соотносить себя с некой предопределённой "сущностью", его природа стала зависеть от сознательно разработанных проектов. Заменив собой Бога в акте творения, современный человек стал активно играть роль Прометея, предписанную ему Карлом Марксом. В XX веке люди уверовали, что в этом мире для них всё возможно и принялись творить невозможное.

Техническое условие: в руках репрессивного государства оказались современные технические средства. Деспотизм всегда существовал, но персидский царь располагал только конными стажника-ми, от которых можно было либо убежать, либо спрятаться. Если в XX веке появилась такая изощрённая форма деспотизма, как тоталитарный режим, то только потому, что он располагает совершенной и вездесущей системой слежки. Современная техника, поставленная на службу тоталитарного государства, подавляет всех и вся, не оставляя индивидууму даже небольших зон свободы, которые существовали в прежние времена из-за неэффективности органов власти. Благодаря современной технике, власть искусно комбинирует слежку и пропаганду, запреты и принуждение, не оставляя в обществе даже крохотного островка, находящегося вне контроля государства.

Конкретное становление тоталитарных режимов, являющихся современным воплощением утопической политической мысли, позволяет провести в XX веке углублённый анализ этих оригинальных Политических систем. Возможно, результатами этого анализа смогут воспользоваться только будущие поколения. Создаётся впечатление,

что чудовищная политика таких политических систем объясняется тем, что они выражают извращённую философию. В структуре бытия они не признают политику, общество и просто человека.

Ошибка тоталитарных утопий заключается в том, что они рассматривают политику как один из способов деятельности акт творчества в соответствии с задуманной моделью. Вся теория правового государства направлена на подтверждение тезиса о том, что политика является способом действия: акт, обречённый на неоднозначный выбор при отсутствии готовых моделей. Политика тоталитаризма претендует на научность, политика правового государства основана на благоразумии. Политика тоталитаризма утопична, политика правового государства этична, но не в смысле нравственности, а в смысле тщательного выбора решений в соответствии с меняющейся обстановкой.

Другая ошибка тоталитарных режимов заключается в отождествлении общества и общины, в стремлении к естественному или навязанному консенсусу, тогда как политика правового государства строится с учётом различий, неизбежно существующих в обществе.

И, наконец, ещё одна ошибка тоталитарных режимов состоит в попытке игнорировать тот факт, что существование конечно, в попытке перенести ограниченность существования человека из онтологической плоскости в историческую, с тем чтобы обосновать возможность её отрицания. Концепсия правового государства заключается в восстановлении ограниченности существования в этом мире, в превращении её в онтологическую характеристику.

XX век стал веком двойной ошибки: пренебрежение к бытию из-за неправильного восприятия бытия.

I. Государство - создатель нового человека Наследники Маркса

Можно без преувеличения утверждать, что марксизм-ленинизм представляет собой самую любопытную загадку XX века. Его загадочность состоит в том, что два основных вопроса, которые неизбежно возникают по поводу этого учения, в течение долгих лет оставались без ответа и, в определённой степени, не до конца выяснены до сих пор:

каким образом политико-экономическая теория, возникшая в

период социального кризиса XIX века и целиком направленная на

поиски счастья для всего человечества, привела, в конце концов, к

установлению самого долгого и самого систематического террора в

мировой истории?

каким образом страны Запада, их самые талантливые мысли

тели, их самые умные и эрудированные писатели оказались в тече

ние столь долгого периода почитателями и сообщниками тоталитар

ного режима, делали это во имя прав человека, совершенно не заб

луждаясь относительно его истиной природы?

Эти вопросы - один политический, другой психологический -имеют глубокий смысл. Их значение объясняется тем, что как длительностью своего существования, так масштабом своего распространения в мире марксизм-ленинизм оставил глубокий след в истории XX века. Революция 1917 года в России оказала огромное влияние на весь мир. Она породила зависимые или подобные режимы во многих странах и практически на всех континентах, за исключением Австралии. Там, где марксизм-ленинизм не стал господствующей идеологией, были созданы "братские" партии, распространившие своё влияние на интеллигенцию стран свободного мира. В конечном счёте, ленинская революция была самой большой надеждой XX века. Но в конце этого века марксистско-ленинские режимы распались под влиянием беспрецедентного экономического кризиса, в результате разоблачения лжи, разглашения подлинного числа жертв террора и осознания масштабов экологической катастрофы. Глубина разочарования сопоставима с силой революционного энтузиазма прежних лет. Постараемся понять смысл этой трагической и парадоксальной страницы в истории человечества.

Ленин был наследником Маркса, и, может быть, в ещё большей степени - Энгельса. Существенное влияние на него оказали и другие мыслители. Однако сам он всегда утверждал, что является подлинным марксистом. Далее будет поставлен немаловажный eon-

рос о том, была ли ленинская революция осуществлением марксизма на практике или его извращением, пусть даже несознательным. Часто бывает так, что последователи какого-либо учения неверно истолковывают мысли своих учителей, несмотря на искреннее восхищение ими и твердое намерение неуклонно следовать их заветам.

Маркс хотел освободить человека, дать ему возможность выйти за рамки занимаемого им положения. Мысль Маркса не вмещается в прокрустово ложе так называемых революционных идей. Для. него слово революция кажется слишком бедным. Он его употребляет за неимением лучшего. Обычно революции приводят к изменению общественного строя, к замене короля на президента, аристократии на буржуазию. По мнению Маркса, революция должна ликвидировать саму политику, внести глубинные, коренные изменения в общество.

Страдания человека связаны с его двойственной натурой, с его внутренними противоречиями: между личностью и её отношениями с сообществом, между теорией и практикой, между частной жизнью и обязанностями гражданина, между телом и разумом, между желаемым и действительным. Сознание того, что он смертен, повергает его в отчаяние. Оригинальность идеи Маркса заключается в переносе этой апории из области метафизики в область истории. Предшествовавшие философы полагали, что вечный вопрос человека вытекал из самого 'факта его создания Творцом. Маркс придал этому вопросу исторический аспект, превратил его в вопрос обстоятельств и, следовательно, наметил пути его решения. Он поставил цель восстановить через какое-то время целостность бытия. Для этого следовало указать конкретных виновников дискомфорта человеческого существования: вначале структуры, затем идеи, порождающие эти структуры, а потом и группы людей, являющиеся носителями вышеуказанных идей. Достаточно будет устранить эти группы людей, чтобы покончить с существующим положением человека.

Пропасть между старым и новым миром кажется бездонной. Речь идет об устранении не только религии, монархического или демократического государства, капиталистической экономики и буржуазии, но и религии вообще, государства как такового, экономики и даже самого понятия общественных классов. Героем Маркса был Прометей. Марксистская теория ставила целью переделать природу человека, дать ему возможность радикально изменить самого себя. Искупление должно было совершиться в результате познания общественных законов, что позволило бы отвергнуть их и построить совершенно новое общество, где единение придёт на смену вечному расколу. Больше не будет противоречий между сообществом и личностью, человек преодолеет отчуждение между собой и окружающей его действительностью и сможет в полной мере развивать свои рпособности, тогда как все факторы принуждения, в том числе и

государство, исчезнут навсегда.

Важнейший вопрос, который возникает при изучении истории политической мысли XX века, сводится к следующему: почему революция, направленная на уничтожение государства, породила государство настолько всемогущее, что его стали называть "тоталитарным"? Каким образом это произошло в ходе эволюции советского общества? И ещё: как объяснить этот переворот, это потрясающее превращение,- изменой или, наоборот, внутренней логикой, которая вначале была неизвестна?

Такие вопросы возникают ещё и потому, что марксизм уже давно ставил их перед собой. Сомнения относительно его возможных последствий высказывались ещё в прошлом веке. Эти аргументы представляют большой интерес, хотя они и не объясняют в полной мере всю парадоксальность последствий марксистского учения.

Дискуссия об " азиатском способе производства "

Марксистская теория, основанная на классовой борьбе, рассматривает государство как инструмент господства одного класса над другими, предполагая, что с построением коммунистического общества в результате исторического процесса развития социализма будут полностью устранены классы, следовательно, исчезнет и само государство. На разных этапах истории природа классов меняется, государственная машина переходит из рук в руки, однако характер и цель присвоения власти не претерпевают сколько-нибудь значительных перемен Процесс исторического развития от античного общества до социализма сопровождается последовательными изменениями общественных отношений: крепостное право приходит на смену рабству, затем его сменяет наёмный труд. Соответственно из рук патрициев власть переходит феодалам, затем буржуазии.

Изучая труды Стюарта Милла {J.Stuart Mill) Маркс открыл для себя существование ещё одного общественного строя, характерного для стран Востока и особенно древнего Востока, Речь идет о том, что Монтескье называл деспотизмом и что получило а XIX веке название "азиатского" или "восточного деспотизма". В таком обществе государство было всемогущим и вездесущим и держало в рабстве всё население; классовые различия там практически отсутствовали, поскольку все, богатые и бедные, образованные и безграмотные, находились в полной зависимости от властителя, диктовавшего свою волю через чиновников В государствах восточного деспотизма не существовало рабства в том виде, как оно существовало в странах Запада, так как на положении рабов там находилось всё население

Например, почти все жители такого государства принимали участие в общественных работах.

Таким образом, Маркс столкнулся с моделью общества, в котором государство играло важнейшую роль, тогда как классовая концепция не могла быть применена в этом случае. Кроме того, там практически отсутствовала частная собственность, вся земля принадлежала государству, которое распределяло и перераспределяло её по своему усмотрению между крестьянами.

Можно представить себе всю сложность проблемы, возникшей в связи с существованием архетипа, который совершенно не вписывался в сконструированный исторический процесс. Но Маркс не был догматиком. Он с увлечением приступил к изучению "азиатского способа производства" и даже воспользовался этим открытием, чтобы внести некоторые уточнения в своё понимание истории. Исходя из имевшихся в его распоряжении трудов, посвящённых общественному строю государств Азии и Среднего востока, Маркс пришёл к выводу о том, что в результате коллективного землепользования первобытно-общинный строй превращается в общество тотального рабства, основанное на азиатском способе производства. Таким образом Маркс смог интегрировать восточный деспотизм в процесс исторического развития, хотя ему пришлось столкнуться с нелёгкой проблемой застоя в восточных странах: по своей природе деспотизм не способен к эволюции. В своей книге Происхождение семьи, частной собственности и капитала Энгельс попытался в 1884 году показать, как происходит отмирание общественной собственности и её замена частной собственностью, как бесклассовое общество превращается в классовое. Но в этой работе он не упомянул о древних деспотичных государствах, которые рассматривал в своих предыдущих трудах, и подтвердил марксистскую теорию государства, воспринятую затем марксизмом-ленинизмом: "Государство возникло из потребности держать в узде противоположность классов...Оно в то же время возникло в самих столкновениях этих классов... Классы исчезнут так же неизбежно, как неизбежно они в прошлом возникли. ;• С исчезновением классов исчезнет неизбежно государство. Общес-| тво, которое по-новому организует производство на основе свободной и равной ассоциации производителей, отправит всю государственную машину туда, где ей будет настоящее место: в музей древностей, рядом с прялкой и с бронзовым топором" (стр. 180-182).

Из этого следует, что хотя концепция азиатского деспотизма вызывала у Маркса несомненный интерес, ей была уготована судьба досадной помехи в рамках глобальной и рациональной теории. Действительно, как можно было бы доказать, что исчезновение классов неизбежно приведёт к отмиранию государства, если не проигнорировать всю историю деспотизма? Напротив, деспотизм со всей оче-

видностью показывает, что устранение классового неравенства отлично сочетается с безграничным могуществом государства, тогда как отсутствие частной собственности нисколько не мешает утверждению государственной собственности рабовладельческого толка. По крайней мере, именно к такому выводу пришли анархисты ещё при

жизни Маркса.

К чему приведёт освобождение пролетариата в марксистском обществе?, спрашивает Бакунин. Не к исчезновению государства, а наоборот, к его возраждению в иной, тиранической форме. Воплощение идеалов свободы приведёт к прямо противоположным результатам: "народное псевдогосударство станет не чем иным, как деспотическим правительством пролетарских масс для новой, очень ограниченной аристократии, состоящей из подлинных или мнимых учёных" (Государственность и анархия, стр. 347); "в противоположность широко распространённому мнению, доктринальные революции, направляемые г-ном Марксом, везде выступают за государственную централизацию и против народной революции" (там же, стр. 347). Так современник Маркса Бакунин ставил под сомнение тезис о том, что пролетарская диктатура имеет временный характер. Он предвидел, что вопреки теории такая диктатура никогда не будет помышлять о своём собственном уничтожении. Он полагал, что даже после исчезновения классов останется тирания идеологической системы, представляющая собой современную форму чиновничьей тирании. Иначе говоря, Бакуник предугадал, что марксистское общество превратится в новую отвратительную форму вечного деспотизма. В тот же период Прудон отождествлял современный социализм с древним деспотизмом: "В этом суть коммунистической системы, за которую выступали Ликург, Платон, основатели религиозных орденов и большинство современных социалистов. Эта система, которую можно определить как бесправие личности в интересах общества, уже существовала в несколько изменённом виде в форме восточного деспотизма, в аристократическом государстве Цезарей, в абсолютизме божественного права. Её теория сводится к внутренне противоречивому положению: поработить личность, чтобы освободить массы" (De la justice, Fayard, 1981,1 стр.146).

Предвидение - вот, пожалуй, Наиболее интересная черта этих критических замечаний: их авторы описывают будущее с поразительной точностью. Они показывают, что советский тоталитаризм мог быть логическим следствием учения Маркса, что это следствие не было результатом неучтённых обстоятельств или какого-либо отклонения от намеченного пути.

В течение нескольких десятилетий, предшествовавших революции 1917 года, азиатский деспотизм был навязчивой идеей социал-демократов (в то время так себя именовали сторонники марксис-

8

тской революции). Считалось, что империя русских царей представляла собой характерный пример такой формы правления. Существовала реальная опасность того, что революция приведёт к воссозданию того же социально-политического строя, поскольку программа Советов основывалась на тех же принципах: устранение социальных классов, ликвидация частной собственности. Противники Ленина из партии меньшивиков использовали этот аргумент, чтобы предупредить об опасности возрождения особого вида древнего деспотизма в результате осуществления ленинского плана революции. Они говорили, что диктатура ленинской партии, её господство над пролетариатом приведут к появлению государственности, от которой большевики не смогут отказаться. Эту мысль высказывал, в частности, Плеханов, особенно после революции 1905 года. Этой же точки зрения •придерживался Керенский/Многим казалось очевидным, что если социалистическая революция потерпит неудачу, т.е. если она не откроет славного пути к социализму, то она приведёт к некой форме азиатского способа производства, представляющего собой специфический тип экономического отчуждения, поскольку каждый способ производства является одним из видов отчуждения. Опасения были столь велики, и интуиция у тех, кто предсказывал, что Советы неизбежно пойдут по роковому пути, оказалась настолько точной, что Ленин предпочёл забыть неудобную концепцию и постарался по возможности устранить её из своих статей и речей. Он выступал за национализацию земли в пику Плеханову, требовавшему её муниципализации, чтобы избежать "реставрации старого полу-азиатского порядка". Постепенно, именно благодаря Ленину, произошла подмена понятий в интерпретации исторических фактов: термин "феодализм" вытеснил термин "деспотизм", несмотря на очевидную несуразность такой замены. Феодализм, иерархизированная организация общества с развитой частной собственностью, отлично вписывался в социалистическую схему исторического развития. Концепция деспотизма была отброшена, потому, что она оказалась неудобной, работала против большевиков. Она доставляла им особенно много неприятностей после 1917 гбда, когда советский режим с кошмарной быстротой стал превращаться в деспотизм. Сталин в буквальном смысле вычеркнул это понятие из идеологии. В 1957 году китаевед К.Витфогал (K.Wittfogei) опубликовал обширное исследование, а котором он сравнивал восточный деспотизм и его советский вариант (Le dtsspotisrne oriental, Minuit, 1977). Это сравнение оказалось на-столько точным, что вызвало гнев ревнителей чистоты марксизма-ленинизма: "Оказавшись в тени великолепного анализа, осуществлённого Энгельсом, это понятие появилось на свет в 1927-1930 годах, вскоре после поражения китайской революции, затем было окончательно отброшено во тьму, откуда его извлёк ренегат К.Вит-

•"••' ю

фогель, чтобы превратить его в инструмент борьбы против социализма" (Sur le "mode de production asiatique", Centre d'Etudes et de Recherches marxistes, стр. 98).

Проблематика азиатского способа производства позволяет более чётко сформулировать вопрос о марксистском наследии и о характере его реализации Лениным. Рассматривая последствия Октябрьской революции, следует выяснить, является ли тоталитарное государство логическим результатом марксистско-ленинской идеологии, или оно возникло вследствие её извращения в какой-то момент развития. Такое извращение могло нарушить первоначальный план и направить процесс по иному руслу. Оно могло быть вызвано умышленным или неумышленным предательством, либо поначалу незначительным отклонением от заданного курса, вызванным историческими условиями или неверным толкованием марксистской теории. Вину за это извращение можно возложить либо на самого Ленина, стоявшего у истоков нового общества, либо на Сталина и на характерный для него способ правления.

Представляется очевидным, что ни ленинизм, ни сталинизм не являются воплощение марксизма, если сравнивать пункт за пунктом теорию и практику. Маркс предполагал устранение правящего класса, а советское общество породило номенклатуру. Он ожидал самопроизвольного исчезновения религии, а произошло духовное возрождение. Он объявил о смерти национальной идеи, но сегодня именно национальная идея приняла такой размах, что готова прийти на смену умирающей идеологии, которая в своё время обрекла её на гибель. Возникает естественный вопрос: какая связь существует между марксизмом и советской системой и есть ли что-нибудь общее между ними? Иначе говоря, в истории марксизма-ленинизма больше всего поражает зияющий провал между словами и делами, между ожиданиями и реалиями, между планами и результатами их осуществления.

Весь XX век отмечен этим расколом. В начале столетия учение Маркса кажется ещё прочным, цельным, непоколебимым, хотя между его сторонниками уже идут жаркие споры. Его вторжение в политическую практику вызвало резкое обострение внутренней борьбы. История всегда вносит свои коррективы в замыслы основателей доктрин.

С достаточной долей уверенности можно сказать лишь одно: в отношении марксизма не было совершено умышленного предательства. Учение Маркса не было искажено наглым или мятежным последов а тел ем1редренолюционные годы были отмечены различными толкованиями этой доктрины. Марксисты выясняли, что сказал бы Маркс по поводу захвата власти в данной ситуации, так как он не мог предусмотреть будущее во всех его деталях. Каждый участник

11

; дискуссии утверждал, что только он правильно понимает и интерпре-ирует марксизм. Революция 1917 года объявила себя марксистской. Безусловно, она таковой и являлась на самом деле. Однако сразу же после захвата власти её развитие вышло за рамки проекта, задуманного Марксом. Тоталитарное государство не было создано Сталиным, как это считают или как это утверждают иногда, чтобы обелить вождей революции. Тоталитарное государство было создано руками Ленина в первые дни советской власти. Затем его развитие пошло по ( атально предопределённому пути, а характер Сталина лишь усилил отдельные черты режима, не внося в него никаких существенных изменений..Таким образом, причину парадоксальных последствий следует искать только в переходе от теории к практике.

Народничество

Вопреки распространённому мнению Россия не является носителем вековых традиций деспотизма, который существовал когда-то pi Китае и в странах Востока. Первоначально русское общество соз-даиало политические структуры, имевшие характер ограниченной монархии, которые были похожи скорее на политические структуры Запада, чем на древний деспотизм. Только начиная с XVII века русский крестьянин превращается в крепостного, утрачивая право собственности и возможность влиять на политическое развитие страны. Рабство в России было введено русскими аристократами эпохи Просвещения, горячими поклонниками Запада, в числе которых следует отметить в первую очередь Петра Великого. Кроме того, семена деспотизма были занесены на российскую почву из Византии, а также_в результате татарского нашествия. Москва всегда претендовала на роль наследницы Византии, на звание "Третьего Рима", что нашло своё выражении в коронации Ивана Грозного в 1547 году. Двухвековое татарское иго (с 1237 по 1480 год) также не осталось без последствий. Ленин пришёл к власти в огромной деспотической империи, управляемой мощной бюрократией, с преимущественно крестьянским населением. Крепостное право в России было отменено только в 1861 году. Значительная часть русского общества, особенно интеллигенции, критически относилась к политике царского правительства, что замечательно показано в книге Солженицина, посвящённой этому периоду ("Красное колесо" Август 1914).

В таком обществе, с давних пор управляемом самодержавием, утратившем своё активное начало, невозможно отыскать комромис между покорностью и бунтом. В нем нет места идее общественного договора, которая позволила Западной Европе обеспечить сосуществование суверенитета и автономий. Здесь любой отказ от слепого

•• ' •••• ', 12 ' ' '.'

ачинения мгновенно перерастает в скрытую гражданскую войну. Россия конца XIX и начала XX века переживает непрерывную револю-

онную СИТуацию, поскольку л_этой стране никакая реформа без

олюции нвврзможна. Может быть, анархисты-террористы стали

одними из основных выразителей антиправительственных взглядов,

потому что в подобном обществе нет золотой середины между раб-

ством и бомбой.

В этот период народничество стало одним из основных направлений организованного общественного движения. Ленин также не избежал его влияния и соответственно перестроил свою тактику. Народники основывали свои реформаторские идеи на примате сельской общины. В период зарождения капитализма в России они считали что этой стране, традиционно связанной с общинным землепользованием, следует отказаться от столь опасных перемен. Лучше вернуться к истокам. (Эта идея была почти дословно повторена в недавнем послании Солженицина Как нам обустроить Россию? В этой работе он возвращается к темам народничества, обсуждавшимся до 1917 года: критика капитализма западного толка, призыв вернуться к деревенской общине и к сельской демократии. Ностальгическое от: ношение к деревенскому сходу полностью сохранилось, несмотря на семьдесят лет марксизма-ленинизма). Народничество наиболее чётко выражало настроения русского общества того времени: романтическую ностальгию и открытую или завуалированную критику западной модели развития, воспринимаемую как вынужденный переход к иному образу жизни. Россия должна была идти в революцию своим

путём.

Ленин испытал сильное влияние народничества, особенно одного из его главных вдохновителей - Чернышевского. Можно без преувеличения сказать, что прежде, чем стать последователем Маркса, Ленин был последователем Чернышевского.

Пройдя через тюрьмы и ссылки, как и многие другие нигилисты-анархисты своего поколения, Чернышевский написал, сидя в Петро-Павловской крепости, проблемный роман Что делать?, который стал в конце XIX века настольной книгой целого поколения революционеров. Автор книги вызвал глубокое восхищение Ленина тем, что он сумел порвать с этическими и парадоксально идеалистическим, а иногда и спиритуалистическими взглядами своих современников-анархистов. Камю хорошо показал в своей пьесе "Праведные" (Les Jusfes,), что за пределами насилия организаторы покушений этих лет исповедовали идеи гуманизма. А Бердяев утверждал (Les sources ef /e sens du commun/sme russe, стр. 63 и след.), что анархисты жили в неком мистическом мире, где тесно переплетались любовь к людям и необходимость уничтожать всё, что мешает осуществлению планов общественного спасения, в том числе и

13

/ У

I самих людей. Выйдя за рамки этого парадокса, Чернышевский пред-

| стал перед своими читателями более монолитным, абсолютно мате-

/ { риалистичным и готовым без колебаний посвятить себя делу рево-

\/ | люции. По его мнению, частная жизнь, любовь и дружба, сочувствие

| к людям должны быть отброшены во имя политических и идеологи-

I ческих проектов. Именно_эт<^ бескомпромиссность Чернышевского

во многом определила характер как самого Ленина, так и_его поли

тики.

Чернышевский считал, что спасение России заключается в возрождении крестьянской общины. Он отвергал капитализм, хотя и не был откровенно враждебен Западу. Нелишне напомнить, что в России основные политические споры ведутся между западниками и славянофилами. Чернышевский призывал к свержению самодержа-, вия революционным путём и восстановлению свободы для общин. Но это не было возвратом к прошлому и отказом от прогресса. Автор книги Что делать? был горячим сторонником науки и техники, которые заменяли для него отвергнутую им религию. Сконструированное им общество представляло собой "фаланстер Фурье, автоматизированный благодаря техническому прогрессу" (A. Besancon, Lesorig-ines intellectuelles du teninisme, стр 127).

Статус социально-политического проекта имеет гораздо боль

шее значение, чем сам проект. Чернышевский не пытается реформи

ровать общество, для него намного важнее создание нового челове

ка, о чём он и извещает в подзаголовке своей книги ("Рассказ о но

вых людях"). На смену ложным идеям придёт наука, единственная

'носительница истины. Люди должны будут очистить не только свой

разум, но и всю свою жизнь: встать на путь подвижничества, вернуться к естественному состоянию. Новое общество живет в согласии с законами природы, в гармонии инстинктов и интересов. Оно совершенно. Совершенство настолько безупречно, что оно оправдывает разрушение прошлого до основания. Оставаясь верным своему поколению, Чернышевский выходит за его рамки и открывает дверь идее тоталитаризма. Его теория действия - без оглядки^ на прошлое, без сожалений о чём бы то не было - безраздельно подчинена главной, всесокрушающей идее. Руководствуясь ймённсГэтой теорией, Ленин совершил победную революцию, которую русские нигилисты ожидали в течение 50 лет.

Вначале малозаметное, влияние Маркса на русскую интеллигенцию резко усилилось после того, как правительство разрешило публикацию Капиталзня русском языке в 1872 году. Народники сразу же объявили себя марксистами и принялись интерпретировать учение Маркса в свете своего крестьянского идеала. Но их систематическая критика капитализма не понравилась основоположнику марксизма, который дал резкую отповедь попыткам народников поевра-

14

тить его теорию в идеологию манихеизма (R.Ladous, De I'Etat russe d I'Etat sovietique, стр.157), что позволяет думать, что уже в это время в России были искажены не только содержание, но и природа марксизма. " В конце XIX века споры в русских революционных кружках шли

вокруг возможности применения марксистской теории на российской почве, а также вокруг толкования положений Маркса, касающихся перехода от старого общественного строя к новому. До 90-х годов прошлого века народники охотно ссылались на положение Маркса, согласно которому предреволюционная фаза капитализма не имеет универсального распространения, а встречается только в странах Запада. Народники надеялись таким образом миновать болезненную стадию капитализма и подготовить переход к социалистическому обществу благодаря устойчивости традиционной крестьянской общины в России. Но с одной стор. !ы, было очевидно, что капитализм получил уже слишком большое развитие, хотя и на своей начальной стадии, чтобы его можно было избежать. Кроме того революционеры вынуждены были признать, что крестьянство не только не составляло революционную закваску общества, но, наоборот, являлось выразителем самых консервативных взглядов. Крестьянство, на которое народники возлагали все свои надежды, скоро превратилось в основного противника и Ленина, и его наследника.

Но это далеко не полный перечень проблем, связанных с практической реализацией марксистской теории. Все они связаны с более или менее длительным переходом от одного общественного строя к другому. В течение нескольких десятилетий, предшествовавших революции 1917 года, шли бурные дискуссии о создании нового, совершенного общества. Возможно, ни одна другая революция не была так тщательно обдумана и подготовлена. Большинство противников прежнего режима было абсолютно уверено, что эта революция неизбежна. Главное было не прозевать, не упустить из своих рук эту уникальную возможность.

Плеханов

Кроме народника Чернышевского, другим вдохновителем Ленина был Плеханов, открывший дорогу настоящему русскому марксизму, называемому в то время "социал-демократией". Ему пришлось вести нелёгкую борьбу и против народников, и против анархистов, Плеханов, находившийся в то время в эмиграции в Женеве, упорыо работал над произведениями Маркса и Энгельса. Именно благодаря Плеханову Ленин усвоил "диалектический материализм", воспринятый им как настоящая идеология, т.е. как осмысленное и

15

твёрдое мировоззрение. Л. Колаковский пишет, что Плеханов "свел весь марксизм к катехизису" (L.Kolakowski, Histoire du marxisme, II, стр. 379). Хотя такое утверждение является, несомненно, полемическим преувеличением, воникает вопрос: не следует ли максимально упрощать ту или иную доктрину, чтобы сделать из неё хороший инструмент борьбы за власть? Стремясь к активной деятельности, - по крайней мере вначале, потому что позднее из-за ссоры с Лениным он вынужден будет играть роль чистого теоретика - Плеханов при-. нялся за популяризацию марксизма. Он отверг идеи народников о крестьянских общинах и воспринял тезис Маркса о том, что капитализм является неизбежным этапом на пути революционного развития. Феодальное общество должно породить капитализм, что, по мнению Маркса, было относительным прогрессом. В свою очередь развитие капитализма обязательно приведёт к первой революции, демократической по своему характеру, и к провозглашению буржуазных свобод. Только после этого будут созданы предпосылки для социалистической революции, которая произойдёт на обломках либерального буржуазного общества. Эта теория двух последовательных революций вызвала конфликт между Плехановым и Лениным. Стремясь максимально ускорить ход событий, Ленин решил перескочить через этап буржуазной революции. Плеханов полагал, что этот необходимый этап не будет'слишком длительным, так как состояние русского общества способствовало быстрому развитию и разложению капитализма. С другой стороны, он был уверен, что попытки перескочить через этот этап приведут к поражению революции. По его словам, стремление форсировать переход от царизма к социализму, т.е. действовать без учёта логики исторического развития, может привести к неожиданным и очень неприятным результатам, в частности, к реставрации древнего азиатского деспотизма. Плеханов считал, что подобное общество будет похоже на общество Китая или Инков: чудовищное государство, управляющее посредством бюрократии с рабовладельческими замашками. Подобное отклонение может произойти из-за того, что группа революционеров, захватившая власть в незрелом обществе, станет действовать во имя и вместо народа и неизбежно будет подавлять его, а не способствовать его освобождению.

Интуитивное предположение Плеханова имеет огромное значение для исследователя, пытающегося понять феномен превращения марксизма в советский тоталитаризм. Возможно, основатель социал-демократии, которого многие историки считали довольно поверхностным и банальным философом, сумел разглядеть камень преткновения ленинской революции задолго до её свершения. Для него восточный деспотизм был своего рода навязчивой идеей. Плеханов считал его "вечным соблазном России" и стремился направить

по западному пути развития как раз затем, чтобы обеспечить СТРтворение в жизнь марксистской теории. Исходя из этого, он тре-fiP ал не мешать развитию классового сознания пролетариата до то-момента, когда он окажется способным самостоятельно совершить революцию и установить пролетарскую диктатуру, которая не будет иметь ничего общего с диктатурой партии, а будет делом самого народа, борющегося против своих эксплуататоров. Мысль о том что подлинная революция невозможна без элементов стихийности, соответствует теории двух революций: Плеханов стремился любой ценой избежать партийного деспотизма.

Разногласия относительно стихийности революционного дви-жения стали причиной разрыва между Лениным и Плехановым. Речь шла о серьёзнейшем вопросе, который предопределял природу нового общественного строя. Ленин позаимствовал у Плеханова упрощённую марксистскую идеологию, годную для конкретного применения. Но за 25 лет, предшествовавших революции 1917 года, Ленин сумел навязать социал-демократам свою собственную точку зрения и разбить многочисленные течения, появлявшиеся в марксистской среде. Ленину удалось стать бесспорным вождём Октябрьской революции прежде всего потому, что он умел вести политическую борьбу, был человеком действия и великолепно разбирался в любой обстановке. Кажется вполне вероятным, что если бы во главе русской революции оказался Плеханов, то у тоталитарного государства не было бы шанса возникнуть.

В действительности Ленин оставался верен марксистской теории, но в процессе её конкретного применения он дошёл до крайности. Марксизм был скорее научной доктриной, чем идеологией: в нём были заложены противоречия, которые и составляют богатство продукта интеллектуальной деятельности. Но противоречивая доктрина является плохим инструментом для захвата власти. Действия требуют логики: за каждым решением следует определённый результат, тогда как в научных рассуждениях можно сделать предположение и забыть о его возможных последствиях.

Всё, что написано Марксом, казалось милым и привлекательным в рамках теоретического сборника. Потребовался ленинский Цинизм, чтобы сделать из его работ»простые выводы и превратить их в конкретные результаты. Право является лишь опосредствованием отношений между индивидуумом и подавляющим его государством: нужно устранить право, следовательно, нужно согласиться с произволом. Права человека, порождение западной цивилизации, представляют собой одну из форм буржуазного гнёта, а формальные сво-оды являются лишь пустым звуком. Поэтому революционное правительство должно их немедленно отменить. Релятивизация истины, позволившая Ленину установить деспотизм безграничного произвола

16

17

своей партии, прямо вытекает из марксистской идеи классового характера истины, упрощённой и пременённой в качестве политического инструмента. И так далее. Анализируя переход от марксизма к ленинизму, нельзя не заметить насколько опасны манипуляции с привлекательными идеями, если не учитывать их отдалённые последствия. Учёный, погружённый в разработку своих идей, пришёл бы в ужас, если бы ему показал кто-то их конкретное воплощение. Но вот появляется человек действия, без колебаний и сомнений. Возможно, Маркс никогда не захотел бы доверить Ленину реализацию своих идей. Однако нельзя серьёзно утверждать, что эти идеи совершенно безобидны. Когда право начинает считаться полнейшей ерун-| дои, нужно готовиться к правовому беспределу. Это так просто.

Ленин и деспотизм

Ленин внёс особый вклад в разработку вопроса о стихийности народных масс и о деятельности партии. С этой точки зрения Плеханов был гораздо ближе к позиции Маркса, когда он обвинял Ленина в недооценке сознательности рабочего класса. Если Маркс говорил о классовом самосознании пролетариата, то потому, что, по его мнению, пролетариат сам должен был осуществить революцию. Но он не мог предвидеть, что революция разразится сначала в России, где пролетариат возник сравнительно недавно и был гораздо слабее, I чем крестьянство.

Ленин считал, что российский рабочий класс того времени не мог возглавить социал-демократическую революцию. Может быть, как думал Плеханов, ошибка Ленина заключалась в том, что он не захотел ждать, когда созреет классовое сознание пролетариата. Возможно также, что Ленин понимал, что рабочий класс всегда выражает только свои частные интересы и никогда не сможет подняться до тех высот сознательности, о которых писал Маркс, говоря об идеальном пролетариате. Другими словами: была ли ленинская стратегия следствием обстоятельств - в таком случае настоящая пролетарская революция могла бы произойти в капиталистических странах того времени - или же она была органически необходима при певеходв qt доктрины к её реализации? Следует ли рассматривать его очевидный цинизм как результат глубокого знания людей, как понимание того, что же на самом деле представляет собой пролетариат из крови и плоти? Во всяком случае в своей работе Что делать? Ленин подробно описывает тред-юнионистский, а не революционный характер русского рабочего: "Идеалом деятеля рисуется в большинстве случаев ... нечто гораздо больше похожее на секретаря тред-юниона, чем на социалиста-политического вождя. Ибо секретарь

юбого, например, английского тред-юниона всегда помогает рабо-

м вести экономическую борьбу, организует фабричные обличения,

азьясняет несправедливость законов и мероприятий, стесняющих

свободу стачек... И нельзя достаточно настаивать на том, что это

ещё не социал-демократизм" (стр. 136). Следовательно, "Классовое

политическое сознание может быть принесено рабочему только из-

вне" (там же, стр. 135).

По мнению Ленина, ожидать стихийного формирования классового сознания рабочих, значит играть на руку буржуазии. Действительно, тред-юнионизм способствует вхождению пролетариата в общество, подлежащее уничтожению, ведёт к постепенному обуржуа-зиванию рабочих, что мешает им оставаться обездоленным классом, которому нечего терять и который способен (и только он) до основания разрушить существующий мир.

Передовое меньшинство должно взять на себя руководство судьбами пролетариата с тем, чтобы защитить его от самого себя. Здесь со всей очевидностью проявляется идея деспотизма. Это концепция блага народа, находящегося вне народа. Если предоставить рабочий класс самому себе, то его сознание сможет выработать только буржуазные ценности и устремления. Ему нужно указать дорогу и сделать это извне.

Интеллектуальный процесс, в ходе которого точка отсчёта на шкале ценностей сместилась с понятия "пролетариат" к понятию "идеология", связан с именем Ленина. У Маркса такой точкой отсчёта был пролетариат, носитель идеологической истины, даже если коммунистический авангард ему оказывал интеллектуальную помощь. У Ленина базовой ценностью становится идеология, оторванная от пролетариата, а затем и направленная против него. Так осуществился переход к политическому деспотизму. Для каждой доктрины необходим свой хранитель истины и гарант ортодоксальности. Оказалось, что пролетариат сособен выработать только буржуазное и тред-юнионистское сознание. Отныне партия выступает в качестве носителя и гаранта истины, ибо партия воплощает идеологию. Законность всех её решений не вызывает ни малейших сомнений, так как она выражает коренные интересы народа, в том числе и неосознанные. Зарождающийся тоталитаризм основан на уверенности, что несмотря на колебания и отклонения, партия говорит и действует на благо пролетариата.

По сути, именно это смещение по шкале ценностей и вызвало

открытый раскол между большевиками и меньшевиками. Известно,

что размежевание произошло в 1903 году и привело к появлению

течений большинства и меньшинства внутри партии. На самом деле,

еник получил крайне незначительное большинство, и даже не по

м вопросам, а затем часто оказывался в меньшинстве, хотя его

18

фракция именовалась по-прежнему большевистской. Притягательная сила Ленина, его неоспоримые борцовские качества, его несравненное умение вести полемику позволили большевистскому течению одержать победу, несмотря на то, что реальное число его сторонни ков было невелико. Споры между большевиками и меньшевиками позволяют предположить, что революция 1917 года могла бы принять другой оборот и что сталинизм не является неизбежным порож дением марксизма. Деспотизм, а затем и тоталитаризм логически • обусловлены ленинским прочтением Маркса, тёмИевероятным^пор-ством. с каким Ленин вёл споры со своими противниками.

Меньшевики предлагали добиватьбя~демократических свобод, а также удовлетворения тред-юнионистских требований рабочего класса: повышения уровня жизни и гарантии профсоюзных свобод. Они выступали за участие в нарождающейся парламентской деятельности. Иначе говоря, они всё ещё ориентировались на пролетариат и на народ вообще, на его желания и реальные потребности. Уже в то время они упрекали Ленина в стремлении создать централизованную партию вне пролетариата и даже направленную против самого пролетариата. Сейчас очень трудно определить, поддерживали ли меньшевики тезис двух революций - в этом случае речь шла лишь о расхождениях в методах борьбы - или же они стремились к созданию общества, соответствующего современным принципам социал-демократии - в этом случае речь шла об идеологических расхождениях. Другими словами, имели ли профсоюзные и парламентские свободы собственную ценность для меньшевиков или же они представляли для них относительную необходимость в ожидании второй революции, открывающей путь к социализму. Потому, что с одной стороны, меньшевики не являлись однородной группой, а с другой стороны, этот вопрос ставился только в долгосрочной перспективе, и ответить на него нельзя, так как история не предоставила возможности реализовать на практике идею двух революций и, следовательно, выяснить, как развивались бы с обытиет после либеральной революции.

Как бы то не было, Ленин твёрдо придерживался своей точки зрения: носителем истины могла быть только партия и её идеология, а не стихийные устремления масс. Естественно, он высказывался за взаимодействие своей партии со всеми движениями, направленными против царизма, но такое сотрудничество должно было оставаться в рамках объективных союзов в интересах революционной тактики или стратегии. Следовало поддерживать любые требования, даже самые либеральные, с тем, чтобы умело направлять их в русло общей борьбы, сохраняя при этом свободу рук для расправы с попутчиками после победы над самодержавием. Поэтому партия, хранитель и гарант ортодоксальности, должна быть изолирована от чуждых тенденций,

20

х подорвать её боеспособность в решающий момент. Нуж-спосо Н1 ить чистоту и непоколебимую верность идеологии, чёт-

оводить различие между средствами, т.е. требованиями буржу-

ПРконечной целью - социалистической революцией.

Н° 6Ы-

и

ко

1 никогда не отходил от этой позиции, и .вероятно, именно эта лрспримерная твёрдость обеспечила ему победу.

Нужно отметить, что Ленин всегда оставался верен марксизму, впадая при этом в догматизм. Споры между большевиками и меньшевиками продолжались вплоть до 1920 года, когда партия Ленина решительно подавила всякое сопротивление в стране. Это были споры относительно толкования отдельных положений. Мартов, один из наиболее последовательных противников большевизма, утверждал, что ленинское видение партой соответствует скорее взглядам социалистов-утопистов, в частности Бабёфа, чем взглядам самого Маркса. По его мнению, под единством общества Маркс подразумевал не уничтожение свобод, а создание такой общности людей, где не будет социальных различий. Нам не дано узнать, что сделал бы Маркс, окажись он на месте Ленина, по той простой причине, что Маркс никогда не был в подобной ситуации. Ленин установил идеологический деспотизм возможно потому, что он очень скоро осознал, что различия не исчезнут как по мановению волшебной палочки, что деспотизм оставался единственным способом обеспечения социального единства. Если бы меньшевики взяли власть, то перед лицом неожиданного всплеска различий они вынуждены были бы отказаться от идеологии, поскольку они отрицали деспотизм в качестве основного метода управления. Таким образом, расхождения между двумя течениями в партии объясняются их различной реакцией на общественные и человеческие реалии, в том числе на требования свобод, выдвигаемые пролетариатом и народными массами вообще, а не проблемами интерпретации и комментирования марксизма.

Во всяком случае очевидно, что зёрна организации будущего советского режима содержались уже в том, что ответил Ленин меньшевикам в самом начале XX века. Всё последующее развитие подтвердило неумолимую логику позиций того времени. После опасений, выраженных сначала Бакуниным, а затем Плехановым относительно деспотизма азиатского типа, Троцкий заявил в 1903 году, что ленинская концепция партии неизбежно приведёт к диктатуре в самом обычном, банальном смысле этого слова.

Диктатура пролетариата или диктатура партии

Троцкий намеревался усилить большевистскую идею и поставить ряд других вопросов, касающихся реализации замыслов рево-

люционеров. Начав одиночкой - в 1903 году он критикует Ленина, но не присоединяется к меньшевикам - Троцкий стал затем оказывать на партию не только интеллектуальное, но и политическое влияние. Он способствовал укреплению идеи диктатуры пролетариата и поставил вопрос о "перманентной революции".

Как известно, диктатура пролетариата используется на первой стадии социалистической революции для осуществления конечной цели - отмены государства как такового. По определению государство является порождением буржуазии и инструментом её господства над рабочим классом, следовательно оно может исчезнуть только с исчезновением господствующего класса. В своей работе Государство и революция Ленин установил зависимость между этой особой диктатурой и органом управления, который должен её заменить. Эта мысль Ленина отражает скорее влияние некоторых народников, чем учение Маркса. Так например, Ткачёв считал, что перед сломом государственного аппарата его следует использовать против господствовавшего класса до полного уничтожения эксплуататоров (I.Berlin, Les penseurs russes, стр. 272 и след.).

Представления Ленина о государстве напоминают взгляды Макса Вебера - аппарат узаконенного насилия - и в то же время перекликаются с определением, предложенным Марксом: узаконенное насилие, применяемое одним классом в отношении другого. Первое революционное государство будет представлять собой диктатуру пролетариата, используемую для уничтожения буржуазии: "Государство есть особая организация силы, есть организация насилия для подавления какого-либо класса. Какой же класс надо подавлять пролетариату? Конечно, только эксплуататорский класс, т.е. буржуазию. Трудящимся нужно государство лишь для подавления сопротивления эксплуататоров, а руководить этим подавленим, провести его в жизнь в состоянии только пролетариат как единственный до конца революционный класс, единственный класс, способный объединить всех трудящихся и эксплуатируемых в борьбе против буржуазии, в полном смещении её" (Государство и революция, стр.31). Организовав диктатуру, т.е. власть, основанную только на силе, на отрицании закона и действующую в течение неопределённо долгого периода, можно будет ликвидировать классового врага. После этого государство отомрёт само собой, поскольку в нем не будет необходимости, и насилие и подчинение исчезнут вместе с ним (там же, стр. 108).

В полном соответствии с логикой марксистко-ленинской теории пролетарское государство использует насилие в чистом виде, чтобы уничтожить буржуазию. Потому что использование права - это типично буржуазный метод, который учитывает различия и свободы, свойственные буржуазной системе. Против использования диктатуры

22

зя выдвинуть какой-либо аргумент этического характера, т.к. её тники мыслят категориями, абсолютно несовместимыми с нами логическими схемами. В докоммунистическом обществе свобода не имеет смысла - это понятие используется с единственной лью' для обмана народа. "Только в коммунистическом обществе, огда сопротивление капиталистов уже окончательно сломлено, когда капиталисты исчезли, когда нет классов (т.е. нет различия между членами общества по их отношению к общественным средствам производства) - только тогда исчезает государство и можно говорить о свободе" (там же, стр. 116-117, цитата из работы Энгельса, приведённая Лениным).

Поскольку природа диктатуры определена достаточно полно, рассмотрим теперь природу тех, кто её осуществляет. Этот вопрос входит в проблематику дискуссий между меньшевиками и большевиками, так же, как и вопрос о том, кто является носителем идеологической истины: рабочий класс или партия? Оставаясь верен своей логике, Ленин скоро трансформировал диктатуру пролетариата в диктатуру партии над народом, прежде всего над крестьянством. По-прежнему оставался открытым вопрос о том, следовало ли считать крестьян, т.е. огромное большинство русского народа, пролетарской массой или же реальным или потенциальным противником. Но многие меньшевики догадывались, что диктатура над крестьянством превратится скоро в диктатуру над пролетариатом и над любым другим противником партии. Уже во время революции 1917 года Каутский выступил с критикой большевизма, указав, что Маркс никогда не рассматривал диктатуру как деспотическую власть, основанную на насилии, а как форму пролетарского государства, опирающегося на поддержку всех трудящихся. По мнению Маркса, в понятии "диктатура пролетариата" главным был второй термин, а не первый. Однако, если ленинская концепция диктатуры пролетариата и не соответствует буквально её марксистскому определению, нужно всё же признать ещё раз, что Ленин сделал логический вывод из марксистской теории, рассматривающей государство как надстройку и инструмент господства, а свободу и право - как буржуазные атрибуты.

Отвечая Каутскому в своей работе Терроризм и коммунизм, написанной в 1921 году, Троцкий поддержал ленинский тезис о примате партии. По его мнению, партия неразрывно связана с пролетариатом, потому что она всего лишь выражает его реальные чаяния и интересы. "Нас часто упрекают в том, что мы подменили диктатуру Советов диктатурой партии... В этой подмене власти, осуществлённой правящей партией рабочего класса, нег ничего случайного, а в действительности, никакой подмены не было и нет. Коммунисты вы-ражайт коренные интересы рабочего класса. Совершенно естественно, что в" период, когда История ставит на повестку дня обсужде-

23

ние всей совокупности этих интересов, коммунисты становятся законными представителями всего рабочей кхпасса' (стр. 170-171). Таким образом, глубокая убеждённость в отюждествлении, во взаимном проникновении партии и пролетару*атда позволяет оправдывать диктатуру партии. Такая убеждённость представляет одну из аксиом идеологии. Иначе говоря, это положение нве только не подлежало пересмотру в ходе исторического развитие*. **° и оказывало определяющее влияние на другие события: всякое? требование рабочего класса, не совпадавшее текстуально с требова«ни"ми партии, считалось исходящим от классового врага, следовзтв^ьис-' незаконным или даже предательским.

Диктатура пролетариата не могла бы решить проблемы революции в России, где в отличие от капит^|Л>-/ютичеС(СИХ стРан Запада, не было многочисленного рабочего класса3 •* большинство населения составляли крестьяне с труднопредсказу*"^'ым настроением. Согласно тезису, широко распространённому сре^и русских революционеров того времени, вначале следовало осУД*ествить либеральную революцию против царизма с помощью крестьянства, затем подготовить социалистическую революцию и провести её против крестьянства. Но даже в отношении первого этапе» нее всё было ясно. Большевики опасались, что вместо участия в революции крестьяне проявят свою реакционную сущность и станут заьДиииать свою недавно обретённую собственность. Было ясно, что н-есииотря на твёрдую волю к победе, революционный пролетариат бу^аетг наталкиваться на постоянное сопротивление, которое будет невозможно подавить даже после установления диктатуры.

Поэтому Троцкий надеялся, что всп>ед за революцией в России вспыхнут восстания и революции в стргзнаах Западной Европы. Помощь пролетариата соседних стран позэ<>Л!ИТ революционному пролетариату России подавить сопротивление* крестьянства. Следовательно, понятие "перманентная революция"" означало одновременно последовательное осуществление двух революций во времени и эпидемию революций в пространстве, развитие событий не оправдало ожиданий Троцкого, но подтвердило даовольно странным образом его предвидение. Ленин сделал всё эоэможное, чтобы избежать этапа либеральной революции и добитая победы. Конечно, крестьянские массы не были безусловными сторэонниками революции, но при отсутствии революционной эпидемии е Западной Европе сопротивление крестьянства послужит оправЯажием и дополнительным стимулом для деспотизма, уже заложенного в идею диктатуры партии.

24

Законные репрессии

Деспотизм был совершенно естественно установлен практи-ски сразу же после революции. Поскольку считалось, что партия поедставляет весь народ, то любая критика рассматривалась как буржуазный уклон и подлежала законной репрессии. Однако реальный отрыв правящей партии от народа проявился с самого начала. Если не выдавать желаемое за действительное, то никогда не существовало даже самого короткого периода полного единения между начальством и подчинёнными. С некоторой долей преувеличения можно сказать, что русский народ имел меньшевистские наклонности. Революционные рабочие воспринимали марксизм по-плехановски. По их мнению, диктатура пролетариата должна была осуществляться самим пролетариатом, а обобществление экономики требовало непосредственного участия рабочих в управлении. Ленин не ошибся: народ хотел иметь свободы аналогичные буржуазным, а рабочие стремились перенести на русскую почву завоевания тред-юнионизма. Поэтому выступления против большевистской диктатуры не заставили себя долго ждать, а за ними последовали и репрессии. Политические меры нового режима сопровождались пропагандистским прикрытием: говорилось, что это были вынужденные меры, принятые в связи с войной и т.д. Развитие лживой пропаганды, которая служила для обоснования репрессий, показывает, что она уже не могла вестись с использованием идеологических аргументов: буржуазия перестала быть объектом подавления в "пролетарском" государстве. Властям понадобился добрый десяток лет, чтобы установить всеобъемлющую диктатуру. До этого многочисленные мятежи и восстания, как например, восстание моряков Кронштадта в 1921 году, демонстрировали колоссальный разрыв между чаяниями народа и народным благом, как его понимала революционная власть. Эта зияющая пропасть является наглядным свидетельством деспотического характера советского режима.

Детальный анализ мер, принятых советским правительством в

самые первые дни и недели своего существования, показывает, что

в стране была установлена не просто диктатура, а уже тоталитарная

власть.*

Очевидно, что деспотизм азиатского типа, которого так опасались основоположники, снова появился или, вернее, никуда не исчезал: царское самодержавие было заменено, а не сметено. Но с этого времени деспотизм осуществляется во имя идеологии, что придаёт ему тоталитарный характер. Власть использует свой репрессивный аппарат не для того, чтобы упиваться своим могуществом, а для Формирования и воспитания нового человека. Человек должен заново обрести свою целостность, избавиться от губительного разъеди-

25

нения с самим собой. Общество должно превратиться в общину, где личность обогащается, теряя свои отличительные черты. Обычный деспотизм преследует чисто прагматические цели политического характера. При советской власти принуждение направлено на изменение самого человека и осуществляется во всех областях общественной и личной жизни. Возникновение тоталитаризма никак не связано с неблагоприятным стечением обстоятельств или невезением: каждый этап строительства тоталитарного государства имел своё теоретическое обоснование. Ленинская теория воплощается в жизнь без импровизаций, логично и неуклонно.

Всего лишь три дня понадобилось Ленину после октябрьского переворота 1917 года, чтобы отменить свободу печати в России. Специальным декретом от 4 июня 1918 года была регламентирована торговля пишущими машинками. 14 ноября 1917 года был введён прямой и всеобщий контроль над рабочими. За два года была полностью преобразована ситуация в стране: приняты законы о школе, об управлении хозяйством, запрещена свободная торговля. Согласно теории, эти изменения должны были соответствовать чаяниям народа или, по крайней мере, удовлетворять тех, для кого они предназначались. Но способы, которые применялись правительством для осуществления реформ, свидетельствуют об обратном. Вместе с укреплением советского государства крепнет и его репрессивный аппарат, направленный не только против буржуазии, но и против всех других классов. Репрессиям придаётся новая социальная роль: власти устраняют неисправимых врагов народа, предоставляя менее опасным возможность перевоспитаться и приносить пользу обществу. Лагеря служат не столько для наказания, сколько для возрождения.

Первая советская политическая полиция была создана 7 декабря 1917 года, лагеря приняли первых советских заключённых 5 сентября 1918 года. ВЧК, Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, была сразу же наделена неограниченным правом рещать вопросы жизни и смерти арестованных. Именно чекисты отделяли плевелы от пшеницы и вносили таким образом существенный вклад в построение нового общества. За первые четыре года советской власти ВЧК истребила 140.000 человек и создала 132 концентрационных лагеря. В то же время руководящие органы страны установили монополию на идеологическую истину. Любые идеи, исходящие из различных общественных групп, подавлялись и уничтожались. Деятельность профсоюзов была временно прекращена, их лидеры арестованы, демонстрации запрещены. Во главе многих профсоюзов оказались меньшевики, которые пытались вплоть до 1921 года оказывать сопротивление режиму и требовали свободы слова и свободы обьединений. Власти объявили

архистскими любые взгляды, отличающиеся от официальной точки пения, что было вполне логично, так как общество должно было вратиться в общину. Участники стачек стали считаться саботажниками. Свобода утратила всякий смысл: нужна была немалая способность к самокритике, чтобы восхвалять свободу. Абсолютная уверенность в истине делает свободу абсурдной и опасной. Этот процесс наблюдается во всех господствующих религиях. Тоталитарная мысль представляет здесь развёрнутую идеологию так же, как она может представлять в ином месте развёрнутую или извращённую религиюЗдесь или там, в этом абсолютно лживом мире свобода становится хуже рабства. Кто позволит ребёнку резвиться у края пропасти? Кто не попытается остановить друга, решившегося на самоубийство? Слабоумный, т.е. тот о ком Ленин говорил, вкладывая особый смысл в свои слова, что ему не хватает "культуры", должен подвергнуться перевоспитанию в правильном духе. А непримиримый противник столь же естественно становился душевнобольным -поскольку только истина объективна.

Так террор обретает лечебные свойства. Он не является результатом бессмысленной жестокости или чьей-то жажды власти. Он направлен на уничтожение старого общества, для которого свойственны проявления различий. Вследствие какого-то поворота мысли критерием вины становится не буржуазный дух, а отклонение от того, что предписывает партия: всё оппозиционное считается буржуазным. Этот поворот мысли объясняется очень просто: теоретически только буржуазия должна находиться в оппозиции новому общественному строю. Однако скоро стало очевидно, что многие представители всех слоев общества оказывают сопротивление властям. Поскольку отказаться от революционной теории невозможно, приходится рассматривать каждое проявление оппозиционных настроений как буржуазную линию поведения.

В течение долгого времени на Западе ошибочно полагали, что террор в Советском Союзе был следствием жестокости Сталина; или же он был результатом отклонения системы от первоначального замысла из-за неспособности контролировать развитие событий. В действительности террор был с самого начала заложен в ленинской теории, его аргументация и планирование проводились параллельно. То, что Ленин писал о терроре, даже отдалённо не напоминало политические средства, используемые с сожалением во имя каких-то государственных соображений. Для него критерием целесообразности того или иного поступка являются положения его доктрины, а не судьба конкретного или абстрактного человека. Для вождя революции всякая личность обретает ценность и человеческое достоинство "только с приобщением к истине. В противном случае она не заслуживае'т ни малейшего уважения,

27

То, что мы называем цинизмом и что представляет собой лишь выбор иной точки отсчёта на шкале моральных ценностей, проявилось у Троцкого в такой же степени, как у Ленина. Трансформация общества возможна только через тоталитаризм, и Троцкий постарался доказать это в своей работе Терроризм и коммунизм.

По его мнению для правильной организации труда необходимо методическое огосударствление жизни общества. Этот тезис Троцкого абсолютно рационален. Поскольку устранена прибыль, служив- . шая основным стимулятором капиталистической экономики, то как иначе побудить людей работать в новых условиях? Троцкий отлично знает, что они не станут бесплатно трудиться во имя революции. Потому что человек ещё не переродился. "Согласно общему правилу, человек попытается избежать работы. Усердие не принадлежит к разряду врождённых качеств, оно прививается либо в результате экономического принуждения, либо путём воспитания в общественной среде. Образно говоря, человек - это ленивое животное" (стр. 202).

Следовательно, необходимо предусмотреть обязанность трудиться, основу основ социалистического строя. На это меньшивики, о котрых можно сказать, что они всё предусмотрели и чьи суждения блестяще подтверждены историей, отвечали, что принудительный труд непродуктивен и что базирующаяся на нём экономическая система будет обречена на низкую производительность. Но для Троцкого некоторые вечные понятия резко изменились после установления советской власти: "Свободный труд обеспечивает более высокую производительность, это верно для перехода от феодализма к капитализму. Но нужно быть либералом или в наше время сторонником Каутского, чтобы утверждать, что эта истина применима к эпохе перехода от капитализма к социализму" (там же стр. 215), Вероятно автор этих слов должен был почувствовать нелогичность своей собственной аргументации: если человек нуждается в принуждении, потому что он по-прежнему ленив, то непонятно почему принуждение не породит ещё большее отвращение к труду. Троцкий делает \ из этого совершенно неожиданный вывод: "Если верно, что наша организация труда, основанная на планировании и, следовательно, на принуждении, приведёт к ослаблению нашей экономики, то это означало бы конец нашей культуры, возврат человечества к варварству и дикости" (там же стр. 218). Иначе говоря, это невозможно потому что это было бы ужасно.

Троцкий сознательно представляет социалистическое общество как тоталитарное. По его мнению, оно должно быть "милитаризировано", и сравнение с армией передаёт мысль о полном подчинении начальству: "Рабочий не будет торговаться с советским правительством, он подчиняется государству и будет ему беспрекословно

28

повиноваться, потому что это era государство" (там же стр. 213-214-252) Принуждение будет носить временный характер, что не мешает ему быть всеобъемлющим: "При социализме не будет аппарата принуждения, потому что не будет государства. Государство растворится в производственно-потребительской коммуне. Тем не менее построение социализма требует огосударствления высочайшего уровня. Именно этот период мы переживаем сейчас. Как ярко вспыхивает светильник, прежде чем угаснуть, так и государство накануне своего исчезновения принимает форму диктатуры пролетариата, т.е. самого безжалостного правительства, охватывющего своим контролем жизнь всех граждан страны" (там же стр. 254). Тоталитаризм объявлен и оправдан ожидаемыми результатами: он должен привести к построению совершенного общества. Террор является приемлемым средством преобразования человека. Величие цели оправдывает жестокость средств. Речь идёт об искуплении грехов путём страданий: общество должно очиститься , чтобы иметь право на счастье. Несмотря на бросающийся в глаза цинизм, мысли советских идеологов напоминают своей направленностью идеи некоторых религиозных теоретиков (следует, однако, делать такие сравнения с известной долей осторожности, см ниже Н. Arendt, La nature du totalita-risrrig стр. 139 и след.). Террор представляет собой обязательную фазу для придания искуплению светского, исторического характера.

Так проявились противоречия между замыслами и обещаниями, с одной стороны, и советской действительностью, с другой. Для начала Ленин пожертвовал схемой двух революций и отказался от первого этапа - им могла бы быть либеральная революция кадетов, -чтобы немедленно передать власть Советам, т.е. комитетам рабочих, в которых большевики были на первых порах в меньшинстве. Обещанные прямые всеобщие выборы состоялись в ноябре 1917 года, но Учредительное собрание было разогнано под угрозой применения оружия, потому что Советы оказались там в меньшинстве. Вместо коллективных органов управления во главе предприятий были поставлены директора. То же самое на всех других общественных уровнях: вместо обещанных свобод и народного самоуправления все властные функции стали осуществляться ставленниками правящей партии, которые не колеблясь подавляли любое сопротивление. Нельзя утверждать, что узурпация власти оказалась вынужденной мерой, призванной положить конец злоупотрблениям свободой, потому что Ленин подавил всякие свободы уже в зародыше. Большевики сконцентрировали всю власть в своих руках, так как Ленин интуитивно чувствовал, что стихийность народных масс затопит революцию и отсрочит на неопределённый срок становление социализма. Ленин понимал, что осуществление обещаний, данных его партией, неизбежно вызовет отход от намеченного им пути; возможно, именно это

29

предвидение спасло революцию и обрекло русское общество на 70 лет деспотизма .

Цель и средства : НЭП

Ленин считал, что политика террора защитит революцию от либерализма и анархии. Он надеялся также подавить стремления к самоуправлению и уничтожить буржуазию раз и навсегда. Но из этого ничего не получилось. Правительство оказалось втянуто в роковую спираль. Поскольку любое сопротивление отождествлялось с буржуазным влиянием, оказалось, что число "буржуазных" элементов росло до бесконечности, так как повсюду были видны проявления недовольства. Кроме того террор мало способствовал восстановлению производства на предприятиях, возглавляемых новым руководством. В рамках огосударствленной плановой экономики милитаризация труда и связанное с ней физическое принуждение не помешали проявлениям врождённой лени, о которой говорил Троцкий, и быстрому ослаблению и даже разрушению производственного потенциала России. Кроме "запрограммированных" противоречий между обещаниями и делами Ленин столкнулся с неожиданным для себя противоречием между своими предположениями и достигнутыми результатами. Это последнее противоречие создавало тупиковую ситуацию, так как все возможные средства для его разрешения были уже использованы: террор является последним политическим аргументом, после которого воображение уже не подсказывает ничего нового. Однако Ленин нашёл два взаимосвязанных решения, одно техническое, другое психологическое: с одной стороны - попытаться восстановить экономику за счёт отказа от некоторых идеологических установок, а с другой стороны - создать для себя алиби и восстановить утраченное доверие народа.

Конечно, Ленин мог бы не вмешиваться, обречь страну на разорение и не обращать внимания на настроения масс. Могущество политической полиции является неплохим инструментом для решения проблем обнищания народа и всеобщего недовольства. Но социалистическая революция имела ещё и международный аспект. Она должна была увенчаться успехом, чтобы служить образцом для подражания: трудящиеся всех стран с надеждой обращали к России свои взоры. И история показывает, - недавняя история с ослепительной ясностью - что экономическое банкротство ведёт режим к политическому банкротству, даже если его руководство полностью лишено таких качеств, как совесть и порядочность. Еще древние греки заметили, что несмотря на террор любой тиран должен рано или поздно позаботиться о своей популярности, потому что в опустевших

городах его власть станет пустым звуком. Единственной причиной введения Новой экономической политики (НЭП) стало разорение России из-за принудительного труда, обязательных поставок сельскохозяйственных продуктов, самоубийственного забоя скота в знак протеста против коллективизации (в 1921 году производство зерновых составило только половину от урожая 1913 года, промышленное производство сократилось на 80%, ВЧК оказалась не в состоянии подавлять бесчисленные мятежи). Но эта перемена политического курса советской власти оказалась далеко не последней.

После решающего восстания кронштадтских моряков в марте 1921 года Ленин стал проводить экономическую политику, которая частично восстанавливала утраченные свободы, он развил и обосновал некоторые идеи перехода от "военного коммунизма" к коллективизации. Это была политически приемлемая формула для того, чтобы скрыть провал правительственного курса - перемены в политике объясняются изменившимися обстоятельствами. В действительности они были вызваны осознанием бьющего в глаза факта: принудительный труд непродуктивен. Предоставив ограниченую свободу торговли, Ленин признал тем самым свою теоретическую ошибку. Но это не означало пересмотр всей доктрины. Непогрешимость идеологии не подвергалась сомнению. Новая экономическая политика являлась средством для продвижения к цели, противоречащей этой политике. Ограниченная реставрация рыночных экономических отношений позволяла накопить необходимые средства для будущей коллективизации. Принятие на вооружение методов противника не означало признания его правоты, речь шла об использовании противника в качестве трамплина для продолжения атаки. Ленин не скрывал, что НЭП представляет собой всего лишь этап в долгой борьбе за коммунизм. Такая аргументация была вполне в духе Маркса. Последний не раз указывал, что капитализм был прогрессивным строем для своего времени и представлял необходимый этап на пути к социалистической революции.

Политический оппортунизм, проявлением которого стал НЭП, не только отражает характерную черту самого Ленина, но и демонстрирует природу созданной им идеологии. Западу иногда бывает трудно понять поведение оппозиционных коммунистических партий, совершающих резкие перемены своего политического курса, казалось бы, неполном противоречии с провозглашаемыми ими принципами. Оппортунизм - это способ оценивать события и делать из них необходимые практические выводы, без учёта долговременных этических норм, руководствуясь только сиюминутными интересами или соображениями. Оппортунистов обычно упрекают в полном отсутствии (принципов; их противников беспокоит не столько предполагаемая аморальность их поведения, сколько непредсказуемость их

31

поступков. Если марксизм-ленинизм и может быть обвинён в оппортунизме, то только с одной точки зрения: колебания его курса зависят не от коньюктурных интересов политиков, а от конкретных потребностей революции на данном этапе. Ленин хорошо показал, что для реализации социалистического замысла годны все средства, в том числе и покровительство группам, стоящим на противоположных позициях. Идеология готова выступить в защиту какой-нибудь преследуемой религии, даже если она рассчитывает запретить все религии после своего прихода к власти. То же самое можно сказать о мелкой торговле, о правах человека, о любых других целях, лишь бы только за них боролись группы, способные оказать содействие или хотя бы благожелательный нейтралитет идеологии. Отсюда возникает понятие объективного союзника.

Придерживаясь иной шкалы ценностей, можно сказать, что подобная политика основана на бесстыдном цинизме, так как заведомо строится на обмане своих будущих жертв. Если Европа и породила Макиавелли, то только затем, чтобы подчёркивать по любому поводу, что "макиавеллизм" представляет собой отклонение от нормальной политики. Марксистско-ленинская идеология оказалась вне категорий нравственности, но любые обвинения в цинизме могут быть сформулированы в её адрес только извне, поскольку для себя она находит оправдание этому цинизму в своих идеалах. Действительно, тот, кто станет обвинять в цинизме марксистов-ленинцев, предполагает, что чистыми должны быть не только цели, но и средства для их достижения. Для марксизма-ленинизма это абсолютно не обязательно. Для него имеет значение только конечная цель, и для её достижения все средства хороши, в том числе любые люди и социальные группы. Если цинизм Ленина и вызывает у нас возмущение, то лишь потому, что мы прилагаем одни и те же нравственные критерии как к нашим целям, так и к используемым нами средствам. Это означает, что для западных демократических стран никакая политическая, экономическая, религиозная или иная цель не может заменить нравственные ценности и не может представлять сама по себе какую-либо ценность. Возьмём в качестве точки отсчёта такой критерий, как человеческое достоинство. Оно превосходит по своему значению любую цель, и мы вправе использовать для решения поставленной задачи только те средства, которые окажутся совместимыми с данной точкой отсчёта. В случае отсутствия таких средств мф предпочитаем отказаться от реализации данной специфической цели. Для ленинизма единственная абсолютная ценность заключается только в построении коммунизма, что объясняет его полное безразличие к используемым средствам. Их выбор зависит лишь от того, в какой мере они способствуют достижению цели. И терроризм хорош, если он полезен, в то же время было бы нелепо придавать какое-то зна-

32

уважению прав населения, поскольку такая нравственная цен-4 сть не имеет ничего общего с целями революции. Мораль или, н ее аморальность политиков, считающих, что "цель оправдывает "оедства", логически вытекает из абсолютного главенства поставной ИСТорической цели над внеисторическими ценностями, позволяющими давать нравственную оценку и целям, и средствам. Сам по себе марксизм-ленинизм если и является циничным или вероломным, то только для постороннего наблюдателя. Он находится в иной, чуждой для нас системе координат. Возможно именно поэтому Западу понадобилось почти шестьдесят лет, чтобы понять внутреннюю логику марксистско-ленинской идеологии, столь непохожую на его

собственную.

Для марксизма-ленинизма критерии истины основываются на тех же принципах, что и моральные ценности. Абсолютной истины не существует, всё определяется конечной целью - построением коммунизма. Сталин сделал соответствующие выводы из этого нового понятия истины: он релятивизировал науку, как в своё время Ленин релятивизировал нравственность. Диалектический материализм -диамат - переносит нравственные критерии из онтологической плоскости в историческую, а логические критерии - из области рационального в область истории. История как последовательная цепь значимых событий на пути продвижения к торжеству коммунизма во всём мире должна всё расставить по своим местам. Следовательно, речь идёт не о пошлом оппортунизме, а о характерном образе мыслей. Дать правильную оценку НЭПа можно только с этой точки зрения.

История НЭПа довольно хорошо характеризует и природу человека, и "оппортунизм" Ленина, После того, как 10.000 малых предприятий были возвращены их владельцам, введена свободная торговля зерном и разрешена внешняя торговля, всего за три года удалось достичь довоенного уровня сельскохозяйственного производства. В рамках многоукладного хозяйства частный сектор блестяще продемонстрировал свою эффективность на фоне огромного, но обескровленного государственного сектора. Позднее уроки НЭПа, равно как и других периодов относительной свободы в советской истории последующих десятилетий, несомненно, оказались полезными и для западной интеллигенции марксистского толка 80-х годов, и аля китайского руководства, и для Горбачёва, Но в то время из них ие было сделано необходимых выводов, настолько велик был престиж идеологии. На Западе результаты НЭПа лишь укрепили в своём мнении тех, кто уже был уверен в превосходстве свободной экономики над коллективизмом.

Сам Ленин НЭП не отменял. Он умер в январе 1924 года, и никто не может с уверенностью сказать, согласился бы он или нет на

33

продолжение эксперимента, успех которого был очевиден. Но для партии нужны были успехи иного рода. Сталин резко усилил деспотические начала советского режима и восстановил пошатнувшееся влияние идеологии на общество. Ленин впервые доказал, что имея теорию, можно управлять вопреки фактам и лавировать между противоречий. Будучи автором тоталитаризма как политической практики, он не строил тем не менее иллюзий относительно характера своей деятельности и её соответствия надеждам прошлого. Заметки, написанные им в самом конце 1922 года, свидетельствуют о его трезвом взгляде на природу советского режима. Он указывет, что государственный аппарат советской власти ничем не уступает чиновничьему аппарату царской России: "Не от того ли самого российского аппарата, который ... заимствован нами от царизма и только чуть-чуть подмазан советским мирром? (...) Мы называем своим аппарат, который на самом деле насквозь ещё чужд нам и представляет из себя буржуазную и царскую мешанину..." (Продолжение записок. 30 декабря 1922 года. Собрание сочинений, т. 36 стр. 619). Естественно, Ленин полагает, что это результат неблагоприятного стечения обстоятельств: война и борьба с голодом не позволили устранить дефекты советского аппарата (там же, Записки от 26 декабря 1922 года, стр. 609). Тем не менее эти записки отражают разочарование и усталость Ленина. Очевидно, что его no-прежнему преследует старый кошмар азиатского деспотизма, что остаются сомнения относительно подлинной природы марксистско-ленинского государства.

Ещё более глубокое разочарование проявляется у Троцкого. Основные работы им написаны в изгнании, после его отстранения от власти Сталиным. И всё-таки нельзя критический настрой его мыслей целиком объяснять горечью поражения. В революционном движении Троцкий всегда придерживался особой позиции. Его всегда характеризовал критический взгляд на вещи, что не мешало ему разделять утопические идеи. Он страстно стремился освободить страну от засилия бюрократии. Троцкий всегда был противником чрезмерной централизации. Как и Ленин, он опасался, что революция возродила в новой форме древний деспотизм. Но в отличие от Ленина, разочарование которого вызывало вопросы без ответов, Троцкий полагал, что воспитание нового человека откроет путь к разрешению противоречий. Он думает, что можно милитаризировать труд и производить больше, чем при капитализме, избавить Россию от бюрократии и не вызвать при этом анархии, провести огосударствление, не умножив при этом чиновничества, уважать права крестьянства не причинив ущерба рабочему государству. Он упрекает Ленина в том, что тот скомпрометировал себя союзом с враждебными силами, в частности переходом к НЭПу. Разочарование Троцкого объясняется не столкновениями с реальным миром, а сопоста-

34

влением его собственного радикализма с компромисами советского режима. По сравнению с Лениным его разочарование более поверхностное. Накануне эпохи сталинизма Ленин, кажется, интуитивно нащупал и границы невозможного, и внутренние противоречия марксизма-ленинизма, проявившиеся в ходе его реализации. О Троцком этого сказать нельзя. Он остался верен своим идеям, во многом из-за своей вынужденной эмиграции. Его отлучение от дел позволило ему обрести сторонников. Чистота идеи вызывает восхищение, тогда как необходимость идти на компромисс не способствует повышению престижаНеслучайно на Западе насчитывается гораздо больше убеждённых троцкистов, чем искренних ленинцев.

Социальное единство и череда козлов отпущения

Борьба между Троцким и Сталиным в 923-1924 годах разворачивалась скорее в политическом, чем в идеологическом плане. Это была борьба за власть. Сталин одержал верх, потому что он умел лучше маневрировать. Троцкий потерпел поражение, потому что не пытался, подобно своему противнику, опираться на одну фракцию, чтобы разбить другую. Начиная с этого времени власть доставалась тому, кто ловко манипулировал такими разными силами как армия, народ, Политбюро, Центральный Комитет. Идеология, ожидавшая отмирания государства после установления диктатуры пролетариата, уже доказала свою нереалистичность: через семь лет после революции советская власть превратилась в трон, который конкуренты оспаривали друг у друга, не останавливаясь перед расколом и предательством, как и любую другую власть в этом мире. Более того, утопические представления об отмирании государства сделали борьбу за власть в Советской России более циничной, чем в любой другой стране. Там, где государство воспринимается как необходимый общественный институт со всеми своими недостатками, делается всё возможное, чтобы упорядочить его становление и организацию. Здесь же устранение всех прежних или возможных критериев законности власти - наследование, традиции, выборы и т.д. - превратили власть в переходящий приз для самого сильного или самого хитрого. Паскаль сказал бы по этому поводу: тот, кто пытается сотворить ангела, делает чудовище.

Сталин получил образование в семинарии. Ему не довелось, как Торцкому, общаться с либеральной интеллигенцией. Его характер был под слать его амбициям. Он был прост и грубоват. С его приходом к власти идеология стала простой и рациональной в худшем с!мысле этого слова. Сталин невольно приходит на ум, когда читаешь жестокое замечание Тэна: "Нет ничего более опасного, чем

35

общая идея, попавшая в пустую голову ограниченного человека: поскольку голова пуста, она там не встречает никаких препятствий в виде знаний; поскольку это голова ограниченного человека, она очень скоро заполняет её целиком..."

Не следует считать, что политика Сталина объясняется только его грубостью и вероломством, о чём с глубоким опасением говорил Ленин в своём политическом завещании ("Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека". Ленин требовал, чтобы Сталин был "перемещён"с этого поста, Завещание, стр. 103). Конечно, политика Сталина напоминает известные примеры деспотического правления. Но развяванный им систематический террор основан на идеологии, доведённой до своего логического конца. Сталинизм - это не извращение марксизма-ленинизма, а его зрелая форма, за которой к тому же стоит человек без чести и совести, т.е. неспособный остановиться хотя бы на мгновение перед чудовищностью последствий и усомниться в правильности своих действий. Идеологическая система развивается совершенно самостоятельно, в соответствии со своей внутренней логикой. Она не нуждается в подпитке извне, наоборот, необходимо приложить большие усилия, чтобы её застопорить. Сталин заслуживает обвинений в сталинизме не больше, чем слабоумный, которому доверили огнемёт.

Эра сталинизма началась.под знаком верности заветам великого предшественника. В течение трёх лет после смерти Ленина дальнейшая судьба марксизма оставалась неопределённой. Сталин не отказался от НЭПа и даже пошёл немного дальше в этом направлении. Читая Троцкого, можно подумать, что в то время революционная мысль была на пороге краха: "В 1925 году, когда политика поощрения кулачества достигла своего апогея, Сталин приступил к подготовке денационализации земли. Отвечая на вопрос советского журналиста "Не следует ли в интересах сельскохозяйственного производства передать в распоряжение каждого крестьянина его участок земли сроком на десять лет?" Сталин ответил: "Не только на десять, % а даже на сорок лет!" Народный комиссар по сельскому хозяйству Грузии представил проект закона о' денационализации земли. Bde это делалось с целью успокоить крестьян, в«ушить им доверие" (Dtf la revolution, La Revolution trahte, стр. 461).

Тем не менее политика НЭПа стала приносить свои плоды не

только в области экономики, но и в социальной сфере. Продолжа

лось расслоение крестьянства. Некоторые земельные наделы сущес

твенно увеличились. Возник класс сельской буржуазии, который стал

претендовать на участие в управлении государством. Всё это очень

беспокоило руководителей партии, сохранявших верность лениниз

му. По их мнению отклонение от большевистской линии принимало

' ' ' .-.•'•.' '. ; ..'36

^обратимый характер. Власти постарались заверить их, что это временные меры, обусловленные трудностями текущего момента Сторонники либерализма - Ленин не успел превратить партию в монолитный блок - воспользовались благоприятной ситуацией, чтобы потребовать ещё более радикальных мер. "Не стоило совершать Октябрьскую революцию", лаконично отмечал Троцкий (там же,

стр. 463).

В 1928 году, в самый разгар идеологических дискуссий, произошло событие, нарушевшее сложившееся равновесие: кулаки отказались поставлять хлеб в города в ожидании повышения цен на зерно. Сталин резко изменил свою политику и с поразительной скоростью вернулся к версии ленинизма, существовавшей до кронштадтского мятежа. Он провозгласил коллективизацию сельского хозяйства и принял все возможные меры для её успешного проведения. На этот раз идеологическая машина безостановочно работала вплоть до 1989 года Период между 1917 и 1921 годом показал, к каким последствиям может привести претворение в жизнь марксизма-ленинизма, что вызвало критические выступления внутри партии. Возможно, сомнения возникли даже у самого Ленина. Атмосфера дискуссий того времени позволяет предположить, что какая-то часть социалистической интеллигенции осознала очевидную истину: нужно было или идти дальше по пути НЭПа и отложить на неопределённый срок переход к коммунизму, что означало бы на практике отход от этого учения, или же прибегнуть к террору, чтобы подавить сопротивление, которое продолжалось вопреки всем ожиданиям. Сталин выбрал второе решение и спас революцию, пожертвовав населением своей страны.

Поначалу теоретики считали, что достаточно уничтожить одним махом все буржуазные элементы, порождённые в своё время свергнутым режимом, чтобы подавить сопротивление врагов и оздоровить общество, которое сможет приступить к построению социализма. Однако оказалось, что подавить сопротивление можно было только путём применения насилия против всё возрастающего числа различных социальных групп, единственным признаком "буржуазности" которых являлся их статус оппозиционеров. Это насилие не имеет каких-либо ограничений, потому что'оппозиционные группы появляются одна за другой. Осуществляемое руками полиции насилие внешне проявляется в виде бессмысленной и беспричинной жестокости, порождённой отменой норм права и ничем не ограниченным произволом. В действительности оно обосновано идеологически стремлением обеспечить социальное единство. Целью социалистического общество является не только устранение классов, но и устранение различий в образе мыслей его членов. Иначе говоря, поскольку другие средства оказываются неэффективными, то для подавления ина-

37

комыслия используется террор. Однако широко используя политическую полицию, Сталин в ещё большей степени, чем Ленин, должен был учитывать то, что в демократических государствах называется волеизъявлением населения. Ален писал что ни один тиран не может игнорировать общественное мнение. Даже Сталину приходилось искать оправдания для проводимых им репрессий. Отсюда возникла необходимость в целой череде "козлов отпущения". Каждая новая группа лиц, подлежащих уничтожению, поочерёдно становилась виновной в неоднородности общества и, следовательно, в замедлении темпов строительства коммунизма. Эти лица обвинялись во враждебной деятельности, в сознательном предательстве пролетарских идеаловПоскольку антисоветские и антипартийные группы обычно ' имели мало чего общего с буржуазией, являвшейся основной причиной всех социальных зол, то против них выдвигались обвинения в тайных связях с внутренним или внешним врагом. Каждый раз населению давали понять, что как только очередная антисоветская и антипартийная группа будет ликвидирована, общество сможет обрести столь желанное единство.

Кулачество, класс зажиточных крестьян, порождённый НЭПом, стал первой жертвой сталинского террора. Кулаки имели очевидные признаки реального или потенциального классового врага. Обладая относительным богатством, они к тому же имели все характерные черты традиционного крестьянства: стремление к независимости, религиозность, инстинктивную привязанность к собственности. Гонения на кулачество, развязанные в 1929 году, привели к настоящей гражданской войне. Миллионы кулацких семей были уничтожены или высланы. Через год примерно 60% сельских хозяйств были объ-еденены в колхозы. Класс крестьян-единоличников, создававший накануне революции серьёзную политическую проблему для Ленина, перестал существовать в буквальном смысле слова.

В 1933 году внутри партии возникло течение, требовавшее пересмотра экономической политики и возврата к некому подобию НЭПа, что вынудило руководство приступить к чистке самой партии. Так как нельзя было оперировать понятием социальных групп, пришлось прибегнуть к обвинениям в измене. "Нежелательные элементы" субъективно именовались "врагами народа", "моральными перерожденцами", "буржуазными выродками". По оценкам историков, около четверти членов партии стали жертвами чисток того времени.

В 1935 году террор распространился фактически на всё население СССР: началась жестокая борьба с "паразитами" и со всеми теми, кто был замешан в шпионской деятельности или мог знать о ней, но не сообщил властям. Резко возросло число доносов. В такой обстановке любой инакомыслящий автоматически становится "врагом народа": настолько велико желание полиции воспользоваться

38

даже намёком на неблагонадёжность того или иного гражданина. Состоялись процессы "правой оппозиции", "экономических саботажников", ДРУ1"1^ элементов, заподозренных в неблагожелательном отношении к режиму. Крупные политические процессы 1936-1938 годов привели к устранению старых большевиков, обвинённых в троцкистском заговоре и в сотрудничестве с внешним врагом.

Тоталитаризм и очищение

Головокружительный размах репрессий - в 1937 году статистика недосчиталась 17 миллионов граждан СССР - заставляет обратиться к причинам и характеру массовых репрессий советского режима, сравнимых с методичностью нацистского террора. Каким образом целый народ со своей элитой, своими вековыми традициями, со своей интеллигенцией, чья склонность к анархии стала особенно очевидна в конце XIX века, дал себя втянуть в роковой цикл уничтожения? Мы знаем, что Сталин сталкивался с критическим отношением и с осуждением его политики, высказываемым крупными партийными деятелями. Но он всегда устранял оппозицию раньше, чем ей удавалось набрать достаточно сил. Армия не вмешивалась: сталинский режим обеспечил ей привилегированное положение в обществе, кроме того офицерский корпус подвергся основательной чистке - его потери составили 35.000 человек. Ужас и отчаяние овладели страной. Но почти никому не приходило в голову обвинять в этом самого Сталина - культ его личности был настолько велик, что исключалась даже мысль о том, что он в чём-то может быть неправ. Когда террор достигает апогея, любая попытка сопротивления подавляется в зародыше. С усилением репрессий растут и возможности репрессивного аппарата. Общество растворяется, превращаясь в безликую массу разрозненных индивидумов. Группы, стихийно сформировавшиеся для защиты корпоративных интересов, постепенно распадаются; распад связей происходит даже на уровне семьи. Было немало случаев, когда члены одной семьи доносили друг на друга. Постепенно страх вытесняет все остальные чувства, даже палачи живут в постоянном страхе за свою жизнь и не могут думать ни о чём другом. Причина террора заключается скорее в том страхе, который он порождает, а не а пресловутой пассивности русских, которой традиционно объяняют разгул репрессий в СССР. Террор • это самопроизвольный процесс.

Его корни следует искать в идеологии, в частности, в стремлении обеспечить монолитное единство общества. Кроме классовых существуют ещё и национальные различия между людьми, гораздо более очевидные, чем первые. После войны сталинская политика в

39

национальном вопросе нашла своё проявление в принудительном переселении целых народов. Нерусские народности, особенно если они оказывали сопротивление .коллективизации, подлежали ссылке, их история и культура в буквальном смысле стирались с лица земли, некоторые национальные меньшинства Советского Союза окончательно прекратили своё существование. Евреи подвергались гонениям. Различия существуют также в философии, науке, литературе. Сталинской эпохе соответствует безраздельное господство идеологии. Учёные любых областей знаний должны были демонстрировать верность марксизму-ленинизму. Идеологи определяли, что истине, а что ложно в науке. Железной рукой партия подавляла всякие проявления "буржуазного влияния". Отрасли знаний, которые противоречили социалистической истине, открытия, которые ставили под сомнение непогрешимость марксизма-ленинизма, объявлялись ненаучными и вредными. Были разгромлены многие направления в биологии, психоанализе, кибернетике. Учёных-еретиков ссылали или приговаривали к расстрелу, кафедры закрывали, преподавание прекращал ось Целые отрасли науки прекращали своё существование. В этом наиболее полно проявилась сущность тоталитаризма. Система стремилась контролировать жизнь индивидуума от начала и до конца. Это было необходимо, чтобы заново воссоздать человека, радикально изменить его природу. Идеология без колебания устраняла научные истины, если они не оправдывают прогнозы теоретиков марксизма-ленинизма. Партийные специалисты утверждали, что хромосомы, обнаруженные генетиками, на самом деле были пылинками, попавшими в объектив микроскопа... Не следует также искать злой умысел в рассуждениях советских идеологов на тему моральных ценностей. Концепция марксизма-ленинизма относительно реальности абсолютно не совпадает с нашей. Согласно классическому определению, истиность высказывания зависит от его соответствия наблюдаемой или интерпретируемой реальности, тогда как с точки зрения диалектического материализма идеологическая истина создаёт реальность мира. Марксистско-ленинское учение смело формирует будущее, хотя и не может правильно отобразить или понять существующий мир. Истинно то, что таковым декларируется партией, ложно то, что она объявила ложным. Это становится возможным только в том случае, когда логические суждения не связаны с универсальными критериями истины, а соотносятся только с целью построения коммунизма. Любые научные и рациональные рассуждения - в принципе заключающие в себе истину - имеют какую-то ценность только в той мере, в какой они способствуют реализации вышеуказанной цели. Поэтому советская наука не учитывает ни опыт, ни общепринятую логику, ориентируясь только на революционную ортодоксию. Генетика, утверждающая, что черты характера передаются по наелед-

40

тзу порождает сомнения в возможности создания совершенно нового человека. Поэтому она была устранена и заменена ложной по нашим понятиям биологией, не отражающей реального мира, но полезной для партии: ламаркистской биологией, основанной на тезисе о наследовании приобретённых черт характера. С точки зрения марксистов-ленинцев не существует универсальных истин: для них истиной является то, что соответствует их высшим интересам, т.е. интересам построения коммунизма. Таким образом, в каждой области существуют одновременно несколько истин, в зависимости от преследуемой цели. Буржуазия располагает буржуазной наукой, стоящей на службе её классовых интересов; генетика представляет собой характерный пример такой науки. Пролетариат может и должен создать свою собственную науку, стоящую на службе его собственной политики: антигенетику, утверждающую, что приобретённые черты характера передаются по наследству. Как и нравственность, научная истина полностью подчинена идеологии. Создан параллельный мир, ложный, но по-своему логичный. Он сам поддерживает свои собственные иллюзии. Если он рушится в какой-то момент, то только потому, что реальный мир существует сам по себе, независимо от иллюзорного. Когда надуманные теории сталкиваются с действительностью, они теряют, хотя и не сразу, свою убедительность. Так официальный партийный "биолог" Лысенко смастерил генетическую теорию, согласно которой под влиянием окружающей среды можно превращать один биологический вид в другой. Он получил неограниченные финансовые возможности для практического применения своей теории в сельском хозяйстве. Несмотря на шумную рекламу, ему не удалось скрыть катастрофические результаты своей деятельности: неурожаи на огромных территориях и, как следствие, голод. Однако опыты Лысенко были прекращены только после того, как партийные эксперты стали всерьёз опасаться за своё собственное будущее.

Как и во многих других случаях деятели науки, ставшей предметом осуждения, сразу же переходят в категорию врагов народа. В целом, террор направлен главным образом на то, чтобы привести общество в соответствие с его марксистско-ленинской концепцией. Предполагалось, что тайная полиция* создаётся для выполнения своих функций в течение ограниченного периода. ВЧКвремён Ленина должна была подавить контрреволюцию и саботаж свергнутых классов. Естественно, обладая всё большей свободой рук, сотрудники правоохранительных органов творили открытый произвол, в их среде процветали садизм, жестокость, упоение властью, их разнокалиберные начальники часто бывали очень далеки от диалектического материализма. Но сам по себе террор не был ни отклонением от намеченного пути, ни случайностью. Он был на службе идеологии. Это

41

подтверждается всем ходом политических процессов того времени: важно было не только вынести обвинительный приговор, но и добиться от обвиняемого признания своей вины. Это действо имело скорее символический характер, поскольку обвиняемый признавался чаще всего в вымышленных преступлениях. Но полиция не жалела сил и средств, чтобы выбить такие признания и убедить всех, что она не совершает бессмысленных убийств, а только способствует оздоровлению общества. Процесс социального очищения - это одновременно символичный и реальный процесс, отсюда необходимость признаний в вымышленных преступлениях. Трудно сказать, сколько людей отвергали революцию или тщательно скрывали своё негативное отношение к режиму. Террор - это непрерывный катарсис, выходящий за рамки понимания обычного человека, он подпитывается ожиданиями так же, как лихорадочная деятельность алхимика.

Тем не менее символический мир не может существовать вне связи с реальностью. Невозможно отменить объективные законы природы, в частности, связанные с генетикой. Даже если заявить, что при социализме не существует наследственных болезней, люди всё равно будут ими болеть. То же можно сказать о таких неотъемлемых чертах характера, как стремление к религиозной свободе или к личной собственности, которые проявляются, несмотря на чистки, в каждом новом поколении. История марксизма-ленинизма - это история непрерывной борьбы между идеологией и реальным человеком. Раскулачивание обернулось для страны потерей половины поголовья скота, так как крестьяне забивали своих животных, не желая бесплатно отдавать их в чужие руки. Коллективизация совершенно логично привела к голоду. Несмотря на репрессии, коллективная собственность способствует развитию таких явлений, как лень, воровство, безразличие. Правительству уже в 1931 году пришлось ввести распределение продуктов по карточкам, хотя во время НЭПа недостатка в продовольствии не ощущалось. Перед лицом страшного голода в 1933 году советская власть разрешила колхозникам иметь приусадебные участки земли. Подобные меры, сходные по характеру с НЭПом и идущие вразрез с логикой построения коммунизма, неоднократно принимались за годы советской власти, не привлекая к себе особого внимания посторонних наблюдателей. Такие строго дозированные вынужденные отклонения от генеральной линии осуществлялись каждый раз в связи безвыходным экономическим положением. Уже в начале 30-х годов была введена премиальная оплата труда, поскольку почасовая оплата не стимулировала роста производства. В то же время появился термин "инженерно-технический работник". Напомним, что сразу после революции понятие "специалист", означавшее наличие более высокой компетентности, приравнивалось к понятию "буржуй". Во время войны

1941-1945 годов власти продемонстрировали реализм в вопросах управ-ления и существенно ослабили политический и идеологический контроль над производством. После войны официально разрешили держать скот и пользоваться землёй в рамках приусадебных хозяйств, стихийно сложившихся в обстановке голода и неурядиц. Однако борьба идеологии против того, что можно назвать человеческой природой, продолжалась непрерывно и шла с переменным результатом. Власти делали всё возможное и невозможное, чтобы навязать свою волю населению, обескровить его, подавить малейшее сопротивление. Советский человек не мог укрыться от всевидящего ока государства, конролировавшего все его перемещения благодаря трудовой книжке, введённой в 1932 году. На Западе очень долго верили пропаганде, утверждавшей, что советский рабочий может хотя бы не бояться безработицы. Однако согласно законам 1938-1939 годов он мог быть уволен за четыре двадцатиминутных опоздания на работу, теряя при этом npato на выплаты из фонда социального страхования и на свою квартиру или комнату.

Нарастание сопротивления со стороны различных социальных групп: крестьянства, интеллигенции, религиозных конфессий, происходящее в обстановке террора и постоянной милитаризации общества, позволяет сделать два вывода. Во-первых, человеку органически необходимо иметь какие-то индивидуальные свободы, он погибает, когда становится рабом системы, которая стремится изменить его природу. Во-вторых, за эти десятилетия террора и насилия русский человек проявил себя гораздо менее апатичным и покорным, чем нам его представляли. Отсталое крестьянство, веками прозябавшее в крепостническом рабстве, не упускает ни малейшей возможности вырвать у власти хотя бы крохи индивидуальных свобод. Задушенное общественное мнение смогло возродиться в книгах и журналах САМ-ИЗДАТа. В обществе, насильно обращённом в коммуну, инстинктивные индивидуальные различия просачиваются через малейшие поры.

вопрос об отмирании государства

Как бы то ни было, террор в принципе устранил последние враждебные классы. Начиная с 1934 года советская власть считает, что буржуазия как класс больше не существует. Вполне логично возникает вопрос о'б отмирании государства, являющегося инструментом классового господства. Сталину пришлось пересматривать некоторые положения марксистско-ленинского учения, поскольку ничто более не оправдывало наличие сильного централизованного госу-flapcifea. Можно заметить, что каждому послереволюционному периоду соответсвуют свои оригинальные причины сохранения и даже

43

развития руководящих органов. В 30-е годы такой причиной стало затухание революционного движения в Европе. Тезис "построения социализма в одной отдельно взятой стране" пришёл на смену троцкистскому тезису о "перманентной революции". Так как строительство социализма не могло больше рассчитывать на помощь революционного движения Запада, эту помощь должно было заменить сильное государство. Если мощный пролетариат западных стран не в состоянии прийти на помощь малочисленному пролетариату страны Советов, государство должно быть сохранено и упрочено. В то же время зародилась идея "капиталистического окружения", которая будет затем многократно использоваться для оправдания советского империализма. Совсем недавно она пригодилась для аргументации вторжения советских войск в Афганистан. Строительство социализма в одной отдельно взятой стране вынуждает эту страну принимать меры для отражения непрерывных актов агрессии со стороны соседних государств. Кроме того понадобилось подкорректировать марксистско-ленинское учение, уточнив, что углубляющийся кризис капитализма ещё не означает его немедленную гибель. Ослабление позиций капитализма сопровождается резким усилением его агрессивности, В этом контексте необходимость государства ещё более возрастает.

За долгие десятилетия сталинского правления идеология приспособилась к текущим потребностям режима. Даже национальная идея была реабилитирована. С марксистской точки зрения, нация является ложным понятием, которое маскирует подлинный критерий принадлежности либо к международному классу пролетариев, либо к международному классу буржуазии. С ростом национал-социалистической опасности в 1934 году в СССР возродился термин "отечество". Известно, что героизм советского народа в годы великой Отечественной войны основывался на патриотизме, а не был жертвенностью во имя идеологии.

Естественно, возникает вопрос почему под давлением обстоятельств партия согласилась на такой пересмотр своих идеологических позиций, хотя именно идеология представляет для неё сосредо-'точие непреложной истины, на которое должны ориентироваться все другие ценности и истины, Коль скоро события смогли в такой степени поколебать основы ортодоксии, некоторые рационально настроенные умы стали подвергать истинность этой ортодоксии, которая должна была бы преобразовывать мир, а не воспринимать его как неизбежную данность. Здесь для нас важно выяснить, насколько глубока и реальна вера самих идеологов в те истины, которые они несут в массы. Вполне возможно, что защита убеждений постепенно превратилась у них в защиту своих личных привилегий (как об этом уже писал М.Джилас в 1954 году в книге Новый класс). Но вера

44

пставляет собой чрезвычайно тонкую материю, недоступную для пр чественного анализа. Во всяком случае, сознание того, что к олюция произошла только в России, а народы других стран не торопятся осуществить у себя подобный социальный эксперемент, позволяет примириться с этими противоречиями и даже обосновать их Строительство коммунизма не могло проходить в предполагавшихся условиях, поскольку страна находилась в окружении внешних врагов, которые всячески науськивали внутренних врагов. Если рассматривать это утверждение в его буквальном смысле, становится очевидно, что отмена формальных свобод в одной из стран может быть произведена только посредством репрессивного государственного аппарата, потому что уважение этих свобод в остальном мире представляло для населения данной страны крайне опасный пример - размах событий 1989 года объясняется, хотя бы частично, высоким уровнем распространения информации через международные каналы. Но если анализировать это же утверждение под углом зрения марксистско-ленинской идеологии, то окажется, что пролетариат, хотя и лишённый формальных свобод, пользуется всеми реальными правами, и согласно логике пример якобы свободных капиталистических стран не должен бы выглядеть очень соблазнительно. Был выдвинут также следующий аргумент: на стадии перехода от капитализма к коммунизму, когда старый строй уже разрушен, а новый ещё не построен, страна чрезвычайно уязвима. Нужно было дождаться укрепления социализма во всём мире, чтобы перейти к осуществлению планов коммунистического строительства, в том числе мероприятий, связанных с отмиранием государства. Другими словами это означает, что эти планы неосуществимы в течение обозримого исторического периода. Таким образом при Сталине и его наследниках страна жила в условиях узаконенного и самодовольного идеологического деспотизма.

Мошенничество

В это время на Западе марксизм-ленинизм пользовался активной поддержкой в кругах интеллегенции. В самые мрачные годы сталинского террора марксистская идеология там считалась не только приемлемой, но и достойной всяческого уважения. Серьёзные подозрения в истиной природе советского гуманизма появились у общественного мнения не раньше 70-х годов. До тех пор немногочисленные противники сталинизма (некоторые интеллектуалы, с самого начала понявшие суть этого явления, такие как Ж.Маритен, Р.Арон, Г.Фессар, заслуживают того, чтобы их имена были названы здесь) не встречали понимания в обществе, более того, их часто упрекали в примитивизме.

''.,' •• -.- 45

Потрясающая слепота интеллигенции западных стран является одной из самых больших загадок в истории идей XX века. В то время как Сталин уничтожал и отправлял в ссылку тысячи невинных людей, самые блестящие умы Западной Европы благославляли советский режим за его достижения в реализации прав человека. Свидетельства очевидцев злодеяний Сталина воспринимались только как ложь и предательство. Идеология не допускала никакой критики: она низвела критику на уровень преступления. В конце концов возникла непостижимая ситуация: во Франции, стране комфорта и свобод, почти вся интеллигенция, а вслед за ней и вся общественность с улыбкой извиняли режим, который был виновен в многочисленных актах геноцида и который довёл до отчаяния целый народ.

С самого начала было многое известно. Газета Юманите сообщила в 1917 году о важном событии, имевшем место через три дня после захвата власти Лениным: отмене свободы печати. Эта же газета рассказывала об аресте руководства либеральной Конституционно- демократической (кадетской) партии, затем о создании ВЧК, а в январе 1918 года - о разгоне Учредительного собрания, избранного в результате первых свободных выборов в истории России, в котором большевики оказались в меньшинстве. Комментарии отражают глубокое беспокойство. В течение первого послереволюционного года очевидцы, приезжавшие из Москвы, говорили о диктатуре Советов, о насилии, о неуважении, проявляемом властями к народу и об экономическом банкротстве. Это были свидетельства серьёзных людей: известных журналистов, дипломатов, убеждённых марксистов. Все они были потрясены увиденным в России. Таким образом, имелась необходимая информация, чтобы дать объективную оценку советскому режиму. Но этого никогда не было сделано. С тех пор, в течение пятидесяти лет, делалось всё возможное, чтобы скрыть события и факты, а также чтобы оправдать то, что скрыть невозможно, используя для этого самые изощрённые аргументы. В первые годы многие надеялись, что террор представляет собой лишь незначительный эпизод в истории социалистического государства, хотя по описаниям очевидцев советские политики были похожи скорее на бандитов, чем на прозорливых теоретиков. Затем, когда стало ясно, что деспотизм - это всерьёз и надолго, были пущены в ход различные аргументы:

цель оправдывает средства: в ходе строительства социализ

ма, т.е. никогда не существовавшего совершенного общества, впол

не допустимы отдельные преступления. К тому же, прежде чем га

рантировать права человека, французская революция прошла через

полосу террора;

нельзя слишком пшмолинейно сравнивать СССР и Западную

Европу Конечно, Советы не церемонятся со своими противниками,

46

но Запад загнивает, что гораздо хуже. Парламентская демократия характеризуется взяточничеством и вероломством. Обман народа ничем не лучше жёстких методов управления страной. Антипарламентаризм, набиравший силу в Европе между двуми мировыми войнами, способствовал зарождению фашизма и служил оправданием для марксизма-ленинизма. Малопривлекательная картина нерешительной политики, погрязшей в бесплодных спорах, побуждает тех и других выплеснуть вместе с водой и ребёнка. Затем этот аргумент будет распространён на сферу экономики и будет звучать вплоть до 80-х годов: хотя советские люди бедны и живут в плохих жилищах, но зато они застрахованы от безработицы. И здесь сравнение в пользу СССР, так как безработица - это худшее из социальных зол. Позднее на Западе узнают, вернее согласятся открыть глаза на очевидный факт, что в СССР практикуются увольнения с работы за нерадивое отношение к труду или за антисоветскую деятельность и что эта безработица намного хуже нашей. На Западе узнают также, что в социалистических странах, где государство в принципе должно заботиться о своих гражданах, многие вынуждены покупать лекарства на чёрном рынке или прибегать к услугам платных врачей. Однако странным образом мысль о том, что советский человек более счастлив, потому что чувствует себя более защищённым, дожила вплоть до 1989 года;

историческая аргументация: русские всегда жили в условиях

грубого произвола (что совершенно неверно). Даже при наличии

доброй воли невозможно изменить национальный характер. А для

мужика характерны невежество, апатия и глупость. Западное общес

твенное мнение повторяет эту чушь с 1917 года, чтобы показать, что

в этой области все усилия советской власти оказываются безрезуль

татными. Следовательно, экономический крах объясняется не

коллективизацией и не нелепостями советского режима, а непрохо

димой тупостью населения. Это всего лишь удобное прикрытие.

Мужики вовсе не жили тысячи лет в условиях крепостничесва. Кроме

того нельзя утверждать, что тот или иной народ обречён вечно тер

петь репрессии, даже если признаётся существование политическо

го архетипа восточного деспотизма;

политический аргумент, значение которого очевидно в пери-,

од между двуми мировыми войнами, когда набирали силу фашист

ские диктатуры: только коммунизм способен выстоять против фаши

зма. Когда террор противостоит террору, то лучше красный, чем

чёрный, поскольку первый основан на идеализме, а второй - на ци

низме;

аргумент о рраждебном окружении, заимствованный из арсе

нала" сталинской пропаганды: советский народ подвергается насто

лько серьёзной угрозе, что он защищается всеми доступными спосо-

47

бами. Напуганный режим не колеблясь прибегает к насилию. Это искусственный аргумент: начиная с 1917 ни одна капиталистическая страна не угрожала СССР. Конечно, гитлеровские войска вторглись в СССР, но перед этим Гитлер завоевал почти весь мир. Следовательно, нет никаких оснований для возникновения мании преследования у советского режима. Когда Красная армия вступила в Афганистан, её солдатам-новобранцам объясняли, что они будут бороться против банд, вооружённых китайцами и американцами для нападения на СССР. Выдуманный враг служит для оправдания террора внутри страны и империалистической политики за её пределами. Самое удивительное в том, что на Западе этим выдумкам поверили, в том числе и довольно образованные люди.

В общем, основной аргумент сводится к следующему: поскольку нельзя полностью скрыть нежелательные факты, то следует преувеличить ошибки и проступки стран Запада, чтобы преуменьшить ошибки и проступки стран Востока. Аргумент обыденности: террор? Но ведь все страны прибегают к террору. Пытки? Французы использовали их в Алжире. Лагеря? Они существуют в гораздо худшем варианте у Франко и у Пиночета. При этом не говорят, что гибель соседа является слабым утешением, если приходится погибать самому, что испытанные издевательства не являются оправданием для собственной разнузданности. Поразительно, что социализм, обещавший сделать отношения между людьми более человечными, довольствуется сравнениями с самыми жестокими диктатурами.

Но самое удивительное состоит в том, что в не столь далёкое от нас время эти фальшивые аргументы принимались на веру не только старой гвардией социалистов, но и значительной частью интеллигенции, которая пользовалась ими в светских беседах. Находясь в изгнании, Троцкий, более здравомыслящий, чем многие его современники, высказывал удовлетворение тем, что Запад признавал успехи и достижения Советского Союза. Одновременно он отмечал искусственный характер этих восторгов, говорил о своего рода гипнозе. Он писал в 1936 году: "Незаметно создаётся международная школа, которую можно назвать "большевизмом для просвещённой буржуазии", или в более узком смысле "школой социализма для туристов-радикалов" (La revolution trahie, De la revolution, стр, 444).

Значение этого гипноза выходит за рамки истории политических идей, потому что он, хотя и косвенно, был одной из причин долголетия советского режима: мировое общественное мнение, а вместе с ним и дипломатия способствовали усилению тоталитаризма. Его можно объяснить двумя основными факторами.

Во-первых, манихейским складом ума западных социалистов,

48

я которых не существует никаких промежуточных стадий между ким капитализмом и советским режимом. Безграничная ненависть правым мешала им открыто критиковать "реальный социализм". Это означало бы "лить воду на мельницу противника", "играть на пуку правым", как говорила Симона Синьоре. По этой причине многие интеллигенты, относившиеся с сочувствием к Советскому Союзу, скрывали тревогу, которую у них вызывал сталинизм и пост-сталинизм.

По существу, значительное число тех, кто поддерживал советский режим или занимал по отношению к нему позицию благожелательного нейтралитета, делали это в силу идеологического недоразумения. Отбросив аргументы меньшевиков, Ленин громогласно заявил, что демократия и формальные свободы сами по себе ничего не стоят, что их ценность заключается лишь в том, что они способствуют успеху революции. Согласно его логике, марксизм-ленинизм должен был бы в течение десятилетий защищать революцию на всех континентах, защищая тем самым права человека, права народов, а также все гонимые нации, религии и общественные движения. На самом деле речь шла о средствах, используемых для победы революции, в ходе которой объективные союзники, иначе говоря "попутчики", будут в конце концов перемолоты так же, как и противники. Но на Западе захотели увидеть в этом совершенно искренние намерения помочь "попутчикам". Западная общественность приняла средства за конечную цель вопреки тому, что всегда провозглашала ленинская ортодоксия. Живётся намного проще, если не замечать горькую правду! В данном случае это скорее самообман, чем просто недоразумение. Точно так же крайне правые умышленно забыли прочесть Mein Kampf, опубликованную во Франции в 1934 году. Западные социалисты стали более или менее искренно утверждать, что марксизм-ленинизм защищает некоторые ценности, близкие к правам человека. Самым ярким примером такого, с позволения сказать, сознательного заблуждения является коммунистическая пропаганда во имя мира, в которую включились художники и интеллектуалы многих стран Западной Европы как раз в то время, когда Советский Союз усиленно наращивал свой военный потенциал.

Таким образом, существовали полное несоответствие между действиями советского режима и тем, что о нём говорили на Западе. Вера в него была столь велика, что она заслоняла очевидные факты. В течение десятилетий западная общественность жила в магическом круге ложных представлений. В истории редко встречается столь Долгий гипнотический сон. В течение многих лет большинство художников - таких, как Пикассо, писателей - таких, как Арагон, интеллектуалов - таких, как Сартр, артистов - таких, как Монтан, оставались в какой-то степени связанными с идеологией, которая совер-

49

шенно чужда реальному миру. Действительно, пролетариат Маркса больше не существует, сама идея революции кажется бессмысленной в капиталистических странах, где господствует многочисленный средний класс. С другой стороны, эта же самая идеология является причиной экономической отсталости и бесправия населения в странах Востока. В то время, как становилось всё более очевидным, что в Советском Союзе укрепляется жестокий режим, сходный с древневосточным деспотизмом, марксистская идеология оставалась незапятнанной и готовой к действию. Большая часть интеллигенции стран свободного мира была убеждена, что беспричинная жестокость и культ личности Сталина представляли собой лишь извращение идеологии, что вызывающий беспокойство деспотизм не являлся логическим следствием системы. Со временем стали забываться факты, известные предыдущим поколениям о терроре и репрессиях 1917-1918 годов, образ Ленина очистился от грязи и крови, а на Сталина возложили вину за разрушение того, что создал Ленин. И Запад с нетерпением ждал, когда в какой-нибудь другой стране осуществится подлинная социалистическая революция, где идеалы равенства будут сочетаться с идеалами свободы и уважения прав человека.

Утопия и террор

Именно поэтому с таким энтузиазмом были встречены социалистические революции и приход к власти марксистских правительств в Китае, Албании, на Кубе, а затем во Вьетнаме и Камбодже. Но следующие один за другим эксперименты везде приводили к одному и тому же результату: устранение классов и частной собственности неизменно сопровождалось возникновением деспотического государства с мощным репрессивным аппаратом. В конце концов, интеллигенции Запада надоело выслушивать всевозможные оправдания геноцида, осуществляемого правительствами стран социалистического лагеря. Стало очевидно, что плата за реализацию прекрасной мечты оказалась слишком высокой. По-видимому, события в Камбодже сыграли роль детонатора: массовые убийства там приняли такой размах, что их было невозможно оправдать обычными пропагандистскими штампами. Происходившие параллельно восстания народов Восточной Европы (Венгрия в 1956 году, Чехословакия в 1968) вначале породили надежды на появление "социализма с человеческим лицом", но очень скоро эти надежды были раздавлены гусеницами советских танков. Осуществление социалистических идеалов - в которых есть что-то от мессианических ожиданий, хотя и светского характера -"оказалось невозможным. Постепенный отход от маркси-

50

зма.ленинизма в Европе ни в коей мере не был связан с легитимацией западного общества, которое вызывало - даже своими достижениями - беспрецедентное ухудшение качества жизни. Он объясняется исключительно осознанием чудовищных преступлений, совершённых "реальным социализмом", который не только использовал террор в качестве обычного метода управления, но и обрекал на голод население своих стран, применяя нелепые методы хозяйствова-н!„>.. После всех этих десятилетий нельзя не восхищаться тем необычным феноменом, каким является способность человека защищать любую утопию невзирая на её очевидную абсурдность. Легко понять надежды верующих, связанные с религией, потому что они возлагаются на нечто, находящееся вне исторических и временных реалий. Но ожидания, основанные на идеологии, требуют удвоенной веры: нужно постоянно игнорировать окружающий мир людей, который доказывает несостоятельность идеологических построений. В конце концов, идеология есть не что иное, как длинные рассуждения, постоянно повторяемые, чтобы выдать желаемое за действительное. Там, где она не в состоянии навязать себя политическими методами, например, в Западной Европе, она существует в виде абстракции и живёт в воздушном замке, тогда как люди из крови и плоти живут своей обычной повседневной жизнью. Когда идеология располагает политическими средствами для самоутверждения, она терроризирует то, что должна была бы преобразовать, или вернее, она терроризирует, потому что не может преобразовать.

С точки зрения истории политических идей, отождествление утопии и террора представляет собой, пожалуй, самое значительное открытие XX века. История знает немало других утопий, начиная с Эвгемера, Мора и Кампанеллы. Но ни одна из них не имела политических средств для самореализации, только марксизм сделал крупномасштабную попытку воплотиться в жизнь с помощью современных технических средств, что позволяет достаточно полно оценить её результаты,

Ленин ни в коей мере не считал свою теорию утопией: "У Маркса нет и тени попыток сочинять утопии, no-пустому гадать насчёт того, чего знать нельзя. Маркс ставит вопрос о коммунизме, как естествоиспытатель поставил бы вопрос о развитии новой, скажем, биологической разновидности, раз мы знаем, что она когда-то возникла и в каком-то определённом направлении видоизменяется" (Государство и революции, стр. 111). Совершено очевидно, что понятие "утопий" очень субъективно, поскольку никто не может с уверенностью утверждать, что то или иное описание будущего совпадёт с действительным развитием событий. Только время всё расставляет "о ceoViM местам, только история вправе называть утопией то или иное политическое учение. Понадобились десятилетия, чтобы проя-

51

вилась утопическая природа марксизма-ленинизма. Ленин надеялся построить своё политическое учение на научной основе, он видел свою цель в воспитании нового человека, о грядущем появлении которого упоминалось в гениальной теории Маркса. Создание нового человечества - это краеугольный камень всех утопических программ: появление человека без свойственных ему противоречий, без эгоистических устремлений, который с радостью принесёт себя в жертву во имя всеобщего счастья. Описание коммунистического общества показывает мир, совершенно отличный от того, что знает история человечества, даже если отдельные теоретики утверждают, что в прошлом встречались примеры подобной чистоты, чтобы подтвердить возможность появления чего-то похожего в будущем. Например, Энгельс пишет, что ревность появилась сравнительно недавно (Происхождение семьи..., стр. 44), следовательно, её можно устранить, изменив исторические обстоятельства, вызвавшие её появление. Точно так же, по его мнению, можно устранить государств о Лаш мир был бы совершенством, если бы удалось устранить всё то, что с древнейших времён составляет его недостатки. Ещё накануне революции Ленин предчувствовал, что для построения идеального общества придётся прибегнуть к террору. Это показывает, что идеальное общество есть ничто иное, как утопия, и что осуществление утопии всегда связано с насилием и кровью. Чтобы изменить человека, его нужно пропустить через мясорубку, но даже в этом случае другим он не станет. Суть террора заключается не только и не столько в уничтожении неисправимых элементов. В более глубоком смысле террор позволяет управлять государством как будто новое общество уже создано, как будто общество уже стало коммуной. Следовательно, террор является своего рода результатом преждевременной реализации, устраняющей категорию невозможного. Идеологическая истина получает самое широкое распространение, те немногие, кто её отвергают, рассматриваются либо как предатели, либо как душевнобольные. Погоня за прибылью исключается, тот, кто отлынивает от работы, считается саботажником. В обста-, новке всеобщего равенства те, кто пытаются возродить классовые различия путем личного обогащения рассматриваются как болезнетворные бактерии на здоровом теле общества. В иллюзорном мире совершенства простые человеческие слабости воспринимаются как уголовные преступления.

Всё-таки характерные черты человека, перенесённые Марксом из онтологической плоскости в историческую, так и остались онтологическими, т.е. неотъемлемыми. Если утопия порождает террор, значит, что мы не можем претендовать на роль создателей мира, что мы обязаны считаться с тем, что мы есть и от чего мы не можем окончательно избавиться. Политика марксизма-ленинизма препода-

52

ла будущим поколениям отличный урок философии. Она способствовала восстановлению позиций реалистического государства, напомнила основы учения Аристотеля, вызвала в среде разочарованной интеллигенции инстинктивное недоверие ко всем будущим утопиям.

Конечно, нельзя утверждать, что ленинская политика, т.е. особый вид деспотизма, превратившийся в тоталитаризм, была единственно возможным конкретным воплощением марксистской теории. Маркс не уточнил в достаточной степени условия перехода от теории ic политической практике, чтобы можно было сделать однозначный вывод на этот счёт. Тем более, что ленинизм впитал в себя все утопические течения русского общества конца XIX века. Можно предположить, что применение марксистской теории Плехановым привело бы к иной форме власти, что осуществив демократический этап революции, он скорее всего не стал бы торопиться с переходом к её социалистической фазе. Иначе говоря, Плеханов организовал бы по-своему переход от капитализма к социализму. Опасаясь возрождения древнего деспотизма, он не стал бы использовать государственные меры принуждение для построения коммунизма. Сегодня мы можем быть уверены лишь в одном: всякая попытка построения будущего общества неизбежно связана с применением террора Разумеется, Маркс не сделал такого вывода, потому что он не считал свою теорию утопией. Между Марксом и Лениным нет ни чёткой преемственности, ни разрыва. Есть лишь вторжение категории невозможного, и только история может дать этому бесспорное подтверждение.

53

II. Расистское государство

В данном случае мы опять сталкиваемся с мировоззренческой системой, характеризуемой в первую очередь масштабом человеческой катастрофы, которую она смогла вызвать. Уже само существование национал-социализма, т.е. тоталитарной системы, основанной на физическом уничтожении миллионов людей и питаемой фанатизмом, представляет непостижимую загадку. Недаром Европа задаётся вопросом об обоснованности её вклада в развитие мировой цивилизации.

Так как последствия этой мировоззренческой системы кажутся неприемлемыми для любого нормального человека, национал-социализм вызывает ряд вопросов социологического и этического характера. Как ему удалось укорениться в обществе до такой степени, что национал-социалистическая партия пришла к власти законным путём, не скрывая при этом своих целей? Как функционирует мышление, побуждающее к проведению систематического геноцида? Каково его происхождение?

О репутации нацизма

Национал-социализм - это смстема взглядов, основанная на страхе. Он преследует потенциальных врагов, которые якобы представляют собой смертельную угрозу для цивилизации. С этой точки зрения, можно говорить о параноическом характере национал-социализма в научном, а не в уничижительном смысле этого слова. Эта идеология базируется на уверенности индивидуума в существовании вымышленного заговора, направленного против него самого, и на столь же непоколебимой уверенности в собственном превосходстве. Чьё-либо непомерное превосходство - в данном случае целого народа - логично соответствует размаху творимых им преследований и гнусности убийств. И наоборот.

Негативное мировоззрение, отмеченное навязчивыми идеями упадка и умирания. И в то же время мы имеем дело с идеологией воображаемого совершенства, с идеологией возврата человека к природе и создания безупречного общества, отдалённо похожего на идеалы марксизма-ленинизма. В этом случае идеальное общество является продуктом не классового, а рассового господства, основанного на терроре. Чистая расса, призванная совершить искупление, заменила собой непорочный класс-искупитель. Как и в первом случае, для созданий рая на земле необходимо было указать козла отпущения, который представлял бы собой корень зла. Именно из такой схемы рассуждения логически вытекает идея применения террора как средства управления государством. Однако в отличие от марксизма-ленинизма

нацизм - это скорее мировоззрение отрицания, чем ожидания. Нацизм стремится устранить зло до того, как начнётся подготовка почвы для добра. Его преследуют мысли о развале и загнивании. Призрак упадка аго вдохновляет больше, чем мечта об идеале.

Это сравнение позволяет выявить различия между двумя идеологиями и объясняет, почему аналогичные политические последствия того и другого мировоззрения интерпретируются по-разному и получили столь различные оценки. Сталинский террор оправдывается его конечной целью: он устраняет прерягствия на пути построения совершенного общества, которое рассматривается как единственная абсолютная ценность. Нацистский террор уничтожает абсолютное зло. Для нацизма антиценности оказываются на первом плане. Идеология, ставящая зло на первое место, а добро на второе, проявляется как идеология ненависти. Марксизм-ленинизм культивирует ненависть во имя своих идеалов. Разумеется, это никак не влияет на масштабы страданий его невинных жертв, ни на степень ожесточённости, с какой их преследуют. Но это позволяет, отчасти, объяснить различия в оценках, полученных той и другой идеологией, в равной степени виновных в разрушительном тоталитаризме. Снисходительное отношение, проявляемое некоторыми кругами Запада по отношению к советскому деспотизму и его террористическому режиму, ни в коей мере не распространялось на нацизм. Со времени окончания войны мы не перестаём разоблачать преступления, совершённые в Освенциме. Но мы сделали всё возможное, чтобы скрыть Колыму за завесой молчания. Дело в том, что марксизм-ленинизм представляется как идеализм, попавший в свою собственную западню, а нацизм - как цинизм, гордящийся своими собственными преступлениями. Отсюда неосознанное желание - оправданное или нет - простить первую идеологию, учитывая мнимую чистоту её помыслов. Отсюда и различное отношение к двум вариантам тоталитаризма. (Родство двух идеологий было установлено ещё в 1946 году Фессаром /G.Fessard/ в книге France, prends garde de perdre ta /ibertd, и затем позднее, в 1951 году, Аремдтом /H.Arendt/в книге Les oflgines du totalitarieme).

В отличие от других идеологий XX века - таких, как марксизм-ленинизм, технократизм - нацизм не попал под влияние парадокса последствий. Именно это отличает его от других мировоззренческих систем, придавая ему и глазах общественности истина дьявольский ста-туе. Вышеупомянутые идеологии порождают либо террор, либо жестокие полицейские режимы, заявляя при этом, что их цепью является всеобщее счастье или, по крайней мере, гармоничное общество. Может создаться впечатление, даже если такое впечатление не выдерживает более или менее углублённого анализа, что эти пагубные последствия не были запрограммированы и даже не были желательны, что они возникли стихийно, помимо воли самих идеологов, явившись

55

результатом неизвестного логического закона, неким парадоксом.

Именно это обстоятельство способствовало оправданию этих идеоло

гий, по крайней мере, в глазах некоторых наблюдателей. Напротив,

нацизм провозглашает своей целью создание совершенного общества

и заявляет, что для достижения этой цели необходимо прибегнуть к

террору и ликвидировать часть общества. Нацизм сам не питал ника

ких иллюзий относительно средств, необходимых для достижения этой

цели, и не стремился обмануть других. Он действовал цинично, спо->

койно, гордо. Именно это ему никак не могут простить. В данном слу

чае вопрос заключается не в возникновении нежелательных последст

вий, а в моральной слепоте общества, равнодушно принявшего зара

нее объявленную программу. Mein Kampf, изданная в Германии и ши

роко распространённая ещё до 1933 года, изданная во Франции в 1934

году, излагала основное содержание проекта уничтожения "врагов

нации", а некоторые семантические меры предосторожности никого не

могли обмануть. Гитлер быстро набрал подавляющее большинство го

лосов на выборах, совершенно не скрывая при этом своих намерений.

Комментаторы полагают, что ему просто никто не поверил, настолько

чудовищна и бесчеловечна была его программа. Но эта гипотеза не

кажется убедительной. Понять феномен нацизма можно только в исто

рическом контексте. Тезисы Mein Kampf не содержали ничего нового.

Они лишь отражали идеи сотен предшественников Гитлера. Только

этим духовным родством нацизма с более ранними идеологиями мож

но объяснить приход Гитлера к власти: общество безразлично отреаги

ровало на слишком часто повторяемые слова и со скрытой симпатией

отнеслось к открыто заявленной программе

Орудие судьбы .

Автор Mein Kampf не выразил в своей книге практически ни одной собственной мысли, за исключением, может быть, концептуализации политической пропаганды. В том, что касается идеологии, Гитлер рграничился почти дословным повтором утверждений, которые получили широкую известность в Европе за последние двести лет. Даже приводимые им примеры не блещут оригинальностью (знаменитые готтентоты /Hottentot/, которые приводятся в биологической, а позднее в евгенической литературе как типичные существа низшего порядка, естественно фигурируют в его книге. Линней ЛЛппе/ и Бюффон /Button/ уже дали описание готтентотов как пример обезьяноподобного человека. Очевидно, в конце XIX века эта информация была достаточно хорошо известна, поскольку мы находим аналогичную ссылку на этот пример в работе учёного совершенно другого направления, каким является Плеханов). Новаторство Гитлера состоит в практической реализации

56

идей, которые высказывались многими философами, начиная с создателей евгеники.

История нацизма с жестокой очевидностью демонстрирует связь между идеей и её воплощением в жизнь, а также мощь самой идеи.

Для западной философии пять лет второй мировой войны стали годами глубочайших потрясений. Систематическое истребление миллионов людей явилось столь значительным и ужасным событием, что оно ознаменовало резкий поворот в истории идей. Даже сейчас, пятьдесят лет спустя после окончания войны, европейцы вспоминают о нём с содроганием. Однако в течение десятков лет накануне войны они невозмутимо читали заявления то о необходимости ликвидации неизлечимо больных, инвалидов и алкоголиков, то об окончательном устранении евреев или славян. Похоже, в то время подобные заявления не вызывали особого волнения у публики. В наши дни любое подобное высказывание рассматривалось бы как выступление сумасшедшего и было бы запрещено цензурой с одобрения общественности.

Таким образом, то, что кажется приемлемым в чисто интеллектуальном плане, становится отвратительным при своём конкретном воплощении. Европейцам нравилось манипулировать этими опасными идеями. Несомненно, большинство сторонников евгеники никогда не собирались перейти к воплощению в жизнь этой теории, но обсуждая её со всех сторон, они испытывали, наверное, чувство облегчения. Очень часто за словами не следует никаких действий. Но Гитлер был исключением из этого правила. Для реализации своих замыслов он

был готов на всё.

Идеи представляют собой грозное оружие. Не следует считать, что "простое сотрясение воздуха" не представляет ни малейшей опасности. Сильная идея может довольно долго оставаться в книгах или в умах, но рано или поздно она попытается каким-то образом реализоваться на практике. Несколько поколений интеллектуалов могут забавляться какой-нибудь внешне безобидной циничной идеей. Но вдруг появляется энергичный циник, который превращает забаву в кошмар. Принижая значение формальных свобод, марксистская мысль породила бесправие. Провозглашая превосходство одно расы над другими, нацизм перешёл к практической ликвидации "низших рас". Очень

опасно играть идеями.'

Национал-социализм как политическая партия и как инструмент борьбы за власть был создан Гитлером для воплощения в жизнь не им придуманной идеологии. В Mein Kampf Гитлер скомпилировал темы, известные в Европе за десятки, а то и за сотни лет до выхода его книги, в национал-социализме можно обнаружить отголоски милленариз-ма, что делает его похожим на гностицизм или на учение сект, испове-Дьтающих эсхатологию. В нём можно найти и естественную мораль, "Ричём "естественное" там определяется весьма своеобразно. Идео-

57

логия национал-социализма представляет собой глобальное мировоззрение, потому что она всё объясняет, отвечает на все вопросы, интерпретирует прошлое и рисует картину будущего. Но особенно поражает необычайная простота этой системы взглядов. Несомненно, скудость мысли автора Mein Kampf во многом способствовала успеху этого произведения после его выхода в свет. Это было манихейство в чистом виде с гипертрофированной ненавистью, с одной стороны, и непомерной манией величия,с другой. В этой книге были систематизированы все известные германофильские и антисемитские идеи. Там же упрощённо изложены выводы евгеники. Следует признать, что Mein Kampf отвечала ожиданиям значительной части общественного мнения того времени.

При анализе национал-социализма вопрос о его корнях приобретает особое значение, т.к. выявив происхождение отдельных элементов, мы выявляем в какой-то степени соучастников нацистов. Ясно, что Гитлер воспринял идеи мощного расистского движения, представленного видными мыслителями. Именно это идейное родство вызывает муки совести у европейцев. Поэтому они извлекают из небытия незначительных учёных: Чемберлена /Chamberlain/, Гобино /Gobineau/, Лапужа /Vacher de Lapouge/ и представляют их предтечами национал-социализма. В действительности эти три автора являются участниками гораздо более мощного хора К примеру, несмотря на явно провокационное название своей книги (О неравенстве человеческих рас), Гобино весьма плохо представлял себе арийскую идею. Нацизм не был чудовищным порождением нескольких безвестных учёных, претворённым в жизнь маньяком, появившимся в удачный исторический момент. Идеи нацизма долго вызревали, подпитываясь древними широко распространёнными мифами.

Превосходство германцев

Расовая теория появилась сравнительно недавно, и она не объясняет, да и не может объяснить феномен расизма XX века. Расизм возник из чувства превосходства одного человека над другим, которое старо, как мир. Исторически это чувство превосходства не является исключительной привилегией Западной Европы. Многие народы: русские, монголы, евреи заявляли о своим превосходстве над другими, хогя не всегда подобные утверждения сопровождались империалистическими устремлениями. В Европе германцы всегда считали себя избранным народом.

Трудно понять, как возникает идея национального или расового превосходства. Позднее мы отметим, что европейцы объясняли своё превосходство тем решающим вкладом, который они внесли в разви-

58.

тие цивилизации. Традиционно считается, что германцы стали основателями всех европейских элит, расселяясь по разным странам, чтобы поддержать свою цивилизаторскую миссию: франки Галин, готы Испании, англо-саксы Великобритании, лангобарды Италии - все они были германского происхождения. Везде они принадлежали к высшей знати, но это не было результатом стечения обстоятельств. Их благородство совершенно естественно: высокое положение в обществе тут же порождает онтологическое чувство превосходства. Согласно древней идее германец имеет право командовать потому, что он является носителем культуры, но прежде всего потому, что он наделён сильным характером. Мысль о том, что германское превосходство основано скорее на героизме и самоотверженности, чем на интеллекте, воспроизведена в первозданном виде в книге Mein Kampf: "Величие арийца заключается не в богатстве его умственных способностей, а в его готовности отдать все свои силы на благо сообщества"(стр. 297).

Откуда появилось это преклонение перед германским духом? Мы

находим его уже в книгах Тацита, написанных в 1-ом веке нашей эры.

Вся литературная история Европы отражает это восхищение. Монтес

кье перечитывает и комментирует Тацита, высоко ценившего реализм,

спокойствие и храбрость древних германцев (О духе законов, XIV). Он

считает, что эти качества связаны с влиянием климата: "Наши отцы,

древние германцы, жили в климате, способствующем хладнокровию и

выдержке". Мишле задаётся вопросом о происхождении и об обосно

ванности этой характеристики. Ренан был германофилом до такой сте

пени, что объяснял победу немцев в войне 1870 года исключительно их

внутренним превосходством. Широко распространено мнение об ис

ключительно важном вкладе германцев в европейскую цивилизацию

(хотя вклад любого народа является важным и необходимым). Mein

Kampf повторяет очевидную для многих истину: "Неслучайно первые

цивилизации возникли там, где арийцы столкнулись с народами низ

шей расы, покорили и подчинили их своей воле. Они стали первым

техническим инструментом в руках зарождающейся цивилизации" (стр.

295). Превосходство германцев стало очевидно задолго до возникно

вения арийской расы.'

Нет ничего удивительного в том, что это восхищение европейцев перед германцами (в древней Франции считалось большой честью иметь своими предками франков, а в древней Испании - готов) обрело в самой Германии чрезвычайно опасную форму: самодовольство и комплекс превосходства.

Германцы остались разобщенными племенами, которые воевали между собой и никогда не составляли единого целого. Позднее одна из серьёзных проблем германцев заключалась в их крайней раздробленности и распаде внутренних связей. Можно сказать, что психологическое единство этого народа сложилось вокруг идеи национального

59

превосходства. Общность немцев сложилась скорее на основе осознания своей исключительности, чем вследствие проживания на определённой территории, как, например, общность французов. Германцы стали такими, какие они есть, в результате того, что они были элитой для других народов. Поэтому их родина охватывает территорию всей Европы. В определённой степени все они королевского происхождения: на протяжении истории их предки были членами всех правящих династий.

Чтобы более конкретно говорить о превосходстве, следует уточнить, в чём оно проявляется. Каковы отличительные черты германца? До возникновения расовой концепции основным критерием являлся родной язык. Ещё в XII веке в Германии возникла теория, согласно которой Адам и Ева говорили на немецком языке... Превосходство основывалось на древности рода, на более высоком социальном положении. Самобытный, не похожий на других немецкий народ является избранным народом по праву первородства. Он пуп Земли. Его язык появился раньше, чем языки других народов. Он чист, тогда как другие языки представляют собой смесь разнородных элементов. Идея высшей расы соединяется с идеей высшего языка. Превосходство воспринимается как сочетание древнего происхождения и чистоты. Чистота станет навязчивой идеей национал-социализма. Удивительно, но уже Тацит приводит широко распространённое утверждение о том, что "Германские народы сохранили свою чистоту, не запятнав себя узами с другими племенами, и представляют собой особую нацию, похожую только на саму себя" (La Germanie, !V. Но древние авторы не считали, что эта характеристика относится только к германцам, на что, вероятно, не обратили внимания немцы, когда они вновь открыли для себя эти тексты и узрели там перст судьбы). Со времён Возрождения эта тема стимулирует постоянный рост германизма. Самый древний и самый чистый народ всё больше выделяется среди других народов. Оставался нерешённым один вопрос. Свои права на германский характер могли бы предъявить с такими же, если не большими основаниями, и англо-саксы, и скандинавы. (Кстати, такие претензии выдвигались шведами начиная с XV века и вплоть до ослабления королевской вла-бти)Ло верх в этом споре одержала'1 Германия. В этой стране стали появляться статьи и книги, авторы которых настойчиво доказывли превосходство языка, а затем народа и расы. Такая навязчивая идея могла привиться в каком-нибудь другом месте, поскольку потомки древних германцев жили во многих странах Европы. Но она укоренилась именно в Германии, возможно, чтобы компенсировать отсутствие политического единства. Мы можем датировать это явление XV-XVI веками. Затем национальная германская идея постоянно укреплялась вплоть до второй мировой войны.

Призвание и преследования

Сознание собственного величия порождает миф о всемирной искупительной миссии. Самый великий народ призван приобщить к культуре другие народы мира. Более того, это его священная обязанность. Отсюда возникла идея о великом и таинственном призвании немцев. Эта тема, возникшая в XVI веке, приобрела особенно мощное звучание в революционный период и в XIX веке, в момент всеобщего увлечения романтизмом. Такие поэты, как Новалис и Шиллер провозгласили, что благодаря чистоте своего духа, Германия может способствовать возрождению Европы. Тема призвания имеет ярко выраженную религиозную окраску. Возрождение мира совпадает с божьим промыслом и в контексте господствующей христианской религии ведёт к появлению нового божьего промысла. Но христианская религия всегда провозглашала равенство всех людей. Она основывается на священной сущности каждого человека, независимо от его культурного уровня и национальной принадлежности. Эта священная сущность даётся человеку от Бога, который обращается к каждому человеку по имени и предлагает ему вечную жизнь. Святой Павел устранил земные различия во имя этого особого неотъемлемого достоинства. С самого начала германский миф был направлен против этого равенства. Первородный грех не распространяется на древнейший народ: его чистота остаётся незапятнаной. Достоинства германца соответствуют его божественному призванию: храбрость, простота, самоотверженность. Он не должен чувствовать себя виновным перед кем бы то не было. Он не совершил греха перед Богом. Если он и утратил некоторые из своих достоинств, то это произошло из-за вредного влияния отдельных факторов, в частности, римского христианства. Христианская религия принижает человека, внушает ему чувство вины. Германизм - это протест против латинского мира, против его народа, языка и религии. В XVI веке Лютер воспользовался борьбой против католицизма, чтобы основать свою религию. Он призвал немцев к освобождению от гнёта Римской католической церкви. Позднее, в эпоху Просвещения, отказ от латинизации был использован для реабилитации старых германских богов. Вся немецкая литература построена на обосновании превосходства германцев над римлянами.

Поиски новой языческой или,естественной религии, свободной от христианской трансцендентности и от идем равенства, провозглашённой Святым Павлом, стала, пожалуй, характерной чертой Германии. Эти поиски привели к созданию арийского мифа, прямого предшественника национал-социализма.

Сознание собственного величия обычно сопровождается манией преследования. Действительно, народ считающий себя более достойным, чем другие народы, не находит в Истории подтверждения своего

61

60

превосходства по той простой причине, что такое превосходство существует в форме мифа, никак не связанного с реальностью. На протяжении веков он переживает те же горести и неприятности, что и другие народы: проигранные войны, периоды ослабления и разочарования. Как оправдать эти падения перед лицом неискоренимой веры в собственное превосходство? Всякое поражение рассматривается им как результат происков неких зловредных сил. Избранный народ обязательно должен объяснить себе причины своих поражений, тогда как обычный народ - вернее, народ, не претендующий на свою исключительность - спокойно воспринимает взлёты и падения своей страны, потому что он сознаёт своё собственное несовершенство. Чтобы преодолеть пропасть между желаемым превосходством и обыденностью реального существования, приходится создавать козлов отпущения.

Во время Тридцатилетней войны немецкая литература гневно протестовала против иностранной тирании, которая опустошала страну. Начиная с этого периода все поражения рассматриваются как моральные унижения, как происки врага, стремящегося разрушить саму душу немцев. Эта идея получила большое развитие в эпоху наполеоновских войн. В 1802 году Гегель написал Конституцию Германии, в которой выразил глубокое сожаление о том, что Германия не является настоящим государством. Патриотический тон автора этого произведения показал, насколько высоко он оценивает свой народ. В XX веке унизительное поражение 1918 года вновь оживило представления о народе, которого преследуют злые демоны. В этой обстановке гитлеризм быстро превратился в мощное политическое движение. Любой народ может выступать в защиту прав человека, требовать уважения норм международного права, может выражать своё возмущение перед актами агрессии, совершёнными против него. Но если ему случается проиграть войну, то он упрекает в этом самого себя, покоряясь превратностям судьбы. Германское течение, которое на протяжении нескольких веков оказывало значительное влияние на немецкую философию и литературу, воспринимало поражения немцев как вопиющую несправедливость. Великий народ не может сносить подобное обращение со стороны других народов. Его враги покушаются не только на немецкую территорию, но и на саму душу немцев. Мания преследования всегда сопутствует мании величия.

Онтологическое превосходство

«« .- .

> ерманизм не остался на стадии второстепенного или изолированного явления Начиная с эпохи Возрождения он получил широкое распространение в немецком обществе. Он стал источником вдохновения для многих крупных писателей. Лейбниц, Гегель, Фихте, Ницше

62,v

испытали на себе - в различной степени - влияние мифа о немецком превосходстве. Бесчисленные произведения менее значительных авторов превозносят достоинства священного народа. С начала XIX века политическая жизнь немцев отмечена одним примером для подражания: им стал мифический германец с твёрдым характером и скромными запросами.

Германистическая литература настолько обширна, что даже простое перечисление произведений этого жанра составило бы цепую книгу. С этой точки зрения, весьма показательными выглядят Речи к немецкой нации Фихте. В них идея родины обретает метафизический смысл. Отсюда можно понять, почему германизм превратился в некое подобие религии.

Речи произнесённые в 1807-1808 годах в Берлине, составили своего рода фундамент будущего здания немецкого национализма, в них Фихте не выдвигает расистских тезисов. Но почти по всем затронутым им вопросам чётко прослеживается его духовное родство с современным германизмом.

. Сформулированные им тезисы отражают чувство национального унижения, испытанного немцами в результате поражения в войне. Унижение воспринималось особенно болезненно, т.к. немцы были абсолютно уверены в своём превосходстве над другими народами. Фихте основывает эту уверенность на лингвистических изысканиях, отнюдь не казавшихся бесспорными. Но наибольший интерес вызывают выводы онтологического характера, которые он сделал из всего этого. Нем»*» качественно отличаются от всех других национальностей. По своей природе только немец является настоящим человеком, наиболее типичным представителем человечества. Немецкий народ - это "истинный народ" (стр. 150), "народ в полном смысле слова" (стр. 163). Можно сказать, что немецкий народ так же похож на другие народы, как платоновская сущность похожа на теми или эталонный метр - на обычные несовершенные измерительные инструменты. Этот народ не утратил своей связи с природой, с "источниками подлинной жизни" (стр. 141). В отличие от других народов он сумел сохранить свою первозданную чистоту. Его своеобразие даёт ему право на особый онтологический статус: особое место в иерархии бытия. Только немец способен понять истинную философию, представляющую собой "эманацию единой, чистой, божественной жизни, эманацию абсолютной жизни" (стр.152). Только немец может no-настоящему любить свою родину: "Только он способен испытывать к своей нации настоящую и разумную любовь" (стр. 166). Другими словами, только немец может понять общее как модель человечества, тогда как другие обязательно погрязнут в частностях. Эту мысль мы встречаем также у Гегеля.

Первенствующее положение этого народа, хотя оно и не даёт ему права угнетать других, всё же вызывает восхищение, считал Фихте. Да-

63

же если он не требовал ни захвата новых территорий, ни порабощения других народов, он заложил тем не менее фундамент для обоснования будущих территориальных притязаний и для обращения в рабство народов других стран. По мнению этого философа, те, кто придерживается подлинной морали, кто стремится к настоящей цели должны господствовать над другими согласно следующей модели: "Потребности людей, которые думают подобным образом, должны служить примером для всех остальных; только ориентируясь на этих людей можно оценить и организовать порядок на Земле, только для них существует этот мир. Именно они составляют ядро вселенной, другие представляют собой лишь бренную часть мира; другие народы существуют постольку, поскольку они необходимы для тех, кто так думает, другие народы должны усваивать их идеи и совершенствоваться до тех пор, пока не сравняются с ними (стр. 169-170).

Речи почти полностью посвящены воспитанию немецкой молодёжи. Основная цель воспитания - формирование характера; сильная воля гораздо важнее накопленных знаний, настоящий немец должен уметь жертвовать собой во имя нации, следует поощрять идеализм за счёт реализма, необходимо прививать ребёнку понятия справедливости и истины, вместо того, чтобы безрассудно развивать в нём свободную личность. Другими словами, необходимо создать нового человека.

Фихте выступает в какой-то степени как последователь Руссо. Он без колебаний избавляется от первородного греха: "Утверждение о том, что человек рождён грешником, - это нелепая клевета... Человек становится грешником" (стр. 207). Он переносит грех в историческую плоскость и, следовательно, открывает возможность для его устранения. Немецкое воспитание ставит своей целью, ни больше ни меньше, "полное, радикальное изменение человеческой расы; речь идёт о превращении земных материальных созданий в чистый благородный дух" (стр. 238). Это будет воспитание в самом настоящем смысле слова, оно должно сделать ненужными все другие государственные службы. Имея таких граждан, государство не будет нуждаться в армии - они все будут замечательными солдатами, ни в богадельнях - потому что не будет бедных, ни в тюрьмах - настолько безупречной будет мораль (стр. 215 - 217). Иначе говоря, ставится задача создания "совершенного человека", с тем, чтобы создать "совершенное государство" (стр. 144-145), причём понятие "государство" для Фихте означает "общество" или "нация". Таким образом происходит сакрализация политического проекта; Чтобы смыть с себя позор страшного унижения, немецкий народ должен выполнить высочайшую миссию, которая ему предназначена свыше: возродить мир. Превосходство царственного народа настолько велико, что он не может довольствоваться рангом посредственного государства: даже второе место для него равнозначно рабству. У него нет иного выбора- или искупление, или смерть. "Только

• 64..:.

радикальное изменение и рождение нового духа могут нас спасти", считает Фихте (стр. 256). Эта же самая тема, но в упрощённом и сокращенном изложении, встречается в книге Mein Kampf.

Дифференциализм и расизм

Вначале германизм представлял собой только восхваление народа, восхваление расы началось позднее. Идея избранной расы была привита к идее избранного народа в ходе систематизации последней.

Расизм начинается с дифференциалиэма, даже если отождествление этих двух понятий представляется нелепым и несправедливым. Расизм можно рассматривать stricto sensu (в узком смысле) и lato sense/ (в широком смысле). В узком смысле: концепция, основанная на признании различий между человеческими расами и на убеждённости в том, что превосходство одних рас даёт им естественное право господствовать над другими. В широком смысле: концепция, признающая различия между расами, что предполагает описание специфических черт, присущих каждой расе. Имеется ещё более широкое значение этого слова, вытекающее из антирасистской идеологии: концепция, признающая существование человеческих рас. В данном случае мы не будем рассматривать последнее значение понятия "расизм", которое появилось совсем недавно. Кроме того, значение lato sensu не кажется подходящим для исследования рассматриваемого явления, т.к. понятие "расизм" включало бы в себя два очень далёких друг от друга значения. Было бы логичнее именовать дифференциализмом ту концепцию, которая признаёт различия между расами, но не делает из этого выводов о превосходстве и тем более о естественном господстве одних рас над другими. Затрагивая столь жгучую тему, нужно с самого начала придерживаться точных формулировок. Нельзя считать расизмом любое утверждение о наличии различий между людьми и народами. Если расизм существует везде, значит его нет нигде. Расизм - это прежде всего отказ признавать равное достоинство разных людей, т.е. отказ признавать их одинаковый статус человека вообще, в чём бы не проявлялись различия между ними.

Следовательно, полная уравниловка, игнорирование всяких различий между людьми отнюдь не являются противоположностью расизма, его антиподом. На любом уровне - физическом, культурном, социальном, этническом - отрицание различий означало бы полный абсурд, °тказ от серьёзного анализа. Избежать расизма и любых форм дскри-минации можно только путём формирования внутреннего убеждения в том, что несмотря на отсутствие внешнего сходства все люди имеют Равное человеческое достоинство и что феноменальные различия ни-. Чтожны по сравнению с онтологическим равенством.

65

С точки зрения истории идей было бы интересно показать, как дифференциализм превратился в расизм, породив теорию расового превосходства и расового господства.

Первые тезисы диффёренциализма появились ещё в древности, когда Аристотель утверждал, в частности, что "варвары", т.е. азиаты, неспособны жить в условиях политической свободы. Естественно, грекам - свобода, варварам - рабство. Эта идея основывалась на сравнительном анализе азиатского деспотизма и греческой демократии. История европейской цивилизации подтверждает ощущение национальных различий, которое очень быстро превратилось в чувство национального превосходства. В результате великих географических открытий европейцы столкнулись с "дикарями", которые считались ещё более низкими расами, чем варвары - настолько велик был разрыв в уровне развития. Индейцы Америки и негры из африканских колоний казались настолько странными, что европейская мысль тотчас же отнесла их категории "других". Некоторые учёные и философы задавались вопросом, можно ли считать индейцев людьми, т.е. имеют ли они душу, что вызвало резкую отповедь Ватикана. В то время дифференциализм мог породить идею культурного, но не онтологического превосходства.

Идея рас возникла в ходе изучения происхождения народов: люди, которые живут там, вдали от нас, могут ли они иметь общих с нами предков? Традиционный моногенизм - Священное писание учит, что все люди произошли от Адама - оказался поколеблен в результате констатации различий, которые некоторым показались фундаментальными. Полигенизм, теория существования нескольких Адамов, возникший в эпоху великих открытий, породил расизм, но не потому, что расизм логично вытекает из полигенизма, а потому, что расизм является наиболее простой, наиболее прямолинейной и наиболее материалистичной системой взглядов, сформировавшейся в эпоху, когда Европа всё дальше отходила от религиозного мировоззрения. И с точки зрения моногенизма, и с точки зрения полигенизма, тезисы о происхождении человека не противоречат идее Святого Павла о равенстве людей на Земле, т.к. все они одинаково достойны не потому, что имеют общего прародителя, а потому, что каждый из них одинаково дорог Господу. Если полигенизм и порождает расизм, то не в результате логического рассуждения, а вследствие потребления недоброкачественной духовной пищи, в период крушения всех духовных ориентиров, когда мысль может опереться только на кажущуюся научность, различия между европейцами и другими расами представляются чрезвычайно важными из-за исчезновения всех иных истин, кроме результатов научных наблюдений. Африканский негр становится символом противоположности европейцу, а чёрный цвет отождествляется с физическим, ителлекту-альным и нравственным безобразием.

Эти тезисы смогли возникнуть только в атмосфере постоянного

66

сравнения между европейской и другими цивилизациями. Чувство превосходства у народов-колонизаторов не возникло ex nihilo {из ничего). Оно опиралось на не сразу возникшую уверенность в своей способности содействовать научному и техническому прогрессу колоний. В эпоху великих географических открытий вопросы, касающиеся интеллектуального и технологического развития Европы, ещё не имели ответа, а некоторые из них не имеют ответа и до сих пор, хотя существуют целые библиотеки книг, написанных на эту тему. Одна из наиболее интересных мыслей на этот счёт высказана Максом Вебером /Max Weber/ в предисловии к книге Протестанская этика и дух капитализма: "Какому волшебному стечению обстоятельств обязаны мы появлением в западной цивилизации (и только в ней) культурных явлений, которые - по крайней мере нам нравится так считать - приобрели всемирное значение и ценность?" Несмотря на наличие культурных памятников, оставленных другими цивилизациями, Макс Вебер относит на счёт Запада все рациональные достижения в современном смысле этого понятия: науку, политику, право, изобретение типографии, парламента, капиталистического предприятия. Здесь Вебер затрагивает очень старую тему. Начиная с эпохи Просвещения европейцы задаются вопросом, почему именно они создали этнологию и ,в частности, египтологию, тогда как никакой другой народ вне Европы не создал центра изучения европейской культуры. Это особое положение даёт им основание думать о своём превосходстве. Отсюда рукой подать до появления расизма.

Рождение арийца

Чувство собственного превосходства требовало какого-то обоснования. Часто, столкнувшись с непонятным явлением, человек стремится дать ему первое попавшееся толкование, только бы не оставаться один на один с неразрешимой загадкой. В XIX веке представители многочисленных научных течений объясняли различия между цивилизациями тем, что представляющие их народы находились на разных стадиях одного и того же процесса развития. В таком случае различия не имели существенного значения, и все люди считались вовлеченными в общее русло прогресса. Но немецкий германизм не мог довольствоваться таким объяснением, поскольку он базировался на уверенности в своём качественном превосходстве, которое никогда не может быть утрачено. Поэтому именно в Германии наибольший успех имела другая гипотеза: идея высшего древнего народа, прародителя европейцев, передавшего им особые специфические качества, делающие европейцев непохожими ни на кого другого.

Арийский миф, на который опирается национал-социализм, является результатом искажения научных данных. Сам по себе ариец не является вымыслом, но он никогда не был таким, каким его представ-

67

ляла ги.тлеровская пропаганда. Как и в других случаях, псевдонаучная идеология выдаёт себя за науку и представляет фальсифицированные данные для наивной или нетребовательной публики. Нет нужды доказывать, насколько опасен этот процесс. Благодаря своей обоснованности и универсальности, утверждения науки рассеивают все сомнения. Идеология, претендующая на научное основание, способна породить фанатизм, сравнимый по силе с религиозным фанатизмом.

Работы, появившиеся в начале XIX века (P.Bosch-Gimpera Индоевропейцы, стр. 11 и след.), показали очевидную связь между европейскими и азиатскими языками и аргументировали возможность существования общего индо-европейского языка-основы. Постепенно археологи пришли к выводу о том, что в районе Кавказа за две тысячи лет до нашей эры проживали индо-иранские племена, называвшие себя "арийцами". Но эти племена отнюдь не представляли собой особой расы. Однако научно обоснованное происхождение языка от этих племён было беззастенчиво использовано для создания мифа о происхождении расы, чтобы подтвердить тезис о генетическом способе передачи особых качеств, свойственных германцам. Таким образом в начале XIX века сформировался миф о вышей расе, появившейся в Индии и распространившейся на европейские земли, чтобы основать единственную цивилизацию, достойную этого названия. Так вполне серьёзная лингвистика была недостойно использована для создания фальсифицированной антропологии.

Постепенно этот миф стал обрастать всевозможными фантазма-ми, порождёнными расовым дифференциализмом и древним германизмом. Он аккумулировал описания белокурых людей первозданной красоты, наделённых простым и сильным характером, прародителей знати тех народов, которых они постепенно завоевывали. Ариец, что с научной точки зрения значит самый древний из индо-европейцев, служил конкретным инструментом для обоснования старых предчувствий германизма: он объяснял превосходство франков в эпоху каролингов, чистоту и самобытность немецкого языка, колонизацию через формирование знати и превосходство европейского континента над всеми другими. Эта предопределённая концепция позволила найти ответы на все мучительные вопросы предыдущих" десятилетий и обосновать правоту интуитивных предположений, превращая их в достоверные факты. Приобретя якобы научный статус, германизм открыл путь политическому фанатизму.

Поскольку, по мнению идеологов германизма, превосходство арийской расы получило научное подтверждение, тем самым была научно подтверждена неполноценность всех остальных. И в том случае германская мифология впитала в себя всё накопившееся пренебрежение к "другим" и придала ему видимость законности. Неспособность африканских народов достичь нашего уровня цивилизации объяснялась

68

отныне тем, что они не принадлежали к славной расе арийцев. Но особенно большой вклад это "открытие" внесло в оправдание антисемитизма, который присутствовал в Европе.

Много веков подряд римляне были козлами отпущения в глазах германизма. Рим уничтожил древние обычаи и законы германцев; об этом рассказывается с глубокой страстью в "Книге ста глав", написанной в XVI веке. Безымянный автор давал идилическое описание древней Германии и призывал к священной борьбе против дьявольских козней иностранцев (N. Conn, Les fanatiques de I'apocalipse, Payot, 1983, стр. 125 и след.). Но антисемитизм предоставлял такого козла отпущения, на которого можно было свалить вину за все беды современности.

Антисемитизм появился задолго до создания арийского мифа и в какой-то мере послужил для него центром кристаллизации. Возникновение антисемитизма датируется первыми веками нашей эры. "Антихриста" часто обвиняли во всех несчастьях христиан (L.Poliakov, Histoire de I'antisemitisme). Даже если не принимать во внимание соображения религиозного характера, совершенно ясно, что этот народ без родины, способный приспособиться к любым условиям, сохраняя при этом свою самобытность и проявляя очевидное превосходство как в делах, так и в науке и творчестве, не мог не выделяться на общем фоне, а его стойкость и удачливость вызывали зависть и ненависть коренного населения. Отличительные черты еврейского народа превратили его в чужака, а затем и в символического виновника всех зол в истории народов Европы. Так выдуманный еврей превратился в антипод выдуманного арийца. Маниакальное стремление к чистоте порождает манихейство. Оборотной стороной абсолютного добра может быть только абсолютное зло.

Логично задать вопрос, почему воплощением зла стали евреи, а не африканские негры или иная народность, не относящаяся к "избранной" расе. Нарождающемуся расизму нужен был козёл отпущения где-то совсем рядом, чтобы обвинить его во всех исторических неудачах, в отсутствии обещанного всеобщего благополучия. Негры были слишком ничтожны, слишком унижены, чтобы выглядеть в глазах общества подлинным виновником его несчастий. Для этого им нехватало очевидной способности наносить вред окружающим. Кроме того, после революции евреи получили равные с немцами права. А история показывает, что как только социальная группа, занимавшая более низкое положение в обществе, получает равные со всеми права, ненависть к ней резко усиливается. Многие европейцы неодобрительно, отнеслись к введению равноправия евреев, и прежнее различие в общественном статусе сменилось расовым дифференциализмом.

Так для нарождающейся фашистской идеологии еврей стал недочеловеком: лищённый тонкости ума и величия натуры, он выживал только потому, что паразитировал на других. Для подтверждения этих

69

слов недостаточно процитировать, как это делается обычно, Вагнера и Гобино (последнего нельзя отнести к категории расистов, в которую по праву входят Дизраэли и Вагнер. Гобино способствовал созданию расовой теории, но несправедливо считать его вдохновителем расизма, потому что он не приписывал "арийской расе" того мифического, почти божественного превосходства, которое послужило основой национал-социализма). Большинство видных деятелей XIX века внесли свой вклад в формирование мифа о расовом превосходстве, каждый из них настаивал на существовании различий между народами, а позднее между расами, чтобы подтвердить свои собственные тезисы. Таким образом эти различия приобрели историко-метафизическую окраску у Гегеля, который полагал, что только германские народы способны совершить восхождение к вершинам Духа. В своей исторической фреске Гегель утверждал, что прогресс состоит в развёртывнии духа через дух народов. Германский мир, данный им в конце своего произведения, Представляет собой венец развития, вершину духовного совершенства: "Германскими можно назвать те нации, которым мировой дух доверил своё истиное начало" (Разум в истории, стр. 293). В противоположность германцам африканцы живут вне сферы разума (там же, стр. 251 и след. Описание африканских народов, данное Гегелем, сделано с позиций глубокого дифференциализма, хотя и не является расистским в современном смысле этого слова).

Вскоре мировая история предстала как история борьбы между индо-европейскими народами и остальными или же между индоевропейцами и евреями. Битва титанов, похожая на борьбу ангела с демоном. Критерий расы становится основным и даже единственным критерием для описания характера того или иного народа, его изобретений и завоеваний. Вместе с тем такая монопричинность позволяла предсказывать славное будущее для высшей расы, при условии, что она сумеет одолеть своих врагов.

Человек приближается к животному

Многие предположения, на которых основывался нарождающийся расизм, были подтверждены результатами биологических исследований того времени, из которых идеологи расизма сделали совершенно абсурдные, но полезные для себя выводы. Так возникла новая идея о статусе человека и новое оправдание межрасовой борьбы.

Как и лингвистика, биологическая наука была искажена и извращена на потребу идеологии. Тезисы Дарвина, тонкого и мудрого интеллектуала, были использованы для разжигания фанатизма.

Чтобы доказать факт происхождения людей от высших приматов, Дарвину требовалось объяснить, каким,образом произошла серия по-

70

следовательных благоприятных изменений на пути от обезьяны к человеку. Отбросив идею финализма, Дарвин предположил, что эти изменения стали результатом непрерывной мутации и селекции: происходящие в каждом новом поколении генетические изменения передавались по наследству и закреплялись в результате естественного отбора, т.е. те индивидуумы, которые оказывались наиболее приспособленными к меняющимся условиям жизни, выживали и давали наиболее многочисленное потомство. Эта теория адаптации и естественного отбора наиболее способных к выживанию индивидуумов была использована расистами, а затем и национал-социалистами в качестве аргумента для достижения своих целей. Если в природе существует такой закон, то и народы также должны согласиться с господством наиболее сильного из них. Насквозь фальшивый аргумент, особенно если вспомнить, что специфика человека состоит как раз в том, что он выше законов природы, о чём, кстати, писал Дарвин: "Нравственным существом является такое, которое помнит свои прошлые поступки и может оценить их мотивы, а также может одобрить некоторые из них и не одобрить другие. Тот факт, что человек является единственным существом, обладающим без всякого сомнения этим качеством, является самым важным отличием, которое имеется между ним и животными" (Происхождение человека!!, стр. 668). Отрицая человеческую способность оценивать законы природы и иногда корректировать их во имя высших целей, расизм отнимает у человека его основную специфическую черту и ставит его в один ряд с животными.

Но ещё большее влияние Дарвин оказал на статус человека. Стремясь доказать, что человек произошёл от высших обезьян, автор "Происхождения видов" сократил пропасть между человеком и обезьяной. Захватывающие анатомические сравнения дали повод отнести их к одной и той же категории. Дарвин не принижал человека, он скорее возвышал зверя и относился к тому и другому с уважительной симпатией.

Но такое уравнивание имело немедленные последствия. Уменьшение дистанции между человеком и орангутангом сопровождалось углублением разрыва между человеческими расами. Большую актуальность приобрёл в то время вопрос об объёме мозга. Очень показательно в этом отношении сравнение отрывка из упомянутой книги Дарвина, где приводится "мнение о существовании зависимости между объёмом мозга и уровнем развития умственных способностей" (там же, стр. 55) и выводом, сделанным в конце главы по этому же поводу: "Что касается абсолютного объёма, то было установлено, что разница между самым большим человеческим мозгом и самым маленьким, при условии, что речь идёт о здоровых людях, более значительна, чем разница меж-Ду самым маленьким человеческим мозгом и самым большим мозгом шимпанзе или орангутанга (там же, стр. 221). Иначе говоря, самая раз-

71

•V,

витая обезьяна и самый неразвитый человек более близки по своему интеллектуальному уровню, чем гений и кретин. Автор подтвердил свой сравнительный анализ мозга следующим замечанием общего характера: "С точки зрения интеллекта... существует, вероятно, огромная дистанция между дикарем, который не пользуется никакими абстрактными терминами и Ньютоном или Шекспиром" (там же, стр. 67). Биология констатирует, что "с точки зрения умственных способностей нет никаких существенных различий между человеком и наиболее развитыми млекопитающими" (там же, стр. 68). Вышеприведённые цитаты создавали тогда впечатление, что подлинное качественное различие было отныне между людьми низкого и высокого уровня интеллектуального развития, что означало в то время между разными расами, а не между человеком и животным. В действительности Дарвин совсем не намеревался изменить статус человека до такой степени, что тот лишался Своего специфического места в мире природы. Напротив, он указывал, что любой человек отличается от животных тем, что он обладает способностью давать нравственную оценку своим поступкам. "С тех пор, как люди поднялись до человеческого уровня, они разделились на расы, которые, возможно, следовало бы называть подвидами. Некоторые из них, например, негроидная и европейская, столь заметно отличаются друг от друга, что любой натуралист, не располагающий дополнительной информацией, будет считать их совершенно различными видами. Но в действительности все расы имеют столько общих физических и интеллектуальных характеристик, что эту общность можно объяснить только происхождением от общего предка; таким общим предком .мог быть только человек" (там же стр. 666). Однако расисты воспользовались сравнительным анализом Дарвина, чтобы передвинуть разграничительную линию. Теперь только люди "высшей" расы имели право на человеческое достоинство. С другими можно было обращаться как с животными, поскольку они были похожи на животных.

Такое смещение понятий в вопросе о человеческом достоинстве стало возможным, с одной стороны, благодаря развитию биологической теории эволюции, с другой стороны, в результате ослабления влияния религии, хотя именно биология должна бы особенно нуждаться в религии, чтобы напоминать о существовании связи между человеком и трансцендентностью, если она не стремится низвергнуть человека на уровень простого орангутанга. Это смещение разграничительной линии стало необходимым условием зарождения национал-социализма: чтобы оправдать необходимость уничтожения некоторых рас, следовало предварительно лишить их статуса человека.

72

Антисемитская мифомания

На грани XIX и XX веков происходило постепенное формирование комплекса тем национал-социализма. Утверждались характеристики "высшей расы", складывалась идеологическая база антисемитизма.

Арийский миф по-прежнему опирался на научную основу, которая последовательно упрощалась и систематизировалась. Зарождающаяся антропология стала объектом беззастенчивого грабежа задолго до того, как она смогла представить законченную теорию о происхождении и эволюции человека. Индо-европейцы отождествлялись с белокурыми долихокефалами. Теоретики расизма установили, что тип белокурого долихокефала сохранился без каких-либо изменений среди немцев и скандинавов, хотя учёные говорили только о происхождении и даже считали, что индо-европейцы были брюнетами-брахикефалами. Эти различия во взглядах учёных не помешали идеологам расизма выстроить целые теории, часто выдавая желаемое за действительное. Изыскания француза Ваше де Лапужа представляют собой характерный пример подобного бреда, с одобрением встреченного определёнными общественными кругами. Недаром Вильгельм II сказал о нём: "Французы дураки, у них есть только один великий человек - Ваше де Лапуж, но и его они не знают" (J.Colombat, La fin du monde civilise, стр. 9). Ваше де Лапуж делил человечество на брахикефалов - туповатых, трусливых, агрессивных, склонных к равноправию, и долихокефалов - умных, храбрых, готовых постоять друг за друга. Френологический и антропологический детерминизм позволил расистским идеологам разработать методику сортировки полезных и вредных элементов по их фотографиям. Комиссии, занимающиеся расовой гигиеной, могли принимать исключительно "научные" решения, исходя из физических данных того или иного человека, поскольку считалось, что внешний вид и нравственность или интеллект всегда однозначно соответствуют друг другу. Таким образом была подготовлена почва для национал-социализма: в результате дикого смешения биологии и этики получена четкая классификация категорий добра и зла.

В то же время происходила идеологическая разработка еврейского вопроса. Начиная с конца XIX века огромное большинство писателей больше не сомневались, что западный мир был поделён между арийцами и семитами. Но предшественники нацизма не успокоились на том, что наделяли евреев качествами, прямо противоположными ка-честаам, закреплённым за арийцами. Евреи должны были обладать особо зловредным характером. Было приложено немало усилий для создания портрета дьявола, чтобы объяснить, почему ангел выглядит не так, как его обычно изображали.

Некоторые специфически "еврейские" качества существовали на самом деле, просто им постарались придать злонамеренный характер.

73• .-.- '•'• "' '-.'•'

Народ без родины, который живёт в чужой стране, не смешиваясь с её населением, объявляется паразитом. Но его паразитизм объясняется не только инстинктом самосохранения, но и желанием разрушить изнутри приютившее их государство. Тот факт, что ему удаётся выжить и сохраниться в течение нескольких веков, показывает удивительную и 'пугающую силу его наследственности: он сохраняет чистоту своей крови, сея смуту и замешательство среди коренного населения в результате смешаных браков. Автор Mein Kampf добросовестно воспроизвёл весь этот бред относительно зловредности евреев. Еврейская раса там представлена одновременно как более слабая и более сильная, чем арийская. Слабая по своей сущности (бесхарактерные недочеловеки, неспособные драться в честном бою), еврейская раса компенсирует свои недостатки тем, что коварно подтачивает изнутри силы немецкой нации и отравляет её своей кровью. Параллельно она распространяет среди нееврейского населения свои доктрины, которые приводят к подрыву его интеллектуального потенциала. Так например, она проповедует всеобщее равенство, что позволяет ей скрывать свои слабости и вызывать чувство вины у народов-завоевателей. В этом угадывается отношение Ницше к христианскому и социалистическому равенству. Автор книги "La France juive" Дрюмон (Drumont) и его единомышленники отождествили еврее, коммунистов и франкмасонов. Распространилась идея о существовании заговора с целью морального разоружения высшей расы и захвата власти новой элитой, которая ещё только собирается заявить о себе. Начиная с конца XIX века в Германии наблюдается рост агрессивных антисемитских движений и даже политических партий, выступающих против мировой еврейской диктатуры и в защиту несчастных немцев. Их прокламации ничем не уступают тезисам, которые Гитлер изложил в Mein Kampf (J.-P. Faye, Langages totalitaires, стр.179 и след.).

Здесь чётко прослеживается технология создание козла отпущения, которого идеологи-'мифоманы наделяют всевозможными вредными качествами. Безобидный козёл отпущения, стремящийся только выжить любой ценой, не представлял бы особой ценности, потому что он не мог стать предметом всеобщей ненависти. Нужно было найти злоумышленника, способного причинить вред немецкой нации. Поэтому и сделали еврея таким большим и страшным, чтобы наказание выглядело затем вполне заслуженным. В своей работе Размышления о еврейском вопросе Жан-Поль Сартр хорошо показал перевёрнутую с ног на голову логику: приписываемые евреям гнусности не являются причиной ненависти к ним, но эти гнусности распространяются в обществе, чтобы как-то оправдать инстинктивную ненависть.

74

Упадок и апокалипсис

• Эти манихейские вымыслы распространялись отнюдь не беспричинно. Они предназначались для обоснования некой историко-этичес-кой доктрины, за которой уже виднелись кое-где контуры определённого политического проекта. Доктрина имела два основных момента: вырождение и искупление.

В XIX и XX веке появилось множество рассуждений об упадке, из которых можно было сделать вывод о закате западной цивилизации. В описании процесса вырождения расистская идеология намеревалась заменить понятие "цивилизация" понятием "раса", а исторический анализ превратить в навязчивую идею религиозного толка.

Анализ исторического развития, сделанный в конце XIX века Тэном, Прудоном, Марксом, Контом и другими учёными, содержит описание прогресса человечества, а также предположения относительно путей его дальнейшего развития. Но идея прогресса почти всегда сопровождается размышлениями об упадке или, по меньшей мере, предполагается апофеоз, при котором прекращается всякое движение вперёд, что знаменует собой конец истории. Только философы-статики не выражают беспокойства по поводу возможного заката. Ощущение неизбежности движения вперёд заставляет философов этого времени задумываться о столь же неизбежном падении.

Процесс исторического развития, рассматриваемый этими учёными, относится в первую очередь к западной цивилизации, которая переживает стремительную эволюцию, тогда как другие цивилизации кажутся застывшими во времени. Если они и оказываются втянутыми в процесс эволюции, то лишь на более ранней стадии развития. В этом контексте западная цивилизация кажется единственной в своём роде, ей принадлежит заслуга изобретения правового государства, капитализма, науки, она же занимается изучением своей собственной специфики. Таким образом, большинство философов склонялись к мысли, что эпоха европейского величия близится к концу.

Более, чем другим европейским народам, идея упадка была близка немцам, которые в течение нескольких веков отождествляли со средневековьем период своего наивысшего могущества. Эта романтическая ностальгия по органическому сообществу, несколько напоминающая тезисы русских народников, придаёт немецкой философии мрачную окраску предчувствия скорой гибели. А в сочетании с идеей западного превосходства такие настроения порождали предчувствие гибели всей вселенной. Для К. Ф.Фольграфа, писателя-декадента середины XIX века, смерть Запада означала исчезновение с лица земли всей цивилизации (J. Freund, La decadence, стр. 139).

Существует масса различных объяснений феномена упадка. Цивилизация погибает вследствие распространения упаднических идей в

ft

75'

обществе, из-за исчезновения её элит, в результате избытка жизненного начала или чрезмерного усложнения культуры. Ещё накануне упадка Афин древние греки обнаружили признаки подобных недугов. Платон и Демосфен выдвигали в своё время аргументы, которые много веков спустя были сформулированы Парето, Тойнби, Спенглером. В большинстве случаев многочисленные причины являются лишь симптомами старческой болезни. Конец неизбежен, поскольку, как говорил Валери, все цивилизации смертны.

Вначале расистская идеология представляла собой декадентское учение. Её отличие от других подобных учений заключалось в том, что в роли больного выступала не цивилизация, а раса. Но она тоже основывалась на предчувствии скорой гибели.

А. де Гобино был бы, наверно, удивлён не меньше Дарвина, если бы мог предполагать, какое место ему будет отведено среди главных апологетов нацизма. Идея упадка его интересовала гораздо больше, чем концепция расы. Но объясняя исчезновение народов с лица земли исключительно вырождением расы, он продвинул на шаг вперёд становление расистской идеологии. Будучи уверен в неизбежной гибели цивилизации, он никак не способствовал рождению арийского мифа. Он только холодно известил о предстоящей гибели с чувством глубокой покорности судьбе. Но его описание рас открыло путь к созданию лагерей смерти.

Автор труда О неравенстве человеческих рас предложил свою теорию упадка человеческих сообществ. В отличие от древних авторов он не объясняет упадок общества ни коррупцией правителей, ни бесстыдной роскошью богачей, ни распущенностью нравов, ни влиянием географии. По его мнению, это всего лишь второстепенные факторы. Давая своё определение упадка, Гобино указывает в то же время его причину: "Нации умирают, потому что они имеют в своём составе дегенеративные элементы (...) Они умирают только потому, что у них не остаётся больше той силы, с какой их предки преодолевали в своё время жизненные невзгоды, иначе говоря, они погибают в результате вырождения (стр. 58). Может подразумеваться умственное или моральное вырождение. Гобино говорит о биологическом вырождении. "Я думаю, - пишет он, - что когда речь идёт о народе, слово вырождение должно означать и означает, что данный народ не имеет больше той присущей ему ценности, которой он обладал в прошлом, потому что в результате смешения с другими народами в его жилах течёт теперь иная кровь; другими словами, сохранив своё название, нация утратила свою первоначальную расовую чистоту" (там же). Вырождение не является простым следствием смешения с другими народами - поскольку ни одна раса исторически не может претендовать на абсолютную чистоту. Вырождение - это результат слишком большого содержания инородных элементов. Само по себе непрерывное смешение рас не ока-

зывало бы вредного влияния, если бы некоторые расы не обладали более высокими характеристиками. Но европейская цивилизация гораздо выше других: "Как утверждают защитники равенства людей, каждый человек обладает одинаковыми интеллектуальными способностями... Таким образом, умишко гурона содержит в зародыше ум, равный уму англичанина или француза! Почему же он не смог изобрести ни печатного станка, ни парового двигателя?" (там же, стр. 68). Гобино выступает как ярый противник равенства и демократии. В своих произведениях он доказывает превосходство белой расы, единственного творца цивилизации и истории ("История создаётся только в результате соприкосновения белых рас" там же, стр. 447). Путём обратного умозаключения, характерного для того времени, следует вывод, что никакая цивилизация "не может существовать без помощи этой расы" (стр. 209). Следовательно, наш упадок подготавливает почву для всеобщего апокалипсиса.

Расистская идеология задалась целью избежать именно такого развития событий, которое, по мнению Гобино, было фатально неизбежным. Она решила пойти наперекор истории, наметив путь к возможному возрождению. Это стремление к возрождению приняло форму сектантской веры, поскольку оно основывалось на совершенно иррациональном мифе. Если ариец является самим совершенством, то его историческое возвращение похоже на катарсис, на священное очищение. Если он сможет вовлечь в своё движение всё человечество, то его воцарение окажется сравнимо по силе воздействия с искуплением. Очищение избавит мир от зла, обеспечит его переход в качественно новое состояние. Маниакальный страх перед лицом неминуемой смерти в результате смешения рас, отголоски которого присутствуют на страницах Mein Kampf, и драматическая уверенность в фатальном исходе, порождённая псевдоисторической и иррациональной логикой, создавали благоприятные условия для появления учения о близком конце света. Страх перед реальностью порождает вымысел. Таким образом национал-социализм представляет собой, как и расистская идея Вагнера или Чамберлена, некое языческое верование, наивное и претендующее на естественность: к примеру, нацизм был вегетарианским, и связанным с потусторонним миром.

Евгеника и капризы морали

Как видно из вышеиложенного, для воплощение в жизнь этих бесчеловечных идей требовалась только твёрдая рука.

Обычно существует дистанция огромного размера между учени-ем и его конкретной реализацией, особенно если оно Основывается на неосуществимых или просто чудовищных идеях. Моральные аспекты

76

77

расистской идеологии, уже созданной и годной к практическому применению, подготовленной самыми блестящими умами нескольких поколений, вызвали серьёзное замешательство в обществе. Даже в сугубо рационалистичном мире сторонники расовой чистоты не осмеливались открыто требовать уничтожения людей. Конечно, было несколько исключений из этого правила, как например, Поль де Лагард, который прямо призывал в конце XIX века к физическому истреблению некоторых народов, в частности венгров и евреев (см. L.Poliakov, Le myths агуеп, стр. 351-353). Но в целом вдохновители национал-социализма сознавали, что имеется огромный разрыв между теорией и практикой. Будучи убеждены, что из-за моральных соображений их проектам не суждено осуществиться, они наперебой предсказывали скорую гибель западной цивилизации.

Евгеника представляла с этой точки зрения своего рода компромисс между чудовищными проектами и реальностью. Она должна была придать вес и респектабельность безумным теориям, благодаря использованию конкретной и повседневной аргументации. Уничтожение некоторых рас станет позднее частным случаем уничтожения социально нежелательных элементов. Теория устранения нежелательных элементов основывалась на всё той же идее борьбы против вырождения нации.

Начиная с середины XIX века и особенно в конце этого столетия стала распространяться новая идея биологического умирания западных народов. Её авторы выдвигали два аргумента, Во-первых, всё более совершенное медицинское обслуживание позволяет сохранять жизнь больным и ослабленным людям, которые могут передавать по наследству свои болезни. Во-вторых, расширение социальной помощи позволяет паразитическим элементам (алкоголикам, нищим, преступникам и т.д.) не только выживать, но и создавать семью, воспроизводить себя в новом поколении. Вследствие сочетания этих двух факторов и исходя из принципа передачи по наследству физических и моральных качеств, Европа может превратиться за несколько веков или даже за несколько десятилетий в огромный госпиталь.

Всё происходило так, будто научный и социальный прогресс того времени лишь способствовал усилению страха перед будущим.

Человек нарушает естественное течение процессов в природе, и она может мстить ему за это. Евгеника была кошмаром ученика чародея. Возможно, вырождение людей - это тоже месть природы. Написанная в 1877 году американская история Juke Family произвела большое впечатление на современников. Была прослежена жизнь семи поколений одной семьи: одна пара умственно отсталых людей произвела на свет многие десятки алкоголиков, бродяг, хронических больных и преступников. Вывод, казалось, напрашивался сам собой: позволив этой паре выжить и дать потомство, общество оказалось вынуждено

78

содержать множество нездоровых и, самое главное, несчастных людей. Общественное мнение, встревоженное этим своеобразным предсказанием будущего, уже предвидело, как толпы безумцев и убийц заполняют города и сёла в результате благодеяний, оказанных их родителям из моральных соображений, имевших самоубийственный эффект. Страх перед вырождением нации воспринимался как непосредственная угроза личной безопасности. Реакция общества соответствовала принципу необходимой обороны.

В книге Происхождение человека Дарвин утверждал, что цивилизация оказывает вредное воздействие на население, т.к. затрудняет функционирование механизма естественного отбора. Дикие народы обрекают на гибель наименее приспособленных к выживанию, тогда как цивилизованные народы ставят в невыгодное положение самых сильных: выигрыш от войн достаётся самым слабым, религия стерилизует самые светлые умы, а медицина спасает дебилов. Дарвин признавал, что хотя некоторый отбор всё ещё происходит, но его влияние уже явно недостаточно. Очевидно, что необходимо обеспечить какую-то селекцию, но этому решительно противится мораль. Следовательно, приходится мириться с неизбежностью: "Мы должны безропотно примириться с крайне вредным влиянием, которое оказывает на общество рост числа слабоумных людей. Представляется, что существуют естественные ограничители этого явления, так как больные члены общества гораздо труднее вступают в брак, чем здоровые. Этот ограничитель мог бы быть гораздо эффективнее, если бы физически и умственно больные люди воздерживались от брака, но, к сожалению, это намного легче предложить, чем осуществить" (I, стр. 145). Таким образом, разум покорно соглашается с перспективой вырождения общества, потому что нельзя идти наперекор нормам морали. Иными словами, из-за неразумных капризов морали нация оказывается обречённой на вымирание. Нетрудно представить, что в такой ситуации у морали остаётся очень мало шансов на выживание.

Можно заметить что с 1870 по 1930 год в общественном сознании постепенно менялось отношение к ценности человеческой жизни. Евгеника, новая "наука", направленная на улучшение человеческой расы, ставит перед собой самые благородные цели. Основатели евгеники - англичанин Фрэнсис Гальтон и немец Эрнст Геккель - не предлагают ничего предосудительного. Гальтон говорит об отборе наиболее талантливых людей и о контроле над рождаемостью. В начале XX века в Англии и в Соединённых Штатах выдвигаются требования государственного вмешательства в эту сферу. Создаются общественные организации с тем, чтобы оказывать давление на правительство. Многочисленные статистические исследования посвящаются оценке деградации населения. Все английские генетики поддерживают в разной степени идеи евгеники. Начиная с 1896 года по требованию евгенистов в США

79•

был принят ряд законов, предусматривающих запрещение браков и принудительную стерилизацию для отдельных категорий граждан. Одни теоретики предлагали умерщвление новорожденных дебилов, другие -душевнобольных. Множились выступления в поддержку эвтаназии.

Когда Гитлер утвердил в 1934 году первые евгенистические законы о детях, страдающих наследственными болезнями, он удостоился восторженных похвал со стороны определённой части международной научной общественности, особенно американской и англо-саксонской. Начиная с этого времени претворение в жизнь нацистской идеологии стало возможным. (Но она не могла достигнуть поставленных целей, даже если были бы полностью отброшены принципы гуманности, даже в обстановке беспредельного цинизма. С научной точки зрения, уничтожение носителей какой-либо наследственной болезни не гарантирует устранение Самой болезни. Согласно закону Менделя, существование рецессивных генов - или здоровых носителей - делает невозможной ликвидацию болезни путём ликвидации её явных носителей). Кто может сказать, где проходит граница между убийством новорожденного дебила и убийством представителя другого народа или другой расы? Уничтожение больных сопровождается некой анастезией совести и именно поэтому оно открывает путь к реализации других, более масштабных программ такого рода. Больному "оказывают услугу", убивая его: этот аргумент никогда не стареет. Уничтожение людей создаёт свою собственную мораль, оно начинается с евгеники, одетой в белый халат учёного-врача. Однажды начавшись, уничтожение распространяется с одной группы людей на другую: существуют всевозможные нежелательные элементы, сущестсвует также масса критериев для их определения. Трудно сделать только первый шаг: если согласиться с тем, что хотя бы одна категория людей не имеет права на жизнь, та же участь может постичь и любую другую категорию. Главное заключается в трансформации статуса человека: если считать человека всего лишь приматом, то всё становится возможным. Если биология не проводит различия между человеком и приматом, то только идея человеческого достоинства, основанная на этике или на признании священного дара жизни, позволит избежать низведения некоторых людей до положения приматов. В Германии начала века антисемитизм, а затем и нацизм стали распространяться по мере отступления религии и в первую очередь в тех регионах, где отступление религии было наиболее заметно (см. E.Todd, L'invention de /'Europe, Le Seuil, 1990, стр. 269 и след.).

Семена национал-социализма попали на хорошо подготовленную почву. Mein Kampf не содержит ничего действительно нового по сравнению с тем, что было написано до Гитлера. Вероятно, по этой причине её появление не вызвало единодушного возмущения общественности. Происхождение нацизма объясняется во многом привычкой общества к публичному высказыванию явно преступных идей. После того, как

весь этот бред так часто повторялся всевозможными учёными и политиками, никому не могло прийти в голову, что кто-то возьмётся осуществить его на практике. Ваше де Лапуж писал в 1909 году в предисловии к книге Раса и социальная среда: "Нельзя просто отмахнуться от столь сильной идеи, какой является идея об исторической миссии арийской расы. Если она сейчас не находит применения, то это совсем не означает, что в будущем кто-то не захочет воспользоваться ею". Гитлер не был мыслителем. Он был лишь энергичным исполнителем чужого проекта. Речь не идёт о том, чтобы приуменьшить его ответственность за преступления нацизма. С точки зрения истории, тот, кто превращает идеологический проект в политическую программу, кто делает первый шаг на пути от теории к практике, всегда остаётся главным виновником. Но сделав это, он делает своими соучастниками всех тех, кто разрабатывал для него теорию. Нельзя сбрасывать со счетов ответственность теоретиков только потому, что они занимались "чистой наукой". Идеи очень похожи на гранаты: они взрываются при неосторожном обращении с ними.

Позор и месть

Национал-социализм, доктрина декаданса, возник после разгрома Германии. Известно, что Гитлер жил в Вене, несчастном городе, названном одним австрийским поэтом того времени "метеостанцией конца света". Расистская партия - это партия реванша. Поражение в первой мировой войне, унизительные военные репарации, кризис 1929 года усилили у немцев ощущение того, что они являются жертвой происков враждебных сил, тем самым "бедным народом, которым так долго пренебрегали", (Фихте, Речи к немецкой нации, стр. 190). Гитлер выражал чувства всей нации, когда он описывал отчаяние немцев: "Падение империи и немецкого народа было столь глубоким, что, казалось, весь мир испытывал от этого головокружение и полностью утратил чувство справедливости. Лишь с большим трудом можно было вспомнить былое величие - настолько призрачными казались прежняя мощь и красота перед лицом убогого настоящего" (Mein Kampf, стр. 224). Но военное поражение являлось лишь вторичной причиной национального падения: "Оно только внешнее, наиболее заметное проявление внутреннего разложения" (там же, стр. 227). На самом деле причиной гторажения в войне явилось вырождение Германии. Следовательно, именно с вырождением и нужно было бороться. Отсюда описание симптомов медленного умирания: утрата моральных ценностей, эгоизм и безразличие.

Чем страшнее позор, чем трагичнее унижение, тем сильнее стремление к реваншу, тем больше готовность пойти ради этого на любые

80

81

жертвы. Чем важнее поставленная цель, тем меньше щепетильности проявляется в выборе средств для её достижения. Нужно представить себе всю глубину отчаяния немцев, чтобы понять почему они оказали такое доверие Гитлеру. Святой Августин объяснил, почему человек может принять свою смерть и даже желать её, но смерть целого народа сравнима только с апокалипсисом, т.е.'немыслима. Вероятно, следует рассматривать Германию того времени именно в этом контексте. Чувство национального позора становилось невыносимым. Общество не видело перед собой абсолютно никакой перспективы. И не потому что экономическое и социальное положение было столь драматичным, хотя, безусловно, население очень пострадало от кризиса. Но немцы в гораздо большей степени страдали от моральных травм, потому что со своим врождённым чувством превосходства они воспринимали унижение как ужасную несправедливость судьбы. Они не видели пути к спасению. Марксизм казался им несовместимым с их представлениями об иерархизации общества. Социалистический режим успел к тому времени проявить свои слабости и свою коррумпированность. Оставался только бунт, т.е. крайние меры. Молодёжь была готова идти даже за самим чёртом, если бы он заговорил о величии Германии и указал ей пальцем на виновного во всех бедах нации. В этой ситуации достаточно было обнаружить козла отпущения, чтобы обеспечить себе политический успех.

В начале 30-х годов немцы повторяли такой лозунг: "Нужно, чтобы что-то произошло". Ощущение невыносимости бытия, навязчивая мысль, что "это" не может больше продолжаться, делали приемлемым любое событие, способное нарушить безнадёжную монотонность существования. Никто уже не был способен критически оценивать проекты и программы. Люди были готовы согласиться с чем угодно, всякое изменение воспринималось как изменение к лучшему. В этой обстановке Гитлер предстал спасителем нации. В своей книге История Германии Пьер Гаксот <Gaxotte) так резюмирует ситуацию: "Тонущий народ цепляется за змею".

Вначале Гитлер был неудачником в полном смысле слова. Он провалился на вступительных экзаменах в художественном училище, пустил по ветру своё скромное наследство, перебивался случайными заработками. В то же время его сжигало неудовлетворённое чувство собственного превосходства. Можно без преувеличения сказать, что психология молодого Гитлера полностью соответствовала менталитету немцев того времени: чувство стыда за непрерывные поражения и уверенность в собственном величии. Такая взрывчатая смесь - горечь и возмущение - одинаково наполняла и будущего фюрера, и народ, готовый встать под его знамёна.

Бунтарь-неудачник, Гитлер добился общественного признания благодаря своему незаурядному ораторскому таланту. После окончания

82

войны он остался в армии в качестве инструктора и совершил чудо. Внедрённый полицией в одну из партий баварских сепаратистов, он быстро добился там огоомного успеха благодаря своим страстным выступлениям на партийных собраниях. Партия называлась "национал-социалистической", и по иронии судьбы Гитлер стал её лидером, выполняя секретное задание по её разложению изнутри. Это блестящее подтверждение его таланта. Находясь в заключении в крепости Ландсберг после неудавшегося путча, Гитлер сумел покорить своими речами не только своих сокамерников, но и охранников тюрьмы. На суде он говорил с большим воодушевлением и завоевал симпатии публики. Будучи плохим студентом, плохим писателем и плохим теоретиком, Гитлер оказался хорошим оратором и замечательным организатором. Он мог наэлектризовать толпу и навязать ей свою точку зрения. Имея этот дар и горячо веря в свою звезду, он смог подняться к вершинам государственной власти. В эпоху народных масс вся политика сводится к педагогике .Нужно уметь убеждать. Гитлер понял: чтобы убедить толпу не следует прибегать к сложным логическим построениям. Логика хороша, .когда имеешь дело с несколькими собеседниками. Чем больше число слушателей, тем большее значение приобретают эмоции. Гитлер поступал точно так, как рекомендовал Густав Лё Бон. Он опускался до уровня своих слушателей. Благодаря простоте своих мыслей, он говорил в унисон с голосом толпы, был заодно с ней.

Темы его выступлений отражали идеи, бытовавшие в Германии на протяжении двух и более веков: врождённое величие и естественное превосходство немецкого народа, череда тяжёлых поражений в результате неблагоприятного стечения обстоятельств, ответственность евреев, присвоивших богатства немецкой нации. К этому он добавлял ключевой тезис об ответственности немецев, покорно принимающих удары судьбы, призывал их подняться и обеспечить своё будущее. Его критика означала сигнал к действию, она была своего рода детонатором толпы.

Тайна единения с народом

Гитлер сделал обычную карьеру политика в демократическом государстве. Он начинал с очень скромных аудиторий, затем по мере роста его известности, он стал произносить речи перед всё более значительными скоплениями людей. Об этих годах своей жизни он поведал в Vll-ой главе Mein Kampf (стр. 478 и след.). Очевидно, что его политическому восхождению во многом способствовали его настойчивость и целеустремлённость. Он никогда не терял присутствия духа. После" каждого поражения он снова бросался в атаку как ни в чём не бывало. Такая настырностъ является непременным условием успеха.

83

жертвы. Чем важнее наставленная цель, тем меньше щепетильности проявляется в выборе средств для её достижения. Нужно представить себе всю глубину отчаяния немцев, чтобы понять почему они оказали такое доверие Гитлеру. Святой Августин объяснил, почему человек может принять свою смерть и даже желать её, но смерть целого народа сравнима только с апокалипсисом, т.е.'немыслима. Вероятно, следует рассматривать Германию того времени именно в этом контексте. Чувство национального позора становилось невыносимым. Общество не видело перед собой абсолютно никакой перспективы. И не потому что экономическое и социальное положение было столь драматичным, хотя, безусловно, население очень пострадало от кризиса. Но немцы в гораздо большей степени страдали от моральных травм, потому что со своим врождённым чувством превосходства они воспринимали унижение как ужасную несправедливость судьбы. Они не видели пути к спасению. Марксизм казался им несовместимым с их представлениями об иерархизации общества. Социалистический режим успел к тому времени проявить свои слабости и свою коррумпированность. Оставался только бунт, т.е. крайние меры. Молодёжь была готова идти даже за самим чёртом, если бы он заговорил о величии Германии и указал ей пальцем на виновного во всех бедах нации. В этой ситуации достаточно было обнаружить козла отпущения, чтобы обеспечить себе политический успех.

В начале 30-х годов немцы повторяли такой лозунг: "Нужно, чтобы что-то произошло". Ощущение невыносимости бытия, навязчивая мысль, что "это" не может больше продолжаться, делали приемлемым любое событие, способное нарушить безнадёжную монотонность существования. Никто уже не был способен критически оценивать проекты и программы. Люди были готовы согласиться с чем угодно, всякое изменение воспринималось как изменение к лучшему. В этой обстановке Гитлер предстал спасителем нации. В своей книге История Германии Пьер Гаксот {Gaxotte) так резюмирует ситуацию: "Тонущий народ цепляется за змею".

Вначале Гитлер был неудачником в полном смысле слова. Он провалился на вступительных экзаменах в художественном училище, пустил по ветру своё скромное наследство, перебивался случайными заработками. В то же время его сжигало неудовлетворённое чувство собственного превосходства. Можно без преувеличения сказать, что психология молодого Гитлера полностью соответствовала менталитету немцев того времени: чувство стыда за непрерывные поражения и уверенность в собственном величии. Такая взрывчатая смесь - горечь и возмущение - одинаково наполняла и будущего фюрера, и народ, готовый встать под его знамёна.

Бунтарь-неудачник, Гитлер добился общественного признания благодаря сноему незаурядному ораторскому таланту. После окончания

82

войны он остался в армии в качестве инструктора и совершил чудо. Внедрённый полицией в одну из партий баварских сепаратистов, он быстро добился там огсомного успеха благодаря своим страстным выступлениям на партийных собраниях. Партия называлась "национал-социалистической", и по иронии судьбы Гитлер стал её лидером, выполняя секретное задание по её разложению изнутри. Это блестящее подтверждение его таланта. Находясь в заключении в крепости Ландсберг после неудавшегося путча, Гитлер сумел покорить своими речами не только своих сокамерников, но и охранников тюрьмы. На суде он говорил с большим воодушевлением и завоевал симпатии публики. Будучи плохим студентом, плохим писателем и плохим теоретиком, Гитлер оказался хорошим оратором и замечательным организатором. Он мог наэлектризовать толпу и навязать ей свою точку зрения. Имея этот дар и горячо веря в свою звезду, он смог подняться к вершинам государственной власти. В эпоху народных масс вся политика сводится к педагогике .Нужно уметь убеждать. Гитлер понял: чтобы убедить толпу не следует прибегать к сложным логическим построениям. Логика хороша, .когда имеешь дело с несколькими собеседниками. Чем больше число слушателей, тем большее значение приобретают эмоции. Гитлер поступал точно так, как рекомендовал Густав Лё Бон. Он опускался до уровня своих слушателей. Благодаря простоте своих мыслей, он говорил в унисон с голосом толпы, был заодно с ней.

Темы его выступлений отражали идеи, бытовавшие в Германии на протяжении двух и более веков: врождённое величие и естественное превосходство немецкого народа, череда тяжёлых поражений в результате неблагоприятного стечения обстоятельств, ответственность евреев, присвоивших богатства немецкой нации. К этому он добавлял ключевой тезис об ответственности немецев, покорно принимающих удары судьбы, призывал их подняться и обеспечить своё будущее. Его критика означала сигнал к действию, она была своего рода детонатором толпы.

Тайна единения с народом

Гитлер сделал обычную карьеру политика в демократическом государстве. Он начинал с очень скромных аудиторий, затем по мере Роста его известности, он стал произносить речи перед всё более значительными скоплениями людей. Об этих годах своей жизни он поведал в Vll-ой главе Mein Kampf (стр. 478 и след.). Очевидно, что его политическому восхождению во многом способствовали его настойчивость и целеустремлённость. Он никогда не терял присутствия духа. Поели' каждого поражения он снова бросался в атаку как ни в чём не бывало. Такая настырность является непременным условием успеха.

83

Его ораторский талант и знание психологии толпы сделали остальное.

К этому следует добавить основное качество любого циничного политика: полное пренебрежение к выбору средств для достижения своих целей. Ему было недостаточно обмануть толпу, нужно было ещё убедить её в своей правоте. 9 ноября 1923 года Гитлер попытался си>-лой захватить власть, но его наивность сыграла с ним злую шутку. С тех пор он использовал только законные способы политической борьбы, а добившись успеха - ликвидировал демократию. Его стиль во многом напоминает стиль ленинцев в России. Он требовал введения всеобщего избирательного права, а затем отменил его. Позднее Гитлер проводил только плебисциты, что на практике означало ещё одно отрицание демократии. Он стремился к достижению исторической цели в политике, но не признавал никаких всеобщих ценностей, находящихся вне этой цели. Именно поэтому он был совершенно неразборчив в выборе средств: главное, чтобы они были эффективны и доступны. В этом фундаментальном вопросе марксистско-ленинская и национал-социалистичекая идеология очень похожи друг на друга.

Молодая нацистская партия постепенно набирала очки. В мае 1928 года она получила 12 депутатских мандатов. В сентябре 1930 года число её представителей в парламенте возросло до 107, а в 1932 -до 230. В то же время Гитлер не переставал всячески поносить демократию и высмеивать организаторов выборов. Потеряв несколько десятков мест в парламенте, он всё-таки совершенно легально пришёл к власти, воспользовавшись склокой в высших государственных эшелонах и, возможно, поторговавшись со своими соперниками. Как бы то ни было, Гитлер получил назначение на пост канцлера из рук маршала Гинденбурга. В борьбе за власть он использовал все подручные средства, от демократических выборов до приёмов давления и шантажа, столь характерных для фашизма межвоенного периода. Благодаря поддержке избирателей, он стал достаточно сильным, чтобы заставить с собой считаться, и беззастенчиво использовал своё влияние в массах, угрожая развязыванием гражданской войны. Обжёгшись на неудачной попытке путча, Гитлер максимально эффективно использовал психологические методы в борьбе за власть. ^Остаётся один вопрос: как ему удалось склонить на свою сторону общественное мнение, несмотря на зловещее содержание произносимых им речей? Одним только ораторским талантом это объяснить нельзя. Гитлер не скрывал своих замыслов, даже если он из предосторожности не допускал нападок на религию. Следует выяснить, какая связь существовала между совершенно немыслимыми речами Гитлера и массовой поддержкой, которую ему неизменно оказывал народ как до, так и после его прихода к власти.

Книга Mein Kampf была опубликована вскоре после суда над Гитлером и его освобождения. Она выдержала несколько изданий, её общий тираж превысил миллион экземпляров. Это означает, что её со-

84

держание было достаточно широко известно. Тезисы национал-социализма в ней были изложены безо всякого камуфляжа. В этой книге излагались не только аргументы расистской идеологии, но и твёрдое намерение претворить её в жизнь (например: "Воспрепятствовать сифилитикам производить на свет заражённое сифилисом потомство, -это в высшей степени разумная мера. Если её применять достаточно методично, то это будет самый гуманный акт по отношению к человечеству... Хотя в этом случае придётся прибегнуть к безжалостной изоляции неизлечимо больных людей - варварской мере с точки зрения тех, кто имел несчастье заболеть - зато это будет величайшим благом для нынешнего и для будущих поколений. Ценой временных страданий одного века можно и нужно избавить от этого зла следующие века" /стр. 254-255/. И ещё: "Мир принадлежит только сильным, которые умеют принимать тотальные решения", стр. 257). Каждая страница этого произведения дышит антисемитизмом и ненавистью. Политический проект подчинения низших рас высшим расам проступает ясно, как день. Проект разведения немцев согласно методике разведения скаковых лошадей способен бросить в дрожь любого старшекласника, даже неспособного к какому-либо анализу. Критика демократии явно открывала путь к установлению диктатуры. А глава, посвящённая пропаганде, представляет собой монумент сардонической ловкости, тем более, что эта книга адресована тем самым толпам, которых автор собирался об-лапошить. Другими словами, это произведение написано так, как будто Гитлер собирался запугать своих читателей. Конечно, можно утверждать, что мы судим эту книгу с позиций нашего времени, с учётом уроков истории. Но это не совсем верно. Французское издательство "Nouvelles Editions Latines", опубликовавшее Mein Kampf в 1934 году на французском языке, не ошиблось, предпослав этой книге "Предупреждение издателей", в котором с глубокой тревогой говорилось о грозящей опасности.

Однако создаётся впечатление, что как в Германии, так и за границей общественное мнение осталось равнодушно перед этим произведением, похожим на воинственный клич. Не только избиратели отдали Гитлеру значительное число голосов, но и после его назначения на пост канцлера общественность продолжала поддерживать его, несмотря на введённые им ограничения прав и свобод. Нацистская партия набрала на выборах 44 % голосов, в ходе следовавших один за другим плебисцитов Гитлер получал 95 %, 84 % и, наконец, 98,8 % голосов. В промежутках между этими славными плебисцитами была принята евге-нистическая программа, проведена милитаризация образования, начались гонения на евреев и убийства политических противников. Даже если учесть такие факторы, как запугивание избирателей и махинации пРи подсчёте голосов, факт сговора между народом и набирающим силу тоталитаризмом кажется поразительным. И не потому, что это

85

единственный в истории случай подобного единения между народом и правительством. Таких фактов было великое множество. Его уникаль-ность состоит в том, что это был сговор с чрезвычайно образованным народом. Даже если предположить, что существовало в какое-то время определённое сообщничество между русским народом и ленинским правительством - что кажется весьма маловероятным - то в данном случае речь идёт об огромной стране, лишённой реальных средств информации, большинство населения которой было неграмотным, где мало кого могло возмутить применение насилия или обмана на выборах, потому что других парламентских выборов там никто не знал. В то же время Германия представляла собой страну с развитой системой гражданских прав, где имелось большое число университетов, в кото-!, рых с незапамятных времён велись дискуссии о свободах и угнетении, « с довольно небольшой территорией, где информация могла свободно распространяться без риска исчезновения.

Такой сговор объясняется, вероятно, тремя различными причинами: неверием, отчаянием и постоянно усиливающимися репрессиями.

Никто, за редким исключением, не поверил в возможность осуществления замыслов, изложенных в Mein Kampf. Гитлер сам признал однажды, что кажущаяся безобидность и фантастичность его проектов во многом способствовали их реализации. С одной стороны, антисемитские речи и апелляции к германскому духу звучали, как надоевшие лозунги. Они не привлекали внимания, потому что повторялись изо дня в день, и не считались преступлением, т.к. уже более века являлись частью национального мировоззрения. С другой стороны, предлагавшиеся Гитлером проекты казались настолько безумными, что воспринимались скорее как старые обличения и оскорбления, чем как конкретные намерения. Европейцы, разделявшие расистские и антисемитские тезисы, уверовали раз и навсегда, что высшим расам удастся подчинить себе низшие расы и что в этом даже состоит их долг перед человечеством, но что на данном этапе такая миссия представляется нереальной из-за слишком консервативного склада ума современников. Таким образом, появление Mein Kampf не вызвало особого возмущения, потому что одни считали её слишком абсурдной, другие не увидели в ней ничего нового.

Отчаяние немецкого народа может объяснить, как сформировались отношения сообщничества между тоталитарным режимом и общественным мнением. Убедившись в продажности демократических органов власти, общественность приняла диктатуру. Убедившись в прошлых злоупотреблениях свободой, она приняла авторитарный режим. Убедившись в существовании еврейских козней, она закрыла глаза на создание первых концентрационных лагерей. Глубина страданий населения была столь велика, что общественность готова была пойти на любые уступки, лишь бы обеспечит^подъём страны. В речах Гитле-

86

ра она услышала волю к возрождению нации, благодаря ему она увидела путь к спасению. Это открытие показалось столь чудесным, что она забыла или сделала вид, что забыла о средствах, которые необходимо было применить для достижения этой цели. Эта ситуация отнюдь не свойственна только Германии 30-х годов, как утверждают некоторые исследователи, позволяя себе выдвигать в качестве аргумента тезис о пресловутой немецкой покорности. Подобные рассуждения сильно отдают германофобией, которая столь же абсурдна, как и гер-маномания. К тому же представления о немецкой покорности были существенно поколеблены во время событий 1989 года, опровергнувших пророчества тех, кто считая, что из-за "врождённой дисциплинированности" немцы Восточной Германии дольше всех останутся в сфере влияния Советского Союза. Здесь хорошо видна непонятная для постороннего наблюдателя готовность народа отказаться от своей свободы, как только у него появилась надежда на спасение после долгого периода беспросветной нужды. Подобное уже случалось с римлянами в I веке до новой эры, когда доведённые до отчаяния продажной и разорительной демократией они, по выражению Тацита, " устремились в рабство тем поспешнее, чем выше было их положение в обществе"...

Наконец, рост репрессий: по мере своего продвижения к вершинам власти Гитлер принимал всё новые меры предосторожности против возможного сопротивления оппозиции. А такие попытки неоднократно предпринимались. Провозглашение евгенистической политики вызвало возмущение церковных кругов. Уже в 1930 году Папа Пий IX резко осудил евгенику как учение. В 1940 году лютеранский епископ Вюр-темберга Теофил Вурм, а затем католический епископ Мюнстера Август фон Гален в 1941 году выступили с протестом против уничтожения душевнобольных и калек. Возмущение было столь велико, что Гитлер должен был отказаться от этих экспериментов, по крайней мере не стал проводить их открыто. Это показывает, что на каком-то этапе истории гитлеризма энергичные выступления общественности могли остановить процесс массового истребления людей. Оба эти епископа не были арестованы. Вероятно, правительство не могло игнорировать мировое общественное мнение. Что касается движения сопротивления на идеологическом уровне, голоса противников нацизма заглушались голосами его сторонников. Многие представители интеллигенции добровольно уезжали в изгнание. Массовая поддержка, которую получало правительство в ходе плебисцитов, позволяла властям усиливать репрессии против инакомыслящих. События стремительно развивались. Когда немцы -не все, конечно, - заметили, что они породили чудовище, было уже слишком поздно. Сопротивление на политическом уровне смогло организоваться только после Сталинграда, и после разоблачения заговора его участники были зверски уничтожены.

В целом Гитлер столь адекватно выражал мысли и чаяния немец-

87

кого народа, что тот не сумел во-время понять, к каким страшным последствиям они должны были привести Германию и весь мир.

Неравенство как образ жизни

Авторитарность и иерархия являются специфическими чертами немецкого общества. Эти качества хорошо отражает семья - естест- • венная инстинктивная форма организации индивидуумов. Немецкое воспитание основано на авторитете отца и на неравенстве братьев. Структура семьи - это выражение духа народа (см. T.Todd, op.cit, стр. 246 и след.), она может оказывать существенное влияние на характер отношений в обществе, однако не следует в то же время преувеличивать её значение. Французская революция, основной идеей которой было равенство, отражает специфику французского духа. Совершенно естественно, что немцы воспринимали эту революцию, как нечто им совершенно чуждое, а её влияние рассматривалось как яд, способный разрушить изнутри дух немецкого народа. Тем больше было у них оснований считать марксизм кознями дьявола. Немцы никогда не воспринимали народ как объединение похожих индивидуумов, а только как иерархизированную систему или совокупность иерархизированных систем. Они всегда жили в обществе, состоящем из обособленных групп и очень долго сохраняли ностальгические воспоминания о средневековых общинах. Однако оказалось так, что все политические доктрины и теории, получившие распространение в Европе в XX веке, были прямо или косвенно связаны с французской революцией. Либерализм и социализм стремятся объединить похожих индивидуумов в рамках огромных социальных групп, причём либерализм полагает, что каждый индивидуум обладает огромным потенциалом, тогда как социализм считает, что никто не в состоянии прожить без помощи и наставлений государства. Для немцев и та, и другая политическая система были совершенно неприемлемы. Для немецкого духа требовалась своё, специфическое мировоззрение. Этим объясняются долгие поиски немецких учёных и политиков. Отсюда и их тенденция считать, что в течение двухсот лет Германия подвергалась идеологическим атакам со стороны иностранцев и что во всех бедах немецкой нации виноваты чужеземные доктрины. Еврейский народ символизировал всю совокупность идей, привнесённых извне и направленных на разрушение Германии изнутри:- в нацистской семантике "еврей" отождествляется с понятиями "сторонник равноправия" и "марксист".

Авторитаризм ведёт к тому, что отрицательные стороны свободы воспринимаются в первую очередь и кажутся более значительными, чем её преимущества. Для француза такой подход к свободе кажется невероятным. Свобода позволяет совершать все мыслимые глупости,

даёт возможность лгать, разрушает моральные ценности, релятивизи-руя добро и зло. Она пораждает скрытую и явную анархию. Она может быть в равной степени конструктивной и разрушительной. Критика демократии и свободы, содержащаяся в Ме/'п Kampf, не несла ничего нового. Следует признать, что после первой мировой войны парламентские демократии мало способствовали укреплению собственного авторитета. Описание этих "жалких политиков" и "парламентских сутенёров" (стр. 271) сильно напоминало зарисовки с натуры и соответствовало широко распространённым представлениям о политических нравах того времени. Когда свобода становится безграничной, зло не встречает никаких ограничений и душит добро. Эгоистические интересы развиваются в самых уродливых формах. Истина либо забывается, либо теряется в этой бешеной гонке - либералы и демократы считают, что истина рождается в свободных дискуссиях.

В результате этого позиции либерализма как в политике, так и в экономике оказываются серьёзно подорваны. В политике свобода выводит на орбиты государственной власти не самых лучших, а самых бессовестных, самых неразборчивых в средствах людей. В экономике рычаги управления захватывают эгоисты, тёмные дельцы, готовые во имя своих личных интересов удушить своих сограждан и погубить свою

страну.

Равенство порождает не менее сложные проблемы. Весь народ подгоняется под одну мерку. Всё зависит от исходного принципа. Французы убеждены, что естественное равенство людей должно найти своё отражение во всех общественных и государственных структурах. Наоборот, если в природе господствует неравенство, то социальное равенство воспринимается как несправедливость. Немцы более склонны к кастовости, чем французы. Поэтому национал-социализм трансформировался в культ элиты, усвоив по ходу дела идею, выраженную по-разному такими мыслителями, как Парето и Карлейль, считавшими, что цивилизация развивается благодаря гениальности элиты, которая тянет вверх массы и воспитывает их, управляя ими. ("Конечно, ни господство дураков или бездарей, ни тем более культ массы не смогут обеспечить соблюдение интересов всей нации; необходимо, чтобы высокоодарённые одиночки взяли бразды правления в свои руки", Mein Kampf, стр. 445). Социализм с его автоматическим равенством урезает и убивает естественное превосходство отдельных личностей, составляющих цвет нации и гарантирующих её непрерывное развитие. Гитле-ровс^ий "социализм" провозгласил равенство в рамках избранного народа. Марксизм является главным - более того, дьявольским - врагом национал-социализма, который возникает, как ответ на появление марксизма и направлен в первую очередь против марксизма. Происходит смещение критериев: вместо классовых различий появились расовые Различия".Нацистское государство является бесклассовым" (там же,

88

89

стр. 596), поэтому национал-социализм защищает корпоративное общество, в котором мирно уживаются все классы.

Революционные идеи Просвещения имели ещё один негативный результат: чрезмерный рационализм. Постепенное исчезновение религии, с лёгкостью воспринятое французами, оставило у немцев болезненное ощущение пустоты. Романтизм XIX века в какой-то мере заполнял её. Национал-социализм продолжил в гипертрофированной форме критику материализма и рационализма. Ещё Фихте призывал строить воспитание немецкой молодёжи на основе идеалистических предположений: "Вообще, до сих пор чувственый мир рассматривался как единственная реальность... Новая педагогика пытается опрокинуть этот порядок. Для неё реально существует только мир идей, и именно в этот мир она стремится с самого начала ввести ученика" (Речи... стр. 187). Либерализм и марксизм материалистичны по своей природе, правда, каждый по-своему. Они порождают упадок моральных и эстетических ценностей, размывание всех и всяческих критериев. Гитлер сделался певцом духовных ценностей ("плачевная аморальность...", стр. 241; "Были утрачены различия между добром и злом", стр. 262) вовсе не потому, что он руководствовался религиозными соображениями. Он сделал это, пойдя по пути максимального упрощения идей немецкого романтизма и идеализма: "Расчётливости нынешней реалистической республики абсолютно необходимо противопоставить веру в создание идеалистического рейха" (там же, стр. 436). Перед лицом рационализма народу нужен был новый идеал. Но имевшиеся в то время религии отражали чуждые немцам доктрины. Идеал конкретизировался в идее нации, рассматриваемой как колыбель высшей расы. Это была преходящая идея, которая в своём стремительном развитии взорвала рамки обыденного бытия и обрела искупительный, мессианский характер.

Идея тысячелетнего рейха

Национал-социализм воспринимал мир чрезвычайно просто. Основанное на необходимости принести спасение миру, нацистское мировоззрение более походило на гностицизм, чем на религию, что очень роднит его с ленинизмом. Своим восприятием мира как чужой и враждебной среды, своей уверенностью в существовании чистого и счастливого прошлого, сменившегося периодом поражений и страданий, своей верой в грядущее обретение потерянного величия и спасение нации, своим желанием подправить и даже заменить Творца нацистское мировоззрение напоминает философию магов. Примитивность такого мышления вытекает из его манихейской сущности: оно персонифицирует абсолютное добро и абсолютное зло, а всё содержание истории сводится к борьбе между ними.

90

Автор Mein Kampf прежде всего избавился от старых христианских-концепций, в частности, от идеи первородного греха. В XIX веке уже выдвигалась мысль о том, что искупление, совершённое Христом, было предназначено только евреям, единственным, кто был виновен в первом падении человека, тогда как другие народы остались чисты перед Богом. Отрицание первородного греха свойственно всем учениям, провозглашающим совершенство человека. Предположение об изначальной греховности человека неизбежно приводит к мысли о его врождённом несовершенстве и о краткости его пребывания в этом мире, что ставит под сомнение возможность построения совершенного общества. Как и марксизм-ленинизм, национал-социализм сталкивается с концепцией бренности человека, которая выходит за рамки метафизики и вторгается в сферу практической идеологии. Когда эта концепция отброшена, можно считать, что несовершенство и страдания человека вызваны неблагоприятным стечением обстоятельств: при наличии доброй воли и располагая необходимыми средствами, можно осуществить идеалы и превратить надежды в действительность. Благодаря отрицанию первородного греха, всё становится возможным:

"Реализация расистских концепций в расистском государстве позволит нам вступить в период процветания: вместо улучшения породы собак, лошадей или кошек люди займутся улучшением человеческой породы; в эту эпоху истории человечества одни, познав истину, молча совершат акт самоотречения, другие с радостью принесут себя в дар нации...

Почему подобная самоотдача не будет возможной, если вместо церковных заповедей люди услышат торжественное предостережение, заклинающее их покончить с истиным первородным грехом, имеющим столь долгие последствиями если они услышат призыв давать всемогущему творцу существа похожие на тех, которых он сам когда-то соз'-дал?" (там же, стр. 404).

Нацизм не был безразличен к проблеме происхождения, но он эксплуатирует тему творения для оправдания своих собственных тезисов, утверждая, что Бог создал чистую, высшую расу, поручив ей цивилизаторскую миссию на Земле. Таким образом, "посягательство на человеческую цивилизацию путём уничтожения её носителей является самым отвратительным преступлением. Тот, кто поднимет руку на самое совершенное подобие Господа, нанесёт оскорбление Творцу и будет лищён райского блаженства..." (там же, стр. 381).

Следовательно, только арийцы были созданы по образу и подобию божиему... Нацисты обкорнали исходную историю иудео-христиан-ства и приспособили её к нуждам своей идеологии. Идея бренности человека как следствие его греховности, была заменена идеей вырождения арийцев в результате смешения с другими расами. "Ариец отрёкся от чистоты своей крови и утратил право жить о созданном им

** .. .

'••••• 91

раю" (там же, стр. 295). Так не только было искажено содержание библейской темы, но и изменился её исторический контекст, что с одной стороны порождало идеологический расизм, а с другой - расизм, оправдывающий тоталитарное государство. Национал-социализм предстаёт как гнусная пародия на западный монотеизм.

Нацистские цели оправдываются описанием вымышленной "природы". Нацистская философия - если можно назвать философией мировоззрение, пропитанное ненавистью и целиком направленное на захват власти - не признает различий между природой и моралью. Долг состоит в подчинении законам природы. В данном случае речь идёт об идеологии, базирующейся на биологии дарвинизма, переделанной в теологию. Закон естественного отбора, в соответствии с которым выживают и дают потомство наиболее приспособленные индивидуумы, выдаётся за волю Творца, которому в Mein Kampf уделяется много места и который больше похож на концептуальное понятие, чем на некую личность. Прогресс западной культуры, позволивший, благодаря успехам медицины и социальной помощи, обеспечить выживание более слабых и менее удачливых людей и принёсший народам других континентов современную науку и технику, рассматривается Гитлером как козни дьявола. Европейцы идут против закона природы и, следовательно, против воли Бога, когда они позволяют туземцам заниматься адвокатской или врачебной практикой (там же, стр. 429). Стало быть, нужно восстановить порушенные ценности и спасти тем самым загнивающий мир. По своему масштабу этот титанический замысел сопоставим с искуплением, а Гитлер становится равным пророку. Фразеология разительно похожа на фразеологию древних сект, озабоченных идеей спасения. Предстоящий подвиг приобретает божественный характер, ибо он совпадает с промыслом божьим и способствует его осуществлению. Гитлера не волнуют сроки реализации своего проекта: "Отравленная кровь будет окончательно очищена лишь через несколько веков" (там же, стр. 558). Почти метафизический размах затеянного предприятия даёт возможность Гитлеру не заботиться о быстротечном времени и о достижении немедленных конкретных результатов. Как и коммунистическое общество, Ha^cTqKoe государство неподвластно человеческим законам, мерилом всего там служат свои собственные критерии. Больше похожее на рай, чем на общество людей, нацистское государство должно было реализоваться в течение какого-то периода времени, однако этот период был несопоставим с продолжительностью человеческой жизни. Представляя собой причудливую смесь политики и мистики, нацистское государство превратило свои программы в символы: Рейх должен был существовать тысячу лет, как и царство Христа согласно предсказаниям хилиастов.

Массовое уничтожение как условие выживания

По своей сути реализация плана Гитлера приобретала форму битвы, поскольку необходимо было вырвать с корнем вредные элементы, засоряющие достойный выживания народ. Эта битва не должна была вестись только во имя господства избранной нации, т.к. народы низшей расы могли извлечь выгоду даже из своего подчинения немцам. Только арийцы являются носителями цивилизации, только они способны приобщить к цивилизации другие народы. Напомним, что эта тема широко обсуждалась применительно к немцам начиная с XIX века. Учитывая естественное превосходство арийцев, их господство - это милость, которую ещё надо заслужить. "На этом континенте культура и человеческая цивилизация неразрывно связаны с существованием арийцев. Их исчезновение или ослабление повлекут за собой наступление мрачной эпохи варварства" (там же, стр. 381). Войну 1914-1918 годов Гитлер пережил с упоением. Она была для него единственным периодом, когда он не испытывал горечь неудач. Возможно, поэтому он отождествлял политику с войной, а общество - с армией. Борьба стала единственным оправданием его идеологии. Он мог существовать только имея перед собой врага.

Естественный отбор, борьба за выживание - это тоже своего рода война. Политика представляет собой беспощадную схватку с внутренними и внешними врагами. Сама жизнь - это постоянная борьба всех со всеми. Люди похожи на животных, показанных Дарвиным: "Человек не должен заблуждаться относительно своего места в мире природы и претендовать на исключительное положение в нём... Он должен понять фундаментальную необходимость господства природы и уяс- ' нить для себя в какой степени всё его существование зависит от вечной борьбы и вечного усилия, направленного на его воспитание" (там же, стр. 243).

В своей завоевательной политике Гитлер опирался на древний миф о германской элите, которая правила во всех странах Европы. Поэтому он уничтожал польскую интеллигенцию, чтобы дать возможность немцам занять её место. Проект мирового господства был организован в соответствии с характером внешних германских поселений. Поскольку англичане, как и немцы, Ъринадлежали к арийской расе, с. ними надлежало договориться, чтобы совместно править миром. С большим сожалением Рейху пришлось признать их в качестве противника..Напротив, французы представляли собой вечного заклятого врага, виновного в унижении немецкой нации, их надлежало победить и подчинить Великой Германии. Страны Азии и Африки должны были стать поставщиками рабов. Германия, призванная править миром, ("Немецкий народ не имеет иного будущего, кроме мирового господства" там же, стр. 641) должна была обеспечить себе такое положение

92

93

только силой, т.к. она не имела никаких шансов добиться его путём дипломатических демаршей. Речь шла о жизни и смерти Германии. Она должна была стать властелином мира или погибнуть: "Германия будет мировой державой или перестанет существовать" (там же, стр. 652). Индивидум или народ, заражённые чувством превосходства, рассматривает посредственное существование как собственную гибель. Народ, претендующий на совершенство, чувствует себя рабом, если он не господствует над другими. В этом случае речь идет не столько о "жизненном пространстве", сколько о жизненно необходимом господстве, т.е. скорее о психологии, чем о географии. Отсюда неуёмная жажда к захвату чужих территорий, которая привела к вторжению гитлеровских войск в Африку, а затем и в СССР, что закончилось поражением Германии.

Уничтожение является составной частью борьбы не столько за выживание, сколько за жизнь. Нежелательные элементы оказывают смертоносное воздействие на всё общество, они не только бесполезны, но ещё и чрезвычайно вредны.

На первых порах политика массового уничтожения была направлена не против евреев, а против "нездоровых" элементов. У нацизма пристрастие к чистоте было навязчивой идеей в такой же степени, как у невротика, который моет руки по двадцать раз в день. Нацизм считал всякого больного - в любом смысле этого слова - источником смертельной опасности, боялся его больше, чем сочувствовал ему. Основная цель режима заключалась в устранении источников заразы, чтобы избежать гибельного вырождения: "У человека есть только одно священное право и одновременно священный долг: беречь чистоту своей крови" (там же, стр. 400). Помимо риска вырождения в результате смешения с другими расами, немца подстерегает опасность заражения е результате контакта с больными. Слова, содержащиеся в Mein Katnpf (стр. 250 и след.) по поводу сифилиса, отражают маниакальный, панический страх перед любой болезнью. Устранение нежелательных элементов началось с ликвидации больных и продолжилось массовым уничтожением нежелательных народов. Это уничтожение играло роль катарсиса, искупительного очищения. Таким образом чистый народ освобождался не только от своих недостатков, но и от своих прошлых прегрешений, устраняя тех, кто был их результатом и, следовательно, мог свидетельствовать о них. Уничтожая свои жертвы, избранный народ уничтожал своё ненавистное прошлое.

Такое очищение было не только средством существования государства, но и его целью. "Государство должно закономерно считать своей основной задачей сохранение и улучшение этой расы, являющейся основным условием прогресса человечества" (Mein Kampf, стр. 38Э). В отличие от фашизма, нацизм не является формой государственной власти. Для нацизма государство является инструментом защи-

94

ты народа-расы, депозитарием самой фундаментальной ценности. Это всего лишь средство нп службе несоизмеримой с ним цели.

Произведение Гитлера представляет собой руководство по селекции и выведению элитных пород людей. Нездоровые индивидуумы приравниваются к ядовитым змеям, подлежащим уничтожению, тогда как здоровые индивидуумы рассматриваются как чрезвычайно ценные экземпляры скота. Имеют ли арийцы право на большее уважение, чем люди других национальностей? Инвалиды-арийцы должны быть уничтожены в первую очередь, а те счастливчики, которые останутся в живых и избегут рабства, т.е. раса господ, не могут претендовать на человеческое достоинство. Их будут дрессировать, воспитывать, спаривать, держать под контролем, как лошадей на хорошей конеферме. Важнейшая характеристика нацизма состоит как раз в том, что он начисто ликвидирует статус человека.

Уже в 1933 году III Рейх разработал программу насильственной стерилизации "нездоровых элементов". Гитлера поздравили евгенис-тические движения Европы и Америки. У некоторых возникло впечатление,'что это правительство набралось смелости сделать, наконец, то, что многие втайне хотели бы совершить. Перед лицом суровой необходимости - призрак упадка уже предвещал скорую гибель, и нужно было пренебречь традициями, переживаниями, моралью. Гитлер казался тогда смелым первооткрывателем, способным пойти наперекор предрассудкам во имя всеобщего спасения... Это кажется невероятным,, но в какой-то мере это объясняет эпидемию массовых убийств в Германии. Скоро правительство принялось за уничтожение неизлечимо больных и душевнобольных, детей и взрослых. Все больные этой категории были внесены в особые списки, и специальная комиссия решала их судьбу. Решения комиссии аргументировались тем, что для таких людей смерть была сущим "избавлением" от страданий. В течение первых десятилетий XX века общественность была подготовлена к такой идее благодаря стараниям евгенистов. Вопрос о ценности той или иной жизни обсуждался в ходе публичных дебатов. Никому не казалось абсурдным, что можно было кого-то лишить жизни просто из соображений человеколюбия. Предварительно была проведена перепись лиц, неспособных существовать без социальной помощи. Публикация данных о количестве алкоголиков, душевнобольных, неизлечимо больных не прошла бесследно. Сама информация об этих людях выглядела, как упрёк, и общественность не ошиблась. Тот факт, что значительное количество врачей приняло участие в массовых убийствах, показывает, что идея устранения нежелательных элементов получила какое-то подобие оправдания в обществе. Вначале их уничтожали с помощью уколов, затем был изобретён более эффективный метод уничтожения -постре'дством окиси углерода. Постепенно критерии селекции, равнозначные смертному приговору, претерпели некоторые изменения.

95'

Уничтожению подлежали не только люди, страдающие физическими и психическими недугами, но и асоциальные элементы: преступники и все те, кто просто внушает страх обществу. Здесь, как и при сталинизме, более или менее объективные критерии вины - с учётом господствующей идеологии - постепенно размываются, уступая место самому грубому произволу. Категория козлов отпущения непрерывно расширялась, потому что процесс очищения был самоподдерживающимся и подчинялся скорее законам алхимии, чем политики. Уже в момент полного разгрома Германии в 1945 году Гитлер отдал приказ об уничтожении немцев, страдающих лёгочными заболеваниями.

В конце концов "институты эвтаназии" привлекли к себе внимание и вызвали возмущение общественности. Лагеря уничтожения были переведены в Польшу, а палачей убрали с глаз долой. Уничтожение больных продолжалось до самого конца войны при полном молчании прессы, что отражало, вероятно, понимание того, что эти убийства плохо сочетаются с общепринятыми нормами морали. Будучи убеждёнными, что они действовали на благо человечества, некоторые центры эвтаназии продолжали свою деятельность и после войны пока их не особенно беспокоили (Л. Поляков, Тоталитарные режимы XX века, стр. 272).

В 1941 году козлы отпущения, виновные в вырождении немецкого народа, стали ещё более разнообразны и многочислены. Были созданы лагеря для уничтожения дезертиров; элиты завоёванных стран, в частности поляков, а позднее и русских; народов низших рас: евреев, цыган, некоторых азиатов, считавшихся вредными с точки зрения Германии. Массовое уничтожение евреев стало продолжением дела, начатого центрами эвтаназии. Поскольку общественность оправдывала убийство одного невиновного человека, ничто не мешало тиражировать до бесконечности подобные убийства, тем более, что не было принципиальной разницы между убийством тяжело больного человека и убийством "другого", каково бы не было его происхождение. Термины, использованные для описания уничтожения евреев, полностью идентичны выражениям, в которых излагались идеи эвтаназии: операции "чистки" и "оздоровления". Ill Рейх предусматривал также уничтожение русских после победы над СССР или, по крайней мере, существенное сокращение их воспроизводства. В рамках общего процесса, называемого "окончательное решение", евреи были представлены как наиболее характерные виновники несчастий немецкого народа, как виновные вообще во всём. Среди других народов имелись элементы, "способные воспринять немецкую культуру", которые после соответствующей подготовки могли бы оказаться полезными для здоровой нации. Среди евреев абсолютно все были больны. Евреи были не просто жертвы, они были привилегированными жертвами немецкого террора, потому что они являлись символом антиарийцев. В своей книге Mein Karnpf

96

(стр. 289-315) Гитлер представил упрощённую компиляцию всех предыдущих теорий, относящихся к арийцам и евреям. Там встречается описание арийца-Прометея - человека с сильным характером, готовым на любые жертвы, но не слишком образованного, и описание хитрого и пронырливого еврея. Вероятно, это самый яркий пример умственного убожества манихейства.

Столь чёткое разграничение местонахождения добра и зла ведёт к появлению тоталитарного государства. Если абсолютное добро и абсолютная истина находятся на одном полюсе, то нет ни малейшей необходимости в плюрализме. Роль политики сводится к конкретизации одной единственной истины, к "преобразованию абсолютно правильной философской системы в чётко определённую политическую общность веры и борьбы, с жёсткой организацией, вдохновляемую одними идеалами и направляемую одной волей" (там же, стр. 379).

Тоталитарное государство

По примеру Ленина, Гитлеру понадобилось меньше четырёх'недель после прихода к власти, чтобы ликвидировать большинство гражданских прав и свобод: свободу собраний и объединений, тайну переписки, неприкосновенность жилища. Благословенный поджог Рейхстага руками коммуниста позволил отрядам SA арестовать всех политических противников нацистов. В то же время были созданы первые концентрационные лагеря и Гестапо. Немного позже оппозиционные партии были подвергнуты бойкоту, а затем распущены. Цензура, введённая в сфере культуры и науки, привела к свертыванию ряда научных дисциплин, к установлению жёсткого контроля государства над интеллектуальной деятельностью, к эмиграции многих учёных и художников. Вынужденный отъезд за границу архитекторов, экономистов, артистов и мыслителей предоставил полную свободу действий для милитаризованной пропаганды.

Полностью готовый к использованию проект тоталитарного государства был изложен на страницах Mein Kampf ещё десять лет назад. Во-первых, утверждение примата доктрины, которой придавался статус универсального критерия, а её осуществление рассматривалось как высшая цель немецкой нации: "Национал-социалистическая доктрина не является прислужницей политических интересов государств конфедерации; настанет день, когда она должна будет стать владычицей немецкой нации. Она призвана направлять и преобразовывать жизнь народа" (стр. 574). Гитлер неустанно критиковал общественных деятелей, неспособных подчинить себя одной идее, нейтральных или "всеядных" политиков. Яростно нападая на демократию и на либерализм, на самом деле он боролся против инакомыслия, против плюрализма.

97

Он выступал против терпимости, которую он путал с релятивизмом. Это полностью соответствует его складу ума. Человек или государство, обладающие собственной жизненной концепцией, могут призывать к терпимости, потому что они уважают людей независимо от своего отношения к ним или потому, что уважение к человеку является составной частью их жизненной концепции. Доктрина, лишившая человека его человеческого статуса, воспринимает терпимость только как релятивизм смешения понятий и небытия. Поэтому терпимость была неприемлема для Гитлера: "Доктрина не может быть толерантной, она не может быть "одной из партий", она властно требует полного и исключительного признания её концепций, которые должны привести к коренному преобразованию всей жизни общества. Она не может терпеть рядом пережитки Прежнего Режима" (там же, стр. 451). Совершенно естественно, что философская доктрина "заявляет о своей непогрешимости" (там же, стр. 452) и в этом качестве использует все возможные средства для обеспечения своего господства. Провозгласив империализм теории, Гитлер сделал возможным и оправданным тоталитаризм как средство порабощения мысли и самой жизни.

Процесс осуществления теории не должен зависеть от превратностей и обстоятельств реальной жизни, поскольку теория не должна подчиняться кому бы то не было и чему бы то не было, напротив, она сама господствует над всем. Доктрина самоуверенно идёт напролом: "При разработке программы не следует искать различные способы её реализации, нужно чётко и ясно поставить задачу, иными словами, основное внимание должно быть уделено конечной цели, а не способам её достижения. В данном случае решающим фактором является принципиальная правильность идеи, а не трудности, связанные с её реализацией" (там же, стр. 209). Отсюда огромная разница между обычным политиком, несчастным карликом, запутавшимся в бесконечных компромиссах, и создателем программы, с самого начала разорвавшим путы реальной жизни. Чем более величествена и совершенна доктрина, тем больше слава и величие её создателя. Даже если цель кажется невозможной, он достигнет её любой ценой, чего бы это не стоило. Нужно признать, что с точки чудовищности проекта его автору действительно удалось сделать невозможное.

Подобный идеализм, перенесённый в область политики, в сочетании с полнейшим пренебрежением ко всему миру не мог не вызвать столь же беспредельного террора. Как и другие архитекторы тоталитаризма, Гитлер во всём шёл до конца. Он органически не выносил компромиссов, его эстремизм объяснялся приверженностью к созданной им самим теории и презрением к внешнему миру, к непризнавшему его обществу. Он сам пишет, что его соратниками всегда были только "эстремисты" (там же, стр. 582), он сочувственно относится к фанатизму и к применению "самых крайних средств" (там же, стр. 530). С его

98

точки зрения, экстремизм - это проявление мужества. Осторожность и осмотрительность не принадлежат к числу достоинств человека, решившего не считаться с реальностью и неспособного различать полутона.

Таким образом, доктрина стала господствовать над жизнью и ^естоко подавлять все её проявления. Автор Mein Kampf предусмотрел отмену свободы печати ("пустую болтовню, выдаваемую за свободу печати", стр. 241) и достаточно сурово обошёлся с избирательным правом, чтобы устранить все сомнения на этот счёт ("В наши дни, когда решения принимаются в результате всеобщего голосования, наибольший вес в обществе имеют те, кто обеспечил себе поддержку наибольшего числа недоумков и простаков", стр. 240. Гитлеровские плебисциты нельзя приравнивать к демократическим выборам, это всего лишь пародии на демократию, организуемые на потребу диктатуры, страстно желающей всенародной любви). Самодовлеющая доктрина устраняла все другие системы координат: "Нужно безжалостно устранить все партийные, религиозные, гуманитарные соображения, вообще всякие другие соображения, какими бы они не были" (стр. 606). Грядущее совершенство, которое виделось как расовое искупление и как ещё один вариант "светлого будущего", ("Наше движение призвано уже сейчас заявить, что наступит такое время, когда каждый будет иметь всё, что ему необходимо", стр. 435) оправдывало все жертвы, в том числе и истребление нынешнего человечества, приносимого на алтарь будущего.

Идеология национал-социализма высокомерно отбрасывает -целиком и полностью - существующую социальную реальность, однако она вынуждена считаться с общественным мнением, чтобы реализовать свою программу. Для этого необходимо насадить почти религиозную веру в истиность идеологии. Именно эту задачу должна была решить пропаганда.

Харизматическая диктатура

Пропаганда должна была предоставить народу сокращённое и Доступное изложение доктрины: "Тому, кто постиг откровение, нужно Дать в помощь того, кто познал душу народа, кто сможет извлечь из сферы вечной истины и идеала нечто, доступное пониманию простых смертных и донесёт до них это знание" (стр. 379). Теория без всеобщего политпросвещения не способна стать материальной силой. Возникает вопрос, почему тоталитарный режим испытывает столь острую необходимость в массовом промывании мозгов, тогда как правовое г°суда'рство довольствуется просто фактом своего существования. Дело в том, что правовое государство должно удовлетворять насущные

99

и реальные нужды людей, и его эффективность определяется достигнутыми результатами, в то время как тоталитарный режим объявляет своей целью благополучие будущих поколений вне всякой связи с потребностями настоящего, а его становление непосредственно зависит от идеологического обеспечения. Без пропаганды тоталитаризм остался бы чисто теоретическим проектом, для него слова пропаганды заменяют отрицаемые им реалии.

Сраницы Mein Kampf, посвящённые пропаганде (461 и след., 575 и след.), отражают интуитивное и необычайно глубокое знание психологии толпы. Автор рисует портрет типичного человека толпы: ленивого, полного предрассудков, целиком находящегося во власти своего инстинкта, чувствительного и обуреваемого страстями. Создаётся впечатление, что Гитлер описывает свою добычу, и, скорее всего, так оно и есть. Самое удивительное состоит в том, что ему удалось выработать для себя особые приёмы промывания мозгов. Обычно между теорией и практикой сохраняется определённая дистанция. Но будущий фюрер ничего не оставляет на волю случая. Он подробно анализирует все проявления активного неприятия его тезисов и параллельно намечает меры по его преодолению. Он старался обернуть себе на пользу даже свои ошибки. Неудачно проведённое собрание подсказало ему, что не следует организовывать выступления утром и даже днём, а только вечером. Он воспользовался целой серией собраний, которые ему пришлось проводить, чтобы эспериментальным путём отработать наиболее эффективные приёмы манипулирования толпами людей.

Так как цель пропаганды состоит в "распространении идеи среди максимально возможного количества людей" (там же, стр. 575), то средством для этого является "ослабление воли человека, его способности критически воспринимать услышанное" (там же, стр. 472). Чтобы убедить человека совсем не обязательно пытаться разрушить его способность думать и анализировать, достаточно выбрать момент, когда эти способности погружены в дремоту. Национал-социализм не думал убеждать благодаря силе или правоте своих идей, он избрал путь воровского проникновения в умы людей. Гитлер отчётливо понимал, что неистовость его речей отпугивала многих его слушателей (там же, стр. 581). Но он не стал применять демагогические приёмы политических' зазывал, которые говорят своим слушателям то, что те хотят от них услышать. Если ему не удаётся добиться от слушателей безоговорочного признания своих идей, например, из-за манеры их изложения, он держит таких людей в резерве, зная, что они составляют границы его идеологической империи и что рано или поздно они окончательно присоединятся к нему. Партия помогала ему распространять свое влияние на массы, обеспечивая его тылы и закрепляя его успех. Автор Mein Kampf показал себя талантливым шантажистом, умеющим поочерёдно взять за горло каждую категорию населения. Он игнорировал

общество, но стал замечательным знатоком масс. Представляй собой новый тип политического деятеля, Гитлер решительно рвёт со старыми обычаями и повседневностью, овладевая зачарованным, полусонным разумом своих слушателей.

В отличие от марксизма-ленинизма, национал-социализм вписал краткую, но чрезвычайно мрачную страницу в историю Европы. По вышеизложенным причинам его виновность стала очевидна, как только его преступления получили широкую хэгласку. Если кое-где и возникают последователи нацизма, они обычно отрицают всякую связь с идеологией гитлеризма. Однако было бы неверно связывать его дурную репутацию с размахом антирасистских настроений в странах Запада. Нацизм умышленно разрушил традиционный статус человека, в отличие от советского режима, который сделал это в результате парадоксального переплетения причины и следствия. Нацизм создал зияющую пропасть в наших самых заветных и самых глубинных убеждениях относительно внутренней ценности человека как создания Творца, а не как человека, определяемого той или иной научной типологией. Проклятия, преследующие нацизм, являются признаком не только антирасистских настроений, представляющих собой вторичное явление, но и глубокого нравственного убеждения, иногда имеющего религиозную основу. Такая нравственность не всегда осознаётся нами как таковая, настолько сильно было влияние философии Просвещения. Нацизм взорвал противоречие между признаваемым нами рационализмом и заложенными в нашем подсознании нравственными убеждениями, - скрытыми, но мощными - которые рождают в нас чувство возмущения при столкновении с такими извращениями, с которыми рационализм оказывается неспособным справиться в одиночку.

100

юг

III. Корпоратистско-фашистская туманность или этократическое государство

В данной книге умышленно сделано различие между нацизмом и фашизмом. Как и любой другой, такой таксиномический выбор не является абсолютно бесспорным. История идей часто классифицирует в одной и той же рубрике нацизм и фашизм: возникновение при сходных обстоятельствах на почве, удобренной либерально-демократической посредственностью, гепертрофированная роль государства, исторически сложившиеся союз и сообщничество Гитлера и Муссолини, одновременность появления двух источников смертельной угрозы для демократических государств. Обычно нацизм относят к подвиду фашизма.

Из-за массового систематического истребления людей, составляющего основу его политики и выражающего совершенно конкретное мировоззрение, нацизм не может быть отождествлён в строгом смысле слова ни с какой другой формой власти. Есть серьёзные основания полагать, что проведение политического "курса путём умышленного убийства огромного количества людей является достаточно важной характеристикой режима, чтобы не принимать во внимание все остальные параметры. Отказ от приоритетного анализа этого критерия означал бы игнорирование огромного влияния, оказанного фактом массового уничтожения на эволюцию идей после 1945 года. В этом смысле нам кажется оправданной позиция А.Аренда (A.Harendt), который считал, что существует гораздо большее родство между нацизмом и сталинизмом, чем между нацизмом и фашизмом.

Итальянский фашизм похож на нацизм характером тоталитарного государства. Однако известно, что, несмотря на открытую приверженность идеям тоталитаризма, Муссолини установил тоталитарный режим в Италии практически в конце своего правления, в 1936-1938 годах. Зга эволюция отражает с одной стороны стремление имитировать нацизм, с другой стороны - внутреннюю логику развития цезаризма и догматизма, характеризовавших итальянский режим. Кроме того, хотя фашизм Муссолини и выражал расизм и антисемитизм, осбенно начиная с 1938 года, они не составляли фундамент его мировоззрения. Фашизм не был основан на расизме, появившемся в XIX веке, ни на идее миссии "избранного народа". Германизм не имеет эквивалента ни в одной другой стране.

Термин "фашизм" отражает название движения, созданного Муссолини в 1919 году и обеспечившего его приход к власти в Италии в 1922 году. Затем это слово стало несколько произвольно употребляться в отношении диктаторских движений и режимов, выступавших про-

102

тив демократии и либерализма в неспокойные межвоенные годы. Так термин фашизм поглотил термин нацизм. Это одно из понятий, имевших вначале весьма точное определение, которое впоследствии от частого эмоционально окрашенного употребления перестало соответствовать чему-то конкретному. Это слово часто порождает или сопровождается чувством ненависти, которое искажает его первоначальный смысл. "Фашизм" стал синонимом слова "зло", так же, как "демократия" стала синонимом слова "добро". В послевоенной Европе слово "фашист" стало ругательством. Для объективного анализа этого понятия следует очистить его от психологических наслоений.

Трудность заключается в том, что фашизм Муссолини возник и стал развиваться не как уникальное явление, а как одно из целой туманности европейских движений и режимов, вдохновляемых сходными, но не всегда одинаковыми идеями. Чтобы понять суть фашизма, следует охарактеризовать эту обширную туманность, образовавшуюся после первой мировой войны, словно шлейф пыли, во всех без исключения странах Европы, а также за пределами европейского континента. Это идеологическое течение, возникшее как реакция на неблагополучное положение во всех областях: экономический и "социальный кризис вследствие дегуманизации труда и массового переселения людей из деревень в города; политический кризис в результате неприспособленности новых демократических режимов, а также злоупотреблений и коррупции в демократических государствах; интеллектуальный и духовный кризис, порождённый современным рационализмом и размыванием религиозных и моральных ценностей. Отсюда многочисленные призывы к созданию авторитарной власти, носительницы духовных ценностей, способной положить конец злоупотреблениям экономичекого и политического либерализма и вдохнуть идеалы в иссохшие души. В ответ на такие призывы возникло течение, предшествующее зарождению фашизма, которое можно назвать этократической диктатурой.

Это движение основывется на совокупности идей, что существенно усложняет его анализ. Там можно различить влияние якобинцев и народного национализма Барреса, бонопартизма, буланжизма, анархо-революционного синдикализма Сореля, корпоратизма Латурдюпена (La Tour du Pin), идей "естественной" политики и т.д.. В общем, взрывчатая смесь реакционных, футуристических, якобинских, народнических идей, христианского консерватизма и языческих мифов, а также многого другого.

Фашизм Муссолини, одно из множества проявлений подобных настроений, был явно ошибочно принят за прототип режимов и движений, тогда как в действительности он мог претендовать лишь на название "фашистский". Поскольку никакое другое определение не подходило для обозначения антидемократических сил и поскольку он сыграл важную роль в период между двумя мировыми войнами, он был выбран

103

скорее из эмоциональных соображений, чем из таксономических для характеристики всей туманности. На самом деле итальянский фашизм представляет собой лишь одну из форм данного явления.

Режим Муссолини характеризовался этатизмом, ставшим со временем тоталитарным; язычеством, провозглашавшим "естественные" ценности; намерением создать нового человека, напоминающего сверхчеловека Ницше; тогда как большинство "фашистских" и "профашистских" режимов и политических движений, возникших в Европе после первой мировой войны и требовавших установления идеологизированной диктатуры, защищали традиционные христианские ценности.Итальянский фашизм отличался также децентрализованым корпоратизмом, превратившимся в этатизм в результате логического развития; скорее моралью, чем идеей искупления. Список политиков и доктрин фашистского толка можно продолжать до бесконечности: на юге Европы - диктатуры Примо де Ривера и Франко в Испании, диктатура Салазара в Португалии, диктатуры генерала Пангалоса, а затем генерала Метаксаса в Греции; в центральной Европе - движение Порядок и Традиция в Швейцарии, правительства Зейпеля, Дольфуса и Шушнига в Австрии, формирования Хлинка и Тисо в Словакии, правительства Хорти в Венгрии, Легион Святого Михаила в Румынии, авторитарные режимы короля Кароля в Румынии, царя Бориса в Болгарии, короля Александра в Югославии, консервативное правительство Пил-судского в Польше, партия Дегреля в Бельгии, Французская народная партия Дорио во Франции и т.д. Везде провозглашались христианские или корпоратистские идеалы, верность традициям древней сельской общины. В этом контексте фашизм Муссолини, имитирующий режим цезарей и склонный к язычеству, но установивший идеологизированную диктатуру, может рассматриваться не как характерный пример, а как одно из специфических проявлений авторитарной политической мысли в истории Европы.

Вместо изучения фашизма в строгом смысле этого слова, представляется более рациональным рассмотреть всю совокупность диктаторских режимов и движений, хотя не все они называются фашистскими (если только этот термин не используется в политических баталиях). Можно отметить целый ряд характерных черт:

отношение к современности как к периоду упадка;

целенаправленная критика экономического и политического ли

берализма;

диктатура как средство спасения общества;

этократическое государство, независимо от происхождения

(христианского или языческого) провозглашаемых "естественных" ду

ховных ценностей;

авторитарное самодовлеющее государство, основанное на иде

ологическом фундаменте.

104

Аксьон франсез (Action frangaise) оказало большое влияние на все авторитарные режимы и течения того времени. Легко понять автори-тет, которым оно пользовалось среди европейской интеллигенции правого толка: учение Морраса было единственным упорядоченым мировоззрением, основанным на национализме и на морали и способным предложить альтернативу "распущенности" либерализма. Моррас черпал свои идеи и в христианских догмах, и в языческом символизме древней Греции. Поэтому он непринуждённо общался и с Салазаром, и с Муссолини. Известно, что Моррас критиковал Муссолини за этатизм (Политический и критический словарь, статья Фашизм), но восхищался его общей политикой: "В деятельности Муссолини есть и немало другого. Обузданная анархия, восстановлений порядок, пользующаяся уважением монархия, строгая религиозность населения, укрепление военной мощи на земле, в воздухе и на море, благоустройство городов, (...) постоянная отеческая забота о молодёжи, а главное - постоянный рост рождаемости! Пусть "великие демократические державы" думают об этом всё, что хотят, но вот правительство, которое помогает жить, а наше правительство помогает только умирать" (там же, статья Муссолини). Моррас уважал фашизм. Но он не признал его последователей: на страницах Аксьон франсез он высмеивал "правую гитлерома-нию", издевательски называл фюрера "господин Гитлер" и писал по поводу Муссолини: "Он не является представителем немецкой интеллектуальной анархии, ни немецкого политического варварства, И вот почему: тогда как в Гитлере не заметно ничего германского, в политике его союзника есть что-то человеческое и даже величественное (11 фу-враля 1939 г.). Были ли непримиримые противоречия между сторонником децентрализации Салазаром и убеждённым этатистом Муссолини? Корпоратизм, унаследованный Салазаром от Латурдюпена, логически привёл его к этатизму. Кроме того вследствие своего доктринёрства диктатура Морраса порождает особую форму военного режима, которая была воплощена правительством Виши: объявленная автономия социальных групп относилась только к их деятельности, а не к интеллектуальной сфере, что на практике означало навязывание так называемых объективных целей. Как мы увидим далее, жесткое определение "природы" ведёт к установлению единомыслия в обществе, даже если при этом шумно отвергается всякая идеология.

Таким образом, учитывая существеные нюансы, обусловленные разнообразием элементов, составлявших то, что мы назвали туманностью, можно выявить христианскую социальную доктрину, а также доктрину Морраса, являвшихся важнейшими, но не единственными источниками авторитарного самодержавного течения. Режим Салазара и режим Муссолини воплощают собой два основных направления в системе фашистско-корпоративной диктатуры.

105

Рене де Латурдюпен и его время

Все составные элементы корпоративных режимов XX века уже были отображены в творчестве Рене де Латурдюпена, французского офицера, депутата парламента конца XIX века. Это не означает, разумеется, что автор Христианского общественного порядка является основателем фашизма. Фашизм включает в себя также национализм, выразителем которого был Моррас, и предполагает гипертрофированное влияние государства на жизнь общества, с чем не был согласен де Латурдюпен, но что логически вытекает из корпоратизма (пример Са-лазара) и из идеи диктатуры общественного спасения. Однако у Латурдюпена нет и намёка на диктатуру, поскольку он ярый сторонник монархии, причём монархии средневекового образца, когда народ и аристократия сотрудничали с королём на благо государства.

Общество, к созданию которого призывает де Латурдюпен, - это средневековое общество. Автор считает ненужным этапом развития не только Революцию, но и дореволюционный абсолютизм, описанный Токвилем. С чувством ностальгии возвращается он к периоду, предшествовавшему религиозным войнам, когда "Евангелие правило государствами".

Политика, основанная на ностальгии, может быть оправдана только настоящим, которому нет оправдания. В обстановке глубокого кризиса возврат к прошлму может показаться законным и эффективным. Латурдюпен делает основной акцент на критику, а не на полное отрицание настоящего. Европейское общество конца XIX века являло собой удручающую картину краха. В социальном плане: материальная нищета фабричных рабочих, лишённых жилья, элементарных удобств, пищи, отдыха и радостей семейной жизни. В моральном плане: распад духовных ценностей вследствие падения влияния религии и распространения индивидуализма. В философском плане: субъективизм, отрицание истин, повальное увлечение безумными доктринами. Констатация упадка составила основу корпоратистских, а затем и фашистских доктрин. Латурдюпен начал интересоваться социологией, а позднее политикой из-за необходимости, в поисках путей возрождения общества. Будучи профессиональным военным, он добивается избрания в парламент, чтобы способствовать принятию первых социальных законов. В то же время он ведёт активную работу с населением, участвует в создании движения в защиту социальных прав. Свой вклад в понимание проблем конца XIX века он внёс скорее как теоретик, чем как интеллектуал.

В результате долгих усилий по разложению концепций на составные элементы Французская революция создала новое общество, основанное на ложных ценностях, несвязанных с реальной жизнью людей.

106

Рационализм Просвещения породил общество равных индивдуумов, обладающих абстрактной свободой, а само общество основывается на двух оторванных от мира доктринах: либерализме и социализме, которые подавляют человека, поскольку совершенно не учитывают его природу- Закон экономической и политической свободы неизбежно порождает конфликты, а закон централизованного цезаризма отражает лишь две стороны одного и того же заблуждения. В первом случае человек • оказывается раздавлен внутренней войной каждого против всех, во втором - его подавляет государственная машина. В обоих случаях он жертва отрицания.

Таким образом, ощущение глубокого кризиса и неблагополучия оправдывают возврат мысли к более древним источникам, находящимся вне существующих систем. Политические корни учения Латурдюпв-на уходят в религию. Будучи последователем Тапарелли (Taparelli, сея-щеник и юрист XIX-го века, поклонник Фомы Аквинского, автор книги о естественном праве), Латурдюпен и сам выступал в поддержку естественного права и моральных принципов Фомы Аквинского. Его взгляды на общество были созвучны органицизму в противоположность господствующему в то время индивидуализму. Он обосновывал их "естественностью": современность наложила на естественный фон некую ис-кусстенную модель, неспособную отвечать извечным нуждам и чаяниям человека. Социальные конструкции должны соответствовать не абстрактным идеям, а конкретному архетипу. Они должны следовать за реальной жизнью, а не создаваться по придуманным схемам.

Человек - это общественное и семейное животное: Латурдюпен развивает идеи Аристотеля и Фомы Аквинского, ему импонирует архитектоническая конструкция немецкого федералиста Альтузия. Социальные группы, в рамках которых люди инстинктивно организуют труд и взаимопомощь - семья, цех (корпорация), сельская община.., - имеют первостепенную важность, поскольку только в этой среде возможно развитие личности. Корпоративное общество представляет собой антиреволюцию, и Латурдюпен требует отмены Закона Ле Шапелье (Le Chapelier) 1791 года, провозгласившего свободу и равенство путём упразднения цеховых организаций.'Корпоративное общество строго иерархиэировано, оно предоставляет значительную автономию своим структурам, однако индивидуальные свободы очень урезаны. Оно игнорирует такое понятие как равенство, но вынуждено признавать свободу, т.е. обуславливает её рядом ограничений.

Автор Христианского общественного порядка призывает к установлению монархии, ограниченной только моралью, естественным правом и божьим законом. Однако по его мнению, это не означает установления деспотизма. Наоборот, именно либерализм, забывший моральные ограничения и естественное право, ведёт к деспотизму, т.е. современному цезаризму. Политическая власть авторитарна, потому что

107

монарх относится к саоему народу как строгий отец. Но принц старается предоставить своим подданным максимум свободы в зависимости от их способностей; он действует таким образом, потому что желает им добра. Латурдюпен постоянно смешивает политику и мораль, приказы и чувства, что очень странно звучит для современного человека. Аргументы, которые он приводит в пользу монархии, кажутся извлечёнными из старинных трактатов: инфантилизм народа, возможное воспитание принца, гарантия национальной самобытности. В сфере производства корпорация воспроизводит ту атмосферу общности, которую Родина создаёт в области политики. Семья представляет идеальную модель общества. Всё общество основывается на авторитете, подчинённости, любви и взаимопомощи. Равенство - это всего лишь фикция, есть только равное достоинство и равное уважение. Степень свободы каждого члена общества зависит от его способностей и от принадлежности к той или иной социальной группе, а также от конкретных условий. Не существует свободы как таковой. Не существует также индивидуумов. Человек всегда живёт внутри группы, от которой он зависит. Политика призвана гарантировать не индивидуальные свободы, а благополучие групп, от которых полностью зависит благополучие индивидуума. В этом состоит суть идеи корпоратизма.

Шарль Моррас : естественное общество

За Шарлем Моррасом закрепилась репутация посредственного пронацистского писателя, хотя в действительности он едко высмеивал нацизм. По своим убеждениям Моррас был монархистом, но для него монархизм был лишь следствием, вытекающим из его собственной идеи о политическом усгройстве общества и о политике.

Философы французской революции считали, что общественное устройство есть результат общественного договора. Моррас стремился доказать, что само общество обуславливает любое волевое соглашение. Что общество складывается естественно и инстинктивно. Следовательно, современные идеологии неосознанно пытаются сломать естественный порядок вещей, используя для этого ложные постулаты. Нельзя улучшить общество, разрушая его природу.

Все сторонники корпоратизма, от Латурдюпена до Салазара, строили свои рассуждения на следующей онтологической гипотезе: существует определённая человеческая и- социальная специфика, игнорировать которую не имет права ни один законодатель. Стало быть, необходимо отказаться от идеологии, ведущей к тоталитаризму, т.к. она не учитывает интересы конкретного человека. Основополагающая модель должна создаваться по результатам наблюдений. Политика не может быть произвольной, она должна базироваться на исторической

практике в такой же степени, в какой она её организует. В этом состо-ит суть "организаторского эмпиризма" Шарля Морраса.

Наблюдатель видит в человеке наследника и должника. Человек получает в наследство достижения цивилизации, которые оказывают на него огромное влияние: "Даже если вы изобрели дифференциальное исчисление или вакцину против бешенства, будь вы Коперником или Марко Поло, даже в этом случае вы никогда не оплатите свой долг перед теми, кто проложил первую борозду в поле и снарядил первый корабль. А уж если вы просто человек или, как говорится, Индивидуум, то вы самый большой должник на свете" (Мои политические идеи, стр. t43). Из этого следует, что один отдельно взятый индивидуум, рассматриваемый вне своей культуры и вне своего прошлого, ничего собой не представляет, более того, он просто не существует. Следовательно, бессмысленно полагать, что его воля обладает приматом над обществом. Моррас считает иллюзорными революционные теории Локка и воспринимает отдельные идеи Ж. де Местра. Невозможно дать определение человека вне того сообщества, к которому он принадлежит, если только речь не идёт о некой абстракции. Но абстрактный человек, например, суверенный человек, способный переделать самого себя и окружающий мир, не интересует Морраса, потому что такой человек не существует. Человек существует и, следовательно, мыслит только будучи интегрированным в свой мир. Политическое устройство общества должно учитывать и мир, и человека: оно должно обеспечить сохранение человеческой атмосферы и составляющих её связей вместо того, чтобы разрушать её в тщетной попытке переделать по-своему.

Политика определяется своей человечностью. Она осознаёт и выражает законы природы и общества, а не господствует над ними.

Как и сторонники правового государства, Моррас рассматривает государство как служебный механизм, призванный охранять и гарантировать отдельные от него интересы: "Любое государство является чиновником на службе общества" (там же, стр. 177). Но различия во взглядах были очень велики, что объясняет, почему фашистские режимы оказались ближе Моррасу, чем парламентские республики. В условиях демократического плюрализма государство гарантирует развитие общества в соответствии со свободно принятыми решениями. Согласно концепции Морраса, государство гарантирует состояние общества таким, каким его понял и истолковал эмпиризм: естественные параметры общества оправдывают своё сохранение уже тем, что они существуют, и требуют защиты от авантюристов, готовых пожертвовать реальностью ради фикции. Поэтому корпоратистские диктатуры должны навязать силой то, что объявлено "естественным", и отразить наступление противоестественных новшеств.

Поиск человеческой и социальной природы путём изучения истории - накопленного и упорядоченного опыта - неизбежно выявляет

108

109

неравенство, подчинённость одних другим. Революционные идеалы равенства и свободы являются обыкновенной ложью, потому что никто не может их реализовать на практике. Неравенство людей заложено самой природой. Сама природа предопределила, что они могут развиваться только в группах, а суверенная свобода остаётся чуждой для них.

Можно сказать, что этот позитивизм представляется недостаточно обоснованным, ложным. Можем ли мы довольствоваться только воспроизведением того, что мы наблюдаем? Разве не свойственно человеку направлять и даже исправлять ход природных процессов? Благоговение Морраса перед опытом и естественным законом очень напоминает биологический отбор, обнаруженный в природе и абсолютизированный национал-социализмом. Если в природе и существует неравенство, то разве не обязаны мы изобрести способ сгладить его? На это Моррас отвечает, что не может быть и речи об отказе от существующих духовных ценностей. Он указывает, что этические нормы должны учитывать наши возможности. Если мы считаем своим долгом выполнение объективно невыполнимой задачи, значит мы ничего не поняли в вопросах морали. Другими словами, то, что нам неподвластно, не может квалифицироваться правильным или неправильным. Стоит ли протестовать против того, что сын не выбирает своего отца, а гражданин не выбирает свою страну? Такие протесты были'бы опасными и глупыми.

Тем не менее политическое устройство общества, предлагаемое Моррасом, не является застывшим раз и навсегда. Понятие "организаторский эмпиризм" предполагает постоянную адаптацию политических структур к требованиям времени. Но она должна проводиться с учётом ряда фундаментальных и неизменных положений, отказ от которых может привести к ещё более страшным последствиям. Важнейшим из этих положений является сохранение социальных связей и неравенства. Современный индивидуализм представляет собой не шаг вперёд, а бесчеловечную разрушительную идеологию. Классовая борьба - это не отражение более передового сознания, а безумная выдумка, направленная на разрушение общества. Если Моррас придерживается позиций корпоратизма, то лишь потому, что органическое общество является естественным и наиболее приспособленным к основным потребностям людей. Человеку нужна такая среда, в которой он чувствовал бы себя необходимым составляющим элементом; ему нужна не только свобода, но и защита, потому что он слишком слаб, чтобы стремиться к суверенитету. Следовательно, он должен подчиняться, но только своим естественным руководителям. Оказавшись вне органического общества, он погибает, как погибает ребёнок, которого советская власть лишает семьи под предлогом предоставления ему независимости.

Органическое общество, состоящее из автономных корпораций

110

„сно связанных между собой людей, является единственным возможным фоном, обеспечивающим гармоничное развитие личности. Процесс упадка начался с принятием Закона Ле Шапелье в 1791 году, считал Моррас. Он отрицал необходимость и даже законность этого акта, направленного на освобождение членов цехов от чрезмерного контроля со стороны этих объединений. Разрушение корпораций было мотивировано только стремлением к экспансии со стороны якобинского государства: "Нельзя с уверенностью утверждать, что Закон Ле Шапелье способствовал освобождению трудящихся. Скорее всего этот закон должен был освободить уже демократическое, т.е. деспотическое, государство от контроля со стороны автономных социальных групп" (Словарь, статья Корпорации). То, что было, вероятно, простым следствием - возросшую мощь якобинского государства - Моррас истолковал как политическое намерение. Там, где революционеры видели расширение свобод граждан, Моррас усматривал попытки удушить автономию, потому что, с его точки зрения, человек может быть свободен только в рамках своей социальной группы. Всякое дробление общества делается во вред человеку, считал Моррас,

Моррас и естественная политика

Описание определимой человеческой природы и, следовательно, специфической среды, в которой человек должен жить, чтобы быть счастливым, естественно приводит к изложению единственно возможного политического устройства, гарантирующего уважение к человеку как к таковому, В соответствии с концепцией Морраса, политика основывается на единомыслии, что исключает столкновение мнений. В демократических республиках власть прислушивается к общественному мнению, потому что она не способна проводить абсолютно правильную политику, и отказывается от принуждения, т.к, не уверена в точности выбора общей цели. Но столкновение мнений становится очевидной глупостью, если существует только один объективно верный путь. Моррас выводит своё представление об общем благе не из какой-либо абстрактной идеологии, - отсюда его отвращение к идеологическим построениям - а из определения природы, основанного на общественной практике и истории. Демократия означает признание законности бесплодных ожесточённых дискуссий при отсутствии реального прогресса. В парламентах депутаты борются друг с другом ради собственного Удовольствия. Совершенно логично плюрализм порождает этатизм. Чтобы управлять в условиях придуманных различий и чтобы обеспечить Делаемое равенство, демократия становится всё более централизованной. Она не может отказаться от своей роли государства-покровителя, заботливо опекающего своих граждан. Демократия открывает

111

путь к социализму, переходному этапу к коммунизму. Общим для всех этих доктрин является стремление переделать общество на основе той или иной догмы. Поэтому они используют сходные с религиозными методы правления, навязывая свой ритуал и своих жрецов. Они вне политики.

На самом деле политика - это не искусство борьбы, а искусство управления, это то, что Салаэар называл "умением жить по обыкновению". Основываясь на человеческой мудрости, она правит тем, что Ле Пле (Le Play) называл "естественной структурой человечества", т.е. органическим обществом, которое дорожит такими ценностями, как семья, авторитет и свобода в рамках своей корпорации. Поскольку наилучший путь познаётся благодаря наблюдениям и опыту, политика заключается не в спорах относительно способов управления, а в том, чтобы вести общество по естественному пути. Политика превращается в науку, в "диктатуру разума", и вопрос состоит не в том, куда идти, а в выборе вождя, способного беспрепятственно вести общество в заданном направлении. Суть дела не в умений выявить общий интерес среди противоречивых мнений, а в выборе правителя, готового отдать все свои силы и способности во имя предопределённого общего интереса. Различные течения общественного мнения отражают только частные интересы. Правительство, естественно, диктаторское, "поскольку необходимость диктатуры совершенно очевидна" (Мои политические идеи,стр. 295), но в древнеримском значении этого слова. Нужно только сделать так, чтобы диктатура служила обществу, а не подавляла его, в противном случае это будет деспотизм. Авторитарная власть вытекает из опыта и отвечает основным потребностям человека: органическое общество напоминает семью, правительство представляет собой любящего, но строгого отца, который точно знает, как обеспечить благополучие всех членов семьи. Если общество видится как семья, наиболее подходящей формой правления является монархия: только наследственный монарх, чей личный интерес тесно связан с общественным, способен править, не преследуя при этом эгоистических целей. Или наоборот, заботясь о собственном благе, он будет заботиться обо всём обществе в целом. Монарх правит без парламента. Парламент был изобретён в Англии и хорошо работает только там, а Моррзс готовил свой проект для Франции. Монархия гарантирует самобытность нации, потому что во главе государства стоит не отдельный человек, а династия ("Но один человек - это очень мало. Жизнь человека, сердце человека, голова человека - всё это слишком уязвимо, слишком доступно для пули, ножа, болезни... Единственно разумная форма власти одного человека - это власть, которая основывается на поддержке семьи", там же, стр. 294). В этом качестве она приглушает потрясения, возвышается над неизбежными конфликтами, служит надёжным оплотом против анархии. Она не стремится к излишней централизации

112

власти, предоставляя социальным группам необходимую автономию. Являясь наследственной властью и обладая бесспорным авторитетом, она.соглашается делегировать часть своих полномочий, потому что не стремится соперничать с более низкими эшелонами и не опасается за

свой престиж.

Конечно, монархия имеет свои недостатки, те же, что встречаются в каждой семье. В рамках семьи повседневность имеет свои непри- , ятные стороны, но она не подавляет волю её членов. Тогда как другие режимы стараются навязать так называемые высшие ценности, обязательные для всех без исключения. Монархия не является режимом, это единственный политический строй, который ведёт себя ненавязчиво и позволяет гражданам жить в обществе, как в семье. "Во Франции, это естественная рациональная форма правления, единственно возможная форма центральной власти" (там же, стр. 297).

Из этого следует, что Моррас почти не делает различий между государственными интересами и интересами государства, между правительством общественного спасения и просто правительством. Всякое правительство является правительством общественного спасения, и любой политический интерес является государственным интересом. Важно только поставить во главе государства того, кто сумеет определить для себя "реальные условия" общественного спасения и кто будет руководствоваться подлинными государственными интересами, а не стремлением победить на очередных выборах. Совершенно естественно, что в условиях беспорядка и разгула анархии, царивших в странах Европы после первой мировой войны, Моррас приветствовал фашизм как режим, обеспечивающий национальное согласие и естественный общественный порядок, тем более, что Муссолини сохранил монархию и церковь или хотя бы сделал вид, что уважает их. За неимением короля диктатор может положить конец блужданиям демократии, заменить политику "готового к нанесению удара кулака" политикой "протянутой руки", т.е. примирить человека с самим собой, вернувшись к истокам

здорового общества.

Национализм Морраса основывается на необходимости защиты органического общества и монархии. Он не имеет ничего общего с немецким национализмом, который обожествляет нацию-расу и обещает ей мировое господство, как должное. В данном случае Родина (идея Родины включает в себя землю предков; нацию как хранительницу культурного и политического наследия, которая гарантирует самобытность многих, а не всех народов: для немцев самобытность заключается в их языке, а для евреев - в принадлежности к особой религии и в сохранении своих традиций) представляет собой, как и семья, естественную среду, без которой человек ничего собой не представляет: он там появляется на свет, он ей обязан абсолютно всем. Любовь к этому исторически сложившемуся обществу, готовность пойти на жертвы

113

ради него - важнейшие черты характера человека. Родину, как и отца, не выбирают.

Человек рождается со своими корнями. Он их не придумывает. Инстинктивно сохраняя свои корни, он сохраняет самого себя, если только речь не идёт об извращении.

Современность или упадок

Корпоратизм и фашизм основываются на отрицании современности, что очень ярко проявилось в взглядах Латурдюпена и Морраса. Этот отказ от социальной реальности проявляется в различных формах, что соответствует разным типам диктатуры.

Диктатура Муссолини ищет своё оправдание в чувстве национального унижения, испытанном в недавний исторический период. В этом отношении первородный фашизм имеет общие корни с нацизмом, как и салазаровский режим в Португалии, который сыграл на разочаровании определённой части общества в результате потери американских колоний и возникших трудностей в Африке. Муссолини взывал к духу великих предков и рассуждал о величии древнего Рима. Его очень беспокоила слабость Италии, хотя итальянский национализм совсем не напоминает германизм. Мощь диктатуры будет оправдываться глубиной национального падения.

Салазаровский режим похож скорее на воплощение идей Морраса, чем на итальянский фашизм. Действительно, диктатура всегда рождается из чувства неблагополучия и национального унижения, но реакция на эти чувства во многом зависит от личности диктатора. Салазар, интеллектуал-католик, глубоко верующий, лищённый ироничной непосредственности Морраса, стал прямым наследником общественного порядка Латурдюпена, Хотя внешние и внутренние проблемы Португалии вызывают у него чувство унижения, его больше волнует постепенная утрата духовных ценностей, в которых он видит залог социального, экономического и политического прогресса. Радикальные изменения, составляющие понятие современность, подорвали дух народа. Упадок начинает проявляться с исчезновением объективной философской истины, когда христианская философия перестаёт восприниматься всеми как единственно верная: "Был отвергнут Бог; образовалась зияющая пустота, потому что были отвергнуты вера, истина, справедливость, мораль' во имя скептицизма, прагматизма, эпикурейства, тысячи других запутанных систем" (Мирная революция, стр. 196). Узы, объединявшие членов общества между собой, оказались разорваны. Каждый довольствуется клочком относительной истины. Почва для согласия исчезла, люди оказались одиноки и разобщены. Абсолютных ценностей больше не существует: "Среди моральных концепций и понятий, составляющих

114

основу человеческой деятельности, не осталось в сохранности почти ничего: ни договоров, ни правды, ни доверия правительствам, ни веры в намерения наций, ни искренности в отношениях, ни даже относительного уважения к честному слову государств. В сознании правительств, как и в сознании толпы, почти всё фиктивно, рассчитано на внешний эффект, зыбко и неясно" (Принципы действия, стр. 23-24). Ностальгия по более или менее идеализированным временам - соблюдались ли тогда межправительственные соглашения более свято, чем теперь? -когда единство духовных ценностей давало возможность поддерживать доверительные отнишения. Размывание моральных и духовных ценностей совпало с распространением материальных ценностей в результате промышленной революции. Критика материализма повседневной жизни является характерной чертой всех европейских диктатур, она встречается также, разумеется, в совершенно различных формулировках, в речах и сочинениях сторонников нацизма, марксизма-ленинизма и социализма. С этой точки зрения можно утверждать, что негативные проявления индустриального общества способствовали возникновению всех идеологий XX века, в том числе и тоталитарных.

Основная вина материализма состоит в том, что деньги оттеснили на второй план все человеческие ценности. Цель и средства поменялись местами. Из средства деньги превратились в цель, а жизнь стала средством. Необходимо новое потрясение, чтобы всё встало на своё место. Прежде, чем перейти к созданию новых структур, необходимо создать новую идеологию и новую нравственность, потому что общество поражено интеллектуальным недугом. Начиная с XIX века антиреволюционное движение неустанно повторяет, что "рыба гниёт с головы". Современность воспринимается как .социальная болезнь: подвергая сомнению всё и вся, она обрекает на бездействие, предоставляя каждому возможность самоопределения в теории и на практике, она разрывает нити, составляющие социальную ткань.

По мнению Сапазара мир находится в точке неустойчивого равновесия, когда великие достижения в любой момент могут исчезнуть, уступив место варварству. Это очень похоже на канун крушения римской цивилизации или Византийской империи. И в том, и в другом случае история пошла вспять. Современность воспринимается как откат назад ешё и в результате отказа от духовных ценностей христианства, от его гуманизма. Современные общества антигуманны по своему характеру. Революция провозгласила своей целью создание нового человека, а на самом деле всего лишь уничтожила условия гармоничного Развития людей. На протяжении двух веков европейская история идёт по пути самоуничтожения, не подозревая об этом. Народы чувствуют это неблагополучие, но не догадываются о его причинах. Необходимо чётко указать корень зла, поставить правильный диагноз упадка. Это означает, что новая революция будет реставрацией.

115

Критика либерализма

Либерализм во всех своих формах представляет собой конкретное проявление современности, как в политике, так и в экономике. Переход к релативизму в филисофии, отказ от религии ведут к независимости и одиночеству "суверенного" индивидуума. В разобщённом обществе утрачивается чувство солидарности, зреют конфликты, частные, эгоистические интересы берут верх над общими интересами.

Фашизм-корпоратизм яростно критикует и экономический, и политический либерализм. Как первый, порождённый классической либеральной экономикой, так и второй, явившийся конкретизацией демократических идеалов, имеют одинаковое революционное происхождение. Оба они провозглашают абстрактную свободу и абстрактное равенство и оба игнорируют глубинную природу человека и общества. Когда Салазар официально объявил себя "антикоммунистом,' антидемократом, антилибералом и сторонником корпоративного государства", он отверг тем самым обе важнейшие идеологии своего времени, поставив их на одну доску. Он критиковал не свободу и равенство, как таковые, а идеологии, которые выдают их за фундаментальные ценности. Всё происходит так, словно политика разрушает жизнь под предлогом необходимости её научной классификации, тогда как она призвана лишь сопутствовать жизни во всём её многообразии.

Свобода и равенство играют в данном случае роль исключите'ль-ных принципов. Но социальная жизнь не сводится только к этим-принципам, поэтому основанные на них теории обречены на провал. Что касается экономики, то индивидуальная выгода является, безусловно, основной мотивацией труда, что доказывает порочность коммунизма и социализма. Но людям свойственно также чувство солидарности. Гипотеза о врождённом стремлении людей жить сообществом и делиться друг с другом тем, чем они располагают, совпадает с мнением Платона, высказанным по этому поводу и одобренным Аристотелем, который говорил: даже если собственность частная, используется она совместно. Те кто считает, что общественная экономика является лишь полем битвы индивидуальных интересов, совершают столь же грубую ошибку, как те, кто утверждают, что там господствуют отношения солидарности и бескорыстия. "В экономике не существует частного индивидуального интереса в чистом виде. С того момента, как человек смирился с необходимостью жить в обществе или приспособился к сосуществованию с себе подобными, каждый его поступок имеет последствия, выходящие за рамки его индивидуальной деятельности" (Б. Муссолини, Корпоративное государство, стр. 29). Предоставление ничем не ограниченной экономической свободы вызвало бы разгул самых низменных страстей и сущее гвенно или полностью сократило бы сферу проявления естест-

116

венной солидарности людей. Либеральная экономическая структура порождает деспотическую власть плутократии и лишает большинство населения той свободы, которую эта структура призвана защищать. Одновременно она способствует распространению материалистического мировоззрения среди богатых, которые воспринимают его от пре-сышения, и среди бедных, которые склоняются к нему из зависти.. Стремление к богатству разрушает фундаментальные духовные и моральные ценности: такие критические замечания часто высказываются в адрес современных западных государств. Производство, основанное только на конкуренции, оказывает губительное воздействие на духовную жизнь общества. Бесспорно, конкуренция является необходимой и имеет определённые преимущества, но в то же время она порождает зло в его многочисленных обличиях. Кроме того, она не может продемонстрировать в полной мере свой экономический эффект, потому что она самоуничтожается. Фашизм-корпоратизм, точно так же, как социализм и нацизм, исходит из анализа экономической свободы XIX века, т.е. засилия монополий и трестов, а не из анализа неолиберализма XX века.. Он представляет -что вполне логично, но грешит против истины -совершенный в своём уродстве портрет противника, забывая о недавних изменениях к лучшему. С другой стороны, он нападает на новую разновидность капитализма, когда критикует государство-провидение, вышедшее из недр либерального государства, и "засилие чиновников" в экономике.

Капиталистическая экономика обречена на гибель, поскольку она доказала на практике своё полнейшее несоответствие фундаментальным потребностям общества. Её время прошло. Конечно, её исчезновение не предопределено каким-либо историческим законом. Но капитализм заявляет о себе попытками скачкообразного развития, которые каждый раз оканчиваются провалом. Корпоратизм будет означать возврат на исходные позиции, это станет проявлением мудрости нации, отказавшейся от блужданий в стороне от дороги.

То же можно сказать о политической свободе. И Муссолини, и Салазар злобно высмеивают её. Но политическая свобода развивается в двух направлениях: участие в политической жизни, с одной стороны, и свобода совести и убеждений, с другой. Первое заключается в том, чтобы оставить правительство страны один на один с ошибками и проблемами, порождёнными вторым.

Свобода мнений предоставляет равные возможности для распространения как ложных, так и подлинных истин. Это не терпимость к чужому мнению, а релативизм: всё имеет право на жизнь, следовательно, всё верно. В этом столкновении идей самые безумные оказываются самыми агрессивными. Подобная ситуация окажется невозможной, бели в обществе уже утвердились истины и ценности, считающиеся абсолютными/постоянными и непреложными. А если оценивать общест-

117

венную жизнь исходя из предопределённых ценностей, то окажется, что вседозволенность как проявление свободы приносит гораздо больше вреда, чем пользы: она открывает дорогу заблуждениям при наличии бесспорных истин. В общественной жизни мы сталкиваемся, таким образом, с вечным христианским принципом: человек свободен, но свободен лишь идти по пути добра, когда добро уже предопределено. На самом деле свобода совести отнюдь не предполагает релативизм идей, как это утверждает фашизм-корпоратизм, а заодно и нацизм, но, обязательно порождает, даже у глубоко верующих людей, некую тень сомнения, исключающую соблазн фанатизма. К другим можно относиться терпимо только в том случае, если сам не имеешь абсолютной уверенности в своей правоте. Но фашистско-корпоратистская идеоло- , гия отметает саму возможность такой постановки вопроса и представляет свободу мнений как 'полное отрицание ценностей. Отметим, что свобода совести предполагает, что при наличии самых твёрдых убеждений уважение к человеку должно превалировать над идеями, что даже носитель ложной идеи должен быть дороже кажущейся истины. В данном случае отождествление свободы совести с безграничным скептицизмом показывает, что для идеологов фашизма-корпоратизма ценность-идея превалирует над человеком.

Если считать, что основными потребностями людей являются безопасность, солидарность, авторитет, то окажется, что свобода представляет для них постоянную угрозу. Свобода способствует тому самому угнетению, которое она намеревалась устранить. Так называемые либеральные режимы отнюдь не гарантируют свободу, поскольку она определяется совершенно по-другому: "индивидуальная безопасность, несомненно, является самой важной из свобод" (Салазар, Мирная революция, стр. XV). Наоборот, диктатура защищает основные свободы. Утверждать, что диктатура подавляет свободу людей, чтобы их защищать, значит передёргивать в споре. Она подавляет только абстрактные ценности, не имеющие распространения в реальной жизни и существующие лишь в воображении ораторов. Напротив, большинство верований и мнений чреваты реальным деспотизмом заблуждения. Поэтому Муссолини провозгласил, что "Время итальянцев, имевших тысячу мнений и не имевших одного, кончилось раз и навсегда" (Италия Муссолини, стр. 194).

Как и другие основные идеологии этого времени, фашизм не терпит различий и стремится к единообразию в мыслях и верованиях. На этой основе он организует наступление против свободы участия в политической жизни, т.е. против политического результата свободы мнений. Парламентская демократия представляет собой фикцию, поскольку она основывается на ложном законе отсутствия универсальных критериев истины. Она не способна эффективно управлять, т.к. для этого необходимо определить основные направления и решительно

118

идти вперёд по намеченному пути. А парламентская демократия представляет собой постоянную мешанину противоречивых мнений, порождающих релативизм, который уводит в сторону от подлинных целей нации и превращает политику в поле битвы частных интересов. Там всё выглядит ничтожным, всё подвергается насмешкам, не существует никаких авторитетов. Междоусобная борьба политических сил затмевает собой и основы общества, и его судьбу. Она сопровождается кумовством, семейственностью, блатом, местничеством, поскольку её целью является удовлетворение групповых и индивидуальных эгоистических интересов. Если среди них оказывается серьёзный человек, сознающий свою ответственность за судьбу страны и готовый работать во имя общего блага, тут же его мысли и дела извращаются глумливыми журналистами или завистливыми противниками. Салазар разделяет мнение Латурдюпена и Морраса, считая, что демократы - это сборище презренных болтунов: "Игрушечные заговоры, планы оказавшихся не у дел революционеров, проекты, которые должны гарантировать счастье и изобилие только потому, что их опубликовал Journal official, правительства, целиком составленные из друзей премьер-министра, блат, делёжка доходных мест и создание хаоса, из которого возникнут потом - сами собой - порядок и свет, вся эта суета, из-за которой руки не доходят до важнейших государственных вопросов, представляет собой детские игры и мелкие семейные трагедии под бдительным взглядом родителей" (Мирная революция, стр. 203).

Именно поэтому Муссолини и Салазар сделали богоугодное дело, ликвидировав парламенты и заменив депутатов чиновниками, а также разогнав возмутителей спокойствия из местных органов власти. Демократический беспорядок - это не только анархия, которую бичевал Платон, но и балаган, где ребячество сопровождается коррупцией в мелких и крупных размерах и где растранжиривается благополучие нации.

Как и анализ экономического либерализма, это обвинительное заключение выражает уверенность, что парламентский режим представляет собой чудовищную ошибку. Это английское изобретение может быть в какой-то степени приспособлено к нуждам Швейцарии и некоторых северных стран, но неприменимо больше нигде (Салазар, там же, стр. XXXI. В данном случае автор демонстрирует дифференцированный подход, полагая, что свобода является подходящей формой правления для англо-саксонских индивидуалистов. В тоже время он считает, что романские народы, склонные жить в сообществе, неспособны правильно пользоваться свободой, по крайней мере' в данной Форме. Сами по себе современные режимы не очень вредны, беда в том, что они бездумно распространяются по всему миру). Парламентаризм - это бесспорная историческая ошибка, вызвавшая разрушение общества и опасные проявления упадка во многих странах. Общий

.. 119 •';'••'• •'••'' "'"'' ' ' " " ' '•

кризис демократии показывает, что это проблема структур, а не вре, менные неполадки. Эпоха этой формы правления закончилась: "Я уверен, что через двадцать лет в Европе больше не будет законодательных собраний, если только не произойдёт резкого изменения в политической эволюции" (Салазар, там же, стр. 234).

Таким образом, новая политика представляет последнюю возможность спасения в гибнущем мире. Это единственное средство избежать катастрофу, поскольку все другие формы правления признаны негодными вследствие общего порока, лежащего в их основе. Диктатура - это путь к спасению.

» Моральный порядок : преобразование человека

Фашистско-корпоратистская идеология отражает идеалистичес-.кий бунт против господства вторичного, наносного; это призыв подняться над мелочной, обыденной жизнью: "Раньше дух господствовал над материей, а теперь материя угнетает и покоряет разум" (Муссолини, Корпоративное государство, стр.. 15-16); это неприятие духовного упадка. Однако на этот счёт существовали определённые разногласия между различными течениями. Разный смысл вкладывался в понятие "духовный". Муссолини придавал ему значение; сходное с нацистским, когда утверждал, что "нужно жить в период высокого идеального "напряжения" (там же, стр. 26). В этом выражалась его страсть к театральным эффектам, к проявлениям сильных чувств, его стремление преодолеть серость будней, презрение к обыденной жизни, которое так характерно для диктаторов. Фашизм считает существование слишком бедным и скучным и стремится превратить его в эпопею, отсюда преувеличенные страсти и постоянная экзальтация. В данном случае идеализм проявляется в отрицании реальной жизни; в Италии Муссолини всё необычно и грандиозно, вождь находится под покровительством Бога, народ неуязвим, а Родина пользуется уважением всего мира. Фашизм призван создать нового человека, свободного от пошлого материализма и от стремления к скотскому багополучию. Итальянец должен презирать комфорт, вести аскетический образ жизни и ставить перед собой трудноразрешимые задачи. Он должен переродиться из человека в героя. Фашистский идеализм означает отрицание слабостей реального человека, стремление заменить его сверхчеловеком. Дух здесь связан не с религией, а мифологией, символикой, язычеством. Фашизм ищет единения с духом великих предков: Цезаря, Наполеона. Над реальным миром он создаёт свой собственный, вымышленный мир, опирающийся на древний миф о превосходстве Запада и на ностальгические воспоминания о мировом господстве (там же, стр 17). Хотя расизм не является центрально^ темой фашистской идеологии,

национализм Муссолини основывается тем не менее на идее величия его народа и его культуры. „

" Корни идеологии Салазара, аналогичной по своему содержанию, уходят в религию и христианскую мораль. В этом она похожа на большинство доктринальных диктатур этого периода. В отличие от фашиз-ида, эта идеология на первое место ставит скромность повседневной-жизни, даже её монотонность, потому что величие заключается в духовной цели бытия. Лишённая трансцендентности доктрина Муссолини стремилась придать блеск и великолепие обычной жизни, преобразить земное существование. Салазар оставлял земную жизнь такой, как она была, и требовал только, чтобы духовное начало направляло помыслы и поступки людей. Это различие объясняет театральный стиль первого и простоту второго.

Христианско-корпоратистские режимы стали наследниками "социального порядка" Латурдюпена: "Если мир не познает долгого периода идеализма, духовности, гражданских и моральных достоинств, то, по всей вероятности, он не сможет преодолеть трудности нашего времени" (Салазар, Мирная революция, стр. XXIX). По мнению Салазара, который сформулировал политическую теорию и изложил её в своих речах, революционные преобразования должны коснуться не столько государственных структур, сколько духовной сферы, менталитета граждан. В политике, определяемой этикой, огромное значение имеют хорошие и плохие поступки всех и каждого, даже если организующая воля может в существенной степени вдохновлять или направлять эти поступки. Следовательно, в первую очередь нужно добиться преобразования человека: политические преобразования должны быть направлены на формирование "нового менталитета". Косвенное влияние Ле Пле очевидно: автор семейных монографий считал, что счастье народов зависит в меньшей мере от их уровня жизни и qt их свобод, чем от того духовного климата, в котором они постоянно пребывают, и от тех моральных ценностей, на которых строится жизнь в семье. По мнению Ле Пле, семьи могут быть счастливы только тогда, когда они соблюдают естественную этику Десяти заповедей, нарушение которых неизбежно ведёт к разрушению основ общества.

В противоположность марксизму и национал-социализму, в данном случае речь не идёт о создании нового совершенного человека по придуманной модели на основе исторического анализа или мифа о древних корнях. Христианство не стремится к достижению совершенства в этом мире. Речь идёт о возврате человека к основе основ, о том, чтобы вернуть ему потерянные важнейшие моральные ценности: авторитет, солидарность, свободу в рамках его сообщества. Не пытаясь переделать человека, корпоратизм старается устранить те беды, которые проистекают из первородного греха и из пороков современного обществй. Стремление избавиться от первородного греха кажется

120

121

утопией, но политическая мудрость может способствовать частичному изменению человека, если только удалось бы ликвидировать последствия двух веков индивидуализма. Преобразование структур должно происходить в самой тесной связи с повседневной жизнью и решать самые насущные проблемы: дети, оставшиеся без присмотра в семьях, где мать вынуждена работать; неуважение детей по отношению к родителям; мифическое развитие личности в ущерб семейному счастью; излишнее пристрастие к индивидуальному богатству. Корпоратизм представляет собой форму общественно-политической организации, но эта организация ставит своей целью осуществление моральной реформы, которая определяет всё остальное: "Высшая гарантия стабильности намеченных преобразований заключается в моральной, интеллектуальной и политической реформе, без котором улучшение материального положения, финансовое равновесие и общественный порядок были бы либо совсем невозможны, либо чрезвычайно недолговечны" (Салазар, Принципы действия, стр. 40). Политическая философия Са-лазара основана на гуманизме - "человек представляет на земле единственную частицу бесконечного" {там же, стр. 116), - но она резко отличается от демократического и индивидуалистического гуманизма, потому что рассматривает лишение человека еыжнейших условий его гармоничного развития как акт неуважения к нему. А эти условия просты и немногочисленны: только христианская этика может их определить. Ориентирами человеку должны служить Добро, Истина и Красота. Всякая моральная доктрина, подвергающая сомнению эти ориентиры, ведёт к отрицанию гуманизма.

Следовательно, провозглашаемая революция имеет скорее моральный, чем политический характер. И у Салазара, и у Муссолини (правда, несколько иначе) она больше затрагивает поведение людей, чем производственные отношения. Поэтому она соизмерима со временем. Проникнув в сердца людей, она была способна придать им новые силы. Но этого нельзя добиться ни декретами, ни принуждением. Изменить мировоззрение можно только путём убеждения.

Как и любая другая революция, корпоратистская революция утверждала, что она вызвана к жизни потребностью масс, а не была подготовлена сверху по воле политиков или теоретиков. Её замысел воз- • ник как реакция на ощущение глубокого неблагополучия в обществе. А революция, претендующая на духовный характер, - поскольку неблагополучие воспринимается как нравственное - сразу же становится "всеобъемлющей" и "мирной". Это утверждение стало лейтмотвом политики Салазара. Но в данном случае понятие "мирная" не означает отсутствие принуждения, характерное для революции Жореса, мирное течение которой гарантировалось уважением индивидуальных целей и различий в восприятии ценностей. Для Салазара это не означало уважение мнений во имя людей, разделяющих эти мнения. Салазаровская

революция стремилась избежать апокалипсиса, способного уничтожить саму почву, в которую предполагалось внести семена нового общественного строя: "Революция, которая совершается без катастроф, и народ, способный идти вперёд без конвульсий, сохраняют свою историю, свой характер, свою душу и свою цивилизацию" (Принципыдействия, стр. 61). Революция должна быть "медленной и осторожной" по двум причинам. Во-первых, потому что она не ставит своей целью разрушить всё до основания, а намеревается только устранить идейное наследие двух веков индивидуализма, воспринятое в целом здоровой нацией. Во-вторых, потому что она сремится к долговременному успеху путём укоренения духовной сфере общества, а не к развязыванию бурного поверхностного процесса, затрагивающего только надстройку. Салазар требует для себя длительного периода правления и объявляет о проведении политики малых шагов. Он не обещает ничего экстраординарного. Он сознаёт, что его будут упрекать в излишней медлительности. В этой связи он указывает, что готов умышленно пожертвовать ускоренным развитием экономики, которое могло бы позволить Португалии догнать другие европейские страны, во имя спокойной нравственной перестройки народа. Нравственность превалирует над экономикой. Прежде, чем делать быстро, надо научиться делать хорошо. V человека только одна жизнь, а народ может рассчитывать на некое подобие вечности.

"Мы не спешим", утверждает Муссолини (Корпоративное госу-дарсгврстр. 23). Никаких театральных кратковременных потрясений: "Революция - дело серьёзное, это не шуточный заговор и, тем более, не смена правительства и не приход к власти одной партии вместо другой" {там же, стр. 25). Революция совершается в обстановке спо-койствия и полной ясности, потому что она представляет собой глубинный процесс, последствия которого будут сказываться очень долго. Никто не может сказать, сколько лет она будет продолжаться. Но в одном можно быть уверенным: она будет служить примером в течение многих десятилетий, в течение всего будущего столетия. Вся Европа пойдёт по пути, открытому Италией. Не следует торопиться, не следует перепрыгивать через естественные этапы. Как и Салазар, Муссолини верит в долговечность начатого им дела, потому что он не видит иного пути к социальному возрождению и пЪтому что он уверен в надёжности провозглашаемых им ценностей.

Диктатура и общественное спасение

Революция неотделима от диктатуры, потому что она предполагала осуществление широкомасштабной акции, необходимость которой °буславливалась нетерпимостью сложившегося положения, однако её

122

123

проведение не должно'было зависеть от случайностей, связанных с реализацией гражданских прав и свобод. Учитывая неотложность и грандиозность предстоящего дела, было смешно тратить драгоценное время на проволочки. Фашистско-корпоратистские режимы рождались в условиях кризиса, которому они охотно придавали характер надвигающегося апокалипсиса. Так символ фасций очень точно передаёт идею Муссолини. Диктатура возникла в античном Риме вскоре после установления республиканского строя, т.е в самом конце IV века до новой эры. Её роль заключалась в урегулировании кризисных ситуаций и в устранении серьёзной опасности любого рода, угрожавшей обществу. Для этого диктатор получал неограниченные полномочия, символизируемые 24 фасциями, носимыми перед ним гвардией ликторов. Однако его правление было ограничено шестью месяцами, а на самом деле его полномочия прекращались с исчезновением угрозы, из-за которой вводилась диктатура. В то время диктатура была чрезвычайной формой правления, призванной защищать республиканский строй. Она должна была использовать преимущества авторитарной власти- единоначалие, возможность быстро принимать решения и выполнять их, высокий престиж диктатора - во имя сохранения свободы и преодоления временных трудностей. Исключительная форма власти, поскольку её введение обуславливалось чрезвычайностью обстоятельств, она постепенно превращается в норму к I веку до новой эры, когда кризис республиканских институтов сделал привычным чрезвычайное положение. С помощью исторических параллелей Муссолини намеревался придать легитимность своей диктатуре, которая должна была иметь гораздо больше сходства с диктатурой Суллы или Цезаря, чем с современной диктатурой пролетариата. Она опирается на идею общественного спасения, но кризисная ситуация, служившая основанием для введения диктатуры, сменилась глубоким и длительным структурным кризисом, по крайней мере, так утверждал сам современный диктатор. Переход от временной диктатуры к диктаторскому режиму объясняется изменением характера кризиса. Теперь речь больше не идёт о сохранении режима политических свобод, поскольку сам этот режим переживает глубочайший кризис. Из средства проведения определённой политики диктатура становится единственной политикой, способной обеспечить выживание общества в течение длительного периода. Точно так же в результате смещения понятия "диктатура" республиканский строй античного Рима уступил место авторитарному режиму после пяти веков своего существования.

Доктрина Салазара основывалась на подобном анализе, хотя её автор и не искал оправдания своих действий в древних мифах. Накануне его прихода к власти страна жила в хаосе. Период между провозглашением республики в 1910 году и военным мятежом 1926 года можно охарактеризовать как хроническую революцию. Это была скорее

анархия, чем политическая нестабильность: 16 переворотов за 16 лет и 43 свергнутых правительства. Финансовое положение таково, что страна фактически стала банкротом. Салазар, молодой профессор из Ко-имбрского университета, получает назначение на пост министра. Изучив обстановку в стране, он просит чрезвычайные полномочия и получает отказ. Тогда он возвращается к преподавательской работе в Ко-имбра. Два года спустя ему были предложены чрезвычайные полномочия. Он принимается за работу, за один год восстанавливает финансы и постепенно добивается оздоровления экономики.

Личность Салазара резко выделяется на фоне известных диктаторов XX века. У него не было заметно ни малейшего следа характерной для этих деятелей паранойи. Это был правитель-интеллектуал, строгий, с чрезвычайно развитым чувством долга и с почти вызывающей щепетильностью в вопросах этики. Его речи были просто скучными. В его жизни не было ни малейшего отклонения от монотонной порядочности. Салазаровская революция совершилась не под звуки фанфар, а в тиши его рабочего кабинета. В то время, как Муссолини изображал бодрствование, Салазар не спал, но об этом никто не знал. Этот человек никогда не смеялся. История трагична. Политика - дело серьёзное. Но великое не вмещается в рамки повседневной жизни, прожитой без роскоши, но и без неряшливости. Салазар чем-то напоминает Цинцинната, крестьянина, которого охваченные паникой римляне избрали своим диктатором. Он с тяжёлым сердцем согласился с этой должностью, за несколько дней обеспечил спасение родины, а затем опять вернулся к своему плугу. Но Салазару предстояла отнюдь не молниеносная война.Тем более, что он видел крушение своей страны на общем фоне европейской разрухи. Он был спасителем не только своего народа, но и всей цивилизации. Он зажёг факел возрождения. ("Мы поддержали любящими руками нашу многострадальную родину, умиравшую от огорчений, отчаявшуюся и осыпаемую насмешками, и мы её вернули к жизни", 1934, Мирная революция, стр» 238).

Величие выполняемой миссии оправдывает абсолютную власть. Самое удивительное в том, что получив её,- Салазар остался таким же скромным, как и раньше. Это не помешало" ему ссылаться на свою скромность в быту, на своё отвращение к власти, чтобы провести в жизнь диктаторские реформы. Оказалось, что авторитарная власть бывает более грубой и бесцеремонной, когда её осуществляет Цинцин-нат. Известно, что римские императоры изобрели ритуал отречения от власти, чтобы затем пользоваться её безраздельно. Никто не опасается правителя, заявившего, что власть вызывает у него отвращение. А он считает, что ему всё позволено. Поскольку ему не нравится управлять страной, то считается, что он неспособен злоупотреблять властью. По крайней мере, так принято думать, ибо по общему мнению злоупотребления властью проистекают из неумеренных амбиций и из коррум-

124

125

пированности правителей. Таким образом, в Португалии имелись все необходимые условия для установления диктатуры: гибнущая страна и спаситель, всего лишь выполняющий свой долг перед родиной. Вся его деятельность направлена исключительно на общее благо. Но искренности и бескорыстности ещё не достаточно, чтобы хорошо управлять государством. Традиционная для латинских стран диктатура общественного спасения быстро обретает уверенность - или предрассудки -просвещённого деспотизма. Мудрость вождя, гарантией которой служит его отвращение к власти, достаточна, чтобы придать респектабельность авторитарной власти. Португальская диктатура находит своё оправдание в компетентности и в высокой нравственности Салазара ("Конечно, я знаю, что великие люди, великие вожди, великие диктаторы не обременяют себя предрассудками (...) Чтобы укрепить свою личную власть, чтобы расширить её, они способны на любые крайности, на любые нововведения; они готовы даже изменись свой режим, как это сделал Наполеон за несколко часов, и не иметь при этом угрызений совести.

Но я - и это моё аполитичное признание - к этому не стремлюсь ... Я всего лишь простой профессор, который стремится спасти свою Родину, но неспособный по своей природе перешагнуть за некоторые ограничения морального порядка даже в области политики" (Принципы действия, стр. 150). Как тблько диктатура оказывается связанной с конкретным человеком, сразу же возникает вопрос о её долговечности и о её будущем.

Традиционная диктатура общественного спасения всегда носила временный характер: она отвечала специфической непостоянной потребности. Кроме того, её эффективность основывалась на достоинствах вождя, - поскольку у неё не было никаких конституционных ограничений, - что само по себе недолговечно. Диктатура была только средством для восстановления порядка и утверждения постоянного режима. Однако фашистские и корпоратистские движения считали, что кризис в их стране является структурным, а не коньюктурным. Сама природа древней диктатуры накладывала на неё ограничения во времени. Но в XX веке роль диктатуры изменилась коренным образом: она превратилась в обычную форму правления. В этом и заключается противоречие.

С самого начала Салазар представлял диктатуру как "временное политическое решение". Действительно, оно могла обеспечить положительный эффект в течение краткого периода, так как отражала неустойчивое равновесие: диктатура могла способствовать восстановлению порядка, не прибегая к насилию, но это требовало тактичности и осторожности. Сам по себе авторитарный режим очень опасен: "Она (диктатура) является практически бесконтрольной властью, что заставляет обращаться с ней с величайшей осторожностью, т.к. ею легко

пользоваться и легко злоупотреблять. Поэтому диктатура не может „питься бесконечно долго" (Мирная революция, стр. 80). Шесть лет спустя после своего прихода к власти, в 1933 году, Салазар вынес на всенародное одобрение новую конституцию (надо заметить, что участвовать в референдуме могли только главы семьи). Однако он по-преж-нему был уверен, что так называемые режимы представительной власти обречены на вымирание. Здравый смысл надеется, что диктатура является всего лишь переходным состоянием, потому что он отождествляет её с подавлением свобод. Но перед угрозой ещё большего угнетения со стороны анархических демократий, которые не могут гарантировать свободы из-за характерного для них беспорядка и лжи, диктатура кажется равноценной заменой постоянного режима: "Бесспорно, что экономический беспорядок в мире и сопряжённые с этим трудности облегчили приход к власти диктаторских режимов, но было бы ошибочным полагать, что их появление связано исключительно с экономическими неурядицами, а не с глубоким стремлением к политическим переменам. Сегодня диктатура не кажется мне временным явлением, по-моему, это нормальный политический механизм, даже если он ещё неокончательно сформировался" (1934, там же, стр. 222).

В действительности, диктатура только выдаёт себя за временное явление, а сами диктаторы уверены в долговечности своего режима, полагая, что народы не станут больше защищать демократию. Напротив, они считают, что диктатура представляет собой результат национального консенсуса, ибо она гарантирует порядок и экономическое процветание. Авторитарная власть основывает свою легитимность на всенародной поддержке, выдавая при этом желаемое за действительное. Ей не нужны выборы, поскольку в её воображении существует нерушимое единство нации и власти. Старая идея о неком волшебном единении между вождём (или партией) и народом: "Избавившись от тяжёлого груза непримиримых межпартийных противоречий, страна чувствует себя более единой, а отсутствие выборных представителей сокращает дистанцию между народом и властью, массы испытывают больше доверия к деятельности правительства" (там же, стр. 8). Абсолютная власть находит своё оправдание в том, что вождь лучше понимает народ, чем тот, кто неспособен понять даже самого себя.

Доктринальная диктатура

Эта диктатура ненавидит нейтралитет. Служение могуществу и славе одного человека не являлось её целью. Так было в Португалии, и так утверждала пропаганда в Италии. Диктатура считалась на службе моральных ценностей.

Критика в адрес парламентских режимов была направлена не

126

127

только против постоянной угрозы анархии в результате принятия противоречивых решений, но особенно против их нейтралитета, представляющего собой гарантию плюрализма. Подвергать всё сомнению - это привилегия интеллектуалов и учёных, а политик должен служить истине. Если он колеблется, проявляет нерешительность, он не государственный деятель, а марионетка. К тому же, даже нейтральное правительство само оказывается, в конце концов, подчинённым доктрине относительности всего и вся. Как известно ещё с древнейших времён, скепсис заразителен.

Салазар прямо заявлял, что он не стремится навязать какую-то одну политическую истину, в этом состоит его отличие от современных идеологий. Но его правительство подчинялось нескольким политическим истинам, отражающим реальность и подсказанным опытом, историей и разумом, "самой природой" (там же, стр. 131). Корпоратист-ская диктатура ставила своей целью помочь индивидуумам прожить свою жизнь в соответствии с законами "природы", но для этого нужно было вначале дать толкование этой концепции, и именно в этом корпоратизм проявил свою диктаторскую сущность.

Салазар резко критикует идеологии своего времени: "Вы должны избегать тенденции к формированию того, что можно было бы назвать тоталитарным государством. Государство, которое подчинило бы национальной или расовой идее, представляемой им самим, всё без исключения в области морали, права, политики и экономики, которое было бы вездесущим, находя в самом себе и оправдание, и цель своего существования, которое конторолировало бы всю индивидуальную и коллективную деятельность в стране (...), такое государство было бы преимущественно языческим, несовместимым с гением нашей христианской цивилизации" (Принципы действия, стр. 171-172). Идеалистическая политика, указывает далее Салазар, которая "претендует на то, чтобы подчинить мир своим абстрактным концепциям, не учитывая при этом ни возможности, ни обстоятельства, ни силы противника, неизбежно терпит в результате этого один провал за другим" (там же, стр. 194). Напротив, Муссолини называет своё государство "тоталитарным", оправдывает военизированное обучение молодёжи и заявляет о необходимости формирования нового человека через государственную организацию. Салазар же требует, чтобы была обеспечена "необходимая власть, но чтобы оставалась и максимально возможная свобода". Он защищает принцип дополняемости социальной католической доктрины. Муссолини утверждал, что, по крайней мере, в области экономики, граждане его страны пользуются свободами в той мере, в какой они сами способны это делать, и клялся, что презирает государство, гарантирующее благополучие своего населения. Однако в действительности корпоративная система способствовала тому самому огосударствлению, которое Салазар разоблачал в своих речах. И в том, и в

128

другом случае было противоречие между словами и делами. И в том, и в другом случае государство навязывает армейские порядки в обществе и воспитывает своих граждан иждевенцами, но делает это из разных соображений.

Фашистское государство милитаризирует общество, руководствуясь при этом своими убеждениями и не скрывая их идеологической и тоталитаристской направленности. Его откровенный цинизм в политике • способствует тому, что фашизм часто путают с нацизмом. А заверения о привеженности к экономической свободе понадобились Муссолини для того, чтобы подчеркнуть различие между фашизмом и советским строем. Кроме того, отдалённое, но несомненное сходство его режима с христианским корпоратизмом обязывает его придерживаться социально ориентированной политики и естественного права в той же степени, как и политического волюнтаризма. Он как бы играет на двух досках: абстрактной идеологии и гармоничной "природы", приоткрывшей ему свои тайны. Таким образом, в фашизме существует некая двусмысленность, что в своё время ввело в заблуждение Ватикан.

Корпоратистское государство Салазара оказалось под прямым воздействием парадокса последствий. Как уверяла пропаганда, оно провозгласило "естественную" доктрину в чистом виде. В Португалии политический волюнтаризм проявлялся не в навязывании идеологии, а только в восстановлении прав попранной природы. "Государство - это доктрина в действии", {Мирная революция, стр. XXVI) но эта доктрина не навязывается в принудительном порядке, поскольку она уже укоренилась в сердцах людей: "Мы не требуем слишком многого: понятие и чувство родины и национальной солидарности; семья - важнейшая ячейка общества; авторитет и иерархия; духовная ценность жизни и уважение к личности человека; обязательный труд; превосходство добродетели; святость религиозных чувств - вот главное для формирования интеллектуального и морального облика гражданина в новом государстве (там же, стр. XXVII-XXVffl). В этом можно обнаружить отголоски идей Франко, Петена, Дольфуса. Все диктаторы0 старались представить "минимальную" идеологическую платформу, которую каждый человек счёл бы приемлемой для себя. В этом случае нельзя упрекнуть государство в стремлении навязать свою волю, поскольку оно предлагает лишь бесспорные моральные ценности. Тем не менее, корпора-тистское государство должно было настаивать на принятии своей доктрины, так как ему пришлось признать существование оппозиции: "Нельзя считать нашими сторонниками тех, кто свободу действий предпочитает послушанию, а также тех, кто свои собственные предложения, даже самые разумные, или порывы души, даже самые благородные, противопоставляет указаниям, продиктованным заботой об общественных интересах" (Мирная революция, стр. 145). "Мы постараемся принять максимально мягкие меры, чтобы такие люди нам не мешали. Мы

работаем с полной отдачей во имя национального спасения и надеемся на сотрудничество с самыми широкими слоями населения и на использование всех национальных ценностей для достижения поставленных целей. Мы не можем допустить, чтобы успех этого дела зависел от бесполезной суеты или от шумных проявлений мелких страстей и эгоистических интересов" (там же, стр. 141). Мысль выражена достаточно ясно: оппозиция фактически приравнивается к "хулианствующим элементам", с которыми боролась стареющая советская номенклатура. Оппозиция выражает не мнение, заслуживающее уважения, а всего лишь мелкие страсти и эгоистические интересы. Следовательно, необходимо призвать её к порядку. Но как доказать в этом случае универсальный характер доктрины?

Можно сказать, что корпоратистское государство ошиблось эпохой, что оно должно было бы существовать в то время, когда "Евангелие правило народами", как говорил Латурдюпен. Но в наше время народы уже не проявляют прежнего благоговения перед универсальными и объективными ценностям. Общество перестало походить на общину. Салазар умышленно игнорировал произошедший распад коллективного сознания. Он отказался принимать во внимание индивидуализм, потому что считал его вредным. Но от этого индивидуализм не перестал существовать, т.к. это социальная реальность, а социальные реальности нельзя ликвидировать'росчерком пера. Португальское государство не стремилось навязать силой искусственную теорию, как это делали идеологии, господствовавшие в других странах, но оно пыталось восстановить общество, которое хотя и существовало до революции, но затем перестало соответствовать общественному сознанию. В данном случае народу навязывались не абстракции, а устаревшие взгляды. Пытаясь игнорировать исторические изменения в обществе и навязать доктрину, которая была общепринятой в былые времена, корпоратистское государство поступает точно так же, как его идеологические противники. Оно было вынуждено подавлять сопротивление не потому, что ему были неизвестны реальные чаяния людей, а потому, что оно отказывлось учитывать изменения, произошедшие в сознании людей. Стремясь восстановить без принуждения единство мнений в обществе, государство оказалось вынужденным прибегнуть к насилию, чтобы на--вязать убеждения, анахронизм которых оказался непреодолимым.

• . Самостоятельность государства

Специфика доктринального государства состоит в том, что оно считает себя единственным депозитарием национального проекта и общественно-политической этики. Никто не может оспаривать его толкование общественного блага. Стало быть, исходя из интересов всего

130

общества государство требует полной самостоятельности, т.е. отсутствия конституционных ограничений.

В соответствии с древней идеей просвещённого деспотизма вождь обладает исключительными полномочиями в определении судьбы общества. Муссолини выразил это без всяких околичностей: "Дуче всегда прав". Салазар высказал то же самое, но в более элегантной форме: "Один из моих принципов, которому я всегда неуклонно следую, заключается в сдедующем: никто не может оспаривать правоту главы государства, что означает, что в урегулировании политических проблем есть только один верховный арбитр, чьё просвещённое решение является обязательным для всех" (Принцип действия, стр. 154).

Политика состоит не в том, чтобы вести бесконечные споры о том, что следует делать - по крайней мере, именно так её интерпретируют демократы, - что превращает политику в постоянный открытый конфликт различных общественных сил. Она заключается в умении управлять в интересах всего общества и в отдельных случаях ограничивать частные интересы если они вступают в противоречие с общественными. Преимуществом доктринальной диктатуры является то, что ей известны - во всяком случае, она так думает,- единственный правильный путь развития общества и единственное правильное определение общественного интереса. Ей нет нужды согласовывать политическую линию посредством конфликтов, более того, она с презрением отвергает конфликтную политику как таковую. Диктатура не занимается политикой: "Этот смелый эксперимент политики без политиканства, т.е. создание аполитичного правительства, вначале казался безумием, но в итоге получил всеобщее одобрение" (Салазар, Мирная революция, стр. 200). Как и монархия Морраса, корпоратистская диктатура * претендует на проведение аполитичной политики.

Термин "общественный интерес" означает благополучие всей страны, воспринимаемой как сообщество. Антииндивидуалистическое мышление предполагает, что счастье одного человека невозможно вне рамок всеобщего счастья. Общество органично: нация или корпус представляют собой структуры во имя которых индивидуум должен до-броеольнаринести в жертву свои личные интересы, потому что вне этих структур он обречён на гибель. Само собой разумеется, что индивидуальные свободы отходят на вторЪй план, когда речь идёт об общих интересах; более того, режимы, защищающие индивидуальные свободы, толкают общество к катастрофе и подвергают опасности жизнь индивидуумов. Диктатура весьма оригинально толкует понятие "свобода": это возможность идти по пути добра, Полная свобода, которую проповедует политический или экономический либерализм, - это пу стой звук: во-первых, она неосуществима из-за отсутствия практических средств для её реализации, во-вторых, она приносит гораздо больше зла, чем блага. В этом смысле демократии гораздо ближе к дикта-

131

I

торству в общепринятом значении этого слова, чем диктатуры: они провозглашают свободы, но уничтожают их, порождая беспорядок и несправедливость, тогда как диктатура полностью гарантирует то, что она провозглашает. Какой смысл провозглашать свободы, которые противоречат законам природы или многовековому опыту повседневной жизни? Это всего лишь обман народа. Человек не может быть абсолютно свободен, он связан тысячами нитей с природой и обществом. Здравый смысл подсказывает, что нужно отбросить свободы, противоречащие человеческой природе: "Мы не признаём свобод, направленных против Нации, против всеобщего блага, против семьи и против морали" (Принципы действия, стр. 168).

Поскольку диктатура целиком и полностью поставлена на службу общества и выполняет свои функции более эффективно, чем демократия, она представляет собой народолюбие. Это не народовластие, а власть для народа. Она не повинуется приказам, исходящим от общественного мнения, а считает своим долгом информировать общественность и говорить ей правду и только правду. Общество, построенное по подобию семьи, требует к себе отеческого попечения. Государство заботится о всеобщем благе и считает своим долгом вмешиваться в экономику и во все другие сферы, если этого требуют интересы общества. К тому же, народ заинтересован не столько в принятии совместных решений, сколько в улучшении своего благосостояния. Диктатура способствует повышению общего уровня жизни. Что ещё можно требовать от неё? Мы опять сталкиваемся со старыми аргументами противников представительной демократии: народ не способен подняться к общему над частным. Только государство способно обобщить все частные интересы отдельных граждан и защищать их в совокупности. Только оно может обеспечить общие интересы нации. Любая другая инстанция, утверждающая, что она защищает национальные интересы, либо заблуждается, либо лжёт. Местные инстанции - городские и региональные - подчиняют индивидуальные интересы общему, не замечая при этом, что их общий интерес, т.е. интерес города или региона, остаётся частным в отношении нации, выступающей как единое целое. Следовательно, было бы неразумно ограничивать власть государства властью инстанций, которые не способны защищать общий интерес столь же эффективно, как это делает государство. Идея противовесов по отношению к центральной власти абсурдна, т.к. противовесы затрудняют деятельность государства под предлогом ограничения его полномочий. Напротив, нужно всячески сокращать бесполезные потери времени и средств. Вместо того, чтобы распылять силы ради удовлетворения амбиций различных группировок и инстанций, враждующих между собой, народ дружно и слаженно работает под руководством государства во имя общих интересов. Власть самостоятельна и независима, она пользуется той самой "безответственностью", о которой

132

упоминали древние мудрецы, говоря о деспоте, которому не нужно было отчитываться перед кем бы то не было. Глава государства наделён всеми необходимыми полномочиями. Он упраздняет парламент и партии, а также ограничивает свободу слова и свободу печати.

Однако это не означает, что его власть не знает никаких ограничений: он подчиняется нормам морали и нормам естественного права. Власть диктатора так же ограничена, как и власть абсолютного монарха. В данном случае речь не идёт об ограничениях, придуманных людьми. Полномочиями наделяется только государство. Моральная заповедь, запрещающая творить зло, отличается по своей природе от политического давления. Требуется осознанное и добровольное подчинение этой заповеди. Единственное ограничение, налагаемое на правительство, исходит от него самого. Оно само, по своему усмотрению делает выбор в пользу добра. Как во времена просвещённого деспотизма политика диктатуры зависит только от моральных качеств правителя. Чтобы избежать этой опасной зависимости правовое государство ограничило государственную власть системой сдержек и противовесов.

Корпоратизм

Социальная гармония является важнейшей целью корпоратист-ского государства. Муссолини и Салазар резко критиковали марксистскую идею классовой борьбы, считая её абстрактной и надуманной. В действительности люди стремятся жить в гармонии, и в этом нет ничего невозможного. Сама природа побуждает людей к сотрудничеству, а не к конфликтам. Задача государства состоит в том, чтобы организовать такое сотрудничество посредством соответствующих структур. Поднимаясь над политическими конфликтами благодаря независимости своей власти, диктатура способна положить конец столкновениям экономических интересов, используя для этих целей корпоратистскую систему. Идея социальной гармонии логически вытекает из идеи сообщества: изначально общество представляло собой сообщество и снова должно им стать после векового индивидуализма. Этот вывод основан на глубоком убеждении, что людям свойственны такие качества, как самоотверженность, солидарность, взаимовыручка. "Мы выполнили грандиозную задачу, создав атмосферу социального мира, предоставив людям возможность почувствовать солидарность, существующую между теми, кто принимает решения, и теми, кто организует и направляет работу или выполняет её, убедив всех в необходимости работать как можно лучше во имя всеобщего блага" (Принципы действия, стр. 38).

В данном случае государство не станет применять принуждение

133

для подчинения труда такой цели, как всеобщее благо. Это произойдёт само собой в рамках сообщества, где солидарность должна выражаться самым естественным образом на уровне инстинктов. Испытывая ностальгию по прежнему режиму, корпоратистское государство реорганизовало общество в сословия, в рамках которых должны проявляться рефлексы взаимопомощи и взаимного ограничения. Речь шла о возможности управлять "реальной" жизнью через ассоциации и юридические лица, оформивщиеся естественным образом в рамках общества, в то' время, как политические партии, например, считались фиктивными группами. Следовательно, нужно было сформировать нацию с её естественными проявлениями, чтобы обеспечить её жизнеспособность и тем самым избежать необходимость вмешательства государства-опекуна, "государства-провидения" порождённого индивидуализмом. Корпоратистское государство объявляет себя "органическим", т.е. естественным, решительно освобождаясь от бюрократического централизма, который искажает проявления жизни. Даже Муссолини, провозгласивший тоталитарное государство чтобы подчинить национальным целям деятельность всех и каждого, отрицал, что он пытался создать бюрократическое абсолютное государство: "Наше государство не является ни абсолютным, ни, тем более, абсолютистским, отстранённым от людей и вооружённым только непреложными законами, какими и должны быть законы. Наше государство - это органическое, человечное государство, самым тесным образом связанное с реальной жизнью" (Корпоратистское государство, стр. 22).

Будучи убеждённым, что он отвечает самым насущным человеческим потребностям, корпоратизм преподносит себя как единственную "нормальную", "обычную" организацию, отличающуюся от волюнтаристских систем. Он отвергает либерализм и социализм, но стремится заимствовать положительные черты в обобщённой форме и у того и у другого. Корпоратизм обещает социалистическую солидарность и взаимопомощь, но без вездесущего государства; он гарантирует либеральную свободу предпринимательства, но без жестокой, ничем не ограниченной конкуренции. Благодаря официальному закреплению сословий и цеховых объединений, государство надеялось нейтрализовать нежелательные проявления той и другой системы, стимулируя одновременно стремление к свободе и стремление к солидарности, представляющие собой единственные критерии и важнейшие ценности соответственно либерализма и социализма. Однако такой синтез можно было оплатить только устранением индивидуализма.

Корпорации обеспечивают урегулирование всех проблем, связанных с трудовой деятельностью: зарплата, занятость, социальное страхование, несчастные случаи, пенсии и т.д. Корпорации представляют собой отраслевые организации, каждая из которых объединяет всех трудящихся, занятых в данной отрасли экономики независимо от их

профессионального уровня. В отличие от профсоюзов, объединяющих людей по горизонтальному принципу, что ведёт к стимулированию классовой борьбы - профсоюз рабочих против объединения руководящих работников или предпринимателей, - корпорация является объединением по вертикали и напоминает собой средневековые цеха. Как и в средние века, корпорации несут ответственность за решение всех проблем данной профессии: подготовка кадров, урегулирование трудовых споров, внедрение новшеств, определение графика работы и т.д. Она издаёт законы, обязательные для всех работников данной отрасли. На практике это означает, что хотя принадлежность к той или иной корпорации не является обязательной, все работники данной отрасли подчиняются её решениям. Государство ограничивается функциями контроля и арбитража, являясь гарантом общественных интересов в тех случаях, когда решения той или иной корпорации вступают в противоречие с национальными интересами. Оно выступает как последняя инстанция, которая вмешивается только тогда, когда исчерпаны все доу-гие средства урегулирования конфликта. Корпорация позволяет такле смягчить конкуренцию производителей товаров и услуг, она может обязать их отдавать приоритет человеческим проблемам, а не проблемам ускорения производства, она гарантирует приемлемые зарплаты и цены. Иначе говоря, корпорация позволяет устранять негативные проявления либерализма без постоянного пагубного вмешательства государства.

Итальянский закон о корпорациях был принят в марте 1930 года. Салазар создал государственный подкомитет по корпорациям в 1933 году. В том и другом случае именно государство взяло на себя миссию по созданию корпораций чтобы внести животворную струю в общество, раздробленное в результате влияния индивидуализма. Но оно не ограничилось миссией временного характера. В действительности, корпоратизм порождает всевластие государства, ограничивая не только экономическую свободу, но и свободу вообще.

Корпорация призвана представлять всех работников, занятых в данной отрасли. Однако она может это делать только в случае, если она официально признана государством. В одной и той же отрасли не может существовать несколько корпораций. Таким образом, корпорация сразу же оказывается в зависимости от государства, обладающего монопольным правом утверждения статуса отраслевых объединений. Кроме того, государство побуждает корпорации осуществлять рекомендуемые им социальные мероприятия. Оно назначает руководство корпорации или активно участвует в его формировании. Муссолини Указывал, что корпорация "является органом государственной администрации" (там же, стр. 101). На практике государство делегировало свои функции и контролировало выполнение своих распоряжений посредством несложного приёма: корпорации являлись частью государ-

134

135

ственной чиновничьей машины, хотя официально считались общественными организациями. Кроме того, государство должно было учитывать интересы потребителей, единственной социальной группы, которая не была представлена в корпоратистской системе. С этой целью оно контролировало производство и устанавливало нормы качества продукции. Забота о социальной справедливости и.солидарности предполагает введение ограничений для производителей. Следовательно, в корпоратистском государстве экономическая свобода практически так же ограничена, как и при социализме, поскольку обновление производства и конкуренция лимитируются внутриотраслевым законодательством.

В то же время корпоратистский режим почти полностью ликвидирует индивидуальные свободы. Каждый индивидуум оказывается включённым в ту или иную социальную группу, которая обеспечивает его защиту, но которая требует от него безоговорочного послушания, как это было в средние века. Поле деятельности для личной инициативы резко сужается. Такой результат вполне соответствует ожиданиям тех, кто выступает за свободу, ограниченную рамками социальных групп, и кто считает, что частная инициатива вне корпорации способна породить несправедливость и нежелательные конфликты. Таким образом, происходит воссоздание общинного строя со всеми его атрибутами: иерархией и произволом инстанций.

Но функции корпораций не сводятся только к организации экономической и социальной жизни. Они призваны также играть определённую роль в политической жизни, по крайней мере, это предусматривалось программой создания фашистского и корпоратистского государства. В будущем они должны были заменить усопшие политические партии, направив своих представителей в представительный орган нового типа: "Палата (...) уступит своё место Национальной ассамблее корпораций, которая затем конституируется в Палату фасций и корпораций, в состав которой войдут на первом этапе представители 22 корпораций" (Муссолини, там же, стр. 58). Со своей стороны Салазар возвестил словами Латурдюпена о создании новой, "органической" демократии. Салазаровский режим внёс свои коррективы в понятие представительства: представительство интересов должно было прийти на смену представительству мнений. Поскольку представительство мнений признавалось искусственным понятием, то оно воспринималось как сосредоточие политических дрязг и нечистоплотных интриг. Напротив, экономические критерии, к которым добавлялись соображения культурного, религиозною и иного характера - ассоциации там тоже будут представлены - составляли основу для "естественной политики". Но это не мешало правительству решать спорные вопросы с учётом общественного интереса, предварительно ознакомившись не с мнением, а с насущными нуждами, иыразителями которых выступали социальные труп-

136

пы. Эта система чем-то напоминала средневековую монархию, когда не существовало общественного мнения, а принц по своему усмотрению принимал во внимание требования сословий. Эта система похожа также на систему правления Веницианской республики, т.е на общество, основанное на консенсусе и сосредоточенное в первую очередь на решении текущих административных проблем.

Доктринальные диктатуры, которые захватывали власть в следствие обострения кризиса индустриального общества, основывали своё мировоззрение на идее возврата к ценностям прошлого. Корпо-ратистские диктатуры выступали за восстановление общественных отношений, существовавших до 1789 года, а фашизм предполагал сделать общество более естественным, руководствуясь мифами о прошлом величии. Как и другие идеологии XX века, фашизм и корпоратизм стремились переделать общество на основе фундаментальных ценностей, признаваемых священными. Но в данном случае ценности считались естественными, а политика якобы опиралась на определённые этические нормы. На самом деле фашизм и корпоратизм настойчиво пытались ликвидировать социологическую реальность: современный индивидуализм, который хотя и считался "противоестественным" с точки зрения прежнего общества, тем не менее успел стать второй натурой, а также либерализм во всех его формах, отражающий суть общества, основанного на договоре, которое пришло на смену общине. "Диктатура разума" оказалась в действительности одной из бесчисленных разновидностей просвещённого деспотизма.

Доктринальные и этократические диктатуры представляли собой пародию на этику, которой предписывалось играть политическую роль. Опираясь на "исторический арсенал утраченных добродетелей", (Э.Мунье, Манифест персонализма, стр. 29) они устанавливают особые формы тирании спиритуализма.

137

IV. Социализм

или эгалитарное государство

Среди политических учений XX века труднее всего дать определение социализма, называемого либеральным в отличие от марксистско-ленинского "реального социализма". Он представляет собой разновидность марксизма, которая подчёркнуто отграничивает себя от со-ветизма, не отказываясь при этом от своего отца-основателя. Парадок-' сальное учение, поскольку по многим пунктам оно совпадает с доктриной правового государства, оставаясь связанным тем не менее с идеалами пролетарской революции.

При изучении либерального социализма возникает основной вопрос, связанный с его двойственным характером: можно ли соединить марксизм и правовое государство в рамках одной теории, а затем и в рамках одной политической практики? Или ещё: после разоблачения преступлений, совершённых сталинским режимом, социалистические правительства Кубы, Вьетнами, Камбоджи и ряда других стран продолжают политику подавления инакомыслия; можно ли в этих условиях по-прежнему надеяться изобрести пролетарскую революцию, которая не сопровождалась бы массовым террором? В то время, когда либеральный социализм превращается в мощное политическое течение, возникает вопрос о возможности самого его существовании в качестве эффективного и заслуживающего доверия учения.

Изначально социализм основывался на двух различных, возможно, взаимодополняемых формах сознания: ностальгии и утопии.

Он является наследником многочисленных утопий, которые отмечены в истории политических учений, начиная от Эфемера и Платона, а также политических баталий против иерархизированного общества, которые велись со времён Гракха и Спартака. Сражения бедняков против богачей, униженных против сильных мира сего, и чаще всего борьба интеллектуалов, защищавших тех, кто не имел возможности сам протестовать против произвола. Призывая к разрушению одного общества и к построению на его месте другого, придуманного общества, утопии делают ставку то на на вооружённое, восстание, то на просветительскую деятельность. Их так называют потому, что они неосуществимы, они несут образ несуществующего места - utopos. Люди могут умирать за них или выживать благодаря надежде, которую они рождают в их сердцах, но эти идеи никогда не воплощаются в жизнь. Утопии возникают в 'различных формах как безнадёжные попытки устранить извращения - или то, что воспринимается как извращение - в общественной жизни. Они часто путают такие понятия, как несправедливость и неравенство, и требуют по любому поводу устранения социальных различий путём перераспределения богатства.

Социализм является также современной формой ностальгии по

138

общинному строю, который существовал до начала промышленной революции. В этом смысле он означает отказ от капиталистического и буржуазного индивидуализма, который заменяет естественную солидарность договорными отношениями. Поскольку нельзя игнорировать капиталистический период в развитии общества, социализм неизбежно становится этатизмом: социальные структуры претерпели столь значительные изменения, что возврат к прошлому оказался невозможен, поэтому желанная солидарность может быть реализована только посредством государства. Но отдельные социалистические течения отвергают этатизм и выступают за построение общества, состоящего из небольших замкнутых групп, в рамках которых солидарность и перераспределение будут осуществляться без принуждения. Идея социалистического самоуправления и социалистических кооперативов отражает ностальгию по прежней общине, которая звучала в романтических произведениях Маркса и в высказываниях русских народников времён Ленина.

Ностальгия и утопия не являются взаимоисключающими понятиями. Первая служит точкой опоры для второй, придавая ей необходимую достоверность. Главное в том, что социализм выражает активное неприятие существующего общества и стремление радикально переделать его. Следовательно, революционная стратегия является составной частью социалистического учения. Этим социализм отличается от реформизма. Но в результате эволюции, которую он претерпел за последние сто лет, социализм превратился в реформизм. Таким образом, в зависимости от эпохи один и тот же термин использовался для обозначения почти насхожих друг с другом понятий. В данном случае нас интересует эволюция от социализма к реформизму и её причины.

В XX веке социализму выпала участь неперспективного ответвления марксизма. В результате постепенного отхода от марксизма социализм утратил свою революционность и превратился в реформизм. В начале века для него был характерен партизанский дух социального авантюриста. К концу века он прибрёл респектабельность отца семейства. Дело в том, что начиная с середины пути вид пролитой крови стал вызывать у него ужас и отвращение. Он познал революции и связанные с ними бесчисленные жертвы. Он не знал, что революций без жертв не бывает. Отход от революционности выглядит как проявление мужества, но он неизбежно порождает разочарование. Отказ от террора вл%ечёт за собой отказ от идеи революционного преобразования мира.

Марксизм был порождён социализмом; марксизм сделал из социализма науку, освободив его от утопического романтизма. Марксизм явился миру как стройное учение, способное раскрыть подлинную при-Роду социализма, придать необходимую эффективность тому, что Раньше было лишь разрозненными мечтами и надеждами. Так марк-•

139 '

сизм вовлёк в свою орбиту социалистов, предоставив в их распоряжение методику, средства вооружённой борьбы, научные знания, т.е. практически всё необходимое за исключением той самой нравственно-сти, которая лежала в основе социализма и которая породила впоследствии бунт против Советской власти, против террора и против кровавых революций. В начале века марксизм и социализм были связаны в единое целое. Под их знамёна вставали борцы в Германии, во Франции и в России. В едином течении объединялись носители очень разных идей: бланкисты, поссибилисты, сторонники всеобщей забастовки, приверженцы муниципального социализма, марксисты-республиканцы, французские гедисты, русские социалисты-аграрии. Существуют тысячи способов представить себе революцию, и тысячи способов изобразить желаемое общество. Даже сам марксизм не оставил после себя достаточно ясных рецептов. В лозунге "диктатура пролетариата" слово диктатура имеет разные значения. Маркс не дал чёткого описания технологии построения нового общества. Он предложил лишь метод: устранение частной собственности. Означает ли это этатазацию, муниципализацию или какую-то иную, может быть, ещё неоткрытую форму собственности?

Эгалитаризм является своего рода общим знаменателем для всех течений социализма. Но в данном случае речь идёт не о равных возможностях, на которых настаивает демократия. Социализм ставит своей целью равное распределение богатства между всеми членами общества. Возникнув в сельской местности, социализм стремится обеспечить имущественное равенство посредством взаимовыручки и солидарности, свойственных ранним общинам. Социализм предполагает, что отношения в обществе должны строиться на чувствах дружбы и товарищества, на любви к ближнему. Став пролетарским и познав тяготы капиталистической эксплуатации, социализм надеется с помощью государства уничтожить все различия, все проявления неравенства. Действуя убеждением или принуждении, социализм остаётся верен принципу Бабёфа: равенство или смерть. Он никогда не отказывался от него, хотя и стал менее категоричен в его применении: превратившись сегодня в Государство-провидение и не желая применять меры принуждения, социализм сглаживает имущественное неравенство путем бесплатного распределения благ.

Социальное равенство невозможно без революции. В обществах всегда создаются иерархизированные структуры. С точки зрения таких структур, равенство является чем-то противоестественным. Поэтому для успеха революции требуется либо террор, либо добродетель, либо то и другое одновременно. Проблема социализма в XX веке заключается в следующем: террор неприемлем, а добродетель в высшей степени маловероятна. Поэтому социализм постепенно и негласно перерождается в социал-демократию, отказывается от политической рево-

•.140•I \

люции и становится моральной доктриной. Отказавшись от террора, социализм не обрёл качества революционной добродетели, неразлуч-ной-спутницы террора.

Большевизм перед лицом истории

Понять историю социалистического учения можно только через историю большевизма, точнее через оценку, которую социалисты давали большевизму на протяжении многих десятилетий. Именно эта оценка способствовала радикальному изменению природы социализма.

До 1917 года социалистический идеал не встречал никаких препятствий. Он мог аккумулировать противоречия и порождать надежды. Некоторые из его противников называли его утопией, но кто кроме истории может с достаточным основанием называть утопическим то или иное учение? Даже истории требуется несколько десятков лет опыта и множество неудачных попыток претворить в жизнь данное учение, чтобы, в конце концов, объявить его утопией. Другие, подобно Прудону или Бакунину, предсказывали, что социализм выродится в цезаризм, в деспотизм или в современного Левиафана. Но почему предсказания пессимистов заслуживают большего доверия, чем предсказания оптимистов? Тогда ещё не было ни одной попытки практического осуществления социализма. Следовательно, он мог всё. Любая политическая теория несёт на себе печать двусмысленное,™. Она ничего не стоит без практического применения, но парадокс состоит в том, что до воплощения в жизнь ценность теории безгранична и зависит только от масштаба возлагаемых на неё надежд.

Революция, которую ожидали в Германии, произошла в России, т.е. именно в той стране, где она не должна была иметь места. Очевидное несоответствие русского общества посткапиталистическому революционному процессу оказало существенное влияние на судьбу социалистической доктрины. Оно позволило продлить на несколько десятилетий жизнь революционных надежд, обеспечивая великолепное алиби советскому режиму: всегда можно было сказать, что эта революция была неправильной и что нужно было подождать следующую. Тот факт, что революция произошла в самой отсталой стране Европы, безусловно, способствовал долговечности европейского социализма.

А между тем ленинская социалистическая революция осуществляла впервые в истории ожидаемые преобразования. Она ликвидировала частную собственность и власть буржуазии. Она отвергла иерархию, основанную на заслугах, и пыталась предоставить каждому равную долю общественного богатства. Всё это в полной мере соответствовало пожеланиям европейского социализма. Он аплодировал боль-

141

шевикам. Он организовывал поездки в первую страну социализма.Этот энтузиазм казался совершенно естественным. Но в ходе пятидесятилетней эволюции реальный социализм утрачивал мало по малу своё сходство с теоретической моделью. Раздвоение социализма на сове-тизм и на социализм западного образца было вызвано фундаментальными теоретическими разногласиями. В момент становления советского режима перед европейскими социалистами возник вопрос о местонахождении социалистических ценностей. Те из них, кто в последствии ' стали членами коммунистических партий, окончательно связали свои эталонные ценности с советской идеологией: всё, что она порождает, соответствует социализму и оправдывает его. Напротив, новый социализм возник в результате отрицания советской модели, в следствие поиска исконных социалистических ценностей, как попытка сохранить эти ценности в своих собственных руках. В этом смысле размежевание двух течений произошло из-за того, что новый социализм отверг позитивистское мышление, суть которого сводилась к следующему: всё, что там происходит, отвечает истине, поскольку конкретная модель социализма была провозглашена основой всякой социалистической ценности. Социалисты Жорес и Блюм оценивали "реальный социализм" исходя из критериев, которые были сформулированы вне его и до него. Сторонники такой позиции нашли в теории временное, как они полагали, прибежище. По иронии судьбы так называемый "реальный социализм" станет для них антисоциализмом, искажённой моделью, неудачной попыткой социализма. Либеральный социализм развивался как теория без практики, как мысль без отражения, потому что он возник в следствие отказа от предлагаемого отражения.

Тем не менее, это течение, ставшее наследником то ли советской модели, то ли ортодоксального марксизма - кто может судить? -довольно долго сохраняло верность своим основополагающим идеям. До 80-х годов французский социализм оставался приверженцем марксистской теории, хотя и выступал всё более энергично против её конкретных воплощений. Его отношения с Советским Союзом - идеологи-.ческие, когда он был в оппозиции, и дипломатические, когда он был у власти - казались двусмысленными. Можно сказать, что подобно отцу непослушного ребёнка, он защищал его перед лицом противника, но критиковал в частном порядке и за закрытыми дверями. Советизм остался глубокой занозой в теле социализма, неудачной попыткой реализации дорогих для него идей, проявлением внутреннего парадокса.

Жорес считал себя революционером, а не реформистом. По его определению пролетарская партия, связанная с рабочим интернационалом, должна стоять над национализмом даже во время войны. Он основывал свою политическую программу на борьбе антагонистических классов и на пробуждении классового сознания пролетариата, находящегося пока под идеологическим воздействием буржуазии. Классовая

142

борьба остаётся в зачаточном состоянии до тех пор, пока пролетариат не осознает своё особое положение в обществе, свою внутреннюю си-fly и свою способность перестроить этот мир. Следовательно, рабочий класс является подлинным искупителем, ибо только через него и благодаря ему возможно социальное преображение; рабочий класс сам создаёт своё отечество: "Только в пролетариате может воплотиться дух франции" (LL6vy, Oeuvres de J.Jaures, стр.101). Это преображение ведёт к установлению коммунизма, к полной реализации творческого потенциала человека.

Тем не менее, ещё до прихода к власти большевистской партии Ленина - Жорес был убит в 1914 году, накануне всеобщей мобилизации - основатель французского социали%ма упрекал Маркса в чрезмерном материализме, хотя сам в принципе от материализма не отказывался. В предисловии к своей Социалистической истории революции он пишет, что его произведение "соединяет материализм Маркса и мистику Мишле". Эта фраза отразила неразрешимое внутреннее противоречие учения Жореса. Утверждая, что производственные отношения определяют мышление, но что Маркс был неправ, когда рассматривал религиозные и нравственные концепции только как отражение экономических явлений, (лекция "Об идеализме и материализме", 1898 год), он подписал тем самым протокол о разногласиях с современным коммунистическим движением и продемонстрировал парадоксы социализма.

Леон Блюм ещё больше подчеркнул парадоксальный характер социализма. Защищая революционные идеалы и завоевания пролетариата, он до конца своих дней пытался сохранять свою связь с марксиз^ мом и дать своё собственное толкование учению Маркса. В предисловии к Коммунистическому манифесту, написанном в 1948 году, он даёт своё видение " демократического марксизма": объединение всех без исключения трудящихся и взятие ими власти законным путём. Другими словами, он предполагал, что может существовать небольшевистский марксизм. Леон Блюм подтвердил свою уверенность в возможности иной формы марксизма, отвергая его искаженную модель: "Я верю в победу Маркса над его заблудшими и недостойными последователями". Таким образом современный социализм выражал свою тайную - и всё более слабую - надежду конкретно доказать, что ошибочным является только советизм, а не марксизм.

Съезд Французской социалистической партии в Туре в 1920 году стал звёздным часом для Леона Блюма. Именно тогда он определил линию разлома между советизмом и социализмом.

Раскол возник ещё во время захвата власти Лениным (cM.C.Jelen, ^ Aveuglement, стр. .33 и след.). С тех пор он превратился в зияющую пРопасть, которая постоянно углубляется. Ошибочность советизма заключается в той роли, которую он отводит партии в жизни общества.

143•

Основоположники социализма предполагали, что весь рабочий класс, в едином порыве совершит революцию и доведёт её до конца. Вместо этого Советский режим передал власть ограниченной группе лиц, которые якобы уполномочены представлять весь пролетариат. Следовательно, можно считать, что эта группа лиц конфисковала власть у её законного владельца и стала монопольно распоряжаться ею. Сосредоточив рычаги власти в своих руках, правящая группа создала новую иерархию, которая быстро окостенела, утратила подвижность. В то же время она подавляет волю рабочего класса, лишает его возможности выражать своё мнение, подавляет его инициативу. "До сих пор единство в партии было результатом синтеза мнений, это было гармоничное единство всех её составляющих; все течения внутри партии совместно определяли её единую генеральную линию. И вот теперь изменилось само понятие "единство партии", партия превратилась в совершенно однородную и безликую массу. Вы хотите, чтобы в партии были люди, которые готовы не только действовать как один, но и думать как один. Ваша доктрина определяется раз и навсегда. Ne varietur! Кто с этим не согласен, тот не может вступить в вашу партию, кто перестал с этим соглашаться, тот должен из неё выйти" (Речь на съезде в Туре). Констатируя катастрофу, предсказанную Бакуниным, Блюм предстаёт здесь как французский Плеханов или просто как меньшевик.

Таким образом, социалисты выступали только против ленинского определения партии и большевистского захвата власти. Леон Блюм рассчитывал на стихийность пролетарских масс. Он думал, что революция произойдёт в результате свободного проявления инициативы рабочего класса. Эта идея являлась постоянной составляющей социалистического мышления на протяжении всего XX века. Социалисты не считают себя реформистами, они выступали за правильную революцию и против неправильной. Но уже с 1920 года это различие становится фундаментальным. Блюм, правда, толкует о "формальном противоречии", о "моральной несовместимости". Но не следует считать, что в данном случае спор шёл только вокруг частностей. Революция, совершаемая интеллигенцией, выражает мнение масс и одновременно подавляет их, тогда как народная революция, отражает весь спектр мнений и несёт свободу. Социалисты придавали огромное значение отрицанию монополии на осуществление революции и отказу от насилия. По их мнению, новое общество будет иметь ценность только в том случае, если оно будет реальным выражением воли рабочего класса, а не воли верхов, которые присвоили себе право толковать по своему усмотрению требования масс.

Начиная с 1920 года - именно в это время стала известна ориентация советского режима - интеллектуальные и политические отношения с теми, кого сегодня называют коммунистами, составляют центральное направление социализма. Политически и теоретически социа-

144

лизм может выразить себя только по отношению к этому единственному опыту управления обществом. В этих областях отношения между двумя ветвями марксизма оказалиь чрезвычайно бурными, полными ссор, взаимных проклятий и столь же демонстративных примирений. Они оказались похожими на отношения непримиримых супругов, которые всё-таки неспособны расстаться: (как можно вести речь о приходе к власти без объединения сил?) хлопанье дверей и совместные программы, где одновременно проявляются надежда и истерия.

В области политики успешные и безуспешные попытки установить диалог отражают стремление коммунистов и социалистов прийти к власти. Это стремление может реализоваться, только если те и другие согласятся временно закрыть глаза на разделяющие их противоречия. Если коммунистов не слишком беспокоит моральный аспект их союза с теми, кого они называют социал-демократами или социал-предателями, - Ленин заранее оправдал любой полезный союз - социалистам приходится делать над собой серьёзные усилия, чтобы не видеть, на каких позициях стоят их союзники, особенно в области внешней, политики. Коммунисты не упустили ни одной возможности оправдать и даже поощрить подавление инакомыслия внутри СССР и его империалистическую политику на международной арене. Со своей стороны, социалисты уверяют, что они заняты поиском промежуточного пути между советизмом и капитализмом.

В идеологическом плане оба течения могут найти точки соприкосновения только в сфере чистой теории, что становится всё более сложной задачей по мере того, как растёт число конкретных примеров марксистской практики. В начале века ленинский террор объясняли специфической ситуацией, сложившейся в России. Позднее причины сталинского террора искали в характере самого Сталина и в ошибках культа личности. Подавление свобод и деспотизм, присущие государственному централизму, объясняются экономической отсталостью, традициями самодержавия и слишком быстрой индустриализацией преимущественно аграрной страны. Чтобы превратиться в великую промышленную державу, СССР мог опираться только на сильную государственную власть, поскольку он возник в стране недостаточно развитого капитализма. Следовательно, советский режим и его всемогущее государство являются результатом конкретной исторической ситуации, а не внутренней логики марксистской системы. Советский деспотизм может быть объяснён и другими факторами, несвязанными с марксизмом, в частности, внешней угрозой, исходящей от капиталистического окружения, что вынуждало власть использовать меры принуждения для выживания страны. Таким образом, социалисты постоянно старались отграничить доктрину от её конкретного воплощения, взвалить вину за тоталитаризм на исторические обстоятельства, обелить своё учение и Увеличить его шансы на успех в борьбе за умы людей. Однако такая

145

тактика могла применяться только до тех пор, пока "реальный социализм" не выходил за рамки одного-двух государств. Начиная с 70-х годов социалистические эксперименты привели к возникновению государственного деспотизма на всех континентах, что вынудило социалистов безоговорочно отмежеваться от "реального социализма", иначе их можно было бы обвинить в поддержке террористических режимов. Однако их связи с коммунистами оставались ещё достаточно прочными. Во-первых, социалистическая партия периодически объединялась с • коммунистами в предвыборной борьбе, что само по себе не столь уж незначительный факт. К тому же сами коммунисты и социалисты приводят немало аргументов против неразборчивости в методах предвыборной борьбы, резко критикуя блокирование правых сил с Национальным фронтом. Кроме того, социалисты продолжали проявлять большую снисходительность по отношению к Советскому Союзу вплоть до 1989 года, когда марксистско-ленинский режим сам начал каяться в своих прегрешениях. Страна реального социализма наращивает свой военный потенциал, опасаясь угрозы со стороны американского империализма, она отправляет свои войска в Афганистан, чтобы обезопасить свои рубежи, больше боится Европы, чем угрожает ей. (См., например, Le Ceres par lui тёте, стр.100). С точки зрения престижа и самооправдания, социалистам было выгоднее выгораживать советский режим, чем "лить воду на мельницу правых сил". Убедившись, что единственной альтернативой капитализма является марксизм, социалистическое течение попыталось обновить Маркса и отделить его от Сталина. До недавнего времени социалисты считали, что тоталитарное полицейское государство является следствием не столько советской специфики, -так как репрессии сопровождают марксистскую революцию на всех континентах - сколько бедности населения стран, вступивших на путь некапиталистического развития. (См., например, Le PSU, стр.144). Действительно, революции ещё не было ни в одной развитой стране, где высокий уровень сознания граждан позволил бы избежать террора и насилия на государственном уровне.

Как видно, советский режим подвергался критике за свой деспотизм и за нарушения прав человека, однако эти негативные аспекты тщательно отграничивались от марксистской доктрины в целом. Делалось всё возможное, чтобы убедить общественность в том, что тоталитарный террор является следствием политических ошибок или результатом неблагоприятного стечения обстоятельств. Создавалось впечатление, что тоталитаризм возник случайно, что он никоим образом не связан с марксизмом, что по злой прихоти судьбы добро предстаёт в искажённом свете. Социализм оставался глубоко марксистским. Понадобилось очевидное для всех крушение марксизма в 1989 году, чтобы наследники Жореса перестали ссылаться на социалистическую доктрину.

Таким образом, социализм предстаёт перед нами как изменяющееся учение, что кажется совершенно нормальным, ведь и либерализм претерпел заметную эволюцию за последние 150 лет. Его отличие от других идеологий заключается в том, что привлекательность социалистических идеалов уменьшалась по мере того, как становилось всё труднее оправдывать реальный социализм.

Обречённость капитализма

Социализм основан на марксистской критике капитализма, которая, как известно, не только отрицает данную экономическую систему и её социально-политические последствия, но и выражает стремление опереться на неё, чтобы преобразовать общество в соответствии с магистральным направлением исторического процесса.

Ленинская критика свобод 1789 года, породивших эгоизм и эксплуатацию, логически привела ленинизм к отмене "формальных свобод" с целью их замены "реальными свободами" в отдалённом будущем. Напротив, социализм не требует ликвидации демократических свобод, но он стремится ликвидировать капитализм, сохранив при этом его завоевания в области прав и свобод.

"Социалистическая партия находится в постоянной глубокой оппозиции по отношению ко всей капиталистической системе; это означает, что наша деятельность, наши мысли, наша пропаганда должны быть направлены на скорейшее устранение капиталистической несправедливости... социалистическая партия - это оппозиционная партия по отношению ко всей общественной системе" (Ж.Жорес, там же, стр. 132). Социализм утверждается относительно капитализма и против него. Но не потому, что он не может существовать отдельно от капитализма - он отвечает стремлению к равенству, столь же древнему, как и само общество. Но в своей нынешней форме он определяется по отношению к таким социальным явлениям как конфликтность и конкуренция, с одной стороны, и погоня за прибылью, с другой. Эти ключевые понятия капитализма оказывают огромное влияние на психологический климат общества, где неравенство зависит не столько от знатности рода, сколько от результате собственной деятельности. Современный социализм не выступает против распределения благ по заслугам и не пытается, подобно коммунизму, систематически уравнивать -благосостояние граждан. Но он резко критикует общественный строй, при котором успех того или иного человека возможен лишь в Результате ожесточённой конкурентной борьбы. Капитализм порочен, потому что оправдывает приобретённое неравенство.

Капитализм как экономическая, а затем и социальная система способствует развитию многих негативных явлений, подробно проана-

146

147

лизированных марксизмом. Он порождает монополии, т.е. отрицает сам себя, и, как следствие, протекционизм, чтобы защититься от конкуренции иностранных производителей. В то же время он стремится к внешней экспансии, чтобы умножить свои прибыли за счёт иностранных рынков сбыта, поскольку внутренний рынок для него становится недостаточно ёмким. Экспансионизм подталкивает к применению силы в международных отношениях, т.е. к войне. Таким образом, конкурентная борьба постепенно выходит за рамки экономики. Следовательно, капитализм антинационален, но не по своей изначальной идеологии, а по своим потребностям, по своим условиям выживания. В конце концов, он навязывает свою волю политическим деятелям и подчиняет государственную политику финансовому капиталу, оправдывая вооружённые конфликты финансовыми интересами страны. Именно так с начала века марксистская литература представляет капитализм: "Структура капиталистического общества такова, что внутренний рынок данной страны не может поглотить всю продукцию национальной промышленности. В противном случае это означало бы, что уровень зарплаты достаточно высок, чтобы трудящиеся могли приобрести всё, что они произвели своим трудом, ибо во всяком обществе наёмные работники составляют подавляющее большинство населения. Но если бы это было так, то где капиталисты могли бы взять прибыль? Стремясь увеличить свои доходы, они обращают свои взоры к внешним рынкам, особенно к странам менее развитым, чем их собственная. И поскольку процесс индустриализации идёт непрерывно, капиталисты начинают обращать внимание на те уголки земли, куда ещё не проникла цивилизация, чтобы превратить их в свои колонии. Но и колониальные рынки не безграничны. Рано или поздно столкновение'капиталистических интересов приводит к войне, логическому следствию перепроизводства и конкуренции на национальном уровне" {EJ-lalevy, L'ere des tyrannies, стр. 181-182).

Сторонники социалистического течения убеждены, что история вынесет свой приговор капитализму, т.е. он рухнет сам собой. Вопрос, состоит лишь в том, не увлечёт ли он за собой весь мир. Капитализм -это не историческая ошибка, а исторический этап. Когда-нибудь он ?а-кончится. Его исчезновение с исторической арены произойдёт в результате серии преобразований, которые приведут к отрицанию капитализма. Индивидуальная собственность на средства производства, порождающая свободную конкуренцию, превращается в коллективную собственность в результате образования трестов. Предназначенный для войны на внешнем фронте и для войны на внутреннем фронте между теми, кто обладает средствами производства, и теми, кто обладает только своей рабочей силой, капитализм вступает в эпоху упадка: "Капиталистический мир в агонии... Теперь всё возможно и очень скоро!" (статья М.Пивера в газете Le Pop(ilaire от 27 мая 1936 года, Леон

148

блюм, ор.с/г., стр. 293). Эта уверенность в скорой гибели капитализма сопровождается чувством тревоги: только организованный сознательный пролетариат может построить новое общество на обломках старого строя. Социалисты унаследовали от Маркса идею об искупительной миссии пролетариата, особого общественного класса, лишённого всякой собственности и поэтому способного осуществить переустройство общества. Это по-настоящему революционный класс, поскольку в этом мире ему нечего защищать, кроме своих надежд. Однако этот тезис просуществовал только до "славного тридцатилетия". Когда в 60-х годах возникло новое общество, в рамках которого произошло стирание существенного различия между классом капиталистов и классом пролетариев, социалисты вынуждены были внести коррективы в свою пропаганду. В то время как собственность на средства производства рас-средотачивается в руках многочисленных акционеров, уровень жизни лиц наёмного труда в развитых странах постепенно повышается, что приводит к исчезновению такого понятия как пролетариат, место которого начинает занимать "четвёртый мир", т.е. люмпенизированная часть населения, неспособная играть заметную социальную роль. Конечно, в современном обществе существуют значительные различия в уровне жизни, но они постепенно уменьшаются, тогда как практически все средства производства перешли в коллективную собственность. Предположение Маркса о том, что пропасть между классами будет непрерывно углубляться, не нашло подтверждения, зато стал резко увеличиваться разрыв между бедными и богатыми государствами. Теория частично подтвердилась, но надежды на революционное переустройство мира стали ещё более иллюзорными.

Следовательно, революция по сценарию, предусмотренному Марксом, скорее всего не произойдёт, но нельзя исключить другую революцию в связи с возможным крушением капитализма. События мая 1968 года интерпретируются социалистами как очевидный признак глубочайшего кризиса капитализма: морального, социального, экономического и культурного. Конечно, капитализм проявил незаурядную способность приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам. Но поскольку он вынужден постоянно развиваться", чтобы выжить, происходит накапливание потенциала саморазрушения. Непрерывно растущая безработица, нерациональное использование природных рессурсов и овеществлённого труда являются его характерными чертами, т.к. он ориентирован на благо небольшой группы лиц, а не всего общества. Внутри страны он концентрирует плоды экономического роста в руках "двухсот семей", а его империалистическая внешняя политика соответствует тому, что Ленин писал о высшей стадии капитализма. В такой ситуации ему становится всё труднее защищать свои позиции.

149

Коллективная собственность

Построение эгалитарного общества невозможно без устранения индивидуальной выгоды и, следовательно, частной собственности на средства производства. Социализм, по его собственному определению, представляет собой организацию производства не с целью получения прибыли, а для обеспечения потребностей всего общества. Он предполагает передачу средств производства в коллективную собст-. венность и распределение благ по потребностям.

Определение социализма не исчерпывается отчуждением производственного потенциала, принадлежащего буржуазии. Следует также определить, кто будет владеть средствами производства и кто будет командовать распределением общественных благ. Ленинизм поручил эти функции государству. Но этатизация порождает существенные негативные последствия, которые хорошо известны многим социалистам. Ещё с начала века они ведут дискуссии о том, кому должны принадлежать средства производства при социализме.

Теоретически они должны перейти в собственность всего общества. Жорес называл эту новую форму собственности "коллективистской". Блюм говорил о "коллективистском режиме собственности и производства". Индивидуум как таковой не имеет права владеть средствами производства, но должен это делать как член трудового коллектива. Самое простое решение проблем организации труда и распределения состоит в том, чтобы передать эту функцию государству, администрация которого будет в этом случае представлять трудящихся. Нейтральность государственной инстанции и общественный характер её миссии могут в принципе гарантировать максимальную эффективность производства, поскольку при этом появляется возможность обойтись без посредников, которые присваивают значительную часть прибыли. Национализация позволяет перейти к прямому распределению готовой продукции среди трудящихся, государственная инстанция может вмешаться в этот процесс, если возникнет необходимость. При этом гарантируется, что все усилия будут направлены исключительно на благо общества, на защиту национальных интересов.

Приведённая выше оценка этатизации основывалась на опыте XIX века. Жорес так характеризовал её возможные последствия: "бесплодность и рутина... разбазаривание средств из-за чрезмерно раздутых штатов" (Там же, стр. 234). Государственная служба, где отсутствует такое понятие как рентабельность, порождает лень и небрежность. Её производительность намного ниже, чем в частном секторе. Но, по мнению Жореса, есть и более серьёзная проблема: способствует ли этатизация освобождению трудящихся? А может быть речь идёт лишь о смене хозяина? "Для трудящихся безразлично, на кого они работают: на государство, на департамент, на коммуну или на частника. Независимо

150

От того, является ли их хозяином государство или Шнейдер, они обречены на ту же нужду и тот же самый произвол. Если социализм сведётся к простому добавлению государства к нынешним капиталистам, то это будет всего лишь грандиозное надувательство народа..." (там же, стр. 226). Следовательно, не стоит надеяться, что переход частных предприятий в государственный сектор поможет сразу разрешить все проблемы. Тем не менее нельзя судить о будущем государственного сектора только на основе известных примеров, равно, как нельзя сводить социализм к одной лишь этатизации.

Социалисты полагают, что их этатизация будет отличаться от предыдущих, потому что существует большая разница между национализацией нескольких секторов в рамках либеральной экономики и обобществлением всего народного хозяйства той или иной страны. В первом случае предприятия общественного сектора должны функционировать в соответствии с экономическими законами капитализма: конкуренция, прибыль, спрос и предложение. Следовательно, работники общественных предприятий должны подчиняться тем же требованиям, что и работники частных предприятий. Одной национализации недостаточно, нужно коренным образом изменить режим производства. Жорес (там же, стр. 226-227) отмечает, что вновь национализированные предприятия должны будут выплачивать существенные суммы в пользу бывших собственников средств производства, что для рабочих будет означать вычеты из зарплаты, равные прибыли, которая раньше шла в карман хозяину. Таким образом, реальные плоды этатизации можно будет почувствовать лишь через некоторое время, когда решатся все проблемы, связанные с изменением формы собственности. Следует также отметить, что максимальный эффукт от этатизации может быть получен только если всё богатство страны перейдет в коллективную собственность. Этот аргумент напоминает аргумент "социализма во всех странах": погоня за прибылью, так же, как и стремление к "формальным свободам", может нанести вред новому обществу. Нужно устранить все проявления конкуренции и все стимулы к получению прибыли. При этом возникнет абсолютно новая социальная ситуация. По мнению Жореса, застой в общественном секторе объясняется толь-то влиянием доминирующей капиталистической экономики. Каждый стремится стать государственным чиновником и занять тёплое местечко в административной структуре, поскольку общество не в состоянии обеспечить безопасность своих членов. Напротив, "когда все станут чиновниками, чиновничество исчезнет" (там же, стр. 234). Другими словами, чиновничество утратит свои отрицательные черты: Как только станет невозможной эгоистическая погоня за прибылью, каждый нач-Нет с радостью трудиться на общее благо, зная, что все остальные п°ступают точно также. Возможно, что в этом случае производитель-иость труда будет не очень высокой. Зато изменится психологический

: ..' : ' •-;.."•- -'• 151

климат: весь народ посвятит себя общественно полезному труду, если только ему перестанут внушать пагубные идеи частной выгоды. Иначе говоря, при социализме личные интересы естественно отходят на второй план, уступая место общественным. Отсюда понятно, почему капитализм вызывает такую ненависть: вопреки утверждениям его сторонников, капитализм не опирается на естественное, инстинктивное стремление создать и укрепить своё собственное благополучие, но лишь поощряет, а, возможно, и создаёт это порочное желание. Вероятно, в рамках будущего общества индивидуум не будет намного богаче, чем сейчас. Но он будет жить лучше, потому что он будет избавлен от того, что называют джунглями капитализма. Он будет жить более достойно, потому что он перестанет быть рабом своего хозяина: он перестанет быть наёмным работником.

Способы перехода к социализму были предметом долгих и бурных дискуссий. Национализация оставалась непременным условием установления социалистического строя. Но в то же время велись поиски иных форм организации экономики, которые позволили бы избежать порочных проявлений этатизма. Жорес требовал, чтобы собственность перешла в руки трудовых коллективов. В этом случае речь пойдёт не о государственной, а об общественной форме собственности. Средства производства будут принадлежать (если можно ещё употреблять такой термин, поскольку он утратит своё нынешнее значение) профсоюзам, кооперативам, органам местного самоуправления. Трудящиеся сами будут управлять производством.

Это означает не только новую форму организации экономики, но и коренное изменение характера общества и, следовательно, самих людей. Прекратив слепо повиноваться своим хозяевам, трудящиеся смогут направить свою инициативу и свой творческий поиск на благо всего общества. Создастся абсолютно новая ситуация. До сих пор индивидуумы использовали свой творческий потенциал почти исключительно в личных целях, а стимулом к труду являлись только прибыль или принуждение: страны с государственной экономикой широко применяют принудительный труд, исходя из соображений, проанализированных в своё время Троцким. Труд обретёт новое содержание, как только прекратится господство одних людей над другими. Новые формы экономики гораздо менее важны, чем новый психологический климат на.производстве. Социалистическое течение имеет сотни нюансов, от полного этатизма до социалистического самоуправления. Для построения социализма одного обобществления средств производства недостаточно. Необходимо ещё, чтобы они использовались на благо всего общества, а не служили интересам бюрократической номенклатуры, империалистического правительства или иной структуры. Капиталистическая эксплуатация не должна смениться какой-либо другой формой эксплуатации, в частности господством государства-собственника. Для

152

этого необходимо обеспечить сочетание процесса экспроприации с процессом передачи средств производства в собственность социальным группам.

Современный социализм представляет собой парадоксальную комбинацию традиций этатизма и самоуправления. Он пытается примирить их, делая акцент на усиление роли общественности, чтобы избежать отождествления себя с советским деспотизмом. Фактически с ' конца прошлого века социалистическая программа социально-экономических преобразований не претерпела значительных изменений. В 1980 году взгляды социалистов на революцию совпадали со взглядами Жореса: "Мы не сможем изменить к лучшему нашу жизнь, если мы не изменим основу нашего общества, т.е. экономические структуры и производственные отношения" (Миттеран, Здесь и сейчас, стр. 187). Как и прежде, речь идёт о пересмотре отношения к рыночной экономике: "Как можно утверждать, что рынок уважает свободу? Напротив, он усиливает неравенство", считает Миттеран (там же, стр. 169). Правда, он полагает, что рынок должен быть сохранён при усилинии государственного контроля над ним. Производство должно вестись на плановой основе, поскольку только в этом случае оно будет отвечать реальным потребностям общества, а не требованиям максимальной рентабельности. Но планирование должно быть гибким, ибо недостатки советского планирования слишком хорошо известны. План будет намечать только основные ориентиры. Национализация является необходимым средством для того, чтобы поставить производство на службу всего общества. Недаром такое важное место отводилось ей в программе левых сил до 1981 года и в первый год пребывания у власти правительства Миттерана.

Но национализация и планирование производства являются лишь инструментами, которые должны применяться с большой осторожностью, в противном случае они могут стать самоцелью и привести к подавлению свобод. Социализм призван демократизировать экономику, распространить на неё действие демократической системы, которая до сих пор функционирует только в сфере политики, т.е. ввести самоуправление.

Государство не должно брать на себя управление всем и вся. Кроме специфических задач поддержания порядка, оно должно осуществлять только функции контроля. Национализация не равнозначна эта-тизации. Экспроприация средств производства и распределения, принадлежащих буржуазии, не означает их передачу государству, которое в таком случае стало бы всемогущим. Эти средства должны перейти в собственность всего общества, но не символически, как это случилось в Советском Союзе, где ими овладела стоящая у власти бюрократия, а реально , через повседневную трудовую деятельность. Трудящиеся владеют средствами производства, участвуя в принятии решений от-

153

носительно организации работы на своём предприятии, Они же несут полную ответственность за результаты общего труда. Это будет не абстрактная, символическая собственность, характерная для советского строя, а собственность, выражающаяся в конкретных актах. Отсюда идея максимальной децентрализации не только в области политики, но и в области экономики. Социалистическое самоуправление предполагает общество, состоящее из множества автономных центров: в политическом плане - структура районных, городских и региональных советов, решающих проблемы управления, каждый на своём уровне, в экономическом плане - структура кооперативов, обществ взаимопомощи, рабочих советов и комитетов.

Демократизация как политической, так и экономической жизни основывается на стремлении к самостоятельности и на чувстве ответственности всех членов общества, на идее органического единства между работником и его трудом, которое гарантирует одновременно свободу и высокую рентабельность. Возникает вопрос: в чём состоит различие между теорией социалистического самоуправления и концепцией дополняемости ордо-либералов. В том и другом случае провозглашается борьба против централизации власти в руках государства и гарантии автономии на всех уровнях. Этот вопрос тем более актуален, что на протяжении XX века происходили многочисленные смычки между некоторыми христианскими течениями и сторонниками самоуправления. Так например, Социалистическая партия Франции (PSU) включает в себя довольно высокий процент католиков.

В действительности теория социалистического самоуправления имеет специфические черты, которые отличают её от любой другой. Во-первых, она основана на планировании, а не только на законах рыночной экономики. Её цель заключается в сочетании преимуществ планирования и самоуправления, что предполагает "естественную и гармоничную интеграцию самоуправления в централизованную плановую систему" (Le PSU, op. cit. стр. 71). М. Рокар уточнил, что такая интеграция будет осуществляться не стихийно и не по принуждению, а в результате "побуждения". В данном случае планирование должно сгладить все негативные факторы рыночной экономики и обеспечить равенство граждан, тогда как самоуправление призвано гарантировать свободу действий в рамках заданной структуры. В противоположность этому теория "дополняемости" не предусматривает внесение каких-либо корректив в рыночную экономику и требует от государства обеспечить удовлетворение тех потребностей, которые не могут быть удовлетворены вследствие негативных факторов рынка. Вопрос о возможности сочетания планирования и самоуправления входит в общую проблематику совместимости социализма и свободы, которая будет рассмотрена ниже.

Кроме того, социалистическое самоуправление будет "коллекти-

вистским", хотя этот термин и не имеет того значения, которое вкладывал в него Сталин. Эта теория не предполагает, что личная инициатива граждан получит максимальную свободу, как в либеральном обществе или в обществе дополняемости. При социалистическом самоуправлении общество будет состоять из групп, которые будут принимать решения и действовать коллективно. Такая организация напоминает корпоратизм, где право на самостоятельность не распространяется на индивидуумов, поскольку они считаются либо недееспособными, либо эгоистами. Но дух коллективизма по-разному интерпретируется идеологами корпоратизма и сторонниками социалистического самоуправления. Последние настаивают на необходимости классовой борьбы и безоговорочно отвергают идею "классового сотрудничества". В этом состоит основное отличие социалистического самоуправления от корпоратизма, идеализирующего степень достигнутого социального согласия, а также от формулы участия коллективов трудящихся в управлении предприятиями и от хозрасчётных цехов, в рамках которых должны решаться трудовые споры. В "обществе дополняемости" сохраняются иерархические структуры в той мере, в какой они способствуют максимальному раскрытию способностей каждого к самостоятельности. В свою очередь социализм стремится устранить любые отношения подчинённости, рассматривая их как отношения господства одних над другими. Именно поэтому он старается повысить роль коллективов и приуменьшить роль организаций.

Одно из негативных последствий этатизации, отмеченных в Советском Союзе, состоит в том, что она может подчинить производство решению задач империалистической политики, вместо решения задач повышения благосостояния всего населения страны. Поэтому переход части средств производства в собственность государства и передача в его компетенцию ряда функций хозяйственного управления - а такая необходимость возникает даже при социалистическом самоуправлении - должны сочетаться с процессом отрицания национального суверенитета и интеграции в мировую экономику. Стремясь погасить международные конфликты, социализм не только следует этике ненасилия, но и обретает конкретные средства построения общества будущего.

Социализм и борьба за мир

•Если политика социализма в вопросах войны и мира кажется противоречивой, то лишь потому, что ему приходится иметь дело с неконтролируемыми внешними факторами. Иногда недостаточно объявить себя другом всех и каждого, чтобы избавиться от врагов. Потому что враг исходит из своих интересов. Как и в любви, в конфликтах всегда действуют двое, и противник, как и партнёр, ведёт себя по своему

154

155

усмотрению.

Изначально социализму не свойственен пацифизм в смысле безусловного отказа от войны как средства проведения своей политики. Он делает всё возможное, чтобы сохранить мир, и в то же время стремится к созданию нового общества, в котором будет царить всеобщий мир. Это соответствует мировоззрению, которое выходит за пределы истории и возвещает новую эру, никак не связанную с прошлым. Но проблема социализма заключается в том, что ему приходится править страной поочерёдно с другими политическими силами. Однако в период пребывания у власти социалисты отказываются применять на практике свои идеологические установки. По моральным соображениям, которые мы рассмотрим ниже, они не считают возможным править так, как будто новое общество уже построено. Они вынуждены управлять несовершенным обществом, в котором существуют конфликты и которое живёт в конкретных исторических условиях. Таким образом, социалистам приходится делать - они надеются, что временно - серьёзные уступки в области идеологии. Французские социалисты конца XX века, поскольку их партия оказалась у власти, перестали быть пацифистами и стали просто сторонниками мирного решения спорных проблем так же, как и либеральные демократы. Такая эволюция наметилась ещё в период Народного фронта: несмотря на свои пацифистские выступления, Леон Блюм пообещал испанским социалистам существенную военную помощь, чтобы бороться с Франко. И хотя это решение вызвало возмущение части общественности во Франции, а также в Англии, французское оружие было отправлено кружным путём в Испанию. Перед лицом гитлеровской угрозы Блюм добился одобрения военных кредитов, хотя в течение долгого времени социалисты всячески преуменьшали эту угрозу (статья в газете Le Populaire, 1931, op. cit. стр 241: "Ни военная мощь, ни престиж Германии не являются сейчас достаточными чтобы сгруппировать вокруг себя половину стран Европы, как это было 14 лет назад. На подобное безумие не решится ни Гитлер, ни Муссолини. Более того, именно от нас зависит, могут ли осуществиться такие проекты. Конечно, теперь легко смеяться над высказываниями Блюма. Но кто сумел разглядеть в то время военную и идеологическую угрозу со стороны Гитлера?). В наши дни, находясь у власти, руководители социалистической партии действуют как верные союзники США в войне против Ирака, хотя в оппозиции они голосовали против военного бюджета. Но положительное отношение к идее войны - это нечто новое в политике социалистов. Традиционно они разделяют пацифистские принципы Жореса, который призывал к "союзу Франции со всей Европой во имя мира и всеобщего разоружения" (op.cit., стр. 120),

Разумеется, можно считать этот тезис утопческим, как это делают противники социализма, высмеивая мечты о мире на всей Земле;

156

«ант заранее дал ответ этим скептикам, указав, что если государственным органам большинства слран удалось в результате многовековых усилий устранить индивидуальную месть и разоружить банды разбойников, то нет никаких оснований сомневаться в возможности устранения международных конфликтов в будущем. Конечно, такое сравнение не кажется абсолютно бесспорным. Во всяком случае, логично ожидать от социалистов, что их пацифизм не означает стремления к поражению своей страны, а их желание добиться мира во всём мире не приведёт к безрассудному разоружению перед лицом вооружённого до зубов противника, готового воспользоваться благоприятной обстановкой. Пацифизм социалистов нужно рассматривать в контексте процесса познания реальностей текущего столетия. Нужно включить in fine их стремление к миру в философский или даже эсхатологический проект, а не отождествлять его с позицией немецких "зелёных", которые считают, что "лучше быть красными, чем мёртвыми".

Если накануне второй мировой войны Леон Блюм требовал уменьшения военных расходов, то лишь потому, что он искренне полагал, будто недостаток оружия может способствовать снижению воинственности народа. Свою позицию он аргументировал следующим образом: подобно тому, как в экономике погоня за прибылью и конкуренция поощряют эгоизм людей, наличие оружия стимулирует агрессивность государств. Будучи наследниками марксизма, социалисты считали, что ответственность за все несчастья несут социальные структуры и что достаточно поменять привычки, чтобы проявилась естественная доброта людей. Такая позиция соответствует оптимистичным взглядам на природу человека, которые граничат с опасной наивностью. Придя к в ласти Леон Блюм официально заявил, что у него нет оснований "сомневаться в честности Гитлера, бывшего солдата, который познал за четыре года весь ужас окопной жизни" (op.cit., стр. 320). Главе Народного фронта пришлось, несомненно, преодолеть внутреннее сопротивление, когда он предложил парламенту план переоснащения вооружённых сил, чтобы противостоять тому, кого он называл "моторизованным Аттилой".

Потрясение, вызванное второй мировой войной, а также возникновение ядерной угрозы вынудили социалистов отказаться от глобального проекта разоружения. Политика Пьера Мендеса Франса не имеет ничего общего с пацифизмом: он защищает национальную независимость с энергией голлиста. Но именно эта позиция вызвала его отход от социализма, сделала его фигуру подозрительной в глазах социалистов. Некоторые современные социалистические течения, такие как Ceres, не отвергают идею подготовки оборонительной войны или операции устрашения в зависимости от характера - ядерного или обычного - предполагаемого театра военных действий. Однако Совместная программа левых сил, принятая в 1972 году, прямо выражает намере-

157

ние отказаться от ядерного оружия и "использовать атомную энергию в сугубо мирных целях", что не помешало французским социалистам пересмотреть эту позицию в 1978 году. Эти колебания отражают не столько разногласия относительно наилучшего способа защиты неприкосновенности Франции, сколько внутренние противоречия между утопическими взглядами и политической необходимостью, между этикой убеждений и этикой ответственности. Именно это выразил М. Рокар, отвечая на вопрос Т. Лакутюра (ФСП и социалистическое будущее Франции, стр. 101), сформулированный следующим образом: "Является ли всеобщее и контролируемое разоружение вашей важнейшей целью?" Он сказал в 1969 году: "Безусловно, хотя добиться этого будет чрезвычайно трудно... Однако необходимо, чтобы человечество продвигалось ко всеобщему одновременному и контролируемому разоружению, потому что мы не верим в эффективность одностороннего разоружения. Политика наглядного примера кажется привлекательной, но с практической точки зрения об этом не может быть и речи. Насилие в мире ещё существует и может быть устранено только в результате полной победы социализма". Осторожный и двусмысленный ответ: с одной стороны, будущий премьер-министр выражает надежду на установление вечного мира на земле, а с другой стороны, он сознаёт, что недостаточно стремиться к миру, чтобы гарантировать его. В то же время М. Рокар иронизирует над безрассудным пацифизмом и даёт урок политграмоты своим сторонникам, показывая, что и к социалистической идеологии можно относиться критически. Этот ответ отражает также веру в историко-научную судьбу социализма: "необходимо", чтобы человечество продвигалось ко всеобщему разоружению.

Научный социализм

Идеология выражает не только целенаправленную волю людей,' но и отвечает определённым историческим потребностям. Если нацизм и корпоратизм были реакцией на проявления упадка в обществе, то марксизм и социализм рассматривают себя как орудие судьбы. Но это не означает, что идеальное общество неизбежно возникнет при любых обстоятельствах. Необходимо, чтобы люди осознали его значение и своей энергией способствовали свершению того, что предначертано судьбой. Вместе с тем, социализм не перестаёт утверждать, что он является магистральным направлением исторического прогресса, что вызывает к нему особое доверие, т.к. само время выступает его союзником.

Эта очень марксистская мысль, основанная на марксистских же предпосылках, знаменует собой отход от советизма в рамках общей социалистической теории. Теряя понемногу надежду на радикальную

158:ч

революцию и на одномоментное уничтожение капитализма, социализм все более отождествляет себя с постепенными реформами капитализма, признаёт своё сходство с элементами, возникающими в результате преобразования своего противника и претендует на его замену столь же мирным путём, как один образ медленно накладывается на другой.

Благодаря Марксу социализм становится научным, поскольку он стал основываться на историческом законе. Противоречия, накапливающиеся в рамках капитализма, сделали переход к социализму возможным и необходимым. Смена общественного строя произойдёт в ходе творческого революционного процесса, который использует с выгодой для себя элементы пришедего в упадок капитализма.

Социалистическое общество Маркса является диаметрально противоположным по отношению к классическому либерализму XIX века. Радикальная революция была обязательным условием перехода к такому обществу. В XX веке в значительной степени уменьшились различия между существующим и ожидаемым обществом в результате эволюции либерализма в направлении социального либерализма, в результате гарантии прав личности и широкого распространения социального обеспечения. Зачатки социализма уже присутствуют в недрах современного капитализма. Это дало основание некоторым авторам утверждать, что современный либерализм это и есть социализм (см. по этому вопросу J.Schumpetar Capitalisme, socialisme, democratie или K.poliany La grande transformation), что подтверждает необратимость исторического

движения человечества к социализму.

Государство прибегает к детальному регламентированию, чтобы свести к минимуму ошибки капитализма и обеспечить более полное равенство членов общества. От кризиса к кризису либерализм осуществляет национализацию по собственной инициативе, поскольку каждый экономический и социальный кризис, каждая неординарная ситуация требует более энергичного вмешательства государства. Таким образом, сфера частной собственности на средства производства непрерывно сужается, Либерализм активно внедряет планирование, уменьшая долю свободного рынка. Либерализм регламентирует зарплаты, а в некоторых случаях и цены, ограничивая действие закона спроса и предложения. Отказываясь от своегр первоначального облика, либерализм всё более сближается со своим противником, всё больше становится на него похожим.

Следовательно, эволюция капитализма происходит в полном соответствии со стратегией выживания: он трансформируется .в социальный либерализм, чтобы избежать вырождения и продлить своё существование в новой форме, сохранив при этом свойственные ему важнейшие характеристики. Тем не менее все социалистические течения видят в этом скорее переходную структуру, позволяющую промышлен-ho развитым странам осуществить желанную революцию. Эта ситуация

159

соответствует марксистским пророчествам научного социализма и од. новременно позволяет социалистам, выступающим против репрессивной модели ленинизма, надеяться на мирную революцию. В 1947 году Леон Блюм утверждал уже, что "Современное государство всё больше отходит от капитализма, что даёт возможность социалистическим пар, тиям поддерживать его, не подчиняя его капитализму и сохраняя свою собственную самостоятельность по отношению к капиталу. Они приходят к власти, используют своё положение правящих партий для борьбы против капитализма, т.е. используют авторитет государства, чтобы создать благоприятные условия для перехода к социализму" (op. cit. стр. 568). В то же время либерал Шумпетер выразил ту же уверенность, но с оттенком сожаления: "Капиталистический строй встал на путь самоуничтожения и социалистический централизм (...) имеет все шансы стать его законным наследником" (op. cit. стр. 416). Он же констатировал: "Эволюция капитализма моделирует вещи и души так, как это выгодно социализму. Процесс может зайти так далеко, что обрыв пуповины станет всего лишь простой формальностью" (там же, стр. 304).

Такой ход событий позволяет сторонникам социализма утверждать, что социализм - это не утопия, а логическое завершение исторического процесса. Следует подчеркнуть, что речь идёт о завершении, т.к. научный социализм предполагает некую эсхатологию. Но таков завершение не является неизбежным: к нему нужно стремиться. Поскольку социализм считает себя совершенной системой, то подобная неопределённость несёт в себе следующую альтернативу: социализм или апокалипсис.

Социализм предполагает эсхатологию и в этом остаётся верен марксизму. Эта идея проходит красной нитью через всё творчество Жореса. По его мнению, социализм представляет собой окончательную фазу Французской революции, открытую после долгих поисков вслепую. Он означает наиболее полное воплощение принципов демократии и наиболее совершенную форму республиканского строя. Он является конкретным выражением революционных свобод, неверно понятых в XIX веке. Он даёт возможность соединить свободу и справедливость, no-настоящему гарантировать соблюдение прав. Эта эволюция, незаметная для современников, становится очевидной при анализе значительных исторических периодов. Это объективный, научно обоснованный процесс. Французская революция ознаменовала собой важный рубеж в развитии человечества, она освободила современную историю от сковывавших её цепей. А социализм, завершающая фаза оеволю* ции, представляет собой завершение всех завоеваний, высшую точку цивилизации. При социализме человечество достигает своего совершенства, своего максимального развития, тогда как на предыдущих фазах эволюции оно не могло раскрыть в полкой мере своё величие И свой творческий потенциал.

ч !60

Такой взгляд на мир во многом напоминает мировоззрение XIX века. "Научная" обоснованность исторической неизбежности некой высшей фазы развития человечества не вызывает сомнения. Затем должна наступить эпоха неподвижного совершенства. Капитализм, как и все предыдущие этапы исторического развития, закономерно придёт к своему концу. Но социализм никогда не прекратится, потому что он воплощает в себе всё самое лучшее и отвечает самым сокровенным чаяниям. Но отвечая чаяниям и удовлетворяя их, социализм останавливает тем самым всякое продвижение вперёд.

Тем не менее, социалистический финал исторического развития не является неизбежным: для этого необходимо, чтобы социалистические идеи овладели сознанием масс и стали руководством к действию. Но нельзя пассивно ожидать крушения капитализма или его перерастания в социализм, поскольку в своей разрушительной эволюции он может повлечь гибель самого общества: по своей природе он стремится к войне, которая может уничтожить весь мир. Следовательно, революция необходима, но не затем, чтобы изменить ход истории, т.к. исторический процесс логически подводит общество к социализму, а затем, чтобы избежать апокалипсиса, к которому может привести капитализм в своей крайне агрессивной форме. Всё происходит так, будто исторически детерминированный процесс оказался перед последней альтернативой: следовать своим логическим законам или ввергнуть человечество в пропасть небытия. Социализм предстаёт в этом контексте ие только как идеальное состояние, но и как уникальный шанс на спасение перед лицом смертельной угрозы: "Нужно целенаправленное вмешательство людей чтобы социализм, исторически необходимая фаза развития общества, слал реальностью. Только история может ответить на вопрос, произойдёт ли такое вмешательство своевременно, т.е. до того, как человечество окажется втянутым в бесконечную губительную войну" (G.Bourgin, op. cit, стр. 112), Или ещё: "История поставила нас перед выбором: или социализм, или война и угнетение. Единственная возможность спасти мир от упадка и разрушения заключается в постепенном переходе от капитализма к социализму" (там же, стр, 124-126), Эта дилемма в форме шантажа - или мы, или потоп - отражающая идеологизированную тоталитарную форму мышления, очень похожа на ужасные дилеммы Гитлера. Человечество не может согласиться с посредственностью. Оно должно принять очевидное или погибнуть. Победа социализма неизбежна, потому что она научно обоснована. Есть один единственный просвет в этой детерминированности, но через него виден только путь к пропасти. Если нельзя привести к революции путём убеждения, можно добиться этого путём устрашения.

Идеальное общество

Следовательно, социализм остаётся марксистским как по своей эсхатологии, так и по характеру разлома между миром нынешним и миром послереволюционным: в результате революции должна измениться природа общества. Описание будущего общества даёт основание говорить о его преображении.

Важнейшим последствием революции станет ликвидация капита-, лизма: "Представьте, что капиталисты утрачивают все источники получения прибыли, что арендаторы квартир не платят квартплату, фермеры не платят арендную плату за землю, что отменяются все платежи в виде торговой и промышленной прибыли, а также все выплаты дивидендов" (Ж. Жорес, ор,систр. 224). Но радикальные экономические перемены неизбежно влекут за собой этические перемены. Устранение прежних производственных отношений означает устранение отношений господства и подчинения и установление - или восстановление - единства общества. Это ответ на навязчивую марксистскую идею об отчуждении: "Индивидуальные экономические и социальные свободы - это не конечная цель, а всего лишь средство, необходимое условие (...) изменения условий существования людей. Нужно освободить человека от множества вторичных проявлений зависимости, связанных с эксплуатацией {...). Цель революции состоит в том, чтобы восстановить гармонию между социальной единицей, т.е. личностью, и социальным целым, т.е. обществом" (Л.Блюм, op.c/'f. стр. 518). Все социалисты, начиная с Жореса и кончая Миттераном, говорят о будущем освобождении человека. Человек не будет больше зависеть от природы, наоборот, он будет господствовать над ней. Он вновь займёт своё место властителя мира и осуществит то, что он призван сделать,

Восстановление гармонии человеческих отношений возможно только в результате устранения отношений господства и подчинения, упразднения всевозможных иерархических структур. В сфере производства на смену хозяевам предприятий придут органы самоуправления, подотчётные коллективам трудящихся; в школах будет отменено разделение на плохих и хороших учеников, между преподавателями и учащимися будут установлены отношения равноправия. Такие же отношения будут господствовать в семье и в обществе Это не оначает, что все индивидуумы станут чудесным образом равны между собой и по способностям, и по заслугам. Различия останутся Способности и заслуги каждого будут поставлены на службу всего общества. Это произойдёт совершенно естественно, если каждый будет знать, что он работает в интересах всего общества, а не в интересах кучки капиталистов. Подобно марксизму, социализм ищет причину страданий и несовершенства человечества не в человеческих слабостях, а в эгоизме немногих индивидуумов. Радикальные экономические преобразования

162

должны восстановить господство отношений солидарности в обществе. Социализм несёт в себе своего рода монастырский энтузиазм, радость самоотречения. Все граждане поголовно станут способствовать переменам в жизни страны, как только будет свергнут режим эксплуатации человека человеком. Благодаря добровольному участию каждого в коллективных усилиях, общество сможет обойтись без иерархических структур. Такой переход к государству нового типа предполагает появление нового человека. В международном плане исторический процесс перехода к социализму будет способствовать установлению новых, равноправных отношений между народами разных стран, основанных на принципах солидарности. "В прошлом величие одних государств основывалось на поражении и на порабощении других; богатство и процветание одних государств обеспечивалось разорением и нищетой других. Те, кто рассчитывает, что в наши дни можно вернуться к былым методам международной политики, находятся в плену глубоких и опасных заблуждений" (Л.Блюм, op.cit. стр. 190).

Более того, устранение отношений господства и подчинения приведёт также к независимости человека от созданной им самим машинной цивилизации. Социализм освободит человека от интеллектуального и нравственного порабощения. Раньше человек находился в зависимости от религии, в наши дни он стал объектом манипуляций со стороны средств массовой информации и лживой рекламы. Он вынужден всё больше работать, чтобы потреблять всё больше бесполезных товаров и ненужных услуг. Нужно дать ему свободное время, а для этого необходимо убедить его, что подлинная свобода - это возможность распоряжаться самим собой, а не постоянно растущим количеством предметов. Умирающий капитализм воспринимается как бессмысленное разбазаривание человеческих и природных ресурсов, как разрушительное безумие, ведущее к опустошению сельскохозяйственных угодий, к болезни городов, к экологическим катастрофам, к недоиспользованию творческого потенциала людей. Только социализм, единственный по-настоящему гуманный общественный строй, строит свою политику с учётом личности каждого индивида и" обеспечивает полное раскрытие его способностей. Только социализм гарантирует осуществление старой мечты марксистов и коммунистов, которую пытались воплотить многие страны реального социалиама: слияние физического и умственного труда, гармоничное сочетание работы и отдыха. Впервые в истории человек станет не средством, а целью: "Для правящего класса время жизни труженика является всего лишь придатком его рабочего времени. Для социалистов, работа представляет собой один из способов обеспечения жизни, которая имеет абсолютную ценность1' (Ф.Миттеран, Здесь и сейчас, стр 223). Следовательно, моральные ценности частично придут на смену материальным. Это означает, что человек парестанет быть рабом материальных благ, перестанет подчинять всю

163

свою деятельность накопительству, являющемуся высшей целью общества потребления. Такое изменение психологии человека станет возможным благодаря ликвидации экономического строя, основанного на погоне за прибылью, отравляющей нравственную атмосферу общества. Каждый будет получать по потребностям, что уже происходит в какой-то мере благодаря социальному страхованию. Если удовлетворены индивидуальные жизненные потребности человека, то его внимание сосредотачивается на интересах его личной жизни. Таким образом, он бы очищается от отклонений в интимной и общественной сфере.

Покончив с отчуждением человека, со всеми его бедами, социализм восстановит разрушенное единство человечества: "Именно мы впервые создадим человеческое искусство; до сих пор не существовало цельного человеческого искусства, потому что не существовало цельного человечества" (Ж. Жорес, op.cit. стр. 248).

Совершенно очевидно, что новое общество социалистов похоже, как две капли воды, на новое общество коммунистов: тот же венец исторического развития. Однако социалисты решительно отвергают обвинения в утопичности своей программы, аргументируя свою точку зрения тем, что в рамках капиталистического строя уже происходит эволюция в сторону социализма. Более того, они заявляют о своей готовности превратив утопию в действительность, проложить дорогу в будущее, указать человечеству научно обоснованный путь развития. Однако между социализмом и советским режимом остаётся фундаментальное различие: принуждение и насилие не будут использоваться для построения нового общества, оно возникнет в результате стихийного творчества народных масс.

Революция с общего согласия

На протяжении всего XX века социализм проявлял себя как революционное учение, провозглашающее своей целью коренное преобразование общества. Но революция не обязательно означает применение насилия. Насилие - это всего лишь средство для подавления сопротивления свергнутого класса, инструмент, обеспечивающий торжество/ добра. И а данном случае социалисты извлекли урок из советского опыта: они хотят любой ценой избежать цепной реакции репрессий. Если предлагаемое ими общество в чём-то похоже на марксистский образец, то способы достижения этой цели становятся совершенно иными.

Вопрос о средствах не является чисто техническим. Если социализм отказывается считать насилие неизбежным средством достижения своей цели, это означает, что свобода имеет для него большую ценность, чем революция. Он отдаёт себе отчёт в том, что отвергая

164

террор как способ политической борьбы, он может оказаться однажды перед необходимостью выбирать между новым обществом в будущем и свободой в настоящем. У ненасильственной революции гораздо больше шансов потерпеть поражение. В этом случае придётся отказаться от программы радикального преобразования общества. Характерную мысль об этом высказал Жорес: "Если новый социальный порядок, о котором мы сейчас мечтаем, не сможет обеспечить свободу с первых дней своего существования, мы вернёмся к нынешнему обществу, несмотря на его неустроенность, несправедливость и царящую в нём эксплуатацию"(ор.с<г. стр. 235). В отличие от идеологов советского строя, для социалистов точкой отсчёта на шкале ценностей является исторически сложившееся реальное человечество, а не искажённое человечество будущего. Социалисты не ставят своей целью пожертвовать ныне живущими людьми во имя будущих поколений. Марксисты-ленинцы готовы это сделать, потому что они сознательно сместили критерии моральных ценностей. Социалисты не намерены плевать на знамя, как это делал Арагон. Они не собираются плевать и на несовершенного человека капиталистического мира. Иначе говоря, социалисты не стали абсолютизировать будущее, презирая настоящее. Для них всегда был актуален вопрос: во имя каких ценностей совершается революция? Их мышление никогда не выходило за рамки системы чётких моральных координат. Они никогда не стремились создать некое искусственное образование, отрицающее реальную жизнь. В этом смысле социализм гораздо ближе к правовому государству, чем к марксистской модели. Ниже мы увидим, что это противоречие -попытки создать идеальное общество средствами правового государства - проявляется в неспособности действовать.

Известно, что для коммунистов борьба за социальные реформы в капиталистических странах уже равнозначна отказу от революционных принципов. Они оказались в парадоксальной ситуации: защищая интересы рабочего класса, коммунисты завоёвывают авторитет в массах, но при этом они способствуют обуржуазиванию рабочих и усилению консервативных тенденций в их среде. Марксистско-ленинскую революцию может совершить только угнетённый и неимущий пролетариат. Иначе обстоит дело с реализацией социалистической программы: социалисты считают революцию средством, а человека - целью, поэтому они не отказываются от борьбы за экономические реформы. Для социалистов союз с другими прогрессивными силами - буржуазной интеллигенцией, левыми христианскими партиями - означает не цинично-: прагматическую позицию, с какой Ленин рассматривал возможность использования "революционных попутчиков", а шаг вперёд к революции, основанной на консенсусе. Нельзя утверждать, что социалисты всегда? хорошо понимали цинизм коммунистов, хотя последние не пытались его скрыпгь от посторонних (См. Жорес, op.cit. стр. 133). Во вся-

185

ком случае, социалистическая революция не может произойти на пустом месте, она не может быть совершена неимущим классом (Как можно утверждать, что пролетариат не имеет отечества? Этот голый человек не существует, пишет Жорес, там же, стр. 93) в результате волевого, абстрактного решения. Социалистическая революция использует существующее общество, но не для того, чтобы его разрушить, а чтобы преобразовать его. Причём, преобразование затронет не только и не столько его структуру, сколько его дух. Всё это произойдёт безболезненно, в результате животворного порыва, исходящего из недр общества.

Революция означает разрыв с прошлым, именно этим социализм отличается от социал-демократии, которая полностью отождествляется с простым реформизмом. Следовательно, революция предполагает захват власти и коренное изменение социальных структур: "Как и Ленин, я считаю, что фундаментальные перемены невозможны без захвата государственной власти. К этому следует добавить, что социализм невозможен без разрушения структур, обеспечивающих власть господствующего класса" (Ф.Миттеран, Здесь и сейчас, стр. 126). Необходимо избежать двух крайностей: сталинизма и социал-демократии, чтобы изобрести мирную революцию. Выступая на съезде социалистической партии в Туре, Л. Блюм дал официальное определение различий между социализмом и ленинизмом. Захват власти был необходим. Но идея временной диктатуры, называемой диктатурой пролетариата, оставалась объектом бурных дискуссий в социалистической среде вплоть до того времени, когда коммунисты сами отказались от этой концепции. Французские социалисты охотно восприняли тезисы Розы Люксембург, которая считала недопустимой даже временную отмену прав и свобод. Таким образом, взятие власти социалистами не является достаточным условием для осуществления социалистической революции. Нужно ещё, чтобы подавляющее большинство населения поддержало деятельность революционной администрации.

Именно этот пункт придаёт социалистической программе особую привлекательность и в то же время вызывает особое недоумение. Социалисты рьяно защищают демократические и республиканские свободы, однако, лишая себя возможности прибегнуть к силе, они рассчитывают на массовую поддержку революционных преобразований.

Мы уже отмечали, что социалисты считают себя наследниками Великой французской революции и утверждают, что социализм станет окончательным триумфом её идей. Они не только не отвергают республиканские принципы, но и защищают их. В отличие от капитализма, который ограничил сферу действия демократии только рамками политики, социалисты последовательно выступают за максимальную демократизацию не только политической жизни, но и экономических структур. Они максимально поддерживают формальные свободы, охаянные

166

марксистами-ленинцами. Социалисты стремятся объединить в рамках одной программы принципы справедливости и равенства с демократическими свободами и социальными завоеваниями. Иначе говоря, они выступают за "либеральный социализм" против "реального" или тоталитарного социализма. Свобода мнений и свобода действий должны быть гарантированы для всех идеологических течений уже в ходе самого революционного процесса, а не только в рамках будущего общества, избавленного от проявлений эгоизма (см. по этому вопросу: М.Ро-кар, op.cit. стр. 77). Применение силы исключается, если под применением силы понимается насилие, употребляемое властями в отношении непокорного общественного мнения. Со времён Жореса социалисты считают, что деятельность меньшинства, которое должно создавать новые структуры, действуя от имени народа, способствует только установлению деспотизма. Даже в организационном строении партии и её стуктурных подразделений социалисты стараются строго следовать принципам демократии в ущерб истинам, ниспосланным свыше.

Как же в таких условиях организовать революцию? Это вопрос терпения и педагогики. Педагогика: революцию не могут совершить безграмотные массы, направляемые горсткой интеллектуалов, а именно в этом заключается "диктатура пролетариата", которая очень быстро превращается в "диктатуру над пролетариатом". Следовательно, необходимо убедить массы, что социализм означает высвобождение колоссальных жизненных сил общества. Нужна огромная разъяснительная работа, чтобы революционный порыв зародился в самой гуще народа, чтобы стремление к переменам зародилось внутри нации, а не было её навязано извне. Нужно убеждать и речами, и конкретным примером. Нужно дождаться того момента, когда страна проявит решительную волю к коренному преобразованию общества. Именно этим объясняется тот факт, что различные правительства социалистов отказались использовать принуждение в выгодных для себя обстоятельствах, как например, в 1984 году в ходе полемики вокруг закона Сава-ри. Если бы в то время социалисты прибегли к принуждению, они утратили бы доверие французского народа, и для сохранения власти в своих руках им пришлось бы перенести выборы или отменить их. Таким образом, терпение является немаловажным достоинством политика. Ленин мог позволить себе спешку, потому что он не отвергал применение силы. По соображениям противоположного характера социалисты не торопятся. Они знают, что значительное меньшинство населения настроено враждебно по отношению к ним, в этом они могли Убедиться после своего прихода к власти в 1981 году. Они национализировали часть средств производства, превратив государственные предприятия в ведущий сектор экономики. Они надеются, что силой примера им удастся убедить своих противников в преимуществах социалистических методов хозяйствования и пойти дальше по этому пу-

167

ти. Они сохраняют частные школы, полагая, что государственное образование сможет само продемонстрировать свои преимущества.

Эта мирная революция основана на твёрдой уверенности социалистов в правоте своего дела. Ленин утверждал, что учение Маркса всесильно, потому что оно верно. Сегодня социалисты верят в это, может быть, гораздо в большей степени, чем верил Ленин.

• Проблема применимости

Большинство основных идеологий XX века подвержены парадоксу последствий, который выражается в неожиданных результатах их применения на практике. Рано или поздно оказывается, что воплощение в жизнь этих идеологий приводит к неприятным, а иногда и катастрофическим последствиям.

В этом смысле судьба социализма выгодно отличается от других крупных политических доктрин XX века: это единственная теория, оставшаяся в чистом виде. Проблема заключается в её применимости. До сих пор социалистам нигде не удалось осуществить на практике своё учение. Следовательно, негативные результаты применения социалистической доктрины не могут нанести ущерб её репутации. Ей вредит только отсутствие результатов.

У либерального социализма был шанс реализоваться в странах Восточной Европы после их освобождения от советской опеки, в частности в Югославии и в Чехословакии. Там следовало устранить партийное руководство страной, восстановить свободу мнений, сохранив при этом доминирующее положение общественной собственности в экономике. Кроме того, либеральный социализм надеялся укрепиться в Западной Европе, где требовалось провести серьёзные экономические реформы, не затронув демократических прав и свобод граждан. Но несмотря на попытки либерализации, страны Восточной Европы остались под игом идеологического деспотизма вплоть до 1989 года. В то же время Югославия, которую считали наиболее свободной из всех стран восточного блока, приоткрыла свои границы, и диссиденты поведали миру о судьбе её политических заключённых. Начиная с печально знаменитого августа 1968 в Чехословакии, социалисты интуитивно чувствовали, что не следовало ждать успехов либерального социализма в этой части Европы.

В результате качаний демократического маятника социалистические партии оказались у власти во Франции и в. Испании. В своё время, отвечая на критику тех, кто упрекал его, что он создал лишь тень социализма, отказавшись от революционных преобразований, Л. Блюм справедливо указывал, что он только глава коалиционного правительства, лишённого свободы действий. Совсем иная обстановка сложи-

168

лась в 1981 году, когда Ф. Миттеран оказался облечённым президентскими полномочиями, усиленными конституцией V Республики. Более того, его поддерживало неожиданно солидное большинство в палате депутатов. Правда, никто не знал, сколько времени понадобится, чтобы "изменить жизнь народа". На этот раз была сделана попытка социалистических преобразований, однако три года спустя они прекратились, вероятно, из экономических соображений, в результате полной утраты доверия со стороны населения. С тех пор Миттеран проводит обычную социал-демократическую политику, слабо напоминающую революционную программу социалистов. После национализации 1981 года частный капитал очень быстро восстановил свои экономические и политические позиции. Конечно, были проведены важные реформы, в частности, те, что предусматривались законами Ору (Auroux). Но нет ни малейших оснований утверждать, что намечавшаяся революция действительно имела место. Французское общество, где царят бедность, безработица, социальное неравенство, где зреет недовольство низкооплачиваемых чиновников, похоже на обычное современное демократическое общество, управляемое самым заурядным правительством, вынужденным решать обычные проблемы, которые порождает либерализм в экономике и политике. Социалистическое правительство в Испании вынуждено было пройти такой же путь.

Оставалась последняя надежда, связанная с крушением марксизма-ленинизма в восточно-европейских странах и их освобождением е 1989 году. Можно было ожидать, что, обретя свободу, бывшие страны народной демократии встанут на путь либерального социализма, тем более, что на протяжении многих лет диссиденты говорили о приверженности их народов идеалам "социализма с человеческим лицом". Но в наши дни происходит обратный процесс. Новые демократии Восточной Европы устремились к рыночной экономике с юношеским задором и несколько чрезмерным энтузиазмом. Со своей стороны Советский Союз представляет картину глобального дефицита товаров и всеобщей коррупции, а то и другое являются следствием удушения частной инициативы.

Идея социализма, сочетающая свободу и справедливость, оказалась достаточно привлекательной, чтобы завоевать симпатии значительной части европейской общественности. На протяжении XX века в разных странах существовало немало реальных возможностей для реализации этой идеи. Но все эти возможности оказались упущенными. Конечно, социалистическая доктрина способствовала в значительной степени внедрению элементов социализма в общество тех стран, где социалисты оказывались у власти, в результате чего возрастала роль государства в сфере социального обеспечения населения. Однако социалисты не смогли осуществить намечаемые революционные преобразования ни" в экономике, ни в обществе.

169

Рассматривая судьбы социалистических правительств за послед, ние сто лет, можно отметить характерную для них нестабильность. Ни одно из них не осуществило объявленную революцию. Более того, ни одно социалистическое правительство вообще не создало ничего оригинального или значительного, в отличие от ленинизма, породившего хотя и не то, что ожидалось, но всё-таки нечто невиданное до тех пор. , Каждый раз социалистическое правительство проводит либо большевистскую политику этатизма, либо капиталистическую политику политического и экономического либерализма. Поэтому когда социалистическая партия приходит к власти, то, по выражению Алеви, общественность начинает гадать, кто будет править^страной: Гладстон или Ленин. (Алеви всегда живо интересовался непредсказуемой судьбой социалистических правительств: "Я признаю, что социализм несёт в себе тайну будущего. Но я неспособен разгадать эту тайну и не могу сказать, приведут ли нас социалисты к республике швейцарского типа, или к европейскому цезаризму." См. Р. Арон, История и политика, стр. 341). Отсюда следует, что либеральный социализм, сочетающий преимущества социализма и капитализма, не может осуществить на практике эту комбинацию и, в зависимости от обстоятельств, должен присоединиться к тому или другому лагерю.

Создаётся впечатление, что невозможно соединить в рамках одной системы коллективную собственность на средства производства -государственную или кооперативную - и демократические свободы. Французы любят повторять, что для них нет ничего невозможного. В самом деле, французский народ создал массу различных утопий. Однако понятие "невозможно" очень человечно. Социализм никогда не сможет стать либеральным, если только он не перестанет быть соца-листическим. Потому что социализм неизбежно связан с этатизацией, даже если это самоуправляющийся или ассоциативный социализм. Права собственности на имущество и право принятия решений, отнятые у капиталистов, так или иначе должны быть переданы общественной или государственной организации. Но похоже, что этатизация в .экономике и свобода очень плохо сочетаются между собой. История подтвердила правоту слов Хайека (Hayek), который считал, что "национализация мысли всегда шла рука об руку с национализацией промышленности" (Дорога порабощения, стр. 112). Однако эта зависимость не сразу бросается в глаза. Почему нельзя "приватизировать" мысль и национализировать промышленность? Можно ли обобществить прибыль и сохранить индивидуальное мировоззрение? В этом заключается основной вопрос социализма.

Несовместимость двух понятий - социализм и свобода - и невозможность реализации социалистического учения объясняются одной фразой: все хотят, чтобы мнения были индивидуальными, но никто не хочет, чтобы производство и прибыль были общими. В этом проявля-

170

0Тся глубокий инстинкт, даже если он не находит рационального выражения. Во все времена и во всех странах человек свободно работает тОлько с,целью получения индивидуальной прибыли. Аристотель блестяще доказал это ещё за 23 века до наших дней. Поэтому идеология, провозгласившая обобществление прибыли, обязательно должна будет прибегнуть к принуждению. Уже во время Октябрьской революции 1917 года Троцкий знал, что исчезнувшую индивидуальную прибыль можно будет заменить только принудительным трудом. Причём речь идёт не столько о тунеядцах, сколько о деспотической системе поощрений и наказаний. Кстати, одного принуждения оказывается недостаточно, т.к. труженик, лишённый материального стимула, сознательно или неосознанно начинает мстить за это: он отлынивает от работы, начинает искать "левые" заработки, крадёт на своём предприятии всё, что попадает под руку. Такое поведение ещё не нашло своего научного объяснения, что не мешало ему обрести массовый характер в голодных и дезорганизованных странах "реального социализма". Ликвидация индивидуальной прибыли приводит сначала к принудительному труду, затем к нехватке продовольственных и промышленных товаров.

Конечно, последователи Жореса скажут, что они никогда не собирались вводить централизованное управление экономикой, более того, они намерены всячески демократизировать её, предоставив самостоятельность рабочим советам и другим органам производственного самоуправления. Но проблема стимулирования труда остаётся нерешённой. Социалисты полагают, что трудящиеся, организованные в комитеты самоуправления, станут добровольно трудиться во имя общего блага только потому, что отныне они сами будут определять свои задачи и перестанут получать директивы от администрации завода или фабрики. Но до сих пор, за исключением сект, монастырей и чисто семейных предприятий, нигде не удалось обнаружить индивидуума, способного долго работать, не преследуя при этом личной выгоды. Чтобы эффективно трудиться, каждый нормальный человек должен знать, что в соответствии с затраченными усилиями он получит вознаграждение, предназначенное для удовлетворения его яичных потребностей. Надеяться, что кто-то может работать бесплатно и без принуждения, значит плохо разбираться в древних механизмах человеческой психологии.

Социалисты могут возразить, что в отличие от класса капиталистов наёмные рабочие не получают никакой прибыли. Следовательно, они ничего не потеряют, а даже выиграют от отмены индивидуальной прибыли. Но в рамках рыночной экономики наёмные рабочие ожидают, что за более интенсивный труд они получат более высокое вознаграждение, а с другой стороны, если они не будут выполнять условия трудового соглашения, то могут потерять работу. Частный предприниматель старается организовать работу так, чтобы добиться максимальной рентабельности своего предприятия, что косвенно способствует повы-

171

шению качества жизни рабочих, тогда как бесхозяйственность, являю-щаяся следствием всеобщего безразличия, наносит ущерб обществу в целом. Сравнение уровня благосостояния трудящихся в странах с рыночной экономикой и в странах, где отсутствует индивидуальная прибыль, говорит само за себя. К таким же выводам можно прийти, сравнивая положение в частном и в государственном секторе той или иной страны со смешанной экономикой. В большинстве случаев предприятия общественного сектора вынуждены существовать на субсидии, фц_ нансируемые за счёт частных предприятий.

Неприменимость социалистической доктрины объясняется её внутренней противоречивостью: утверждая демократические свободы и ликвидируя одновременно индивидуальную прибыль, социалисты попадают в тупиковую ситуацию. В свою очередь это противоречие является следствием незнания фундаментальных законов поведения человека. Нельзя обеспечить общественные интересы с помощью инструментов правового государства, потому что никто не захочет работать бесплатно на благо общества .Шумпетер так иронически прокомментировал это положение: "Если бы нашёлся полубог, чтобы вести ваш социалистический паровоз, и несколько архангелов, готовых работать в качестве кочегаров, то ваши проекты ещё могли бы реализоваться. Но они, к несчастью, не существуют, и поскольку человеческая натура такова, как она есть, то капиталистическая альтернатива со своей системой поощрения и наказания представляет, в конечном счёте, если и не идеальную систему, то, по крайней мере, самую практичную" (J.Schurnpeter, op.cit. стр. 276). Человек - это странное существо, которое стремится к своим странным целям, а для их реализации оно нуждается в получении индивидуальной прибыли. Только принуждением можно заставить его изменить свою мотивацию. Отказавшись от принуждения в соответствии с демократическими принципами, социалисты лишили себя возможноеги совершить свою революцию. Там, где марксизм-ленинизм повинуется своей внутренней логике и использует адекватные средства, чтобы обеспечить победу революции, социализм демонстрирует отсутствие логики, желая достичь поставленной цели, но отказываясь применить для этого необходимые средства.

На самом деле, социализм - это коммунистическая революция, парализованная страхом в последний момент. Она похожа на террориста из произведения Камю, который в критическую минуту не решается бросить бомбу в машину принца, поскольку от взрыва могли бы пострадать находящиеся там дети. Это утопия, которая не смогла реализоваться, но не из-за своей беспомощности, а из-за своего реализма, она пожертвовала собой, отказавшись от революции, чтобы избежать массового террора. Это отступление, отход от роковой черты отражают гуманный характер социализма. Если несмотря на все ожидания социализм ив смог предложить третьего пути между капитализмом

172

и сталинизмом, если он не смог воплотиться в конкретной политике, тем ни менее он сумел остаться гуманистическим учением, своего рода моральным кредо для многих людей.

Моральное кредо

"Крик", такое определение социализму было дано Дюркгеймом. Оно хорошо передаёт характер нравственной борьбы ("Я имел право сказать, - писал Жорес, - что социализм не должен был искать моральное обоснование вне себя или над собой. Он сам являлся моралью", op. cit. стр. 265). Современный социализм, отказавшийся от своего главного козыря - насильственного ниспровержения капитализма, становится отвергнутой утопией из опасения превратиться в марксизм-ленинизм, т.е.другую утопию, которая обернулась кошмаром. Но было бы неправильно и несправедливо ограничиться этой констатацией. Социализм возвращается к своим истокам; хотя он и не оправдал надежды на построение совершенного общества, он превратился в систему моральных координат для политических и общественных деятелей. (Итак, социализм не будет больше представлять собой идеальное общество, к которому должно прийти человечество в ходе своего исторического развития. Он будет являться одним из возможных направлений эволюции современного общества, вернее, это будет проект общества, созданный на основе моральных ценностей, выработанных человечеством На протяжении тысячелетий: справедливости, свободы, солидарности, демократии, личной и коллективной ответственности" M.Baeaud, Le socialisme д I'epreuve de I'histoire , стр. 291). Это не означает, что либеральная демократия, выступающая в поддержку рыночной экономики, не имеет своих моральных принципов и должна одалживать их у социализма. Тезис, согласно которому капитализм создаёт изобилие товаров, а социализм поставляет моральные ценности, необходимые для их справедливого распределения, отражает манихейское мышление. Нужно подчеркнуть, что и социализм, и многопартийная демократия базируются на одних и тех же нравственных принципах, которые были выработаны задолго до их появления. Однако, оставаясь на единой платформе, социализм и многопартийная демократия исповедуют различную социальную мораль. Социализм не претендует и не может претендовать на то, что только его мораль способствует гуманизации мира предпринимательства, "капиталистических джунглей". Он предлагает специфическую мораль, смысл которой заключается в том, чтобы направить либеральную политику в сторону специфической модели.

Со времён Жореса социализм выражает веру в человеческое достоинство, что роднит его с либеральной демократией. Он основывает это достоинство скорее на категорическом императиве Канта, чем на христианской онтологии. Но независимо от партийной принадлежнос-

173

ти, в любых идеологических баталиях он всегда ориентируется на универсальные ценности, которые, по мнению Канта, воплощаются в разуме, а с точки зрения христианства - в естественном праве (см. по этому вопросу L.Blum, J.Touchard, La gauche en France depuis 1900, стр. 160 и след.). Л.Блюм с большой теплотой говорит о человеческой личности (L.Blum,о р. с if стр. 518). Целью социализма является создание политических условий для расцвета личности, для обеспечения важнейших прав человека. Именно поэтому он отказывается от насильственного свержения капитализма, именно в этом его главное отличие от марксизма-ленинизма. Уважение достоинства человека, уважение его права на свободный выбор, в том числе его право отвергать саму социалистическую перспективу, составляет основной пункт противоречий между социалистами и коммунистами.

Кроме этого, социалистическая мораль придаёт огромное значение такой ценности, как равенство. Конечно, по своей сути демократия тоже эгалитарна, но для неё понятие равенства сводится к предоставлению равных стартовых условий для всех, а их реализация зависит от индивидуальных способностей каждого члена общества. В то время как социализм пытается выровнять положение членов общества, т.е. нивелировать результаты их индивидуальной деятельности и даже саму индивидуальную деятельность. Для социализма уважение человеческого достоинства сводится к уравниванию всех и каждого. По своей сути этот эгалитаризм отражает смещение христианского критерия человеческого равенства из трансцендентности в имманентность, его секуляризацию и конкретное претворение в жизнь. Это положение объясняет, почему либерально-демократические страны, чья политика основывается на христианской этике, в частности, современная Германия, в социальной сфере делают акцент на гарантии самостоятельности людей, а не стремятся уравнивать их материальное положение, ибо одно неизбежно исключает другое. Сторонники демократии и рыночной экономики отводят государству вспомогательную роль в жизни общества, тогда как социалисты стремятся законодательно закрепить функции государства-провидения. Известно, что практически все современные демократические страны вольно или невольно способствуют укреплению позиций государства-провидения. Но существует заметное различие между теми, кто выступает за развитие самостоятельных социальных групп, которые обращаются к помощи государства только в экстремальных ситуациях, и теми, кто отводит государству основную роль в решении проблем общества, опасаясь углубления социального неравенства. В своём последнем варианте социализм предстаёт сторонником этатизма, но уже не борется против рыно.чной экономики, а пытается уравнять результаты индивидуальной деятельности. При этом государство оказывает одинаковые услуги всему населению, вытесняя из этой сферы частные предприятия. Речь не идёт лишь о перераспре-

174

делении материальных благ, поскольку такую политику проводят все современные демократические государства, как социалистические, так и либеральные. Социалисты стремятся стереть различие между теми, кто даёт, и теми, кто получает, а в тех странах, где государство играет вспомогательную роль, такое различие неизбежно проявляется.

Следовательно, социализм превращается постепенно в социал-демократию, выступающую за усиление роли государства в социальной сфере, а эгалитаристская мораль составляет его специфическую черту. Цепляясь за мораль, он отрекается от религии, что кажется совершенно логичным, т.к. мораль - это не идеализм, а, напротив, практическое руководство, позволяющее правильно действовать в нашем несовершенном мире. Он обменял утопию на проект, реализация которого зависит от людей, а не от потусторонних, сил. Одновременно он отказался от манихейства, убедившись в ложности этой концепции. Если у него была надежда "изменить жизнь к лучшему", то только потому, что он возлагал на буржуазию ответственность за все социальные недуги. В 1980 году Ф. Миттеран был ещё убеждён, что безработица является результатом чьей-то целенаправленной политики. "Правительство и патронат поддерживают нынешний уровень безработицы; для них она всего лишь экономический регулятор. С их точки зрения, безработица освобождает промышленность от лишних рабочих рук точно так же, как банкротство предприятия является справедливым наказанием за некомпетентность управляющего. Речь идёт не о моральной, а об экономической оценке. Если воспользоваться медицинской терминологией, то капиталисты используют безработицу в качестве слабительного" (Здесь и сейчас, стр. 195-197). Так же думал и М. Рокар: "Органи-зовать планирование таким образом, чтобы гарантировать полную занятость населения" (Le PSU, стр. 105). Такое манихейское видение мира, когда либерализм умышленно стимулирует безработицу, а социализм готов гарантировать полную занятость, порождает уверенность в возможности переустройства общества. Теперь, когда закрылась, возможно, последняя страница революционного социализма, идея преображения общества останется его самой характерной чертой. Изменить жизнь - это значит изменить не только структуру, но и дух общества, это значит также пробудить силы добра, открыть душу народа. Выдавая, вероятно, своё внутреннее ликование за состояние всего общества, Леон Блюм заявил по радио в конце 1936 года: "Мы снова обрели надежду, вкус к работе, вкус к жизни. Изменилось лицо Франции. Кровь стала быстрее циркулировать в жилах помолодевшего организма" (op.cit. стр. 307).

Конец XX века был ознаменован окончанием эпохи социализма Жореса, угасанием надежд на преображение общества. Горький опыт взял верх над древними демонами социального совершенства, а идеологическая утопия превратилась в простую мораль.

175

V. Государство-гарант или правовое государство

Особенность гаранта состоит в том, что он декларирует определённые ценности, но не требует их для себя лично. Гарантировать ценности - значит служить им, обеспечивать их действенность и охрану, но при этом не выставлять себя на первое место.

Государство-гарант охраняет нечто отдельное от самого себя. Парадоксальность ситуации заключается в том, что государство перестают быть важнейшим объектом государственной защиты, хотя оно по-прежнему обладает "монополией на законное применение силы", . о чём говорил Макс Вебер - иначе оно не было бы государством. Это один из редких случаев, когда сила и ценность не тождественны. Победа или сила являются недостаточным основанием, чтобы мощь обрела легитимность. Государство получает законный статус, выступая гарантом ценностей более важных, чем оно само.

Это единственный случай в истории. Современное государство, возникшее в Европе, не имеет аналогов в истории человечества. Рим и Афины изобрели режимы, при которых сила используется для того, чтобы гарантировать право, подчиняясь при этом закону. В других местах сила господствует над всем и всеми, сама обеспечивает себе легитимность и по своему произволу создаёт законы. Мысль о возможности подчинить государственную политику закону, а не силе занимала умы философов в течение многих веков. Эволюция западной цивилизации отмечена прогрессом конституционных форм правления, которые постепенно вытесняли автократические и деспотические формы власти. В XX веке эта мысль стала воплощаться в жизнь особенно энергично, что объясняется в значительной степени тем, что она столкнулась со своей абсолютной, зеркальной противоположностью: современной научно обоснованной формой деспотизма, называемой тоталитаризмом. Как и прежде, государство, выступающее гарантом чего бы то ни было, кажется чем-то необычным. Народы западных стран создали островок права среди океана бесправия. Это был исторический прорыв: возникла модель государства, совершенно непохожая на то, что было раньше. Общество, сформировавшееся на его основе, ничем не напоминает своих предшественников. Создалась ненормальная ситуация: в сравнении с новым государством, все остальные выглядят похожими друг на друга.

Новизна этого периода в истории человечества состояла в том, что идея правового государства получила широкое распространение во всём мире. Она активно завоёвывала сторонников. Ни одна утопия не

176

I

могла состязаться с ней в привлекательности. В развитии идеи правового государства следует различать два этапа. В первой половине XX века возникают один за другим диктаторские и тоталитарные режимы. Правовое государство подвергается ожесточённым нападкам, его демократическая форма обвиняется в коррупции и отвергается под этим предлогом. Вторая половина нынешнего столетия ознаменована триумфом правового государства, однако его будущее ещё омрачено сомнениями и тревогами. Демократические структуры по-прежнему дают немало поводов для обвинений в коррупции. Но сейчас люди хорошо представляют себе, какие страшные бедствия могут принести им тоталитарные режимы. Это позволяет им более реалистично смотреть на вещи. Какова бы ни была его форма, гарантом права и свобод выступает то государство, которое оказывает минимальное отрицательное влияние на жизнь своих граждан. Конечно, образ западной демократии мало напоминает ангельский образ. Но их антиподы - автократические режимы XX века - имеют столько дьявольских черт, что противостояние тех и других воспринимается как нечто манихейское и титаническое.

В 30-х годах приближавшаяся война давала основания предполагать, что демократические государства вынуждены будут использовать приёмы своих противников, чтобы более эффективно противостоять их наступлению. События 1936-1939 годов показали слабость демократических правительств и вызвали у Многих ужас при мысли о повсеместном распространении тоталитарных методов правления. Защита правового государства казалась невозможной перед лицом фашизма и коммунизма. В 1936 году Е. Алеви опубликовал свои размышления на эту тему под заголовком Эра тираний. В этой книге он подчеркнул разительное сходство между фашизмом и коммунизмом, указав, что эпохи войн часто производят на свет тиранические режимы. (Автор совершенно справедливо не употребляет более современный термин "диктатура" из-за его исконного значения. Со времён древнего Рима диктатура традиционно означает временный авторитарный режим, который вводится в стране для спасения республиканского строя). Угроза распространения авторитарных, а затем и тоталитарных режимов анализируется в двух столь различных произведениях как Христианство и демократия Ж. Маритена (J.Maritain), опубликованном в 1943 году, и Атомная бомба и будущее человечества, изданное К. Ясперсом в 1958 году. И в той, и в другой книге выражено глубокое беспокойство за судьбы мира, где происходит битва между тоталитарным и правовым государством, в исходе которой не уверен ни тот, ни другой автор.

На протяжении нескольких десятилетий после второй мировой войны западные страны жили в постоянном страхе за своё существование. Всем слишком хорошо известны слабости, свойственные правовом^ государству: убийственно медленная процедура принятия решений, пагубная склонность к невмешательству в конфликты, постоян-

177

ные угрызения совести, опасения, бесконечные споры в эшелонах власти. Рядом с ним тоталитаризм выглядит сплочённым, монолитным, уверенным в своей правоте, действующим решительно, без колебаний; короче говоря, обречённым на успех, если к этому вопросу подходить реалистично и понимать, что военный успех достигается применением силы, а не моральных аргументов.

Лучше всего защищаешь то, что боишся потерять. Именно в такой тяжёлой обстановке получает распространение идея правового государства, которое мы называем государство-гарант, потому что его специфическая роль нам кажется гораздо важнее, чем указание на то, что оно защищает, тем более, что объект его защиты представляет собой нечто большее, чем только право.

Вероятно, следует несколько подробнее остановиться на сравнении политических идей, которые рассматривыются в данной книге. Марксистско-ленинское, национал-социалистическое и, в меньшей степени, фашистское течения представляют собой идеологии, т.е. структурированные мировоззрения, содержащие окончательные ответы на множество вопросов, возникающие перед политическим обществом в частности и перед человеком вообще. Они отличаются тем, что их развитие происходит в сфере интеллектуального творчества, но сами они либо очень мало, либо совсем не осуществляются в реальном обществе, хотя и принимаются для этого драконовские меры на протяжении многих лет. Так например, почти во всех областях общественной жизни марксизм-ленинизм добился результатов, прямо противоположных тем долгосрочным целям, которые он провозгласил, хотя ему и удалось осуществить свою ближайшую задачу: провести огосударствление средств производства и обмена. Именно это достижение "реального социализма" долго превозносили его обеспокоенные сторонники .Национал-социализм осуществил массовое уничтожение людей, но имел нулевые результаты в построении идеального общества, за которое он столь активно выступал. Корпоратиз и фашизм выродились в деспотические режимы, так и не обеспечив при этом обещанного социального мира. К этому можно добавить, что социализм не реализовал свою программу по иной причине; он отказался от применения насилия для претворения в жизнь своих целей, потому что не хотел быть похожим на другие идеологии. Другими словами, все эти идеологические течения кажутся очень динамичными в устном или письменном изложении, но абсолютно бесплодными в практической жизни. Совершенно иная ситуация складывается вокруг правового государства: оно делает гораздо больше, чем обещает. Во-первых, эта идея уже нашла конкретное воплощение, перестав быть чисто теоретическим положением. Она не имеет какого-то одного или двух основоположников, не связана с именем того или иного пророка. В её разработке принимали участие самые разные мыслители, никогда не стремившиеся переде-

178

цать мир, на который очень часто они смотрели без всякого оптимизма Эта идея никогда не вызывала шумного успеха у своих сторонников. Идея правового государства не выражает какую-то идеологию, а представляет собой реальную социально-политическую формацию, основанную на скромных положениях и принципах с их очевидными противоречиями и недостатками. Идея, рассматриваемая в этой главе, коренным образом отличается от того, что было изложено в предыдущих главах. Это абсолютно земная идея, тесно связанная с реальным миром и с конкретным историческим периодом. Её конечная цель соткана скорее из замечаний, чем из намерений. Она в большей степени является порожденим осторожности, чем науки. Её ценности неотделимы от повседневной жизни людей.

Оставаясь воплощением скромности и даже неуверенности, идея правового государства разительно отличается от других идеологий: она оттесняет политику на второй план и не позволяет ей доминировать в обществе. Отражая определённое политическое мышление, она стремится принизить роль политики, ограничить её деятельность неким замкнутым пространством. Сторонники правового государства полагают, что политика неспособна переделать жизнь и тем более создать её; жизнь неизмеримо богаче политики, она постоянно генерирует новые ценности, которые превосходят всё, что может сделать власть. Политика проявляется не как мощное средство, способное реорганизовать, переделать жизнь, но, в первую очередь, как опасная сила, которую нужно держать в узде, которую следует воспитывать, чтобы сделать из неё надёжного стража важнейших моральных ценностей. Укрощение властей - парадокс правового государства, напоминающий призыв Прудона "управлять правительством".

Это стремление подчинить силу аторитету права - в то время, как право повсеместно уступает диктату силы и переходит в услужение к ней - является следствием долгого исторического развития и плодом специфического восприятия мира. Монтескье справедливо отмечал, что каждый режим карактеризуется как своим "принципом", так и своей структурой. Если принять гипотезу о том, что каждая социально-политическая формация подчиняется определённому внутреннему принципу - или является следствием особого менталитета, становлению которого она одновременно способствует - то правовое государство следует рассматривать как результат молчаливого согласия всех его граждан. Это согласие не только составляет символическую основу политической организации общества, какой является идея общественного договора, но и подразумевается в обыденной жизни людей и постоянно продлевается по умолчанию. Это означает, что само существование правового государства обусловлено прежде всего добровольным согласием каждого гражданина соблюдать определённые правила. Можно сказать, что такое же положение складывается в любом обществе, К

179

I

примеру, свои правила есть и в автократическом государстве, но если не принимать во внимание особые случаи, отказ от соблюдения эти* правил не представляет серьёзной опасности для власти: ей достаточ но прибегнуть к силе, чтобы восстановить порядок в обществе. Но правовое государство покоится на хрупком фундаменте общественного согласия, на готовности всех граждан уважать правила игры. Если общественное согласие ослабевает, политическому строю начинает угрожать опасность; он может рухнуть, если в обществе широкое распространение получат антиправительственные настроения. Когда в демократическом государстве значительное число людей начинают нарушать правила игры из-за своего пренебрежительного отношения к системе, можно утверждать, что режим находится в критическом состоянии. Именно это произошло в Риме в I веке до нашей эры, когда политики начали скупать голоса. Нечто подобное произошло в 30-х годах в Германии, когда многие депутаты стали выступать против существовавшего в то время режима. Демократия неспособна или почти неспособна противостоять махинаторам, которые подтасовывают результаты выборов. В отличие от других режимов демократия не может сохранить себя путём применения силы. Чтобы выжить, ей необходима поддержка большинства населения. Разумеется, в политической системе оппозиция занимает свое законное место, но даже оппозиция должна действовать в рамках консенсуса, на котором основывается правовое государство. Этим объясняется его хрупкость: достаточно, чтобы доверив дало трещины, и основы государства будут поколеблены. Механизм доверия тоже чрезвычайно прост: общественное мнение оценивает деятельность правительства по её результатам. Государство ожидает от своих граждан не только доверия, но и проявления определённых качеств, достаточно близко напоминающих те, о которых упомянул Монтескье, говоря о принципе республиканского стороя. Речь идёт не о моральных, а о гражданских качествах: гражданин - а граждане могут существовать только в правовом государстве, тогда как население автократических государств составляют исключительно подданые - добровольно подавляет свою склонность к насилию и произволу, строго соблюдая установленные в обществе правила игры. Гражданин - это "светский святой", - пишет Ж,Бюрдо, умышленно утрируя ситуацию, -потому что он на первый план выдвигает общественные интересы в ущерб личным (G.Burdeau, La democratic, стр 25). Было бы вернее сказать, что гражданин ориентируется на свои долговременные интересы. Он понимает, что если он будет поступать так, как ему подсказывает инстинкт, то впасть должна будет реагировать соответственно. И Беш-лер совершенно прав, утверждая, что коррумпированный гражданин, т.е. тот, например, кто фальсифицирует результаты выборов, ведёт себя так, будто он живёт в автократическом государстве: нарушая правила, он соглашается признавать господство грубой силы.

180

Для гражданина недостаточно просто соблюдать законы, необходимо, чтобы он играл ешё и, позитивную роль. Правовое государство не просто позволяет своим гражданам принимать участие в политической и общественной жизни, но делает такое участие почти обязательном. В самом деле, в случае отказа значительной части населения от активного вмешательства в жизнь общества противники системы получат слишком большую свободу действий, что может привести к разрушению самой системы.

Внутреннему принципу правового государства можно дать следующее определение: это решимость каждого гражданина и общее стремление всех граждан защищать свою конституционную систему. Для этого требуется немалое усилие, т.к. каждый человек испытывает в глубине души настоятельную потребность дать волю своим страстям и желаниям, а правила игры слишком строги и часто кажутся излишними. К.Ясперс говорил, что эта общественно-политическая структура соответствует очень высокому уровню интеллектуального развития. Правовое государство не придаёт большого значения систематизации и уделяет максимум внимания мерам предосторожности. Однако его становление и развитие требуют длительной адаптации граждан. Поэтому в XX веке, несмотря на широчайшее распространение идей в поддержку правового государства, становление этой формы социально-политического устройства было сопряжено с огромными трудностями, особенно в странах, мало знакомых с внутренним принципом её реализации.

Следовательно, государство-гарант старается избегать применения насилия и расчитывает, главным образом, на лояльность населения и на его веру в правосудие. С этой точки зрения оно представляет систему политической власти, максимально удалённую от "естественного состояния общества", основанного на почти зоологических законах сосуществования индивидуумов. Оно предполагает постояный прогресс общественного сознания, а также необходимость систематического просвещения населения. Представляя собой сложную социально-политическую структуру, призванную заменить систему простых отношений господства и подчинения, правовое государство является антиподом любых автократических систем, подчиняющихся законам природы. Как отмечал Монтескье, "чтобы сформировать умеренно^ правительство, нужно скомбинировать мощные силы, отрегулировать и смягчить их, привести их в действие... Этот шедевр законодательства редко возникает по воле случая, столь же редко его удаётся создать в результате мер предосторожности. Деспотические правительства сразу бросаются в глаза, они одинаковы повсюду. Поскольку для их формирования бывает достаточно одних страстей, то на это годится любой" (О духе законов, V, XIV). Автократическое государство представляет собой- "нормальную форму правления" (E.Weil, Phitosophie politique, стр. 158 и 172). Напротив, правовое государство предполагает выход

181

за пределы нормы и создание рациональной конструкции, т.е. нужны постоянные усилия со стороны граждан -поскольку строительство правового государства никогда не бывает окончательно завершено, - чтобы вырвать политику из-под власти стихийного насилия.

Прежде, чем перейти к определению идей, положенных в основу правового государства, следует уточнить его институционные контуры. На протяжении рассматриваемого периода сторонники правового государства обычно весьма мало интересовались деталями его институци-. онного устройства. В XX веке мыслители пытались аргументировать законность власти, основанной на принципах уважения прав человека, не уделяя особого внимания ни конституционной монархии, ни республике, ни тем или иным формам демократии. Однако встречались исключения: в начале века радикалы защищали республиканский строй против пережитков монархизма, а сторонники Морраса выступали за восстановление монархии. В результате конструктивной разработки было предложено несколько общих "функциональных типов". По мнению некоторых учёных, неважно какую юридическую форму примет правовое государство, важно, чтобы оно было конституционным в отличие от автократического {E.Weil, op.cit, стр. 156-157). Правовое государство может существовать в различных формах, и споры, ведущиеся с древнейших времён между сторонниками монархии и республики, отходят на второй план политической жизни.

Характер правового государства определяется не столько его политическим режимом, сколько той ролью, которую власть играет в политике, а также, по мнению некоторых учёных, в экономике и в социальной сфере. Следовательно, речь не идёт о легитимации республики и даже демократии, как считают некоторые мыслители. Хотя понятие правового государства чаще всего связывается с демократическим режимом, необходимо дать новое ограничительное толкование демократии, чтобы она являлась подлинным гарантом прав граждан. Иначе говоря, важнейшим критерием правового государства служит не демократия, а гарантия прав человека. Известно, что демократические идеалы, которые имели страстных защитников в античные времена, в течение долгих веков пребывали в забвении, откуда Они были извлечены только в эпоху Просвещения. Но возродившись, эти идеалы обрели противоестественную форму якобинской демократии, установившей диктатуру большинства и подчинившей политику и право закону толпы. Естественно, сторонники правового государства выступают за иную демократию, за либеральную демократию, которая уважает и защищает права меньшинства. Но в наши дни возникает новое смешение понятий. В XX веке термин демократия стал скорее лозунгом, чем идеей. Почти все политические режимы, даже самые авторитарные, заявляют о своей приверженности принципам демократии. Слово, которое служит для обозначения самых различных явлений, теряет заложенный в

182

него смысл и становится бесполезным. Оно превратилось в лозунг, обращённый скорее к идолу, чем к реальности, поскольку на демократичность претендуют и советский тоталитаризм, и некоторые диктатуры, и даже режим Хомейни в Иране... Столь широкое распространение названия "демократический" отражает не только стремление завоевать симпатии международной общественности, но и искажение смысла этого слова, которое иногда звучит, как пародия. И марксистско-ленинские режимы, и режим Хомейни действуют так, будто уже достигнуто полное единство общества. Их "демократия" предполагает наличие уже сложившегося единства мнений, тогда как либеральная демократия закрепляет право на плюрализм мнений и стремится установить относительное единство общества, одинаково уважая различные мнения его членов. Разумеется, монастырская демократия не имеет ничего общего с западной демократией, если только не прибегать к словесной эквилибристике. Всё политическое мышление Запада основано как раз на идее о том, что гражданское общество - это не монастырь, и оно не стремится им стать, т. к. в таком случае оно превратилось бы в тоталитаризм. Тоталитарная "демократия" очень напоминает якобинскую, от которой она ведёт своё происхождение. Во всяком случае, такое извращение смысла позволило понятию "демократический" стать универсальным, утратив при этом своё исключительное значение. Демократия превратилась в идола, на которого претендуют все, кому не лень, или из соображений престижа, или отдавая дань моде. Именно поэтому необходимо внести определённые уточнения в этот термин.

Кроме того, со времён античности демократия несёт в себе специфическую угрозу, ибо народовластие не тождественно соблюдению прав граждан. С тех пор, как Токвиль пересказал учение Платона, Европа знает, что демократия может быть или стать деспотичной, т.е. превратиться в свою противоположность. В античные времена толпа демонстрировала свои тиранические наклонности, а сегодня большинство может осуществлять тиранию другим способом, от создания диктаторского режима до интеллектуального терроризма. Пытаясь выделить наиболее привлекательные черты демократии, следует ориентироваться скорее на правовое государство, вернее, на государство-гарант, чем на саму демократию.

Говоря о государстве-гаранте прав граждан, можно выявить отклонения демократической власти от определённых фундаментальных критериев. Например, деятельность государства-провидения в социально-экономической сфере воспринимаются некоторыми как отход от демократических идеалов. Будет ли государство-провидение гарантировать соблюдение всех официально признанных прав? У современных защитников правового государства нет единого мнения по этим вопросам. Возникновение этой проблемы доказывает, что роль власти в обществе гораздо важнее для определения правового государства, чем

183

его политический режим.

Правовое государство верит в первородный грех

Этот заголовок может показаться провокационным. Тем не менее он формулирует, возможно, самую важную характеристику правового государства в момент его противостояния тоталитарным режимам XX века. Разумеется, речь идёт не о толковании отдельных пассажей из библии, а о специфическом взгляде на человека.

Философия, положенная в основу правового государства, не наделяет человека ни ангельским, ни дьявольским характером. Она видит в нём двуликого Януса, такого, как его изобразили историки: существо, способное на страшные преступления и на великие подвиги. Не ограничиваясь столь банальной констатацией, она формулирует положение онтологического характера: как положительные качества - альтруизм и преданность, так и отрицательные черты - эгоизм и склонность к насилию, всегда были и будут присущи человеку. Исторический прогресс не способен коренным образом изменить эту парадоксальную ситуацию. Разум и нравственность могут оказать положительное влияние на поведение человека в обществе, снизить его природную агрессивность. Этому же могут способствовать некоторые специально создаваемые структуры. Однако ничто не в силах окончательно преобразовать человека-Януса. Всякая попытка нейтрализовать отрицательные свойства человека, воспринимаемые как недостатки, обречена на неудачу, потому что успех - если он возможен - никогда не будет ни полным, ни окончательным. Ни одна социально-политическая организация не способна преобразовать природу человека, хотя современные идеологии и уверяют в обратном. С другой стороны, любая социально-политическая организация, если она намерена улучшать общественные отношения, должна учитывать врождённое несовершенство человека. Улучшить характер человека можно только в случае отказа от попыток достичь совершенства. В правовом государстве идеология уступает место признанию недостижимости идеала и сосуществованию добра и зла в этом мире.

Противостояние правового государства и тоталитарных режимов выявило онтологический статус человека, который нельзя изменить никакими усилиями. Всякая политика, направленная на изменение природы человека, вырождается в террор. Как утверждал А. Безансон, тоталитаризм - это не борьба добра против зла, а борьба добра против природы человека, поскольку в нём добро и зло связаны нераздельно. Повсеместное распространение идеи правового государства, отмеченное за последние двадцать лет, связано с признанием двойственного характера человека. Это не означает необходимость проведения ци-

184

ничной или позитивистской политики. Вместо того, чтобы отрицать наличие зла или стремиться искоренить его, власть учитывает этот фактор и использует его в своей политике.

Политика правового государства ориентирована на ограничении власти и одновременном признании необходимостиэтой власти. Власть нужна в любом обществе, т.к. её отсутствие порождает анархию, насилие и несправедливость, однако любая власть постоянно стремится • расширить сферу своей компетенции и максимально ограничить свободы граждан. Следовательно, нужно признавать полезность власти, но в то же время необходимно неослабно следить за ней и подтверждать её легитимность, регулярно оценивая результаты её деятельности. Другими словами, нужно найти компромисс между потребностью граждан в сохранении порядка в обществе и защитой гражданских прав от посягательств со стороны власти. Нужно стремиться не к ситуации, позволяющей решить все проблемы раз и навсегда, а к равновесию, пусть неустойчивому, между отрицате ными и положительными последствиями, которыми сопровождаются принимаемые решения. Ещё Аристотель считал, что демократия - которая, естественно, не отвечала нашим представлениям о правовом государстве - должна была не столько обеспечивать равенство граждан, сколько сдерживать коррупцию, которая, кажется, свойственна любой власти. И Аристотель смеялся над Платоном, полагавшим, что некоторые люди способны противостоять соблазнам, связанным с властью.

Признав в качестве истины это фундаментальное положение о природе власти, либеральная демократия отказывается от всяких попыток предупредить возникновение негативных последствий. Она верит в суверенитет народа, но знает, что народ может внезапно превратиться в толпу, способную действовать в ущерб обществу и подготовить почву для тирании. Она верит также в равенство людей, но не забывает, что равенство порождает лень и безразличие. Она верит в свободу предпринимательства, но знает, что погоня за индивидуальной прибылью стимулирует эгоизм и способствует заключению соглашений, ограничивающих свободу предпринимательства. Она считает, что свобода мнений является положительным фактором общественной жизни, отдавая себе отчёт в том, что эта свобода ведёт к распространению опасных для общества идей. Другими словами, она представляет именно ту социально-политическую организацию, которая стремится к: добру, но предвидит все его пагубные отклонения и перевоплощения, которая всюду стремится к наименьшему злу. Самым поразительным примером такого подхода является то безграничное доверие, с которым она относится к своему главному недостатку: демократия плохо приспособлена к чрезвычайным ситуациям. Именно поэтому ещё се времён античнйсти она использует такую категорию, как "государственные интересы", которая полностью противоречит её принци-

185V

пам, но позволяет обеспечить выживание государства в чрезвычайных обстоятельствах. Заметим, что у автократических режимов не бывает государственных интересов, поскольку там всё делается в интересах государства.

Правовое государство представляется как попытка - всегда без гарантии на успех - избежать худшего, выбрать наименьшее из зол. Политические режимы, которые воплощают его принципы, состоят из неоднородных, внешне противоречивых элементов: монархия, включающая парламентские структуры, парламентская или президентская республика. Старая идея смешанного режима, отвергнутая Боденом (Bodin), отвечала аналогичным требованиям Чистое всегда самое худшее, потому что стремление к абсолютной чистоте порождает самые худшие извращения, А соединение разнородных элементов позволяет избежать крайностей, поскольку все эти элементы сдерживают друг друга. Следовательно, возникает сложная система сдержек и противовесов, чьё взаимодействие гасит негативные проявления каждого отдельного элемента.

Онтология, на которой основывается эта политика, возникла как следствие исторического опыта и разочарований, вызванных банкротством главных идеологий XX века. Но она отражает также христианскую онтологию первородного греха и учитывает человеческую "природу", которая сама служит основой любых общественных организаций, стремящихся переделать её коренным образом. Именно поэтому спиритуалисты, разрабатывающие теорию правового государства, особо подчёркивают его основополагающий принцип: многопартийная демократия не имеет ничего общего с духовностью, поскольку она культивирует терпимость, порождает светскость и отрицает любое вмешательство неземного начала в политику, однако она покоится на том же фундаменте, что и христианская философия. Можно сказать, что она основывается на реальности (см. J.Maritain, Les droits de I'homme et la loi naturelle, стр. 656), но не в том смысле, который ему придают позитивисты, а в библейском понимании человеческой реальности, когда первородный грех воспринимается как неискоренимое зло, существую-, щее вне истории. Говоря о правовом государстве, К.Ясперс (La bombe atomique..., стр. 422) напоминает притчу о пшенице и плевелах. Конечно, этот символический отрывок из Нового завета заранее отвергает тоталитарные попытки и признаёт легитимность непредвиденного эффекта. Если не рекомендуется вырывать плевелы, то лишь потому, что усилия по устранению зла в этом мире, даже если они продиктованы самыми лучшими намерениями, приводят к одновременному уничтожению добра, т.е. в конечном счёте, к уничтожению человека. Цензура душит вредные идеи, но она душит и все остальные идеи. Расширение свобод предполагает возможность развития коррупции и необходимость борьбы с ней.

186

Есть некая мудрость в таком подходе, если под словом мудрость понимать способность предвидеть последствия своих поступков. Граждане правового государства не имеют привычки давать волю фантазии. За исключением тех, кто воспринял логику тоталитаризма, обычно они не склонны сравнивать сегодняшнюю реальность с обещаниями будущего совершенства. Они довольствуются реально существуюющим миром и хорошо разбираются в том, что возможно, а что нет. Разумеется, эта мудрость может выродиться в трусость или в фатализм. Если автократическим режимам угрожает заболевание манией величия, то демократии рискуют превратиться в посредственность.

Предназначение государства - гаранта

Убеждение в том, что преобразование человека невозможно, порождает специфическую политическую форму. Обычно правительства стремятся либо расширять свои собственные полномочия, либо ставят перед обществом какую-нибудь грандиозную цель: возрождение, образование, восхождение к высотам нравственности. В первом тысятеле-тии до новой эры китайские императоры пытались обеспечить социальное равенство среди крестьян. С этой целью на протяжении жизни каждого поколения происходило перераспределение земли, и все крестьяне получали однажды совершенно одинаковые участки. Такой же порядок существовал и у американских инков. Монголы боролись за осуществление идеи, похожей на нашу национальную идею, и были готовы не колеблясь отдать за неё жизнь. Христианские и мусульманские монархические государства старались распространить свою религию на соседние страны и пытались воплотить моральные нормы в законодательных актах. Некоторые властители посвятили себя реализации грандиозных проектов, примером которых является Reconquista испанских королей, другие рвутся к мировому господству. Во всех этих случаях прослеживается желание подчинить общество решению задач более значительных, чем само общество.

Правовое государство является единственной политической организацией, которая принципиально не ставит перед обществом никаких возвышенных целей. Его единственная миссия заключается только в предоставлении гарантий: оно должно охранять существующее общество, поддерживать его таким, какое оно есть и обеспечивать его естественную эволюцию, не пытаясь повлиять на её ход. •

Такое предназначение правового государства прямо следует из теории общественного договора, в частности, из рассуждений Джона Локка. Оно основывается на идее независимости индивидуума и его верховенства по отношению к социально-политическим структурам. Политическая власть нужна постольку, поскольку она выполняет ука-

187

занную функцию защиты. Но она утрачивает свою легитимность, как только она выходит за рамки поставленной перед ней задачи. Следо. вательно, высшая ценность заключается не в государстве - как священной инстанции или символе души народа - и не в построении нового совершенного общества. Высшая ценность заключается в самом человеке, являющимся мерилом всего на свете, причём не придуманный, а реальный человек с его нуждами, планами и специфическими отношениями с обществом. Цель политики состоит в том, чтобы защитить этого человека, обеспечить условия для его всесторонеего развития и помочь ему осуществить свои индивидуальные и коллективные цели. Политика лишь поощряет индивидуальную деятельность. Она позволяет гражданам добиваться максимально возможных успехов, не навязывая им методов и средств для достижения самостоятельно • поставленных ими целей.

Эта концепция роли, которую призвана играть политика, основывается на примате личности. В ней прослеживается также влияние отдельных идей Аристотеля, который считал, что политика - это "искусство руководства свободными людьми", что подразумевает уважение свобод и их гарантию. Искусство предполагает наличие таланта и особую манеру решения трудных, нестандартных задач, ведь самое сильное желание свободных людей заключается, вероятно, в том, чтобы ими никто не управлял. Аристотель фактически свёл роль политики к служению людям, хотя и придавал ей функции, которые нам кажутся излишними. В свою очередь философия Платона, который считал по-литику наукой и предписывал ей миссию преобразования мира и управления, направленного на достижение определённых целей, совершенно не оставляла места свободе. Споры между Аристотелем и Платоном в IV веке до нашей эры о целях как политики, так и экономики - особенно в отношении преимуществ коллективной и частной собственности - во многом стали прообразом дихотомии автократия/правовое государство. Автократические правительства имеют тенденцию рассматривать политику как науку и стремятся управлять обществом, тогда как правовое государство им руководит (в Анти-Дюринге Энгельс высказал намерение вместо "управления людьми" установить "администрирование вещами"). Между этими двумя способами осуществления власти есть весьма знаменательное различие. Понятие "управление" предполагает наличие науки с чёткими и универсальными законами. Управляющий ясно представляет цель, котрую ему нужно достичь, поскольку объекты управления играют пассивную роль. Когда речь идёт о руководстве, мир кажется непредсказуемым и полным случайностей. Руководителю приходится иметь дело со свободными людьми, он должен не подавлять их волю, а организовывать порядок среди разнообразия. Платон считал, что политика подчиняется научным принципам, тогда как Аристотель настаивал на соблюдении мер предосто-

рожности: по его мнению, политика заключается в лавировании между внешними силами, которые следует умело направлять в нужную сторону, а не пытаться переделать их в соответствии с заранее разработанным проектом.

В правовом государстве происходит отделение власти от науки. В отличие от просвещённого абсолютизма и тоталитаризма, власть перестала обладать монополией на знание. Она перестала декретиро- • вать официальные истины.

Определение политики как искусства руководить, а не как науки управлять, составляет фундамент обоснования конечной цели правового государства. В то же время это определение позволяет утверждать, что только правовое государство является настоящим "politi". Ещё во времена античности деспотические государства считались "экономиями", поскольку управление несвободными людьми приравнивалось к управлению поместьем и живущими там рабами. Позже создатели декларации прав человека воспроизвели эту мысль, указав, что "общество, в котором не обеспечены гарантии прав и не реализован принцип разделения властей, не может считаться конституционным" (Декларация от 26 августа 1789года, ст. 16). В отличие от государства-управляющего, государство-руководитель может по праву считаться политическим. "В сравнительно недалёком прошлом политика - в нашем понимании этого слова - была, пожалуй, наименее распространённым видом человеческой дейтельности. Это изобретение относится к древней Греции" (M.Finley, L'invention de la politique, стр. 89). Идея правового государства кажется не одной из множества идей, а единственно возможным способом руководить обществом, потому что руководить можно только свободными людьми, в противном случае речь может идти только об управлении.

Этот подход делает невозможным существование таких понятий, как всеобщее благо. Любая цель, навязанная обществу, несовместима с индивидуальными свободами его граждан. Определение "общего блага", означающее счастье всего народа, является прерогативой автократических режимов, в частности, просвещённого деспотизма. В правовом государстве власть не определяет своими указами контуры блага, поскольку благо - это индивидуальная или социальная категория, но никак не политическая. Суть политики определяется тем, какие гарантии власть предоставляет каждому индивидууму, чтобы он мог жить и добиваться успеха в соответствии со своими собственными представлениями о добре и зле.

Древний деспотизм и современный тоталитаризм, любые другие автократические режимы склонны предлагать управляемому ими населению общенациональные цели, исходя из убеждения, что вождь или идеологический аппарат знают врё и. способны лучше, чем само общество, определить критерии индивидуального и коллективного счас-

186

189

тья. За исключением случаев, когда она сводится только к стремлению властвовать, автократия считает себя депозитарием объективной истины относительно общего блага и оправдывает принуждение своим вкладом в создание счастливого общества, настоящего или будущего. В правовом государстве представления об общем благе меняются в результате изменения представлений о его происхождении. Его источником уже не может являться какой-нибудь абстрактный проект, или иные объективные или научные программы. Оно может быть представлено в двух вариантах.

В демократическом государстве либерально-индивидуалистической ориентации общее благо может быть простым дополнением к индивидуальным программам каждого гражданина. В данном случае речь идёт о мозаичном понятии, в рамках которого сосуществует множество индивидуальных и даже противоречивых представлений. Единственное ограничение: индивидуальное представление о личном благополучии не должно предусматривать ситуацию, которая может нанес™ ущерб другим индивидуумам. Власть управляет интеграцией различных желаний и обеспечивает максимально благоприятные условия для их осуществления, стараясь при этом предупредить столкновения интересов. При таком подходе общество рассматривается как простое скопление частных лиц.

Демократия персоналистской ориентации отвергает индивидуализм. Общество-совокупность индивидуумов, порождающее обезличивание, утрату индивидуальности, уступает место сообществу, которое однако не имеет ничего общего с монастырским обществом тоталитарных режимов. В правовом государстве сообщество является недостижимым идеалом, а не псевдореальностью, уже созданной благодаря идеологическому чуду. В результате неослабных целенаправленных усилий идея социального единства воплощается в множестве микросообществ, составляющих живую ткань общества. В одиночестве индивидуум не может создать или определить своё личное благополучие, он может это сделать только в своей среде обитания. Соучастие других , членов общества - необходимое условие расцвета личности. Более то-' го, личное благополучие невозможно, если несчастны окружающие. Таким образом, благополучие всего общества, являющееся необходимой составной частью личного благополучия каждого индивидуума, и называется общим благом. Такой прдход подразумевает естественную солидарность членов общества, которые находят удовлетворение не только-в том, чтобы брать, но и в том, чтобы давать. "Цель политического общества, как и всякого другого, состоит в решении некоторых общих задач. В этом проявляется одна из характерных черт рационального человеческого общества, В свою очередь необходимость выполнения этих задач является ообъективной основой объединения людей и их согласия (молчаливого или ясно выраженного) на совместную

190

жизнь. Люди объединяются, чтобы вместе добиться той или иной цели. Индивидуалистическая буржуазная концепция не оставляет места для совместной деятельности, в этом случае функция государства сводится к обеспечению благоприятных материальных условий огромной массы индивидуумов, стремящихся к достижению лчного благополучия" (J.Maritain, Les droits de I'homme et la loi naturelle, стр, 644-645).

Тем не менее, если принять, что плюралистическое общество стремится добиваться всеобщего благополучия, то будет чрезвычайно трудно конкретизировать это понятие. Дело в том, что такое общество отказывается навязывать своим гражданам "объективные истины" от-ностительно общего блага и очень терпимо относится к любым индивидуальным проектам. Понятно, что при таком разнообразии идей никакой совместный проект не может быть осуществлён без консенсуса. Например, правительство не может принять решение о финансировании какого-либо предприятия без согласия всего населения страны. В то же время правительство не позволяет себе вводить политическую цензуру, но в отдельных случаях запрещает распространение некоторых идей по требованию общественности.

В этой связи можно было бы упрекнуть либеральное государство в том, что оно подчиняется диктату всемогущей общественности, добавив при этом, что общественность может ошибаться, устремляться навстречу собственной гибели и даже провоцировать преступления. Слабости демократии хорошо известны ещё с античных времён, В XX веке европейская политическая мысль крайне болезненно реагировала на приход к власти Гитлера из-за того, что самый циничный убийца нашего времени получил легальным путём полномочия от республики, которая с непонятным энтузиазмом встала на путь самоотрицания. И всё-таки очень трудно отказаться от демократии несмотря на её недостатки, потому что на смену ей неизбежно придёт ещё более ущербная организация с точки зрения тех ценностей, во имя которых произошла бы замена.

Неспособность определить объективное общее благо порождает нейтральные правительства. Это второй недостаток плюралистической либеральной политики. Стремясь в равной степени уважать мнение всех общественных течений, правительство кажется каким-то аморфным образованием, слепо следующим за общественным мнением. Отсутствие чёткой правительственной политики вызывает гнев сторонников общенациональной идеи и упрёки со стороны как левой, так и правой идеологии. Это серьёзно подрывает позиции правительства. Если плюралистическое государство и отрицает своё подчинение каким-либо ценностям, ему все-таки необходимо оправдывать свои поступки, потому что поступки по определению не могут быть нейтральными. Например, впервые в мировой истории Европа XX века встала на путь деколонизации по моральным соображениям. Раньше колониальные

191

державы отступали только в тех случаях, когда у них не хватало сил, чтобы сохранять своё господство на завоёванных территориях. Но плюралистическим правительствам удаётся с большим трудом оправдывать свои поступки. Империализм, даже если он и выполнял свою цивилизаторскую миссию, очень быстро стал непопулярен, следовательно, правовое государство не могло проводить колональную политику. Повышенная чувствительность к настроениям общественности приводит к тому, что многопартийные правительства оказываются связанными по рукам и ногам и не могут защищать даже самих себя. Есть и ещё одна опасность: природа не терпит пустоты, и любая фанатичная идеология может захватить командный пост, оставленный нерешительным и бессильным плюрализмом.

Конечно, слабости плюралистического государства широко известны, аргументы его противников могут быть отвергнуты хотя бы потому, что однопартийное государство имеет гораздо более серьёзные недостатки. Плюралистическому государству угрожает интеллектуальная посредственность, угрызения совести, кризис самосознания: каковы его ценности? А если они будут определены, то как их защищать? Если, например, демократия решила отправить своих солдат в Саудовскую Аравию, чтобы защищать от Ирака Кувейт, то сейчас же возникают сомнения: не направлена ли эта акция только на защиту нефтяных интересов, а высоконравственные рассуждения о суверенитете Кувейта - всего лишь официальное прикрытие? Можно ли ставить на карту человеческие жизни ради нескольких баррелей? Демократия постоянно страдает от мучительных сомнений. Поэтому и продвигается она очень медленно, часто отступая и останавливаясь. На протяжении XX века многие народы сочли эти недостатки нетерпимыми и выбрали диктатуру. Дело в том, что величие нации и терпимость несовместимы, потому что терпимость неизбежно подрывает основы величия. Возможно, следует воспринимать посредственность как неразлучного спутника плюрализма. Если США предстают перед другими народами как многопартийное государство, защищающее определённые патриотические ценности, то только потому, что эта страна ограничивает сферу действия демократического нейтралитета, превозносит общенациональные Идеалы и без колебаний называет общего врага - марксизм, который сталкивается там с такими гонениями, каких он не знает ни в одной стране Старого света. Однако психологическое поражение американцев во вьетнамской войне показало, что политика национального величия быстро наталкивается на моральные ограничители.

192

Разделение власти

Чтобы избежать возможных злоупотреблений властью, её приходится делить между различными инстанциями. Только в этом случае никто не может её отрицать или игнорировать. С другой стороны, власть, разделённая на несколько ветвей, не может причинить столько зла, сколько власть, собранная в один кулак. Теория разделения влас- • ти исходит как из необходимости обеспечить власть в стране, так и из убеждения, что она представляет потенциальную опасность для общества. Эта парадоксальная мысль отражает врожденную двойственность характера люди и, следовательно, общества, в которое они объединяются. Поскольку власть, как говорили древние греки, слишком тяжела для смертных, но всё-таки необходима, её нужно распределить и уравновесить другими властными структурами. Попытки приручения власти объясняются во-первых, негативным отношением к ней из страха перед возможными злоупотреблениями. История европейской политической мысли соткана из множества антиправительственных и антигосударственных течений и оправдание борцов против тирании проходит красной нитью через её анналы. Во-вторых, попытки приручения власти объясняются также и положительным фактором: уверенностью, что индивидуумы и социальные группы способны самостоятельно решать многие проблемы, и убеждённостью в высокой нравственной ценности такой самостоятельности. Оба этих аргумента в чём-то сходны между собой: если есть страх перед возможными злоупотреблениями власти, то во многом потому, что власть часто не уважает самостоятельность своих граждан.

Право стоит над государством. Теперь одного лишь факта существования государства недостаточно для его легитимности. Обычно легитимность власти связана или с силой - победитель всегда достоим управлять государством, - или с традицией, которую сила должна постоянно подтверждать - на голову побеждённого князя всегда обрушивается несчастье: его свергают. В правовом государстве власть основана на законах, принятых до него и без его участия. Сила в чистом виде превратила бы государство скорее во врага, чем в победителя. Государственный переворот привёл бы к созданию полной противоположности конституционного правительства, тогда как при других политических режимах эта практика является естественным путём прихода к

власти.

Право подтверждает законность не только происхождения власти, но и сферы её компетентности. Власть остаётся законной до тех пор, пока она действует в рамках закона. Следовательно, политическая власть ограничена определённым пространством, что кажется абсурдным, поскольку по определению она господствует над всеми другими властями. Вбзникает вопрос, почему эта ни с чем несравнимая мощь

193

покорно соглашается терпеть формальные ограничения, навязанные законом? Получив в своё распоряжение силу, власть могла бы растоптать право, поскольку она представляет собой последнюю инстанцию, гарантирующую уважение права. Эта ситуация сводится к тому, что безоружный закон загоняет в клетку хищного зверя. Ответ заключается в общественном мнении, во всеобщем согласии уважать закон, что составляет основу любого демократического общества. Конституционная власть, которая воспользуется своей силой и нарушит конституцию, будет отвергнута и подвергнется преследованию со стороны всего народа. Именно поэтому правители не уступают соблазну, отлично понимая, что даже армия не поддержит их автократические авантюры. Для успеха антиконституционного переворота необходимо, чтобы само общественное мнение перестало ориентироваться на право и законность, что и произошло в Германии в 1933 году, когда общественность добровольно согласилась принять диктатуру. Любопытный парадокс: сила не может уничтожить право, но конституционный режим может рухнуть из-за неуверенности в самом себе; сила может стать властью, если конституционная власть утратила доверие.

Так называемое "размежевание права и власти" (см. C.Lelort, Essais sur la politique, стр. 43) является характерной чертой правового государства. Конституционные режимы подчиняют власть основному закону, уточняя при этом условия её законности, в результате чего создаётся определённая дистанция между исполнительной и законодательной властью. Независимость судебной власти гарантирует, в целом, непредвзятость судебных решений или, по крайней мере, невмешательство в юриспруденцию государственной власти, чьё влияние представляется наиболее опасным. Известно, что во Франции сторонником независимости трёх ветвей власти был Монтескье, на которого большое влияние было оказано английским режимом. В XX веке сторонники правового государства снова обратились к теме разделения властей, главным образом, из-за тоталитаризма, для которого характерна концинтрация всех трёх рычагов власти в руках одной инстанции. .Перед лицом современных автократических режимов правовое государство утверждает свою самобытность в отстранённости и подчинённости. "Автократия не знает конституции как основного закона, регулирующего её деятельность. Срок полномочий властных структур не оговаривается, и действия правительства ничем не ограничены и не подлежат одобрению парламентом (парламентом, который обладает достаточной реальной властью, чтобы воспрепятствовать осуществлению того или иного решения правительства)... Автократии не хватает двух качеств, присущих конституционному правительству: во-первых, готовности правительства и адмиистрации подчиняться закону в сфере управления и, во-вторых, готовности исполнительной власти подчиняться представителям нации в том, что касается изменения законов и

194

политических решений" (E.Weil, Philosophie politique, стр. 172).

Правовое государство предполагает осуществление власти из нескольких центров, что в какой-то мере соответствует представлениям Прудона об анархо-федерализме, при котором "центр находится везде, периферия - нигде". Однако есть и различия: правовое государство не намерено терять свой суверенитет, т.е. способность принимать решения в критических ситуациях, согласно критериям Макса Вебера. В XX веке Европа столкнулась с множеством чрезвычайных положений, создававшихся а результате несовершенства многопартийной демо-кратииПоэтому верховная власть и получила полномочия принимать на себя ответственность за судьбу страны в условиях острого кризиса, хотя процедура введения чрезвычайного положения заранее строго регламентируется. В таких случаях вся власть переходит президенту, чтобы избежать анархии, свойственной полицентризму.

В нормальной ситуации, т.е. если нет войны или внутренних беспорядков, власть рассредоточена в пространстве и ограничена во времени. Рассредоточение в пространстве означает, что никто не обладает всей полнотой власти, поскольку несколько различных инстанций удерживают отдельные её рычаги. В эшелонах власти никто не располагает достаточной мощью, чтобы действовать самостоятельно, а тем более действовать вопреки воле других властных структур. Ограниченность во времени означает, что "ни одна группа лиц не может рассчитывать, что власть окончательно перешла в их руки, ни одна программа не может считаться стабильной, пока она не выполнена, любая политика только временно признаётся официальной" (G.Burdeau, La democratic, стр. 154). Практика поочерёдного пребывания у власти различных партий делает политику рискованным занятием с непредсказуемым результатом; в то же время консенсус становится обязательным условием долгой политической карьеры. Чтобы выжить, каждое правительство пытается в меру сил выполнять отдельные положения программы своих политических противников. Многовластие даёт возможность политикам устраняться от ответственности за состояние дел в стране и позволяет практически любому актёру играть роль политического деятеля. Поэтому власть стала предметом непрерывных конфликтов: в рамках законодательно определённых ролей каждая группа политиков стремится захватить как можно больше власти и на максимально долгий срок. Власть, согласившаяся на такие правила игры и ввязавшаяся в эти конфликты, перестаёт угрожать свободам своих граждан.

Ценность человеческого достоинства

Следствием признания конечности политического бытия стал отказ от попыток установления деспотических и тоталитарных режимов,

195

являющихся различными ипостасями политики, направленной на достижение совершенства, от просвещённого деспотизма, воспетого Платоном, до фанатичных идеологий XX века. Но философия ограниченного во времени бытия недостаточна для придания легитимности позитивной политической организации. Поэтому правовое государство основывается на убеждении в неотъемлемом праве каждой личности на человеческое достоинство, что находит своё выражение в определении социальной демократии, данном Сартори: "Социальная демократия - это состояние и стиль, свойственные обществу; её не следует пугать с социалистической демократией, которая отражает политику, навязанную обществу государством. Социальная демократия направлена на демократизацию самого общества, что выражается в манере поведения людей и в обычаях. Брайс называл это равным достоинством, т.е. правом каждого на одинаковое отношение к себе и на равное уважение, проявляемое к каждому человеку" (Теория демократии, стр. 372).

Политические структуры отличаются друг от друга тем, какие ценности они ставят на первое место. Политическое мышление может ценить превыше всего глобальное мировоззрение, или особые идеализированные ценности: равенство или порядок, или же конкретные понятия: государство, нацию, философия правового государства отдаёт приоритет просто человеку, реально живущему в данном обществе, а не человеку в естественном состоянии или человеку будущего. Это не означает, что она отрицает ценность таких понятий, как нация, равенство или государство. Но они отошли на второй план, уступив место высшиму критерию - человеку. Это означает, что человек не может быть подчинён ни какому-либо понятию, ни какой-либо системе. Это означает также, что он не может использоваться как средство и всегда должен рассматриваться только как цель.

Во времена античности не существовало таких понятий, как личность и человеческое достоинство, тогда демократия не была связана с правами человека. В процессе исторического развития гражданин появился раньше, чем личность. В Афинах правами обладал гражданин, а не индивидуум. Идея человеческого достоинства возникла из христианства: даже человек, лишённый политических прав и собственности, имел право на равное достоинство перед Богом. Христианство провозгласило равенство от первого до последнего на социальной лестнице. Город перестал быть высшим форумом, высшим обществом, уступив место обществу созданий, связанных с трансцендентностью. Различия в социальном статусе утрачивают своё значение в сравнении с общностью судеб людей, созданных Господом и предназначенных для вечности. Ценность гражданина, обладающего политическими правами, отходит на второй план, уступая место ценности просто человека. Человек, которого признал Творец, приобретает ни с чем не сравнимую

196

ценность. Идея человеческого достоинства имеет долгую историю, она начинается со Св.Павла, заложившего основы этого понятия. Но своё полное развитие она получила в XX веке в результате влияния двух факторов.

Во-первых, экономическая свобода XIX века и связанное с ней формирование пролетариата породили немало вопросов социального и экономического порядка. Положение пролетариата казалось нетерпимым большинству наблюдателей, и они предлагали ряд социальных мер, направленных на улучшение условий жизни рабочих. В частности, католическая Церковь разрабатывала, начиная с 1891 года (энциклика Re-rum Novarum) аргументированную защиту идеи человеческого достоинства через послания главы Церкви и через различные христианские течения XX века: христианско-социалистические, корпоратистские, движения солидарности, персоналистские движения и т.д.

Позднее, в 30-х годах нашего века, возникают антитоталитаристские настроения', способствовавшие укрепя. лнию идеи человеческого достоинства в странах Европы. Произвол, творимый фашистскими, нацистским и советским режимами, вызывал глубокое возмущение. Люди отвергали тоталитаризм, потому что он презирал достоинство человека как пичности, отрицал её историческую ценность, разрушал её будущее, разрывал её связи с другими людьми. Презирать человека - значит не признавать его ценности. Тоталитаризм представляет собой чудовищное порождение, которое превращает человека в винтик и подчиняет его системе.

Философское углубление идеи человеческого достоинства, которое велось в силу необходимости в период, когда унижение людей приняло беспрецедентный масштаб, во многом способствовало юридическому обоснованию правового государства. Ещё мыслители эпохи Просвещения, в частности, Иммануил Кант, подчёркивали ценность каждой человеческой личности. Обоснование прав человека отразило необходимость конкретизировать ценность личности сначала в полити-': ческой, а затем и в общественной жизни (когда возникли социальные гарантии). Но в XX веке было отмечено, что основные дегуманизирую-щие теории, в том числе классический экономический либерализм и современные идеологии, уходят своими корнями в рационалим эпохи Просвещения и в отрицание божественного начала в человеке. Поэтому в XX веке вновь возникли политические идеи, связанные со спиритуализмом. Антуан де Сент-Экзюпери напоминает в своей книге Военный лётчик, что ценность человека может заключается только в его трансцендентном видении. Эту точку зрения разделяют К.Ясперс и Ж.МарселиСоздаётся впечатление, что наша эпоха занята поиском твёрдых ориентиров, чтобы противостоять соблазнам тоталитаризма в будущем. Возможно, напоминание о божественном происхождении человека, указание на онтологический, а не феноменальный характер его

достоинства послужат предостережением против новых попыток дискриминации под предлогом того, что одни люди в большей степени принадлежат к роду человеческому, чем другие.

Таким образом, аргументация прав человека, являющаяся фундаментом идеи правового государства, в XX веке строится на другой основе, нежели в XVIII. Мышление учитывает горький опыт, накопленный человечеством. Сегодня правовое государство знает свои уязвимые места лучше, чем когда-либо. Демократия способна при определённых обстоятельствах от имени народа передать власть тирану. Защищая человеческое достоинство, правовое государство рискует оказаться жертвой идеологий, сремящихся преобразовать статус человека и уничтожить его ценность.

Права человека, которые в Северной Америке чаще называются "права личности", формулируют комплекс человеческих способностий, необходимых для расцвета личности. Понятие "личность" предполагает некую таинственную духовную сущность, которая не может быть объектом унижений и мучений. Оно послужило основой для возникновения в начале XX века персоналистского учения, которое Э.Мунье охарактеризовал следующим образом: "Акт веры: утверждение абсолютной ценности человеческой личности. Мы не говорим, что человеческая личность является Абсолютом... Мы хотим сказать, что в нашем представлении человеческая личность имеет абсолютную ценность рядом с любыми другими материальными и социальными реалиями и рядом с любой другой человеческой личностю. Она никогда не должна рассматриваться как часть какого-то целого: семьи, класса, государства, нации, человечества" (Манифест персонализма, стр. 64).

Философия правового государства заключается в гарантии удовлетворения всех материальных, культурных, духовных и иных потребностей личности, чтобы обеспечить её всестороннее развитие. Гарантировать - значит уважать и защищать. Государство не должно стремиться к пересмотру индивидуальных проектов своих граждан, тем более оно не должно критиковать их. Возникновение социальных прав в прошлом веке и их повсеместное распространение в нынешнем идёт параллельно с раширением государственной помощи, направленной на обеспечение раскрытия творческого потенциала каждой личности. В данном случае речь идёт о позитивных гарантиях, т.е пособиях, что предполагает появление новой формы государства и новых проблем, о которых мы поговорим позже.

Утверждение неотъемлемого достоинства способствует углублению различий между такими понятиями, как личность, связанная своим священным характером с доисторическим таинством, и индивидуум, являющийся дифференцируемой единицей некого целого. Сторонники персонализма критикуют индивидуализм, зародившийся в XIX веке, ("Индивидуализм ввёл вместо личности некую юридическую абстрак-

198

цию без семейных и социальных связей, без духовности, некую взаимозаменяемую величину, подверженную влиянию любых сил", Е.Мои-nier, Revolution pefsonnaliste et communautaire, стр. 71), и порождаемые им массовые общества. Они считают, что толпа способна пойти на сговор с тоталитаризмом даже в рамках самой совершенной демократии, Научное описание толпы было дано Г.Лебоном, затем оно широко использовалась харизматическими диктаторами. Течения, близкие к персонализму и нео-либерализму, рассматривают толпу как источник потенциальной опасности. В XX веке индивидуум представляет собой ту единичную сущность, которая была основой триумфа либерализма предыдущего столетия. Но в наше время индивидуум воспринимается в значительной степени как часть сообщества, к которому он принадлежит. В рамках правового государства обеспечивается свобода союзов и ассоциаций, свободное создание всевозможных обществ, в том числе таких, как кружки качества, что позволяет некоторым авторам требовать возврата к общинам. В Германии ностальгия по органическому обществу способствовала возникновению нацизма, а после второй мировой войны федерализм возник как ответ на требование земель, сремившихся быть не менее самостоятельными, чем индивидуумы.Во Франции экологические и социалистические движения разделяют взгляды сторонников персонализма, защищая политику групп против политики масс, ведущей к тоталитаризму. Неслучайно, что за исключением коммунистов никто больше не говорит о "трудящихся массах".

Таким образом, идея правового государства основывается только на гуманистической концепции, т.е это единственная политическая доктрина, которая рассматривает человека как цель, а не как средство. Конечно, другие учения тоже ставили человека во главу угла: формирование нового человека (марксизм), господство арийца (национал-социализм), человек-раб божий (ислам). Различие заключается в том, что только правовое государство не ставит никакого условия для признания человеческого достоинства, только оно не стремится отделить более достойных от всех прочих, руководствуясь при этом надуманными критериями. Характерной особенностью правового государства является то, что оно равно ценит человеческое достоинства независимо от биологических, социальных, религиозных и идеологических критериев. Оно провозглашает своей целью уважение и охрану достоинства реального человека, не сопоставляя его с какими-либо нормами. Именно это называется гуманизмом.

199

Свобода / равенство

Свобода и равенство плохо уживаются друг с другом. Правовое государство устанавливает равенство перед законом, но оно станет несостоятельным, если, подобно социалистическому государству, будет стремиться уравнять положение всех своих граждан,

XX век показал, что уравниловка непосредственно связана с деспотизмом и требует для своего осуществления наличия сильного государства. Многие мыслители полагают, что либеральная демократия является в действительности олигархией (См. Р.Аром, Демократия ц тоталитаризм, стр. 133 и след.) и что олигархический характер общества побуждает индивидуумов стремиться к успеху, неразрывно связанному со свободой. Демократии свойственно скорее неравенство, поскольку обеспечение равенства предполагает принуждение и даже произвол. Поэтому любая абсолютная власть порождает уравниловку, или из идеологических соображений или по необходимости. Демократия гарантирует равенство перед законом и равные стартовые возможности, позволяющие индивидууму добиться успеха и обеспечить себе привилегированное положение.

Либеральная демократия определяется свободой, концепцией, которая на протяжении двух столетий вызывает ожесточённые споры.

Гарантии участия в жизни общества непрерывно расширяются, самые широкие слои населения получили право избирать своих представителей. Однако демократия, основанная на избирательном праве, подвергается такой же критике, как и древнегреческая демократия. Приход к власти фашистских режимов и успех марксистской пропаганды во многом объясняются критикой правительства народом. Во Франции национализм правого толка, представляемый Моррасом, клеймил общественное мнение и всеобщие выборы: "К сожалению, голоса избирателей подсчитываются, а не взвешиваются". Эта критика отражает сомнения в способности народа правильно определять судьбы страны. Она вызывает необходимость более глубокого изучения теории демократии. Очевидно, что многие избиратели голосуют, не располагая исчерпывающей информацией и не представляя себе всех последствий своего решения. Но можно ли провести объективную границу между компетентными и некомпетентными избирателями и каким-то образом оправдать это различие? Демократия, основанная на избирательном праве, о которой мечтали в XIX веке, начинает осознавать свои недостатки в XX. Она констатирует, что созданные на её основе правительства являются наименее плохими, по сравнению с другими режимами-.Возникает естественное желание усовершенствооагь демократию, но любая попытка сделать это неизбежно приводит к диктатуре. Вероятно, следует согласиться с тем, что участие народа в выборах необходимо, несмотря на все недостатки демократии, однако из этого не следует,

200

что любой гражданин способен управлять государством. "Никто не сомневается, что большинство населения не только неспособно реально управлять, но и не имеет ни малейшего желания делать это" {E.Weil, op.cit. стр. 203). Важность этого тезиса заключается только в том, он позволяет как-то ограничить злоупотребления властью.

Кроме того, пародии на демократию, появившиеся во многих странах мира, вынуждают уточнить некоторые из её важнейших характеристик. Стремясь привлечь на свою сторону мировое общественное мнение, диктаторы организуют всеобщие выборы, результаты которых всегда бывают близки к 100%. Эти же самые режимы утверждают, что они представляют весь народ своей страны. Следует указать, что демократия предполагает не просто всенародную поддерку, а должным образом проверяемое согласие народа. Чтобы провести разграничительную линию между подлинной демократией, основанной на избирательном праве, и псевдодемократией, заботящейся о своей репутации, а не о соблюдении прав человека, следуе: включить в определение демократии характеристику её организационных средств. Это не технический, а политический вопрос. При демократии мнение большинства по конкретному вопросу - это временное явление, тогда как различия во мнениях существуют постоянно. Согласие большинства формируется в результате дискуссий и сопоставления противоречивых точек зрения, Консенсус никогда не бывает внутренним, инстинктивным и заранее обеспеченным. Он не может быть установлен декретом или

указом.

Что касается личной свободы, то здесь необходимо согласиться с марксистской критикой "формальных свобод", которая рассматривает их как абстракцию, если только они не подкрепляются материальными условиями их осуществления. Демократические режимы XX века прилагают максимум усилий, чтобы конкретизировать и обеспечить свободы личности, определение которых было дано ещё в XIX веке. Таким образом, только подлинная демократия способна одновременно гарантировать осуществление "реальных" и "формальных" прав. Чувство реализма, на котором основана политика, побудило демократические режимы не отбрасывать формальные свободы под предлогом недостаточности гарантий их осуществления, а создавать максимально благоприятные условия для их реализации. Можно сказать, что демократии понадобился целый век, чтобы ответить на вызов Маркса. В конце нашего столетия каждый знает, что человеческое общество никогда н« "перерастёт" формальные свободы. Сегодня личная свобода определяется как возможность располагать собственным пространством, отвоёванным не только у власти, но и у невежества и бедности. Правовое государство характеризуется отделением частной сферы от общественной и преимущественной ценностью первой. В свободном обществе дается перечень ограничений и запретов, тогда как в тога-

201

литарных государство определяет, что следует делать его гражданам (H.Arendt, De la nature du totalitarisme, стр. 104). Тоталитарное государство определяет содержание частной сферы, которая утрачивает таким образом свой частный характер, вместо того, чтобы просто очертить её границы, в рамках которых она может развиваться по своему усмотрению. Знание механизма тоталитарного государства позволяет, действуя методом от противного, лучше понять функционирование либерального общества.

Личная свобода неразрывно связана с понятием индивидуума в той мере, в какой происходит взаимодействие общественной и индивидуальной сферы. Исторически требование личной свободы ограничивалось вначале рамками социальных групп и семьи, а в наше время распространяется также и на индивидуальную сферу, в том числе на свободу от семьи и даже против семьи. То же можно сказать и о праве свободно участвовать в жизни общества, которым в наше время обладают все, независимо от пола и социального положения. В этом контексте возникает вопрос, не отождествляется ли демократия в своём развитии с социологическим индивидуализмом. Многие авторы (в частности, L Dumont, Essais sur I'individualisme) рассматривали это явление. Они видят в нём либо подозрительный социальный феномен, либо прогрессивное завоевание, но все сходятся в том, что это оборотная сторона личной свободы. Эта констатация создаёт определённые проблемы для тех, кто сремится к распространению правового государства за пределы промышленно развитых стран Запада, туда, где существуют ещё достаточно прочные традиции общинной жизни.

Плюрализм проектов

Современная демократия отличается от античной тем, что она представляет собой открытое общество и основывается на совершенно новых социальных теориях.

Закрытое общество может рассматриваться как община или нечто похожее на общину. Оно подразумевает единство индивидуальных устремлений на основе общности убеждений и общности целей. В рамках групп, составляющих закрытое общество, разные люди представляют собой как бы единое целое. Такое общство исключает различия, те, кто не похож на других, подвергаются остракизму. Большая часть группировок и ассоциаций, существующих в рамках гражданского общества, являются закрытыми обществами в том смысле, что они определяют цели, которым должны подчиняться их члены. Но они не используют методов принуждения, поскольку каждый волен вступать или не вступать в такую группировку или ассоциацию. То же относится к религиозным объединениям. В таких закрытых мини-обществах соблю-

202

дается единомыслие, но оно добровольно и факультативно, т.к. каждый может жить не вступая в ту или иную ассоциацию.

Напротив, открытое общество не ставит своей целью реализацию какого-либо проекта, которому должны подчинить себя все члены общества, оно просто включает в себя всех членов общества. Открытое общество не основывается на принципах добровольности: оно объединяет индивидуумов, которые не могут жить вне его рамок. Типичным примером открытого общества является гражданское общество: индивидуумы, родившиеся на данной территории и относящиеся к данной нации, вынуждены жить в данном обществе. Они имеют данный язык и данную родину. Однако они имеют различные мнения, разные убеждения и преследуют разные цели. Следовательно, гражданское общество должно оставаться открытым и признавать различия, поскольку вступление в такое общество не обусловлено принципом добровольности. Если по примеру закрытого общества оно разработает некую программу и обяжет всех своих членов подчиниться такой программе, это будет произволом и насилием, т.к. члены общества окажутся перед выбором: подчиниться или уйти, что означало бы для них отказ от значительной части их существования.

С точки зрения социологии, открытое общество является сравнительно новым образованием, которое существует только в странах Запада и странах, усвоивших западную культуру. Оно представляет собой исключение, соответствующее необычности такого явления, как плюралистическая демократия. В прошлом, вплоть до французской революции,общество практически не сталкивалось с инакомыслием, диссиденты того времени навлекали на себя всеобщее осуждение и изгонялись из общества. Понадобилось несколько веков, чтобы понять, что католики и протестанты могут жить бок о бок, не провоцируя вселенского хаоса при этом. Но различия развивались очень медленно, и средневековое общество -называемое органическим, потому что оно представляло собой некий организм, или холистическим, составляющим единое целое - не может сравниваться с современным тоталитарным государством. В прошлом единомыслие не было результатом насилия или принуждения, а являлось проявлением глубокого согласия всех членов общества, следствием инстинктивного и естественного подчинения традиционному мышлению, иными словами, проявлением коллективного, ещё неиндивидуализированного сознания, о котором говорил Гегель. Такой тип сознания является господствующим в большинстве стран мира. В Европе эпоха Возрождения и эпоха Просвещения способствовали распространению идеи терпимости к различиям во взглядах, привели к релятивизации знаний и верований, в результате чего общество постепенно утрачивало свою монолитность. Современный индивидуализм ещё более усилил эту тенденцию. Западное общество, лищённое единой религии, единых традиций, где каждый пре-

203

следует свои личные цели, вынуждено уважать существующие различия, в противном случае ему немедленно пришлось бы прибегнуть < насилию. Гражданское общество может иметь закрытый характер только в рамках органического общества, когда общая цель интегрирована в общественное сознание. Во всех других случаях террор неизбежен.

Следовательно, открытое общество является недавним изобретением, оно появилось вместе с либеральной демократией, поскольку потребности первой обуславливают возникновение второй. Однако некоторые принципы открытого общества были заложены ещё во времена античности. Известный диалог между Платоном и Аристотелем о социальном единстве и различиях может рассматриваться как подготовка современной проблематики. Платон мечтал о единстве общества, надеясь приобщить всех его членов к реализации общей программы посредством применения жёстких методов воспитания. Сторонникам тоталитаризма не нужно было читать Платона, чтобы прийти к аналогичным выводам: социальное единство - это вековая мечта людей. Напротив, Аристотель подчёркивал социальные различия и указывал на их естественность и несомненную пользу (это свидетельствует о том, что даже в холистическом обществе, каким являлось афинское общество, могла родиться идея плюрализма и что плюралистическая демократия возникла не только потому, что современное общество утратило свой холистический характер. Защита права на отличие от других должна стать одной из специфических черт европейской культуры без всякой привязки к социологии). Аристотель считал, что различия обогащают жизнь общества, тогда как стремление к полному единству оборачивается произволом. Он отмечал, что по своей природе общество не является однородным и, следовательно, без применения насилия невозможно сделать его таким.

Критический разбор тезисов Платона показывает разницу между унитарным мышлением и плюрализмом. В наши дни эти различия стали ещё более очевидными: демократия оправдывает существование естественных различий в обществе, тогда как тоталитаризм использует самые изощрённые средства, чтобы обеспечить социальное единство. С давних пор эта мысль занимала философов. В своей книге Открытое общество и его враги К. Поппер характеризует общественное устройство, предложенное Платоном, как первое тоталитарное общество (стр. 141 и след.).

Таким образом, исходя из определения либеральной демократии как общества, основанного на признании различий, всякое видимое единство его членов может быть только результатом давления или насилия Не существует полного единства в результате консенсуса. 99% голосов, полученных диктатором, вызывают лишь улыбку: "Каждый раз, когда нас уверяют, чго все спокойны в государстве, называющемся республикой, можно быть уверенным, что от свободы мм пег и следа"

204

(Монтескье, Размышления о причинах величия и падения римлян, глава IX). Необходимо подходить к различиям, как реальному факту и как к общественному благу. В данном случае речь идёт не только о различиях в поступках, но и о различиях во мнениях и убеждениях. В противоположность тому, что происходит в холистических обществах и в тоталитарных государствах, власть не является носителем и выразителем официальной истины. Наоборот, широко распространённые стереотипы постепенно вытесняются из сознания людей. Ориентиры и критерии становятся всё более размытыми. Обо всём можно говорить. Исчезают табу и запреты. Плюралистическое общество ищет истины, которые никогда не будут вечными. Оно довольствуется чаще предположениями, чем твёрдой уверенностью в чём бы то ни было. Соглашаясь со всем, оно соглашается и с откровенной ложью, но при этом оно рассчитывает на противоположные мнения, которые разоблачают эту ложь. Правительство может говорить неправду, но пресса разоблачает его ложь. Пресса тоже может солгать, но всегда найдутся журналисты, которые скажут правду. И так далее. (Конечно, такая система небезупречна, потому что всегда существует риск удушения отдельных идей посредством интеллектуального терроризма. В странах многопартийной демократии существуют и официальные истины, исходящие не от власти, а от внутреннего, часто неосознанного консенсуса, как в холистических обществах. Хотя в таких странах не существует цензуры, сама печать иногда становится цензором).

Почва плюралистического общества зыбка и ненадёжна. Чтобы

на ней жить без особых проблем, следует отказаться раз и навсегда от

всех проектов переустройства и возрождения общества, поэтому, ве

роятно, те, кто обладает твёрдыми убеждениями и поддерживает сис

тематизированные политические доктрины, постоянно выражают своё

недовольство и даже открытое возмущение. Плюралистическая демо

кратия основана на добровольном отказе от всех историко-метафизи-

ческих проектов построения нового общества. Она вне идеологии: "У

Востока есть идеология коммунизма, у Запада нет идеологии капита

лизма. Только марксистская идеология убеждает его (Запад), что у не

го есть капиталистическая идеология" (К.Ясперс, Атомная бомба

стр. 213). Конечно, она организуется вокруг политических, экономических и социальных структур, исходящих из убеждений, основанных на консенсусе: либеральная экономика, монархия или республика, государство-провидение, но эти структуры вместе с поддерживающими их убеждениями постоянно ставятся под сомнение в зависимости от прочности или слабости консенсуса, который служит их оправданием. Уверенность возникает в результате прёодолённых конфликтов, а новые конфликты опять всё ставят под сомнение.

Если признать существование различий как реальность и как положительный фактор, следует признать также законность конфликтов в

205

качестве специфического образа жизни общества, вместо того, чтобы сремиться возможно скорее подавить их, как это делается в закрытом обществе. В результате происходит определённая институциоиалиэа-ция конфликтов посредством официальных организаций. Плюралистическое общество является первым и единственным, которое не только признаёт оппозицию, но и придаёт ей законный характер. Политическая история человечества не знает других примеров подобного отношения к оппозиции. Как только власть сама начинает подчиняться закону и отказывается от применения насилия в политике, оппозиционные объединения могут без особого риска перейти на легальное положение, не подвергая при этом опасности стабильность государства. Жизнь плюралистического общества основана на предполагаемом признании верховенства закона всеми членами общества. Можно сказать, что общество идёт при этом на определённый риск, поскольку отдельные группировки, несогласные с принципом верховенства закона, могут воспользоваться или попытаться воспользоваться силой для свержения власти. Но легальные оппозиционные объединения не заинтересованы в применении насилия для прихода к власти, потому что они могут это сделать законным путём в результате выборов. Если же, несмотря на эти соображения, оппозиция решится прибегнуть к силе, то плюралистическое общество рухнет само по себе и страна окажется в состоянии граждансвой'войны, т.е. вне политики, так как политикой называется умение управлять, не прибегая к силе за исключением экстремальных ситуаций.

Следовательно, правовое государство открывает возможность для для борьбы за власть мирными средствами (Р.Арон, Демократия и тоталитаризм, стр. 76). Оно придаёт законность оппозиционным структурам и группам лоббистов, сремящимся скорректировать в свою пользу правительственную политику и подготовить приход к власти своих сторонников. Наиболее характерной чертой таких групп и структур являются стоящие за ними политические партии, которые "утверждают, что самостоятельно или в каолиции с другими политическими силами они способны выполнять функции правительства исходя из своей собственной концепции общественных интересов" (там же, стр. 117). Партии представляют теневые правительства, готовые взять власть в свои руки, если существующее правительство потерпит поражение на очередных выборах. Можно смело утверждать, что не существует демократии без политических партий, даже если их формы очень отличаются друг от друга в зависимости от стран и эпох. Таким образом, дурная репутация, которой заслуженно или незаслуженно пользуются политические партии, и широко распространившееся мнение об их скором исчезновении служат плохим предзнаменованием для самой демократии. Но партии не являются единственными структурами, представляющими оппозицию на законном основании Плюралистическое общест-

206

во состоит из множества различных групп, созданных для защиты и выражения убеждений, мнений и интересов. Эти группы постоянно ставят под сомнение основы общества. Существование этих групп не может рассматриваться как нечто факультативное, случайное или второстепенное. Напротив, оно является необходимым условием особого политического климата, свойственного только плюралистической демократии, представляющей собой живое сообщество множества компонентов. Плюрализм - это не только абстрактное пожелание, теоретическое положение или цель. Плюрализм должен реально существовать. Исторически плюралистической демократии предшествует полицентризм, а не наоборот. Общество, лишённое разнообразия, не стремится к плюралистической демократии, хотя бы потому, что не видит её преимуществ. Мёртвое общество, в котором исчезли различия во взглядах, например, в результате длительного господства тоталитарного режима, лишь с большим трудом сможет прийти к плюралистической демократии из-за отсутствия реального плюрализма. Поэтому Запад попросту впадает в идеализм, когда надеется привнести свои политические структуры в абсолютно иные общества или когда ожидает быстрого восстановления политических свобод в странах, где общественная жизнь парализована тоталитаризмом. Тем более, что социальное разнообразие, являющееся основой плюралистической демократии, означает не только различие во взглядах, но ещё и способность и стремление реализовать собственные проекты в рамках добровльных объединений. Плюралистическая демократия предполагает интенсивную и даже шумную жизнь общества, а это возможно только в результате длительного привыкания.

Две опасности подстерегают плюралистическое общество. Во-первых, осознание зла и стремление распознать возможные негативные последствия и противостоять им порождают соблазн посредственности. В то же время, необходимость учитывать разнообразие общественной жизни и наличие постоянных открытых конфликтов подталкивают общество к анархии. Плюралистическая демократия постоянно подвержена риску распада, что представляет смертельную угрозу для любого народа. Недаром ещё Платон говорил, что демократия гибнет, превращаясь в тиранию. Тем не менее демократия смотрит в будущее с оптимизмом.

Идея прогресса

Различные социально-политические структуры по-разному видят место человека в историческом процессе Некоторые, как, например, феодальная монархия, считают его вечным и неизменным. Другие исходят из того, что человек может стать лучше в результате целенаправ-

207

ленного воспитания. Просвещённый деспотизм руководствуется идеей о том, что общество неспособно меняться к лучшему, однако достаточно сделать лучше одного человека, чтобы обеспечить совершенство в политике: поэтому там придаётся такое большое значение воспитанию принцаМарксизм-ленинизм надеется изменить всех людей и с этой целью он сначала меняет социально-политическое устройство общества, а затем начинает перевоспитывать путём принуждения наиболее непослушных индивидуумов. Плюралистическая демократия опирается на идею прогресса человечества, которая не имеет ничего общего с тоталитаристскими представлениями об изменении природы человека и предполагает лишь сопричастность историческому процессу.

Мы уже отмечали, что выживание правового государства полностью зависит от законопослушания его граждан и от всеобщего отказа от применения насилия. Такое поведение может рассматриваться как проявление мудрости, так как агрессивность является врождённым свойством человека, а добровольное подчинение закону представляет собой результат воспитания в определённом духе. В этом смысле либеральная демократия полагает, что она соответствует более высокому этапу цивилизации, что весьма сомнительно, если вспомнить ужасные или тревожные события, связанные с плюралистическими режимами XX века. Опираясь на исторический опыт, либеральная демократия считает, что в результате воспитания можно добиться того, что в отношениях между людьми право возьмет верх над насилием. Поэтому на протяжении двух веков развитие демократии сопровождается непрерывными усилиями в деле гражданского воспитания населения и повышения уровня образования. Считается, что гражданами не рождаются, а становятся. В этом состоит, в частности, вклад демократии а теорию прогресса человечества.

Разница между такими понятиями, как совершенство и способность к совершенствованию показывает глубину пропасти, разделяющей либеральную демократию и тоталитаризм. Тоталитаризм претендует на совершенство, тогда как демократия делает ставку на способность человека к совершенствованию, что позволяет ей не только существовать и развиваться, но, и надеяться на широкое распространение во всём мире. Для неё человек не является объектом перековки; он может развиваться и совершенствоваться, не отрицая своей природы, сознавая конечность своего существования в этом мире и свою греховность. Его прогресс связан не с отрицанием зла, а с осознанием возможных негативных последствий своих поступков и с постоянным стремлением делать добро. Общество всегда будет пребывать в состоянии неустойчивого равновесия, всегда будет подвержено влиянию внутренних противоречий, история человечества всегда будет полна трагических сраниц, а его прогресс будет заключаться только в том, что всё больше людей и всё больше обществ будут стремиться к тор-

208

жеству принципов права над насилием. Этого можно добиться отказавшись от идеалистических представлений о том, что насилие может быть навсегда устранено из жизни общества. На смену утопии должна прийти великая, пусть недостижимая цель. Мыслители персонализма определили этот прогресс как земное воплощение этических принципов, как "движение к освобождению или эмансипации в соответствии с подлинными устремлениями человека: постепенное освобождение от материальной зависимости..., постепенное освобождение от различных форм политической зависимости..., постепенное освобождение от от различных форм экономической и социальной зависимости..." (J. Man-tain, Las droits de I'homme..., op.cit, стр. 647). Речь идёт об осуществлении "сокровенных чаяний нашего существа"(/'Ь/сУ), т.е. о всестороннем гармоничном развитии человека.

Но это не означает подчинения непреложным законам истории, о которых говорится в произведениях Гегеля и в книгах основоположников марксизма-ленинизма. Речь не идёт так- -е о буквальном претворении в жизнь этических требований, как на том настаивали и настаивают победоносные религии - христианство времён Инквизиции и Ислам. Это долгий и сложный путь. История общества, стремящегося к торжеству справедливости и права, сравнима с поисками истины и добра, которые происходят в душе отдельного человека. Такое видение прогресса не ведёт человечество к "концу исторического развития", оно не предусматривает прекращение всякого движения, которое неизбежно должно было бы произойти, если бы утопическое совершенство было достигнуто. Речь идёт о движении, в процессе которого каждый осознаёт возможность падения и отступления. Это борьба между старыми демонами, но без надежды на её окончание.

Такое видение прогресса человечества вызывает ряд критических

замечаний. Оно предполагает этическую оценку: стремление к свобо

де, справедливости и миру, характеризующее современную демокра

тию, квалифицируется как продвижение по пути добра. Конечно, этот

прогресс может рассматриваться не по отношению к внешним ценнос

тям веры, а по отношению к надежде, живущей в сердце каждого чело

века. Но описание этой надежды может показаться чрезвычайно субъ

ективным. Можно ли утверждать, что общества, отличающиеся от за

падной модели и связанные с политической автократией, стоят дальше

от идеалов добра, чем западная демократия? Вопрос о прогрессе де

мократии нельзя рассматривать в отрыве от западного образа мышле

ния и от его легитимности..

Вообще, с точки зрения большинства сторонников плюралистической демократии, она представляет собой одновременно и объективный прогресс, и структуру, для развития которой требуется постоянный прогресс сознания и человеческого разума. Что не исключает возникновения тревожных ситуаций, связанных с её собственными

209

проектами.

Плановая демократия

Как мы уже отмечали, сторонники современной демократии хорошо представляют себе, какого рода неприятности могуг её ожидать. Р. Арон с большой точностью проанализировал, как она может выродиться в олигархию - когда власть будет принадлежать определённой касте, в демагогию - из-за безответственности народа и безудержных амбиций рукаводителей, в анархию - вследствие хаоса, спровоцированного неуправляемым плюрализмом, в тиранию - в результате прихода к власти спасителя нации, который устранит хаос (Демократия и тоталитаризм, стр. 132). Кроме этих теоретических рассуждений о возможных причинах падения правового государства, на протяжении последних ста лет философы уделяли много внимания исследованию путей развития современной демократии. Большинство авторов пессимистично оценивают перспективы правового государства.

Известно, что права-свободы, обеспеченные [французской] революцией, вызывали в XIX веке ощущение недостаточности и, в конечном счёте, они были дополнены позднее социальными правами. Свобода, предоставленная каждому, не обеспечивала всеобщего благополучия. Право свободно мыслить оказывалось бесполезным для неграмотного человека, то же самое можно сказать и обо всех других правах. Позднее к "праву что-то делать" добавилось "право что-то получать", иначе говоря, кроме возможности действовать граждане получили возможность потреблять. Речь идёт в данном случае о праве на образование, на социальное обеспечение, на отдых и т.д. Эти блага могли распределяться только государством. "Социальная демократия" становится современной формой либеральной демократии, это прямой результат постоянно растущей роли государства. Такая эволюция представляется фатальной: каждый видит в социальных правах естественное продолжение основных прав-свобод, необходимое условие их развития. Политическая структура перестраивается с общего молчаливого согласия. Индивидуум требует от государства всё более полного обеспечения своего благополучия. Государство становится главным действующим лицом ъ экономической и социальной жизни, поскольку для выравнивания уровня жизни населения оно должно всё контролировать и перераспределять. Государство вмешивается абсолютно во всё: "Установлен строгий надзор за собственностью, промышленные предприятия фактически лишены права вести дела по своему усмотрению, чтобы уменьшить зависимость трудящихся от владельцев капитала..., ориентируя или планируя экономику, правительство ставит использование материальных и людских рессурсов на службу всему обществу *

210

{G.Bourdeau, La democratie, стр.73). В сознании граждан забота о личном благополучии оттесняет на второй план значение основных свобод: "Если руководитель подкрепит свой престиж гарантиями спокойных выходных и предоставлением возможности оплатить все товары, купленные в рассрочку, то граждане с готовностью передадут ему все свои суверенные права, которые уже начинают их тяготить" (ibid, стр. 83).

Следовательно, социальные права становятся могильщиками прав-свобод? Некоторые авторы ставят под сомнение реальную необходимость социальных прав, другие выражают беспокойство в связи с возможными последствиями их распространения. Похоже, что демократическое мышление оказалось в ловушке своих собственных противоречий.

В каждом человеке уживаются стремления к свободе и к безопасности. Тот, кто получает, становится обязанным тому, кто даёт. Получая что-либо от государства, гражданин оказывается в ещё большей зависимости от него, хотя именно от государства он старается освободиться в первую очередь. Современное общество кажется основанным на стремлении граждан обеспечить свою безопасность, независимо от цены, которую придётся за неё платить. "От государства ждут, что оно гарантирует укрытие от всех неприятностей. Поэтому все, кто стремится к безопасности, с восторгом принимают меры по укреплению его мощи. Не случайно, что критические замечания в адрес постоянно растущего бюрократического аппарата быстро стихают, как только речь заходит о расширении социальных тарантой" (В. de Jouvenel, Du pou -voi( стр. 524). При этом режиме "социального протектората" "Минотавр обеспечивает полную безопасность, но его могущество становится поистине безграничным" (ibid, стр. 529). Стремление к спокойной и обеспеченной жизни объясняется либо тяжёлыми условиями существования, либо иждевенческими настроениями, вызванными упадком жизненных сил, либо тем и другим одновременно. Это очень опасное явление, поскольку оно открывает путь для установления авторитарной власти и заранее оправдывает её. Жувнель не отрицает, подобно некоторым либералам, что существует реальная потребность в гарантиях и социальной помощи, но он против того, чтобы государство обладало монополией на распределение социальных благ. В этом он присоединяется к тем философам, которые считают, что индивидуалистическое массовое общество способствует чрезмерному усилению влияния государства.

Тема саморазрушения демократии в результате расширения социальной сферы, которая была подробно рассмотрена уже в книге "Демократия в Америке", оказалась в центре внимания авторов, интересующихся проблемами современной демократии. Можно сжазать, что в XX веке демократическая мысль отмечена сильным влиянием Токви-

211

ля. Многие авторы задаются вопросом, не может ли активная социальная политика государства уничтожить сами основы демократии.

Усиление роли государства в выравнивании уровня жизни -своих граждан и расширение социальных прав ведут к постепенному разрушению прав-свобод. Если свобода убеждений ещё не затронута этим прцессом, то самостоятельность действий граждан во многом ограничена государством в связи с необходимостью обеспечить перераспределение благ. Введя огромные налоги на прибыль, государство гарантирует достойный уровень жизни для своих граждан, однако при этом самые предприимчивые лишаются стимула к труду. От этого страдает вся экономика страны, примером чего является Швеция, где отмечается заметная "утечка мозгов". Кроме того, взяв на себя финансирование многих секторов экономики, чтобы сделать их услуги доступными для населения, в частности, финансирование здравоохранения, образования и культуры, государство парализовало значительную часть возможных социальных инициатив, существенно уменьшило свободу действий граждан, отбило у них желание делать что-либо на пользу обществу и вынудило их замкнуться в узком кругу своей частной жизни. С другой стороны, гражданин, живущий за счёт поддержки государства, утрачивает свои демократические и социальные инстинкты. Государство-провидение тихо усыпляет те свободы, которые жестоко подавляются тоталитарным государством.

Неслучайно Лефор говорит о том, что "расширение новых прав не только свидетельствует об извращении принципов прав человека, но и представляет серьёзную опасность для основ демократии" (C.Le-fort, Essais sur la politique, стр. 32). По его мнению, "права человека утрачивают всякое значение или становятся простым пережитком устаревшей модели общества, когда власть государства (даже сам термин "власть" в этом случае кажется неудачным) определяется его способностью оказывать помощь своим гражданам и когда у граждан нет никаких иных устремлений, кроме собственного благополучия" (ibid, стр. 33). Другими словами, правовое государство наталкивается на неразрешимое противоречие, желая одновременно обеспечить изначально несовместимые права. Социальные права, рассматриваемые как естественное продолжение прав-свобод, способствуют сокращению сферы применения последних, хотя по замыслу они должны были обеспечить их максимальное развитие. В результате этого неизбежного, на первый взгляд, процесса, отвечающего глубокой потребности всего общества, либеральная демократия становится плановой, бюрократической и вездесущей, иными словами, антилиберальной. Возникает странный гибрид: "либерально-социалистический" режим или "демократия с жёстким государственным регулированием", т.е. урод, рождённый в результате удовлетворения противоречивых желаний. Может быть, гражданам правового государства следует отказаться в какой-то степени от ра-

венства, чтобы сохранить свою свободу?

Чтобы попытаться понять почему либеральная демократия дошла до самоотрицания, вероятно, следует вернуться к вопросу о всеобщем б л are Как мы уже отмечали, всеобщее благо не имеет объективного определения. Следовательно, оно не может быть навязано демократическим путём, поскольку демократия основана на уважении личного выбора каждого гражданина и гарантирует свободу только на этой основе, что её отличает от авторитарного и тоталитарного государства. Однако государство-провидение с плановой экономикой имеет характерную особенность, которая состоит в том, что оно вводит определение общего блага, концептуализируя субъективные, но единые для всего общества пожелания, которые рассматриваются как социальные права: право на отдых, право на культуру, право на дошкольное воспитание детей, право на образование и т.д. Иными словами, государство придаёт объективный характер всеобщему благу и добивается его реализации, используя для этого все современные приёмы. Может ли государство управлять свободными людьми, являясь администратором всеобщего благополучия? Ответ на этот вопрос кажется очевидным для тех, кто полагает, что либерализм в политике невозможен без либерализма в экономике (см. F. Hayek, La route de la servitude, стр. 47 и след.). Государство-провидение навязывает своим гражданам общую цель, исходя при этом не из идеологических соображений или этических норм, а из своей интерпретации индивидуальных свобод. Поступая таким образом, оно становится деспотическим, о чём ни оно само, ни его граждане и не подозревают. Но эта мягкая диктатура не менее опасна, чем любая другая диктатура. Государство совершает ошибку, полагая, что существует некая общая цель и что даже при отсутсвии навязанной идеологии все граждане могут с равным усердием способствовать достижению всеобщего материального благополучия. Оно впадает в заблуждение, свойственное всем правительствам, "которые управляют имуществом". Оно становится управляющим яслями и университетами, принимая граждан за потребителей услуг, а не за свободных людей, стремящихся реализовать свои собственные замыслы. Государство не интересуется больше желаниями своих граждан и сосредотачивается лишь на том, как лучше удовлетворить их предполагаемые потребности.

Либеральная критика государства-провидения опирается на идею разнообразия желаний и мнений: некоторое количество граждан, облагодетельствованных государством, не хотят получать социальную помощь. Более того, она прямо или косвенно мешает им реализовать свои основные права и свободы. Неолиберальное течение поддерживает эту критику с несколько иных позиций: социальная помощь приводит к ликвидации отдельных свобод, потому что её оказывает государство и потому что она приводит к уравниловке. Речь не идёт о выборе

21?

213

между правами-свободами и социальными правами. Государство должно гарантировать осуществление социальных прав, а не распределять в принудительном порядке социальные блага.

Государство - дополнение

Неолиберальная школа, называемая также ордо-либеральной, по-другому ставит вопрос о сочетании прав-свобод и социальных прав граждан. Она рекомендует вернуться к истоку социальных прав. Какова была их первоначальная аргументация? Они должны были обеспечить осуществление прав-свобод: для реализации свободы слова и свободы убеждений нужно было обеспечить доступ к образованию, для реализации свободы предпринимательской и иной деятельности нужно было обеспечить минимальный жизненный уровень и т.д. Однако введение социальных прав "второго поколения" было обусловлено двумя различными требованиями, которые в совокупности привели к возникновению государства-провидения:

с одной стороны, индивидуалистическое общество XIX века мо

гло требовать оказания социальной помощи только от государства, по

скольку все иные социальные институты были разрушены революцион

ным законодательством;

с другой стороны, социалистические идеалы требовали не толь

ко введения социальных прав, но и гарантии равенства посредством

распространения социальных прав.

Сочетание этих факторов, социологического и идеологического, привело к возникновению государства-провидения, так как только государство может обеспечить равенство.

Всё происходит так, словно цели, преследовавшиеся при введении социальных прав, были искажены. В соответствии с идеалами прав человека XIX век требовал, чтобы общество обеспечило необходимые условия для тех, кто не мог воспользоваться своими "формальными" правами и свободами. А XX век предоставил равные возможности всем гражданам, независимо от их способностей. Именно эта трансформация породила государство-провидение. Следовательно, только возврат к первоначальным целям провозглашения социальных прав, а не их отмена позволит нейтрализовать роль государства в жизни общества и восстановить права-свободы во всей их полноте.

По мнению экономистов и социологов неолиберализма (см. Ф. Биглер, Либеральная экономическая мысль в современной Германии), социальные блага следует предоставлять только с учётом реальных потребностей граждан, а не всем подряд. Причём оказание такой избирательной социальной помощи не должно быть исключительным правом государства. Только в этом случае социальная помощь достигнет своей

. 214 .....

изначальной цели и не нанесёт ущерба свободам граждан. Это положение, опирающееся на определённую социальную философию, нашло своё конкретное применение в Германии и в Швейцарии. Оно предпо-/ лагает отказ и от уравнительного социализма, и от воинствующего индивидуализма.

Уважение свободы действий предполагает широкое развитие предпринимательства. Государство-провидение душит множество инициатив, предоставляя материальные блага даже до того, как они будут востребованы. Сейчас много говорят о социальном иждевенчестве. Государство начинает играть активную роль в определении судеб своих граждан. Создаётся впечатление, что индивидуум унижен в равной степени как подачками со стороны государства, так и непомерными поборами: подачки притупляют его способности и снижают творческий потенциал его личности. Государство-провидение правит над ограниченными гражданами; личность развивается и утверждает себя только в поступках, человек остаётся инфантильным если он лишён возможности действовать самостоятельно. Чтобы избежать такой опасности, немецкий неолиберализм опирается на принцип дополняемости.

Этот принцип действия имеет два значения, отрицательное и положительное. С одной стороны, каждый индивидуум, каждая социальная группа должна обладать возможностью полностью реализовать свои способности. С другой стороны, предполагается, что некая общественная инстанция обеспечит минимальный, но достаточный уровень жизни - именно в этом выражаются социальные права граждан, -если свободная инициатива не приведёт к ожидаемым результатам. Таким образом, никто не должен остаться без материальной помощи, необходимой для реализации прав-свобод: жилище, прожиточный минимум, образование, культура. Но государство всего лишь гарантирует получение этих благ. Оно не распределяет их всем подряд, а поощряет граждан добиваться успеха собственными силами. Такой порядок не только освобождает государство от непомерных финансовых усилий, но и способствует самоутверждению его граждан.

Это означает также, что определённое число граждан оказываются способными сами создавать материальные ценности для общества, что социальная помощь может предоставляться обществом ещё до того, как государство возмет на себя обязанность дать недостающие блага. Такой способ распределения благ основывается на убеждении, что не существует чёткой границы между частным сектором, т.е. направленным исключительно на удовлетворение индивидуальных потребностей, и общественным, т.е. подчинённым интересам всего общества. Частный сектор также может работать на пользу обществу, доказывая тем самым свою способность к творчеству и свою необходимость. Если какая-то социальная группа создаёт музей, университет или иное учреждение в интересах всего общества, государство должно оказать

215

ей своё содействие посредством налоговых и иных мер. Учреждения, созданые таким путём, будут стоить государству гораздо "дешевле и принесут удовлетворение его инициаторам. При этом произойдёт перераспределение благ в пользу всех членов общества без одновременного роста влияния государства.

Следовательно, государство-дополнение гарантирует социальные права граждан в той же степени, что и государство-провидение, не ставя при этом под угрозу права-свободы. Вместо бездумного распределения благ за счёт государственного бюджета государство берёт на себя гарантию предоставления благ всем нуждающимся. Это предполагает отказ от социалистических идеалов равенства при сохранении социальных прав граждан.В действительности государство-провидение представляет собой современную форму социализма, освобождённую V от её марксистского наполнения. Систематическое предоставление социальных благ из государственных фондов всем без исключения гражданам приводит к выравниванию не только их уровня жизни, но и их социального поведения. Социализм отталкивает меценатов, потому что их поступки превосходят то, что могут совершить другие члены общества.

Максимальное поощрение социальных инициатив предполагает наличие в обществе необходимых структур для их осуществления. В одиночку индивидуум не в состоянии сделать что-либо в интересах всего общества. В Швейцарии и в Германии государство-дополнение реализуется в форме федерального режима, объединяющего сильные органы местного самоуправления. В Швейцарии традиции автономии были настолько сильными, что принцип дополняемости оказался там совершенно естественным. В Германии неолиберальное течение, зародившееся в начале века в результате проблем, с которыми столкнулись государственный социализм и классический либерализм, оказывает существенное влияние на её экономическую и социальную политику с момента окончания второй мировой войны.

Проблематика государства-провидения и государства-дополнения относится к области экономической политики, а не самих государственных институтов. Тем не менее этот вопрос затрагивает и правовое государство в той мере, в какой оно может быть дестабилизировано в результате неумеренного расширения деятельности государства-провидения. Идея дополняемости позволяет установить определённые ограничения для вмешательства государства в социально-экономическую жизнь общества, также как конституция ограничивает произвол государства в сфере политики. У сторонников неолиберализма вызывает удивление тот факт, что современные демократии стремятся сдерживать экспансию государства в области политики и в то же время предоставляют ему возможность проявлять свой деспотизм в социальной жизни. Их точка зрения встречает наибольшее понимание в германских

216

странах, придерживающихся протестанских и антиэгалитаристских воз-зренийВ латинских странах, где сильны традиции борьбы за равноправие и ощущается значительное влияние католической церкви, выступления против государства-провидения не находят широкой поддержки.

В отличие от многих других политических режимов государство-гарант не стремится реализовать какие-либо внешние цели и ограничивается тем, что обеспечивает естественное развитие отдельного от него общества. Уважая права людей и социальных образований, которыми оно руководит, государство-гарант в полной мере осознаёт их недостатки и старается свести к минимуму их отрицательные последствия. Оно признаёт, что проводимая им политика далека от совершенства, хотя другие режимы проводят столь же несовершенную политику, будучи уверенными в обратном. Разумеется, такая самооценка не вызывает особого энтузиазма у его граждан. Отказываясь от провозглашения всеобщих целей и от защиты официальных истин, оно не предлагает захватывающих проектов общенационального значения. Проводя политику мира, государство-гарант больше склонно идти на уступки, чем на решительное применение силы. Неслучайно его действия вызывают многочисленные критические замечания и обвинения в посредственности. Поскольку оно вынуждено регулировать противоречия между свободой и равенством, поскольку оно строит свою политику на непрочной поддержке своих граждан, оно не может восприниматься как нечто вечное и неизменное - но что вечно в этом мире? Автократические режимы не знают противоречий, по крайней мере, так считалось до 1989 года, когда была серьёзно поколеблена советская система. Однако правовое государство, которое сознаёт конечность своего существования, критически оценивает свои возможности и с уважением относится к руководимому им обществу, способно постоянно находить способы своего возрождения. Призванное разрешать непрерывно возникающие конфликты, оно должно постоянно изобретать нечто новое, чтобы обеспечить своё выживание. В этом контексте можно напомнить потрясающую изобретательность, проявленную античными республиками в борьбе со своими противниками, стремившимися воспользоваться их слабостью и миролюбием (см. M.I. Finley, Invention de la politique, стр. 89 и след.). Возможно, именно эта изобретательность и даст правовому государству шанс продлить своё существование. В отличие от тоталитаризма, оно не стремится подняться над историческим процессом и учитывает его непредсказуемость. При всех своих недостатках эта неопределённость позволяет ему противостоять внешней и внутренней опасности. Следует констатировать, что в конце XX века тоталитаризм, казавшийся когда-то почти вечным, рушится в результате внутренних противоречий, а либеральная демократия, которой столько раз предрекали скорую гибель, проявляет тенденцию к расширению.

217'

выводы

XX век ознаменован успехом правового государства, контуры которого становятся всё более чёткими, а его влияние непрерывно растёт. Государство-гарант, оказавшееся на положении бедного родственника среди систем-чудовищ, не обещало золотых гор, довольствовалось скромной ролью хранителя порядка и не претендовало на установление прямой связи между настоящим и будущим. Единственная идея, которая не возведена в ранг какого-нибудь "изма". Несистематизированная идея, считающаяся тем не менее универсальной, потому что она соответствует -правда или нет? - представлениям о счастье универсального человека. Этим объясняется её прозелитизм и её боевитость. Весь XX век отмечен борьбой между правовым государством и идеологическим/тоталитарным государством. В этой борьбе, где были и тревоги периода между двумя мировыми войнами, и ожесточённые бои 1940-1945 годов, и напряжённое ожидание худшего во времена холодной войны, столкновение идей происходило через посредство танков. Обладая значительной военной мощью, правовое государство часто выглядит слабым, колеблющимся, пацифистским, слишком терпимым, тогда как его идеологизированные противники не стесняются использовать ложь, хитрость, цинизм. Кроме того, народы в течение долгого времени сравнивали скромные достижения правового государства с фантастическими проектами и пропагандистскими заявлениями идеологических государств.

Там, где противостояние танков и ракет отражает войну идей между политическим реализмом и системами, формирующими нового человека, правовое государство слишком долго считало себя потенциальным побеждённым. Но при этом не принималась в расчёт интуиция, которую замечательно выразил К.Ясперс: свобода должна победить в открытом бою одной лишь силой примера и уже только потому, что она существует. Наивная мысль? Не совсем. Конечно, освобождение Восточной Европы в 1989-1990 годах было бы невозможно без молчаливого согласия советского правительства. Но оно в огромной степени было обусловлено решимостью народов, вдохновлённых примером плюралистической демократии. Очевидно, что Москва ослабила влияние на своих союзников из-за своей слабости и/или руководствуясь какими-то рассчётами, но уж никак не из этических или моральных соображений. Но есть серьёзные основания полагать, что за последние годы Восточная империя испытала со стороны Запада такое же влияние примера, которое марксизм-ленинизм оказывал на западные страны в течение многих десятилетий XX века.

Марксизм-ленинизм потерпел поражение на двух фронтах: в политике и в идеологическом влиянии на мир. Причём оба поражения произошли практически одновременно, но без видимой причинно-следственной связи.

Политический провал очевиден, особенно в сравнении с целями, провозглашёнными Революцией 1917 года, хотя советская власть могла гордиться тем, что она управляет пусть обескровленной, но второй по военной мощи державой, способной подавить стремление прибалтийских стран к независимости. (Понятие успеха очень субъективно). Любой наблюдатель, свободный от шор марксизма-ленинизма, знал ещё десятилетия назад, что обобществлённая экономика порождает дефицит всего и вся и что идеологизированное государство подавляет политические свободы граждан. К сожалению, таких незашоренных наблюдателей было очень немного среди европейской интеллигенции. Экономический и политический крах оказался недостаточен, чтобы поколебать веру в марксизм-ленинизм. Для этого понадобилось, чтобы сами хранители ортодоксального учения выставили свои преступления и ошибки на всеобщее обозрение. Только открытое признание провала, а отнюдь не сам провал, положило конец вере в утопию.

1989-1990 годы, которыми завершился век, начавшийся в 1914 году, были отмечены падением бастионов тоталитаризма. Революции, последовавшие одна за другой в странах Восточной Европы, стали первыми современными революциями, которые "не пожирали своих детей". Потому что круг замкнулся, и это были первые антиреволюционные революции, те, которые пытаются поставить опрокинутый мир с головы на ноги и положить конец адским замыслам создания нового человека. Возможно, они возвещают наступление новой эры реализма, которая будет соответствовать эре духовности, о которой говорил Мальро, ибо утопия замещает собой и реальное и духовное, а разрушение утопии приведёт, наконец, к восстановлению этих двух взаимодополняемых начал.

Победив силой примера, правовое государство не стало хозяином положения в разыгрывающейся манихейской драме. Если оно показалось столь привлекательным, то лишь в сравнении с безумствами его противников. В действительности, его облик отнюдь не ангельский, и оно представляет собой один из, многих политических режимов со всеми вытекающими из этого последствиями. Вероятно, было бы ошибочным полагать, что оно станет беспрепятсвенно распространяться во всём мире, как если бы оно являлось единственной политической атмосферой, приемлемой для людей, достойных так называться. Конец марксизма-ленинизма не означает появления на его месте политического и экономического либерализма, вопреки упрощённым схемам, затрудняющим наше восприятие действительности. Если Восточная империя рухнула из-за банкротства своей идеологии, на её развалинах

219

ещё могут возникнуть небольшие деспотические государства.

Наблюдающийся упадок идеологий отнюдь не означает "конец истории". Положение в мире не даёт оснований для надежды на rtoece-местное распространение правового государства. Правовое государство может утвердиться только в светском и индивидуалистическом обществе, а большинство стран мира не подходят под эти характеристики. XX век был ознаменован апогеем, а затем и крушением надежд на тысячелетнее существование государств. Но это столетие ни разу не дало надежды на пришествие "царства разума", о котором много говорили мыслители XIX века. После марксизма-ленинизма, нацизма, фашизма, эстафета тоталитаризма перешла в руки религиозных номокра-тий, какими являются исламские государства, где у власти стоят фундаменталисты. Если правовое государство хочет выжить и развиваться, оно должно углубить своё теоретическое обоснование, отбросить попытки приукрасить себя и не терять уверенности в своей правоте.

Хронологическая таблица политических и культурных

событий

События были выбраны с учётом их важности с точки зрения истории политических доктрин. Указанные произведения являются осно вополагающими или наиболее характерными для политических тече

НИИ .

1807-1808 Фихте произносит Речи к немецкой нации

1844К. Маркс Еврейский вопрос

1855А. де Гобино Опыт о неравенстве человеческих рас

1859Дарвин Происхождение видов

1863Чернышевский Что делать? Рассказ о новых людях

1867К.Маркс Капитал т.1

1873Бакунин Государственность и анархия

1884Ф.Энгельс Происхождение семьи, частной собственности и

государства

1882-1907 Латурдюпен К новому христианскому социальному порядку

1914Убийство Жана Жореса

Германия объявляет войну

1917Революция э России

Ленин Государство и революция

Гражданская война в России. Начало террора

Версальский договор

Ж.Сорель Материалы теории пролетариата

Гитлер основал Рабочую национал-социалистическую

партию

Ленин провозгласил НЭП

Муссолини организовал марш на Рим

Провозглашение СССР

Неудавшийся путч Гитлера в Мюнхене

1924Смерть Ленина

Победа картеля левых сил во Франции

Публикация Mein Kampf в Германии

Установление фашистской диктатуры в Италии

Крах на нью-йоркской бирже

Нацистская партия получает 18% голосов на выборах

1932Салазар становится главой правительства в Португалии

221

220

Гитлер приходит к власти

Поджог рейхстага

Моррас Политический и критический словарь

Рассовые законы в Германии

Э.Мунье Персоналистская и общинная революция - -

1936Э.Алеви Эра тиранов

Троцкий Преданная революция

Победа Народного фронта на выборах во Франции Начало гражданской войны в Испании

Гитлер захватывает Австрию

.Франко приходит к власти в Испании

Вторжение гитлеровских войск в Бельгию

Правительство Петена во Франции

Создание лагерей смерти в Освенциме

Шумпетер Капитализм, социализм, демократия

Свержение Муссолини

Освобождение Парижа

Ялтинская конференция'';'

Казнь Муссолини

Самоубийство Гитлера'

Создание ООН

Нюренбергский процесс...

1949Процесс Кравченко"*

Мао Цзе-дун провозглашает КНР

1951А.Аренд Происхождение тоталитаризма'

М.Джилас Новый класс

Подписание Варшавского договора

Русские танки подавили народное восстание в Венгрии

К. Витфогель Восточный деспотиз/и

1961Строительство Берлинской стены

1968Советские танки в Праге

1970Присуждение Нобелевской премии Солженицину

1974Солженицин Архипелаг Гулаг

1976Зиновьев Зияющие вершины

Ф.Миперан избран на пост президента Франции

Убедительная победа Социалистической партии в Испани*

1989-1990 Освобождение стран Восточной Европы

1991Роспуск Организации Варшавского договора

. : БИБЛИОГРАФИЯ

Arendt H. Le system totatitaire (les origines du totalltarisme), Le SeuH, 1972

-La nature du totaStarisme, Payot, 1990 Aron R. Democratic et totalitarisme, Gallimard, 1965

-Htetoire et poiitique, dans Commentaire n° 28-29, fevrier 1985

Baechter J., Democraties, Calmann-Levy, 1985

BakounineM., Etattsme at anarchisms. Champ-Libre, 1976.

Beaud M., Le socialisme a fepreuve de I'histoire, Le SeuH, 1982.

Berdiaev N.. Les sources et le sens du communisme russe, Gallimard, 1938.

Berlin I., Les penseurs russes, A.Mchel, 1984.

Besangon A., Les origines inteUectuelles du leninisme, Caimann-Levy, 1977.

-La falsification du bier;, JulHard, 1985.

Bigler F., La pensee economique liberate dans fAllemagne contemporaine, Ltorakte

generate de droit et de jurisprudence, 1964.

Bosch-Gimpera P., Les Indo-Europeens, Payot, 1980.

Bourgin Q. Le socialisme, PUF, 1986.

Boutang P., Mamas, Pton, 1984.

Bourdeau G. La democratie, Le Seuil, 1956.

Cannae R., Netchaiev, Payot, 1961.

Carrere d'Encausse H., Stallne, Rammarbn, 1979.

Le Ceres par lui-meme, Ch. Bourgeois, 1978.

Chalarevitch 1., Le phenomena socialiste, Le Seuil, 1977.

Colombat J., La fin du monde civilise, Vrin, 1946.

Darwin C., La descendance de i'homme, Comptexe, 2 vol., 1981.

- L'origine des expeces, La Decouverte, 1980. Desanti 0. Les socialistes de I'Utopie, Payot, 1970. Djilas M., La nouvelte classe, 1957. Durkhekn E. Le socialisme, F.AIcan, 1928. Engete F.; L'origine de la famille, de la propriete privee et de /'Bat Editions eoclaiee,

1975.

- Faye, J.-P, Langages totalitaires, Hermann, 1972. Flchte J.G. Discours a la nation allemande, Aubier, 1981. Finley M.I., L'inventionde lepolitique, Flammarion, 1983. FreundJ., flacJsmes et anfi'-rac«smes, Klincksieck, 1986.

La decadence, Sirey, 1984.

Le nouvelage, M.Rivlere, 1970.

Qaito M. L'ttalle de Mussolini, Librakie academique Perrin, 1964. Qaucher R., L'opposition en UflSS, A.Michel, 1967. GaxotteP., Histoire de I'AHemagne, Flammarion, 1975. Gobino A. de, Essaisur I'inegalite des races humaines, P.Belfond, 1967. Qorbatchev M., Le monde future, dans Le socialisme du futur, vo). 1, № 1,1990, Grosser A., Hitler et la naissance d'une dictators, A.Collln, 1985. Halevy E, L'ere des ryrans, Gallimard, 1938. Hayek F., La route de la servitude, PUF, 1985. Hegel G.W,, Principes de la phibsophie du droit, Vrin, 1986 - La raison dans I'histoire, UGE, 1965.

223

222

Hitler A., Mein Kampf, NEL, 1934. •

Sur I'inciividualisme, Presses de la Fondation nationale des Sciences politiques,

1986.

Jaspers K., La bombe atomique et I'avenir de I'humanite, Paris, Buchet-Chastel

1963.

-Essais philosophiques, Payot, 1970.

Jaures J. Anthologie, presentee par LLevy, Calmann-Levy, 1983 Jelen C., L'aveugtement, Flammarion, 1984. Jouvenel B. de, Du pouvoir, Ed. du Cheval Aile, 1945. Kolakowski L., Histoire du marxisme, Fayard, 1987, 2 vol.

-L'esprit revolitionnaire, Ed. Comptexe, 1978.

Lacouture J., Leon Blum, Le Seuil, 1977.

Ladous R. De I'Etat russe a I'Etat sovietique, Sedes, 1990.

La Tour du Pin R. de, Vers un ordre social Chretien, Beauchesne, 1907.

LefortC., L'inventton democratique, Fayard, 1981.'

Essa/s sur la politique, Le Seuil, 1986.

Lenine V.I., Que faire?, Le Seuil, 1966.

L'Etatetla revolution, Paris, Ed. Sociales, 1969.

Notes, Oeuvres completes, Ed. Sociales, 1959, t 36.

Testament, suivant le Rapport secret de Khrouchtchev sur Staline, Champ-

Libre, 1970.

Levy-Strauss C., Race et histoire, Denoel, 1987.

Maritain J., Les droits de I'homme et la to/ nafure/te, ChrisOanisme et democrat!», dans Oeuvres completes, vol. VII, Fribourg-Suisse, Ed. Universitaires, 1988. MaurrasC., Mes idees politiques, Fayard, 1937.

-Dictionnaire politique et critique, Paris, Cahiers Ch. Maurras.

Milza P., Les fascismes, Imprimerie nationale, 1985.

Mitterrand F, lei et maintenant, Fayard, 1980.

Sur fe mode de production asiatique, Centre d'Etudes et de Recherchee mancfetes,

Ed. Sociales, 1974.

Mounier E., Manifesto аи service du personnalisme, Montaigne, 1936,

-Revolutbn personnaliste et communautaire, Montaigne, 1934.

Mussolini В., L'Etat corporatif, Vallecchi Editore, Firenze, 1936.

Polanyi K., Lagrande transformation, Gallimard, 1983.

Poliakov L, Moscou (rois/eme Rome, Hachette, 1989.

Le mythe aryen, Complexe, 1987.

Les totalitarismes du XX siecle, Fayard, 1987.

Histoire de I'antisemitisme, Calmann-Levy, 1961-1977,4 vol

Breviaire de la haine, Complexe, 1986.

Popper K., La societe ouverte et ses ennerras, Le Seuil, 1979, 2 vol. Rocard M., Le PSU et I'avenir socialiste de la France, Le Seuil, 1969. Roger J., L'eugenisme 1850-1950, dans L'ordre des caracteres, Vrin, 1989. R6pke W., Au-de/a de I'offre et de la demande, Payot, 1961.

-La crise de notre temps, Payot, 1962.

-Explication economique du monde moderne, Editions politiques, econo-

miques et sociales, 1940.

Rostand J., Charles Darwin, Gallimard, 1975. SalazarO., Principes d'action, Fayard, 1956.

Une revolution dans la paix, Flammarion, 1936.

Comment on refeve un Efat Flammarton, 1938.

'..•..•224 '•'•':'

Sartori Q. Theorie de la democratie, A.Colin, 1973.

Sartre J.-P., Reflexions sur la question juive, Gallimard, 1954.

Schmitt C., La notion de politique. Theorie du partisan, Calmann-Levy, 197Z

Schumpeter J., Capitalisme, sodalisme, democratie, Payot 1963.

Soljenrtsyne A., Commerrtreamenager notre Russie?, Fayard, 1990.

Sorel G. Reflexions sur la violence, M.Rividre, 1972.

Souvarine В., Staline, G.Lebovtei, Paris, 1985.

Speer А., Аи coeor du III Reich, Fayard, 1971

Tacite, La German», Les Bettes-Lettres, 1983.

Taguteff P.A., La force duprejuge, La DecoUverte, 1987.

Todd E., Uinventton de /'Europe, Le Seuil, 1990.

Touchard J., La gauche en France depute 1900, Le Seuil, 1977.

Trotski L, De fa revolution, Minuit 1963.

Terrorisme et communisme, UGE, 1963.

Ma we, Gallimarf, 1953.

Weber E., L'Action francafee, Stock, 1962.

Weber M., L'ethique protestante et I'esprit du capitattsme, Pton, 1964.

Weil E., Phikxsophie politique, Vrin, 1989.

Wittfogel K., Le despotfsme oriental, Minuit, 1977.

225

В XX веке была сделана попытка реализовать в политической практике теории, возникшие в XIX веке. И поскольку XIX век был веком утопий, XX век стал веком узаконенного террора.

В XX веке была изобретена псевдодуховность, потому что современный рационализм иссушил души людей. Но эта ложная духовность основывается на рационализме прошлого. Исчезнувшие религии заменены мифами о возрождении. Политика потеснила Церковь, изобретя свой собственный катехизис, свой ритуал и назначив своих собственных пастырей. Пообещав рай на земле, она совершенно естественно порождает политический фанатизм.

Все политические концепции XX века претендуют на революционность, за исключении концепции правового государства. Но все попытки революционеров переделать общество и создать нового человека потерпели крах. В конечном счёте, именно идея правового государства привела к подлинной революции.

ШАНТАЛЬ МИЙОН-ДЕЛЬСОЛЬ

'ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИДЕИ XX ВЕКА"

Серия "Современная Франция"

под редакцией Антоновой Е.В.

ЛР N 063810 от 04января 1995г.

Офсетная печать, тираж 100000экз.3аказ N 2706

Издательство "Конкорд" 119634,г.Москва,Боровское ш.,37.

Content

Мийон-Дельсоль Шанталь Политические идеи XX века

Collection

Политические идеи

xx века

Оглавление

I. Государство - создатель нового человека Наследники Маркса

II. Расистское государство

III. Корпоратистско-фашистская туманность или этократическое государство

IV. Социализм

или эгалитарное государство

V. Государство-гарант или правовое государство

выводы