«Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой.

Санжийн Пурэв

С. Пурэв — молодой монгольский писатель, родился в 1941 году. Окончил торговый техникум, затем педагогический институт в Улан–Баторе. Ныне — студент Литературного института имени М. Горького в Москве. Автор трех прозаических сборников и романа «Камень родной земли».

Рассказы и повести С. Пурэва регулярно публикуются в периодической печати в Монголии.

Повесть «Осень в горах» получила премию литературно–художественного журнала «Цог» — органа Союза писателей МНР — за 1976 год.

Осень в горах

В горной теснине, густо поросшей лесом, резво бежит речка Хараа, на берегу которой приютился крохотный железнодорожный разъезд, уртон. Лишь изредка наведывается сюда кто–нибудь из дорожного управления, других гостей не бывает. Пассажирский поезд стоит здесь всего две минуты.

Круглый год доносится до уртона только шум леса да воды, и кажется, что это оторванное от всего мира местечко не могут посетить земные человеческие страсти. Но все наоборот! В двух маленьких домиках, где бок о бок обитают четыре семьи железнодорожных рабочих, витают любовь и ревность, радость и горе.

Чем выше в горы, тем плотнее смыкаются березы, осины, пихты, а за восточным перевалом начинается непролазная Хэнтэйская тайга. День и ночь без устали поспешает к большой воде говорливая речка, и каждую осень украшают ее золотые крапинки опавших листьев.

В одном доме живут начальник уртона, Муна Гуай, с женой и соседи их — семья Дэмбэрэла, минувшей осенью перебравшаяся сюда из Хубсугула. В другом — живем мы с мужем. Соседей у нас до того дня, с которого начинается мой рассказ, не было. Прежние уехали на работу в Гоби.

Муна Гуай всю жизнь проработал на железной дороге и всякое повидал — жару и холод, беду и счастье. У него крупный, с горбинкой нос, над которым нависают густые, сросшиеся брови. Человек он стойкий и работящий. Единственный его сын Жаргал, жадный до наук парень, учится в городе в университете. Приезжает он к отцу и матери только летом и заодно приносит радость всем обитателям уртона. Получив весть о предстоящем приезде сына, Муна Гуай встает раньше жаворонков, а ложится, только когда по звездам уже угадывается полночь. Зато после прибытия сына спит Муна Гуай несколько дней кряду так, словно сын привез ему из столицы в подарок долгожданный, крепкий сон. Изредка проснется, чтобы чайку хлебнуть, и снова на боковую.

В этом заброшенном, тихом уголке самые молодые — это я и муж мой Цэнгэл. У нас с Жаргалом маленькая разница в возрасте, и мы как–то запросто перешли с ним на «ты», стали друзьями. Частенько проводил он в нашем доме целые дни. Приходили его старики, Дэмбэрэл с женой, все вместе усаживались мы за стол, и вот так, весело и быстро, пролетало лето. В последнее лето привез Жаргал гитару, и показалось нам, что в нашу глушь прикатил настоящий эстрадный ансамбль. Стоило парню длинными, тонкими пальцами тронуть струны и запеть молодым, сильным голосом, деревья и те как будто притихали, вслушиваясь, и даже небо становилось ласковее и нежнее.

Но ближе к осени, когда приходило время отъезда Жаргала, нам становилось грустно и тоскливо, не важно какая на дворе погода — солнце ли светит, дождь ли поливает. Шум колес приближающегося поезда отдавался у нас в сердцах, Жаргал на прощанье махал рукой из окна вагона, и словно уезжали из нашего уртона все радости, оставляя нас осиротевшими среди бескрайней тайги. Поезда продолжали идти мимо нас, как прежде, но мы их не замечали — ждать все равно было некого. С рассветом выходили мы на свой участок: где подгнившую шпалу заменить, где полотно подправить.

Вот уже три года, как мы с Цэнгэлом живем здесь после окончания школы железнодорожных рабочих. Быстро они пролетели, но только порой спохватишься — неужели мы в этой глухомани так давно?

Весна в этом году выдалась поздняя, ненастная. Чуть не каждый день валил мокрый снег, нагружавший ветви деревьев, которые этой тяжести не выдерживали. Все наши тропинки в лесу были завалены сломанными ветками. Однако река, зимой до верховьев скованная льдом, теперь даже по ночам не замерзала. Случалось, слышали мы сороку из лесу, словно оповещавшую, что природа жива.

И вот как–то раз, когда в ожидании магазина на колесах мы с Цэнгэлом прикидывали на бумажке, что бы купить, к нам вдруг ввалился в сдвинутой на затылок шапке Муна Гуай. Пар поднимался у него над залысиной, брови встопорщились до самого края лба. Чуть не приплясывая от радости, он объявил:

— Ну, детки мои, готовьтесь новую семью встречать!

У нас рты от изумления раскрылись, так истосковались мы по новым людям. Цэнгэл даже карандаш выронил, но опомнился из нас двоих первым:

— Семья, говорите, приезжает? — и посмотрел на меня.

Муна Гуай провел рукой по лицу от самой залысины до подбородка, вытирая пот, и подтвердил:

— Точно, семья! И вроде ребеночек у них есть…

Эта новость так меня обрадовала, что я слова не могла сказать. Никто не догадывался о моих страданиях, о том, как я хотела стать матерью. Цэнгэл, в раздумье поглаживая плечи, предложил старику табурет:

— Присядьте, Муна Гуай.

Муна Гуай снова вытер пот со лба и весело продолжал:

— Только что начальник из города звонил, доволен, что новая семья приезжает.

— А вы не узнали, откуда они?

— Из Сайншанда перебираются. Люди совсем молодые. Начальник о них хорошо говорит, а ведь он просто так хвалить не станет — у него каждое слово береженое, на вес золота.

— Вот хорошо–то! Теперь мы с тобой… Да что мы — всем тут жить веселей будет. А то ведь порой тоска прямо заедает.

Цэнгэл задумался, наверно, о новой семье, потому что лоб наморщил и замолчал.

Разговор возобновился, но я уже не слушала, думала о чужом ребенке. Дорог он. мне стал сразу, как будто я давным–давно его знаю. Почудилось, словно пухлые ручонки погладили меня по щеке, и больно сжалось от этого сердце. Маленький человек, которого я и увидеть–то еще не успела, завладел всеми моими мыслями. Опершись о спинку кровати, думала я о счастливой паре, которая с молодых лет обзавелась ребенком, узнала родительские радости.

— Они что, сегодня ночью приезжают? — хрипловатым голосом спросил Цэнгэл.

— Поутру. А часов в пять надо будет пути к шестичасовому проверить.

— Время–то какое нескладное выбрали. Снег не перестал?

— Нет, хлопьями валит.

— Значит, плохую погоду везут. Но что поделаешь, раз судьба с ненастьем дружит!

— И не говори. Верно, устали ребята с дороги–то. С самого Сайншанда ведь едут. Вон сколько до наших краев тряслись, да еще с малым чадом.

— Так они же поездом едут, не на верблюдах маются. Весело, надо думать, путешествуют, в тепле да уюте.

Муна Гуай ушел, обеими руками подхватив подол накинутой на плечи шубы. Я больше не могла сдерживаться и кинулась на шею Цэнгэлу, не скрывая своего счастья. По правде говоря, никогда прежде не проявляла я так открыто своих чувств к человеку, с которым были накрепко связаны и радости, и обиды моего сердца. Жизнь сурова, а раз так, думала я, надо принимать ее такой и стараться быть сдержанной. В нашем маленьком поселенье, где шесть человек топчут один клочок земли, дышат одним воздухом, зачем показывать другим, что у тебя на душе?

Цэнгэл пристально и даже с недоумением посмотрел на меня и наконец произнес:

— Что это с тобой? Как ребенок малый, ластишься.

Мне стало стыдно, даже щеки вспыхнули. Попыталась вспомнить, когда в последний раз в таком вот порыве дарила ему свою нежность и любовь, и не смогла. От равнодушия и холодного непонимания мужа радость моя сразу угасла, я вся как–то сжалась. Семейная жизнь наша показалась мне тусклой и однообразной. «Почему же не понимает он, что и у меня есть мечта?» — с горечью подумала я. Про себя я уже обвинила мужа в том, что нет у него отцовского чувства, что не интересуют его дети, что никого ему вообще по–настоящему не нужно. И сняла руки с его шеи. А Цэнгэл равнодушно взглянул на меня, потянулся всем телом и сказал:

— Спать пора, утром вставать рано.

Голос его показался мне таким далеким и невыразительным, словно шел не от него, а от холодных стен нашего домика.

— Не мешало бы протопить, люди в дом придут.

— Ничего, до утра тепла хватит.

— Стужа должна из их комнаты выйти. Ночью бы еще разок протопить.

— А дрова колотые есть?

— Есть… Ведь, говорят, ребенок у них, — сказала я почему–то с испугом.

— Ну и что?

— Ему холодно будет.

Я повязала платок, накинула шубу и подумала: «А ты спи себе».

Цэнгэл стал раздеваться.

— Разбери–ка сперва постель, а потом иди, — остановил он меня и опять потянулся, так что суставы хрустнули.

Не дело, когда жена забывает порядок и свои обязанности перед мужем. Есть люди, которые из мелкой ссоры раздувают большой скандал, и потом им только и остается, что разъехаться в разные стороны. Но Цэнгэл на меня пожаловаться не может. Да разве это труд — приготовить мужу обед да чашку чаю налить? Нет, долг каждой хорошей жены. Причина любой ссоры в доме — желание одного помыкать другим да пустое самолюбие. Моя мать прекрасно знала, что женщина должна в доме делать, и нас, дочерей, этой премудрости научила. Вот почему три года замужества прошли у меня спокойно и тихо. Если в семье любви не беречь, не уважать друг друга, мира не будет в доме.

Я разобрала постель. Цэнгэл уже из–под одеяла глухо так предостерег:

—Смотри осторожней с топором, палец не отхвати. Ночь все–таки.

Таинственным и красивым был заснеженный двор. Стоял туман, бесшумно валил густой снег, темные силуэты деревьев подступали вплотную. И вдруг я ощутила, как дорога мне наша бесхитростная жизнь в уртоне. От влажного снега пахло осенним айраком.

Когда я вернулась в дом, Цэнгэл спал так крепко, что бери его в охапку, тащи куда хочешь, и не проснется. Не знаю, чем объяснить — то ли радостью от приезда новых людей, то ли грустью, что подступила к сердцу в эту весеннюю ночь, — но только захотелось мне подшутить над Цэнгэлом. Вот бы вытащить его на двор дрова поколоть. Нравится мне, как он тяжелым топором колет сучковатые чурки.

Я стащила с него одеяло. Цэнгэл сел на кровати, смуглый от загара, и начал растерянно хлопать глазами.

— Что такое? — спросил он сердито.

— Медведь там!

— Кто–кто? Утро, что ли, уже? Пять часов?

— Там, за деревом, медведь притаился.

Цэнгэл кулаками протер глаза, и, вытаращив их, уставился на меня:

— Ружье доставай скорей! — а сам схватил шубу.

Я, делая вид. что ищу ружье, принялась распахивать шкафы, сундуки. Цэнгэл, с шумом наконец одевшись, накинулся на меня:

— Разве ружье в сундуке держат, дуреха? Вот оно!

Я бросилась к посудному шкафу, вытащила оттуда топор, которым мы рубили мясо, и протянула Цэнгэлу.

— На, держи!

— Я же говорю — ружье давай! — Цэнгэл оттолкнул меня, сорвал со стены ружье и выскочил на улицу.

Едва сдерживая смех, я крикнула ему вдогонку:

— А топор нужен?

— Нужен, тащи!

Я вышла во двор с топором в руках. Цэнгэл крался, как охотник, но снег под его сапогами предательски поскрипывал.

Дойдя до угла дома, он прошептал:

—Где медведь?

—Ты что, не видишь? Вон под тем высоким деревом сидит.

Цэнгэл пристально вглядывался в темноту.

— Темно тебе, что ли? Дай–ка мне ружье, я сама…

— Тише, не спугни. Сам все вижу.

Не успела я слова сказать, как грянул выстрел, раскатившийся эхом в тишине тайги. Снег с ветки упал мне за шиворот. От неожиданности я выронила топор. Цэнгэл ринулся к лесу. Я даже представить не могла, каким громким и грозным может быть выстрел в ночи. Эхо все еще катилось куда–то вдаль. В лесу треснул обломившийся сук. На двор выскочили перепуганные соседи. Муна Гуай с трясущейся челюстью только и сумел выговорить:

— Что такое, детки мои?

А Дэмбэрэл Гуай молча уставился на нас, не в силах вымолвить ни слова.

Из мрака появился запыхавшийся Цэнгэл и обругал меня:

— Не умеешь язык за зубами держать, вспугнула зверя своей болтовней.

Муна Гуай приблизился к Цэнгэлу с опаской, сторонясь ружья, и снова спросил:

— Что такое, сынок мой?

— Да медведь… Жаль, ушел, здоровый зверь.

— Прямо к дому подошел?

— Ну да, вон за тем деревом сидел. Поторопился я. Обрадовался, что добыча близко.

— А что, как зверю в когти угодил бы? Бесшабашный вы народ, молодежь, разве ночью так можно?

Я слушала этот разговор и казнилась — зачем подняла такой шум посреди ночи. Не думала я, что все так получится. Послышался шум тяжелого состава. Цэнгэл наконец заметил меня.

— А печку натопила?

Я подняла с земли топор и негромко ответила:

— Натопила. — Голос мой звучал испуганно и робко.

— Пойдем, хоть поспим немного. Только сон разогнали зря.

Поскрипывая сапогами, Цэнгэл направился в дом. Я пошла было следом, но спохватилась:

— Ты ступай, а мне дров нужно еще наколоть. Нечего в печь класть.

Я и в самом деле хотела запасти дров для приезжих. Цэнгэл у меня в общем–то спокойный, не злюка, но поворчать любит.

— Надо было засветло этим заниматься, не ночью. Кто же в темноте дрова колет?

— А ты ружье ей оставь. Вдруг медведь из лесу вернется да и задерет твою жену, — сказал кто–то.

Цэнгэл выхватил у меня из рук топор и зашагал к поленнице. На это я и надеялась про себя. Смотреть, как он орудует здоровенным топором, всегда было приятно, у меня даже гордость за мужа появлялась. Звон топора улетал далеко в лес, от чурки в разные стороны отскакивали белевшие по срезу полешки. Мне вдруг почему–то стало страшно — а что, как он ударит себе по пальцам? Хотя я знала о врожденной его сноровке в любой работе, но схватилась за топорище и сказала:

— Хватит, дров теперь достаточно.

Цэнгэл не отпускал топор — видно, никак не мог остыть, успокоиться. Потом резко отбросил его и размашисто двинулся к дому. Я пошла за ним, жалея, что так взбудоражила своей прихотью мирно спавшего человека. Чего я добилась, заставив мужа колоть ночью дрова? Глупость какая–то; ничего от нее, кроме терзаний.

Дома Цэнгэл быстро разделся и опять с головой нырнул под одеяло. В нашей с ним жизни почти не было ссор, но мне почему–то всегда казалось, будто между нами преграда какая–то, а какая — не знаю. Цэнгэл, отвернувшись от меня, захрапел. А я, прижавшись к его спине, продолжала думать.

Любви и нежности хватило только на первый год нашего брака, а потом как–то незаметно случилось, что дела и заботы все вытеснили, и потекли серые однообразные будни. Нужды у нас ни в еде, ни в одежде никогда не было. Не ругались мы особенно, не питали друг к другу ни ревности, ни зависти, но только жизнь последние два года стала тоскливой. Я поднялась, прошла в соседнюю комнату, подбросила в печь дров, а когда опять легла, Цэнгэл сонным голосом пробурчал:

— И куда ты все бегаешь? Чай, что ли, по ночам пьешь? Смотри, руки и ноги как ледышки.

Раньше, бывало, он меня среди ночи и поцелует, и приласкает, а теперь только ворчит. Я уже думать начала: может, я виновата, что загрустил со мной муж, такой нежный когда–то? Расчувствовавшись, я погладила его широкую грудь. Конечно, мучилась я очень от того, что не сумела до сих пор родить ему ребенка, не смогла украсить его жизнь этим счастьем. О моей печали Цэнгэл и не догадывался. Все старания употребила я, чтобы муж был сыт, ухожен да домом доволен. Решила, пусть, мол, по его, мужниному, виду, люди о нашей жизни судят. Может, эта забота — ведь огонь в очаге поддерживать для кого–то надо — и держит меня около него? Бывает, что люди и без любви хорошо живут, постараться только надо. Может, в этом старанье и состоит счастье жизни?

Предрассветная тьма, запутавшись в ветвях деревьев, стала такой плотной, что в двух шагах ничего не было видно. И тут из–за отрога донесся гудок. Поезд, из окон которого бил яркий свет, сбавил ход и остановился на нашем разъезде.

Мы встретили приезжих, помогли перетаскать им вещи и устроиться. Мальчик, которого я, ни разу не видев, уже полюбила, и правда оказался забавным малышом, нельзя было не почувствовать к нему нежности. Стесняясь незнакомых людей, он хватался за юбку матери, путаясь у нее под ногами. Между пухлыми, румяными его щечками разместился крохотный, забавный носик. Глаза, волосы — все в нем было таким милым, трогательным, что расположило меня к малышу бесповоротно. Мальчик вышел в мать, спокойную, красивую женщину, лицо которой временами озаряла добрая улыбка. У матери была привычка приглаживать руками свои черные густые волосы, при этом брови у нее как–то чудно двигались. Муна Гуай не отходил от мальчика и все допытывался:

— А ты знаешь, что я тебе дедушка?

Мальчик смотрел на старика черными глазенками и в смущении отворачивался. Я сразу принялась помогать по кухне. Пока мы с Содгэрэл, так звали новую соседку, готовили завтрак, заваривали чай, пока Цэнгэл и отец мальчика таскали в дом столы и стулья, совсем рассвело.

А когда подошло время выходить на работу, Муна Гуай предложил:

— Вот что, детки мои, отдыхайте–ка вы сегодня с дороги.

Однако новый сосед сдержанно отказался от отдыха.

— Да вы не беспокойтесь зря, ничего с нами не сделается.

С этими словами он вытащил из груды вещей промасленную куртку и начал одеваться. Муна Гуай, видя такую решимость, не стал его уговаривать. Чуть погодя он обратился ко мне:

— Тогда ты оставайся дома, Алимаа, помоги соседям. Сегодня у нас работы немного — за нижней излучиной заменим несколько шпал — и домой.

Мальчик быстро привыкал ко мне. Он отпустил подол материнской юбки и теперь бегал по комнате, ко всему проявляя живой интерес. Мать время от времени одергивала мальчика:

— Тайванбаяр, я же сказала тебе, не шали!

На миг он стихал, но тут же принимался за свое. Женщины обычно быстро знакомятся. Начать разговор можно с любого пустяка — с колечка, сережек, даже шпильки для волос. К середине дня мы с Содгэрэл уже подружились.

— А много здесь семей с детьми? — спросила она.

— Ни одной. Только ваша.

Не знаю, о чем она подумала, стоя у окна и вглядываясь в бескрайнюю тайгу, которая начиналась прямо от дома, но только удовлетворенно улыбнулась, достала из лежавшей на столе пачки сигарету и ловко закурила.

— В каком–то смысле это даже лучше, — сказала она, привычно выпуская дым.

— Едва ли, подруга. Лучше без еды жить, чем без детей. Ты не представляешь, как у нас здесь бывает тихо и тоскливо. Тайванбаяру скучно будет без друзей.

— А мне больше по душе, когда других детей рядом нет. Дурному не научат. Мы раз оставили его у моего отца, так он за несколько дней успел словам непотребным обучиться. Пусть один бегает.

Я промолчала, даже подумала, что, может, Содгэрэл и права. Что я могла ей возразить, ведь только матери решать, как сделать из своего ребенка человека, как вывести его в широкий мир. Хотя умению дружить, сочувствовать и жалеть дети учатся у своих сверстников, приобретают опыт в общении с такими же, как они, детьми. А здесь познание жизни и в конечном счете становление Тайванбаяра должны зависеть от взаимоотношений мальчика со взрослыми. Ясно было тем не менее, что спорить с Содгэрэл на эту тему не стоит, хотя и соглашаться с ней не обязательно.

Содгэрэл кормила сына грудью, поглаживая его по спинке, и вдруг спросила:

— А где это ты такой перстень купила, подруга?

— Здесь, когда к нам лавка приезжала.

— Дай померить.

Она надела перстень на каждый палец по очереди и наконец сказала:

— Какие же у тебя пальцы толстые, — а потом засыпала меня вопросами: — А сузить его можно? А что еще сюда привозят?

— Лавка к нам из города приезжает нечасто, конечно, место ведь глухое, от людей далеко. Зато красиво здесь.

— Верно, красиво. Мы несколько месяцев прожили в Гоби. А тут прямо дух захватывает — лес и горы под самые ноги подступают.

— А летом красота какая, ты себе представить не можешь. Мы чуть ли не у самого дома ягоды собираем.

— Сыну должно быть здесь хорошо.

За подобными разговорами мы переделали все дела в комнате Содгэрэл. Мужья должны были вот–вот вернуться с работы, и я пошла к себе вскипятить чайник. Вдруг в дверях показалась голова Тайванбаяра. Все было у нас настолько для него новым, что он вытаращил глазки и раскрыл рот. Я прижала его к себе и поцеловала. Достала кулек с конфетами и поставила перед ним, чтобы подольше удержать мальчика возле себя…

Дыхание весны ощущалось все явственнее. Там, где пригревало солнце, на земле появились проталины. От деревьев шел пар, в долине клубился сизый туман. В окно я видела, как Содгэрэл носит в дом дрова. Чем больше я всматривалась в Тайванбаяра, тем дороже он мне почему–то становился. Никак не хотелось мне, чтобы он убежал, и я всячески старалась завлечь его. Пришел Цэнгэл. Когда мимо окна проходил отец мальчика, новый сосед, я внимательно присмотрелась к нему. У него были густые, слишком, пожалуй, красивые для мужчины брови. В сильных руках он держал лом. Ступал он уверенно, неторопливо.

Цэнгэл вымыл руки и сел за стол, а я налила ему чаю. Только тут он заметил Тайванбаяра, притаившегося за моей спиной.

— Значит, этот человечек сразу к нам, от своих отбился, — приласкал он мальчугана, погладив его мягкие черные волосенки, и улыбнулся. — Нам бы с тобой такого молодца завести. Как на этот счет, новостей не слыхать? — продолжал он шутить, по–доброму посматривая на меня.

— Заведем, конечно, — ответила я.

Цэнгэл, не выпуская из руки чашки, взглянул на меня недоверчиво и вопросительно.

— Как ты говоришь? Ну–ка сядь рядышком. Неужели дело с места сдвинулось?

— Когда–нибудь заведем, — проговорила я.

Муж сделал большой глоток. Я наблюдала за каждым движением Тайванбаяра. Со двора послышался стук топора. Я выглянула в окно. Сосед, одетый в коричневый ватник, колол дрова. Цэнгэл тоже повернулся к окну и спросил:

— А ты дров наколола?

— Не успела. За домашними делами время пролетело, и не заметила.

— А надо было успеть, дрова — тоже домашнее дело. Небось целый день конфетами занималась?

— Без них пока не обойтись, мы с мальчиком только начинаем понимать друг друга. А славный он, правда?

— Чего чужого ребенка расхваливать?

До Цэнгэла, наверно, и не дошло, как он меня этими словами обидел. Испачкав руку, он попросил тряпку, а потом сказал:

— Новый сосед — сноровистый парень. Силищи, как у быка. Говорит, на сомонном надоме [1] борется.

— Так это хорошо. Там, где народу мало, что лучше работящего человека?

— Ничего не скажешь, парень он умелый. Золото–человек, если только из–под этого золота медяшка не покажется, когда его жизнь ковырнет.

Вошел сосед. На вид он и в самом деле был крепким, мышцы угадывались даже под рубашкой. Тайванбаяр кинулся навстречу отцу.

— Папа, а мне конфет подарили.

Ухватившись за отцовскую руку, мальчик повернулся к нам. А отец улыбнулся спокойно и широко — так степь осенью глазам раскрывается — и негромко сказал:

— Значит, вот как ты, пострел, с жизнью знакомишься? Мужчина вроде, а конфетами балуешься?

Он поцеловал сына. Сразу было видно, что от этой ласки душа маленького человечка встрепенулась.

Цэнгэл уважительно приветствовал соседа:

— Присаживайся, Нацаг. А это моя Алимаа, — кивнул он в мою сторону.

— Мы с твоим сыном уже подружились, — сказала я, разливая чай. Только сейчас я заметила, что сын очень похож на отца, и подумала: наверно, это хорошо.

— А у вас такого богатыря нет? — спросил Нацаг.

Цэнгэл закурил, отшвырнул в сторону спичку, даже не загасив ее, и грубо ответил:

— Жена у меня нерадивая какая–то. Третий год яловая ходит.

Нацаг смутился, и даже больше, чем я. Круглое белое лицо его стало медно–красным, как луна над степью, и он замолчал, видно, осуждая себя за неуместный вопрос.

В наступившей тишине слышалось только попыхивание трубки Цэнгэла да топот мальчика, носившегося по комнате. Затянувшееся молчание прервал мой муж:

— Как ты насчет охоты? Отпуска скоро начнутся.

Нацаг посмотрел на него с какой–то настороженностью.

— Я не любитель.

— Это не дело. Если уж ты в Хэнтэйскую тайгу попал, то охоте просто обязан научиться. Прошлой ночью к нам медведь забрел, чуть беда не случилась.

Нацаг слушал его не дыша, а я от стыда покраснела.

— Плохо, если медведи к самому дому подходят. Я медведя увижу — сразу руки вверх подниму… Понятия не имею, что с ним делать.

— А какое тут понятие нужно?

Нацаг вдруг поднялся и взял сына за руку.

— Пошли, сынок, домой пора. Загостились мы с тобой. Чайник, наверно, весь выкипел.

Они ушли, и стало буднично, как всегда. Цэнгэл забарабанил пальцами по столу и забубнил:

— Тоже мне, на надомах борется, а медведя боится. Чудной он какой–то, хотя неплохой как будто парень.

Я промолчала. Вскоре опять прибежал Тайванбаяр, а за ним, улыбаясь одними глазами, пожаловала в пестром красивом халате Содгэрэл.

— Повадился он к вам. Удержу нет, убегает из дому, и все тут. Наверно, все конфеты у вас перетаскал.

— Заходи, подруга, веселей будет. А мальчик пусть себе бегает, он никому не помеха.

Содгэрэл без всякого стеснения оглядела нашу комнату и дружелюбно обратилась ко мне:

— Ай–ай–ай, сына у матери отбиваешь. Смотри, оглянуться не успеешь, как он у тебя весь дом вверх ногами перевернет.

Она понюхала шелковистую головку сына [2], от которой, я это уже знала, пахло ветром. Словно издалека откуда–то, вмешался в разговор Цэнгэл:

— Да бросьте вы свои церемонии. Пусть ходит сюда, когда ему вздумается.

Не успела Содгэрэл присесть, как пришел Нацаг. Цэнгэл оживился.

— Так–то лучше. Почаще надо всем нам вместе собираться, жить веселей будет. А вообще тут ничего, от скуки не пропадаем. Глядишь, сейчас начальник Муна придет, а за ним и Дэмбэрэл Гуай с женой. Оставайтесь, чего домой спешить?

Нацаг обернулся к жене.

— Содгэрэл, чай готов. Пойдем–ка домой, поздно уже.

— Пожалуй, пора, да и голова что–то побаливает. — Содгэрэл потерла виски.

Нацаг взял сына за руку.

— Еще бы у тебя голова не заболела. Сколько нас трясло, пока сюда доехали! И устала ты.

Уходя, он пригласил нас:

— Приходите чай пить. Мы, можно сказать, уже устроились.

Не успели они скрыться за дверью, как Цэнгэл, выбивая трубку, сказал:

— Похоже, неженка она.

Я чуть было не ответила: «Видишь, какие мужья бывают», — но вовремя сдержалась. Для меня, не избалованной вниманием мужа, взаимоотношения в новой семье были в новинку.

— Давай, что ли, сходим к ним. Ты только переоденься, а то халат у тебя блестит, как держалки для котла. Как–никак в гости собираемся.

— Погоди немного. Прибраться еще надо.

— Вовремя это делать полагается. Весь день людям в рот глядишь, вот времени и не хватает. Давай побыстрее, Алимаа…

— А сапоги чистить не будешь?

— Нет, так сойдет.

За стеной послышался плач Тайванбаяра. Я вздрогнула, этот плач в груди у меня отозвался. Невольно заторопившись, я наспех прибралась. Хотела было переодеться, но вдруг мне подумалось: уж не завидую ли я соседке? И я осталась в старом халате. Когда мы вошли к соседям, Нацаг смущенно улыбнулся.

— Богатырь наш опять хотел к вам убежать, и у нас из–за этого нелады получились.

Тайванбаяр поочередно оглядел нас с Цэнгэлом. В глазах малыша все еще стояли слезы. Содгэрэл собирала с пола валявшиеся там и сям игрушки и какие–то пестрые картинки.

— Пришлось нашлепать его. Зато теперь на полчаса покой будет.

У меня в голове не укладывалось, как можно шлепать такое маленькое, такое беззащитное существо. Жалко мне было Тайванбаяра.

Новые соседи оказались гостеприимными и разговорчивыми. Втроем — Содгэрэл, Цэнгэл и я — уселись мы за круглый стол, а Нацаг тем временем возился у печи, готовя угощение. Руки его двигались быстро и ловко; видно было, что он привык готовить. Нацаг резал лук, но не терял нити общего разговора и то и дело вставлял словечко. Тайванбаяр с надутыми щечками тихонько повсхлипывал, а потом подошел к матери и уткнулся ей в колени.

— Иди сюда, к тете, — протянула я к нему руки.

Он словно ждал этого приглашения — тут же перебрался ко мне. Содгэрэл, поглаживая сына по головке, объясняла:

— Кто его ни приласкай, сразу тянется. Удивительный ребенок, совсем не дичится чужих людей.

На сей раз я не решилась понюхать головку Тайванбаяра. От его волос пахло молоком. С каждой минутой мальчуган казался мне все симпатичнее, милее, и я еле сдерживалась, чтобы не приласкать его.

Глядя куда–то поверху, Цэнгэл между тем говорил:

— Похоже, дорожное управление забыло, что здесь люди живут. Никого не бывает, а мы в этой тайге совсем ведь одичали.

— На южной дороге в этом смысле лучше, — отозвался Нацаг, пробуя суп.

— Это понятно — там ведь Гоби. Если в пустыне про людей забыть, они же сбегут оттуда. Я, например, в той жарище и трех дней бы не выдержал. По мне, лучше без дела валяться, по только здесь.

— Да, жара там невыносимая, а. весной и осенью всюду песок, — улыбнулась Содгэрэл.

Нацаг, во всем, видно, согласный с женой, только кивал головой.

— Жена просто не переносит Гоби. Ей там дышать было нечем. Чуть не со слезами упросили дорожное управление перевести нас сюда.

Нацаг налил в чашечку бульона и дал жене на пробу. Причмокивая, Содгэрэл со смехом сказала:

— А соли–то сколько! Ты думаешь, мы верблюды?

Нацаг подмигнул — тут я заметила, что у него красивые черные глаза — и ответил:

— Не выйдет, видно, из меня повара. Все время жена ругает. Увольняться с кухни надо.

Не знаю, о чем подумал Цэнгэл, но только он сначала глянул на меня, а потом уставился на Содгэрэл, словно пытаясь понять, как это может женщина понукать мужчиной, будто он конь или верблюд. Участие мужчины в домашних или кухонных делах Цэнгэл считал позором, отступлением от всех правил жизни. Я знала, что про себя он гордится мною, потому что я всегда стараюсь добросовестно выполнять обязанности, по обычаю возложенные в семье на женщину.

Нацаг разливал чай и накладывал в чашки мясо. Он сновал между печкой и столом, но успевал, смахивая с лица пот, расспрашивать о природе здешних мест.

Я очень люблю осенние утра, когда говор реки особенно внятен, а вершины гор укутаны плотным туманом. Деревья, которые все лето стояли в плотных темно–зеленых шапках, осенью начинают шуршать своей теперь уже поредевшей, желтой листвой при самом легком дуновении ветра. Иногда на гребне горы, белесой из–за тумана, вдруг затрубит сытый олень. В его реве слышатся довольство и счастье, словно подведем итог всем сменявшим одно другое временам года. Сколько я передумала всего под осенним голубым небом! Мне приходило в голову, что, когда приходит осень или зима, лето прячется далеко в горах, где вечно зеленеют сосны и ели. Наверно, оттого и мила человеку природа, что времена года, сменяя друг друга, уходя и возвращаясь, не дают привыкать к себе — у каждого времени свое неповторимое дыхание, и как хороню, что колючие морозы зимы чередуются с ласковым теплом лета. Я любила природу, чувствовала ее, но до недавнего времени не догадывалась, что, оказывается, и мне в моей жизни нужны ветры и бураны, дожди и солнце.

Когда Цэнгэл радуется или, наоборот, что–то переживает, он этого никак не показывает. Зато если здорово рассердится, то становится молчаливым, словно камень, с которого река слизала все острые кромки. Если же Цэнгэлу очень хорошо, он ежеминутно пьет чай и потягивается, выгибая дугой широкую грудь.

Да, в женские дела он не вмешивается, ни во что не сует носа, но спорить с ним, убеждать его бесполезно. Он всегда одинаковый, поэтому нет в нашей семье сменяющихся времен года.

После ужина Нацаг вымыл посуду и только тогда достал откуда–то замусоленные карты и сел за стол. Мы начали играть. Содгэрэл, как бы ласкаясь к мужу, потихоньку вытаскивала карты у него из рук. Когда все перепутывалось, она бросала карты на стол и жаловалась:

— Этот Нацаг вечно плутует.

Игра начиналась снова. Нацаг хохотал, сотрясаясь всем телом.

— Ну и хитра же ты, Содгэрэл, — говорил он, сдавая.

Цэнгэл от такого своеволия женщины мрачнел, кусал губы и сердито ворочался на стуле. Настроение у него явно испортилось. Вообще говоря, играет он не без азарта, так что мы засиделись допоздна. Дома Цэнгэл развалился на кровати, сцепил на затылке пальцы и уставился в потолок.

— Что бы нам такое перед сном съесть? — спросила я.

Он с любопытством посмотрел на меня и холодно проговорил:

— Тоже небось хотела бы командовать мною вроде этой капризной бабенки, которая даже в карты играть не научилась? Интересно, чему ты у нее научишься?

Я промолчала, а на душе стало скверно, даже поругаться с мужем захотелось. Но подумала, что слова на него все равно не подействуют. За три года нашей совместной жизни случалось всякое, но по–настоящему мы ни разу не ссорились. Как будто даже не представляли себе, что иногда можно и даже нужно прямо высказывать друг другу наболевшие обиды. Не знаю, о чем в эту минуту думал Цэнгэл, но только он продолжал мрачно молчать. С тех пор как он стал главой семьи и соединил со мной подголовники, он для меня ни разу чаю не вскипятил. Он считает, что мужчина добывает и пользуется. А трудностей, которые связаны с ведением домашнего хозяйства, он просто не желает замечать…

Утром следующего дня я вышла за дровами. Нацаг колол дрова и складывал их в поленницу. Он приветливо улыбнулся мне.

— Стоит запустить дела, потом их не переделаешь.

— А мы, как топить, тогда только и начинаем колоть. Никак не можем отделаться от этой дурной привычки.

Я набрала охапку дров и пошла в дом, с удовольствием думая, какой же все–таки Нацаг ловкий в работе. Мне даже захотелось обернуться, еще разок взглянуть на него, но я сдержалась.

Цэнгэл все еще валялся на кровати и курил, пуская дым колечками. Только от скуки человек может вот так убивать время. Поев, он отодвинул тарелку и спросил:

— Чай есть? — и продолжал: — Этот Нацаг вкусно готовит. Тебе бы у него поучиться.

Наливая ему чай, я ответила:

— А почему бы не тебе? — и подумала: «Значит, моя стряпня ему не по вкусу».

К горлу подступил комок, сердце колотилось. Даже как–то боязно стало — что–то будет?!

— А я–то при чем? Три года ел твою бурду и слова не сказал. Хватит, пора научиться тебе, жена моя, — отчитывал меня Цэнгэл, подняв вверх палец.

Совсем недавно у меня было желание как следует поругаться с мужем; а сейчас я не то что слова в ответ сказать не могла, глаз не смела поднять. Руки у меня задрожали, и я поспешно отвернулась. Как же мне было больно, что все мои старания и заботы, вся моя любовь к мужу не стоили, оказывается, чашки вкусного супа, которым угостил его в общем–то случайный, посторонний человек. Не я ли все время думала, чтобы моему мужу дома было хорошо, не я ли столько сил на это тратила?

До сих пор мы особенно не страдали от того, что нас всего только двое. А сейчас в этом далеком от людей уголке, куда не проникают вести из внешнего мира, от давящей тишины нашей с Цэнгэлом жизни стало жутко. Такая же тишина, скованная леденящим холодом, наступала в долине Хараа перед первым снегом. Полыхали дрова в очаге, булькал на плите котелок, но было так тоскливо и холодно, будто нас разделила ледяная горная река, протекающая по молчаливой и мрачной теснине. Слова и смех в нашей семье как будто навсегда вымерзли. Хотя две горы и смотрят друг на друга, но река навсегда их разлучила. Такую реку мы с Цэнгэлом впустили в свою жизнь сами, и вот теперь сидим, каждый на своем берегу, близкие и одновременно далекие.

Я невольно начала посматривать на дверь — хоть бы кто зашел к нам, но никого не было. Муна Гуай, оседлав рослого гнедого жеребца, отправился по южному склону в горы. Со двора на весь лес разносился звон топора — это Нацаг продолжат колоть дрова. Хорошо бы, забежал Тайванбаяр! Дети соединяют разбитое, рассеивают печать. Сейчас он мог бы стать для меня волшебником и разогнать мою тоску. Но Тайванбаяр не приходил. У соседей было тихо. Вот и топор на дворе умолк. Хлопнула дверь — это Нацаг вошел в дом. Где–то вдали громко прогудел паровоз.

Цэнгэл вскочил с кровати и спросил:

— Где у нас деньги?

Оказывается, он ждал лавку на колесах.

— В верхнем ящике.

Цэнгэл взял деньги и повернулся ко мне.

— А ты что, не пойдешь? Собиралась вроде шелку на халат купить?

Но меня в эту минуту совсем не занимал шелк. Я думала о Тайванбаяре, пробудившем во мне поистине материнскую нежность, разбудившем дотоле дремавшие во мне чувства, готовые, как выяснилось, при первом же подходящем случае хлынуть наружу.

— Может, лучше купить конфет да игрушек? — вырвалось у меня.

Цэнгэл вытаращил глаза, даже скулы у него заходили, наклонился к самому моему уху и, вымучивая улыбку, проговорил:

— Да ты не ребенка ли ждешь? Может, чувствуешь чего?

Я закрыла глаза и отрицательно покачала головой. Голос Цэнгэла сразу посуровел:

— Значит, нерожденному ребенку железную люльку готовишь?

— Я хотела соседского мальчика угостить, приласкать… Тайванбаяра… Ведь он такой забавный малыш…

— А нам–то какое до него дело? Что, ему родители не могут купить всего этого?

Я словно оглохла — слова Цэнгэла слышались издалека. Не ожидала я, что он на такую черствость способен. О том, как должен вести себя настоящий мужчина, муж мой имел свои понятия, но смог ли бы он с такими понятиями быть хорошим отцом? Вот какое сомнение зародили во мне его слова. Может, я преувеличивала, кто знает. Но я обиделась на него, а от обиды до прощения путь не всегда близкий. Во всяком случае, думать о Цэнгэле без укора я сейчас не могла.

А он хлопнул дверью и решительной походкой направился к приближавшемуся поезду. Я же робко постучалась к соседям. Содгэрэл, прижав к себе сына, спала. Нацаг развешивал на веревке только что выстиранную одежду Тайванбаяра.

— Магазин приехал.

— Это хорошо! Эй, Содгэрэл, торговлю проспишь!

Сонная Содгэрэл приподнялась на кровати и, увидев меня, приветливо улыбнулась. Потом нежно поцеловала сына и обратилась ко мне:

— А ты уже ходила, подруга? Чем торгуют?

— Только собираюсь.

— Тогда пошли вместе. Нацаг, где мои сапоги?

Нацаг достал сапоги из–под кровати и сам стал одеваться. Содгэрэл подошла к зеркалу, поправила волосы, потом, с гордостью взглянув на мужа, сказала:

— Да ты уже и одежки сыновьи постирал, дружочек? Ну какой же ты у меня молодец! — и погладила мужа по щеке.

Он принял эту ласку как должное, и мне показалось это чудесным. Передо мною была женщина, любившая и любимая. Все новые думы тревожили меня, порождая в сердце грусть. Я видела сейчас семью, в которой царили любовь и согласие. Казалось, не будь: у них ребенка, все равно они были бы счастливы.

В тот вечер тихий наш уртон наполнился шумом и суетой. Все семьи собрались вместе. Мужчины oткрыли несколько бутылок и скоро изрядно захмелели. Муна Гуай шлепал толстыми губами, голова его то и дело клонилась вниз. Но стоило ему заговорить о сыне, как речь сразу стала вразумительной.

— Что думаете про нашего негодника? Ученый вышел сын, уважительный, умный… Воистину мне, дураку, небо его пожаловало. Надо перед народом и государством честным быть, тогда и дети твои непременно в люди выйдут, — с гордостью говорил он.

При этих словах на морщинистом лице его жены разлилась радость. Даже мельком взглянув на нее, можно было понять, как скучает по сыну старая мать. Дэмбэрэл Гуай беспричинно смеялся, при этом нос его багровел, а уши шевелились. По ходу разговора Содгэрэл несколько раз справлялась у меня, как выглядит Жаргал, хороший ли он на самом деле. Захмелевшие мужья не обращали внимания на наши перешептывания. Им было важно поведать друг другу свои сокровенные мысли, и голоса их становились все громче и громче. Содгэрэл приблизилась ко мне и шепотом спросила:

— А какие у него глаза? Ведь человека можно узнать только по глазам.

— Довольно красивые… Слегка, правда, навыкате, но спокойные.

Содгэрэл, потирая руки, выпрямилась и глянула в сторону своего мужа.

— А у Нацага глаза раскосые…

Нацаг, улыбаясь, молчал и только слушал, что говорят другие. Мне было странно, что Содгэрэл у такого чудесного мужа находит какие–то недостатки. Человек может родиться красивым, но при этом разум его не обязательно будет возвышен. И только недалекие люди предпочитают красоту лица светлому разуму. Вторгаясь в ход моих мыслей, Содгэрэл опять спросила о Жаргале:

— Ты говоришь, он музыку любит?

Глаза Содгэрэл горели, как костер на ночном привале.

— Да, на гитаре играет.

— Культурный, наверно, молодой человек?

— Пожалуй. Нрав у него веселый. Когда он приезжает, в нашем уртоне наступает лето.

Я разговаривала с Содгэрэл, а сама посматривала на Нацага. Вот мужчина, думалось мне, способный посвятить всего себя подруге жизни, умеющий любить нежно и преданно.

Нельзя сказать, что я не любила Цэнгэла. Не от несчастья же вышла я замуж. То, что было между нами хорошего, хорошим и осталось. Три года я прожила почти в полной уверенности, что лучше моего мужа никого нет. Почему же у меня появилось столько сомнений, стоило мне увидеть чужого мужа? Наверно, появилась возможность сравнивать, и я обнаружила в Нацаге то, чего в моем муже в помине не было? Чем больше я приглядывалась к ним обоим, тем яснее сознавала, что Цэнгэл чем–то мне чужд. И появилось во мне сожаление, что такую ясную и простую истину я осознала только сейчас. Содгэрэл надоедала мне с расспросами. Жаргал в ней вызывал интерес, как красивый парень, а не просто хороший, и от этого ее любопытства мне еще больше становилось не по себе.

Цэнгэл, расстегнув ворот рубахи, что–то с жаром доказывал Муна Гуаю, становился все более многословным, указательный палец его уже не опускался вниз. Нацаг все так же молча улыбался, спокойными черными глазами посматривая то на одного, то на другого спорщика. А Цэнгэл прямо–таки наскакивал на Муна Гуая, даже чуть не свалился со стула.

— Думаете, вы Жаргала таким сделали? Это еще обмозговать как следует надо…

Мне было тревожно. Никогда раньше не видела я Цэнгэла таким развязным. Немного он выпивал, но не было случая, чтобы куражился. Мне даже нравилось, что, выпив, он придумывает оправдания, даже старается скрыть, что выпил. Я считала, что в такие минуты от упреков нет толку. Больше пользы от заботы и внимания. Не раз убеждалась я в том, что лучше действовать лаской, чем пилить мужа или устраивать ему сцены.

Муна Гуай кивал, досадливо отмахивался худой жилистой рукой.

— Родился он, конечно, от меня. Но ум его питают народ и государство. Теперь сын мой хорошее ученье прошел, и на кормежку зарабатывает, на одежонку.

Заметно было, что Муна Гуай очень возбужден и разобижен.

— Ты сам сначала заимей дитя, которое бы плакало. Тогда у тебя будет много дней, чтобы радоваться и гордиться, хвастаться и бахвалиться, — сказал он, тыча пальцем в грудь Цэнгэлу.

Стыд и обида сжали мне сердце, в глазах от волнения потемнело. Я выбежала из дому. В лесу было холодно и сыро, с реки дул легкий ветерок. За спиной отчетливо слышались голоса спорящих мужчин. Раздался обидный, леденящий душу смех женщины.

По реке шел лед. Треск разламывающихся льдин был звонким и резким, словно кто–то большой и неуклюжий в огромных сапогах шагал по осколкам стекла. От этих звуков стало еще неприятнее. Под последними лучами заходящего солнца рельсы блестели, как серебряные нити.

Хлопнула дверь. Содгэрэл обняла меня сзади. Она пристально поглядела на меня своими внимательными, пронизывающими глазами, словно хотела понять, что — за бури бушуют в моей душе.

— Этот Жаргал, наверно, очень красивый, — со: вздохом сказала она, смотря на покрытую лесом вершину.

От ее слов я вздрогнула и посмотрела на свою новую подругу, приезду которой так недавно радовалась, сурово и сухо. Содгэрэл, конечно, не могла понять причину моей сдержанности. Она была целиком занята мыслями о человеке, которого ни разу в глаза не видела. Людям свойственно стремиться к лучшему, но ведь от добра добра не ищут. Нехорошо у меня было на душе. Женщина — это прежде всего мать. И, наверно, нечестно и глупо предпочесть отцу своего ребенка человека, которого даже не знаешь, который живет невесть где. Ведь ребенка ты носила под сердцем и дала ему увидеть белый свет. Я молча, одними глазами словно бы спрашивала Содгэрэл — неужели мои предположения окажутся справедливыми? А Содгэрэл тихонько вздохнула, взяла меня под руку и повела в дом.

— Сколько грустного в жизни. Вот мы с Нацагом хорошо живем, а все равно чего–то не хватает, — чуть не шепотом выговорила она, словно измученная долгими страданиями.

Чем больше я ее слушала, тем больше опасений у меня появлялось. Точно тьма застилала мой разум, и ничего в этой тьме нельзя было разобрать. Я знаю, каково жить без любви. Но я не могла понять эту женщину, которая по наивности, что ли, печалилась от счастья, мечтала об игре, в которой каждая ошибка может быть роковой. Содгэрэл шла, опустив голову, и в то же время явно следила за своей походкой.

— Мой Нацаг, конечно, ничего. Плохого о нем не скажешь. В работе он старательный. Хотя что в этом особенного? Стараться может всякий. Недаром говорят: вода к носу подойдет — и собака поплывет. Если нужда заставит, и я смогу себе чашку супа сварить.

Уже возле самой двери она доверительно и с печалью в голосе добавила:

— Тяжелая наша доля женская! Скитаешься, скитаешься за мужчиной бог знает где. А как сейчас хорошо в Улан–Баторе! Тополя в большом сквере на площади полководца, наверно, уже зеленые стоят. А здесь даже снег еще не сошел.

Человеку, детство которого прошло в большом городе, конечно, есть что вспомнить. Да что говорить? Стоит побывать там даже проездом, и то останется в памяти что–нибудь особенное, приятное.

Ускоренные курсы железнодорожников… Перед моим мысленным взором мои сокурсницы, девушки в пестрых платьях. Молодежная вечеринка. В тот раз Цэнгэл впервые обратил на меня внимание. Танцуя наш первый с ним танец, мы обменялись и первыми словами. Прижимая меня к своей широкой груди, он тогда сказал: «А я тебя знаю…»

Интересно устроено женское сердце. Стоило ему почувствовать, что парень хочет сказать что–то важное, как оно тут же тревожно и радостно забилось. Да, это были первые интимные, предназначенные только для меня слова мужчины. Цэнгэл пристально, с интересом смотрел на меня, а потом предложил: «Я провожу тебя?»

От мысли, что ко мне обращается мужчина, что вот я наконец достигла возраста, когда девушка становится предметом чьего–то внимания, во мне появилась уверенность, а в душе стало, как в широкой степи, легко и просторно. Я даже стала кокетничать: «А у меня уже есть провожатый».

«Неправда. После занятий ты всегда уходишь одна. Я же тебя хорошо знаю», — уверенно сказал Цэнгэл. Сомнений больше не было. «Он заприметил меня и хочет познакомиться поближе. Иначе зачем было ему следить за мной и разузнавать обо мне?» — вертелось у меня в голове. «Алимаа, может, уйдем отсюда? На улице так хорошо…»

И мы направились к выходу. Потом была весна, мы часто встречались, ходили друг к другу в гости. Закончив курсы, приехали сюда. Очень немудреная история. Ничего нет в ней такого, что можно было бы назвать исключительным. Словом, простая жизнь простого человека.

В сенях Содгэрэл своими маленькими руками начала похлопывать себя по лицу, пока не появился яркий румянец. Потом, прижав ладони к щекам, она дрожащим голосом выговорила:

— Нацаг ходил за мной два года. Я уже думала расстаться с ним, но он так просил, так уговаривал, что я согласилась. Может, сделала это из жалости. Он, конечно, любопытный человек. Никогда не ревнует, как» другие мужья, никогда на меня не обижается. Тоскливо так жить. Я тебя люблю — это он говорил мне много лет назад, это же и сейчас говорит. Одно и то же. И завтра скажет. В жизни должно быть хоть какое–то разнообразие, иначе просто скучно.

Я не могла понять Содгэрэл. Не могла понять, чего она добивается, о чем мечтает, из–за чего так расстраивается и печалится. Неужели ей нужна строгая, ревнивая опека, контроль за каждым шагом? Неужели ей больше по сердцу такая участь? Говорят, что несчастье человеку вынести проще, чем счастье. И все равно, разве от счастья тоскуют?

Сын Содгэрэл сладко спал. Носик его покрылся маленькими бисеринками пота. Во сне он начал метаться, сбрасывая ногами одеяльце, хватать ручонками воздух, но быстро успокоился. Мне очень хотелось, чтобы Тайванбаяр проснулся и поднял веселый шум, но он тихо спал.

Вечер в горах наступает рано. Шум реки становится громче, вершины деревьев погружаются во тьму, дальние звуки как бы приближаются и слышатся совсем рядом. Я вернулась к себе домой и принялась готовить ужин. Цэнгэла не было. Он пришел, когда на небо высыпали звезды. Он размахивал своими длинными руками, лицо у него было опухшим и бледным. Все мысли, бродившие у меня в голове, тут же улетучились. Осталась только одна: какая же у меня есть причина не уважать честного, гордого мужчину, собственного мужа? Побуждаемая каким–то светлым чувством, я усадила Цэнгэла на кровать и, поддерживая его тяжелевшее тело, начала поить горячим крепким чаем.

Цэнгэл оттолкнул чашку.

— В этом доме не хватает ребенка, ты знаешь об этом? Ребенок нам нужен! — Он дернул меня за руку, и чай из чашки пролился на пол.

У меня было такое ощущение, словно с этим чаем выплеснулась куда–то моя блуждающая неудовлетворенная душа. Меня испугало, что муж заговорил о ребенке, хотя раньше почти никогда о нем не упоминал. Сердце мое стучало, руки дрожали.

— Ну, скажи что–нибудь! Ты жива? Я же тебя спрашиваю!

— Жива. Я все слышала… Попей чайку.

— Даже этот старый хрыч Муна унижает меня, кичится. Скажи откровенно, что с тобой? Почему все так получается?

К горлу у меня подступил комок. Я чувствовала, что стоит мне заговорить, и я расплачусь. Если бы все было, как мы хотим, я бы сейчас нянчила не одного даже, а нескольких детей. Цэнгэл же не понимал, чего я хочу от него. Раньше он даже говорить о детях не желал, а я никогда не решалась сказать мужу о самом сокровенном для меня и стала для него просто частью домашнего обихода.

Цэнгэл вскочил и начал топать ногами. Зубы его скрежетали.

— Лучше ослица, чем баба, какую не отличишь от мужика!

Много грубостей слышала я от Цэнгэла, но такого ни разу. Волна страшной обиды поднялась во мне. Меня словно обдало ледяным ветром. За стеной глухо слышался мирный разговор соседей. Время от времени немного притворно, но весело смеялась Содгэрэл. Шутки и смех в семье обязательны. Мы, женщины, по сути дела, управляем жизнью семьи, поддерживаем мужчину во всех его делах, а мужчина подобно горе служит для нас опорой. В плохую минуту одно верное слово мужчины, один его примирительный взгляд могут устранить женское раздражение, обуздать гнев женщины, и обида вмиг растает, как снег весной. Содгэрэл, которая совсем недавно выспрашивала у меня о незнакомом ей человеке так настойчиво, что вызвала во мне бурю негодования, сейчас уже смеялась. Наверно, ее развеселил Нацаг. Нашел какое–нибудь доброе слово, смешно рассказал о лысой приплюснутой голове Муна Гуая, от которой всегда валит пар, или пошутил над горячностью Цэнгэла в споре и этим рассеял пустые мечты, вдруг одолевшие Содгэрэл. Для этих людей наступил один из обычных, счастливых вечеров, наполненный доверительным дружеским общением, такой же, как многие вечера в прошлом, такой же, как многие вечера, которые наступят в будущем. Жизнь не поскупилась для Нацага и Содгэрэл ни на радость беседы, ни на светлую преходящую печаль…

Цэнгэл сидел молчаливый и мрачный. Морщинки на лбу говорили, что он напряженно думает. В такие минуты мне всегда хочется пожалеть мужа. Ведь ничего плохого он мне не сделал. Ни разу пальцем не тронул. Может, я все–таки недостаточно ценю любовь, скрытую в глубине его сердца, и напрасно терзаю мужа своими сомнениями?

Я разобрала постель и уложила Цэнгэла. Мужчины, конечно, сильные существа, но бывают минуты, когда они преклоняют перед нами, женщинами, колени, вызывая в нас сострадание и нежность. И Цэнгэл такой же. Сколько месяцев ходил он за мной, не решаясь сказать, что у него в сердце! История нашей любви знакома каждому деревцу в скверике, что возле центрального вокзала в Улан–Баторе. Не стерлись еще, наверно, наши следы на щебеночной дорожке в том скверике. Я не забыла тех дней, когда каждый из нас двоих стремился проникнуть в душу другого и разбудить любовь, и не знал толком, как это сделать, и терялся в сомнениях и догадках.

Я коснулась губами горячего лба Цэнгэла. От мужа сильно пахло перегаром. Этот запах вызвал во мне легкий приступ тошноты. Но голову мою сверлила одна мысль — может быть, я требую от Цэнгэла слишком большой любви, а сама недостаточно ласкова с ним и этим посеяла равнодушие в сердце мужа? Цэнгэл взглянул на меня бессмысленным, мутным взглядом и опять закрыл глаза. Я же, словно пытаясь увидеть и запомнить все светлое, что было в его облике, смотрела на него и с удивлением находила такое, чего не замечала все эти три совместно прожитых года. Вспомнив, что недавно собиралась с ним поругаться, осудила себя за это. С такими мыслями я легла, поцеловала Цэнгэла, прощая ему его грубость, обняла его широкую грудь, считая себя во многом виноватой, стала ждать от мужа любви и ласки.

А Цэнгэл, сбросив одеяло, отшвырнул мою обнимавшую его руку.

— Не тормоши меня! Отстань!

Я старалась думать только о хорошем. Мысль о том, что я наскучила ему, сковала меня страхом, и некоторое время я, замерев, лежала молча.

— Я тебе надоела, да?

— Не болтай, залезь под одеяло да молчи!

— Цэнгэл, скажи правду. Я ведь люблю тебя.

— Хватит! Говорю, не бурчи над ухом! Все тело болит. Отодвинься от меня! Хочется, чтобы тебя поцеловали? Сколько можно целоваться? Лучше покажи характер, чем жеманничать да кривляться. Вы с этой Содгэрэл вроде помехи человеку в жизни. Подругой мужчине быть вы не умеете.

У меня загудело в ушах, мурашки побежали по телу. Захотелось выпить холодной воды, чтобы загасить пылавший внутри огонь. Как же была я глупа, что принимала свое серое, безрадостное существование за полное счастье! И вот я лежала молча, поливая жгучими слезам и подушку. Никогда не думала, что ночь может быть такой длинной. В борьбе с отчаянием, в тщетных попытках преодолеть терзавшую душу боль провела я эту ночь. Все мои прежние надежды и ожидания показались мне смешными и наивными. В то же время я мучилась от того, что своей неуемной жаждой любви и ласки вызвала раздражение у человека, не привыкшего открыто выражать свои радости и обиды. Я даже шевелилась с каким–то трудом, словно на мне была неудобная одежда. Неужели нечем мне привлечь мужа, который с каждым днем все больше отдаляется от меня?

После той ночи уверенность, что я слишком бездумно и беспечно относилась к своей жизни и напрасно мучала ни в чем не повинного человека, поселила в душе тревогу. Теперь дни проходили ровной чередой, как верблюда в караване. Если вдруг мне случалось рассмеяться, то помнила я об этом целых десять следующих дней.

Наступило лето. После мутного весеннего половодья река вернулась в свои берега, оставив по сторонам илистые наносы, и теперь бежала вниз чистой голубой лентой. Зазеленела бескрайняя тайга. Запахло молодой листвой, из–под толстой належи бурой прошлогодней травы показались слабые зеленые побеги. Однажды, когда мы подравнивали насыпь и замеряли искривления шпал и путей, совсем рядом закуковала кукушка. Если возвращается что–то давно тебе знакомое, оно всегда оживляет измученную одиночеством душу. Так было и со мной. Услышав кукушку, я обрадовалась чрезвычайно.

— Кукушка! Вы слышите, кукушка прилетела! — воскликнула я.

Муна Гуай бросил на меня быстрый взгляд и пробубнил себе под нос:

— К дождю это.

Цэнгэл, не вынимая изо рта трубки, пристально посмотрел на меня и сказал:

— Ступай–ка домой да чайник вскипяти. Устала ты, похоже.

Нацаг, опершись о лопату, посмотрел на меня с сочувствием и жалостью и ласково улыбнулся.

Вскинув лопату на плечо, я неторопливо зашагала домой. Возле дома играл Тайванбаяр. Увидев меня, он радостно побежал мне навстречу. Обнимая его, я думала: неужели никогда не подарит. мне Цэнгэл сына, который бы встречал меня, как Тайванбаяр. Тогда я смогла бы показать Цэнгэл у, какая я. мать и жена. Тогда и он должен был бы стать отцом, а не только мужем.

Я еще не успела вскипятить воду для чая, как пришли мужчины. Цэнгэл сразу начал пускать пузыри и шипеть, будто сырые дрова в костре.

— Чай до сих пор не готов?! Полей–ка мне на руки.

Река была в двух шагах. Он вполне мог бы сходить на берег и вымыться как следует до пояса. Но я промолчала — на очень уж тонком волоске висела судьба нашей семьи, которую мы с такими добрыми намерениями начинали строить.

Наконец чай был готов, и Цэнгэл, утолив жажду, по–видимому, подобрел.

— Вот что, жена моя, ты не маленькая. Здесь для тебя ребенок бегает, там у тебя, глядишь, опять какая–нибудь птаха закукует, а ты что же — по каждому случаю будешь прыгать от радости? Из–за твоего легкомыслия не знаю, куда себя от стыда девать, — назидательно поучал он меня.

От его нравоучений мне почему–то стало легче, но в голову опять полезли странные мысли. Я подумала, что стоило бы довести Цэнгэла до бешенства и посмотреть, как он станет вести себя тогда. Вообще говоря, человеку несвойственно стремление творить зло. Поэтому я сама не могла понять, откуда во мне такое желание, не могла понять, что я хочу получить, разозлив Цэнгэла. В глубине души у меня таилась, конечно,, надежда, что Цэнгэл накричит на меня в сердцах, устанет от гнева и потом, может быть, пожалеет и приласкает. Ради этого и стоит попробовать взбесить его. Будь что будет. Я старалась виду не показать, о чем думала. Представляю, как потемнеют виски разгневанного Цэнгэла, как на скулах его начнут ходить желваки, как муж мой не будет знать, куда себя деть от злости, я даже улыбнулась про себя. Какие же слова могут довести его до бешенства? Долго я думала, даже вспотела?

— Говорят, у тебя есть женщина? — наконец решилась я.

Цэнгэл посмотрел на меня и захохотал, как безумный.

— Ты что, во сне это в прошлую ночь увидала? Ну и сны у тебя! — Он широко шагнул ко мне, так что даже пол заскрипел, и прижал мою голову к своей груди.

На душе у меня сразу полегчало, я глубоко вздохнула. Впервые он обнял меня в привокзальном скверике, там впервые прикоснулась к моим девичьим косам мужская рука. Это было давно, но жар тех дней еще не остыл, новизна тех памятных ощущений еще напоминала молодую листву.

— Ты меня любишь?

— Опять начинаешь ерунду говорить? Кто мы с тобой? Влюбленные, что ли, которые никак друг на друга не наглядятся?

Цэнгэл отошел от меня, сел к столу и принялся потягивать чай.

— Говорят, что ты завел другую женщину. Люди говорят. Ты, когда женился, хотел меня любить, а ничего постыднее меня для тебя сейчас нет!

— Если бы я тебя бил, тогда ты могла бы сказать — не люблю, мол.

— Как мы живем, это хуже чем бить.

— Иди–ка сюда, ко мне. Поцелую тебя. Давно не целовал… Вроде с того дня, как выпал первый большой снег?

— А сейчас лето. Утки уже прилетели.

— И в самом деле, черт возьми. Вон оно как!

Склонив набок голову, Цэнгэл удивленно уставился на меня. Потом подошел и поцеловал.

— Ну, довольно теперь?

У меня запылали щеки, странное ощущение разлилось по всему телу. Я и не представляла, что замужняя, взрослая женщина может так истосковаться по мужской ласке. Я почувствовала слабость, даже слова сказать не могла. Хотелось мне только глядеть и глядеть на Цэнгэла. А он стоял передо мной красивый, стройный, мужественный и спокойный. Цэнгэл глядел на меня, растерянную, беспомощную, губы у него шевелились, словно собираясь расплыться в улыбке, по лицу разливался какой–то новый свет.

— Я тебя… Знала, что ты только мой… Обманула я тебя… Соврала про наговоры. — С этими словами я обняла Цэнгэла и начала его изо всех сил щекотать.

— Да ты что, с ума сошла? — Цэнгэл изнемогал, стараясь увернуться от моих пальцев.

— Любишь меня? Будешь любить?

— Да люблю! Буду! Сказал же раз… Ну и пальцы у тебя! — смеясь, Цэнгэл, наконец высвободился, а отдышавшись, сказал:

— Жена–то моя еще в силе. Все подмышки исцарапала. Ты бы хоть ногти стригла

— Только вчера стригла, при чем тут ногти?

— Сегодня пораньше давай ляжем. А ты выстирай мою рубашку да приготовь загодя ужин и чай. Я только к Муна Гуаю схожу. Давно у него не был. Обидеться может старик. Он тут как–то съехидничал, что молодежь не та пошла. Вот раньше, мол, молодые так веселились, что старики под одеялами спокойно лежать не могли.

У самой двери он обернулся и напомнил:

— Постель ароматом сбрызни.

Я пошла на берег реки. Опустила руки в воду и долго сидела и думала, глядя на игривые перекаты. Теперь, когда я сумела привлечь Цэнгэла, кончились мои сомнения. В нем было мое счастье. Оказывается, мне просто нужна была нормальная жизнь, в которой все уместно — обиды и прощения, ласки и разговоры.

Вода в реке шумела Изредка проносились мимо меня листья и сухие ветки. Там, где быстрый поток набегал на скалы, в лучах солнца серебрились капли воды. Мне показалось. что я счастлива. И в то же время не покидало меня ощущение, что я прошла мимо чего–то отпущенного мне жизнью, что–то потеряла и теперь в тщетных поисках тешусь самообманом. Моя жизнь напоминала судьбу листа, который вместе с рекой несется невесть куда.

За спиной у меня послышались шаги.

— Добрый вечер, — с улыбкой поклонился Нацаг.

В руках у него был большой таз, и я сразу поняла, что он пришел на реку стирать.

— Хорошо стирать в реке, — сказала я.

— Конечно. Вот я и пришел сыну кое–что привести в порядок.

— Может, тебе помочь?

— Не надо. Ты лучше постирай рубашку, которую принесла.

— А, ладно. Никуда она не денется.

Нацаг присел рядом со мной и сунул руку в воду.

— Холодная–то какая… В такой воде и стирать нет смысла.

Нацаг вызывает во мне уважение и сочувствие. Разговаривать с ним мне всегда приятно. Он такой скромный, работящий и говорит разумно, уверенно и спокойно.

— А Содгэрэл не будет ругаться, что плохо выстирал одежду сына?

— Нет, она умеет ценить все, что я делаю. И мне это приятно. Кто не любит похвалы?

Я тут же попыталась вспомнить, был ли случай, когда я похвалила Цэнгэла. И не могла. Никогда я его не хвалила. Правда, и не хулила. А Нацаг, оказывается, просто не умеет думать про жену плохо. Она всем для него хороша. Содгэрэл же говорит, что он ее чем–то не устраивает. Странно… Если хочешь, чтобы тебя любили, надо ведь и самой любить. Такие мужчины, как Нацаг, не часто встречаются. Может, он дает жене слишком много счастья? Вполне возможно. Конечно, мы, женщины, в равных правах с мужчинами, но все–таки лучше, когда дома верховодит женщина. Одним словом, не разберешь, в чем ошибка Нацага.

Нацаг зачерпнул воды в таз и прищурился, глядя на солнце.

— Хороший денек сегодня выдался.

— Летом все дни хорошие. Давай–ка сюда…

Я стирала, а Нацаг развешивал выстиранное на ветках. От того, что мужчина участвовал в женской работе, необычное было у меня чувство. Как, наверное, приятно, когда люди, живущие одной семьей, делают что–то сообща, обмениваясь при этом самыми сокровенными мыслями.

— Алимаа! У тебя не замерзли руки?

— Хороший ты человек, Нацаг!

Он расхохотался и удивлённо посмотрел на меня.

— Чем же это я хороший?

— Работящий… Заботливый…

— Как же иначе? Раз выбрал себе подругу, надо опорой ей быть, делать все, что умеешь.

— Поэтому ты и хороший.

Нацаг замолчал. Он достирывал какие–то мелочи, отжимал белье, рассматривал, чисто ли выстирано, и если нужно было, стирал по второму разу. С сыном на руках подошла Содгэрэл. Тайванбаяр потянулся к воде. Мать спустила мальчика на землю и наказала:

— Только близко к воде не подходи, а то упадешь.

Потом приблизилась к нам, похлопала Нацага по плечу.

— А ты, муженек, находчивый у меня. Умеешь и чужим трудом попользоваться, — сказала она и громко рассмеялась.

У меня мелькнула мысль, уж не подумала ли она чего дурного. Я настороженно посмотрела на Содгэрэл, но никаких признаков ревности или недоброжелательства на ее лице не было. Показывая крупные ровные зубы, она хохотала простодушно и безобидно.

— Смотри, Алимаа, он скоро привыкнет шлепать губами, а работу станет тебе перепоручать. Если мужчину в узде не держать, бед не оберешься.

— Нацаг не такой.

— Что Нацаг, даже овца может стать необузданной. Как ты считаешь? — обратилась Содгэрэл к мужу.

Нацаг, шевеля лопатками, словно поеживаясь, тихонько посмеивался. Стряхнув с рук воду, он сказал:

— Вечно она издевается надо мной, прямо житья нет. Зато с такой женой не соскучишься.

По вершинам деревьев, шелестя листьями, прошелся ветерок. Содгэрэл, глядя вверх, на обнимавшиеся ветви, счастливо улыбнулась.

— Знаешь что, Алимаа… — Она пристально посмотрела на меня, губы ее еле заметно дрогнули. — Знаешь что, — повторила она, словно не решаясь договорить, и наконец решительно закончила: — Заставляй–ка ты своего Цэнгэла работать. В уртоне нет человека ленивее и откормленнее твоего мужа.

В разговор вмешался Нацаг.

— Скажешь тоже. Чем же он ленивый? Настоящий сильный мужчина. Такие и под старость бывают крепкими, как в молодости.

Содгэрэл подскочила к Нацагу и со смехом схватила его за уши.

— От кого такой закон исходит, чтобы женщин в рабынях держать, — от государства или от вас, мужчин?

Нацаг, закрывая руками уши, сдался.

— От нас, от нас…

— Он полена не расколет, только болтовней занимается! Если начнешь ему подражать, выгоню из дома! Матери твоей скажу, так и знай! Вот мы все вместе заставим Цэнгэла работать. А то бедная жена бегает между котлом и печкой, того и гляди, совсем забегается.

Они возились весело и шумно.

Может, в самом деле Содгэрэл права? С самого начала я все делала по дому сама и, наверно, приучила Цэнгэла к лени. Что–то похожее на чувство сожаления шевельнулось во мне. А Содгэрэл еще больше оживилась.

— Эти мужчины чудной народ: говорить про любовь умеют, а заботиться и жалеть по–настоящему — нет. Мой муженек ребенка не умеет приласкать, не то что меня.

— А вам бы только ласкаться, — вставил Нацаг.

— А как же? Если не можете нас лаской радовать, то нечего с нами и жить. Идите тогда пьянствовать да гулять, опускайтесь ниже некуда да тем и хвастайтесь. Так, что ли, Алимаа?

Мне было приятно узнать, что есть семьи, в которых мысли и мнения высказываются свободно, в которых даже спорят. Разве нормально, когда муж грозит, а жена от страха трясется?

— Ты их слишком уж строго судишь. Они же верные нам, мы за ними, как за горой, — возразила я Содгэрэл.

— Мужчины от рождения нескладные и ленивые. Дай им дело, которое выеденного яйца не стоит, тут они — богатыри, герои. А вообще, плывут себе по жизни среди радостей и печалей, разве женские страдания и тревоги им понятны? Нет, конечно. Они только вид делают, что знают самое святое и сокровенное. Самоуверенности у них хоть отбавляй. Вот какой вы народ! — нападала она на Нацага.

— Жене бы моей души людские исследовать, она бы наверняка успехов достигла. Много по этой части знает. Вот бы ей изучить роль женщины в приглаживания характера мужчины, глядишь, она бы у меня профессором стала.

Содгэрэл ласково хлопнула мужа по плечу.

— Ты меня в домашнее животное превратил. А в школе меня головастой девчонкой считали.

— Это я помню. Правда, кроме головы, у тебя были еще красные щеки, остренькое личико, шея, спина да еще маленькие, как заячьи лапки, ножки.

— А сам–то ты какой был?

— Я? Да что про меня говорить. Наверняка у меня тоже была голова и сидела она на плечах. Еще я завидовал всем подряд шоферам.

— Это не все!

— Остальное не так важно.

— Э, нет! Муженек мой любил девичьи письма разносить. Очень активным был в этом деле. Даже мне принес как–то письмецо от Батора с заячьей губой. О чем он только думал тогда? Если судить по той его деятельности, из него мог бы прекрасный почтальон получиться.

От шуток и веселых препирательств на душе у меня стало легче. Я представила, как легко и просто в их доме. Когда люди шутят, не знают ни тоски, ни гнева, значит, и завтрашний день будет у них радостным.

Не торопясь мы вчетвером поднялись к дому по узкой тропинке, петлявшей в высокой траве. Содгэрэл с сыном пошли домой, а Нацаг остался развешивать на веревке выстиранное белье. Я занималась своим и все время посматривала на Нацага. Конечно, прекрасный он человек! Как он понимает женщину! Редкое счастье встретить такого в жизни. Нацаг оглянулся, улыбнулся мне и пошел в дом.

Показались Цэнгэл и Муна Гуай. Старик, поглаживая свою красную лысину, которая потеет у него даже в зимнюю стужу, что–то сказал Цэнгэлу. Тот громко, залихватски расхохотался. Они подошли ко мне. Муна Гуай с явной радостью сказал:

— Сынок, слышно, приезжает.

Известие о чьем–либо приезде в нашу глушь — самое приятное здесь событие. Я была просто счастлива..

— Вот хорошо–то!

Содгэрэл, стоявшая у раскрытого окна и слышавшая наш разговор, выбежала во двор и переспросила:

— Что–что вы сказали, Муна Гуай?

— Наш негодник приезжает, вот что.

Содгэрэл задумчиво постояла немного и ушла в дом. Появился Нацаг с топором в руке.

— Эй, Нацаг, по телефону сказали, сын приезжает.

— Слышал я, слышал. Что, уже сегодня?

— Точно. Скоро на быстрых колесах сюда прикатит. Хороший у меня сын, — говорил Муна Гуай, нетерпеливо посматривая на часы.

Поезд пришел, когда, тени гор начали удлиняться и вода в реке стала темнее, а на перекатах появилась пена. Из тамбура вылетел в траву большой рюкзак. Затем с чемоданом в руке и с гитарой через плечо появился и сам Жаргал. Муна Гуай погладил лысину, бросился к сыну и понюхал его голову. Откуда–то сбоку, пугаясь в высокой траве, к сыну спешила мать. Заложив за спину руки, подошел Цэнгэл и поздоровался:

— Ну, здорово, студент!

— Здорово! Как я, по–твоему, пошире в плечах стал или нет? У нас ведь что надо еда — хлеб да вода.

— Небось от пива раздался.

— Без пива не обойтись. Случалось, пробовали.

— А когда мужаешь, то и волосы, что ли, быстрее растут?

— Да нет, пожалуй. Это мода такая. Надеюсь, тетушка Алимаа в добром здравии? — обернулся Жаргал ко мне и дружески прижал мне нос пальцем.

Мать Жаргала, поспешая за сыном, умиленно бормотала себе под нос:

— Кто мог подумать, что из моего сына получится такой мужчина, хоть небо им подпирай!

Жаргал пристально вглядывался в Нацага и Содгэрэл, стоявших рядом с нами. На Содгэрэл был тонкий халат с блестящим галуном. Нацаг с сыном на руках смотрел на Жаргала очень уважительно, а тот поздоровался с ними и спросил:

— Вы и есть новая семья?

— Да, — причмокивая губами, выступил вперед Муна Гуай, — хорошая семья к нам приехала. Вот Нацаг… Вот жена его Содгэрэл… А это сын ихний, Сайнбаяр… Ай, ошибся — Тайванбаяр.

Оглушительно просигналив, поезд медленно тронулся. Жаргал помахал кому–то рукой. В проеме тамбура стояла, белея голыми икрами, девушка в форменной одежде, которая ответила Жаргалу тем же. Жаргал огляделся вокруг и глубоко вдохнул пряный лесной воздух долины, где прошло его детство.

— Хорошо у нас здесь, — сказал он, посмотрев на глубокое синее небо, и зашагал к родительскому дому.

В тот день Цэнгэл был ко мне добр.

— Готовь угощение, а я приглашу Жаргала к нам, — сказал он. — Сегодня хороший будет вечерок, только бы челюсти от смеха не свело. А бузы [3] успеешь сделать?

— Попробую успеть.

— Ну, я пошел. Мяса навари и приготовь все, что нужно. И обязательно несколько добрых буз прищеми.

Цэнгэл ушел. Тут же прибежала Содгэрэл, обняла меня, потом обхватила мои щеки ладонями, ласково заглянула мне в глаза и начала ворковать:

— Все я угадала. Таким и представляла его себе. С носом только промашка вышла. Думала, что у него обычный, с горбинкой, а он вон какой точеный. И лицом и фигурой парень что надо…

Странная женщина эта Содгэрэл. Так обрадовалась приезду Жаргала, словно очень его ждала.

— Скажи чего–нибудь. Что ты все улыбаешься да молчишь? А может быть, он твоя тайная…

Щеки у меня вспыхнули, даже в висках застучало! Тело все покрылось липким потом.

— Алимаа! А ты умеешь угадывать симпатии мужчин по руке?

Я отрицательно покачала головой. От моего молчания Содгэрэл немного смутилась. Отошла от меня к столу, но глядела на меня по–прежнему ласково, наблюдая за каждым моим движением. Эта порхающая, как бабочка, женщина без труда угадала сокровенные мои мысли, которые я никому не открывала. У гадала, что, по–моему мнению, все радости, вся любовь и нежность жены должны быть отданы мужу, и никому другому. Я тогда еще не знала, что можно легко разговаривать с другим человеком одними взглядами, что можно угадывать мысли другого по выражению лица, словно видеть в зеркале.

— Если у тебя нет счастья, почему оно не может перепасть другому? Главное, найти красивого мужчину, — разглагольствовала Содгэрэл.

— У Жаргала характер хороший. Многих людей успел повидать, общительным стал.

— Так и должно быть. Смотреть на него приятно. Сразу видно, хваткий, культурный парень. Я его с мужем познакомлю. Пусть Нацаг у него чему–нибудь научится.

Не понимала я Содгэрэл. Стрекочет о Жаргале, как будто уже влюбилась, а сама собирается мужа с ним знакомить. Мужчины смогут и без нее познакомиться.

— А сколько ему лет?

— Кажется, двадцать.

Умолкнув, Содгэрэл походила по комнате, а потом села и облокотилась на стол.

— Двадцать лет! Пройдут, как все проходит, — грустно вздохнула она.

Мысленно я с ней согласилась. Пройдут и не вернутся, конечно.

— В двадцать лет я вышла за Нацага. Потом быстренько родила и превратилась в домохозяйку. Слишком все рано получилось, — сказала Содгэрэл.

Я с удивлением посмотрела на нее. Как же можно не ценить своего счастья? Содгэрэл уже принарядилась: на руку надела маленькие золотые часики, веки подсинила и щеки подрумянила. Чтобы видно было бывшую горожанку! Вообще говоря, неплохо уметь привести себя в порядок, где бы ты ни была.

— Что за удивительный день сегодня. В душе какое–то волнение. Честно говоря, мне здесь скучно. Встречаться почти не с кем, новостей никаких. День и ночь тайга шумит да река. Алимаа, ты–то хоть радуешься? Ведь это ваш друг приехал, — негромко, словно что–то выпытывая, говорила Содгэрэл.

— Конечно, радуюсь. Видишь, бузы для гостя делаю? Жаргал нам как брат родной. Когда он приезжает, все рады.

— Да разве задержится здесь этот студент?

— Конечно, не сегодня–завтра уедет.

— Завтра? Тогда его надо непременно сегодня к нам пригласить. Хоть новости городские узнать. Мужа–простака с культурным человеком познакомить. Побегу домой, а то он у меня лапшу с мясом готовит, а разве можно этим такого гостя принимать?

Тут появились Жаргал и Цэнгэл. Они толкались в дверях, как дети. Перешагнув через порог, Цэнгэл весело крикнул:

— Жена! Он теперь чемпион по кулачной драке. Руки что железяки. Даже не гнутся.

Жаргал хлопнул друга по плечу.

— От безделья пузо растет. Сам ты тоже ничего орешек. Наверно, не от болтовни.

Тут он заметил Содгэрэл и сдержанно ей поклонился. Потом повернулся ко мне.

— Отчет будете держать, тетушка Алимаа?

— Старик мой уже, наверно, отчитался?

— Старик стариком, а старуха старухой.

— Ну тогда вот весь мой отчет: изменений никаких, живем по–прежнему, по–темному, — почему–то тихо и с грустью проговорила я.

Жаргал смотрел на меня, пытаясь понять, в чем дело. Потом в глазах его мелькнул озорной огонек.

— Что–о? Этот негодяй тебя обижает?

Цэнгэл ласково посмотрел на меня и многозначительно подмигнул.

— Алимаа, ты того, побыстрей на стол накрой. Погоди, Жаргал, извини… Вот, познакомься… Жена нашего соседа…

— Содгэрэл, — прервал его Жаргал, суетливо кланяясь, — я уже знаю. — Сложив на груди ладони, он сделал церемонный жест.

Содгэрэл гордо улыбнулась, будто заранее знала, что именно так Жаргал и поступит.

— А меня нарекли Жаргалом. Я единственный сын лысого старца, которого зовут Муна. Поэтому вырос избалованным. Сейчас я студент, учусь в университете, — шутливо представился Жаргал.

Содгэрэл от этих шуточек стала неузнаваемой.

— Я про вас слышала, — сказала она важно и равнодушно.

Содгэрэл не улыбнулась ни разу, но лицо ее сияло. Улыбка пряталась у нее в глазах. По их выражению можно было заметить явное желание Содгэрэл покорить молодого человека, невзирая ни на какие препятствия. Видимо, она много дней рисовала себе образ атлетичного, умного парня, весельчака, и теперь не могла отвести от него глаз.

Цэнгэл не понимал всех этих тонкостей и сказал:.

— Наши соседи что потерянное колесо телеги. Каталось, каталось по свету и вот нашлось. С соседом познакомься. Народ они простой, без церемоний.

— Конечно, познакомлюсь. Чем на печи сидеть, лучше с хорошими людьми знакомиться. Особенно с хорошенькими девушками.

При этих словах Содгэрэл, кокетливо выгнув стан, направилась маленькими шажками к двери и вышла. Жаргал, не отрывавший от нее глаз, пробормотал только:

— Небо мое, как хороша!

Потом он подсел ко мне, обнял за плечи и пристально посмотрел мне в глаза.

— Жена у тебя стала какая–то уютная, складная, а в глазах радость появилась, — сказал он Цэнгэлу.

Цэнгэл выбил трубку об пол и ответил, довольный:

— А как же иначе. Уж три года в женах. Жеребенок и тот, пообтесавшись, линьку сбрасывает.

— Не собирается ли Алимаа наша нянчить кого–нибудь?

— Пока еще не собралась.

В это время как раз я закончила стряпню. Цэнгэл поставил на стол бутылку водки. Не успел он наполнить рюмки, как пришел Муна Гуай. Увидев водку, он радостно воскликнул:

— В аккурат угадал! Так и думал, что на угощенье попаду.

— Ну, отец, какие бузы нам Алимаа состряпала!

— Присаживайтесь, Муна Гуай, без стеснения, отведайте. Все мы ваши дети, — пригласил Цэнгэл.

— Какие еще стеснения? Да только под старость стоит свое дитя увидеть, сыт становишься. Мне чашки бульона теперь хватает. А вот от этой крепкой водички не откажусь. Налей–ка стопочку.

Выпив, Муна Гуай вспотел, лицо его потемнело. Жаргал с любовью посмотрел на отца и сказал:

— Знаешь, отец, я по ним соскучился.

—А как же? Хорошие друзья не забываются. — Язык у старика уже заплетался.

Быстро же он пьянеет. Отец мой когда–то говорил, что на радостях и глотка хватит, чтобы захмелеть. Старик опрокинул еще рюмку и вытер рукавом толстые губы.

— Истинно огонь. Все нутро ожгла!

Убедившись, что бутылка пуста, он решил, что мешать разговору молодых не дело, и, слегка пошатываясь, ушел.

— А теперь мы тебя допрашивать будем. Говорил, что жену в этот год привезешь, где она? Ляжку в седле да гитару на плече привез и все, что ли? Может, та проводница, что тебе на прощанье рукой махала, подойдет в жены?

— Не так просто жену найти. Только начнешь искать, глядь, уж экзамены подошли. Ну а потом каникулы.

— Зачем тогда на бокс ходишь? Сколько времени угробил, чтобы чемпионом стать, а? Драться уметь, конечно, дело серьезное, но… Неужели никакой вертихвостки вроде моей Алимаа не повстречал ни разу?

— Если бы попалась мне девушка, похожая на Алимаа, я бы ей в ноги поклонился, чтобы за меня пошла.

— Скажешь тоже… С такой только я и могу ладить.

— Ты что–то на язык стал остер. Как скажешь, Алимаа?

Я не обращала внимания на их разговоры. Пусть болтают, что хотят, дело их. От слов семейная жизнь наша не изменится. И хуже человек от разговоров не становится. А если по пустякам ссориться, то и чужими недолго стать. Надо уметь сдерживаться, терпеть пустую болтовню, тогда и невозможное может стать возможным. Поэтому я спокойно выслушала грубость мужа и сказала Жаргалу:

— Он всегда такое болтает, пусть его, я не обращаю внимания.

За разговорами, шутками и смехом незаметно опустилась ночь. Соседи тоже долго не спали, разговаривали, ходили, хлопая дверью, но наконец все стихло. В этой тишине мне чудилось притаившееся ожидание, но сказать об этом мужчинам я, конечно, не могла.

Рано утром я пошла в горы за хворостом. Трава блестела от росы, и чем выше в горы я поднималась, тем прохладнее становилось. Эта прохлада меня успокаивала. Когда я взобралась почти на вершину, невдалеке треснула ветка. Мне стало страшно. Едва успела подумать, зачем я каждый день таскаюсь за этим хворостом на самую вершину, как заметила между деревьями человека. Я присела, пытаясь получше его разглядеть, но он пропал из виду. Вдруг он негромко запел бодрым молодым голосом:

На голубую гладь озера

Слетаются разные птицы

Твое доброе сердце

Любой человек приметит.

Песня кончилась. Трещали сучья, которые ломал незнакомец. Кто мог забраться в эту глухомань? Я продолжала сидеть, притаившись. Мало приятного для женщины повстречаться в лесу неизвестно с кем. Потихоньку я перебралась за огромную осину. Ноги у меня промокли насквозь. А на тропинке осталась вязанка собранного мною хвороста. Увидев ее, незнакомец, конечно, догадается, что рядом кто–то есть. Я перепугалась не на шутку. Вскоре, напевая ту же песенку, на тропинке показался незнакомец. За спиной у него громоздилось столько хвороста, сколько в самый раз для большого верблюда. И тут я сразу успокоилась и от радости даже заулыбалась.

По тропинке быстро шагал Нацаг. Увидев мою вязанку, он остановился, осмотрелся вокруг и, никого не заметив, пошел дальше. Я взвалила хворость на спину и пустилась за ним. Догнала я Нацага на самой опушке. Услышав шаги, Нацаг испуганно обернулся. У него вырвался возглас удивления.

— Больно быстро ты ходишь, с трудом догнала, — сказала я.

— Приходится, ведь на работу уже скоро. Надо спешить, а то вчера от жены малость попало.

Мы присели и немного отдохнули. Нацаг, покусывая травинку, смотрел на вершину горы. Мне хотелось поговорить с ним, но я не знала, с чего начать, не находила подходящих слов. Исподтишка я наблюдала за ним.

— Ты что, боишься Содгэрэл?

Не знаю, как это у меня вырвалось. Наверно, что–то похожее засело в моем сознании. Водя пальцем по влажной земле, я смотрела туда, где из приречного леса клочьями поднимался быстро таявший туман.

Нацаг взглянул на меня с удивлением, потом перевел взгляд на гору и сказал:

— Знаешь, неплохо, когда на тебя иногда сердятся, потому что ведь потом несправедливость лаской исправлять нужно.

Казалось, не Нацаг это говорит, а моя душа, изголодавшаяся по любви и нежности.

— А меня по–настоящему и не ругают и не ласкают, исправлять–то лаской нечего.

— Цэнгэл не такой уж суровый человек. Он вполне может быть опорой, — сказал Нацаг.

— Если бы ваша семья сюда не приехала, я так и продолжала бы вертеться в доме, как беспомощный птенец в гнезде: на свет глядит, а сам как в темнице сидит…

Нацаг, сложив на коленях руки, слушал меня молча.

— Теперь я хоть могу радоваться за тех, кому хорошо, пусть не своему, так чужому счастью.

Нацаг все так же молчал. Мне хотелось, чтобы он что–нибудь сказал или хотя бы улыбнулся. Но он под напором каких–то, видно, внезапно нахлынувших мыслей, продолжал смотреть вверх на вершину горы.

Мы поднялись. Нацаг помог мне взвалить на спину хворост и по дороге к дому наконец разговорился. Все, что он говорил, относилось к Содгэрэл. Без нее он не мог бы жить как нормальный человек. Она мать его сына, единственная для него женщина в. мире. Он не находит себе места, если ее нет рядом. От такой жены и нагоняй не страшно получить. Каждое слово его западало мне в душу. Не всякий мужчина умеет по–настоящему любить, такие встречаются редко.

Яркий солнечный свет уже заливал верхушки деревьев. В ветвях радостно защебетали птицы. Потянуло дымком из печных труб. Монотонно шумела река. На склоне горы, спускавшемся к ее берегу, начинался новый счастливый день. Я любила этот край, любила людей, с которыми живу и работаю бок о бок.

Возле поленницы мы сбросили хворост и пошли по домам. Содгэрэл заметила нас издали. Из окна поманила меня к себе. Я подошла, и она шепнула мне на ухо страшные слова:

— Если тебе не трудно, ты иногда удостаивай моего мужа вниманием.

У меня аж в глазах потемнело. Я не нашлась, что ответить, а Содгэрэл рассмеялась и весело сказала Нацагу;

— Я же тебе советовала по утрам и вечерам в лес ходить… Видишь, сегодня не зря прогулялся! Правильно говорят: идущий глупец лучше сидящего мудреца… Заваривай–ка чай, муженек.

Так начался тот день. Вечером все собрались у Нацага. Мы смотрели с ним друг на друга, словно виноватые. Содгэрэл слегка упрекнула Жаргала, что вчера не зашел, и принялась угощать гостей. Начался разговор о городских новостях, о жизни вообще, о хозяйственных наших делах, об одежде. Содгэрэл то и дело кокетливо вскидывала на Жаргала глаза, отчего тог смущенно краснел, и все время хохотала. Она вскакивала и садилась, ходила по комнате, одним словом, хлопотала. Оказывается, от женской радости на лицах гостей расцветают улыбки, а разговор становится естественным и легким. Содгэрэл хотела показать, каким умом и тактом должна обладать женщина, чтобы гостям было радостно и весело. Водка и та становится слаще. Содгэрэл уже не казалась мне совсем нехозяйственной.

Нацаг, закончив стряпню и подав на стол угощение, сел к столу. Жаргал тут же сказал, что Нацаг — пример для любого мужчины. В поварском искусстве с ним мало кто может сравниться. Нацаг смутился так, что, кажется, готов был под стол спрятаться. А Содгэрэл кокетливо улыбнулась, показав ровный ряд крупных белых зубов, и с прирожденной естественностью обратилась к мужу:

— Скажи, Нацаг! Правда ведь Жаргал красивый парень?

На лице ее не было ни тени смущения. Конечно, красивого парня можно назвать красивым, но я, например, не решилась бы задать такой вопрос мужу. Может быть, именно робость сделала мои взгляды отсталыми, а меня превратила в рабу чужой воли. С другой стороны, мне и в голову не могло прийти изменить уклад моей жизни, потому что создан он не мною, а зародился в глубинах веков. И все же человеческий разум способен объять очень многое. Нельзя забывать, что разум породил в человеке способность восхищаться прекрасным, способность любить и уважать другого человека. Наверно, из разума же проистекает наша вера в чистоту собственных желаний и помыслов.

Разговор за столом продолжался, но смысл слов, простых и понятных, временами совершенно ускользал от меня.

Нацаг с явным восхищением посмотрел на Жаргала и ответил жене:

— Конечно, красивый!

Если бы я сказала подобное Цэнгэлу, он наверняка сделал бы вид, что не понял моих слов или не слышал их и буркнул бы в ответ что–нибудь наподобие: «Подбрось–ка дров в печь, прохладно стало». А что он сказал бы мне потом, дома? Наверно: «Вы, женщины, только порочите мужчин. Никаким образованием природу вашу не изменишь».

Содгэрэл положила руку на колено мужа и обратилась к Жаргалу:

— Познакомься с моим мужем. Он хоть и не может красотой похвастать, а как–никак мужчина. Ты небось смотришь на него и думаешь, кто, мол, знает, мужчина он или женщина, если все время у плиты крутится.

Такие смелые и разговорчивые женщины легко сходятся с людьми.

— Стоит мне это ярмо сбросить, сразу будет видно, кто я такой есть. Правда, жена не очень этого хочет, — отшутился Нацаг.

Цэнгэлу такие разговоры были не по душе, и он не удержался, чтобы не подковырнуть Нацага:

— Дорогой мой, тебе надо бы узелком на платке себя обозначить. Одна беда — узелок может по глазам хлестануть.

Все рассмеялись. От нашего шума заворочался Тайванбаяр, сбил ногами одеяло на сторону, но тут же снова заснул.

— Принес бы ты, Жаргал, гитару, — сказала Содгэрэл. — Хочется послушать твое пенье.

— Да я петь–то не умею.

Мне вспомнилась утренняя песня Нацага: «Твое доброе сердце любой человек приметит». Так напевал утром счастливый человек. Я исподтишка взглянула на Нацага. Он перехватил мой взгляд и тут же, словно пожалев об этом, опустил глаза. А Содгэрэл по–прежнему веселилась.

— Мне ли не знать, поешь ты или нет? Вот и Алимаа подтвердит, что все мне о тебе рассказала. Так что не обманешь!

Цэнгэл подозрительно покосился на меня, и, водя по столу пальцем, словно бы напомнил мне взглядом: «Веди себя как положено». Я чувствовала, что Жаргал понемногу попадает под обаяние Содгэрэл, что сближение их душ идет безостановочно.

— Да я и вправду позабыл, что такое музыка и песни, — сказал Жаргал.

— Весь этот год он стремился стать чемпионом по боксу. Надевал на руки здоровенные рукавицы и гонялся за людьми, — вмешался Цэнгэл.

Глаза Содгэрэл сверкнули, как у дикого верблюжонка, и даже лоб побелел.

— Но ведь это страшно, — прошептала она взволнованным голосом.

— Жена моя больше всего на свете боится этого самого бокса. Отец у Содгэрэл был драчун. Стоило ему хлебнуть самую малость, он начинал лупить мать. Запало ей это в душу. Хорошо, что рядом я, человек смирный и недрачливый. А так жене чуть ли не в любом мужчине опасность мерещится, — спокойно пояснил Нацаг.

— Что женщина, даже я бокса видеть не могу. Бессовестное это занятие, — сказал Цэнгэл и, размяв сигарету, закурил.

Жаргал, откинувшись на спинку стула, попытался возражать:

— Бокс — это спорт смелых.

— Смелость не для того людям дается, чтобы избивать других, — вспыхнула Содгэрэл.

Жаргал принужденно засмеялся и, не желая, видимо, сердить Содгэрэл, сказал:

— По части психологии и души вы специалист.

Он сказал это миролюбивым тоном и вопросительно взглянул на Содгэрэл.

Содгэрэл может спорить с кем угодно. Такие же, как я, всегда соглашаются с чужим мнением.

— Если ты человек, то у тебя должна быть душа. Об этом пишут во многих книгах, — заметила Содгэрэл, а потом попросила мужа: — Налей–ка чаю, Нацаг. От этих разговоров в горле пересохло.

Нацаг, словно солдат, готовый исполнить любое приказание, поднялся и поставил на стол белый чайник. Содгэрэл попила чаю и опять ринулась в атаку на Жаргала:

— Дорогой мой студент, неужели ты думаешь обойтись без психологии, когда ты кончишь университет и начнешь самостоятельно работать?

Жаргал с улыбкой поглаживал свои длинные волосы. Ему явно по душе были горячие речи Содгэрэл. А она, как охотники зверя, постепенно обкладывала его. Я удивлялась тому, как ловко и умело подчиняла она себе мужчину. Наверно, потому она и Нацагом вертит, как хочет.

Потягивая чай, Нацаг тем временем говорил:

— Жена у меня начитанная, это точно, много всего знает…

Когда Содгэрэл с Нацагом вышли проводить гостей, в темном ночном небе мерцали звезды и совсем рядом раздавался неумолчный шум воды и леса. От реки слегка тянуло сыр остью. Вдалеке послышался стук колес поезда. Прощаясь, Содгэрэл весело спросила Жаргала:

— Не обиделся, что я такая языкастая ведьма?

По ее тону мне показалось, что в душе у нее полыхает пожар.

— А на что обижаться? У нас в общежитии такие разговоры круглые сутки не прекращаются.

— Ну, спокойной ночи!

— До свидания!

Некоторое время Жаргал шагал молча. Потом, обращаясь к нам с Цэнгэлом, сказал:

— Умная она женщина. Не всякая может так разговаривать. Совсем меня с толку сбила.

— Брось ты… Ей только об этом не говори, а то она| так загордится, что Нацага вконец замучает. Она ведь дома ничего не делает, ни к какой работе рук не прикладывает, вот и бесится с жиру, — вялым голосом отозвался Цэнгэл.

— Умные женщины нам нужны.

— Зачем, скажи на милость? Они только семьи разрушают. Хвалить их ну никак нельзя. А Содгэрэл, по сути дела, просто дура.

Жаргал не соглашался с Цэнгэлом:

— Не уверен, что ты прав. Если женскому уму тесно в рамках семьи, если женщина стала смотреть на мир шире, то с этим ничего не поделаешь. Время нынче такое. Мне кажется, что Содгэрэл женщина думающая. А я не решусь утверждать, будто ум портит человека, — закончил Жаргал и направился к своему дому.

Я долго думала об этом разговоре и все больше убеждалась, что мы с Цэнгэлом в каком–то смысле отстали от своих сверстников, жили слишком размеренно, по старинке. И беды свои друг от друга утаивали, и радости и дошли до того, что жизнь стала серой, лишенной чувства вообще. Можно лишь удивляться, как мы сумели прожить так целых три года.

Цэнгэл преспокойно уснул. Я лежала наедине со своими мыслями и прислушивалась к ночным звукам. За окном монотонно шумела река. Из–за стены доносились веселые голоса Нацага и Содгэрэл. Рядом со мной лежал живой человек с горячим телом и холодной, будто ночная река, душой. В этой душе было пусто, как в лесистой горной долине. Этот человек не желал меня, не интересовался, что происходит в моей душе. Мне только казалось, что я женщина, на деле же я была подневольным, доведенным до ничтожества существом, частью домашнего обихода. Эта ночь, в которой моим уделом было не разделенное счастье, а страдания одиночества, показалась мне бесконечной.

И утро нового дня не встретила я с сияющим лицом счастливой женщины. Я напоила чаем и накормила Цэнгэла, страдавшего от похмелья, и мы пошли на работу. Шагая по шпалам, я думала о том, что жизнь проносится между мной и мужем, разделенными словно два железнодорожных пути, подобно тяжелому скорому составу.

— Как самочувствие? Голова не трещит? — спросил Цэнгэл у Нацага.

— Все нормально.

— Глаза у тебя малость подпухли. Может, жена побила и ты плакал?

— У меня всегда так: чуть выпью, под глазами мешки. Стараюсь быть похожим на всех мужчин, а то эту гадость вообще в рот не брал бы.

— А у меня будто собака в животе сдохла. Не накорми меня Алимаа мучной похлебкой, я бы на ногах держаться не смог. Все ноет, будто меня мешком накрыли и отлупили почем зря. Каждый волос и тот болит.

— А с Муна Гуаем что?

— Как что? Сын его приехал.

— Так чего же он на работу не вышел?

— А, да ты этого не знаешь еще. Когда сын приезжает, Муна Гуай себя трехдневным сном премирует. Он сейчас отсыпается и завтра будет спать. Может, и послезавтра тоже. А потом опять прибежит на пути со своей вспотевшей лысиной.

— И чем займется?

— Как чем? Курить будет, работать будет. Как всегда.

— Чудная у него привычка.

— А в старике много чудного. Жаргал не в него пошел, не в пример отцу умный, толковый.

— Парень он вроде неплохой.

— Неплохой — не то слово. Очень даже хороший парень. Жена твоя что о нем говорит? Небось то же, что я?

— Он у моей жены отличную оценку получил. Наверно, потому что спортсмен.

— Я тебе сказать хочу… — Цэнгэл привлек Нацага к себе и шепнул: — У жены твоей в голове ветер. Будь настороже.

Нацаг удивленно посмотрел на Цэнгэла и расхохотался.

— Ты что? Подозревать жену советуешь?

Цэнгэл упер руки в бока и, вытаращив свои круглые глаза, ответил:

— А почему бы и не подозревать?

И сам засмеялся так, что по лесу эхо прокаталось.

— Подозревать — значит потерять. Пусть знакомится с другими людьми, дружбу с ними заводит. Если к каждому ревновать, жена душой может состариться. Обида у нее на жизнь появится, и больше ничего.

— Ты бы лучше меня послушал. В жизни всякое бывает.

— Содгэрэл честная.

— Скорей большому пальцу можно поверить, чем женщине. А она ведь у тебя женщина, не кто–нибудь!

— Вчера как будто еще женщиной была, а сегодня — не знаю, — расхохотался Нацаг.

Мы пришли к месту работы. От жары Цэнгэла совсем разморило, и он завалился в траву. Время от времени Нацаг подходил и прикладывал к его лбу смоченный в реке платок. К полудню работа была закончена, и мы отправились домой.

Навстречу нам шли Жаргал с Тайванбаяром на руках и Содгэрэл. Несмотря на жару и комаров, Содгэрэл была с голыми ногами, белыми, как березки.

Тайванбаяр потянулся к отцу.

— Сын твой, Нацаг, очень своенравный мужчина, — ласково сказал Жаргал.

— Тайванбаяр хорошего коня приобрел. Целый день на нем ездит, — добавила Содгэрэл.

— С теми, у кого такая грива, только так и поступать нужно, — ехидно заметил Цэнгэл и посмотрел на Жаргала.

— Ты, кажется, еще пьян, дорогуша?

— На солнце полежал, теперь голова трещит. И тело как чужое, — хмуро пробурчал Цэнгэл.

Вечером опять были разговоры и песни. Теплый ветерок, продувавший долину, теребил листья, и они чуть слышно шелестели. Разложив костер из кизяка для защиты от мошкары, мы расположились под высокой осиной и принялись шутить и болтать о том о сем. Жаргал легонько перебирал струны видавшей виды гитары. Содгэрэл не сводила с него глаз. Мне было не по себе. Разве можно вот так открыто пренебрегать своим мужем? Чем больше неприязни испытывала я к Содгэрэл, тем милее казался мне Нацаг. Мне думалось, что мужчине с таким кротким нравом всегда должно быть грустно, потому что ведь он рожден, чтобы прощать и терпеть унижения. У него необъятная, как наши Хэнтэйские горы, душа, и, наверно, он даже не понимает, как редко встречаются такие души. Вот попалась ему норовистая, капризная подруга, а он по своей покладистости взвалил на свои работящие плечи все домашние дела и при этом находит в себе силы гордиться женой, которая на его глазах заигрывает с другим. Мало гордиться, еще и нежно любить ее… Что Цэнгэл со мной сделал бы, поведи я себя, как Содгэрэл?

— Не капризничай, спой, не то я обижусь. Сына на руки не дам, — ворковала, уговаривала Содгэрэл, и в голосе ее звучала нежность.

Я посмотрела на Тайванбаяра. С тревогой я думала, какая судьба ему уготована, наивному мальчугану со счастливыми глазами, только–только начинающему познавать мир. В горле у меня запершило. Чтобы вырастить сына, сделать из него настоящего человека, мало одного солнца, которое то выглянет из–за туч, то спрячется. Его должны воспитать люди с чистым сердцем, без накипи порока в душе. Только тогда ребенок станет человеком, способным перенять эстафету у предыдущего поколения, сумеет взяться за ремонт неисправных участков путей нашей жизни, только тогда у него хватит сил, чтобы на месте таких уртонов строить новые города.

Жаргал ударил по струнам и запел песню про цветок, растущий в горной долине. Содгэрэл сидела, натянув на колени подол платья. Во взгляде, который она бросила сначала на меня, а потом на Жаргала, было отчаяние. Она чуть заметно побледнела и уставилась в землю. Наверно, взглянув на меня, она поделилась со мной душевной болью, ведь я тоже была женщина. Но я не могла одобрить ее поведения. Неужели она настолько глупа, что готова купаться в счастье, не принадлежащем ей? Меня бил нервный озноб.

Прежняя беспечность Жаргала заметно поубавилась, но он старался этого не показывать. Правда, шутить стал более осторожно, а из песен исчезла бесшабашная удаль. Пала роса, одежда у всех быстро отсырела. Пора было расходиться по домам.

Войдя в дом, Цэнгэл задвинул засов, как–то настороженно подошел ко мне, недобро посмотрел и сердито спросил:

— Видала, что такое непорядочность?

Я в испуге отпрянула от него. Я не играла судьбой своего мужа, не унижала и не позорила его. Пусть не смогла я подарить ему ребенка, но была хорошей женой, верно охраняла его покой. Чем дольше я на него смотрела, тем больше он мне в этот вечер нравился. И я радовалась, что жизнь моя возле мужа была спокойной, безгрешной, что я находила в нем опору.

За стеной раздался громкий смех Содгэрэл. Это она внесла сумбур в привычный жизненный порядок, заставила нас думать о том, что не приходило нам в голову раньше.

Цэнгэл, мрачный, стоял посреди комнаты, сурово сдвинув брови, и смотрел на меня. Он казался огромным. У него был красивый лоб, широкий, обрамленный черными, как вороново крыло, волосами. В эту минуту я до боли в сердце сожалела, что не возникло между нами взаимопонимания, что не сумела я привлечь его к себе, что заставляла посреди ночи колоть дрова, что замышляла ссору с ним в надежде получить от него ласку после укоров и оскорблений, словом, хотела нарушить покой и мир в семье, но он на это не пошел.

Я бросилась к Цэнгэлу и прижалась к нему. Щеки у меня горели, внутри будто ветер бушевал. А Цэнгэла, как видно, злоба одолевала да обида.

— Брось кривляться! Все вы одним миром мазаны. — крикнул он мне чуть не в самое ухо.

От этого свирепого окрика. зазвенела посуда, а я, обессилев, сползла к ногам мужа. Я почувствовала толчок в грудь и только тут поняла, что обнимаю колени Цэнгэла.

— Цэнгэл! Неужели ты не доверяешь мне? Ведь я Алимаа… твоя Алимаа…

Что–то сдавило мне горло, в глазах потемнело, в голове помутилось. Цэнгэл отстранился немного и что–то буркнул. Я сидела на полу, прислонившись к ногам мужа, и смотрела на его лицо, серое, как осина осенью. На скулах Цэнгэла ходили желваки. Я поняла, что в душе его бушует черная буря.

— Пожалей меня! Ведь об этом просит твоя жена которой ты делил и радости, и горести жизни.

— Жизни не знаешь! Работать толком не умеешь! Только бы кривляться да жеманничать!

Цэнгэл пнул меня и вышел из дому. Я осталась наедине со своей тоской. Неужели долгие часы тоски и составляют все счастье женщины? Нет, надо крепиться, бороться. Я поняла, что только в этом для меня выход.

В комнате стояла мертвая тишина. Лишь за стенами нашего жилища мрачно шумела река. Скорей бы в горах наступила осень! В эту пору начинают трубить изюбры, возвещая о смене времени года. Эти красивые животные зовут друг друга, чтобы насладиться жизнью и счастьем любви. А какая радость смотреть, как они, собравшись в стадо, неспешно уходят высоко в горы!

Я прижалась к оконному стеклу и выглянула во двор. В двух шагах ничего не было видно. Стояла темная, душная, как моя жизнь, ночь. Цэнгэл не приходил. Сколько я ждала, не знаю. Я вышла наружу и хотела позвать Цэнгэла, но голоса не было. В кромешной тьме зловеще шумела река.

Хлопнув дверью, кто–то вышел из соседнего дома. Я решила, что это возвращается домой Цэнгэл, зашедший к Муна Гуаю, чтобы успокоиться. Я двинулась навстречу, но никого не встретила. Я пошла назад и уже возле своих дверей заметила чью–то тень, мелькнувшую у поленницы. Я вздрогнула, подумав о медведе, но тут же вспомнила, что медведь–то был выдуманный. Тем не менее сердце мое бешено колотилось. Я спряталась за угол и, напрягая зрение, принялась всматриваться в темноту. Может, там Цэнгэл прячется? Он человек своенравный. Если зол на меня, с него хватит всю ночь в лесу просидеть.

Мне померещился шепот. Кто–то приближался. Двое — это были Жаргал и Содгэрэл — прошли совсем рядом.

Прижимаясь к Жаргалу, Содгэрэл тихо говорила:

— Я тебя с первого взгляда полюбила… Ты красивый…

Они остановились. Я закрыла лицо руками. Хоть бы заплакал Тайванбаяр!

— А что тебе муж скажет?

— Я не люблю его. Мне теперь все равно. Это он во всем виноват. Но я тоже человек. Имею право собой распоряжаться… Я человек свободный, не раба…

А я думала о том, что она заботливая, нежная мать. Думала, совсем недавно узнав ее взгляды на жизнь, что она умеет жить правильно, сдерживать свои порывы и блюсти честь свою и семьи.

— Что же делать будем?

— Сам решай.

Они опять обнялись. Не разнимая объятий, прошли к реке, но скоро вернулись. Содгэрэл глубоко вздохнула.

— Ведь я старше тебя. Рядом с тобой я немолодая уже женщина да к тому же мать, — прошептала она и тихонько засмеялась.

— Странно все это. Я сам себя не понимаю. У тебя хороший муж.

— Хороший, но нелюбимый. Слишком уж покорный и тихий. Ни разу не упрекнул, не приревновал. Думаешь, не жалко будет, если вся жизнь пройдет рядом с таким вот хорошим человеком?

— А разве попреки слушать приятней?

— Без настоящего крепкого мужского слова плохо.

— Ну ладно. Иди домой, поздно. Что он подумает?

— Не знаю, только я бы вот так всю ночь простояла.

* * *

В этот миг мне показалось, что в целом свете я осталась совсем одна. Испуганно крикнула: «Цэнгэл!» — но голоса своего не услышала. У меня было чувство, что нет для меня ближе и желаннее человека. Только он моя отрада и опора.

Я закашлялась. Содгэрэл и Жаргал, которые все никак не могли расстаться, отпрянули друг от друга. Он бросился в лес, она скрылась за углом дома.

Я снова позвала Цэнгэла. На сей раз крик мой прозвучал громко, как будто была осень в горах. Мой зов, прыгая от дерева к дереву, побежал к вершинам Хэнтайского хребта. Этой летней ночью мне было по–осеннему грустно и холодно.

На крутой излучине реки Хараа, которая шумно бежит в горной теснине, густо поросшей лесом, приютился старый уртон. Круглый год доносится до уртона только шум леса да воды. Но и здесь не утихают человеческие страсти, витают любовь и ревность, радость и горе.

Перевод с монгольского Н. Очирова

В. –С. Рендра

Крупнейший поэт, драматург и театральный режиссер современной Индонезии В. –С. Рендра родился в 1935 году в городе Соло (Центральная Ява). Первые свои стихи напечатал в 1954 году. С тех пор опубликованы четыре сборника стихов Рендры: «Баллады о самых любимых» (1957), «Четыре тетради» (1961), «Блюз для Бонни» (1971) и «Стихи о старых туфлях» (1972).

В публикуемую ниже подборку включены стихотворения из двух ранних сборников поэта и последнего — «Стихи о старых туфлях».

Невеста головореза

И она входила в реку;

груди, точно дне папайи,

лунным вымазаны соком,

око месяца ей светит —

и она читает в небе,

что недолго ждать осталось…

И она зовет Джамила:

«Что ж ты не дал мне, мой милый,

взгляда нежного на память?

Только и умел ты в жизни —

ранить с первого удара

да в груди цветоподобной,

зажигать огонь безумья».

Так она входила в реку.

Так в водовороте рыба,

от блесны ища спасенья,

гибнет от настоев сонных.

И она зовет Джамила:

«Кровь твоя к губам пристыла,

солоно во рту от крови,

и горит в сознанье факел

настигающей погони.

Сына старосты ты ранил

насмерть, с первого удара —

сто кинжалов в час погони

мстители в тебя вонзили!»

Девушка глядит на месяц,

ловит шепот струй волшебных —

и уходит дальше в воду.

Здесь не будет цвесть кембоджа [4]

и не оторвется ворон

от ее очей печальных.

Лала! Нана! Песнь ночная

ветерка в макушках манго,

грусть о ней ночного неба —

кто теперь споет ей песню?

Мужчины в дороге

Пыль взвивается вверх клубами —

значит, мимо идут мужчины;

запах пота и пряной брани —

значит, мимо идут мужчины.

На восток идут, на восток:

там горит апельсин небесный.

— Эй, сынок, караульный ночи,

видел, мимо прошли мужчины?

Кто они, скажи, и откуда?

— Кто–то с запада, кто–то с юга,

кто–то с севера… Ай, хозяйка,

отовсюду идут мужчины!

Их глаза что плоды под солнцем,

их дыханье араком пахнет,

и идут с неумолчной песней —

с юга, с запада, отовсюду.

Вот уходят они от счастья,

и летучая мышь в пещеру

быстро прячется: духи предков

чисто вымыли блюдо солнца.

— Эй, сынок, пастушок рассветов!

Видел, мимо прошли мужчины,

лица их горячей жаровен,

чем они, скажи, занимались?

— Всем, хозяйка, — тем, и этим.

Ибо в собственном сердце каждый

приучается быть пророком.

…Нас рассвет наделяет силой,

ветки ломятся под плодами.

Слышь, мужчины поют о доме,

и о жизни, которой сроду

не умели беречь мужчины,

и еще поют о дороге,

о дороге, всегда прекрасной.

Луна над Джакартой

Ах, мама, луна сомлела

над улицами Джакарты

а людям ее не жалко!

О, терпкость лимонной корки,

сомлевшей луны бессилье!

Луна обомлела, мама!

Ты видишь, ей стало дурно

она не снесла ужалов

неоновых пчел Джакарты,

дома, бескровные дети,

от матери отвернулись.

О, эта луна похожа

на шляпку гриба под ливнем,

на девочку без игрушек,

на праздник без украшений.

О, где дуновенье мага,

где взор колдовского неба?

Луна, опустив головку,

уходит — не танцевала:

молчат голоса ударных,

и веки танцоров слиплись,

Луна над Джакартой сонной

лежит, потеряв сознанье.

Ее никому не жалко.

Луна, любимая, слышишь —

усни у меня на сердце!

Лиловая серенада

Чей–то шепот незнакомый

раздавался за кустами.

…Алый месяц, пьяный месяц,

теплый ветер, ветер с юга.

Вот нахлынул запах нежный

вместе с шорохом чуть слышным

и гудением надсадным

насекомых на деревьях.

Семь лесных прекрасных пери

жмурили глаза на ветках.

…Чей–то шепот незнакомый,

аромат совсем нездешний

распалял ночные грезы —

и тогда я слышал снова

тот же шепот за кустами.

Травы колыхались немо,

и лились бездумно воды.

Я слыхал, что этой ночью

месяц обвенчал влюбленных.

Черный камень

Возвысившись среди потока,

он надвое рассек теченье;

он безмятежен и бесстрастен —

зато он на изломе крепок.

Прохладный августовский ветер

и лунный свет его ласкают.

Он горд и зол. Уснули страсти

в холодном и замшелом сердце.

Время

Время как птица, которая вечно в полете,

без сожаленья глядит на развалины дней

и простирает над миром волшебные крылья.

Время как дождь проливной,

растворивший в себе ветерок —

чистый, прохладный, всегда возбуждающий радость.

Время — кудесник на вечном распутье дорог,

знающий тропы любви и дороги к могилам.

Дом Андреасов

Веселый праздник в ночь на воскресенье

изрядно затянулся — потому

проснулись мы, когда большое солнце

на уровне оконного креста

остановилось. Госпожа Андреас

нас пригласила завтракать в саду.

Не торопясь, мы собрались за домом —

стол был уже накрыт, и на траве

пестрели разноцветные шезлонги

в густой тени двенадцати деревьев.

На розовом, как ветчина, столе

стоял кофейник в тесном окруженье

солонок, хлебниц, чашечек и блюдец,

Андреас–младший, в форме капитана,

читал газету, ожидая нас.

Вот я одет, и подхожу к столу,

и сталкиваюсь вдруг лицом к лицу

с Андреасом, плодами на столе,

высокими деревьями, травой,

поющей птицей, куполом небес,

с зеленым, красным, белым, желтым, синим —

со всею пестротой живого мира.

Андреас кофе пьет и начинает:

«Вы не слыхали разве, Али–хан

опять решил жениться». Между тем

я пью прохладный воздух городка,

и в легких у меня вся свежесть гор —

и я же слышу, что он говорит.

Затем подходит старшая чета,

а я тем часом увлечен осмотром

их двухэтажного особняка

с лиловыми гардинами на окнах.

«Неужто ты под душем не был, Вилли?» —

Андреас спрашивает — я зеваю.

«По–моему, у Вилли не прическа,

а ветвь казуарины, вся в иголках», —

решает пошутить его жена.

«Мой сын, мы ре–во–люционный дух

обязаны хранить», — папаша учит,

а я смотрю: петух взлетел на шест,

копаются в земле его наседки,

а там, поодаль, тучный гусь с гусыней

спускаются к запруде вперевалку —

скучны, неловки, бездуховны, бренны.

«Вид новых «фордов» попросту пугающ!» —

подкидывает тему госпожа.

А я гляжу, не отрывая глаз,

на тонкие балконные решетки,

узор которых лилии подобен —

изящной, тонкой, бездуховной, бренной.

И, дерзко посмотрев перед собой,

я замечаю: «Ветвь казуарины

прекрасна, как манящая рука!»

«Я требую для женщин полноправья!» —

перебивает кто–то за столом,

да госпожа Андреас, кто еще?

Цветок, опавший с дерева трембеси,

кружится рядом несколько мгновений —

как бабочка. И падает на землю.

И затихает — с тем, чтобы истлеть.

Какой у них огромный белый дом

и серые наличники на окнах…

«Сейчас у Вилли в голове сонет,

я точно знаю», —говорит Андреас.

«И не ошибся?» — щурится жена.

А я зеваю и смотрю на стол:

«Нет, у меня иное в голове —

не скажете, где взять немного перцу?»

Отец и сын катаются от смеха,

хозяйка удаляется к себе

и, возвратившись, подает мне перец.

Все рты раскрыты — хохот и еда.

Все рты раскрыты — праздник и веселье.

Все рты раскрыты — праздная зевота.

Грибов, душою обделенных, царство.

Перевод с индонезийского А. Шараповой

Си Моханд

Си Моханд (годы жизни условно: 1843—1906) — крупнейший алжирский поэт, слагавший стихи на кабильском языке. Сын деревенского менялы, который был расстрелян французами за участие в восстании 1871 года против колониального господства Франции, Си Моханд почти всю жизнь провел в скитаниях, слагая свои песенные баллады, так называемые исфры, имеющие форму трехстрофной терцеты и представлявшие лирическую исповедь поэта, в которой слышатся стенания поруганной Кабилии, горечь поражения, тоска вольного горца оо отнятой свободе.

Изустные стихи Си Моханда, сохраненные в народной памяти превратились в священную книгу кабилов. Они были записаны еще при жизни поэта, в 1904 году. Полвека спустя алжирский писатель Мулуд Фераун издал книгу «Поэмы Си Моханда» (1960), в которой напечатаны параллельные тексты — на кабильском языке и переводы на французском, предварив их очерком о жизни и творчестве поэта. По этой книге и сделаны настоящие переводы.

* * *

За узорною оградой —

Гроздья винограда.

Этот сад взрастил я сам.

Рдели розы, глаз услада.

Было сердце радо.

Пчелы льнули к лепесткам.

За труды мои и награду

Изгнан я из сада.

И другой садовник там.

* * *

Приютилось в сердце горе,

сердце плачет горько.

Что же делать мне с собой?

Даже камни, даже горы,

Даже ветер гордый

Тронуты моей мольбой.

Мне тугой петлею годы

Захлестнули горло.

А любимой нет со мной.

.* * *

В том саду цвели растенья,

Расстилая тени.

Алый полыхал гранат.

Нежной травяной постелью

Наслаждалось тело,

Стражник охранял мой сад.

Ураган разрушил стены.

Мрак и запустенье

Всюду видит скорбный взгляд.

* * *

Будь ты сильный иль убогий,

Существо любое —

Каждый богом одарен.

Одному по воле бога —

Небо голубое,

Дом, и сад, и сладкий сон.

А другой богат любовью,

Горечью и болью

И безумьем награжден.

* * *

Сердце, не противься доле.

Ты сосуд бездонный,

Не насытишься вином.

Край любимый, край недобрый!

Я скитался долго.

Я чужак в краю родном.

Я в тоске своей бездомной

Позабыл о долге.

Сердце плачет о былом.

* * *

В этот век, скупой и жадный,

Разжирели жабы.

А у бедных – ни гроша.

Угасает взор мой жаркий.

Сердце счастья жаждет.

Ждет надежда, чуть дыша.

В этот век, развратный, жалкий,

Клевета нас жалит.

Не ропщи, моя душа!

* * *

Сердце бедное, доколе

Трепетать от боли

Одиноко средь людей?

Да свершится божья воля!

Я лишь раб, не боле.

Каждый раб своих страстей.

Все одной подвластны доле,

Злой подвластны доле.

Страсть во мрак ведет верней.

* * *

Сжалься надо мною, боже!

Я твой сын, за что же

На страданья обречен?

Жизнь моя на смерть похожа.

Холод гладит кожу,

И в груди теснится стон.

К смертному прикован ложу,

Грешен и ничтожен,

Я смиреньем награжден.

* * *

Сжалься, боже, надо мною!

Я хочу покоя

От скитаний и невзгод.

Тает тело ледяное.

Серым тленом, тьмою

Обметало бледный рот.

Сердце, не ропщи, больное.

Я глаза прикрою.

Мой последний сон грядет.

* * *

Век безумья, век разврата.

Все, что было свято,

Жадный поглотил порок.

Лицемерьем все объяты.

Брат боится брата.

Каждый слеп и одинок.

Век бесчестный, век проклятый

Близится расплата.

За грехи карает бог.

* * *

Умерла она до срока

От меня далеко.

Ты, земля, ее храни!

Два закрытых влажных ока

Там, во тьме глубокой.

Красоту не оскверни!

Боже, не сдержу упрека.

Так мне одиноко!

Смерть отсчитывает дни.

* * *

Я взываю неустанно:

— От любовной раны

Исцели меня, аллах!

Изучил я суть Корана,

Всюду гость желанный,

Был любим во всех домах.

А теперь в одежде рваной

Слышу вопль бранный.

Сердце стиснул темный страх.

Перевод Н. Габриэлян

Кэббэдэ Микаэль

Родился в 1915 году в Эфиопии. Не сумел завершить образования из–за начавшейся итало–фашистской агрессии. Самостоятельно изучал английский и французский языки. В послевоенные годы работал в министерствах образования и иностранных дел; был чрезвычайным послом в Ватикане. Известен преимущественно как драматург, переводчик драматургии (в частности, перевел «Ромео и Джульетту» Шекспира). Пишет по–амхарски. Автор многих пьес, в том числе: «Буря наказания» (1948), «Исполнившееся пророчество» (1945), «Ганнибал» (1955) и др., а также целого ряда научно–исторических трудов. Как поэт дебютировал в начале 40‑х годов в первой эфиопской антологии «Во славу независимости» (1941). В том же году издал поэтический сборник «Свет разума».

Государь Теводрос и два чужеземца

К царю Теводросу однажды пришли

два гостя из дальней заморской земли,

просили царя: «Разреши нам вдвоем

на зверя охотиться в царстве твоем».

Не стал им противиться царь, и тогда

с поклоном отправились в путь господа.

Но всюду, где были, — вблизи и вдали

умело они наблюденья вели,

составили карты и схемы дорог,

за время дождей все закончили в срок.

Однако был с ними всегда проводник,

он путников не оставлял ни на миг,

а после в столицу он их проводил,

когда поостыл их охотничий пыл.

Направился тот проводник во дворец

и все доложил государю хитрец,

о картах, о прочих деяньях донес,

он выполнил все, что велел Теводрос,

и добрый властитель смутился душой

узнав о ловецкой удаче большой.

Пора чужеземцам домой отбывать,

они уложили дорожную кладь

и стали проситься к царю на прием

и вскоре он встретил их в доме своем,

устроил обед, напоил, накормил,

был весел с гостями, приветлив и мил,

он их одарил всевозможным добром:

посудой из золота и серебром.

А после позвал он слугу: «Проводи!

Обоих гостей на корабль посади.

С них обувь сними на борту корабля

и вымой подошвы, где грязь и земля».

Слуга поспешил за гостями тотчас,

отвел их на судно, исполнив приказ,

и там откровенно сказал, не мудря,

о просьбе и воле последней царя.

Разуться он им предложил поскорей.

Разинуты рты у заморских гостей.

Они удивились: «Зачем? Почему?»

Стал каждый твердить: «Ничего не пойму».

И чтобы у негуса все расспросить,

велели на берег пожитки сносить,

вернулись они со слугой во дворец,

просили царя объяснить наконец,

что значит такое желанье его,

твердили: «Не можем понять ничего».

«Пока не узнаем, не можем отплыть».

Ответил им царь: «Объясню, так и быть,

вы многое видели в землях моих,

вы поняли: край наш прекрасней других.

Когда же вы стали сбираться домой,

я жемчугом вас наградил и казной,

но эта земля так для нас дорога,

дороже, чем золото и жемчуга,

ее не могу я отдать никому,

теперь понимаете вы, почему

не мог я оставить на ваших ногах

родимой земли даже глину и прах,

и в час, когда вы уезжали от нас

я отдал слуге этот строгий приказ».

Музыка

Ты бетховенский дух в миг высоких побед,

ты прозрение Шуберта, Моцарта свет,

грусть Шопена, тобою был полон Яред,

речь твоя ароматов и красок полна,

наплываешь, гармонии легкой волна,

ты прекрасна, как солнце, ясна, как луна,

каждый чистый твой звук — опьяняющий зов,

ты паренье души, ты роса для ростков,

родилась ты в эдеме, живешь ты в раю,

ты звучишь — и уже мы в далеком краю,

высший смысл нам дарует твой внятный язык,

с той поры, как мой дух твою прелесть постиг,

обретает он радость в паренье твоем,

и всегда, воплощаясь в напеве земном,

ты, рожденная в высях, с небес нисходя,

нас поишь, ненасытных, прохладой дождя,

запах грусти впиваем и ладана дым:

слышим речь серафимов и ангельский гимн,

ветром стань, колесницей крылатою будь,

унеси меня, музыка, куда–нибудь.

Суть обыденного пред тобой так мала.

Ты откуда взялась? Ты откуда пришла?

Чтоб в тебя человеческий разум проник,

должен душу свою он раскрыть, как тайник,

ведь напев и душа — это два близнеца,

их природу нельзя разгадать до конца.

Сколько тут ни ищи, где исток, не понять,

здесь божественный дар и небес благодать.

Для тебя и души все земное — пустяк,

плоть — оковы для вас и тюремный барак,

в мире нет наказанья тяжеле, чем плоть.

В день творения, видно, смягчился господь

и от глины, от этого праха могил,

в этом мире лишь вас он двоих отделил,

хватит вам и того, что сослал вас сюда,

смерть дарит избавление вам навсегда,

изначально душа — лишь заложник земли,

и тебя вместе с ней как сестру обрекли

на юдоль, чтобы сладостной речью своей

ты смягчала сердца и страданья людей.

И на землю спускаешься ты с высоты,

ты бессмертна и всюду присутствуешь ты.

Как волшебный твой дар, о подруга души,

дай же нам утешенье, от бед отреши.

Ты спускаешься к нам, чтобы мрак побороть,

чтоб сливались в тебе человек и господь.

Перевод с амхарского А. Ревича

Аяльнех Мулату

Родился в 1941 году в городе Гудтам (Эфиопия). Учился в университете Аддис–Абебы, окончил журналистский факультет Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. Преподавал амхарский язык. Занимал важный пост в министерстве культуры Эфиопии. Поэт, драматург, переводчик. Пишет на амхарском языке.

По пути великого Октября

Его оставили нам отцы, древний наш календарь:

Сначала — Октябрь, затем — Февраль и только потом — январь.

Нельзя измерить длину пути, открытого Октябрем:

Ведь это наш сегодняшний путь, и мы по нему идем.

Для революции нет преград, расступятся перед ней

Пустыня, и джунгли, и выси гор, и бездны бурных морей.

И мы идем путем Октября в ясную светлую даль.

Мы верили: если пришел Октябрь — значит, близок Февраль!

Так и случилось. Вспыхнула вмиг, гневом осилив страх,

Ветхозаветная наша страна, затерянная в песках,

Которую, кажется, бог забыл, а люди втоптали в прах.

Да, загорелся огонь Февраля от факела Октября,

И отступила черная ночь, и ярко взошла заря,

И осветила нам новый путь и повела, горя,

Испить из чаши славных бойцов — вершителей Октября.

Со всех сторон нам враги грозят. Мы не уступим им!

Мы твердо знаем: Октябрь победил, и, значит, мы победим!

Над Эфиопией встала заря. Пусть увидит земля,

Как мы идем путем Октября под знаменем Февраля!

Вспять историю не повернуть, не вымарать светлых дней,

Какие ни расставляй силки, каких ни ставь западней,

Как ни рядись и как ни ярись — не вычеркнешь светлых дней,

Какою грязью ни поливай, сколько ни лей елей!

Как Октября не смогли победить деньги, огонь и сталь,

Так никогда не осилить им наш молодой Февраль.

Первопроходчик новых дорог, вестник новых времен,

Октябрь — надежда всех, кто не сыт, любого, кто угнетен.

Вовек не погаснут солнца лучи, так и лучи Октября,

Вечно будут светить над землей, счастье земле даря.

Гнет и насилье сметая прочь, факел зари несем.

Дрожа от испуга, уходит ночь, гонимая Октябрем.

Да убоится жестокий враг, да сгинет навек печаль.

Пусть по планете будут идти вместе Октябрь и Февраль!

Смело проложенный Октябрем, путь нам великий дан.

Станут и нас величать страной рабочих и крестьян!

Надо быть человеком

Разве ты человек, если, робко плетясь,

Потерял с остальным человечеством связь?

Низость жизни умноживший жизнью своей,

Разве ты человек? Ты же пес меж людей!

Что собака? Такою она рождена,

Человеку она, как товарищ, верна.

Страшно, если собакою стал человек

Или мулом живет свой бессмысленный век:

С голодухи ревет и молчит, если сыт,

Погоняют — бежит, а стреножат — стоит,

Мордой в стойло уткнется, поклажу свезя,

А под плеткой трясется — иначе нельзя!

Человек, ты двуног, сбрось постылую кладь!

Человек, кто тобою посмел помыкать?

Удила затянув, тесной сбруей душа,

Кто тебя погоняет, людская душа?

Распрямись, человек, станет гордым твой шаг

Будь достоин себя, чтобы не было так:

Если гонят — бежим, а стреножат — стоим…

Мы ведь люди, и мы за себя постоим!

Жизнь спешит через бури, взяв мощный разбег.

Ты же двигатель жизни! Гордись, человек!

После трех тысяч лет

Я тебя поздравляю, страна, с бурным всходом травы,

С юной завязью сада и зеленью новой листвы.

Жили мы на земле, потайными ходами изрытой,

Но уходят терзавшие землю кроты и термиты.

Здравствуй, дворик тюремный, вовеки веков незабвенный,

Где прощались со светом, родными, со всею вселенной.

Ты опять не пустуешь, но время настало иное:

Именитые гости гостят за твоею спиною.

Те, кто создал тюрьму, пусть в пыли поваляются бурой!

Здравствуй, черная печь, огневое горнило цензуры!

Отдохнуть собралась, позабыть про золу и про копоть?!

Еще есть нам, что жечь, что мешает нам жить и работать:

Все доносы, приказы, указы, доносов позорней,

Славословье двора, пустословье искательной дворни.

Здравствуй, новый закон! Я недаром тебе доверяю:

Ты страну обновишь, беспристрастно казня и карая.

Здравствуй, наша страна, мы твои благодарные дети.

Здравствуй, счастье, мы ждали тебя три мучительных тысячелетья.

Перевод с амхарского Я. Голя

Слово о Лао Шэ

24 августа 1966 года, после очередного бандитского налета хунвэйбинов, не выдержав надругательства и оскорблений, ушел из жизни Лао Шэ (1899–1966) — выдающийся китайский писатель, известный во многих странах мира, пламенный патриот своей родины, народный депутат и почетный гражданин города Пекина. Он горячо любил свой народ, его богатейшую культуру, революционные традиции и самобытную литературу — классическую и современную.

3 февраля 1979 года ему исполнилось бы восемьдесят лет…

Лао Шэ с неизменной гордостью говорил о народном Китае, освободившемся от многовекового рабства, о его славных успехах на пути строительства новой жизни, о бескорыстной помощи его народу со стороны Советского Союза и других братских стран. Он радовался успехам строительства коммунизма в СССР, достижениям всего социалистического содружества. Уроженец Пекина, его вдохновенный певец, Лао Шэ считал этот действительно замечательный город самым чудесным в Китае и всегда в раздумьях и мечтах связывал с ним прекрасное будущее своей родины. Но какой гнев и какое негодование звучали в его словах, когда речь заходила о коварных планах и черных делах империалистов — поджигателей новой войны! Вспоминая о пребывании в США, Лао Шэ рассказывал, как не раз подвергался издевательствам со стороны американских расистов.

Свои творческие замыслы Лао Шэ всегда связывал с созидательной работой, которую вел в 50–е годы китайский народ, выполняя решения VIII съезда КПК. Теперь каждый китайский писатель, — с огромным удовлетворением говорил Лао Шэ, — осознает, что должен трудиться не жалея сил и до конца выполнить свой долг служения народу — создавать подлинно художественные произведения, обладающие большой силой эмоционального воздействия на читателей.

Радуясь несомненным успехам, достигнутым его собратьями по перу в свободном Китае, Лао Шэ с требовательностью говорил о задачах еще не решенных, о делах, что еще впереди. Его постоянно заботил рост китайской литературы, приход в нее молодых сил, которым, по его мнению, следовало много и упорно учиться на традициях национальной и зарубежной классики, на лучших образцах отечественной и мировой литературы.

Тонкий ценитель китайской старины и классической литературы, Лао Шэ постоянно подчеркивал необходимость бережного отношения к культурному наследию, призывал творчески осваивать его. «Нам надо изучать это наследство, — говорил он, — не только для того, чтобы овладевать формой классиков. Мы должны также научиться тому, как выходить за пределы этой формы в соответствии с требованиями действительности… Новая литература должна создавать свою форму — простую, прозрачную, действенную» [5]. Не менее глубоко, чем китайскую, Лао Шэ знал и высоко ценил зарубежную классику — русскую, английскую и французскую.

В своей известной статье «Свобода и писатель» Лао Шэ, чуждый националистической кичливости, писал: «Мы ценим традиции нашей литературы… мы ценим также сокровища мировой литературы и современные произведения. Данте, Шекспир, Сервантес, Гете, Гюго, Пушкин, Толстой, Уитмен, Ибсен, Тагор, Ромен Роллан, Горький и другие — наши учителя. Произведений этих великих мастеров литературы и выдающихся произведений современных авторов различных стран мы перевели уже немало, и они широко распространены по всей нашей стране. Например, на сценах пекинских театров мы можем увидеть спектакли «Ромео и Джульетта» Шекспира, «Нора» Ибсена, «Дядя Ваня» Чехова, «Слуга двух господ» Гольдони, «Мещане» Горького». И далее: «Да, мы не можем отрицать того, что у нас имеются древнейшие культурные традиции, но и не следует также скрывать нашу культурную отсталость. Мы должны повышать свою культуру, поэтому нам нужно упорно учиться у всех стран» [6].

Дружба разных народов складывается из мельчайших крупиц — из отношений взаимной привязанности, симпатии и дружбы между отдельными представителями этих народов. На протяжении многих лет глубокая человеческая приязнь, узы общих интересов связывали Лао Шэ с советскими литераторами. Лао Шэ верил в торжество коммунизма на земле, в непоколебимость советско–китайской дружбы. Он испытывал неизбывный интерес к нашей Родине, искренне преклонялся перед величайшим событием мировой истории — Октябрем, любил советскую литературу и искусство. Лао Шэ рассматривал культурное наследие советского народа, русскую классическую литературу как наследие общечеловеческое, принадлежащее и китайскому народу.

В 50–е годы Лао Шэ писал: «Великая Октябрьская революция явилась для нас огромным даром». И далее: «Великая Октябрьская революция разбудила народы всего мира. В ослепительном сиянии Революции… родилось новое могучее искусство; его содержанием стали кровь и пот человека, его благородный труд, его революционный энтузиазм, его счастье. Оно рассказывает о горячей любви людей к сегодняшней жизни, об их борьбе за счастливое завтра. Блестящим образцом такого искусства для всего человечества явилось прежде всего советское искусство» [7].

Лао Шэ не раз бывал в Советском Союзе. В 1957 году он в составе делегации китайских трудящихся приехал в нашу страну на празднование 40–й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Затем в мае 1959 года на III съезде писателей СССР Лао Шэ вместе с другими китайскими литераторами представлял Союз писателей Китая. Его восхищал творческий дух, царивший на заседаниях съезда, единство и целеустремленность художников слова нашей страны, отдающих все свои силы, весь свой талант делу партии и народа.

Лао Шэ очень любил нашу страну и был верным другом советского народа. Возвратившись после III съезда советских писателей на родину, он писал в газете «Гуанмии жибао» от 16 июня 1959 года: «Каждая поездка в Советский Союз доставляет мне такую же радость, какую испытывают дети во время встречи Нового года!» Он снова восхищался Ленинградом, где бывал и раньше, когда там, в Лесном институте, учился его сын: «Я люблю этот чудеснейший город, овеянный немеркнущей славой».

Его привлекали величие, красота и неповторимость города на Неве. Вообще духовные силы для борьбы против зла на земле Лао Шэ черпал в своей неистощимой любви ко всему прекрасному и живому. Приведу лишь один пример. Писатель выращивал в своей домашней теплице изумительной красоты хризантемы, подыскивая каждому новому выведенному им сорту–красавцу еще более дивное, нежное название.

За четыре десятилетия напряженного творческого труда Лао Шэ — сатирик, беспощадный обличитель мещанства, всего мрачного и косного, певец трудового народа, борец за свободный и счастливый Китай — создал целую галерею ярких, запоминающихся образов. Творчество его чуть ли не с самого начала отличалось углубленными психологическими характеристиками героев, отточенным языком произведений, богатым и сочным юмором. С величайшим мастерством Лао Шэ выступал в разных жанрах литературы — будь то роман «Рикша», сатирическая повесть–фантазия «Записки о Кошачьем городе», пьеса «Драконов ус», рассказ «Серп луны», комические диалоги «сян–шэн» или публицистические статьи. В 50–е годы Лао Шэ, единственному из литераторов Китая, было присвоено почетное звание народного писателя КНР. Много времени, сил и энергии он отдавал воспитанию начинающих писателей, повышению их мастерства, расширению их кругозора. Тогда, вскоре после образования Китайской Народной Республики, официальная критика ставила Лао Шэ в пример китайским литераторам разных поколений. «Лао Шэ, — говорилось в одной из статей, опубликованных в «Жэньминь жибао», — почерпнул в революции новые творческие силы, очень многому научился и, что особенно важно, продолжает учиться. И мы хотим пожелать всем работникам литературы и искусства идти по пути которым идет Лао Шэ» [8].

Читатели нашей страны стали знакомиться с творчеством этого выдающегося китайского художника слова еще в суровую пору Великой Отечественной войны советского народа с немецко–фашистскими захватчиками. В 1944 году в Москве в переводе на русский язык вышел рассказ Лао Шэ «В захваченном городе», повествующий о героической борьбе китайского народа против японской агрессии. В последующие годы на русский и многие другие национальные языки народов Советского Союза было переведено почти все творческое наследие Лао Шэ — многочисленные его рассказы, романы, пьесы, повести, публицистические статьи. В 1957 году в издательстве «Художественная литература» массовым тиражом вышел двухтомник его избранных сочинений. Большим успехом у советских читателей пользуется сатирический роман–памфлет Лао Шэ «Записки о Кошачьем городе», перевод которого на русский язык появился сначала в журнале «Новый мир» (1969, №6), а затем выдержал еще два издания в виде отдельных книг (1969 и 1977 гг.). Написанный писателем в начале 30–х годов, роман этот тем не менее прозвучал как острая сатира на многие явления пресловутой «культурной революции», потрясшей недавно Китай по злой воле маоистов.

Лао Шэ всегда радовался, когда его произведения переводились и издавались в СССР. Помню, с каким нетерпением ожидал он в середине 60–х годов выхода в свет в Москве его широко известного романа «Развод», созданного писателем еще в 1933 году.

Нелегко бывает подчас писателю полностью воплотить свой первоначальный замысел даже в удавшемся в целом произведении. А в романе «Развод» это как раз удалось художнику.

Китай начала 30–х годов. Бэйпин (так назывался Пекин в годы гоминьдановской реакции) с его шумными рынками и пассажами, увеселительными заведениями, злачными местами, всевозможными департаментами, канцеляриями и присутствиями. Многочисленные чиновники без особого рвения служат, но зато охотно сплетничают и подсиживают друг друга, берут взятки, пьянствуют и развратничают, ссорятся с женами, а иногда и поколачивают их, то разводятся, то снова сходятся с ними.

Но самое страшное не это. Ужаснее всего то, что при всем своем видимом мещанском благополучии живут они словно в пустоте, как кто–то заметил чрезвычайно метко, в разводе с действительностью. Стоит только с кем–нибудь из них приключиться несчастью, как недавние его дружки и собутыльники тут же отворачиваются от него. Так было, например, когда арестовали сына самого процветающего из всех — «старшего брата» Чжана, хлебосольного хозяина, мастера сватовских дел. Это именно ему в дни его благоденствия принадлежала оказавшаяся явно несостоятельной мысль о том, что все недуги общества можно излечить путем хорошо организованных браков.

Единственным человеком, кто посочувствовал Чжану в беде, кто помогал ему чем только мог и даже пошел на сокрытие убийства, был простодушный и скромный чиновник Ли, образ и судьба которого являются центральными в романе. Выходец из деревни, Ли успешно заканчивает университет и получает довольно приличную должность в управлении финансов. Но вскоре служба начинает тяготить его, мещанский быт семьи, словно трясина, все глубже и глубже засасывает его. Мечты Ли о романтической любви, об исполненной поэзии женщине, об интересной и содержательной жизни терпят крах, и он бежит из опостылевшего ему Бэйпина в деревню. Так он пытается спастись от той огромной тюрьмы, которой представляется ему окружающая действительность. Так он хочет «развестись» с ней…

Роман Лао Шэ «Мудрец сказал…», так же как предшествовавший ему роман «Философия почтенного Чжана», был написан художником в лондонский период его жизни (1926–1929). С появлением этих произведений в китайскую литературу пришел большой и самобытный писатель.

Затем последовали романы «День рождения маленького По» (1931), «Рикша» (1935) и другие произведения. В период сопротивления японской агрессии (1937 – 1945 гг.), сыгравший весьма важную роль в идейном и творческом росте писателя, Лао Шэ — один из главных руководителей Всекитайской ассоциации деятелей литературы и искусства по отпору врагу. Его роман «Огненное погребение» (1940), драмы «Вопрос чести» и «Государство превыше всего» (1943) гневно обличают предателей, сотрудничающих с японскими оккупантами, воспевают героизм защитников родины, всего китайского народа, поднявшегося на борьбу с иноземными захватчиками. Трилогия «Четыре поколения одной семьи», завершенная Лао Шэ во время его пребывания в США в середине 40–х годов, тоже посвящена периоду японской оккупации. Качественно новый этап в творчестве Лао Шэ начался с победой народной революции и провозглашением КНР. Он ознаменовался появлением таких значительных по своим идейно–художественным достоинствам произведений, как драмы «Фан Чжэнь–чжу», «Драконов ус» (1950), «Этому не бывать» (1956), «Чайная» (1957), «Кулак во имя справедливости» (1961) и многие другие, по праву выдвинувших их автора в число ведущих художников слова народного Китая.

Роман «Мудрец сказал…», впервые опубликованный в 1927 году на страницах популярного в ту пору журнала «Сяошо юэбао» («Ежемесячник прозы»), следует рассматривать в самой непосредственной связи и с романом «Развод», и с рассказом «Последняя монета», и с другими произведениями Лао Шэ, живописующими быт и нравы пекинского люда и в особенности чиновничества. Более того, в романе «Мудрец сказал…» перед читателем раскрывается картина жизни студентов — повес, бездельников, обитателей сомнительного свойства пансионов и гостиниц, любителей вина, азартных игр и женщин. Сами они ничего не зарабатывают и живут за счет родителей–провинциалов. В этом романе превосходно показано, откуда брались и как формировались разные типы чиновников — взяточников и казнокрадов, которые заселили впоследствии многие произведения писателя, в том числе и его роман «Развод».

Образ Чжао — главного героя романа «Мудрец сказал…» — доведен до гротеска. Немаловажную роль в этом сыграл и созданный писателем его отталкивающий внешний облик («нос, похожий на клюв коршуна, собачьи глаза, свиной пятачок»; «багровое лицо, короткие, толстые руки и ноги»), и раскрытие жизненного кредо Мудреца («с самого сотворения мира главное в жизни — это еда, одежда, женщины и азартные игры»), и убийственная ирония художника по поводу квасного патриотизма студентов и особенно по поводу так называемой «революционной деятельности» самого Чжао Цэы–юэ.

А чего стоят меткие и разительные характеристики действий и поступков главного героя романа! Чем только он не занимался, за что он только не брался! То он рьяно выступает за эмансипацию женщин, а сам всячески издевается над ними и собственную жену бросает на произвол судьбы; то вдруг принимается за репетиторство. Но ничего начатого до конца не доводит. Он болтун, краснобай и никчемный бездельник, лентяй и недоучка. Подобными же «достоинствами» отличается и подавляющее большинство из тех, кто окружает Чжао в романе.

Лао Шэ беспощаден ко всем этим «вечным студентам», к той среде, из которой произрастают будущие продажные чиновники — плоть от плоти, кровь от крови реакционного чанкайшистского режима, его основа, опора и надежда. Одну из немаловажных сторон жизненной философии этих «верхов» тогдашнего китайского общества писатель–реалист усматривает в философии «моральных побед», сводившихся, по сути дела, к рабскому повиновению, самообману и пораженчеству. Философию «моральных побед», акьюизм как социальное зло, поразившее старый Китай, развенчал, как известно, Лу Синь в своей повести «Подлинная история А–кью» [9] (1921).

А ведь именно в духе «моральных побед», акьюиэма и ведет свои рассуждения Чжао: «Мы наслаждаемся решительно всем иностранным — с той лишь разницей, что они (т. е. иностранцы. — М. Ш.) день и ночь трудятся, а мы сидим за игорным столом и ждем. Не значит ли это, что они фактически наши рабы?»

Лао Шэ часто прибегает к методу контраста при воссоздании в романе картин происходящего. Именно на нем построено изображение праздника Начала лета в Пекине: наряду с описанием богатства и красоты — очаровательных девушек, хризантем, расцветающих деревьев, резвящихся в небе птиц, писатель рисует рикш, подгоняемых седоками, пыль, грязь, навоз, свиные и бараньи туши на бойне, вонь, роящихся зеленых мух.

Многое из того, что описал Лао Шэ в своем романе, было весьма злободневно для Китая 1966 года, когда там началась «культурная революция». Например, выступления студентов против ректора университета и их «воззвания», направленные против него или в его защиту, а также сцена избиения ректора и особенно рассуждения Чжао по этому поводу: «Солдат всегда прав, потому что у него винтовка. А у ректора винтовки нет, значит, он не прав и его можно бить, а если надо, то и прикончить». И вообще в этом романе — повествовании о тогдашней «золотой молодежи», которой все дозволено, то и дело наталкиваешься на звучащие весьма современно и злободневно высказывания о том, что профессора Чжана «действительно не грех избить»: он «всего лишь сын торговца маринованными финиками». Прожженный лентяй и бездельник Оуян Тянь–фэн прямо выступает против экзаменов и подбивает студентов на забастовку.

А вот еще один пример чрезвычайно примечательной и интересной «переклички» романа «Мудрец сказал…» и описанного в нем времени с китайской действительностью 60–х, да и не только 60–х годов. Чжао рассуждает: «…в новом обществе есть две великие силы: солдаты и студенты. Солдаты способны драться со всеми, кроме иностранцев. а студенты — со всеми, кроме солдат. Вот почему обе эти силы идут рука об руку, помогая народу понять, что такое подлинная воинственность. Если солдаты перестанут обижать простых людей, они перестанут быть солдатами, а если студенты не будут избивать преподавателей, их никто не станет считать мужественной молодежью». И вообще «прав тот, у кого винтовки и пушки»…

Я был знаком с Лао Шэ и виделся с ним в последний раз у него дома в Пекине 6 февраля 1966 года, по сути дела, в самый канун печально известной «культурной революции». Выглядел Лао Шэ плохо, как–то очень постаревшим, жаловался на резкое ухудшение здоровья — его одолела гипертония. Он крайне сожалел, что не в состоянии писать — и из–за плохого самочувствия, и из–за занятости на различных собраниях и заседаниях. К тому же, говорил он, приходится читать много рукописей молодых, непрофессиональных писателей, всячески помогать им.

Перед моим уходом Лао Шэ подарил мне изумительной работы старинную чашку из китайского фарфора — тонкого, как яичная скорлупа. Сказанные им при этом слова: «Думаю, что у вас эта вещь сохранится лучше» — оказались вещими и приобрели особый смысл через полгода, когда в Москву дошла печальная весть о нашем друге…

Перечитывая произведения Лао Шэ — одного из самых выдающихся художников слова современного Китая, которые лишь частично переиздаются у него на родине, вспоминая о встречах и беседах с ним, еще острее чувствуешь и понимаешь, какого огромного духовного богатства лишают китайский народ нынешние пекинские лидеры. Более того —они еще бессовестно лицемерят. Реабилитировав посмертно Лао Шэ и, так сказать, восстановив его доброе имя, они тут же нарекли писателя, безусловную жертву «культурной революции», не только ее горячим поборником, но и активным участником. Вину же за его гибель официальный Пекин возложил не на подлинных виновников происшедшей трагедии — погромщиков–хунвэйбинов и непосредственного вдохновителя всех их бесчинств — Мао Цзэдуна, а на повергнутую ныне «банду четырех».

Лао Шэ не стало. Но, как у каждого великого художника, у него две жизни. Одну у него отняли хунвэйбины, разгромившие дом, оранжерею с красавицами хризантемами и уничтожившие богатейшую библиотеку писателя и коллекцию старинного китайского фарфора. Другой жизни у нашего доброго старого друга не отнять никому и никогда — она в его замечательных книгах и делах, которым жить вечно.

М. Шнейдер

Лао Шэ. МУДРЕЦ СКАЗАЛ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Есть в Пекине две башни — Башня Колокола и Башня Барабана [10]. Позади них стоит множество пансионов, один из которых зовется «Небесной террасой». На его узких и невысоких дверях красуется блестящая латунная дощечка с надписью: «Специально для студентов. Полное обслуживание и стол». В действительности же эта надпись ни к чему не обязывала. «Специально для студентов»? Но в комнаты, если они пустовали, могли поселить кого угодно, даже имеющих весьма отдаленное отношение к наукам. Полное обслуживание и стол? Но тому, кто не хотел сбросить лишний вес, не рекомендовалось столоваться в «Небесной террасе», хотя плата за еду здесь была так же высока, как и плата за жилье.

И все–таки дела пансиона не шли хуже от того, что вывеска оставалась только вывеской. Что и говорить, состав жильцов здесь был весьма пестрым, пища оставляла желать лучшего, но студенты валили в «Небесную террасу» валом, потому что здесь можно было насладиться вещами, не дозволенными в других пансионах. Если, к примеру, будущий ученый муж хотел сыграть в кости, хозяин предоставлял ему для компании девицу не первой молодости, зато уверял, что ее можно сравнить только с цветком или нефритом. Если клиент желал выпить, ему подавали настоящий «раскаленный нож» [11], который завозят контрабандой с севера, налитый в свиные пузыри.

В пансионе было всего двадцать комнат, а жильцов — примерно тридцать, поскольку некоторые жили по двое, а сразу двумя комнатами не владел никто. Двор делился пополам невысокой стенкой, разрисованной фигурами людей, чертей и лис. Говорили, будто это эпизоды из «Странных историй Ляо Чжая» [12], но, к несчастью, так никто и не мог определить, что это за эпизоды.

Внешняя и внутренняя части пансиона сильно отличались друг от друга. Передний дом был довольно чистым и состоял из пятнадцати комнат, выходивших окнами на три стороны — север, юг и запад. В заднем доме находились остальные пять комнат (две выходили на север, а три на запад) и четыре подсобных помещения: контора, кладовая, кухня и уборная. Студенты, любители старины, не раз слышали от хозяина, что прежде в этих домах жили две семьи и что разрисованная стенка воздвигнута на месте прежней высокой стены. Еще хозяин со слезами добавлял, что, когда эту развалившуюся стену ломали, он обнаружил в ней небольшого медного бодисатву [13], продал его за три серебряных доллара, а потом кто–то перепродал божка одному американцу за шесть долларов… Любители старины до сих пор сочувствуют хозяину, но мало кто знает о том, какой эпохи этот бодисатва.

Внешний дом обитатели прозвали «запретным городом» [14] — за его строгость и официальность, а внутренний — сеттльментом, за тишину и уединенность. Следует признать, что эти названия были даны весьма метко, так как в переднем доме (там из пятнадцати комнат целых две не протекали во время дождя!) квартирную плату взимали более высокую и его жильцы чувствовали себя истинными аристократами, а в заднем Доме, удаленном от улицы, было очень удобно пить вино и играть в кости. Особенно тихо и уединенно, словно в сеттльменте, было в уборной: там жилец мог отсидеться, если, скажем, не желал видеть кого–нибудь из приятелей или заимодавца — точь–в–точь как политики, скрывающиеся от властей, отлеживаются в иностранных больницах.

Описать обитателей «Небесной террасы» дело нелегкое, поскольку они постоянно менялись и редко жили здесь больше полутора лет, исключая тех, кто не любил переезжать с места на место. Кроме того, каждый из них обладал особым обликом и характером, которые следовало бы изобразить подробно, так как биография любого человека не лишена интереса. Скажем, Ван Верзила, живший в заднем доме, любил распевать арии из музыкальной драмы «Рассечение желтого халата», а Сунь Мин–юань из переднего дома славился кашлем, напоминающим разрывы хлопушек. Глубокой ночью Ван своим пением старался заглушить кашель Суня, и об этом можно написать целый роман. Стоило бы изобразить и длинную трубку владельца пансиона Цуя, и не менее длинный синий халат слуги Ли Шуня — с короткими рукавами, широким воротом и вечно оторванными пуговицами. Но мы вынуждены отбирать главное и писать просто, хотя сознаем, что наше упрощенное изображение далеко от подлинной жизни «Небесной террасы». Очень хотелось бы, чтобы у читателя нашей книги в ушах все время стояли пение Вана и кашель Суня, а перед глазами — трубка Цуя и халат Ли Шуня, тоже не лишенный некоторой исторической ценности. Только так читатель сможет хотя бы в небольшой степени постичь сложную обстановку в пансионе «Небесная терраса».

Когда старуха покупает хурму, она выбирает самую крупную; когда историк пишет о прошлом, он предпочитает писать о людях необычных — к примеру, с красными бородами и синими лицами [15]. Естественно, что и прозаик часто впадает в такую же вкусовщину, хотя обычно он умнее старух и историков и понимает, что большая хурма может вдруг оказаться чересчур терпкой, а люди с красными бородами и синими лицами не обязательно героические личности. Так или иначе, но из всех обитателей «Небесной террасы» нам придется выбрать лишь нескольких.

Самой лучшей и самой просторной комнатой считался третий номер, то есть средняя из комнат переднего дома, выходящая окнами на север. Это были своего рода императорские покои, Дворец золотых колокольчиков, и жить в нем полагалось человеку незаурядному, способному властвовать над обоими домами пансиона. И он действительно был самым давнишним обитателем «Небесной террасы», живым носителем ее истории. Стоило ему шевельнуть пальцем, как атмосфера в пансионе резко менялась. Мало того, он был поистине скромным и благородным человеком, уважительно относившимся не только к друзьям, но и к слугам, которые редко слышали от него дурное слово. Лишь изредка, когда ему приносили чересчур жидкий чай или сверх меры подогретое вино, он ласковым голосом, напоминающим звон золотых и нефритовых украшений, говорил: «Мерзавец!»

Но это еще не все. Он был авторов трактатов «Введение в игру в кости» и «Основные принципы музыкально–театральной критики», благодаря чему соседи не просто любили его, а гордились тем, что живут рядом с таким просвещенным человеком. Он учился в университете Прославленной справедливости, занимался философией, литературой, химией, социологией, ботаникой, изучал каждую по три месяца и не требовал после этого ни диплома, ни ученой степени: ведь он трудился ради науки. Но и это еще не все. Обитатель третьего номера был почтительным сыном, хотя его обуревали и новые идеи, направленные против конфуцианского принципа сыновней почтительности. Каждый месяц он писал родителям, по крайней мере, два письма и, торопя с высылкой денег, заканчивал оба свои послания так: «Низко кланяюсь, берегите себя!»

Кто же был этот таинственный обитатель третьего номера? Он носил фамилию Чжао — первую из «Ста фамилий» [16], и имя Цзы–юэ, которое означало «Мудрец сказал…». Такими словами начиналась книга «Изречения и беседы» [17].

Все в Мудреце соответствовало его имени и фамилии. Его нос был первым во всей Поднебесной: острый и крючковатый, словно клюв коршуна, но отнюдь не уродливый. Глаза как у собаки, всю жизнь сторожившей один и тот же дом. Губы полные и выпяченные вперед, словно пятачок у Благочестивого кабана [18], ходившего на запад за буддийскими книгами. Нос, похожий на клюв коршуна, собачьи глаза, свиной пятачок и нежное человеческое сердце — все это вместе взятое делало Мудреца не только душой общества, но и душой самого мироздания!

Щедро наделенный природой, Чжао Цзы–юэ прекрасно разбирался буквально во всем. Его зимний халат, который он носил, не снимая с первых холодов до летней жары, был подбит самой длинношерстной и белоснежной овчиной. Ультрамодные туфли — ни для зимы, ни для лета — были сделаны в Японии из английской кожи, запах которой разносился далеко вокруг… Мудреца нельзя было ни с кем сравнить ни в морали, ни в учености, ни в умении говорить, да и не стоило этого делать! Объясняя свое презрение к дипломам и ученым степеням, Мудрец заявил:

— Если когда–нибудь я и пожелаю получить ученую степень, то не доктора философии или литературы. Я стану первым в мире доктором всеобщих наук!

Лишь двумя обстоятельствами Мудрец был не совсем доволен: тем, что жил в третьем, а не в первом номере, и тем, что в прошлом семестре обнаружил свое великолепное, исполненное глубокого смысла имя в самом конце экзаменационного списка. Однако (и это очень важно!) соседи называли его третий номер Дворцом с золотыми колокольчиками, значит, фактически он был первым. То же самое можно сказать и об имени, если читать список с конца. Мудрец удовлетворенно смотрел в зеркало, и печали его таяли, словно снежинки. Еще бы! Ведь, по существу, для них не было никаких оснований.

Оставалась, правда, еще одна неприятность, от которой избавиться было не так легко, как от двух первых: десять лет назад, когда Чжао Цзы–юэ исполнилось пятнадцать лет, его женили на девушке с бинтованными ножками. Во время медового месяца, опьяненный любовью, он сочинил целую сотню четверостиший об этих ножках — «золотых лотосах»; еще и сейчас на книжных лотках за каких–нибудь три медяка можно купить его сборник «Маленькие ножки». Но с тех пор вкусы переменились, и почти никто больше не восхищался «золотыми лотосами», напротив, все в один голос твердили, что бинтованные ноги безобразны, и Мудрец, всегда тонко чувствующий эпоху, тоже не остался глух к новым веяниям. Чем чаще он любовался фотографиями обнаженных западных красавиц, выставленных в фотовитринах, тем с большим раздражением думал о «маленьком вонючем крабе» (так он называл свою жену), живущем у него дома.

Чжао Цзы–юэ был истым ученым с помыслами, высокими, как небо, и безбрежными, как море, поэтому он хотел лишь наслаждаться подлинной красотой, найти смысл жизни и не исповедовал никакой религии, способной только одурманивать людей. Но с того дня, как Мудрец прозрел и увидел все недостатки собственной жены, он расстроился до такой степени, что перестал пренебрегать религией, дабы обрести душевное успокоение. Только он решил верить не в Будду, не в Конфуция, не в Маркса и не в священную девятихвостую лисицу даосов, а в безжалостного китайского сатану с непроницаемым, точно железо, лицом. Каждый раз после выпивки или игры в кости Мудрец чувствовал, что должен отдаться духовному совершенствованию и, простершись на полу, горячо молил:

— Почтительно прошу тебя послать хоть какого–нибудь беса, чтобы он призвал к тебе мою жалкую половину, а мне дал красавицу нового типа и позволил вкусить сладость истинной любви! Да здравствует сатана! Аминь!

Помолившись, Мудрец испытывал немалое облегчение, как будто душа его омылась в священном лотосовом пруду. Он прикрывал глаза, и ему казалось, будто ненавистная жена с маленькими ножками черной стрелой летит прямо в ад. Затем вокруг разливалось золотое сияние, на небе появлялись тысячи радуг, и с них плавно спускались бесчисленные феи нового образца. Становилось так радостно и светло, как бывает на лучших пекинских улицах, когда там зажигают стодвадцатисвечовые фонари. Сердце Мудреца начинало учащенно биться, кровь бурлила, и он в нетерпении восклицал: «Спускайтесь же скорее, скорее! Идите ко мне!» И очередная бутылка подогретой водки, приятно обжигая пухлые губы Мудреца, проникала в самые сокровенные тайники его души.

Бедный Мудрец!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Третья комната «Небесной террасы» почти всегда была местом собраний, так как одно имя Чжао Цзы–юэ притягивало к себе будто магнит. Кроме того, это была самая большая комната в пансионе.

Собрания в третьей комнате чем–то напоминали волнующийся на ветру лес: издали видишь только зеленое пятно, а подойдешь поближе, смотришь: стоят сосны, ясени, вязы, ивы — каждое дерево со своими особенностями. Так же и студентов в третьей комнате вполне можно было принять за дружную компанию, однако в общем шуме слышались противоречивые взгляды, различные интонации:

— Ты говоришь, вчера игра шла здорово! А почему одна костяшка на полу оказалась?..

Кто–то перебивал:

— Хозяину постоялого двора, когда он пел, не следовало растягивать слово «конь». Вот при жизни Тань Цзяо–тяня [19]…

— Оказывается, эта красотка порвала с Чжаном! — вступал в разговор третий, — По существу…

Четвертый спрашивал:

— Как вы думаете, на литфак мне пойти или на философский? Мои природные склонности…

Тут все набрасывались на четвертого и кричали:

— Не смей говорить об учебе!

Когда страсти накалялись, Мудрец спешно убирал чашки, тушечницы — словом, все, что могло сойти за оружие и свободно летать по комнате. Мудрец не был трусом и не боялся кровопролития, просто ему не хотелось платить за разбитую посуду.

Порой шли разговоры и о вещах немаловажных: о государстве, обществе, образовании. Молодые люди говорили очень серьезно и искренне, предлагали свои методы спасения страны, но, к несчастью, такие споры иногда кончались дракой. В этих случаях Мудрец жертвовал несколькими чашками. Чего не пожалеешь для общества и государства!

* * *

С наступлением ночи Пекин, страдавший от холода и, как большой старый вол, давно мечтавший уснуть, затихал. Лишь изредка он что–то бормотал во сне на языке Башни Колокола. Пронизывающий ветер подхватывал с земли редкие снежинки, и они плясали в свете фонарей, как расшалившиеся белые мотыльки. Зима еще только началась, но полицейский на посту зябко втягивал голову в воротник и то и дело скрывался в своей будке.

В пансионе тишины не было, потому что его обитатели отсыпались на лекциях, а к вечеру, напротив, ощущали особый прилив энергии. Ван Верзила уже трижды пропел от начала до конца «Рассечение желтого халата»; Сунь Мин–юань, желая сказать ему приятное, заявил, что Ван может принять его кашель за аплодисменты. Проигравшие в кости стали яростно швырять их на пол, а победители с веселой ухмылкой стучали костяшками по столу, аккомпанируя Вану Верзиле. В одной из комнат переднего дома философ с маленьким носом и маленькими глазками и философ с большим носом и большими глазами спорили о том, какая же, в конце концов, Земля — круглая или квадратная.

Не придя к единому мнению, они сменили тему и начали выяснять, какие у людей должны быть носы и глаза: большие или маленькие?.. Спал только старик Фан из северной комнаты, потому что был глухим и не слышал шума и гама.

В третьем номере, закончив грандиозную партию в кости, открыли собрание по поводу студенческой забастовки. Чжао Цзы–юэ возлежал на двух подушках; Чжоу Шао–лянь и У Дуань сидели на краю его постели, а Мо Да–нянь и Оуян Тянь–фэн — на стульях. Как видите, из трех десятков обитателей «Небесной террасы» в собрании на сей раз участвовали только пятеро: во–первых, потому что далеко не все студенты учились в одном университете, а во–вторых, потому что они принадлежали к разным партиям и провинциям. И если в собрании участвовало свыше десятка человек, оно редко приводило к какому–нибудь результату.

Чжоу Шао–лянь, скрюченный, как креветка, походил на молодого старика. Его худое желтое лицо напоминало сушеный мандарин, маленькие глазки постоянно улыбались, кончик носа был всегда красным, будто обладатель его долго плакал. Это полусмеющееся–полуплачущее выражение сбивало с толку. Голос у Чжоу был тонким, как у девочки, но на редкость противным. На верхней губе и щеках не виднелось ни единого волоска, однако над бровями лежали глубокие морщины, как у старика. Словом, ему можно было дать и семь лет, и полвека, ничуть не ошибившись. Студент философского факультета, он все свое время тратил на сочинение модных стихов, в которых, по его словам, стремился выразить собственную философию. К несчастью, поклонники Чжоу Шао–ляня, начитавшись его творений, неизвестно почему глупели. Говорил он только о поэзии и философии, и каждая красивая стихотворная строка (разумеется, чужая) становилась в его устах скучной и некрасивой. Сейчас на нем были серый ватный халат и старый пиджак европейского покроя, привлекавший его не только модным цветом, но и бесчисленными карманами, в которые он мог рассовывать свои стихотворные экспромты, чтобы они не были потеряны для человечества.

У Дуань и Мо Да–нянь, в отличие от Чжоу Шао–ляня, изучали политэкономию, так как слышали, что все западные банкиры и управляющие трестами были вначале экономистами. Еще они слышали, что сии достойные подражания люди, как правило, обладали блестящей лысиной, двойным подбородком и золотыми часами с длинной цепью, покоящейся на солидном животе. Поэтому оба они ходили, выпятив живот и надув шею, которая пока еще не успела обрасти жиром. Приятели почти ничем не отличались друг от друга, только у Мо Да–няня лицо было красное, как утреннее солнце, а у У Дуаня — желтое, словно осенняя луна. Правда, Мо Да–нянь был упитаннее У Дуаня, и его прозвали Толстячком. Желтолицый У Дуань тоже не страдал от худобы, некоторые даже называли его Пухлячком, но это прозвище не прижилось, потому что наводило на мысль об опухоли. Мо Да–нянь, открытая душа, всегда говорил то, что думал, У Дуань же был себе на уме и никогда ни о ком не сказал доброго слова, потому что считал более интересным говорить о людях дурно. Мо Да–нянь носил толстый халат на вате, а поверх халата — китайскую куртку, как приказчик мануфактурной лавки; У Дуань, напротив, предпочитал темно–синий европейский костюм, желтые французские туфли и даже в манерах подражал иностранцам.

Еще один из друзей, Оуян Тянь–фэн, уже, пожалуй, лет шесть учился на подготовительном отделении университета. Он был так беспредельно предан наукам, повторению старого и познанию нового, что никак не решался перейти на первый курс. Своими методами он резко отличался от Чжао Цзы–юэ, который посвящал любой науке не больше трех месяцев, но тоже учился ради знаний и за это заслуживал уважения. И лицо, и костюм у него были во сто крат красивее, чем у Мудреца, и именно поэтому они стали неразлучными друзьями: Чжао мог общаться только с таким красавцем, как Оуян, потому что, глядя на него, забывал о собственном уродстве, а Оуян — только с таким уродом, как Чжао, потому что тогда он с особой силой ощущал свою неотразимость. Вместе взятые они напоминали изображения двух стражей у входа в буддийский храм и великолепно дополняли друг друга. Еще одно несходство между ними состояло в том, что Чжао получал деньги на учение из дома и добрую половину проигрывал в кости, для Оуяна же игра служила основным источником дохода. Если бы Союз содействия учащимся без отрыва от работы учредил премию своим членам, она бесспорно досталась бы Оуяну. И хотя экономическая политика у каждого из приятелей была совершенно особой, их союз все крепче скрепляла игра. Стоило Чжао Цзы–юэ проиграть Оуян Тянь–фэну, как он тешил себя мыслью, что игра в кости — развлечение, достойное людей просвещенных, а также тем, что он исподволь занимается благотворительной деятельностью.

Итак, собрание в третьей комнате открылось.

— Ли Шунь! — точно из гаубицы загрохотал возлежащий на постели председатель, то есть Чжао Цзы–юэ. — Ли Шунь! Ли Шунь!

Слуга не отзывался.

— Ли Шунь!!! — Мудрец заорал так, что казалось, вот–вот лопнет.

Опять никакого ответа.

— Зачем тебе понадобился слуга? — поинтересовался Мо Да–нянь.

— Купить семечек, сигарет! Без этого собрание не собрание. — Чжао Цзы–юэ вскинул брови, удивляясь, что приходится объяснять такие элементарные вещи.

— Но ведь поздно уже, он наверняка спит, — сказал Мо Да–нянь, взглянув на свою пухленькую руку с часами. — Десять минут третьего!

— Раз мы бодрствуем, то слуга тем более не должен спать! — с важностью заявил председатель.

— Не сердись. По трудовому законодательству работать свыше восьми часов запрещено.

— Выходит, из–за того, что он спит, мы не можем погрызть семечек?! — вскипел Мудрец.

Все были сражены таким убийственным доводом.

— Но нельзя забывать о гуманности! — пробормотал себе под нос Мо Да–нянь.

— Ладно, — смилостивился председатель. — От семечек можно отказаться гуманности ради, но от сигарет…

— Вот тебе сигареты, возьми! — У Дуань поспешно раскрыл свой серебряный портсигар и протянул Мудрецу. Тот взял сигарету, прикурил, затянулся, и его праведный гнев стал постепенно улетучиваться вместе с дымом.

— Я все же не умею владеть собой, — стал каяться Мудрец, — не могу сдержаться. Зато ты, старина Мо, воплощение благородства, как святой Конфуций. Ну, а теперь к делу. Почему не явился Ли?

— Ты еще удивляешься! — протянул У Дуань. — Он же против прекращения занятий. Очень хорошо, что не пришел.

— Председатель! — торжественно пропищал Чжоу Шао–лянь, раскрыв свой крохотный, как у рыбки, рот. — На сей раз забастовка необходима. Вспомните, как жестоки наши тупые преподаватели, как неумолим со своими приказами ректор. Если не сопротивляться, мы засушим в наших сердцах цветы свободы, заглушим доносящиеся до нас соловьиные трели. Долой! Долой экзамены, напоминающие экзаменационную систему в старом Китае, долой приказы, достойные только империалистов! — Он перевел дух. — Таково мое мнение как литератора. — Он снова перевел дух. — Что же касается действий и их последовательности, то они еще не сложились в моем сознании. Одно мне ясно — долой!

— Блестяще! — воскликнул председатель. Потом взглянул на дымящуюся сигарету и добавил: — Чтоб ее черти взяли! Чем больше куришь, тем противнее!

Презрительно скривившись, Мудрец швырнул окурок на пол, но этим воспользовался Чжоу Шао–лянь, поскольку чувствовал, что еще не выговорился:

— Ты, вероятно, забыл, старина Чжао, что это сигареты У Дуаня — тончайшего аромата золотистый табак в белоснежной бумаге, да еще с иностранными буквами.

— Да, я достоин смерти, — сокрушенно промолвил Мудрец, вспомнив, откуда у него сигарета. — Не сердись на меня, дорогой У. Пусть я буду последним мерзавцем, если со зла обругал твои сигареты!

У Дуань сунул руки в карманы и, слегка покраснев, гордо выпрямился:

— Если бы не Чжоу, ты бы и не подумал каяться. Вообразил себя героем и считаешь, что тебе все дозволено. Для тебя герой без ругани просто не герой. Что ж, председатель, продолжай в том же духе!

— Хватит вам! — с улыбкой попытался помирить их Мо Да–нянь. — Гораздо важнее обсудить наши дела. Говори, Оуян, не обращай на них внимания!

Оуян Тянь–фэн раскрыл было рот, но председатель не дал ему и слова вымолвить. Он хотел показать, что не только раскаивается в содеянном, но и готов наказать себя:

— Дорогой У, с нынешнего дня я вообще брошу курить, вот увидишь. Ведь в табаке — страшный яд, никотин! Торжественно заявляю, если кто–нибудь увидит, что я курю, пусть даст мне хорошего пинка!

Видя, что У Дуань по–прежнему молчит, Мудрец обратился к Оуяну:

— А теперь послушаем тебя.

— Я буду рассуждать не с литературной точки зрения, а с практической, — заявил Оуян, улыбаясь и в то же время сохраняя на своем красивом лице выражение древнегреческих статуй. — И ректор, и преподаватели, и служащие университета боятся силы. Так вот, если они снова устроят нам экзамены, мы будем бить их. — Он многозначительно засучил рукава своего халата и обнажил два белых кулачка, похожих на пампушки. Голубые жилки на лице у него вздулись и напоминали нежные стебельки лотоса, нарисованные акварелью. Красивый рот, из которого вылетали все эти резкие слова, казался бутоном, готовым вот–вот лопнуть. Это производило ошеломляющее впечатление.

— Браво, Оуян, ты абсолютно прав! — вытянув шею, заорал Мудрец и бешено зааплодировал — громче, чем если бы перед ним был знаменитый актер, исполняющий женские роли в китайском классическом театре.

Слово попросил У Дуань:

— У нас уйма причин выступать против ректора. Знаете, кто он по происхождению? Сын лоточника, торговца мануфактурой! — И У Дуань торжествующе обвел всех глазами, радуясь, словно путешественник, обнаруживший в море остров из чистого золота. — Конечно, все мы за равенство и демократию, но сын лоточника в роли ректора — это уже слишком!

— Он совершенно прав! — воскликнул председатель и вдруг зевнул.

Глядя на него, стали зевать и остальные.

— Может быть, откроем окно, господа? — спросил Мо Да–нянь, вставая.

Никто не ответил. Так и не дотянувшись рукой до окна, он неловко стряхнул с колен пепел и снова сел.

— Никому нет до тебя дела, Мо Да–нянь! — промолвил Чжоу Шао–лянь, с присущей ему поэтической наблюдательностью заметив, что Мо от духоты так раскраснелся, будто его нарумянили.

— Председатель! — взмолился Мо Да–нянь. — Я изнемогаю. Заранее присоединяюсь к вашему решению и отправляюсь спать, а вы тут совещайтесь на здоровье.

— Великий председатель, извини меня! Мои черные зрачки и белые белки больше не в силах противостоять натиску отяжелевших век! — нараспев произнес Чжоу Шао–лянь, следуя за Мо Да–нянем.

— До завтра! — едва успел бросить им Мудрец.

— Председатель! — недовольно воскликнул Оуян Тянь–фэн. — Не можем же мы просто так разойтись. Надо решить — будем мы бить или не будем…

— Конечно, будем! — твердо сказал Мудрец, обращаясь к Оуян Тянь–фэну и У Дуаню, поскольку в комнате никого больше не осталось. — Итак, на общем университетском собрании я могу сказать от имени всей «Небесной террасы», что мы решили бить?

— Да, другого выхода нет! — поддержал председателя Оуян Тянь–фэн.

Тем временем Мо Да–нянь с Чжоу Шао–лянем вышли во двор и увидели первый снег, стыдливо белеющий на земле. Чжоу Шао–лянь запрыгал от радости и завизжал своим тоненьким голоском:

— Эй, ребята, выходите полюбоваться первым снегом! Он такой белый!

Мудрец кубарем слетел с постели и ринулся во Двор. За ним последовали У Дуань и Оуян Тянь–фэн, но Оуян был мерзляком и во двор не вышел, а юркнул в свою комнату — грациозно, как кошечка. Раскинув руки, юноши полной грудью вдыхали свежий, морозный воздух. Снежинки попадали Мудрецу в нос, таяли на пухлых губах, а он хохотал, приговаривая: «Ох как здорово!» Чжоу Шао–лянь, стоя на крыльце, силился срифмовать к случаю несколько стихотворных строк, но вспомнил лишь одну древнюю строчку и попытался выдать ее за свою собственную:

— Северный снег проник на юг…

— Варварский снег заморозил всех! — машинально продолжил Мудрец. — Правильно я говорю? Это, кажется, стихи Ду Фу [20]?

— Там не «варварский снег», а «варварские тучи». Снег ведь белый, значит, во второй строчке для разнообразия должно быть серое! — буркнул Чжоу Шао–лянь и, недовольный, вошел в дом.

— Старина У! — крикнул Мудрец, тут же забыв о Чжоу. — У тебя остались еще сигареты?

— Ну–ка, дай ему пинка! — крикнул У Дуаню Оуян, высунувшись из окна.

— Мне пинка? Смотри не сломай пальчики на своей белой ножке! — Мудрец возмутился было, но тут же захохотал. Вместе с ним рассмеялись остальные и сразу забыли все, о чем они только что рассуждали.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Небольшие часы иностранного образца пробили шесть, и Чжао Цзы–юэ мужественно открыл глаза. «Пора вставать, — подумал он. — Рано вставать полезно для здоровья. Неплохо бы к тому же прогуляться по парку: у старых кипарисов, наверное, отросли седые бороды, а красные стены надели белые воротнички. Есть чем полюбоваться!»

В комнате напротив скрипнула дверь. Мудрец, не вылезая из–под одеяла, крикнул:

— Старина Ли! Ты куда?

— Хочу пройтись по первому снегу, — ответил Ли Цзин–чунь.

— Подожди, вместе пойдем!

— Ладно, встретимся у входа в парк. А то снега совсем мало — растает, как только взойдет солнце.

— Но не у входа, а в маленькой беседке на берегу озера! — крикнул ему вдогонку Чжао Цзы–юэ.

Хлопнула входная дверь. Ли Цзин–чунь, видимо, ушел. Мудрецу еще больше захотелось погулять, и он решил подняться, сосчитав до трех:

— Раз, два… Погуляем… по снегу… — Перед его глазами поплыли белые круги, они все уменьшались и уменьшались. Сосны вдруг стали красными, снег зеленым, беседка серой…

Солнце, медленно поднимаясь, выглянуло из еще не рассеявшихся облаков, с крыш закапали звонкие капли. Вошел слуга Ли Шунь, чтобы затопить печурку, и прервал сладкий сон Мудреца.

— Который час, Ли Шунь?

— Девятый, господин.

— На дворе распогодилось? — Чжао Цзы–юэ не спешил высовываться из–под одеяла, где было так приятно и тепло, хотя и не очень хорошо пахло.

— Давно уже, господин! Солнце высоко…

— Ну вот, теперь придется гулять не по снегу, а по грязи! — огорченно пробормотал Мудрец. — Впрочем, сон тоже полезен для здоровья. Какой же нынче день? Четверг! Утром занятий нет, так что можно и подольше поспать.

— Горячие бататы! — раздался из окна оглушительный, словно удары гонга, голос Чуня Второго — в прошлом влиятельного человека, принадлежавшего к окаймленному синему знамени [21], а теперь простого разносчика. Мудрец в отчаянии залез с головой под одеяло:

— У, мать твою, как будто обязательно надо орать! Сидел бы в такой холод дома и не мешал людям.

— Кашта–ны! С пылу с жару! — не унимался Чунь Второй, заполняя своим голосом всю комнату.

— Нет, не даст он мне уснуть! — разъярился Чжао Цзы–юэ. — Будь я проклят, если не вздую этого мерзавца!

Он вскочил, кое–как натянул штаны, накинул теплый халат и выбежал из дома.

— А, господин Чжао, мой бог богатства, — заулыбался Чунь Второй. — Окажите честь, отведайте каштанов, в самом деле отличные!

Его почтительный тон немного успокоил Мудреца. А Чунь продолжал:

— Подойдите поближе, господин, взгляните на бататы. Разве не чудо?

Мудрец милостиво кивнул и приблизился. Нежно–желтые бататы в котле, подернутые облачком серебристого пара, и в самом деле были очень аппетитны.

— Сколько стоит тот, что в самой серединке? — спросил Мудрец, облизнувшись и глотнув слюну.

— Неужели я стану с вами торговаться! Любой берите, который на вас смотрит! — Речь Чуня была слаще самих бататов. Если бы уличные разносчики делились на просто торгующих и мастеров своего дела, Чунь, без сомнения, принадлежал бы к мастерам.

Не выдержав, Чжао Цзы–юэ довольно усмехнулся. Чунь понял Мудреца без слов, подхватил двумя ножами высочайше утвержденный батат, положил его на тарелочку и аккуратно разрезал на шесть ломтиков. Потом неторопливо, но делая вид, будто торопится, зачерпнул деревянной ложкой соус, полил все шесть ломтиков и почтительно, обеими руками, преподнес тарелочку Мудрецу. Тот, окончательно смягчившись, присел на корточки прямо у котла и начал есть. Напротив уселась дрожащая от вожделения черно–белая собачка. Сморщив нос и глотая слюну, она глядела на Мудреца во все глаза, надеясь, что ей достанутся объедки или хотя бы шелуха от батата.

— Смотри, снег выпал, а не холодно! — сказал Мудрец.

— И то правда, господин! — поддакнул Чунь Второй. — Помяните мое слово, раз снег выпал уже в октябре, следующий год будет урожайным. Даже бедняки смогут полакомиться белой лапшой!

— Но ведь снега выпало совсем мало.

— Да, маловато, господин, маловато. Пожалуй, и вершка не будет!

Мудрец искоса поглядел на разносчика, потом на батат, который был уже почти съеден, и вдруг плюнул:

— Тьфу! Ведь я же не прополоскал рот! Это негигиенично! Тьфу, тьфу!

— Что вы, господин! Батат лечит от всех болезней, стоит его съесть, и никаких полосканий не нужно! — всполошился Чунь, опасаясь, как бы из–за преступного нарушения правил гигиены он не лишился нескольких медяков.

— Чепуха! Так я тебе и поверил!

Чжао Цзы–юэ в сердцах швырнул тарелочку на землю. Чунь Второй и черно–белая собачка разом бросились к ней, но собачка вместо остатков батата получила лишь пинок. Мудрец пошел в дом, приказал Ли Шуню вынести торговцу гривенник и подумал: «А батат действительно был вкусным!»

* * *

Ли Цзин–чунь учился на философском факультете университета Прославленной справедливости. Из–за выпуклого лба и худого лица он выглядел тщедушным, но взгляд его глаз был живым и очень твердым. Невысокий, слегка сутуловатый, он почти никогда не расставался со своим простым синим халатом и темно–синей суконной курткой, которые еще больше делали его похожим на аскета. Одни обитатели «Небесной террасы» уважали его, другие относились к нему с завистью и даже с ненавистью, но он неизменно был мягок и вежлив со всеми.

— Что же ты не пришел в парк, старина Чжао? — спросил он, возвратившись с прогулки и заглядывая к Мудрецу.

— Заходи, дорогой Ли! Я сам себя ругаю: проспал все на свете! — сокрушенно говорил Чжао Цзы–юэ, зачем–то пожелавший изобразить страшное раскаяние.

— Ничего, в следующий раз сходим!

Ли Цзин–чунь вошел, придвинул стул к печурке и сел.

— Послушай, — не то иронически, не то заискивающе улыбнулся Мудрец, — почему ты вчера не пришел на собрание?

— А зачем? Я ведь всегда говорю только резкости. К тому же заранее было ясно, что вы решите бить преподавателей, а я никак не могу согласиться с этим!

— Правда? Ну ладно, тогда послушай, как я читаю по–английски, мне как раз нужно кое–что повторить. — Мудрец, сам не зная почему, робел перед Ли Цзин–чунем. Обычно он вообще не думал об учебе, по при Ли Цзин–чуне изображал из себя настоящего книжного червя. Взяв со стола учебник и солидно откашлявшись, Мудрец начал: — A boy, a peach… — Он снова откашлялся и задумчиво «перевел»: — Одна всеобщая любовь, один съеденный зад [22]!

Ли Цзин–чунь рассмеялся:

— Хватит, отложи книгу, я хочу поговорить с тобой.

— Ты сам советуешь мне отложить книгу?! — удивленно воскликнул Мудрец. — Хорошо, я готов. — Он бросил учебник на стол и взял сигарету. На сей раз он вспомнил о своей опасной клятве не курить, но ведь Ли, наверное, не знает о ней.

Ли Цзин–чунь помолчал, обдумывая то, что хотел сказать, и тихо спросил:

— Дорогой Чжао, в конце этого года тебе исполнится двадцать шесть?

— Совершенно верно!

Чжао Цзы–юэ потрогал верхнюю губу с едва пробивавшимися над ней волосками и с удовлетворением подумал о том, что он уже зрелый мужчина, настоящий герой с головой тигра.

— Ты старше меня на два года, — продолжал Ли Цзин–чунь.

— Да, я тебе в старшие братья гожусь! — захохотал Мудрец и указательным пальцем важно стряхнул пепел с сигареты, как бы подчеркивая, что если отцы вправе курить опиум, то старшие братья могут баловаться по крайней мере, табаком, это не мешало бы записать в конституцию.

— А что старший брат собирается делать в будущем?

Ли Цзин–чунь встал и, опустив голову, заходил по комнате.

— Не знаю!

— И не должен знать? — взглянул на него Ли Цзин–чунь.

— М–м… Наверное, должен.

Мудрец почувствовал некоторую неловкость и заскреб в затылке мясистыми пальцами, похожими на бананы. Потом выбрал из этих пальцев один, все тот же указательный, и начал ковырять им в носу.

— Может, подумаешь и сейчас скажешь?

— Ну разве так сразу сообразишь! — ответил Мудрец, пытаясь тем не менее изобрести ответ на ходу.

— А хочешь, я за тебя соображу? — спокойно и в то же время участливо спросил Ли Цзин–чунь.

— Конечно, хочу!

Чжао Цзы–юэ бросил недокуренную сигарету, стараясь не встречаться с Ли взглядом. Ли Цзин–чунь снова сел у печки:

— Мы учимся вместе почти что два года, и если ты считаешь меня настоящим другом, то…

— Ли, дорогой! — воскликнул Мудрец со всей искренностью, на какую только был способен. — Скажу тебе прямо: если я не ценю тебя, то я просто собака… dog, — вдруг вспомнил он английское слово, которое должно было придать его заверениям особую убедительность.

— Тогда мне хотелось бы объяснить, как я к тебе отношусь, — сказал Ли Цзин–чунь. — Я человек не очень общительный, но если кто–нибудь мне нравится, я охотно ему помогаю; не важно, богат он или беден, обладает способностями или нет. Ведь твои деньги фактически не твои, а твоего отца, а уж мне до них вообще нет никакого дела. Твое расточительство мне не по душе. И все же с тобой можно дружить, потому что у тебя доброе сердце…

Мудрец вдруг почувствовал, какое у него доброе сердце и как радостно оно колотится.

— …Учишься ты, откровенно говоря, из рук вон плохо, — продолжал Ли Цзин–чунь, — но ты не бездарен — иначе не смог бы написать «Введение в игру в кости» и так искусно распевать арии из пекинской музыкальной драмы. В общем, ты добр, не без способностей, и очень жаль, если ты и впредь будешь вести бессмысленное существование.

— Ли, ты проник мне в самую душу! — вскричал Мудрец. Он дрожал каждой клеточкой своего тела, пыхтел и сопел, как паровоз, поэтому и произнес такую необычную для него, чуть ли не революционную фразу.

— Кто же виноват в этом? — спросил Ли Цзин–чунь, пропустив мимо ушей крик души Мудреца.

— Пожалуй, я сам, — ответил Чжао Цзы–юэ. — При этом он покраснел, потом побледнел, потом позеленел, как великолепная заморская ткань, отливающая то красным, то серебристым, то зеленым.

— Конечно, ты сам, — согласился Ли Цзин–чунь, — но не следует забывать о дурных влияниях и соблазнах. У тебя много друзей, а есть ли среди них настоящие? Есть ли хоть один, которому до конца можно верить и считать, что он тебе друг, а не враг?

— Есть, Оуян… — ответил Мудрец.

— Ладно, каков бы он ни был, главное сейчас — чтобы ты проникся решимостью творить добро и искоренять зло!

— Вот увидишь, старина Ли! Я всей своей жизнью отплачу тебе за то, что ты поверил в меня! — воскликнул Чжао Цзы–юэ, вдруг почувствовав себя совсем другим человеком, истинным Мудрецом, позабыв даже про свой нос, похожий на клюв коршуна, который нависал над свиным пятачком. Ведь если закрыть глаза и слушать не ушами, а сердцем, просто представить себе невозможно, чтобы свиной пятачок произносил все то, что он сейчас произнес.

— Прежде всего надо избавиться от дурного влияния, а уж потом искать себе настоящее дело, — говорил Ли Цзин–чунь, становясь все серьезней.

— Чем же, по–твоему, я смогу заняться? — спросил Чжао.

— Возможны три основных пути, — задумчиво ответил Ли Цзин–чунь, выставив вперед три пальца. — Первый — это целиком посвятить себя какой–нибудь науке. Для тебя это путь трудный, потому что ты не умеешь сосредоточиться. Второй путь… У твоих родителей есть земля?

— Есть больше десяти цинов [23]! — ответил Чжао и покраснел, вспомнив вдруг, как несколько дней назад он сражался в кости с сыном начальника земельного управления.

— Тогда накупи книг по агротехнике и разные сельскохозяйственные орудия, вернись домой, учись и одновременно практикуйся. Этот путь самый простой, надежный и в то же время полезный для крестьян. Третий путь… — тут Ли Цзин–чунь помедлил, — самый опасный, самый опасный! Я имею в виду общественную деятельность. Вести ее без настоящих знаний очень рискованно. Когда знания есть, но нет работы, можно умереть с голоду, но это почетная смерть. А невежда, жаждущий благополучия, похож на крысу, которая не только ворует еду, но и разносит чуму! Чтобы не уподобиться крысе, человек должен владеть собой и стараться приобрести хоть какой–нибудь опыт, поскольку опыт, даже отрицательный, безусловно полезен. В общем, надо во что бы то ни стало идти вперед в поисках истины! Доброе дело, пусть самое незначительное, всегда останется добрым делом!

Ли Цзин–чунь поставил локти на колени, подпер руками щеки и устремил взгляд на печку, где плясали огоньки, похожие на языки шаловливых мальчишек. Мудрец, приоткрыв рот, тоже смотрел на огоньки, и ему казалось, будто они его дразнят, смеются над ним…

— Ладно! — сказал Ли Цзин–чунь, вставая. — Извини, если я был слишком резок с тобой, надеюсь, ты меня правильно понял?

— Разумеется! — ответил Мудрец.

— Ты все же намерен выступить против экзаменов?

— Я тут ни при чем, ведь это целое движение.

— Хорошо, больше я об этом говорить не собираюсь!

— Спасибо тебе, старина Ли! — сказал Чжао, выходя вслед за Ли Цзин–чунем, и вдруг тихонько попросил: — Вернись!

— Ты хочешь мне что–нибудь сказать?

— Вернись, ну, на одну минутку!

Ли Цзин–чунь вернулся. Чжао чувствовал, как глаза его наполняются слезами, и изо всех сил старался скрыть свою слабость.

— Я вот что хотел тебе сказать: ты очень похудел, надо беречь себя! — Мудрец растроганно заплакал. Он не плакал, когда каялся в своих грехах, когда благодарил Ли Цзин–чуня, но собственная заботливость и доброта так его растрогали, что он не выдержал и слезы хлынули из глаз. Они словно лились из самых сокровенных тайников его души, в них все смешалось воедино: и благодарность, и раскаяние, и стыд, и надежда. Обычно Мудрец любил смешить людей или пускать пыль в глаза, но в этих случаях действовали только губы и язык, душа молчала. Сегодня он впервые понял, что такое дружба, когда два сердца неукротимо тянутся друг к другу. И сердце Мудреца заговорило, прорвавшись через броню мышц; он не смог сдержать слез, но эти слезы принесли ему облегчение. Казалось, сердце Мудреца все двадцать с лишним лет было погребено в самом дальнем уголке его тела, насквозь проржавело, и вот сейчас, когда его оттуда извлекли, в нем снова забурлила кровь.

Но разговаривать с Ли Цзин–чунем в коридоре или во дворе Мудрец не решился, поэтому и попросил его вернуться в комнату. Пока еще Чжао не хватало смелости и он стыдился показывать свою искренность на людях.

— Если хочешь мне помочь, научил бы меня заниматься спортом, — сказал Ли Цзин–чунь и ушел.

* * *

Оуян Тянь–фэн и У Дуань вернулись из университета и, едва войдя в ворота пансиона, стали звать:

— Старина Чжао! Старина Чжао!

Оуян Тянь–фэн в три прыжка подскочил к двери, рванул ее — не открывается. Тогда он вернулся во двор, приник к оконному стеклу и увидел, что Мудрец неподвижно сидит, обхватив голову руками.

— Ты что, свихнулся, Чжао? Открой сейчас же! — заорал Оуян.

Чжао Цзы–юэ медленно встал, с понурым видом подошел к двери и откинул крючок. Друзья ворвались в комнату: У Дуань с особым шумом, так как на нем были иностранные кожаные туфли, а не китайские тапочки с подошвой из прессованной материи.

— Ты что, в самом деле рехнулся? — спросил Оуян.

Тот ничего не ответил, потому что его сердце по–прежнему находилось как бы во рту, а язык — в сердце, и у него не было ни сил, ни желания разъединять их, чтобы говорить с кем–либо, по крайней мере с Оуяном, на лице которого застыла пленительная, словно нарисованная, улыбка. Оуян взял Мудреца за плечи и стал трясти, как трясет цветок пчела, стремясь высосать из него хоть капельку нектара и унести на своих мохнатых лапках немного пыльцы. Мудрец почувствовал, что должен подчиниться этой красивой пчеле, хоть он и не похож на цветок, а если и похож, то на самую простую астру. В общем, отмалчиваться было невозможно, и он промямлил:

— Прошу вас, не шумите, мне нездоровится… — Мудрец взглянул на розовощекого Оуяна и попытался улыбнуться, но губы его не послушались, и на лице застыла полуулыбка–полугримаса.

— Послушай, завтра мы играем с «торговцами», после обеда тренировка, а ты, старый хитрец, главный нападающий, больного разыгрываешь! — кричал и ругался Оуян, но в его прекрасных устах любое слово казалось благозвучным.

— За футбол докторскую степень не получишь! — отрезал Мудрец, решив вдруг наказать нежные барабанные перепонки Оуяна, и его голос прозвучал не менее решительно, чем первый выстрел Синьхайской революции [24].

— Нечего с ним разговаривать, давай лучше потащим его на обед! — воскликнул У Дуань. — Тут наверняка какая–то тайна…

У Дуань недаром носил прозвище Секрет, потому что во всех явлениях, кроме тайн природы и премудростей науки, которыми совершенно не интересовался, видел скрытую сторону, подлежащую просвечиванию рентгеновскими лучами. Когда ему попадался хромой рикша, он, садясь в коляску и вылезая из нее, как бы ненароком пинал эту подозрительную ногу, чтобы проверить, в самом ли деле она хромая. Зато после проверки прибавлял рикше несколько гривенников. Таким образом, он и не думал обижать бедняка, а просто стремился до конца его понять; лишние гривенники У Дуань считал естественной платой за эксперимент. Сейчас он взял шапку из искусственного соболя, нахлобучил ее Мудрецу на голову, вынул из ящика стола кошелек и сунул ему в карман. Он отлично знал, где лежит кошелек и даже сколько в нем денег — иначе не оправдал бы своего прозвища.

— Никуда я не пойду, мне действительно нездоровится! — запротестовал Мудрец, не понимая, зачем им понадобилось тащить его куда–то, когда можно было поесть прямо в комнате.

— Пойдем, пойдем! — засмеялись У Дуань и Оуян, подхватили Чжао под руки и буквально понесли, как драконы жемчужину [25].

Едва они вышли на улицу, как к ним подлетели рикши:

— Господин Чжао, садитесь ко мне!.. Нет, ко мне! — Да вы не слушайте их, они хромые!

Взгромоздив сияющую жемчужину на одну из колясок, драконы рявкнули:

— Рынок «Восточное спокойствие»!

У Дуань, успевший удостовериться, что среди рикш нет хромых, сидел разочарованный.

Снег на улицах давно растаял; пешеходы, лошади и колеса смешали талую воду с землей и превратили ее в густое, липкое, блестящее месиво. Но рикши, демонстрируя ловкость ног (ведь бывает не только ловкость рук!), пробирались по этому месиву, балансируя, пританцовывая, разбрызгивая ногами грязь, и наконец добрались до «Восточного спокойствия».

— Вас ждать, господа? — спросили рикши.

— Вот еще выдумали! Вы хотите, чтобы мы вернулись домой грязные, как свиньи?! — отрезал У Дуань, опасаясь, как бы окружающие не поняли, что у него нет собственного, арендованного рикши, — ведь это была его тайна!

— Куда же мы пойдем — в «Абрикосовые цветы» или «Сливу в золотой вазе»?

Это были харчевни, недавно открытые сучжоусцами — уроженцами города, славившегося своими красивыми женщинами.

— Все равно! — ответил Мудрец, с унылым видом протискиваясь сквозь толпу вслед за Оуян Тянь–фэном и У Дуанем. Все люди казались ему сейчас какими–то бездушными марионетками. В витринах мелькали флаконы парижских духов, пестрые резиновые игрушки, привезенные из Нью–Йорка. Кому все это нужно? Улыбающиеся красавицы, еще более ослепительные, чем манекены, алчно устремляли на витрины горящие, как алмазы, глаза. Одни, гордо вскинув голову, заходили в магазин, намереваясь удовлетворить свои агрессивные стремления; другие, щупая кошельки, украдкой глотали слезы и шептали:

— Ничего хорошего здесь нет…

«Разве это жизнь?» — думал Мудрец. Теперь ко всему, что он видел, мгновенно добавлялся вопросительный знак: «Абрикосовые цветы»? «Слива в золотой вазе»? Я сам?

— Пойдем в «Абрикосовые цветы», выпьем шаосинского желтого! — заявил У Дуань и подмигнул: — Тамошняя хозяйка такая красотка!

Они поднялись на второй этаж и для начала заказали пачку сигарет. Мудрец закурил, морщины на его лбу разгладились, и он забыл, что к сигаретам тоже нужно добавлять философский вопросительный знак.

— Чжао, дорогой, открой нам свою тайну! — не выдержал У Дуань.

Оуян укоризненно взглянул на него, хотя его улыбающееся лицо тоже выражало любопытство, и спросил:

— Что будешь пить?

Мудрец откинул назад голову и выдохнул струйку дыма. Его намерение решать важнейшие проблемы человеческой жизни несколько ослабло, но он не собирался сразу от него отказываться, чтобы не прослыть легкомысленным.

Оуян Тянь–фэн едва заметно усмехнулся непонятно чем, даже не губами, и стал совещаться с У Дуанем насчет вина и закусок. Когда официант все принес и расставил на столе, Мудрец, сохраняя полное безразличие, немного закусил и стал изучать рекламу виноградного вина «Пять звезд», висящую на стене.

— Старина У, — предложил Оуян, — давай сыграем в фигуры [26]!

— Давай!

Мудрец, продолжавший изучать рекламу, надеялся, что его тоже пригласят, и тогда он сможет отказаться, продемонстрировав тем самым свою твердость. Но его не пригласили.

— Ну вот, из трех раз ты проиграл всего один! — сказал У Дуань Оуяну, налил ему рюмку, а себе две, и повернулся к Мудрецу: — Ну, ты мастер отлынивать от выпивки.

Мудрец промолчал.

— Оставь его в покое, — вмешался Оуян. — Он явно нездоров. Раз уж он сказал, что не будет пить, значит, не будет. Видишь, он даже смотреть на вино не желает! Просто молодец!

Чжао почувствовал облегчение: Оуян Тянь–фэн умел подобрать ключик к его сердцу. Сообразительные люди не всегда стремятся радовать собеседника; порою они, напротив, разжигают его тоску или гнев и доводят их до высшей точки, после чего приходит неожиданное успокоение, слезы уступают место смеху. Так рассердившийся ребенок, не зная, на ком сорвать злость, горько плачет, а бабушка говорит ему: «Ну вот, поплакал, и полегчало!» Человеку, не привыкшему болеть, в критический момент полезно сказать, будто он выглядит гораздо лучше, и тогда лекарства начинают действовать с удесятеренной силой. Тому же, кто находит в болезнях удовольствие, надо порекомендовать еще какие–нибудь лекарства, пусть самые невероятные, и он обрадуется: ваше сочувствие и умение наслаждаться «красотой болезни» подействуют успокаивающе.

Оуян это отлично понимал. У Дуань снова проиграл ему, выпил штрафную рюмку и повертел ею перед Мудрецом: «Пустая!» Мудрец нахмурился и зажмурил глаза, продолжая играть роль тяжело больного, но винный запах уже ударил ему в нос и приятно защекотал в горле. Мудрец почесал кадык, желая показать, как сильно болит у него горло, но в это время У Дуань обратился к нему:

— Давай теперь с тобой на пару, Чжао, а то я никак не могу обыграть этого мошенника!

— У тебя что болит, живот или голова? — спросил Оуян.

— Все у меня болит! — мрачно ответил Мудрец, чувствуя, как боль из горла постепенно проникает в живот.

— И тело зудит?

— Ужасно.

— Не иначе как простуда, — с ходу поставил диагноз Оуян.

— Все этот чертов Чунь Второй! — воскликнул Мудрец. — На таком холоде всучил мне горячий батат!

— Может, вина выпьешь для профилактики? — предложил Оуян. Его заботливость была поразительна.

«Не пей, не пей!» — кричал разум Чжао, рассылая срочные телеграммы подчиненным частям тела. Но, к сожалению, центральное правительство в лице разума умело только издавать приказы, рука же Мудреца тем временем вцепилась в рюмку, словно голодный коршун в зайца. Когда Мудрец поднес рюмку к губам, разум уже смирился: «В самом деле, это ведь для профилактики!» А когда рюмка была опрокинута в рот, все части тела радостно вскрикнули, засмеялись, мозг–правитель окончательно подчинился воле народа и отдал приказ рту выпить новую рюмку.

Еще рюмка, две, три, четыре, пять… Язык сначала одеревенел, потом размягчился, как ириска, и начал таять; кровь побежала быстрее, так что даже боль в застарелых мозолях показалась приятной.

— Ну, как живот? — участливо спросил Оуян таким тоном, словно разговаривал с младшим братишкой.

— Ничего, не помру! Правда, еще побаливает…

Снова выпили по три рюмки, потом еще и еще…

— Признайся честно, ты скис нынче утром не только из–за болезни?

— Ты угадал! Старина Ли меня пристыдил. Советовал уехать домой и заняться земледелием! Он парень что надо!

— Хорош парень, нечего сказать! — хмыкнул У Дуань. — Ты уедешь домой, а он женится на Ван!

— Да, у этой тощей обезьяны уйма всяких козней и хитростей! — засмеялся Оуян…

В пансион приятели пришли настолько захмелевшими, что с трудом зажгли лампу, а непослушные руки все время роняли на стол игральные кости. Сыграли подряд четыре партии. Мудрец налитыми кровью глазами уставился на пустышку:

— Еще четыре партии, и баста… Завтра матч, мне надо выспаться!..

Помолчав, Мудрец снова заговорил:

— Скоро светать будет, надо поберечь силы, чтобы поддержать честь университета! Говорю вам, братцы, спорт — дело важное!

Где–то прокричал петух. Мудрец начал было декламировать стихотворение о петушином крике, но умолк и повалился на кровать. Ему приснилось, что, играя в кости, он разгромил Ли Цзин–чуня своими пустышками, и тот убежал без оглядки.

* * *

На стадионе Института торговли, посыпанном желтым песком, красиво выделялись синие футбольные ворота с белыми сетками. Поле было расчерчено светло–серыми линиями и огорожено столбиками с канатами. Студенты и студентки все прибывали и прибывали, оживленно разговаривали, и пар от их дыхания, смешиваясь с табачным дымом, поднимался вверх, словно туман. Организаторы матча, среди которых были Оуян Тянь–фэн и У Дуань, с белыми флажками в руках и с трепещущими бледно–зелеными полосками шелка на груди, сновали в толпе, будто ткацкие челноки. В воздухе в лучах заходящего солнца парили бумажные змеи, подчеркивая тихую безоблачную красоту первых дней зимы. Солнце, казалось, не могло расстаться с этой стайкой юношей и девушек, как будто за миллионы лет своего существования оно впервые видело в Китае таких жизнерадостных и милых людей.

Вдалеке старый торговец сластями, растирая руками замерзшие уши и мотая косичкой, оставшейся еще со времен маньчжурской династии, кричал: «Засахаренные груши! Сливочные тянучки!» Мальчишки–школьники в толстых серых куртках на вате перебивали его: «Табак! Сигареты!» И туман над головами студентов все сгущался, потому что несколько сотен сигарет, дымивших разом, не уступали по мощности небольшой заводской трубе. Светло–серые линии по краям футбольного поля постепенно исчезали, стертые подошвами зрителей, забросанные шелухой семечек и арахиса.

Появились первые игроки. Команда Института торговли была в серых трусах и майках, коричневых гетрах и голубых шапочках, а команда университета Прославленной справедливости — в красной форме, черных гетрах и белых шапочках. Внимательный наблюдатель тотчас заметил бы, что на молодых людях нет ничего, что напоминало бы национальный костюм, хотя время от времени они из патриотических побуждений громили лавки с иностранными товарами.

Футболисты выбегали на поле, слегка согнув ноги, съежившись и потирая голые колени с выступившими от холода пупырышками. Это должно было символизировать твердость духа при кажущейся мягкости, свойственную спортсменам. Они подбегали к канатам, пожимали руки знакомым, а те кричали: «Чжан, поднажми!», или: «Не жми, играй вполсилы!», «Сунь, какая у тебя красивая шапочка!», «Дай им как следует по копытам, старина Ли!» Игроки не всегда могли разобрать, что им кричат болельщики, но неизменно всем улыбались, демонстрируя только что вычищенные зубы. Они били по воротам, делали обманные движения, легко принимали мяч на носок бутсы, прижимали его к земле. Один из игроков, сделав вид, что поскользнулся, упал навзничь и задрал вверх ноги, другой свалился на него и посмотрел на зрителей. Те, конечно, захохотали.

Вратари старались не пропустить ни единого гола, действовали и руками и ногами, прыгали то в одну, то в другую сторону. Иногда мяч уже оказывался в сетке, но вратарь все равно подпрыгивал, касаясь верхней планки ворот, будто ничего не заметил.

Когда на поле вышел Мудрец, зрители загудели: «Чжао Железный Бык! Настоящий Железный Бык!» Багровое лицо, короткие, толстые руки и ноги, размашистый шаг — все это делало Чжао похожим на первоклассного, непревзойденного во всем мире спортсмена. Его гетры были подвязаны зелеными шнурками, выделявшимися на волосатых ногах, способных одним ударом свалить быка!

Чжао долго разговаривал и смеялся со знакомыми болельщиками, время от времени крича игрокам: «Мэн, сегодня тебе придется попотеть!», «Обводи, обводи!», «Теперь остановись!» Потом направился к полю, но то и дело оборачивался и махал кому–то рукой. Дойдя до каната, он хотел перепрыгнуть, но неожиданно зацепился за него и вкатился на поле как большая серебряная монета. Все вокруг дружно засмеялись: «Смотрите, какие номера откалывает Железный Бык!»

Мудрец намеревался вскочить, словно карп, выпрыгивающий из воды, но не смог даже привстать. В голове у него шумело, сердце ныло.

— Спирта! Спирта! — всполошились организаторы матча, и начали щедро поливать спиртом ноги, способные свалить быка.

Мудрец через силу улыбнулся:

— Хватит! Ноги уже не болят, только голова немного кружится!

— Что–то Чжао сегодня не в форме! — сказал У Дуань Оуяну.

— Не паникуй!

Судья — маленький, похожий на шарик из мышц, англичанин, надув и без того полные щеки, дал свисток к началу матча. Тысяча с лишним болельщиков разом повернулась к футбольному полю, как будто их одновременно дернули за веревочку. Курильщики даже забыли выпустить дым изо рта, любители семечек — выплюнуть шелуху. Команды построились. Мудрец оказался левым крайним. Еще свисток, и он вихрем помчался вперед, похожий на льва, играющего с мячом [27]. «Железный Бык, пасуй!» — кричали ему, но он, забыв все на свете, обводил одного соперника за другим и никак не мог понять, то ли он гонит мяч, то ли мяч гонит его.

Наконец центральный защитник «торговцев» сделал обманное движение левой ногой. Чжао метнулся вправо и передал мяч прямо на правую ногу соперника. Стадион загремел. Студенты Института торговли, взвыв от восторга, стали бросать в воздух шапки, платки, даже сигареты, а однокашники Мудреца завопили: «Позор, позор!» Их носы вмиг укоротились на несколько миллиметров — и на столько же стали шире глаза «торговцев».

Мудрец обалдело оглянулся, увидел сотни орущих глоток и, сорвав с себя шапочку, схватился за голову, словно она могла заменить потерянный мяч. Как раз в этот момент мяч вернулся и больно ударил Мудреца по рукам. В голове у него загудело, он брякнулся оземь, и перед глазами замелькали игральные кости, с помощью которых он надеялся разбогатеть. Потом, как сквозь сон, он услышал: «Тайм аут!», «Унесите его!», «Дохлая тварь», «Дохлый бык!», «Судья подсуживает!», «Бейте судью!»

К Мудрецу подбежали люди. Оуян Тянь–фэн поднял его, увел с поля, накинул ему на плечи халат и усадил. Какие–то студенты хотели поколотить судью, но почему–то вернулись, не добежав до него.

После выяснилось, что они близоруки и не разглядели со своих мест, что судья иностранец. А с заморскими чертями, как известно, лучше не связываться.

— Ура! — вдруг закричали студенты Института торговли.

Мудрец понял причину их радости — он был рядом с сеткой ворот, куда только что попал мяч.

Поэт Чжоу Шао–лянь, втянув голову в плечи, передал Мудрецу листок бумаги со следующим стихотворным экспромтом:

Наши красные петухи потерпели поражение,

Не в силах побороть этих серых уток.

Ну и что ж, что потерпели поражение?

Это все пустяки, ха–ха!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На красных, желтых, синих и зеленых листах черными, белыми, золотыми и фиолетовыми иероглифами то аккуратно, то небрежно, то древним, то современным стилем были написаны длинные и короткие, гневные и иронические, кусающие и подкалывающие воззвания, направленные против ректора или в его защиту. Они покрывали собой все стены университета Прославленной справедливости от передних ворот до задних, а одно красовалось на ближайшем телеграфном столбе.

Главные ворота были изрублены, доска с названием университета сорвана, окна разбиты, рамы выломаны. Ректорат и учебные кабинеты бунтари сровняли с землей, всю улицу устлали порванными в клочья документами, библиотеку превратили в кучу пепла — сохранилась только половина издания «Исторических записок» [28] — видимо, бессмертных. Потолки забрызганы грязью, на полу — обломки кирпичей. Словом, все было разбито, кроме единственной плевательницы в углу актового зала, терпеливо ждавшей очередных плевков.

Возле ректората лежал обрывок веревки, которой связали ректора, перед тем как избить. На дорожке, ведущей к воротам, валялось несколько туфель — их потеряли преподаватели, бежавшие в одних носках. К двери канцелярии длинным гвоздем было прибито ухо со следами запекшейся крови: его оторвали у делопроизводителя, который верой и правдой (что было главным его преступлением!) прослужил в университете больше двадцати лет. В университетской теплице на полу тоже виднелось пятно крови — это разбили нос старому садовнику, получавшему всего десять юаней [29] в месяц.

Золотые рыбки в аквариуме плавали кверху брюхом. Туда бросили целую коробку мела, теперь от него шли пузырьки, словно кто–то поджаривал в масле еще не отлетевшие души рыбок. Лягушки из кабинета биологии закончили свое существование не на препарационном столе, а под обломками кирпичей. Солнце весь день пряталось за тучи, и довольные мыши, воспользовавшись сумраком, разгуливали по кабинету и лакомились лягушачьими лапками.

В газетах крупным шрифтом печатались корреспонденции о студенческих волнениях, но это было не так уж обязательно, поскольку во все концы страны сразу же сообщили о случившемся по телеграфу. В министерстве просвещения срочно заперли все двери, и оно напоминало заброшенный храм, в котором давно уже не курились ароматные свечи; различные просветительные организации созывали совещания, обсуждая неотложные меры, и почему–то пришли к единому решению: ждать дальнейших событий. Тем не менее разгромленный университет плотным кольцом окружили солдаты, как будто без них никак нельзя было обойтись. На их винтовках по–звериному ощерились штыки, алчущие человеческой крови. И они получили ее капли крови на земле, точно крохотные круглые глаза безмолвно взирали на сапоги солдат…

* * *

— Ну, как здоровье? — спросил Ли Цзин–чунь, навестивший Мудреца в больнице.

— А, это ты, старина Ли! Спасибо, что пришел! — ответил Мудрец. Его голова и левая рука были забинтованы, на правой щеке для симметрии красовался розовый пластырь, — в общем, вид у него был боевой, несмотря на бледно–желтый цвет лица, напоминающий о сумеречном небе. — Раны нетяжелые, через неделю все пройдет. А Оуян как?

— Спит.

— Он не ранен?

— Он же других собирался бить, а не себя!

— Но разве он не участвовал в походе на университет?! — не поверил Мудрец. Теперь ему уже хотелось, чтобы его лучший друг был ранен: в конце концов, физические страдания не так тяжелы, как моральные.

— Я не пошел, потому что был против насилия, а он — потому что струсил!

Мудрец разочарованно нахмурился и закрыл глаза. Со всех сторон неслись стоны и вздохи, и от этой вселенской тоски Ли Цзин–чунь почувствовал себя старым, как большое дерево в больничном дворе. Думая, что Чжао заснул, он поднялся и на цыпочках пошел к двери, но Мудрец остановил его. Ли через силу улыбнулся, чтобы не огорчать больного.

— Как же все–таки твое здоровье?

— Ничего, честное слово!

Мудрец медленно поднял руку, потрогал забинтованный лоб, потом прерывающимся от волнения голосом спросил:

— Скажи… пожалуйста… что делает Ван?

— Ван? Я слышал, что она тоже в больнице, и как раз собирался навестить ее.

— Вот оно что! — Мудрец снова закрыл глаза.

— Может быть, тебе трудно разговаривать?

— Нет, нет!

Ли Цзин–чуню хотелось сказать еще очень многое, но его удерживал болезненный вид Мудреца. В то же время молчать было неловко, даже как–то невежливо.

В тот самый момент, когда он терзался сомнением, скрипнула дверь и на пороге появился Мо Да–нянь. Его румяное, сияющее лицо несколько развеселило Мудреца, а Ли Цзин–чунь, воспользовавшись случаем, распрощался. Уже в дверях он оглянулся и увидел, что Мудрец улыбается, но не через силу, как несколькими минутами раньше.

— Я слышал, будто солдаты тебе полчерепа снесли, — сказал Мо Да–нянь.

— Что за чушь! Без половины черепа я бы давно покойником был.

— Так, по крайней мере, говорили… — смущенно пробормотал Мо Да–нянь и еще больше покраснел, став похожим на старичка–простачка с красным гримом из столичной драмы.

— Что делает Оуян?

— Не знаю. Наверное, носится по своим общественным делам. Впрочем, спроси лучше У Дуаня, он обещал тебя навестить, а уж у него сведений всегда больше, чем у нас!

— А что слышно о Ван? — как можно непринужденнее спросил Мудрец.

— Тоже не знаю. Бог с ней!

— Ты сейчас очень занят?

— Нет, ведь я специально пришел повидать тебя, –улыбнулся Мо Да–нянь, радуясь, что может сказать хоть что–нибудь приятное.

— Вот и прекрасно. Тогда поговорим об одном деле… — Глаза Мудреца устремились к сияющему лицу Мо Да–няня, как два подсолнечника к солнцу; казалось, все его страдания улетучились вместе с Ли Цзин–чунем. — Ты не знаешь, что там у Ван с профессором Чжаном?

— Не знаю. А разве между ними что–нибудь есть?

— Эх, ничего ты не знаешь, кроме своей любимой рыбьей головы под красным соусом! — рассердился Мудрец, но тут же смягчился, и даже лицо У него просветлело.

— Ладно, я пошел. Завтра принесу тебе мандаринов, — заторопился Мо Да–нянь.

— Я ведь пошутил, а ты сразу обиделся! Побудь еще! Не уходи!

— У меня дела, завтра приду… — сказал Мо, выходя из палаты. За порогом он сразу же надулся и всю дорогу до пансиона ворчал: «Ничего не знаешь», «Ничего не знаешь». Не зря, видно, меня прозвали старичком–простачком!

* * *

На следующий день Мо Да–нянь принес Мудрецу два десятка мандаринов, но сам к нему не пошел, а передал через сиделку. Причина здесь крылась не в обиде и не в лени — просто Мо Да–нянь был недоволен собой. Он знал, что человек новой формации должен все видеть и слышать и везде демонстрировать свою силу, иначе ему не помогут ни таланты, ни знания, и он все равно прослывет отсталым или глупым. Даже разбойники могут ломать железные дороги, связывать иностранцев, а потом становиться по меньшей мере бригадными генералами. И все благодаря храбрости. Семья Мо Да–няня была достаточно богата, чтобы он мог не работать всю жизнь, но Мо боялся, как бы его не сочли дураком, если он будет бездельничать. Он мечтал стать разбойником или на худой конец героем нового типа. Правда, герои большей частью только шумят, а толку от них никакого, и все же лучше быть героем, чем дураком. Мо Да–нянь понимал, что не знать чужих тайн и любить рыбью голову под красным соусом — не бог весть какие преступления, но почему–то буквально все относились к нему так же, как Мудрец, и в один прекрасный день Мо Да–нянь рисковал получить прозвище «дохлая рыбья голова». А молодой человек новой формации не может стерпеть такого позора. Он пуще всего боится трех обвинений: в слабости, нелогичности и глупости. Мо Да–нянь же обладал мягким характером, не умел ни ругаться, ни отпускать колкости. С логикой у него тоже обстояло ничуть не лучше, чем у других молодых людей. Единственное что ему оставалось, — стараться быть умным. А одно из проявлений ума, пожалуй даже самое главное, — это уменье владеть чужой тайной. Сумеешь овладеть — значит, человек ты незаурядный.

Размышляя об этом, Мо Да–нянь шел, с тоской поглядывая на старые пекинские здания. Жаль, что нельзя одним махом сровнять Пекин с землей, выстроить на его месте новый город типа Нью–Йорка, а на крыше небоскреба в две тысячи пятьсот пятьдесят этажей поставить собственную бронзовую статую с надписью из красных и зеленых лампочек: «Мо Да–нянь, преобразователь Пекина!»

— Старина Мо, ты куда?

Мо Да–нянь осторожно спустился с две тысячи пятьсот пятидесятого этажа и оглянулся:

— А, это ты, У! Да никуда…

На У Дуане сегодня было двубортное синее пальто с ворсом, новенький европейский серый костюм, белоснежная рубашка с накрахмаленным воротничком и индийский галстук с золотыми цветами по зеленому фону. На голове — серая фетровая шляпа, на ногах — блестящие желтые туфли на каучуковой подошве. Он шел, важно выпятив грудь, и каждая ворсинка на его пальто, не говоря уже о стрелках брюк, стояла дыбом. Пальто так ловко охватывало его довольно полную талию, что невозможно было понять — то ли оно было на редкость удачно сшито, то ли У Дуань так и родился в нем. С покровительственной усмешкой похлопав Мо Да–няня по плечу, У Дуань вытащил из кармана шелковый платок и громко высморкался. Если закрыть глаза, то вполне можно было вообразить, что сморкается величественный большеносый иностранец.

Мо Да–нянь смотрел на У Дуаня как на фокусника, завидуя ему и еще больше стыдясь за себя. Да, У Дуань полностью европеизировался, а сам он отличается от темного китайского крестьянина только отсутствием косы!

— Пойдем погуляем, раз в университете забастовка! — предложил У Дуань.

— Куда же мы пойдем? — спросил Мо, ослепленный блеском его желтых ботинок. Он сравнил их со своими китайскими туфлями из синей парчи и невольно отступил на два шага.

— Для начала можно пообедать в европейском ресторане.

— Я для этого неподходяще одет и буду чувствовать себя неловко, — пробормотал Мо Да–нянь.

Он был прав, потому что официанты в таких ресторанах с почетом относились только к тем, кто был одет по–европейски, а с остальными не очень церемонились, даже если получали солидные чаевые. Более того, с китайцами, одетыми в европейский костюм, они услужливо изъяснялись на родном языке, с теми же, кто был в национальном платье, — только по–английски или по–французски. Словом, тому, кто не умел прочесть иностранное меню, во избежание недоразумений лучше всего было отправиться в какую–нибудь китайскую харчевню, где кормили подсоленной лапшой.

— Тогда пойдем в европейскую закусочную «Процветание народа», — сказал У Дуань. — Там бывают только наши и разговаривают по–китайски. К тому же там разрешено играть в фигуры. Пошли?

У Дуань сунул левую руку в просторный карман своего пальто, а другой рукой, в лайковой перчатке, взял Мо Да–няня под руку. И Мо Да–нянь не решился мешать другу демонстрировать свой иностранный наряд, хотя очень боялся иностранной пищи.

Еще издали они увидели вывеску «Процветание народа», а по обеим ее сторонам — два рекламных полотнища. На одном был изображен огромный кровоточащий кусок мяса, с надписью: «Горячие бифштексы», на другом — захмелевшие французы, вливающие себе в глотку прямо из бутылки вино «Пять звезд». У Дуань плотоядно сглотнул слюну в предвкушении своих любимых европейских блюд. Мо Да–нянь тоже немного воспрянул духом, усмотрев в этих рекламах частицу западной культуры.

Они вошли в закусочную и сразу ощутили какой–то необычный запах, исходивший, видимо, от заморского вина, которое пили посетители. Старик хозяин за стойкой сорвал с головы шапочку и почтительно затряс сложенными руками:

— Пожалуйста, проходите, сэры!

Официант в черном фартуке с масляными пятнами (когда–то этот фартук был белым, но когда именно, невозможно установить за давностью лет) подошел к ним, вытер стол, положил ложки, ножи, вилки и поставил иностранный кувшинчик с китайским соевым соусом.

В закусочной «Процветание народа» европейское очень ловко сочеталось с китайским, но как этого достигали, было нелегко понять. Если кто–нибудь вознамерится написать труд «Культура и еда Востока и Запада» [30], эта закусочная, без сомнения, снабдит его массой ценного материала.

— Что будете кушать, господа… то есть сэры? — спросил официант с отчетливым шаньдунским прононсом. Пока У Дуань изучал меню, он положил тряпку себе на плечо, вытащил табакерку и втянул в нос две изрядных порции нюхательного табака.

Друзья заказали бутылочку бренди, холодный говяжий язык, яичницу с помидорами, завезенными с Запада, жареного окуня и кофе с пышным названием «три заморских бессмертных». Ножом и вилкой У Дуань орудовал так искусно, что мог бы посрамить не только тех, кто учился за границей, но и самих голубоглазых дьяволов. Мо Да–нянь, в ужасе закрыв глаза, проглотил ломтик жареного помидора и быстро запил его холодной водой. Второй ломтик он не мог заставить себя съесть, отхлебнул бренди и с улыбкой обратился к приятелю:

— Дорогой У, научи меня проникать в чужие тайны!

— Ты мне сперва скажи, какие типы тайн тебя интересуют? — деловито спросил У Дуань, заказывая официанту фрикадельки с вареньем.

— А что, тайны делятся на типы?

— Естественно. Как и всякий предмет, они имеют свою научную классификацию!

— Тогда расскажи мне про два самых важных типа, все равно я больше не запомню.

— Ладно, два так два. Сначала расскажу о целях владения тайной, а потом о методах. Тайны либо используются непосредственно, либо передаются другим — это цели…

В этот момент Мо Да–нянь снова стал походить на старичка–простачка из китайского театра. А У Дуань, невероятно гордый тем, что может кому–то передать свой опыт, глотнул вина, положил в рот кусок говяжьего языка и закурил сигарету. Дым шел из ноздрей, говяжий язык переваливался между зубами У Дуаня и его собственным языком, бренди приятно обжигало внутренности — все это вместе было способно произвести целую идейную революцию или, по крайней мере, вызвать желание возблагодарить господа за то, что он создал такую уйму прекрасных вещей. У Дуань прожевал говяжий язык, проглотил и только после этого заговорил снова:

— Разглашая чужие тайны, ты завоевываешь расположение друзей и доверие общества. Это стержень общественной деятельности, первый шаг на пути превращения в героя, великого человека. Знаешь ли ты, скажем, кто такой Чжан Тянь–сы? Не знаешь? Это начальник отдела министерства финансов! Начальник целого отдела! О его происхождении допытываться не нужно, само имя о нем говорит. Сначала он был просто Чжан Сы, то есть Чжаном Четвертым, потом возвысился, сменил имя и стал Чжан Тянь–сы — Чжаном Небесным! Еще три года назад он был никем, как говорят, пустышкой, пока не выдал один секрет губернатору провинции Суйюань. И что же ты думаешь? Вскоре он получил должность в пекинской резиденции губернатора, а когда выдал ему еще одну тайну, занял свой нынешний пост. Кто знает, может, в будущем он станет министром, главнокомандующим, президентом или захочет именовать себя просто Чжан Коровья Голова — по названию его родной деревни. И все потому, что он знает секреты!

У Дуань взял еще кусок говяжьего языка и подумал, что раз человек вправе взять себе имя по названию местности, то почему бы ему самому не назваться по любимому блюду, например, У Говяжий Язык? Он усмехнулся и снова заговорил:

— Непосредственно использовать тайны еще полезнее, умнее и выгоднее, чем выдавать их другим. В этом случае можно погубить человека, университет, государственное учреждение, даже свергнуть кабинет министров или президента! Обладателя такого таланта надо увековечить памятником, он не чета всяким там Чжанам, чья слава умирает вместе с ними. Погубить простого смертного или президента — вещи, конечно, разные, но разница тут лишь в масштабах: и то, и другое под силу только настоящему герою, наделенному даром самостоятельно использовать тайны…

— Это ты все о двух путях говоришь? — обалдело спросил Мо Да–нянь. — Какой же мне из них выбрать? И каким ты сам идешь?

— Я? Увы, я лишь снабжаю тайнами других, это гораздо легче, чем самому их использовать. Оуян Тянь–фэн близок ко второму пути, но ведь он несравненно умнее нас!

— Выходит, я сначала должен поучиться выдавать тайны? Но где мне их взять?

— Рецептов тут нет. Главное — быть наблюдательным. Вспомни: Уатт изобрел паровую машину, глядя на кипящий чайник, то есть фактически он раскрыл тайну чайника. Будь и ты наблюдательным во всем и всегда. На свете много секретов! Сидишь ты, к примеру, в парке, пьешь чай и вдруг видишь — идут рядышком мужчина и женщина. Следуй за ними — тут наверняка какая–то тайна! Заметишь, что они невесть чем занимаются, отметь это в своей записной книжке — в один прекрасный день пригодится, и ты не пожалеешь, что шел за ними. Знаешь, почему председателем студенческого союза вместо Сунь Цюаня стал У Шэнь–минь? Потому что мой почтенный однофамилец изловил Сунь Цюаня в парке, когда тот прелюбодействовал! Но даже если ты не преследуешь какую–нибудь цель, знать тайну, козырять ею гораздо веселее, чем не знать…

— В таком случае мне необходимо тренировать свою наблюдательность?

— Непременно! Это своего рода спорт, требующий максимальных усилий.

— Спасибо, дорогой У. Я так благодарен тебе, что хотел бы заплатить по счету. Скажи, что ты еще будешь есть?..

* * *

За несколько дней жизни в больнице Мудрец открыл в себе множество удивительных явлений: щупая свой пульс, он чувствовал, как под пальцем непрестанно бьется кровь, значит, сердце тоже бьется; туман в голове вдруг сменялся невиданным пейзажем с высокими горами и крохотной луной. Это заставило Мудреца усомниться в больничных лекарствах — не производят ли они какого–нибудь нежелательного действия в отличие от подогретой водки, ибо все, что отличалось от подогретой водки, безусловно заслуживало сомнения. Кормили в больнице хорошо, обслуживали тоже, но Мудреца снедали тоска и одиночество, как старую вдову, потерявшую сына, которым она дорожила, как жемчужиной. Мудрецу казалось, будто у него ампутировали какую–то важную часть тела, что его нынешнее существование похоже на нескончаемый прибой и он не обретет покоя, пока не выпьет. Мудрец вдруг понял, как тесно связана жизнь человека с подогретой водкой. Не только жизнь отдельного индивидуума, но и вся мировая культура не что иное, как осадок на дне винной бутылки! Биение сердца, работа мозга — все это нарушение спокойствия, вызванное отсутствием вина. Мудрец попытался заставить свой мозг не работать, изгнать глупые мысли, но потерпел поражение. Он даже затопал ногами от ярости, но и это не помогло. Теперь он знал, почему в больницах заспиртовывают мозг мертвецов: ведь если не залить его спиртом, он не станет лежать спокойно, будет по–прежнему мыслить! Лучше уж сразу умереть, по крайней мере, заспиртуют и не придется мучиться! Может, разбить голову о косяк? Мудрец погладил себя по черепу и вздохнул: «Нет, все–таки жаль голову! Терпение, терпение! Вот выйду из больницы, тогда видно будет. Только в терпении надежда!»

Тут он подумал, что прав был Ли Цзин–чунь, когда советовал ему заняться настоящим делом. Он и сам не знал, почему вспомнил именно о деле, а не об учебе, о которой тоже говорил Ли Цзин–чунь. Ведь никому неизвестно, откуда прилетела и куда упадет звезда, промелькнувшая в небе; хорошо еще, что она промелькнула. Но какое дело выбрать? Стать учителем, торговцем, чиновником? Чиновником! Вот кем надо стать! Мудрец прыснул от радости, с его губ, которые можно сравнить только со свежим цветком, во все стороны полетела слюна — как увлажненные росой лепестки. «Оказывается, думать все же полезно! Думал, думал и додумался наконец до того, что можно стать чиновником! Ха–ха–ха! — Мудрец вспомнил, как в семилетнем возрасте ему дали деньги на сладости, а он купил иволгу. — В семь лет по собственной инициативе купил птичку, в двадцать шесть — догадался стать чиновником… Ай да Чжао Цзы–юэ! Ты не просто мудрец, а настоящий святой!»

Неожиданно иволга упорхнула из воспоминаний и ее место занял розовощекий улыбающийся Оуян Тянь–фэн, который как будто смотрел на него через стекло. Почему он не приходит? Ах да, он по–прежнему занят студенческим движением, устал, видно, бедняга! Мудрец выглянул в окно, старое дерево на больничном дворе стояло смиренно, не шевеля ни единым листком. «Слава богу, — не то всерьез, не то в шутку подумал Мудрец. — Ведь нежное лицо Оуяна погрубело бы от ветра!»

Перед ним словно кинокадры замелькали события того дня, когда они громили университет. Ректора потащили, как барана на бойню, привязали к колонне, ругали всех его предков, били кулаками и ногами, а один студент плевал ему в лицо. В ушах Мудреца стоял стук молотка, которым прибивали к двери кровоточащее ухо делопроизводителя. Мудрецу стало не по себе, словно преступнику, вспомнившему перед казнью всю свою жизнь. Воспоминания были и горькими, и сладкими, и забавными, и печальными. «Жаль старика ректора! Правда, сам я не бил его, только связывал. Кто знал, что его так изобьют! Интересно, как он будет теперь ко мне относиться? Я ведь стоял позади, так что он не видел меня, а если даже и видел, что он может со мной сделать! Исключить? Не посмеет! Пусть только попробует! Я обладаю таким авторитетом и такой физической силой, что если он посмеет меня исключить, я быстро освежу его раны!»

Мудрец успокоился, утешая себя тем, что этот ничтожный ректор, сын мелкого торговца мануфактурой бессилен перед ним, Мудрецом: «Допустим, что его напрасно избили. Экая важность! Кто велел ему стать ректором, а не солдатом? Солдат всегда прав, потому что у него винтовка. А у ректора винтовки нет, значит, он не прав и его можно бить, а если надо, то и прикончить!»

Мудрец пришел в восторг от своих рассуждений, до того они были логичны, и углубился в раздумья о собственной силе и долге перед друзьями: «Пока я в больнице, мои друзья продолжают устраивать собрания, но кто может заменить меня на председательском месте? Шутка ли, ведь я постоянно председательствую, и всегда с блеском! Да, я обладаю и силой, и известностью, и талантами — тут нет ни малейшего преувеличения. Я еще больше должен беречь свое здоровье — не ради себя, а ради университета, общества, государства, может быть, и ради всего мира!» Горячая волна, поднявшаяся в душе Мудреца, понесла его к самым высоким вершинам Гималаев. Только оттуда он мог разглядеть весь мир, только он один мог спасти этот мир, близкий к упадку. Раны, нанесенные ему солдатами, все еще ныли. Выпить бы сейчас с хорошенькой медсестрой по стаканчику бренди!

В тот самый момент, когда мысли Мудреца витали между иволгой и гималайскими вершинами, в дверях показалось улыбающееся лицо Мо Да–няня. Мудрец поспешил спрятать подальше свои драгоценные мысли, благо голова его была не так прозрачна, как стеклянный шар, и спросил:

— Что же ты вчера послал мне мандарины, а сам не зашел?

— Ты ведь интересовался разными секретами, но у меня их тогда не было! — ответил Мо Да–нянь, изо всех сил стараясь придать своему лицу умное выражение.

— А сейчас есть?

— Разумеется!

— Смотри–ка, кое–чему уже научился! Ну, выкладывай свою тайну!

— Тебя исключили из университета. Уверен, что я первый сообщил тебе эту новость. — Мо Да–нянь так и сиял от удовольствия. — Верно?

— Ты шутишь? — через силу улыбнулся Мудрец.

— Нисколько! Всего исключили семнадцать человек, и ты первый в списке, потом значится твой земляк Чжоу Шао–лянь. Ей–богу, не вру!

Мудрец изменился в лице и долго не мог вымолвить ни слова.

— Это точно! — повторил Мо Да–нянь, надеясь, что приятель похвалит его за оперативность. Но улыбка Мудреца становилась все более натянутой, а потом совсем исчезла.

— Дурак! — завизжал Мудрец. — Разве ты не знаешь, что к больным нельзя являться с дурными вестями? Да и как мог этот недобитый ректор, эта мерзкая тварь исключить меня, Мудреца Чжао, Железного Быка? Анекдот!

Радость Мо Да–няня треснула, как яйцо, ударившееся о камень. Он тупо смотрел на приятеля, лицо его наливалось краской, так что даже белки глаз покраснели. Потом он вдруг молча повернулся и пошел к двери. Когда он ее открыл, там появился какой–то сухощавый человек, кажется, Ли Цзин–чунь. «Зачем его опять принесло?» — с досадой подумал Мудрец и крикнул:

— Старина Мо, погоди!

— Что? — с надеждой в голосе спросил Мо Да–нянь.

— Ничего, я просто хотел попрощаться.

— До свидания, старина Чжао.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Дорогой Цзы–юэ!

Какая великая слава выпала на нашу долю! Ты связывал ректора, я написал о нем больше полусотни стихотворений соответствующего содержания, и вот нас исключили. Хотя эта слава сопряжена с поражением, я все равно рад. Думаю, что из наших земляков только ты и я такие отчаянные!

К сожалению, в больницу к тебе прийти не смогу, так как вечером уезжаю в Тяньцзинь, в университет Волшебных перемен [31]. Ведь изучать философию, не зная «Книги перемен», так же нелогично, как избивать ректора, не связав его. Это главная причина моего перехода. Надеюсь, что твои раны скоро заживут и ты приедешь навестить меня. Не сокрушайся, что университет Прославленной справедливости отверг нас — другие институты подберут. А не подберут, так наплевать. До свидания, мужественный земляк, до встречи в Тяньцзине!

Твой друг поэт

Чжоу Шао–лянь».

Прочитав письмо, Мудрец заметно оживился. Вот что значит поэтическая широта! В самом деле, какая разница — учиться или не учиться? Настоящий мужчина не станет горевать! Лучше поехать в Тяньцзинь и погулять там всласть!

«Напрасно я обидел Мо Да–няня. Приди письмо раньше, этого не случилось бы. Черт возьми, почему я такой несдержанный?..»

* * *

Раны Мудреца, заживая, начали зудеть, и это было хуже боли. Наконец врач разрешил ему гулять по двору. Мудрец обрадовался, как улитка, попавшая под дождь после долгой засухи, и тут же высунул свои рожки. К обычной радости у него примешивалась одна тайная надежда, она заставляла его смотреть на женское отделение больницы пристальней, чем Небесный наставник Чжан [32] смотрел в свое волшебное зеркало, которое помогало ему распознавать в красавицах лисиц–оборотней. Доносившиеся с женской половины скрип дверей, смех, кашель — все было исполнено для Мудреца особого смысла. По коридорам словно белые бабочки порхали медсестры в белоснежных халатах и косынках, но это были всего лишь медсестры. Конечно, и среди них были хорошенькие, однако в данном случае его интересовала совсем другая девушка…

В первый день он ее не увидел. На следующий день ветер, воспользовавшись отсутствием солнца, ревел как бешеный бык, и Мудрецу запретили выходить во двор. Он очень рассердился: «Ведь браки совершаются на небесах! Если она завтра выпишется из больницы, я упущу прекрасный случай! Неужели из–за какой–то погоды… Впрочем, может быть, это сам бог ветра против меня? Тогда дело хуже… Если же ветер — всего лишь разгулявшийся воздух, то почему он разгулялся именно сегодня?!»

Мудрец выругался, но ветер, хихикнув, продолжал дуть с удвоенной силой. Пришлось лечь в постель и взяться за роман, который ему принесли друзья. Перед глазами прыгали строчка за строчкой… Никакого просвета! Мудрец в ярости швырнул книгу на пол и стал топтать ногами. Это немного его успокоило. Заложив руки за спину, выпятив грудь и надув губы, он стал ходить по палате, изредка поглядывая в окно. Старое дерево на дворе беспомощно мотало облысевшей макушкой. «У, мать твою, чтоб тебя с корнями вырвало! Только на зло наводишь!»

Мудрец снова лег и предался своим обычным философским раздумьям, точнее, нелепым размышлениям: «Вино помогает укреплению здоровья и работе мозга. Женщины предназначены для удовлетворения половой страсти. Значит, вино и женщины — это два важнейших фактора, необходимых для поддержания жизни! Надо жениться и пить, пить и жениться, а в свободное время участвовать в разных движениях, завоевывать славу. Правильно! Итак, для личной жизни существуют вино и женщины, для общественной — разные движения и слава. Это же целая жизненная философия!»

Устав от абстрактных проблем, Мудрец вернулся к конкретным: «Мне мог бы помочь Оуян, но он, как на грех, не появляется. Ли Цзин–чунь тоже неплохой парень, но у него с ней… Ага, придумал!» Мудрец вскочил и толстым, как дубинка, пальцем нажал кнопку электрического звонка, ощутив гордость от сознания собственного могущества, хотя в своих выступлениях он время от времени поносил достижения технического прогресса.

— Да, господин Чжао! — произнесла медсестра, появившаяся перед ним мгновенно, как бесенок по приказу самого сатаны.

— Вы свободны? — с улыбкой спросил Мудрец.

— А что?

— Я должен узнать одну вещь. Не могли бы вы мне помочь?

— Что же именно вам нужно узнать? — в свою очередь улыбнулась медсестра, вежливо, без тени кокетства.

— Если узнаете, получите два юаня на вино… простите, на чай, — поправился Мудрец.

— У нас в больнице это не принято, господин.

— Принято или нет — два юаня никому не помешают.

— Что же вас интересует, господин?

— Меня интересует… Нет… Спросите, пожалуйста, в женском отделении о барышне Ван Лин–ши. В какой она палате, чем больна, как себя чувствует. Можно?

— Это совсем нетрудно. Достаточно заглянуть в регистрационную книгу! — медсестра опять улыбнулась и исчезла.

Мудрец изумился: «Ишь какая сообразительная! Можно подумать, что к ней каждый день обращаются молодые мужчины с просьбой узнать что–нибудь о молодых женщинах. А может, медсестра просто привыкла сводничать, как Хун–нян [33]? Странно! Наши любовные отношения всегда останутся тайной. Стоит мужчин и женщин поместить вместе (кроме меня и Ван, конечно), как у них начинается бог знает что, даже говорить противно. В этой больнице все на европейский манер, но неужели на Западе любовь до такой степени свободна? — Он уже начал раскаиваться, и его насквозь пропитанное конфуцианством сердце, лишь слегка украшенное европеизацией, беспокойно запрыгало. — Вот дурак! Зачем я раскрыл медсестре свою тайну? Но ведь она не выразила ни малейшего удивления; может, она и в самом деле по–другому смотрит на эти вещи? А, ей захотелось получить два юаня!»

Тем временем медсестра вернулась:

— Барышня Ван лежит в седьмой палате, с обычной женской болезнью, но сейчас уже поправляется.

Медсестра направилась к двери, даже не взглянув на Мудреца. Он еще больше изумился, попытался всучить ей два юаня, но она с улыбкой повторила: «У нас в больнице это не принято», — и для вящей убедительности помахала рукой.

Мудрец сел на постель. Он ничего не мог понять: от чаевых отказывается, свободные отношения между мужчиной и женщиной считает вполне естественными. Наверняка воспитывалась у какого–нибудь заморского черта!

Совсем запутавшись, Мудрец решил больше не думать о медсестре. Он полагал, что все вещи на свете делятся на постижимые и непостижимые. О непостижимых и размышлять нечего, а люди, стремящиеся понять решительно все, просто дураки. Дураком же он быть не хотел, поэтому снова вернулся к более житейским вещам: «Я считал, что Ван ранена, а у нее какая–то женская болезнь! И Ли Цзин–чунь, этот пройдоха, ничего мне не сказал — наверняка путается с Ван! Ну, погоди, Ли Цзин–чунь, не будь я Чжао, если не разнесу твою нахальную башку!..»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Наконец Чжао выздоровел и выписался из больницы. Перед выпиской он еще раз навел справки в женском отделении, но Ван там уже не было. Он вздохнул и постарался вычеркнуть ее из своей памяти; не лучше ли думать об Оуяне, с которым он вот–вот встретится в пансионе?

Первый, кого он увидел в «Небесной террасе», был слуга Ли Шунь. Заискивающе улыбаясь, Ли Шунь спросил Мудреца о здоровье и поинтересовался, хорошо ли с ним обращались в больнице. Мудрец был тронут его вниманием, но счел ниже своего достоинств пускаться в подробности со слугой и лишь бросил в ответ две–три короткие фразы. Ли Шунь торопливо открыл дверь, вытер в комнате пыль, принес кипятку, заварил чай. Только тогда Мудрец вошел в комнату, огляделся, и она показалась ему чужой и холодной, как опустевший храм.

— А где господин Оуян?

— Вышел куда–то с господином У. Наверное, скоро вернутся!

Мудрец задумчиво поскреб подбородок и вдруг услышал в коридоре знакомый кашель. Он выглянул из двери и увидел долгожданного Оуян Тянь–фэна, а рядом с ним У Дуаня.

— Эй, друзья! — весело крикнул Мудрец.

— Ха, старина Чжао вернулся! Не умер от ран! — Оуян бросился к нему как лепесток, сорванный ветром, и горячо пожал ему руку. Мудрец не знал, смеяться или плакать от радости; он только чувствовал, что шутливый тон Оуяна для него в тысячи раз милее всех заботливых, но вульгарных расспросов Ли Шуня.

У Дуань, одетый, как обычно, в европейский костюм, легонько, двумя пальцами пожал Мудрецу руку и изобразил на своем лице подобие церемонной улыбки.

— Расскажи, чем вкусным кормили тебя в больнице? — спросил Оуян, ведя Мудреца с У Дуанем к себе в комнату.

— Чем вкусным кормили?! Ты бы лучше спросил, сколько мук принял в этой больнице твой старший брат!

Чжао с Оуяном резвились, как кошечки, которые трутся друг о друга носами, ушами, хвостами, и У Дуаню это не понравилось:

— Хватит валять дурака! Пойдемте лучше куда–нибудь! Я раскрою вам одну тайну…

— Пойдемте! — мигом согласился Мудрец. — Как вы насчет «Золотого феникса»? Там можно хлебнуть выдержанного, из погреба!

— Ты ведь только что из больницы, — сказал У Дуань. — Впрочем, ладно, я готов взять на себя твои болячки, да и Оуян поможет. Но когда вы услышите мою тайну, и о еде, и о вине позабудете!

— Кто бы ни платил, а уж я напрягу свой живот, чтобы объесть любого из вас! — пригрозил Оуян, и лица его друзей засияли золотым светом: после такой милой угрозы им особенно захотелось продемонстрировать сбое богатство и щедрость.

У Дуань надел европейское пальто, Чжао — китайскую куртку, и они втроем торжественно отправились в харчевню «Золотой феникс», славившуюся не только вином, но и блюдами из баранины.

— А, господа Чжао, У, Оуян! — с улыбкой приветствовал их хозяин. — Что же это, господин Чжао, вас так давно не было? Может, громили президентский дворец? Сколько раз съездили президенту по шее?

Мудрец улыбнулся и промолчал, но в душе поразился остроумию хозяина. Заняв лучший столик, друзья громко разговаривали, смеялись, даже не глядя в сторону остальных посетителей, словно те, кто ест баранью требуху и пьет обычную водку, вовсе не достойны внимания. Чжао на правах старшего приказал:

— Оуян, ты выбирай и заказывай, а У пусть рассказывает свою тайну!

— А ты не рассердишься? Она ведь тебя касается, — промолвил У Дуань.

— Стерплю как–нибудь, я человек уравновешенный.

— Ты так думаешь? — усомнился У Дуань и понизил голос. — Так вот, Ван подарила профессору Чжану свою фотокарточку! Я знаю, где она снималась, сколько заплатила и даже размер фотокарточки. Ну как, стоящая новость?

Мудрец ничего не ответил. Это сделал за него Оуян, который уже кончил заказывать и целиком переключил свое внимание на захватывающую тайну:

— Твои новости, дорогой У, всегда полезны и достоверны, но беда в том, что с профессором Чжаном нам не справиться.

— Ты, видно, не знаешь разницы между единственным и множественным числом! — вскипел Мудрец. — Это тебе или вам не справиться, а не «нам»! Я измолочу его без лишних слов, будь он даже о трех головах, шести руках и девяти хвостах. Не стоило бы, конечно, ввязываться в драку из–за бабы, но я доставлю себе такое удовольствие. К тому же Чжан — ее учитель! И ради общества я убью этого бесстыжего кобеля!

— Прости меня, старина Чжао! Разумеется, я имел в виду только себя, а ты известный боец. Я даже готов помочь тебе, чем смогу.

Мудрец презрительно хмыкнул.

— А что, профессор Чжан — всего лишь сын торговца маринованными финиками. Его действительно не грех избить, — поддакнул У Дуань.

— Я вовсе не считаю, что профессор Чжан сильнее нас, — оправдывался Оуян. — Я только хотел сказать, что он хитер и что с ним нужно держать ухо востро.

— Что ты имеешь в виду? — возмущенно спросил Мудрец.

— Сперва скажи, ты собираешься вернуться в университет?

— Нет. Надоело учиться.

— Тебя, конечно, не переубедить, но знай, что ты станешь посмешищем, все будут говорить: «Смотрите, блестящий Чжао Цзы–юэ, постоянный председатель студенческих собраний, вдруг спасовал перед ректором и убежал, как мышь от кошки!» Одна такая фраза зачеркнет всю твою славу, завоеванную за эти несколько лет!

— По–твоему, я должен добиваться восстановления в университете? — недоумевая, но с ноткой надежды в голосе спросил Мудрец. Его намерение бросить учебу и послужить на благо общества основательно поколебалось.

— Разумеется! Пусть тебя восстановят, а если не захочешь учиться, можешь сам уйти, с честью. Тогда все служащие, преподаватели и даже ректор будут провожать тебя за ворота, кланяться и кричать: «Да здравствует Чжао Цзы–юэ!»

— А вы что думали? — вмешался У Дуань, перевернув очередную страничку своей памяти. — Всего три месяца назад директор Института торговли совершил перед студентами тройное коленопреклонение с девятью ударами головой об пол. Я собственными глазами видел. Тройное коленопреклонение с девятью ударами головой об пол, как перед императором!

Подали закуски и вино, и друзья временно переключились на рулет из молодого барашка и жареный овечий курдюк. Звон бокалов, стук палочек для еды о тарелки и зубы, смачное причмокивание слились в настоящую симфонию. Никому не хотелось говорить, да они и не смогли бы, поскольку все их органы речи были до отказа забиты едой.

— Послушай, — сказал Мудрецу Оуян, решив пожертвовать собой, но тем не менее засовывая в рот изрядный кусок рулета, — сейчас я тебе обрисую обстановку, и ты поймешь свою ответственность перед студенческим движением. Наши пятьсот с лишним однокашников разделились на триста двадцать семь партий. Одни стоят за ректора, другие — за профессора Чжана, третьи — за организацию университетского комитета, четвертые — за распродажу казенного имущества и распределение вырученных денег между студентами… Всего сразу не перескажешь! — Оуян умолк на минуту, чтобы проглотить рулет. — Главная причина разногласий в отсутствии настоящего вождя, который обладал бы силой, способностями, славой, в общем, такого, как ты! Если ты согласишься стать им, ручаюсь, студенты примут тебя с распростертыми объятиями и будут готовы подчиниться тебе, словно республиканцы, увидевшие настоящего дракона, Сына неба!

— А что, старина Чжао, — поддакнул У Дуань, кладя себе на тарелку последний кусок рулета. — Я слышал, что в Германии собираются реставрировать монархию!

— Таким образом, — продолжал Оуян, — если ты надумаешь восстановиться в университете, это будет очень легко сделать. Достаточно тебе силой своего авторитета вернуть ректора к власти, как он охотно отменит приказ о твоем исключении! А потом, когда ты сам уйдешь из этой клоаки, увидишь, как он будет кланяться тебе вслед!

— Но ведь я участвовал в избиении ректора, и, если начну ратовать за его возвращение, меня обвинят в оппортунизме! — За время своего пребывания в больнице Мудрец так поднаторел в философии, что рассуждал вполне разумно даже сейчас, когда уже было немало выпито. Он не мог не признать, что пребывание в больнице принесло ему некоторую пользу.

— Теперь совсем другая обстановка. Ты должен воспользоваться случаем, чтобы рассчитаться с профессором Чжаном и отвоевать Ван! Никто не собирается всерьез поддерживать старого ректора — это всего лишь тактический прием.

— Что–то я не понимаю.

— Тут и понимать нечего: поддержать ректора — значит сбросить Чжана, а сбросить Чжана — значит отбить у него Ван! Первым делом нужно выкрасть эту злосчастную фотокарточку, наверняка с трогательной надписью, — Оуян подмигнул У Дуаню, — продемонстрировать ее на студенческом собрании и рассказать об их тайной связи. Тогда лопухи, поддерживающие Чжана, потерпят сокрушительное поражение, а партия ректора соответственно усилится. Верно? Потом мы опубликуем в газетах несколько отрывков из альковной истории профессора Чжана, смешаем его с грязью, и он может забыть о преподавании. А когда он останется без средств к существованию, ему будет не до любви. Ведь основа любви — деньги, эта истина не нуждается в комментарии. Заигрывать, не имея ни гроша в кармане, так же глупо, как, не имея глаз, любоваться цветами. А ты воспользуешься этим и быстренько сделаешь урожденную Ван госпожой Чжао. Ха–ха–ха!

Мудрец возликовал, но на всякий случай буркнул, сохраняя каменное выражение лица:

— Ведь эта история, если ее обнародовать, бросит тень и на Ван.

— Ничего подобного.

— Почему?

— А ты вспомни, сколько студентов в нашем университете.

— Больше пятисот.

— Пятьсот пятьдесят семь. На двадцать три человека больше, чем в предыдущем семестре, — уточнил всеведущий У Дуань.

— А сколько среди них женщин?

— Десять, из которых одна хромая, — снова нашелся У Дуань.

— Итак, женщин у нас всего два процента, каждая как бы стоит пятидесяти мужчин, поэтому, когда раскрывается очередное амурное дело, вина целиком падает на мужчину, а женщина остается чистенькой, даже приобретает дополнительную привлекательность. Теперь ты понял, мой маленький Железный Бык?

— Понял! — радостно выдохнул Чжао Цзы–юэ. — Я готов действовать!

• • •

Мудрец обошел всех своих друзей по пансиону, потряс им руки, обменялся с ними сигаретами, посудачил, и все почувствовали, что вернулась душа «Небесной террасы», неведомо куда улетавшая. За время ее отсутствия обитатели пансиона сыграли в кости всего три раза, да и то не на деньги. Не было ни одной пьяной драки, всех от вина рвало. Но стоило вернуться Мудрецу, как все засели за кости, выдули пятнадцать кувшинов вина и разбили целых четыре носа. Вот это веселье! Друзья опять начали делиться чужими тайнами, замышляли новые студенческие волнения, пели дурными голосами, пиликали на трехструнной китайской скрипке, ругали Ли Шуня — словом, к ним вернулась сама жизнь! Мудрец был так занят, что на ночь забывал снимать брюки, а когда просыпался, не успевал прополоскать рот и все–таки ощущал в нем необычайную свежесть, потому что, узнав новость от одного приятеля, тут же передавал ее другому, третьему, четвертому… Если говорить было не о чем, рассуждали о сигаретах или сплетничали.

Иногда, находясь в хорошем расположении духа, он поглядывал на комнату Ли Цзын–чуня, но вовремя вспоминал, что тот спутался с Ван и заслуживает кары. Кроме того, после нападения на университет многие называли Мудреца храбрецом и героем, один Ли не похвалил его ни разу. Этот сухарь явно не понимал, что в новом обществе есть две великие силы: солдаты и студенты. Солдаты способны драться со всеми, кроме иностранцев, а студенты — со всеми, кроме солдат. Вот почему обе эти силы идут рука об руку, помогая народу понять, что такое подлинная воинственность. Если солдаты перестанут обижать простых людей, они перестанут быть солдатами, а если студенты не будут избивать преподавателей, их никто не станет считать мужественной молодежью. Только Ли Цзин–чунь не оценил боевых заслуг Мудреца — значит, он старое отребье, чуждое новым веяниям! Правда, Мудрец не бил ректора, а лишь помогал его связывать, да и самого Мудреца поколотили солдаты, но об этом никто не вспоминал.

Время летело вслед за зимним солнцем и ветром, подымающим тучи песка; приближался лунный Новый год [34]. Мудрец по–прежнему был занят настолько, что после выхода из больницы не оторвал ни одного листка календаря. Но треск новогодних хлопушек на улице напоминал ему о предстоящем празднике. Все его друзья со счастливыми лицами разъехались по домам встречать Новый год, в пансионе остались только он сам, Оуян Тянь–фэн и Ли Цзин–чунь. Дело в том, что Мудрец давно поклялся не есть пельменей, приготовленных его женой с маленькими ножками, — и не потому, что был противником пельменей, а потому, что ненавидел их создательницу. На этот случай он запасся великолепным лозунгом: «Долой домашнюю продукцию!» Что же до Оуяна, то, во–первых, ему просто некуда было ехать, а во–вторых, под Новый год он с особым усердием играл в кости, чтобы как следует подзаработать. Ли Цзин–чуню мать написала, чтобы он не ездил в такой холод домой, да ему и самому хотелось во время каникул побольше почитать на досуге. Они с матерью любили и хорошо понимали друг друга, именно поэтому в зимние каникулы им не приходилось видеться.

В новогодний вечер Мудрец чуть не умер от скуки. Что делать? Спать? Но бесконечные разрывы хлопушек все равно не дадут уснуть. Пойти прогуляться? Увы, его красивый халат на меху куда–то уволок Оуян — наверное, заложил в ломбард — а гулять в ватном халате просто неприлично. Ему–то самому на это наплевать, но ведь нельзя позорить человечество!

Перед Мудрецом стояли три бутылки вина, всевозможные сладости, больше десяти сортов, но он ни к чему не прикасался, опять–таки ради человечества. Если вино перекочует в желудок, может появиться мысль о самоубийстве, а что будет делать без Мудреца бедный народ?

Была глубокая ночь, но из комнаты Ли Цзин–чуня доносилось бормотанье — это он что–то читал вслух. «До чего же негуманно!» — подумал Мудрец, жалея то ли приятеля, то ли себя самого. Мудрец несколько раз порывался открыть дверь и крикнуть: «Старина Ли!», но слова замирали на губах.

Когда пробило два часа, он наконец решился, взял бутылку вина, коробку засахаренных фруктов и вышел в коридор:

— Старина Ли!

— Это ты, Чжао? Входи!

— Извини, что побеспокоил, но скука смертная! Давай хоть выпьем!

— Давай, но только чуть–чуть. Я не могу пить много.

Мудрец выпил две чашки и снова почувствовал к Ли Цзин–чуню симпатию.

— Послушай, Ли, будь человеком, скажи мне, в каких ты отношениях с Ван? Ведь мы с тобой друзья, и не годится, чтобы между нами становилась женщина. Верно?

— Ты имеешь в виду Ван Лин–ши?! Никаких особых отношений у меня с ней нет.

— Я вижу, ты смеешься надо мной, не хочешь правду говорить!

— Тебе этого не понять! Ведь никому из нас в голову не приходило, что между мужчиной и женщиной могут существовать простые естественные отношения. Поэтому нам даже говорить об этом трудно… Давай лучше сменим тему…

Вдруг за воротами послышался чей–то грубый голос:

— Ради праздника надо бы прибавить, а ты недодал!

— Ах ты, мерзавец! Настоящий господин всегда дает чуть меньше!

— Ты еще ругаться? Сейчас я тебе всыплю, мать твою…

— Бабушку твою… Как ты смеешь?.. — продолжал кричать заплетающимся языком Оуян.

Мудрец как тигр выскочил на улицу и увидел рикшу, который не отпускал Оуяна и занес над ним кулак, а Оуян, шатаясь, напрасно пытался вырваться от рикши.

По случаю Нового года на уличные фонари были надеты красные абажуры, свет падал на лицо Оуяна, и сейчас особенно бросалось в глаза, как он красив. А рикша, весь взмыленный, с сосульками в растрепанных усах, только портил праздничную атмосферу, напоминая о тяготах жизни.

— Эй ты, с коляской, попробуй только! — пригрозил Мудрец.

— Да вы поймите, господин, — стал оправдываться рикша, еще не успев отдышаться. — Мы уговорились на тридцать медяков, а он дал восемнадцать! Сами судите, по–людски это?

— Сколько он тебе еще должен? — спросил подошедший Ли Цзин–чунь.

— Двенадцать медяков, господин!

Ли Цзин–чунь дал рикше двадцать.

— Спасибо, господин, славы и богатства вам! Вот что настоящий господин, не то что он… — Рикша подхватил коляску и, бормоча что–то себе под нос, свернул в переулок.

От вина щеки Оуян Тянь–фэна пылали, словно лепестки алой розы. Он уронил голову на плечо Мудреца, дохнул на него сладчайшим винным перегаром, и сердце Чжао растаяло как воск.

— Убей меня, дорогой друг, я не могу больше жить! — не то смеясь, не то плача, твердил Оуян, не открывая глаз.

— Давай отведем его спать, — сказал Ли Цзин–чунь Мудрецу. — Держи его покрепче!

На безоблачном ночном небе то и дело вспыхивали огни фейерверка, слипавшиеся с ярким снегом звезд. Но когда огни исчезали, небо становилось темным и мрачным. С улицы доносился людской гомон, возбужденный лай собак, ржанье лошадей, стук скалок, которыми в соседних домах раскатывали тесто для пельменей. Временами северный ветер приносил звуки рожка из Храма защиты гармонии [35]. За воротами клянчили еду нищие мальчишки, суля добрым дядям скорый приход бога богатства. Все это невольно вызывало у приезжих мысли о доме. Ведь в Пекине редко бывают такие шумные ночи, как новогодние, и они всегда навевают какие–то особые чувства…

Мудрец вышел во двор, долго стоял там, потом опустил голову и вздохнул.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Мо Да–нянь проводил каникулы у одного родственника, жившего в Пекине, и наслаждался не только вином и яствами, но и выведыванием тайн, которые потом должны были укрепить его авторитет среди друзей.

Третьего января, после ужина, когда молодой месяц появился ненадолго в углу неба, посмеялся и исчез, Мо Да–нянь заявил родственнику, что пойдет в парк, а сам перед уходом потихоньку налил целую фляжку водки и спрятал за пазуху. Все лавки были закрыты, только перед лавкой мясника ученики призывно били в гонг, исполняя особую кровожадную мелодию, от которой мороз подирал но коже. Из полуоткрытых дверей кабака доносились веселые голоса каких–то бездомных пьянчуг: «За ваше здоровье, братцы!», «Счастья вам и богатства!» На дороге не было почти никого, кроме полицейского патруля, который поспешно расступался, когда по мостовой проносилась одинокая машина. Полицейские как бы свидетельствовали, что не все жители города, объевшись и перепившись, маются у себя дома животами. И еще время от времени раздавался печальный, исполненный надежды крик: «Кому коляску?»

Мо Да–нянь слонялся по улицам почти до полуночи, а потом вдруг решительно направился к Восточным городским воротам, прошел Новый северный мост, взглянул на квадратную башню, тихо дремавшую над окружающими домами, как старая сестра милосердия возле больных. Рожок Храма защиты гармонии гудел так заунывно, словно доносился не из храма, а из самого ада и предназначался для душ усопших. Однако Мо Да–нянь храбро продолжал свой путь. У Переулка семьи Чжан, прежде чем свернуть в него, он внимательно огляделся по сторонам. Фонари здесь были излишне стыдливы, они излучали лишь слабый зеленоватый свет. Хотя один фонарь отстоял от другого саженей на двадцать, только близорукий мог не заметить заботу городских властей об общественной пользе: при некотором везении прохожий имел шанс, по крайней мере, не наткнуться на фонарный столб.

Несколько минут Мо Да–нянь брел в кромешной тьме, но все же на что–то набрел. Он чиркнул спичкой, сделав вид, будто закуривает, и увидел на ближайших воротах цифру 62. Тогда он ощупью двинулся вдоль забора, дошел до шестидесятого дома и прильнул ухом к воротам. Оттуда не доносилось ни звука. Юноша толкнул ворота — они оказались незапертыми — и в волнении остановился: сердце его бешено колотилось, на лбу выступил пот.

Внезапно по камням мостовой забренчала сабля — к дому приближался полицейский. Юноша едва не бросился наутек, но вовремя спохватился и как ни в чем не бывало спросил:

— Извините, это шестидесятый номер? А то в темноте не видно!

— Да, вы не ошиблись! — ответил полицейский и пошел дальше.

Мо Да–нянь подождал, пока шаги полицейского стихнут, и осторожно вошел в ворота. Кругом по–прежнему было тихо, он слышал только лязг собственных зубов. Во дворе царила такая тьма, будто черти накинули на него черный полог. Но постепенно юноше удалось разглядеть дерево, стену, узкий проход. В одном из окон мерцал слабый неровный свет — вероятно, от печки. Мо Да–нянь отошел к дереву, прислонился к стволу и, вынув заветную фляжку, сделал большой глоток. Его стало знобить, потом бросило в жар.

«Может быть, ее нет дома? — подумал Мо Да–нянь. — Или она уже спит? Нет, спать она не должна: ворота не заперты, значит, дома ее ждут. Но как обратиться к ней? Хоть мы и знакомы, она может испугаться и позвать полицию! — Мо Да–нянь отхлебнул еще глоток. — Не лучше ли ретироваться, пока не поздно?»

Он спрятал фляжку и собрался было уйти, как вдруг ворота скрипнули. Мо Да–нянь задохнулся с перепугу и буквально врос в дерево. Сердце его не выскочило из глотки только потому, что он стиснул зубы; ноги дрожали, болтаясь в штанинах, и ему казалось, что мясо на них сейчас отделится от костей. Во двор вроде бы вошли двое и остановились в воротах. Женский голос тихо, но взволнованно произнес:

— Уйди, не то я позову полицейского! Слышишь?

— Не уйду, пока ты мне кое–что не пообещаешь, — ответил мужской голос.

Мо Да–нянь изо всех сил напряг уши и глаза, но кругом все словно выкрасили черным лаком, и он будто слышал этот разговор во сне.

— Я позову полицию! — снова сказала женщина, уже более решительно.

— Ну что ж, зови! Это тебе надо бояться позора, а не мне! — с угрозой сказал мужчина.

Его голос показался Мо Да–няню очень знакомым, но разглядеть говоривших он не мог, потому что ворота бросали на них еще и свою тень. Они долго молчали. Вдруг женщина побежала к освещенному окну и крикнула:

— Тетушка Цянь! Тетушка Цянь!

— Это ты, Ван? — ответил заспанный старушечий голос. — Что случилось?

После некоторой паузы женщина сказала:

— Дайте мне, пожалуйста, спичек…

Мужчина бросился было за ней, но потом пробормотал: «Ладно, я ухожу!» — и вышел на улицу. Мо Да–нянь приник ухом к земле: гулкие шаги ясно говорили, что мужчина идет в западную сторону. Мо Да–нянь стал прислушиваться к разговору женщин, но, убедившись, что ничего интересного в нем нет, выкатился из ворот и побежал в противоположную сторону. У Нового северного моста он обнаружил только одного рикшу.

— Эй, парень, к перекрестку! — крикнул Мо Да–нянь.

— Четыре мао, господин!

— Ладно, вези!..

Укрывшись под навесом одной из лавок, Мо Да–нянь немигающим взглядом следил за перекрестком, где горел газовый фонарь. Наконец он увидел какого–то человека. При свете фонаря можно было различить не только его лицо, но и каждую деталь одежды. Да, это несомненно он!

* * *

Наутро, едва Ли Шунь стал мести улицу перед воротами, как к пансиону примчался взмыленный Мо Да–нянь.

— С Новый годом, господин Мо! Что это вы в такую рань?

— Спасибо, Ли Шунь, с новым счастьем! А господин Чжао дома?

— Он еще спит.

— Вот тебе юань, Ли Шунь! Купи своей жене красный цветок граната [36]. — После того, как ночью Мо Да–нянь раскрыл интереснейшую тайну, он готов был одарить кого угодно.

— Что вы, господин! — пробормотал Ли Шунь, дрожащими от радости руками взял юань и спрятал его в самый дальний карман. — Спасибо вам! Для меня большое счастье поздравить вас с Новым годом! Ну что это вы, право!

— И я вас поздравляю, господин Мо! — присоединился торговец бататом Чунь Второй. Нынче, направляясь за город на храмовый праздник, он нес на бамбуковом коромысле корзины не с бататом, а с бумажными змеями и крупными засахаренными ягодами боярышника, нанизанными на палочки.

— С Новым годом, Чунь! Какой красивый у тебя боярышник!

— Позвольте его вам преподнести, господин! Это настоящий боярышник с Тринадцати курганов [37], честное слово!

Чунь выбрал одну палочку и с поклоном протянул ее Мо Да–няню. Тот дал ему четыре мао.

— О мой господин, бог богатства! — воскликнул к торговец. — Пошли вам небо в жены самую красивую и самую послушную богиню богатства!

Во Дворце золотых колокольчиков, то есть в третьем номере пансиона, послышалось яростное фырканье — это проснувшийся Мудрец полоскал рот. Мо Да–нянь поздравил его с Новым годом, Мудрец ответил, не переставая фыркать. Губы его были припорошены чем–то белым, как будто он целовался с мельничихой. Поняв наконец, что это зубной порошок, Мо Да–нянь спросил:

— Как ты провел праздник?

— Не спрашивай! Чуть не подох со скуки! У вас у всех есть родичи, вот вы и наслаждаетесь. А я кому нужен — одинокий и неприкаянный!

Вычистив свои огромные зубы, Мудрец растопырил мясистые пальцы–когти и стал умываться.

— А где Оуян? — тихо спросил Мо Да–нянь.

— Наверное, спит еще.

— Пойдем погуляем! Ладно?

Мо Да–нянь так боялся отказа, что повторил «ладно?» несколько раз, из чего Мудрец заключил, что это предложение требует только положительного ответа.

— Куда же мы пойдем?

— Куда угодно! Я раскрою тебе одну тайну!

— Может, съездим в Храм белых облаков?

— Хорошо, только собирайся скорее, пока ветра нет.

На самом деле Мо Да–нянь боялся не ветра, а Оуян Тянь–фэна [38], который мог расстроить его планы.

Мудрец слишком хорошо помнил свою новогоднюю скуку, чтобы расхолаживать приятеля. Он мигом вытер лицо, оделся и, поглядевшись в зеркало, стер с уха мыльную пену.

Погода продолжала оставаться холодной, но человеческие сердца после Нового года явно потеплели. Особенно это относилось к тем, кто пешком или в колясках спешил на храмовый праздник. По желтой песчаной дороге за Воротами справедливости, весело смеясь, ехали и деревенские женщины на осликах, и госпожи, наряженные в парчу: всем хотелось потолкаться в Храме белых облаков.

Праздновать — значит есть, пить и гулять, а гулять — значит толкаться, толкаться до пота; это, собственно, и является основной целью гулянья.

На западе, словно ширмы, высились голубые горы. На вековых соснах возле древних могил зеленели новые ветки, на них висели красные бумажные змеи — словно кокетливо приколотые к старушечьим прическам искусственные цветы. Под ногами у осликов шуршал песок, на шее звенели колокольчики, и все это сливалось в стихотворные ритмы… Однако окружающая красота не имела ни малейшего отношения к «гулянью». Достойными внимания считались только смазливые госпожи под навесами чайных, деревенские девушки в красных куртках и зеленых штанах у лотков с соевым отваром, азартная игра в конфеты за воротами храма, торговля из–под полы иностранными сигаретами да старые монахи, сидящие по обеим сторонам ворот и готовые на все, лишь бы получить милостыню.

У Храма белых облаков, как и у Кумирни большого колокола, была своя история — древняя, своеобразная и увлекательная, но люди, приходившие на храмовые праздники, интересовались только соевым отваром, сладостями и иностранными сигаретами. Ведь главное — повеселиться и потолкаться, а исторические достопримечательности в счет не шли. В здешних чайных зазывали точно так же, как в любой деревне: «Заходите к нам, поглядите хоть одним глазком!» А на что глядеть — неизвестно. Кричи зазывала: «Посмотрите на Западные горы! Здесь так тихо и красиво!», ни единый посетитель, ручаюсь, не пошел бы в чайную. Поэтому описывать подробно пекинские храмовые праздники не имеет смысла, достаточно сказать: «Народу было видимо–невидимо, и многие женщины в давке потеряли туфли». Правда, такое описание грешит некоторой схематичностью, зато оно полностью соответствует действительности. Писать иначе просто невозможно.

Итак, Мудрец и Мо Да–нянь прибыли в Храм белых облаков. Мо Да–нянь тут же потащил приятеля в чайную — он не хотел ни есть, ни пить, но ему не давала покоя страшная тайна, которую он жаждал высказать. Зато Мудрец был голоден, и его нос, почуяв запах жареного мяса на вертелах, передал аромат в живот, который неудержимо и музыкально заурчал.

— Ну, можно говорить? — едва усевшись, спросил Мо Да–нянь.

— Погоди! Давай сначала что–нибудь закажем! Все равно ведь твои тайны не выходят за пределы засахаренных бобов и маринованных фиников! — засмеялся Мудрец и велел принести жареной лапши, мяса на вертелах и два кувшинчика водки.

— Не смейся раньше времени! Скажи лучше, ты видел вчера вечером Оуяна?

— Нет, не видел.

— А я видел. И не только его, но и ее! — торжествующе выпалил Мо Да–нянь, и его лицо стало краснее курток и штанов всех деревенских девушек, гулявших возле храма.

— Кого «ее»? — разинул рот Мудрец, который относился к женщинам с не меньшим воодушевлением, чем к водке и вину.

— Ван!

— Но ведь они друзья…

— Я этого не заметил. Он вел себя совсем по–другому — даже не так, как полагается вести себя с женщиной!

Мо Да–нянь рассказал о том, что видел и слышал ночью, и участливо добавил:

— Может быть, я и дурак, но послушай–ка моего глупого совета: займись поскорее каким–нибудь делом, или вернись домой, нечего тебе сидеть в этом болоте! Оуян — вероломный человек!

— А если ты ошибся? Мне надо кое–что проверить! К тому же вернуться домой опозоренным, исключенным из университета я не могу! — гордо сказал Мудрец и отхлебнул водки.

— Наш университет все равно скоро закроют.

— Откуда ты знаешь?

— Ли Цзин–чунь сказал.

— А ты слушай его побольше!

— Ладно, я свой долг выполнил. Если тебе хочется, оставайся, погуляй здесь, а я поеду в пансион — совершенно не выспался сегодня! Послушай меня все–таки, выберись из этого болота, найди место почище! Ну, пока!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Мудрец сидел в вагоне второго класса; у ног его стоял заграничный чемодан, в который были стыдливо спрятаны китайские туфли из синей парчи. Все время, пока поезд стоял на Восточном вокзале, Мудрец думал о том, какое великолепное средство передвижения придумали люди. «Ни лошадей не нужно, ни ослов! Мои предки даже не видели поезда, а я не только вижу, но и еду в нем, значит, я умножаю славу предков! Правда, изобрели паровую машину ученые, но чего бы она стоила без наших похвал?» Он оглядел окружающих пассажиров: одни широко зевали, как зевают только в путешествии, словно перед этим несколько ночей не спали; другие делали вид, что читают развлекательную литературу, которой торгуют на вокзалах, а сами не сводили глаз с ног своих соседок; третьи держали в зубах дорогие сигары и каждую минуту вытаскивали золотые часы… Что за пошлятина, просто противно! Чжао Цзы–юэ посмотрел на свой заграничный чемодан и почувствовал, что только он, Мудрец, имеет право ехать во втором классе.

«Мо Да–няню вообще–то можно верить, но… — паровоз дал два свистка, — Оуян расстроится, что я так неожиданно скрылся. — Поезд с грохотом промчался по мосту. — Как же быть с Ван? А, думай не думай, все равно бесполезно!» Он взглянул в окно: дома, деревья, телеграфные столбы — все убегало назад и навевало тоску.

Наконец поезд подошел к Ланфану. Здесь все для Мудреца было ново, интересно, поэтому он, как можно глубже запрятав мысли о прошлом и исполнившись надежд, стал думать о будущем: «Получил ли Чжоу Шао–лянь мое письмо? Вроде бы должен получить — ведь я отправил заказным. Сколько взять носильщиков? Для одного чемодана двух, пожалуй, хватит?

К счастью, кроме пары туфель, там почти ничего нет. Взять рикшу или такси? Конечно, такси. Пассажиру второго класса ехать на рикше просто неприлично…»

Поезд остановился в Тяньцзине — на вокзале, который по ближайшему местечку назывался Головой старого дракона. Пассажиры вытаскивали вещи, выбрасывали билеты, звали носильщиков, смотрели на часы, постепенно переставали зевать. Только Мудрец сидел с невозмутимым видом, дожидаясь, пока носильщики удостоятся чести взять его чемодан. Окружающая суета вызывала у него лишь презрительную усмешку: «Невоспитанные!»

— Цзы–юэ, Цзы–юэ! — донесся с платформы неожиданно резкий и противный голос — будто пила заскрежетала по металлу.

Мудрец выглянул в окно и увидел Чжоу Шао–ляня, пробиравшегося к вагону. На нем была синяя студенческая форма и восьмиугольная шапочка с восемью триграммами [39], вышитыми золотом. «Ни дать ни взять разбойник из секты восьми триграмм!» — подумал Мудрец и крикнул, сдерживая смех:

— Позови носильщика, старина Чжоу, у меня чемодан!

Чжоу Шао–лянь, нелепо вскинув тонкие, как соломинки, ноги, с риском для жизни влез в вагон и пожал Мудрецу руку. Морщины вокруг его глаз чуть–чуть разгладились, нос слегка приподнялся, и с лица исчезло плачущее выражение. Он хотел было взять чемодан, но Мудрец запротестовал.

— Не надо, подождем носильщика! — Он, разумеется, заботился не о Чжоу Шао–ляне, а о собственном престиже.

— Он не тяжелый, этот золотистый чемодан. И кажется совсем пустым, — продекламировал Чжоу, взял чемодан и пошел к выходу.

Немного помолчав, он спросил:

— Благополучно ли прошло путешествие, мой мужественный земляк?

— Не очень… — буркнул Мудрец, раздосадованный больше всего тем, что его заставили обойтись без носильщика.

Когда друзья спустились с платформы, Мудрец все же наверстал упущенное, вырвавшись вперед и махнув рукой таксисту. Чжоу Шао–ляня он пропустил в машину первым, самодовольно огляделся и, придерживая дверцу, небрежно бросил:

— Французский сеттльмент, университет Волшебных перемен!

Этот университет был знаменитым учебным заведением, созданным для изучения «Книги перемен» и приведения в соответствие с ней всей науки и философии. Почтенная «Книга перемен» (я люблю называть почтенными не только старых людей, но и старые вещи) на Протяжении всей истории Китая неизменно считалась вместилищем триграмм и прочей мистики, и только университет Волшебных перемен поднял ее на должную, недосягаемую высоту. Различные изобретения, над которыми днями и ночами корпели жалкие заморские черти, были разбиты в пух и прах с помощью великого предела, первозданного хаоса, неба, земли и других даосских понятий. Хотя со времени основания университета прошло всего три года, больше тысячи западных ученых уже покончили с собой, так как университетские мудрецы поместили плоды их тяжких трудов в волшебный тигель, затем посмотрели на них в зеркало, отражающее оборотней, и обнаружили, что эти открытия вовсе не открытия, что все они давным–давно описаны все в той же почтенной книге. Ну, скажите, что еще оставалось невоздержанным рыжеволосым чертям, как не покончить с собой? (В скобках заметим, что так называемое зеркало, отражающее оборотней, было особым зеркалом, сконструированным в университете Волшебных перемен на основе мужского и женского начал и увеличивающим изображение в тридцать шесть тысяч раз.)

Заморские черти, занимающиеся философией, не умеют строить машин; изучающие энтомологию не знают истории человечества… Словом, возможности их ограничены. Ухватившись за какую–нибудь науку, они жуют ее до самой смерти и не могут пронизать все единым стержнем. А «Книга перемен» способна дать исчерпывающий ответ на любой вопрос, будь то философский или научный; ее шестьдесят четыре гексаграммы могут объяснять устройство механизмов, наблюдать за небесными светилами, оперировать людей и так далее и тому подобное. Справедливость этого признают не только преподаватели университета Волшебных перемен, но и многие заморские черти, которые приезжали в Тяньцзинь и, плача от умиления, без устали целовали древние остроносые туфли ректора. Во время празднования третьей годовщины университета, когда в актовом зале была выставлена «Книга перемен», она вдруг стала излучать золотое сияние, вознесшееся прямо в небеса. Гринвичская обсерватория увидела это сияние и доложила о нем английскому королю, сказав, что оно идет с Востока и предвещает несчастье британской короне. Король от страха помертвел, обнародовал перечень всех своих преступлений, а одновременно послал к Гонконгу двенадцать непобедимых военных кораблей для демонстрации британской мощи.

В университете Волшебных перемен было восемь факультетов, по числу триграмм: философский, литературный, психологический, геологический, механический, электромеханический, педагогический и политический. Первые два года все студенты хором читали «Книгу перемен», только после этого начиналась специализация. Распределение по факультетам проводил сам ректор с помощью гадательных костей. Учебные программы строились на основе шестидесяти четырех гексаграмм. Боясь нарушить авторское право и впасть в кощунство, я не решаюсь воспроизвести эти священные тексты; к тому же смысл их так глубок, что простому смертному все равно не понять. Приведу лишь несколько упрощенных объяснений.

Скажем, на геологическом факультете гексаграммы неба и земли, представляющие собой шесть сплошных и шесть прерывистых линий, толковались как земная кора в разрезе. Перерывы в линиях — наиболее наглядное изображение трещин в коре. Если линии провести вертикально, это будет означать вид земной коры сбоку. Слова из «Книги перемен»: «Девятого числа ныряющий дракон бесполезен» и «Второго числа увидеть дракона в поле» — это, без сомнения, свидетельство о древних животных, превратившихся в окаменелости, а цифры «девять» и «два» указывают на слои, где их следует искать. Ведь не написано же здесь о «ныряющей кошке» или о «кошке в поле»!

На механическом факультете те же гексаграммы использовались для обозначения винта и гайки. Непрерывные линии — это, конечно, винт, а прерывистые — гайки, в которую он ввинчивается. На электротехническом факультете они свидетельствовали о том, что уже в древнем Китае знали о прямом и переменном токе, о положительном и отрицательном полюсах, а также о телеграфе, который изобрел мифический император Фу–си, начертав его на костях, предназначенных для гадания. Гексаграмма неба — это, бесспорно, передатчик, а гексаграмма земли — приемник. Все шестьдесят четыре гексаграммы могут быть использованы еще и как телеграфный код, подобно тому как в Европе используется точка и тире.

Короткие, оборванные фразы в «Книге перемен» опять–таки похожи на сокращения в современном телеграфе. Например, фразы: «Выгода тяготеет к большим людям», «У выгоды свой путь», «Выгода вливается в большие потоки» означают, что человек по имени Выгода встретил больших людей, пустился в путь и переправился через широкую реку. Кто такой Выгода — древний король банкиров или угольный король, — определить пока трудно, но ясно, что он большой человек, заслуживающий доверия и неспособный прогореть, поскольку в «Книге перемен» несколько раз говорится: «Выгода бывает устойчивой».

Здания университета были построены по образцу гексаграммы «невежество», в которой вторая и шестая черты — целые, а четыре разорваны пополам. Такая планировка должна была иллюстрировать тезис: «Не я ищу неразумных отроков, а неразумные отроки ищут меня». Это означало, что все учащиеся здесь обязаны подчиняться определенным правилам, а непокорные могут убираться; если ты пришел сюда — совершенствуйся, иначе и приходить незачем. Благодаря этому основополагающему принципу (а также удачно выбранному геомантами местоположению, при котором университету покровительствовали и ветры, и воды) студенческие волнения, прокатившиеся по всей стране, не коснулись только университета Волшебных перемен и его преподаватели могли спокойно наслаждаться игрой на древних лютнях.

В первой шеренге домов стояли канцелярия, ректорат и комнаты преподавателей, в пятой — студенческий пансион и библиотека, а в остальных размещались факультеты. Стена, окружавшая территорию университета, была разрисована триграммами, на башне главных ворот висел талисман — символическое изображение великого предела, то есть мужского и женского начал. Неожиданно все эти на первый взгляд обычные украшения сыграли свою фатальную роль: не прошло и двух лет, как процветающий французский банк напротив университетских ворот начисто разорился. И хотя французские черти наотрез отказались признать чудодейственную силу талисмана, факт был налицо, и все пришли к единому мнению, что со временем университет Волшебных перемен безо всяких солдат и оружия сокрушит крупнейшие державы мира.

Въезжать в ворота такого заведения на заморской машине было попросту опасно, поэтому Мудрец расплатился с шофером, Чжоу Шао–лянь подхватил чемодан, и они пошли к студенческому пансиону пешком. Правда, духи и черти вокруг не завывали, но от мрака одиночества и запустения Мудреца прошиб холодный пот.

— Сколько здесь студентов? — испуганно спросил он.

— Пятнадцать.

— Всего–то? И им не жутко на таком большом дворе?

— Ворота защищены символом великого предела, так что бояться нечего! — убежденно ответил Чжоу Шао–лянь.

Мудрец немного осмелел и молча последовал за приятелем в пансион. В комнате Чжоу Шао–ляня стояли деревянная кровать, старинный стул без одной ножки, прислоненный по этой причине к стене, и маленький столик с древней курильницей, наполненной шелухой от тыквенных семечек. Из–под столика выглядывали жаровня и темно–зеленый ночной горшок. Стены во многих местах обросли пятнами мха, которые Чжоу Шао–лянь обвел мелом, превратив одни пятна в черепах, другие — в зайцев, третьи — в чертенят. На этажерке сидели мыши, давно привыкшие к людям, и с аппетитом грызли бумагу, временами кусая друг друга. За стеной слышалось мерное постукивание, как будто привидения играли там в шашки. У Мудреца волосы встали дыбом.

— Что это за звуки?

— Это мой сосед Лю отбивает такт, читая «Книгу перемен». Погоди, я принесу тебе чаю! — Чжоу Шао–лянь долго шарил под кроватью, где по правилам должен был стоять ночной горшок, но почему–то вытащил оттуда чайник. — Ты предпочитаешь зеленый «Драконов колодец», ароматный черный чай или прозрачный кипяток?

— Все равно!

Чжоу Шао–лянь вышел, а Мудрец сел на кровать. Сердце его билось учащенно, потому что зловещее постукивание за стеной не прекращалось. Он встал, намереваясь выйти во двор и там дождаться приятеля, но вдруг из соседней комнаты донесся леденящий душу смешок, похожий на кваканье жабы. Мудрец испугался и снова сел на кровать.

Чжоу Шао–лянь вернулся лишь минут через двадцать, неся в одной руке чайник, а в другой — две чашки весьма сомнительного вида.

— Почему ты такой бледный? — участливо осведомился он.

— Наверное, устал. Вот напьюсь чайку и пойду искать гостиницу! — ответил Мудрец, не решившись добавить, что здесь его наверняка задушат привидения.

— Зачем тебе гостиница? Ведь ты можешь жить здесь! — улыбнулся Чжоу Шао–лянь, и лицо его приняло еще более плачущее выражение, чем обычно.

— Я бы не против, но вижу, что причиняю тебе слишком много хлопот.

— Какие там хлопоты! — воскликнул Чжоу Шао–лянь, наливая чай. — К тому же у меня сейчас каникулы и я совершенно свободен.

— Ладно, подумаю, — сказал Мудрец, беря чашку, где вместо чая оказалась почти холодная, чуть желтоватая вода с единственным чайным листочком. Это укрепило в Мудреце решение искать гостиницу. Отхлебнув противной желтоватой жижи, он почувствовал, что должен немедленно от нее освободиться, сделал вид, будто полощет рот, приоткрыл дверь и выплюнул так заботливо предложенный ему «чай».

— Что ты намерен делать в Тяньцзине? — спросил Чжоу Шао–лянь, распрямившись, чтобы холодное пойло поскорее проскользнуло в желудок.

— Хочу поискать работу. Учиться надоело.

— Какую же работу?

— Пока еще не знаю.

— А если не найдешь работы?

Чжоу Шао–лянь буквально засыпал Мудреца вопросами, а тот лениво отвечал, мечтая лишь о том, как бы поскорее улизнуть. Наконец оба замолчали. Первым нарушил молчание Чжоу Шао–лянь:

— Что будешь есть?

— Не беспокойся, я пойду обедать и заодно найду гостиницу!

— Давай я тебе помогу.

— Не надо! Я знаю тут одну гостиницу, в японском сеттльменте, — быстро ответил Мудрец, хватая чемодан.

— Ну, как хочешь. Скажи хоть адрес, я навещу тебя…

* * *

Все цвета сливались в нечто грязно–желтое, все запахи — в нечто вонючее, все звуки — в нечто громыхающее. Более точно определить эти цвета, запахи и звуки было невозможно, а все они, в свою очередь олицетворяли японский сеттльмент. Где еще отыщешь сразу и процветание, и блеск, и опиум, и проституток и подогретую водку, и иностранные деньги, и жареные пельмени, и культуру, и сифилис, и порнографические открытки, и электричество, и кино, и игру в кости, и пиры? Только в японском сеттльменте. Бесчисленные гирлянды электрических лампочек освещали национальные товары: за юань — кольцо с бриллиантом, за пол–юаня — соболья шапка, которую не отличил бы от натуральной самый большой знаток. Проститутки чуть ли не без юбок, в коротких кофточках, смеялись, пели и кокетничали, прекрасные, словно небесные феи. И стоили они не дороже кольца с бриллиантом или собольей шапки. Острый запах уксуса и перца из пельменных смешивался с запахом дешевых духов, и оба эти запаха создавали тот особый аромат, который вдыхали люди в этом грязном мире. Здесь наслаждались жизнью и рабочие, и чиновники, и закоренелые убийцы и поджигатели, и оптовые торговцы опиумом, и скрывающиеся от полиции «банкроты», и седоусые поэты. Китайская цивилизация, сила Японской империи, западная материальная культура — все это, соединившись, создало настоящий рай.

Мудрец оставил свой чемодан в «Японо–китайской гостинице» и вышел прогуляться. В одной из харчевен на проспекте Южный рынок он выпил сразу два чайника вина, полакомился тяньцзиньскими блюдами и почувствовал, что милее этого грязно–желтого места на свете ничего нет.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Господин Чжао! — крикнул через дверь коридорный. — К вам господин Чжоу.

— Пусть посидит в холле, а мне принеси воды для умывания! — откликнулся Мудрец, продирая заспанные глаза. Он взглянул на часы и почувствовал досаду от того, что Чжоу Шао–лянь пришел так рано: ведь не было одиннадцати! Мудрец опять закрыл глаза, понежился еще несколько минут в постели, потом неспеша оделся, сполоснул лицо и, закурив сигарету, вышел в холл.

— Ты только что проснулся? — спросил Чжоу Шао–лянь своим визгливым голосом.

— Да, никак не мог подняться, так устал вчера! — Мудрец сладко потянулся. — Ты завтракал? А то можем вместе пойти…

— Нет, у меня еще дела. Но я должен кое–что тебе сказать.

Мудрец с недовольным видом опустился в кресло.

— Ты говорил, что собираешься искать работу?

— Сам еще не знаю, — холодно ответил Мудрец, а про себя подумал, что навсегда спровадить Чжоу Шао–ляня было бы соблазнительнее, чем найти самую лучшую работу.

Чжоу Шао–лянь между тем продолжал:

— Так вот, я с предложением, не знаю только, устроит ли оно тебя.

— Давай сначала погуляем, а о делах потом, — сказал Мудрец, уже потерявший терпение.

— Увы, гулять мне нынче не придется! — воскликнул Чжоу Шао–лянь. — Ты ведь знаешь, что я поэт и по всякому случаю сочиняю стихи. Третьего дня мы с другом были в театре. Я хотел в стихах отразить свои впечатления, начал писать, но не закончил. И теперь, пока не допишу, не имею права гулять, мой дорогой земляк. Но вернемся к делу. Мой двоюродный дядя Янь Най–бо, который живет на Восточной улице, просил меня преподавать его сыну английский. А я хочу рекомендовать тебя.

— Почему же ты сам от этого отказался?

— Да потому, что мне как родственнику он платить не будет, а я не такой дурак, чтобы согласиться на это! Ты же — другое дело. С тобой он хитрить не посмеет! Скажи…

— А чем занимается твой двоюродный дядя?

— О, он был членом самого первого парламента, сейчас — начальник области, а в дальнейшем, говорят, может стать губернатором столичной провинции!

— Вот оно что! — оживился Мудрец, вдруг подумав, что Чжоу Шао–лянь не так уж назойлив. — Человек он богатый и вряд ли не стал бы тебе платить, но раз ты не веришь, давай я попробую!

— Хорошо, я познакомлю вас, — улыбнулся всеми своими морщинами Чжоу Шао–лянь и сразу стал похожим на голодную обезьянку. — Я действительно не верю ему, потому что чем богаче человек, тем он скупее. — В свое время я клянчил у него деньги на ученье и немало натерпелся. Но ссориться с ним я все же не хочу: нам, бедным поэтам, излишек гордости вреден! Если ты согласишься поступить к нему, он будет думать, что я умею выбирать себе друзей и в то же время не зарюсь на его богатство. Верно, земляк? Поэзия поэзией, а дело делом. Я очень доволен тем, что я человек деловой, да еще с собственной философией…

— Тут есть одна загвоздка, — промолвил Мудрец. — Ведь в английском я, говоря по правде, мало смыслю…

— Это не важно! Начни с алфавита. Двадцати шести букв молодому Яню надолго хватит!

— Ну ладно, по рукам! — сказал Мудрец, вставая. — Значит, не пойдешь со мной гулять?

— Нет, вернусь скорее в пансион дописывать свои «Театральные впечатления»! До свидания, земляк!

Чжоу Шао–лянь напялил шапку с восемью триграммами и, исполненный поэтического вдохновения, вышел.

* * *

Поскольку известно, что с самого сотворения мира главное в жизни — это еда, одежда, женщины и азартные игры, Мудрец снова послал отцу одну за другой две телеграммы, торопя его с высылкой денег. Получив телеграммы, старик отставил корзину, в которую забавы ради собирал навоз, отправился в погреб, где хранилась капуста, откопал один из пузатых серебряных слитков, спрятанных еще тридцать лет тому назад, поехал в город и перевел по почте деньги, необходимые для воспитания потомков рода Чжао.

В ожидании денег Мудрец, скрежеща зубами, ругал отца «старым скупердяем, не понимающим новой культуры», но, получив извещение с почты, несомненно ускоренное руганью, немного смягчился и подумал, что с его отцом все–таки легче сладить, нежели с другими. Он птицей полетел на почту, а оттуда, с солидной суммой в руках, — на Портняжную улицу. Тут у него сразу разбежались глаза. Он долго озирался по сторонам, как вспугнутая курица, прежде чем облюбовал магазин готового платья с позолоченной вывеской «Китайские шелка. Одежда для китайских аристократов». Словно повинуясь приказу свыше, он, не раздумывая, выбрал серо–зеленый шелковый халат на тончайшей верблюжьей шерсти и модную, но старинного типа красно–синюю куртку из первосортной чесучи, разрисованную драконами. Мудрец все это примерил, погляделся в большое зеркало и впервые за время пребывания в Тяньцзине почувствовал, что его фотография способна украсить городскую газету. Расплатившись, Чжао решил остаться в новой одежде, а старую велел отправить в гостиницу. Потом он зашел в магазин национальных товаров и купил неизвестно почему продающийся там иностранный стек с золотым набалдашником. Весь дальнейший путь он гордо рассматривал свое отражение в зеркальных витринах: переливающаяся, как драгоценный камень, куртка, в левой руке — стек, в правой — манильская сигара. Здорово, ничего не скажешь!

Мудрец не просто любовался своим новым нарядом, но видел в нем залог грядущей победы восточной культуры над западной. Ведь суть западной культуры состоит в богатстве, процветании, силе, а китайская культура пока зиждется на принципе жить впроголодь да ютиться в убогих переулках. Если так будет продолжаться, то старые европейские черти, владельцы высоких домов и роскошных машин, разгромят Китай в пух и прах. Мудрец чувствовал, что обязан поддержать свою нацию, не дать восточной культуре погибнуть; словом, все покупки он сделал, движимый патриотическими побуждениями. Это был самый реальный и экономичный путь к светлому будущему! Старые черти изобрели машину — мы ездим на ней, старые черти придумали газовую лампу — мы пользуемся ее освещением. Таким образом, у нас есть все, что и у заморских чертей, и им нечем бахвалиться. Мы наслаждаемся решительно всем иностранным — с той лишь разницей, что они день и ночь трудятся, а мы сидим за игорным столом и ждем. Не значит ли это, что они фактически наши рабы?

Перестроить Китай легко: для этого достаточно президенту издать указ о том, чтобы все граждане ели иностранную пищу, носили иностранную одежду и танцевали в обнимку с представительницами слабого пола. Тогда от преимуществ Запада ничего не останется! Что же касается передовой идеологии, исследований и изобретений, то на это у нас просто нет времени.

Такова была «теория ускоренных реформ» мудреца Чжао.

Прогуливаясь по городу, он чуть было не зашел в первую попавшуюся харчевню, чтобы побаловаться водкой и жареными пельменями, но вовремя вспомнил о своей роскошной куртке с драконами и устыдился собственной слабости, способной опозорить его нацию. Мудрец гордо выпрямился и направил свои стопы в европеизированное японское кафе, где выпил виски, съел суп из говяжьих языков и с отвращением проглотил кашу из саго.

* * *

Когда захмелевший Мудрец возвращался в гостиницу, любуясь красотой ночи в незнакомом ему японском сеттльменте, перед ним, словно бриллианты, вдруг блеснули чьи–то глаза, и свет этих глаз, как рентгеновские лучи, проник в самое сердце. Бриллианты оказались оправленными в миловидное девичье личико — не полное и не худое, словом, вполне подходящее. И на этом личике были не только глаза, но и крохотный рот, прелестный, как спелый персик, который улыбался ему. Мотнув отяжелевшей головой, Мудрец ответил на улыбку. Девушка медленно приблизилась и у самых его ног уронила белый шелковый платочек. Душа Мудреца от счастья покинула тело, но он, собрав последние силы, наклонился и сказал:

— Барышня, вы потеряли платок!

— Спасибо, господин! — Ее голос звучал нежно, как пение цикады, которая трепещет зелеными крылышками в фарфоровой вазе [40]. — Не хотите ли посидеть в чайной?

— С удовольствием, почту за честь! — воскликнул Мудрец, но тут же решил, что слова эти слишком банальны для столь поэтического момента, и добавил: — Воистину, судьба предначертана самим небом, иначе я не встретил бы такую неземную красавицу!

Мягкой и белой, как вата, рукой девушка взяла его за могучее плечо, и они, точно герой с героиней из старых романов, охваченные внезапной любовью, пулей влетели в чайную «Абрикосы под дождем». Их провели в отдельный кабинет, подали чай, и тут только они смогли как следует разглядеть друг друга. На девушке была зеленая шерстяная кофточка, связанная по последней парижской моде, и небесно–голубая юбка до колен. Глубокий вырез кофточки прикрывала самая настоящая лисица с хвостом, головой и как будто живыми глазами. Мягкий лисий мех, касаясь еще более мягкой снежно–белой кожи, словно исторгал из нее сладчайший аромат. На руке красовались золотые часики с изящным браслетом в виде сороконожки; на ногах — шелковые чулки телесного цвета и остроносые южноамериканские туфли из кожи гремучей змеи. Девушка сняла розовую широкополую шляпу, и со своими черными, коротко подстриженными волосами стала похожа на красивого юношу — самого красивого, какой только мог быть на свете. Когда она смеялась, ее плечи вздрагивали, губы увлажнялись, на щеках появлялись ямочки, а грудь высоко вздымалась. С неизъяснимой прелестью она спрашивала: «Что?», «Правда?», кокетливо изгибала шею и показывала свои сверкающие, словно жемчужины, зубы.

А каким ей казался Мудрец? Вероятно, таким же, как нам, но более фиолетовым, потому что электрический свет, отражаясь от красно–синей куртки, бросал отблески на его лицо.

Целых несколько минут Чжао молча созерцал девушку, потому что не в силах был подыскать слова, достойные ее красоты. Образы европейских красавиц с фотовитрин, накопившиеся в его памяти за многие годы, сразу поблекли.

— Как ваше драгоценное имя? — осмелился наконец спросить Мудрец.

Девушка улыбнулась:

— Тань Юй–э. А вас я знаю, ваша фамилия Чжао.

— Откуда вам это известно?!

— Вас все знают! Ведь в газете была напечатана ваша фотография, когда вас ранили…

— Серьезно? — Мудреца так раздуло от гордости, что, не будь его халат и куртка совсем новыми, они не выдержали бы и лопнули по швам. «Раз она видела эту газету, ее могли видеть и другие женщины, — размечтался он. — Интересно, сколько красавиц, видевших мою фотографию, погибло от неутоленной страсти?!»

Тань Юй–э, словно угадав мысли Мудреца, сказала:

— Едва я увидела вашу фотографию, как… — Она покраснела и, опустив голову, стала теребить браслет от часов.

— Я тоже влюбился в вас с первого взгляда! Быть мне верблюдом, нет, буйволом, нет, серой клячей, если вру!

— Я понимаю вас…

Мудрец не знал, что еще сказать. Наконец он решил продекламировать запомнившиеся ему строки из стихотворения Чжоу Шао–ляня:

— «Любовь будто пожар сожгла все социальные оковы!

Ты можешь сделать все, если в груди у тебя бьется сердце!»

— Я понимаю вас… — повторила Тань Юй–э.

Они просидели в чайной больше часа и вышли, взявшись за руки. Мудрец взглянул на небо, усеянное звездами; каждая из них подмигивала ему и улыбалась. Когда влюбленные чуть отошли от уличного фонаря, Мудрец поцеловал девушке руку.

* * *

Всю ночь Чжао Цзы–юэ ворочался в постели. Его губы, еще хранившие аромат прелестной ручки, которую он поцеловал, горели и чесались. Когда прокричали первые петухи, он заставил себя смежить веки и тут же увидел, как его жена с бинтованными ножками, растрепанная, гонит Тань Юй–э, замахнувшись на нее мотыгой. Навстречу в одних чулках спешит пышущая гневом Ван Лин–ши. Вот она хватает девушку, а его жестокая жена бьет Тань Юй–э по голове мотыгой. Даже во сне Мудреца прошиб–холодный пот. Он вздрогнул, стукнулся о железную спинку кровати, открыт глаза и сел, потирая ушибленную голову. За окном уже занималось утро.

— Ну и сон, — пробормотал Мудрец. — Ладно, пора за дело!

Он быстро оделся, плеснул на лицо холодной воды и отправился на телеграф. Сеттльмент словно вымер: кинотеатры, кабаре, даже улицы — все было объято тишиной. Но вот до Мудреца донесся запах опиума, приглушенный стук костей из дома со стеклянным фонарем над зеленой дверью, и Мудрец немного успокоился: лучшие люди сеттльмента, видимо, остались живы.

Было всего половина седьмого, когда он подошел к телеграфу. Внутри царил мрак. Стрелка на больших часах двигалась вперед рывками, но слишком медленно. Мудрец взглянул на свои часы — они шли не быстрее. Ничего не поделаешь! Солнце будто играло с ним в прятки, то выглядывая из–за туч, то снова скрываясь, и Мудрец, возмечтавший взять Тань Юй–э в наложницы, подумал, что его счастье так же непостоянно, как это солнце.

Наконец пробило восемь. Мудрец с облегченным вздохом следил за тем, как открываются неприступные и злые двери телеграфа, потом ворвался внутрь с искренним намерением при случае воскурить свечи в храме бога богатства и послал отцу телеграмму, умоляя срочно выслать деньги для одного важного дела.

Теперь ему стало еще легче. Он решил пойти к Тань Юй–э и посоветоваться, как сыграть их замечательную свадьбу, но вдруг горько рассмеялся: он не знает, где она живет! Вчера он говорил ей только своей любви и позабыл спросить адрес. Это был страшный удар, и Мудрец невольно вспомнил увиденный им ночью кошмар. Он с такой силой сжал свой модный стек, что тот задрожал в его руке: «О небо, о духи! Если я вас чем–нибудь прогневал, не смейтесь надо мной, лучше убейте!»

Ему не оставалось ничего другого, как заплакать. Слезы, стекая на его новую куртку, грозили смыть всех разноцветных драконов, и он невероятным усилием воли сдержал их. Эта жертва не могла помочь ему с женитьбой, но, по крайней мере, сберегла новую одежду.

Внезапно из самых глубин его сознания всплыла к блестящая мысль: «Схожу–ка я к Чжоу Шао–ляню, пусть погадает мне! Ведь можно же установить гаданьем, где она живет? Я буду просто дохлой собакой, если не стану молиться всем богам и не найду ее! Правильно, правильно, правильно!..»

Твердя слово «правильно», как будто отбивая барабанную дробь, он решительным шагом направился к университету Волшебных перемен. Ворота были уже открыты, и Мудрец, даже не глядя на привратника, пошел прямо к пансиону.

— Старина Чжоу! Шао–лянь! — крикнул он еще со двора.

Никто не ответил. Мудрец заглянул в окно и увидел, что его приятель, закутавшись в одеяло, неподвижно сидит на постели, словно отощавший бодисатва, устремленный всеми помыслами к небу, и учится самосозерцанию.

— Черт бы его побрал, — пробормотал Мудрец. — Вечно дурака валяет!

— Входи, Цзы–юэ! — торжественно произнес Чжоу Шао–лянь своим визгливым голосом.

— Я помешал тебе?

— Ничего, входи.

— Чжоу, дорогой, погадай мне! — попросил Мудрец, зажимая нос.

Заметив его жест, Чжоу Шао–лянь поспешно открыл окно — иначе он так и просидел бы целый день, погруженный в самосозерцание, даже не подумав проветрить комнату.

— О чем гадать? Если у тебя появилось какое–нибудь желание, то для его осуществления нужно не гадание, а план, — сказал Чжоу Шао–лянь, принимаясь стелить постель. Эта операция заключалась только в перекладывании одеяла таким образом, чтобы вечером можно было без хлопот нырнуть под него.

— Послушай, мы же с тобой земляки и однокашники, ты должен мне помочь…

— Что, наконец, у тебя стряслось?

— Честно говоря, вчера я встретил одну девушку по фамилии Тань и решил взять ее в наложницы. Ты, может, ее знаешь?

— Тань?

— Ты знаешь ее?

— Нет, просто я хочу тебе кое–что сказать. С дядей насчет английского я уже договорился. Ты когда к нему пойдешь?

— У меня сейчас и минуты нет свободной! — нетерпеливо бросил Мудрец.

Чжоу Шао–лянь стал умываться, а Мудрец, нахмурившись, ждал, что он ответит.

— Ура, я кое–что придумал! — заявил Чжоу Шао–лянь, вытирая лицо.

— Что именно?

— Мы пойдем к дяде, ты постараешься ему понравиться, и если тебе это удастся, все в порядке. Может, она проститутка, только занимается этим тайком, тогда он…

— Никакая она не проститутка, а студентка!

— Студентка или проститутка — это в данном случае не важно, мой дядя с любой сладит. Он ведь крупный чиновник…

— Если я поступлю к нему учителем, мне неловко будет говорить с ним о таких вещах! — раздраженно перебил его Мудрец.

— Погоди ты, выслушай меня! Чиновники охотно обзаводятся вторыми женами или наложницами, а мой дядя — мастер по этой части. Он еще больше станет уважать тебя за твое намерение и даже поможет. Мало того, он, чего доброго, сделает тебя крупным чиновником. Тогда из нашего уезда выйдут сразу и поэт, и крупный чиновник! Подумай, глупый мой земляк, слава–то какая!

— Да, ты малый не промах! — сказал Мудрец. — Пойдем скорее к твоему дяде!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«С понедельника до субботы:

800 – 10^00— «Весны и осени» [41] (чтение про себя и вслух), «Книга преданий» [42] (чтение наизусть).

1000 – 12^00 — родной язык. Чтение политических новостей из «Утренней газеты».

1200 – 14^00 — древний язык (чтение наизусть).

1400 – 15^00 — упражнения в письме (по понедельникам, средам и пятницам).

1400 – 15^00— английский язык (по вторникам и четвергам).

1500 – 16^00 — устный и письменный счет.

1600 – 17^00 — развлечения, гимнастика (по понедельникам, средам и пятницам).

1700 – 18^00 — музыка и пение (по вторникам и четвергам).

Воскресенье:

До обеда — повторение древних текстов.

После обеда — посещение ресторанов или кабаре».

Таково было расписание занятий барчука Яня. Его отец, бывший член парламента Янь Най–бо, отличался суровым характером, что ясно видно из составленного им лично расписания. Барчук был красив, но тщедушен, хотя три раза в неделю занимался гимнастикой, совершал прогулки по своему мощеному двору, а по воскресеньям даже выходил в свет. И несмотря на свою суровость, господин Янь Най–бо был несколько удручен такой худобой сына.

Мудрец тратил на занятия с барчуком всего два часа, а остальное время вращался в свете. В опиекурильнях и притонах японского сеттльмента он ежедневно встречался с политиками, военными, юристами, членами парламента, бандитами, хулиганами, и все они твердили, что Мудрец человек незаменимый. Они охотно брали у него деньги, курили его египетские сигареты с золотым ободком, пили за его счет вино «Красавица» и матерились. Вдобавок у каждого из них была наложница. Естественно, что теперь Мудрец со стыдом вспоминал свое житье в Пекине, когда он одной рукой листал учебники, а другой играл в кости. Дружелюбие и расточительность людей, с которыми он сблизился сейчас, и не снились его пекинским друзьям.

А тут еще, к великой радости Мудреца, чуть ли не через неделю после того, как он начал заниматься с барчуком, господин Янь Най–бо стал запросто называть его «стариной Чжао», а однажды вечером, после легкой выпивки, похлопал его по плечу и даже назвал сынком. Мудрец изумился и окончательно уверовал в свою необыкновенную способность покорять людей.

Когда в газете сообщили, что университет Прославленной справедливости распущен, Чжао криво усмехнулся: эта новость стоила не дороже самой газеты. Теперь он небрежно произносил имена разных знаменитостей, а от всяких там Оуянов и Мо Да–няней был так же далек, как от «Великого учения» или «Соблюдения середины» [43], которые он зубрил в детстве. Его речь все чаще изобиловала словами «политика», «движение», «пост», а то и «партия радикалов», и на их фоне выражения, прежде помогавшие ему бороться за место председателя студенческих собраний, звучали архаизмами. Лишь изредка он вспоминал о Ван, но ею можно было только любоваться, а не наслаждаться — в отличие от женщин, с которыми он сталкивался теперь.

Барчук еще не выучил английского алфавита, когда Мудрец поделился с его отцом соображениями насчет барышни Тань. Янь Най–бо одобрил намерения Мудреца и даже согласился помочь ему, поскольку считал «свободную любовь — уделом свиней и собак, а увлечение проститутками и наложницами — благородной склонностью настоящего мужчины». Отныне, чтоб поддержать свой престиж, Мудрецу оставалось лишь следовать наветам хозяина, которым он и сам был не чужд.

* * *

Незаметно пролетела зима, начался весенний разлив, и в реках прибавилось воды. Мудрец с нетерпением ждал вестей о Тань Юй–э, но его всемогущий хозяин почему–то отмалчивался. Иногда Мудрец заводил об этом разговор с Чжоу Шао–лянем, однако и тот ничего не делал, только сочинял новые стихи. Мудрец так страдал, что глаза у него ввалились, он лишился сна, аппетита и находил утешение только в водке. Однажды, кое–как перекусив в харчевне «Совместное счастье», Мудрец, снедаемый тоской, возвращался в гостиницу. Оживление в японском сеттльменте стало привычным и уже не радовало, а скорее раздражало. Но слова, которые ему шепнул привратник, окрылили его:

— Господин, вас ждет какая–то женщина, она у вас в номере.

Мудрец словно безумный ринулся в свою комнату. Там действительно была женщина, но какая старообразная, жалкая! Лицо желтее банана, заплаканные глаза, потрепанный синий халат…

— Кто ты? — разинул рот Мудрец, невольно глотнув гостиничного воздуха, пахнувшего опиумом.

— Тань Юй–э, — робко ответила женщина. — Разве ты не узнаешь меня?

— Зачем ты пришла? — Мудрец сел на кровать и сунул в рот сигарету.

— Значит, ты меня больше не любишь?! — зарыдала женщина, утирая рукавом слезы.

— А кто виноват, что ты так изменилась?

Мудрец яростно чиркнул спичкой и несколько раз затянулся.

— Просто я сейчас меньше напудрена, а ты в прошлый раз больше выпил. Как все это ужасно!

— Ну, так зачем ты пришла?

Тань Юй–э попыталась сдержать слезы.

— Говори, говори, старушка!

Женщина наконец овладела собой:

— Господин Чжао, я пришла к нам с мольбой. Вы ведь уроженец Маньчэнского уезда?

— Да.

— Я тоже, поэтому и пришла к вам за помощью.

Услышан, что Тань Юй–э его землячка, Мудрец заметно смягчился:

— Что с тобой случилось? Расскажи!

— Я уехала из дома шесть лет назад, поступила в здешний пединститут и вышла замуж за одного юношу, вашего однофамильца. Но через год он умер! Институт я бросила, работы не нашла, а домой не могла вернуться — родители от меня отреклись. Единственное, что мне оставалось, это снова выйти замуж, иначе я, умерла бы с голоду. И вот с улыбкой на устах и с болью в сердце я начала ловить мужчин! Мне было тогда двадцать пять, я еще не успела подурнеть, да и одета была лучше. В общем, через три месяца после смерти мужа я подцепила одного торговца солью и спала с ним, потому что не было другого выхода. По ночам, когда он храпел, я плакала. Но и тут мне не повезло: торговца убили солдаты и дочиста ограбили. У меня ничего не осталось, кроме собственной жизни…

Мудрец, заслушавшись, выбросил в плевательницу еще не докуренную сигарету, а Тань Юй–э, вздохнув, продолжала:

— Да, хотя сердце мое умерло, я должна была жить — ведь смерть так страшна! Потом я сошлась с одним офицером, но не прошло и года, как деньги у него кончились, а после войны между Чжилийскими и Фэнтяньскими генералами [44] он остался не у дел. Когда у военных есть деньги, они тратят их не задумываясь, когда нет — идут на все, забыв и стыд, и совесть! Угрожая пистолетом, он заставил меня заниматься вымогательством…

Тань Юй–э устремила невидящий взгляд на картинки, висевшие на стене, и долго молчала, не в силах произнести ни слова.

— Продолжай, Тань! — мягко попросил Мудрец.

— Он каждый день высматривал на улице каких–то юношей, заставлял меня соблазнять их, а потом обирать. Даже говорить об этом тяжело. Наконец очередь дошла до вас, но, когда я услышала, что вы мой земляк, мне стало вас жалко. Я давно знала, где вы живете, и все–таки не приходила. А сегодня пришла только потому, что он уехал в Пекин. Пришла не обманывать нас, а умолять — увезите меня на родину! Я готова быть вашей наложницей, служанкой — кем угодно, если же я вам не нужна, то хоть умру в родных местах. Одна я не могу уехать, потому что он не дает мне ни медяка, боясь, что я сбегу. Красивую одежду, в которой я была в тот раз, он захватил с собой, чтобы я ее не продала. Спасите меня, господин Чжао! Он должен вернуться ночью, так что действуйте быстрее, если вы милосердны!

Женщина бросилась перед Мудрецом на колени. Тот, ни слова не говоря, поднял ее, снова закурил и нахмурился. Он был в большом затруднении: увезти ее на родину значило навлечь на себя гнев офицера. Драки он не боялся, однако человек с пистолетом — это не безоружный ректор! «Надо бы ее увезти, она ведь моя землячка, но что делать потом? Для наложницы она слишком некрасива, а умереть и здесь сумеет. К тому же офицер может за нами погнаться!»

Мудрец снова сел на кровать и, обхватив голову руками, проговорил:

— Я не могу взять тебя с собой… Во–первых, я женат, а во–вторых, дома я не хозяин. Лучше я дам тебе денег, и уезжай, куда хочешь. Пойми, у меня самого уйма всяких трудностей! — Он порылся в бумажнике. — Вот тебе тридцать юаней!

Тань Юй–э робко взяла деньги и спрятала их в карман:

— Спасибо, господин Чжао, это мой единственный шанс, я должна немедленно уехать! Что будет дальше — одному богу известно, но до самой смерти я не забуду вашей милости. И вы не забывайте, что от бутылки водки мужчина способен принять беззубую старуху за красавицу, а напудренное женское лицо может погубить его. Мне удалось проверить это на собственном опыте, именно потому, что я потаскуха, потерявшая стыд. К несчастью, кроме совета, мне нечем отплатить за вашу доброту!

Она поклонилась и, утирая слезы, вышла.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В Китае обычно бьют тех, кто послабее, Наши солдаты бьют крестьян, студенты — преподавателей, потому что и тех, и других легко бить. Зато солдат студенты не трогают, а солдаты не трогают иностранцев. И те, и другие считают, что справедливости в мире не существует: у кого винтовки и пушки, тот и прав. Поэтому бить — значит вершить справедливость во имя неба. Солдаты и студенты великолепно усвоили этот принцип, постоянно им руководствуются, но иностранцам говорят: «Мы за мир, мы против войны!» Студенты рассуждают о патриотизме и в то же время выступают против введения в учебные программы военной подготовки; они ратуют за спасение народа и спокойно наблюдают за тем, как солдаты терзают народ, даже не пытаясь им помешать. Такая «нелогичность», наверное, свойственна только китайской молодежи.

Мудрец — типичный представитель молодежи нового типа — колотил однокашников, связывал ректора, но не посмел тронуть офицера, растлившего Тань Юй–э. Офицер — существо высшего порядка, его бить не положено. Правда, можно было обратиться в суд, но Мудрец не любил хлопот. Почему же он в таком случае поднял руку на ни в чем не повинного ректора? А потому, что Мудрец был труслив, слаб и невежествен. При одном слове «армия» его трясло от страха, хотя он и кричал: «Долой милитаризм!» Мудрец и сейчас воображал себя врагом милитаризма — несмотря на то, что испугался отставного, опустившегося офицера.

Между тем милитаризм не будет низвергнут, если студенты вместе с остальным народом не вооружатся и не начнут действовать. А когда будут уничтожены милитаристы, отведут подальше свои пушки и их защитники — иностранные черти. Если хочешь убить дикого зверя, наточи саблю, иначе уподобишься слабому У Да–лану, хватающему прелюбодеев [45].

Тот, кто не любит «хлопот», недостоин носить звание гражданина республики; кто не имеет настоящей военной подготовки, не выстоит в мире, где сила заменила собой справедливость. Но Мудрец не утруждал себя такими мыслями, поэтому он взял расчет у Яня, написал прощальную открытку Чжоу Шао–ляню и тайком уехал в Пекин, опасаясь преследований офицера.

* * *

Два с лишним месяца в Тяньцзине Мудрец провел как герой из приключенческого фильма: жил в гостинице, кутил в ресторанах, целовался, курил — только не стрелял и не поджигал. Сейчас, сидя в вагоне, он думал, что его столичные друзья куда надежнее тяньцзиньских пройдох, которые ели и пили за его счет, сулили ему блестящее будущее, а сами врали, как могли. Ну ничего, теперь он, по крайней мере, узнал чиновников, значит, не зря потратил деньги! Не напрасно дал он тридцать юаней и несчастной Тань Юй–э — совершил благое дело, а благое дело всегда зачтется.

Пока он находился в Тяньцзине, его чаще всех вспоминали владелец «Небесной террасы» Цуй и слуга Ли Шунь. Слуга за это время недополучил, по крайней мере, два юаня, а хозяин продал водки чуть ли не на двадцать бутылок меньше. Хотя Мудрец частенько ругал Ли Шуня, тот от природы был добрым малым и помнил только чаевые, а не ругань. Тем более что, обругав слугу, Мудрец обычно чувствовал раскаяние, и чаевые увеличивались.

Хозяин Цуй был старым тертым пекинцем и приобрел свой жизненный опыт на практике, без всякой учебы. У него было туловище кубической формы, голова тыквой и крохотные глазки, жадно глядевшие на деньги. Цуй не расставался с длинной трубкой, а в голове у него постоянно роились мысли, такие же неуловимые, как выходивший изо рта табачный дым. Слуга был полной противоположностью хозяину. Высокий и худой, он мог в один присест съесть пять–шесть мисок подсоленной лапши, но никогда не полнел. Его выцветшие, будто полинявшие глаза казались вечно сонными, однако безошибочно отличали настоящие монеты от фальшивых. Таким образом, он полностью оправдывал поговорку: с виду глупец, а на деле — мудрец.

Ли Шунь чистил медную табличку на воротах пансиона, когда вдруг заметил Чжао Цзы–юэ, подъезжавшего на рикше.

— Господин Чжао вернулся! — завопил Ли Шунь.

Тотчас же на улицу, словно вороны, у которых разорили гнездо, выскочили сам хозяин, повар, счетовод и все жильцы, кто оказался дома. Одни схватили чемодан, другие шляпу, третьи жали Мудрецу руки, четвертые с нетерпением спрашивали, будет ли он играть в кости. Все эти рукопожатия и вопросы обрушились на Мудреца, как проливной дождь. Ли Шунь не смог пробиться к Мудрецу. Ему пришлось довольствоваться тем, что он выудил из толпы черно–белую собачку, считавшую своим долгом охранять пансион. От полноты чувств он обнял ее и поцеловал.

Отвечая на приветствия, Мудрец искал глазами Оуян Тянь–фэна, но так и не нашел. Не было среди встречавших и У Дуаня с Мо Да–нянем. Не понимая, что бы это могло значить, Мудрец в расстроенных чувствах прошел в свою комнату, которая к счастью оставалась незанятой, и велел Ли Шуню принести чаю и воды для умывания.

Когда тот вернулся, Мудрец спросил:

— А где господин Оуян?

— Он болен.

— Как?!

— Да, болен.

— Что же ты мне сразу не сказал?

— Господин, вы ведь только что приехали! Мне и словечка вымолвить не удалось.

— Ладно, не болтай! Он здесь?

Мудрец бросил полотенце и хотел было пойти в комнату напротив, но Ли Шунь сказал:

— Его нет дома, он с господином У пошел гулять. Скоро, наверное, вернутся, — Ли Шунь стал наливать Мудрецу чай, а тот, нахмурившись, приказал:

— Ну–ка, расскажи, что происходило в пансионе после моего отъезда!

Ли Шунь растерялся, будто увидел духа или черта:

— О господин, чего только не было за это время! С тех пор как вы уехали, наш пансион невесть во что превратился. Господин Оуян… Я слышал, как господин У и Мо говорили, и господин У говорил, что поступил в банк. То есть это господин Мо поступит в банк, после того как подрался с господином Оуяном!..

— Ты можешь толком рассказать? Сначала об одном, потом о другом! — рассердился Мудрец, но не сдержал улыбки.

— Да, конечно, господин. — Ли Шунь тоже улыбнулся. — Сейчас расскажу все по порядку.. Когда вы уехали, господин Оуян решил, что это господин Ли Цзин–чунь вас выжил, и целыми днями ругал его: то костлявой обезьяной, которая захотела полакомиться лебедем, то общипанным павлином, выставляющим к небу свой красный зад, то макакой, то гориллой, то еще какой–то обезьяной — я и не упомнил, как она зовется. В общем, господин Ли не выдержал и уехал. Вы ведь знаете, он был человек простой: взял да и уехал, не сказав ни слова. Но господину Мо это не понравилось. Он вдруг потемнел, как жареный баклажан, и давай кричать на господина Оуяна. Чем дальше, тем громче, а потом — что бы вы думали? — запустил в него чашкой. Да, чашкой! Но, слава богу, не попал. Господин У с хозяином схватили его, успокаивают, а он так и рвется к господину Оуяну. Мы–то считали его тихим, смирным, а он вон какой, оказывается, когда разозлится! Я как раз тогда вернулся с покупками, тоже стал его успокаивать, а он как топнет ногой, и прямо мне по пальцу, которым я с детства мучаюсь. Я взвыл от боли, криком кричу, палец до сих пор опухший… После господин Мо дал мне юань, так что про боль я и забыл. А сам он тоже съехал! — Ли Шунь перевел дух и продолжал: — Господин У сказал мне, что господин Мо служит теперь в банке и целыми днями считает ассигнации, уже до тридцати тысяч досчитал! Видать, здорово ему повезло — недаром у него такое полное симпатичное лицо и большие уши [46]! А когда господин Мо съехал, господин Оуян сразу заболел. Это сказал мне господин У, а он все знает. Господин Оуян такой грустный ходит, скучный, но позавчера я тайком понюхал его микстуру, а она водкой пахнет…

— Врешь! — оборвал его Мудрец, не зная, сердиться ему или смеяться. — Хватит болтать. Сбегай лучше, купи сладостей, так чтоб на троих хватило.

— Ну, а сейчас все было ясно, что я говорил? — с заискивающей улыбкой спросил Ли Шунь.

— Да, вполне ясно.

— А сколько стоит каждое слово, господин?

— Ладно, в конце месяца получишь пять мао на водку. Идет? — бросил Мудрец, чувствуя, что иначе от Ли Шуня не отвязаться.

— Спасибо, господин! — Ли Шунь кинулся выполнять приказание, но вдруг остановился. — Еще забыл сказать вам: господин У купил себе новые туфли!

Окрыленный надеждой подработать, слуга мигом слетал за покупками и положил их на стол:

— Господин Оуян и У вроде бы возвращаются! Я их на улице издали заметил.

— Развяжи коробку и приготовь чай! — крикнул Мудрец, выбегая из комнаты.

* * *

Оуян Тянь–фэн шел пошатываясь и опираясь о плечо У Дуаня. Его болезненный вид глубоко тронул Мудреца; он поспешил пожать ему руку, Оуян улыбнулся в ответ, но тут же сморщился, как будто собираясь заплакать. Удивленный Мудрец пожал руку У Дуаню. Тот топнул сначала одной ногой, потом другой, стряхивая пыль с новых туфель, испытующе взглянул на Мудреца, однако не дождался ни вопроса, ни комплимента, поскольку все внимание Мудреца было сосредоточено на Оуяне. Все трое молча прошли в знаменитую третью комнату.

— Здравствуй, дорогой Чжао! — расслабленным голосом произнес наконец Оуян Тянь–фэн. — Ты уехал не сказав нам ни слова. Я мог умереть, а ты и не узнал бы, наслаждаясь в своем Тяньцзине!

— Я не в Тяньцзине был, а на родине, по важному делу, — с ходу соврал Мудрец.

— Ну, зачем ты так говоришь? — протянул всевидящий У Дуань. — Ведь на твоем чемодане красуется наклейка: «Тяньцзинь. Японо–китайская гостиница».

— Ладно, не все ли равно, родина или Тяньцзинь! Не будем ворошить прошлое! Скажи лучше, чем ты болен? — обратился Мудрец к Оуяну.

— Тощая обезьяна Ли рассердила меня, а толстяк Мо оскорбил. Все твои лучшие друзья! А я, несчастный, хоть помирай, никому дела нет!

— Ли Цзин–чунь перешел в пединститут, а Мо Да–нянь поступил в банк «Небесное совершенство», — добавил У Дуань. — У них сейчас полно всяких тайн. У тебя после Тяньцзиня, наверное, тоже?

Мудрец стукнул себя кулаком в грудь:

— Не знаю, как остальные, а я вернулся к вам и не раскаиваюсь в этом, даже если вы не верите мне.

— Старина У, — все тем же расслабленным голосом обратился Оуян к У Дуаню, — не спрашивай его ни о чем, все равно он не скажет нам правды. Но, может быть, он действительно ездил на родину, а в Тяньцзине только заночевал…

— Разумеется, только заночевал! — воскликнул обрадованный Мудрец. — Точнее, провел там всего пять или шесть часов. Ну, как твое самочувствие, Оуян?

— Едва я увидел тебя, как у меня сразу отлегло от сердца. И аппетит вдруг появился.

— Вот свежие сладости! Ли Шунь, милый, налей ему чаю. Куда это он запропастился?! Ли Шунь!

— Сейчас несу, господин!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Хотя погода уже стояла весенняя, Мудрец с присущей ему отвагой продолжал носить свою тяньцзиньскую одежду, которая все еще считалась новой. Он медленно и важно шествовал по улицам, вдыхая теплый воздух, напоенный ароматом первых цветов. В халате на верблюжьей шерсти было тяжело и жарко, но ради эстетического чувства окружающих Мудрец готов был попотеть. Пройдя ворота Земного спокойствия, он вышел на Наньчанскую улицу, где нежные побеги ивы образовали настоящий зеленый коридор. Вдали, из–за высокой красной стены Центрального парка, высовывали свои макушки старые сосны, словно им надоело заточение и они жаждали взглянуть на внешний мир. У подножья стен появились голубые цветы, совсем крохотные, и, хотя их было немного, в них тоже ощущалась прелесть весны. Уличный торговец втыкал в ярко–красную редиску нежно–зеленые листочки шпината и призывно кричал, озаренный весенним солнцем. Глядя на все это, Мудрец вспомнил японский сеттльмент в Тяньцзине и вдруг почувствовал, как ему там недоставало такого тихого уголка.

Он шел и думал: «Надо непременно помирить Мо Да–няня с Оуяном! Стоило мне уехать, как эти глупцы чуть не подрались, но ведь я старший и легко справлюсь с ними. Да чего там, я всегда заправлял всем пансионом: топну ногой, все дрожат!.. Правильно, пойду к Мо Да–няню, попробую его утихомирить. Ну совсем как дети!»

Окончательно уверовав в величие своей миссии, Мудрец отер катившийся с лица пот, важно подозвал рикшу и велел ему ехать в Западный посольский переулок, к банку «Небесное совершенство».

* * *

В банке он передал через швейцара свою визитную карточку, и вскоре к нему вышел Мо Да–нянь, тут же увлекший Мудреца в холл. Вид у Мо Да–няня был, как обычно, глуповатый, только одежда чуть лучше, иначе Мудрец решил бы, что Мо Да–нянь рассыльный, а не служащий, как утверждал Ли Шунь. Это не значило, что Мудрец судил о людях по одежде; просто он считал, что каждому коню свое седло, а человеку — платье. Ему не хотелось, чтобы, служа в таком почтенном месте, его друг походил на беглого каторжника.

— Привет, старина! — Мудрец долго тряс руку Мо Да–няня. — Ты молодчина! Не пройдет и трех лет, как станешь крупным финансистом! Вот будет здорово!

— Не смейся надо мной, старина Чжао. Кстати, ты когда вернулся?

— Совсем недавно. Никак не думал, что в мое отсутствие произойдут такие перемены! — Эти слова Мудрец произнес с особой проникновенностью. — Я ведь пришел специально, чтобы помирить своих глупых друзей. Ну стоит ли ссориться?

— С кем это ты меня собираешься мирить?

— С Оуяном и остальными. Что за ребячество! Только старший брат за порог, а вы уже в драку!

Мудрец засмеялся.

— Ни с кем я не ссорился, кроме Оуян Тянь–фэна. А его я ненавижу всеми фибрами души! — Мо Да–нянь даже побагровел.

— Не говори так, толстячок. — Мудрец протянул ему сигарету и сам закурил. — Будущему банкиру такой тон не к лицу.

— Перестань шутить, — очень серьезно произнес Мо Да–нянь. — О его отношении к Ван ты знаешь, я ведь тебе говорил? Так вот, после твоего отъезда он с утра до вечера ругал Ли Цзин–чуня и выжил его из пансиона. Разве я мог стерпеть такое? Он, видимо, заподозрил Ли Цзин–чуня в том, что это он рассказал тебе про Ван! Я знаю, ты любишь Оуяна, но меня, пожалуйста, не заставляй, хоть мы с тобой и добрые друзья. Конечно, я человек недалекий, не все могу объяснить, но одно скажу совершенно ясно: Оуяна я больше не желаю видеть!

— Послушай, толстячок, ты только поступил в банк, а уже начинаешь вводить свои расценки! Не надо! Надеюсь, меня–то ты почтишь своим визитом? — Мудрец и насмехался над Мо Да–нянем, и в то же время уговаривал его. — Все мы, в том числе и Оуян, не так уж плохи, но человек есть человек, и у каждого свой характер. Но хочешь — не дружи с Оуяном, это дело твое; просто я, как старший брат, хочу вас всех собрать за чарочкой вина и мирно побеседовать, чтоб вы потом хоть раскланивались друг с другом. Настоящим демократам присущи взаимная любовь и уважение. Смотри, как бы я не прозвал тебя социалистом или разбойником, что в общем–то одно и то же!

Мо Да–нянь заколебался:

— А Ли Цзин–чуня ты пригласишь на эту пирушку?

— Ли Цзин–чуня? — Мудрец устремил взор в потолок и долго его изучал. — Говоря по правде, Цзин–чуня я побаиваюсь. И не я один, но и все остальные! Будь он сейчас здесь, я слова вымолвить не смог бы!

— Значит, ты его не пригласишь? — Мо Да–нянь испытующе посмотрел на Мудреца.

— Пожалуй, не надо.

— Ну так вот, дорогой Чжао: будет Ли Цзин–чунь, я буду тоже, не будет — и мне там делать нечего. Да, его стоит бояться, потому что хороший человек, пусть даже не очень умный, сильнее самого хитрого приспособленца!

— Разве я сказал, что Ли Цзин–чунь плохой человек?

— По–моему, он выше всех нас! И по своим знаниям, и по уму, и по моральным качествам. Не вразуми он меня, я вряд ли догадался бы поступить в банк и заняться тем, о чем мог только мечтать. Да, я его уважаю. Я не смог запомнить все, что он мне говорил, но что запомнил, до смерти не забуду! Например, он сказал, что человек любой профессии способен принести пользу революции. Это относится и к банковскому делу, и к ремеслу, с помощью которых можно реформировать экономику, и к торговле, и к преподаванию — словом, к любой сфере, где нужны усердие и глубокие, специальные знания. Все порядочные люди идут разными путями, но цель у них одна: изменить общество, просветить народ, потому что революция может считаться завершенной лишь тогда, когда народ станет сознательным. Кричать о революции, а думать совсем о другом так же бессмысленно, как женщине с бинтованными ножками участвовать в соревнованиях по бегу! Вот что говорил Ли Цзин–чунь. Разумеется я передаю его слова неточно, но примерный смысл такой. Чем больше я думал об этом, тем сильнее чувствовал, что он прав, потому и перестал заниматься всякими глупостями вроде выкрикивания лозунгов и выведывания чужих тайн. Все это чепуха! Ли Цзин–чунь человек не только хороший, но и понимающий, так что мое решение остается в силе: не пригласишь его, я тоже не пойду! Извини, старина, мне пора работать, — Мо Да–нянь поднялся. — Итак, я готов на примирение, но только если будет Ли Цзин–чунь!

— Может, хоть пообедаем вместе?

— Прости, но в нашем банке очень строгие порядки, хозяин — иностранец. С обеденного перерыва надо возвращаться минута в минуту, а в ресторане мы наверняка задержимся. Вот возьму отпуск, тогда и сходим. До свидания, старина!

Мо Да–нянь пожал приятелю руку и исчез, даже не проводив его. Растерянный и недовольный Мудрец вышел на улицу и тут только вздохнул: «Толстячок–то просто свихнулся! Ишь как иностранец его вышколил!»

* * *

Мудрец был очень раздосадован тем, что Мо Да–нянь встретил его в штыки, но, поразмыслив, решил, что этот толстячок обладает поистине бычьей пробивной силой, раз устроился в банк к иностранцу. Недовольство уравновесилось в нем уважением, и он решил относиться к Мо Да–няню великодушно. Хуже обстояло дело с Ли Цзин–чунем и Оуян Тянь–фэном, они чересчур далеко отошли друг от друга, чтобы можно было помирить их одними уговорами. Если их как бы невзначай свести вместе, они наверняка снова повздорят, а может быть, и подерутся. Да, тут надо еще серьезно подумать! Почему он должен все время жертвовать собой ради друзей?!

Вернувшись в пансион, Мудрец тихонько позвал У Дуаня:

— Пойдем в харчевню, пообедаем! Надо обсудить одно дело.

— А что за дело?

— Пока секрет.

Услышав слово «секрет», У Дуань вздрогнул, как будто ему впрыснули морфий, схватил шапку и, даже не переодевшись, последовал за Мудрецом. В харчевне они заказали еду, и У Дуань, горя нетерпением, стал торопить Мудреца, чтобы тот рассказал о своем секрете.

— Не спеши. Честно говоря, это не секрет, а дело.

— Выходит, ты меня надул? — Разочарованию У Дуаня не было границ.

— Если бы я не сказал про секрет, ты еще три часа собирался бы! — захохотал Мудрец. — А дело вот какое: я только что виделся с Мо Да–нянем и сказал, что хочу вас всех помирить, но он не так прост, как раньше. Едва поступил в банк, а уже стал настоящим европейцем.

— Вырядился в европейский костюм? — не без зависти спросил У Дуань.

— Нет, мыслить начал на европейский лад. Подумай только, я, гость, еще не попрощался, а он важно так встает и говорит: «Извини, у меня дела, в другой раз увидимся!» Я знаю, что он туповат, потому и пропустил его слова мимо ушей. А насчет пирушки, которую я предложил, он сказал, что ее нельзя устраивать без Ли Цзин–чуня. Я, конечно, скис, потому что объединить Ли с Оуяном — все равно что насыпать в печку уголь вперемежку со льдом. Можно подумать, что мне больше остальных это надо! Я ведь для вас стараюсь, да и повеселиться совсем неплохо! Ты не знаешь, почему Мо Да–нянь так возненавидел Оуяна? Наверное, тут какая–то тайна…

— Ну вот, наобещал с три короба, а сам меня выспрашиваешь! Ладно, так и быть, расскажу тебе. — Желтое лицо У Дуаня посуровело. Когда он собирался поведать какую–нибудь тайну, он всегда напускал на себя строгий вид — как Чжугэ Лян [47], замысливший очередную хитрость. — Ты что думаешь? Я ведь со всеми лажу. Мо Да–нянь и Оуян подрались не из–за меня; наоборот, я старался их утихомирить. Оуяна каждый день водил в поликлинику, когда он расхворался, да и с Мо Да–нянем мы в хороших отношениях. Дружбы с Ли Цзин–чунем я никогда не искал, но при встречах вежливо раскланиваемся. В общем, я ни с кем не ссорился и могу спокойно прийти на пирушку. Что же касается главных враждующих сторон, то я так думаю: Оуян возненавидел Ли Цзин–чуня за его близость к к Ван, а Мо Да–нянь обозлился на Оуяна, но рвать с ним не хотел. Верно мое предположение или нет, еще надо уточнить; я доведу это дело до конца, пока, как говорится, камни из воды не выступят. Убежден, что между Ли Цзин–чунем и Ван не все чисто. Конечно, меня это не касается: я только выполняю свой долг и пытаюсь раскрыть тайну. Ты что…

— Я вижу, ты только тайны умеешь раскрывать, — усмехнулся Мудрец. — А что делать с пирушкой? Я ведь уже сказал про нее Мо Да–няню, и отступать неловко.

— Раз так получилось, не делай ничего. Это тоже выход! — воскликнул У Дуань, довольный собственной находчивостью. — Когда опять увидишь Мо Да–няня, скажи ему, что Ли Цзин–чунь все время занят, а Оуян еще болен. Неплохо, а?

— Действительно неплохо! — обрадовался Мудрец. — В самом деле, зачем нам заниматься пустяками? Давай–ка лучше пить!

Удовлетворенные таким великолепным исходом разговора, они начали играть в отгадывание фигур, пить, болтать, смеяться, и казалось, будто в их сердцах, с еще большей силой потянувшихся друг к другу, сосредоточилось все веселье мира.

— Ты хочешь снова учиться или будешь искать работу? — спросил У Дуань в промежутке между двумя рюмками.

— Нет уж, учиться я больше не буду! — твердо ответил Мудрец.

— А ты что думаешь? Я тоже считаю, что учиться бесполезно.

— Молодец! Выпьем за это!

— Какую же работу ты собираешься искать, старина Чжао?

— Все равно, любую!

— Ну, не любую же! Надо подумать.

— Конечно. Я имел в виду любую чиновничью должность. Торговля или преподавание — это слишком низменно!

— А ты что думаешь? Я тоже так считаю и хочу стать чиновником.

— Молодец! Может, еще водочки закажем?

— С удовольствием. А ты… — У Дуань хотел сказать свое любимое: «А ты что думаешь?», с помощью которого он обычно давал понять, что его тайны еще не исчерпаны, но почему–то счел это бессмысленным и засмеялся.

Они еще взяли водки.

— Старина Чжао, я вспомнил, есть одна работа, не знаю только, устроит ли она тебя.

— Если почетная, устроит! — серьезно ответил Мудрец.

— Вполне почетная, специально для тебя, — заговорщически подмигнул У Дуань. — Сейчас создается Союз защиты женских прав, Оуян один из организаторов. Чтобы собрать деньги, они хотят устроить благотворительный спектакль, а ты ведь мастер петь арии из опер, почему бы тебе не блеснуть? Я все организую: вступишь в союз, споешь в спектакле и сразу же получишь должность!

— Каким образом? — удивленно спросил Мудрец, поднимая рюмку.

— А вот каким. На спектакле наверняка будут всякие высокопоставленные лица: политики, генералы, их жены, наложницы, дочери… Ты им, конечно, понравишься, и они будут искать с тобой знакомства. Тут уж до чиновничьей должности совсем недалеко! Сам я, к сожалению, петь не умею, но все–таки могу тебе помочь. Скажем, ты выплывешь на сцену бородатым стариком в традиционном китайском платье, а я буду тебе подвывать в модном европейском костюме — представляешь, какая потеха? Повторяю: когда ты прославишься, получить должность будет легче, чем пальцем шевельнуть! Ты думаешь, почему Ян Чунь–тина сделали управляющим делами министерства внутренних дел? Потому что однажды в доме министра он спел в пьесе «Казнь сына у дворцовых ворот» [48]! Ты что…

«Думаешь» У Дуань так и не успел произнести, потому что Мудрец перебил его в самый интересный момент, как частенько это делал:

— Для себя–то я пою, а вот в спектакле…

— За успех ручаюсь! — со всей искренностью, на какую только был способен, воскликнул У Дуань. — Голос у тебя гораздо лучше, чем у Ян Чунь–тина. Уж если он понравился, то о тебе и говорить нечего. Ты что…

— Но ведь на костюм, парик и бороду нужно потратить немало денег.

— А ты думал обойтись без капиталовложений? Во всяком случае, это обойдется дешевле, чем взятка, которую надо дать за должность. А не получишь должности — так получишь хотя бы удовольствие.

— Кто же порекомендует меня в этот женский союз? — сдаваясь, спросил Мудрец.

— Оуян, конечно! Ему это раз плюнуть.

— Ладно! Доедай скорее, и пойдем к нему!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Оуян Тянь–фэн с самого утра куда–то ушел и велел передать Мудрецу и У Дуаню, чтобы они непременно явились на учредительное заседание Союза защиты женских прав. Едва проснувшись, Мудрец с У Дуанем стали готовиться к этому заседанию. Важнейшая часть подготовки состояла, конечно, в выборе одежды, потому что шли они в женский союз. У Дуань решил не менять своих принципов и остаться верным европейскому платью, но идти в ворсовом пальто было жарко. Зато его можно нести на руке и со всей наглядностью продемонстрировать, что пальто существует. Мудрец, к великому сожалению, не мог поступить так со своей блестящей курткой, потому что китайское платье носить на руке не полагается (этим оно весьма невыгодно отличается от европейской одежды), а его халат на подкладке был уже не новым и не блестящим. Мудрец буквально ломал руки и топал ногами от ярости:

— Что делать?! Что же делать?!

— Надень халат, — предложил У Дуань, — а на грудь приколи записку: «У меня еще есть прекрасная куртка, которую я не надел». Разве это не выход?

— Но ведь к такой записке могут по–разному отнестись, — нахмурился Мудрец. — Одни подумают, что я спрятал куртку в сундук, а другие, чего доброго, решат, что я заложил ее в ломбард! Нет, не годится.

У Дуань долго размышлял:

— Знаешь, рискни и надень новую куртку из китайской чесучи, которую ты купил в Тяньцзине! Будешь изображать националиста! Куртка, правда, летняя и в ней будет холодновато, но парень ты здоровый, чего бояться? И потом желание войти в высшее общество так тебя распалит, что ты не почувствуешь холода. Верно?

— Ладно, рискну, — вздохнул Мудрец, — хотя, может, тем самым я обрекаю себя на смерть. И все проклятый отец, который не шлет мне денег! Если я умру от простуды, не пощажу его, расскажу про все его грехи владыке загробного мира! У тебя есть масло для волос?

— Есть. А одеколону не хочешь? — великодушно предложил У Дуань.

— Давай, только самый пахучий. А то я давно не мылся, как бы женщины не изгнали меня со своего заседания!

У Дуань поспешно принес и масло, и одеколон. Мудрец смазал волосы до зеркально–черепичного блеска (имеется в виду глазурная черепица), плеснул на лицо целую пригоршню одеколона, и все его прыщи нестерпимо заныли. Разинув от боли рот, Мудрец стоически растер одеколон, потом торжественно извлек из чемодана летнюю чесучовую куртку. У Дуань повесил на руку пальто шелковой подкладкой наружу, взял другой рукой Мудреца под локоть, и они, благоухая, как два цветка, вышли из «Небесной террасы».

Приятели ехали в коляске и внимательно смотрели как плывут по голубому небу серые с белой каемкой облака. Когда облака закрывали солнце, У Дуань вытирал пот и облегченно улыбался, а когда облака проплывали, радовался Мудрец. Так они, в данный момент мечтая о разном, но в общем стремясь к одному, доехали до землячества провинций Хунань и Гуандун, где должен был заседать женский союз.

Над воротами землячества висело цветное полотнище, на котором красовались вырезанные из бумаги иероглифы: «Да здравствуют женщины!» Было еще рано, и в зале, довольно просторном, суетились пока только устроители. Не обнаружив среди них Оуяна, друзья сели на первую попавшуюся скамейку. Вскоре Мудрец стал мерзнуть и спросил У Дуаня:

— Тебе не жарко?

— Жарковато!

— Тогда дай мне подержать твое пальто.

Пока они выясняли вопрос с пальто, в зале появился озабоченный Оуян.

— Ты почему так поздно? — окликнул его Мудрец.

Оуян поманил его к себе. У Дуань тоже встал, и они втроём вышли за дверь.

— Сядь, пожалуйста, в первом ряду и займи два места, — тихо попросил Оуян Мудреца. — Скоро явится Ван, и я велю ей сесть рядом с тобой! — Он повернулся к У Дуаню, который почти бросился ему навстречу, сияя улыбкой и надеясь, что сейчас ему сообщат очередную тайну. — А от тебя я жду помощи, так что не сиди сложа руки!

— Что я должен делать? — с готовностью воскликнул У Дуань.

— Встречать вместе со мной приходящих и носить лозунги.

Красный цветок, приколотый к европейскому костюму У Дуаня, казалось, обезумел: если бы хозяин не удержал его, он от восторга спрыгнул бы с груди. Но Мудрец не обратил на него внимания, вернулся в зал и послушно сел в первый ряд, положив шапку на соседнее место. Сердце шептало ему: «Сейчас она придет!», и это было во сто крат приятнее, чем встречать приходящих или даже председательствовать на собрании.

Оуян Тянь–фэн и У Дуань сновали по залу, а Мудрец сидел и тщательно изучал собственные ноги; он с такой силой прижал их к полу, что туфли у него заскрипели. Народу в зале все прибывало. Мудрец положил руку на свою шапку, чтобы никто не занял место рядом с ним, и оглянулся. Каждая женщина, входящая в зал, заставляла его вздрагивать. Наконец появилась Ван с Оуяном, однако Мудреца это почти не обрадовало, потому что он тут же заметил Ли Цзин–чуня, сидящего несколькими рядами дальше. Мудрец торопливо отвернулся, уставился на черную доску над трибуной, но тут же почувствовал, что ведет себя глупо. Тогда он снова повернулся и, изобразив на лице улыбку, негромко сказал:

— Старина Ли!

— А, это ты, Чжао? Здравствуй, давно не виделись!

— Действительно давно. А ты пополнел!

— Правда?

— Да, и довольно основательно!

— Тебе не холодно в такой легкой куртке? — заботливо спросил Ли Цзин–чунь.

— Напротив, жарко! — ответил Мудрец, дрожа от холода. — Видишь, я весь потный! Ха–ха–ха! А ты член союза?

— Нет.

— Почему? Я могу дать тебе рекомендацию.

— Хочу сначала посмотреть, что это за союз, а уж потом решу…

Они замолчали. Не упуская из вида Ли Цзин–чуня, Мудрец поискал глазами Оуяна, суетившегося у входа, но Ван рядом с ним уже не было. Когда Оуян приблизился, Мудрец встал и скорчил недовольную мину.

— Сейчас она придет, не волнуйся! — чуть слышно произнес Оуян и убежал.

Почти все места были уже заняты. Мужчины и женщины здоровались, разговаривали, как вдруг в коридоре зазвенел звонок. Оуян снова подбежал и шепнул:

— Надо выбрать председателем госпожу Вэй Ли–лань!

— А кто это?

— Вон она, в синем костюме. — Оуян незаметно показал на молодую женщину, сидевшую в президиуме.

— Ее?! Мать родная! — Мудрец так высунул язык, что казалось, он навсегда останется торчать наружу. — Если эту уродину сделают председателем, я выйду из союза!

— Не болтай глупостей! — Оуян похлопал Мудреца по плечу и пошел агитировать остальных.

В действительности госпожа Вэй Ли–лань не была уродиной, хотя особой красотой не могла похвалиться. Довольно высокая, с круглым лицом без следов косметики и густыми бровями, она держалась очень прямо и оттого казалась не очень женственной, а строгий синий костюм усиливал это впечатление. Мудрец принадлежал к молодым людям нового типа, но его представления о красоте (если исключить ненависть к бинтованным ножкам) мало чем отличались от идеала древних, воспевавших вишневые ротики и ивовые талии. К тому же он надеялся на заседании женского союза поглазеть на женщин по–настоящему красивых, поэтому госпожа Вэй и повергла его в глубокое разочарование своей безыскусственностью.

Умолк звонок, и кто–то из президиума предложил выбрать председателя. Из зала выкрикнули имя Вэй Ли–лань, она направилась к трибуне, а Мудрец, не желая смотреть на нее, опустил голову и раскаивался, что не захватил темных очков.

Пока новоиспеченная председательница произносила речь о целях создания союза, Оуян, свободно курсировавший по залу, шепнул Мудрецу:

— Сейчас будет выступать профессор Чжан. Надо бы к чему–нибудь придраться и согнать его с трибуны!

— О, это я сделаю с большим удовольствием! Но когда же Ван придет?

— Сейчас, скоро!

После председательши слово предоставили профессору Чжану, человеку лет сорока, с приятным лицом, тонкими бровями и добрыми глазами типичного ученого.

— Безобразие! — шепнул Мудрец своему соседу, совсем юному студенту. — С какой стати на заседании женского союза выступает мужчина? Надо согнать его с трибуны.

— Уважаемые дамы и господа! — начал профессор. Голос у него был негромкий, но каждое слово звучало отчетливо и ясно. — Я безмерно счастлив участвовать в учредительном заседании Союза защиты женских прав, потому что уделом женщин во все времена были только кухня и рукоделие…

— Ложь! — вдруг вскочила какая–то девица, потрясая кулаками. — Всем известно, что мы занимались шитьем, а не рукоделием!

— Бей его! — заорал Мудрец.

— Но разве шитье не входит в рукоделие? — громко и рассудительно возразил один мужчина. — И вязанье входит. Кроме того, слово «рукоделие» архаичнее, чем «шитье», а профессор говорит как раз о прошлых временах. Прежде надо подумать, а потом уже кричать!

В зале раздались одобрительные аплодисменты, похожие если не на гром, то, по крайней мере, на взрывы хлопушек. Профессор с улыбкой продолжал:

— Своих прав женщины добиваются не пустыми разговорами. Во время мировой войны, например, англичанки заменяли мужчин на любой работе, даже носильщиками служили. И естественно, что после войны уважение к ним возросло, потому что они до конца выполнили свой долг перед обществом, а в Китае женские профессии пока не развиты, я даже позволю себе сказать, что у нас вообще нет женских профессий.

— Это клевета! — пронзительными голосами закричали несколько тощих дам. — Как это нет женских профессий? Здесь в зале сидят учительницы!

— Долой его! Бей! Бей! — заорал Мудрец, выхватив из кармана монету и запустив ею в профессора. Председатель испуганно отпрянула, мужчины бросились к трибуне, а женщины к выходу, сталкиваясь друг с другом. Но профессора Чжана окружили друзья, и Мудрец со своими сторонниками не смог к нему пробиться, поэтому призыв «бей его» он предусмотрительно сменил на «гони его».

Чжан молча сошел с трибуны. Председательница наконец пришла в себя и предоставила слово профессору Чэнь Сао. В общем гаме невозможно было разобрать имя оратора, но он проворно взобрался на трибуну, отвесил глубокий поклон и загрохотал, перекрывая шум в зале:

— Уважаемые товарищи мужчины и женщины! История человечества показывает, что вклад женщин в развитие культуры намного превосходит вклад мужчин; правами женщины тоже пользовались большими, что явствует из древних записей!

После этих слов зал аплодировал целых три минуты.

— На первый взгляд кажется, что женщина в современном обществе уступает по силе и влиянию мужчине, но это только кажется. Разрешите задать вам два вопроса. Первый: возможны ли без женщин семья, общество, государство, человечество?..

— Невозможны!! — прогремел зал.

— Второй… — Профессор Чэнь выпучил глаза. — Найдется ли среди вас хоть один мужчина, который не боялся бы своей жены?

— Нет! — хором закричали женщины.

И в этом хоре одиноко прозвучал мужской голос: — Я не боюсь!

— Не боишься? — рассмеялся профессор. — Значит, ты не уважаешь женских прав!

— Браво, браво! — завизжали женщины, топая ногами.

На сей раз овация продолжалась целых десять минут. Так и не дождавшись ее окончания, профессор снова поклонился и сошел с трибуны.

Удивленная внезапным исчезновением профессора Чэнь Сао, председательница объявила выборы постоянного руководства. Все члены союза получили бюллетени и, сбившись группками, стали обсуждать кандидатуры. Они ни на ком не могли остановить своего выбора, зато в один голос ругали карандаши, приготовленные для зачеркивания неугодных имен. Мудрец опустил бюллетень в урну и, не дожидаясь результатов голосования, пошел к выходу. У ворот его догнал у Дуань.

— Старина Чжао, ты нынче был просто великолепен! — воскликнул он, поднимая большой палец.

— А где Оуян?

— Ушел: его пригласил обедать сын одного генерала.

— Ну и ловок! Так здорово надул меня!

— Каким образом?

— Ван даже не подошла ко мне.

У Дуань хитро прищурился:

— А Ли Цзин–чуня ты, надеюсь, видел? Из–за него она к тебе и не подошла.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Посвятивший себя революционной деятельности на благо общества и государства не боится жертв и стремится лишь к созиданию, пренебрегая властью, деньгами, даже здоровьем. Собственная жизнь ему не дорога, и он готов пожертвовать ею, дабы подать пример остальным и приумножить славу человечества. Таков был и Мудрец. Всей своей жизнью он доказал, что, жертвуя собой ради друзей, он мог ночь напролет играть в кости и пить вино. Готов был упиться до бесчувствия, после этого три дня подряд лежать с головной болью, только бы не дать приятелям повод упрекнуть его в черствости. Именно люди с такой железной волей способны превратить полумертвый Китай в мощную державу с головой тигра и ушами льва. Воистину, мудрец Чжао не только герой своего времени, но и будущее всей страны!

Во имя чего следует приносить себя в жертву? Может быть, во имя верности монарху или любви к родителям? Нет, эти идеалы недостаточно высоки и давно устарели! Мудрец шагал в ногу с эпохой, менялся в соответствии с обстановкой и на худой конец жертвовал собой ради друзей и общества. Например, пить с друзьями или мерзнуть в тонком халате безусловно имело смысл. Эти деяния, разумеется, не были для Мудреца главными, но их нельзя было недооценивать, потому что человек, чуждый новых веяний, неспособен даже на такое.

Только обладая новейшими воззрениями, можно целиком посвятить себя какому–нибудь принципу и жертвовать ради него всем, идти до конца, смело бросаясь в бушующие волны! Тот, кому мысли и поступки Мудреца кажутся противоречивыми, просто не понимает, что такое истинная жертвенность и последовательный героизм. Тщательно проанализировав все поступки Мудреца, мы убедимся, что некоторая их противоречивость вызвана лишь необходимостью время от времени идти обходными путями, чтобы в конечном итоге завоевать победу. Порою может даже показаться, что он ведет себя глупо: зачем, к примеру, было связывать ректора или бросать учебу? Но если хорошенько поразмыслить, становится ясным, что ректора он связывал ради низвержения диктатуры преподавателей, ради защиты образования, а учебу бросил, чтобы высвободить время для революционной деятельности. Разве это не свидетельствует о его глубочайшей принципиальности и непреклонности?

Итак, говоря «да», Мудрец хочет сказать «нет»; указывая на запад, он подразумевает восток, потому что запад — это восток, а восток — это запад [49], словом, в каждом утверждении он видит отрицание. Только люди, меняющиеся в соответствии с обстановкой и в то же время не теряющие из вида конечной цели, умеют мыслить так свежо, оригинально, диалектически, и мы не вправе их осуждать, пока сами не поймем, что в утверждении есть отрицание, а в отрицании — утверждение. Наше мышление настолько примитивно, что мы не в силах оценить всей удивительной гибкости и разнообразия планов Мудреца. Его готовность жертвовать собой во имя страны и народа достойна всяческого почитания — недаром он принес в жертву собственную неотразимость и согласился играть роль старика в благотворительном спектакле женского союза.

* * *

Отныне Мудрец сократил время игры в кости и даже ложился раньше трех часов ночи, чтобы поберечь голос. По утрам он, собрав всю свою волю и не тратя времени на чистку зубов, вставал чуть ли не в девять и отправлялся за город потренироваться в пении. Прохаживаясь вдоль заросшего камышом рва, некогда защищавшего Пекин, он брал то одну, то другую ноту, и лягушки испуганно прыгали в воду, а рыбы уходили в глубину. В пансион он возвращался осипший и вконец измученный.

Мудрец решил исполнять отрывок «Ван Цзо отрубает себе руку» из пьесы «Восемь молотов» [50]. Весь пол своей комнаты он устлал толстыми тюфяками, поверх тюфяков положил три ковра и с утра до вечера прыгал на них с кровати, изображая патриота Ван Цзо, который не пожалел руки ради отчизны. Подняв уцелевшей рукой отрубленную (роль последней играла обыкновенная палка), качая головой, морща нос и дрожа, Мудрец смотрел в специально повешенное для этого большое зеркало и напевал, потому что муки героя должны были сопровождаться музыкой.

Временами Мудрец надевал черную заплеванную бороду с прилипшими к ней остатками еды и сапоги на толстой розовой подошве, которые тоже очень эффектно отражались в зеркале. Тряся бородой, дрыгая ногами и рывками передвигаясь по тюфякам и коврам, он искусно подражал ударам гонга, сопровождавшим все движения древних.

Постепенно к бороде и сапогам прибавился платок, повязываемый на голову. Мудрец высоко вскидывал брови и яростно щурил глаза, пока перед ним не начинали плыть разноцветные круги. Мудрец кусал губы, но терпел: что поделаешь, если древние любили туго завязывать платок и до боли щурить глаза? Актер должен быть верен исторической правде!

Нарядившись, Мудрец вешал посреди комнаты одеяло, изображавшее театральный занавес, одной рукой откидывал его, другой — поддерживал полу халата и восклицал: «Гуа–цян!», имитируя удары гонга. Под эти звуки он важной поступью выходил из–за «занавеса», долго вращал глазами, слегка кланялся и большими пальцами обеих рук разглаживал бороду — вернее, только ее края, ибо середину бороды, по древней традиции, трогать почему–то не полагалось. Затем он поправлял шапку и снова подражал ударам гонга, потому что без гонга в древности даже шапку нельзя было поправить.

После нескольких таких репетиций Мудрец всерьез занялся пением. Оказывается, предки китайцев, включая девушек, старух и детей, пели во всех случаях жизни: и когда радовались, и когда печалились, и когда дрались, и когда ругались. Даже древние воры сопровождали свои полночные кражи пением, а перед тем как спеть, сообщали свою фамилию и имя [51]. Причина этого установлена совсем недавно, с помощью психологов. Говорят, что древние отличались плохой памятью и должны были непрестанно повторять свое имя — иначе все китайцы рисковали остаться безымянными.

Через какую–нибудь неделю Мудрец почувствовал полнейшую уверенность в успехе и пригласил самых близких друзей на генеральную репетицию. Скрывшись за занавесом и нацепив фальшивую бороду, он обратился к зрителям:

— Господа! Садитесь на кровать с ногами, потому что пол — это моя сцена. Вступительную арию я исполняю за кулисами, так что кричите «браво», не дожидаясь, когда поднимется занавес. Труднее всего завоевать зрителей с самого начала, но перед дружным «браво» они не устоят. Вопите изо всех сил!

И он затянул:

— «Золотая птица села… Нефритовый заяц поднялся на востоке–е–е–е…» [52]

Друзья радостно закричали и зааплодировали. Мудрец, подражая ударам гонга, вышел из–за одеяла навстречу новому взрыву аплодисментов, повращал глазами, погладил бороду, плюнул на пол и растер плевок толстой подошвой — словом, совершил все, что полагалось в таких случаях. После второй арии он начал снимать свой синий халат, и У Дуань соскочил с кровати, чтобы помочь мужественному Ван Цзо. Подождав, пока его ассистент снова заберется на кровать, Мудрец выхватил из ножен деревянный меч и ударил себя по левой руке. Затем высоко подпрыгнул, ястребом ринулся вниз и, упав на пол, стал медленно подниматься, держа «отрубленную руку» и трясясь, словно веялка.

От всей этой тряски, прыжков, падений и арий он весь взмок и никак не мог отдышаться. Оуян Тянь–фэн, соскочив с кровати, подал ему воду.

— Ну как, господа? — спросил Мудрец, поправляя одежду.

— Блестяще! Ты проник в самую душу древних! — наперебой расхваливали Чжао друзья.

— Еще бы не проникнуть! — самодовольно промолвил Мудрец. — Я ведь репетировал дни и ночи.

— Оно и видно! — подхватил один из приятелей, студент художественного училища. — Ведь прекрасное — в истинности, а ты до того мастерски воссоздал правду жизни древних, что дал нам почувствовать и ее красоту! Ты так оглаживал бороду, взмахивал рукавами и тряс крылышками на шапке, что я до сих пор прийти в себя не могу от восторга, словно воочию увидел нашего предка, ощутил всю мощь его духа!

Мудрец остался вполне доволен этой эстетической оценкой, но, вспомнив, что древние старались «скрывать свои чувства», сохранил невозмутимое выражение лица и даже стал напрашиваться на критику:

— Старина У! А как я пел? Нигде не срывался?

— Что ты! — воскликнул У Дуань. — Прекрасно пел! Только в словах «старший брат Юэ» немного смазал фамилию, вместо того чтобы ее подчеркнуть…

— Ну, тут разные певцы поют по–разному! — с недоверчивой ухмылкой возразил Оуян. — Например, Тань Цзяо–тянь никогда не делал акцента на этом слове!

Оуян умолчал о том, что к моменту его приезда в Пекин Тань Цзяо–тяня давно уже не было в живых, а когда знаменитый актер гастролировал в Шанхае, Оуян по причине нежного возраста понятия не имел о театре. Но Мудреца вполне удовлетворило его объяснение:

— Да, Оуян всегда бьет в точку! А тебе, старина У, не мешало бы еще годика три позаниматься столичной оперой!

— Не надо меня расхваливать, — промолвил Оуян, решив сгладить неловкость. — Вот шапка твоя мне не понравилась.

— Чем же?!

— К ней надо приделать электрические лампочки. Помнишь пьесу «Цю Ху заигрывает с собственной женой»? Там в корзинку с тутовыми листьями вмонтирован электрический звонок, а твой Ван Цзо разве беднее жены Цю Ху? Как–то нелогично.

— Нет уж, уволь, никаких лампочек мне не надо, еще случится короткое замыкание, и тогда Ван Цзо потеряет не только руку, но и жизнь, — буркнул Мудрец.

Оуян ласково похлопал его по плечу:

— Чего трусишь? Сейчас у многих актеров на шапках лампочки, и пока все они живы. И плагиата не бойся. В твоем исполнении столько оригинальности, что некоторое подражание ты можешь себе позволить. Ручаюсь, все будет отлично!

Этот важный вопрос обсуждался два с лишним часа, и в конце концов было принято предложение Оуяна. Проявив мужество, достойное Ван Цзо, отрубившего себе руку, Мудрец приделал к шапке две маленьких лампочки: красную и зеленую.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Мудрец вернулся со спектакля во втором часу ночи, но тут же крикнул:

— Ли Шунь!

— Угу! — откликнулся во сне слуга и снова захрапел.

— Ли Шунь!!!

Слуга вскочил, накинул пальто и вышел из своей комнаты, протирая глаза.

— Хочешь заработать пять гривенников?

— Что, заработать?! — мигом проснулся Ли Шунь, будто его окатили водой.

— Да, заработать пять гривенников! — громко повторил Мудрец. — Срочно беги к задним воротам и сними с них афишу с моим именем. Оно написано золотыми иероглифами на красной бумаге… Понял? Вторая афиша висит перед Барабанной башней, но ее не снимай, там иероглифы не такие большие. Только смотри не порви! Для верности сдирай вместе с соседними афишами. Сумеешь?

— А то как же, господин! Прямо сейчас бежать?

— Конечно. И поскорее!

— Значит, пять гривенников?

— Как уговорились. Беги, живо!

Ли Шунь застегнул пальто и, зябко поводя плечами, помчался по ночным улицам, словно дух.

Ария Ван Цзо, отрубившего себе руку, по–прежнему не давала Мудрецу покоя. Напевая ее, он думал, как долго еще его могучий голос будет сотрясать стены театра, вспоминал восторженные возгласы, аплодисменты и улыбался: «Черт возьми, вот уж не представлял себе, что все так здорово получится!» Он зажмурился, и перед ним замелькали сотни лиц с горящими от восторга глазами. «На кого были устремлены все взгляды? На меня! Кому кричали «Браво!»? Мне! Когда я ловко упал навзничь, заорали даже красотки в ложе и старик в очках с черепаховой оправой на первом ряду!»

Не в силах совладать с переполнявшей его радостью, Мудрец выскочил во двор. Окно Оуяна было темным, видимо, он еще не вернулся. «Глупый мальчишка, совсем забегался! Но вокруг сцены бегай сколько хочешь, все равно успеха не добьешься, а на сцене он приходит в один вечер!» Мудрецу даже стало жаль Оуяна.

Он долго бродил по двору, пока не скрипнула входная дверь и перед ним не предстал запыхавшийся Ли Шунь со свернутой в трубочку афишей.

— Пойдем! — коротко приказал Мудрец. — Только смотри неси осторожней, чтоб не измялась.

Введя слугу к себе, Мудрец развернул афишу так бережно, словно это была древняя картина, и стал нараспев читать:

— «В сцене «Ван Цзо отрубает себе руку» из пьесы «Восемь молотов» впервые выступает Чжао Цзы–юэ, ученик знаменитого Тань Цзяо–тяня. Световые эффекты, красочные битвы, подлинное оружие, отрубание руки западным способом, изысканная речь». — Он прочел афишу еще и еще раз, затем перевернул ее, но на обратной стороне не было ничего, кроме следов засохшего клея и обрывков других афиш. Мудрец снова зажмурился, гордо раздул ноздри и заулыбался, несколько стесняясь Ли Шуня и в то же время не в силах сдержать улыбки.

— О господин, я вижу, вы действительно блестящий актер! — угодливо закивал Ли Шунь. — Шутка ли! Сыграть в «Восьми молотах»! Десять лет назад я еще не был так беден и ходил смотреть эту пьесу. Отличная вещь! Там и говорят, и поют, и дерутся! Сначала выходит один с разрисованным лицом, потом другой, потом третий. У одного белая борода, у другого черная, а у третьего — рыжая. Схватываются раз тридцать, а то и больше! Чертовски здорово!

Мудрец недоверчиво усмехнулся:

— А лампочки у них на шапках были?

— Нет, не было!

— Вот видишь, а у меня были!

— Я как раз и хотел сказать, что лампочек там очень не хватало.

— Ладно, сверни афишу. Только не торопись, а то порвешь! Утром сбегаешь в художественную мастерскую, скажешь, чтоб наклеили ее на шелк. На самый лучший шелк, сучжоуский. Понял?

— Так точно, господин! — воскликнул Ли Шунь, почтительно свертывая афишу. — Даже если бы я не понял, уж мастер–то наверняка знает, что такое сучжоуский шелк.

— А после этого, — задумчиво продолжал Мудрец, — я попрошу одного знакомого генерала написать две рифмующиеся надписи и повешу их на стенку рядом с афишей. Здорово получится?

— Здорово, господин! Пусть только кто–нибудь посмеет сказать, что не здорово, я из него душу вытряхну!

— Ну хорошо, ступай спать. И смотри не забудь сбегать в мастерскую.

— Не забуду, ни за что не забуду! — Ли Шунь, едва сдерживая смех, все с той же угодливостью взглянул на Мудреца и расхохотался, лишь вернувшись к себе в комнату.

Мудрец хотел дождаться Оуяна и У Дуаня, чтобы поговорить с ними о своем успехе, однако жертва, принесенная на сцене, была слишком велика. Глаза его слипались, поэтому он решил как–нибудь перетерпеть и отложить приятный разговор до утра. Во сне он беспокойно ворочался и видел то один, то другой из восьми молотов, которые били его целую ночь.

Наутро Ли Шунь вошел к Мудрецу с водой для умывания и обнаружил его сладко спящим на полу. Вероятно, он свалился с кровати, когда проделывал особо сложный акробатический трюк.

— Господин, господин Чжао! Я принес вам горячей воды.

Мудрец испуганно вскочил, продирая заспанные глаза.

— А, это ты, Ли Шунь! Воду оставь, а сам беги в художественную мастерскую!

— Не беспокойтесь, все будет сделано, вот только разнесу воду остальным господам!

* * *

Как и предсказывал всеведущий У Дуань, после спектакля у Мудреца появилось множество новых друзей. К нему валом валили не только зрители, но и актеры, так что уже известный вам абориген пансиона Ван Верзила теперь стеснялся распевать свои арии из «Рассечения желтого халата». Новые друзья величали Мудреца не иначе, как господином Чжао. Одни предлагали ему создать театральный клуб для любителей, другие — пойти в профессиональные актеры.

Мудрец охотно соглашался и на одно предложение, и на другое и щедро кормил их авторов. Некто Ли Пятый, неизменно выступавший в амплуа благородных стариков, взялся преподавать ему театральное искусство, а актер Чжан Лянь–шоу, предпочитавший играть злодеев с размалеванной физиономией, напротив, стал просить его: «Господин Чжао, когда станете звездой, не забудьте меня, глупого Чжана!» В результате чуть ли не за одну неделю эти актеры десять раз лакомились бараниной в харчевне «Золотой феникс». Чем усердней они превозносили Мудреца, тем щедрее он становился и до тех пор поил своих друзей, пока они не в состоянии были произнести даже «господин Чжао».

Скрипач У Третий каждое утро безвозмездно аккомпанировал Мудрецу на репетициях. Мудрец чувствовал себя неловко, пытался вознаградить музыканта, но скрипач был непреклонен. Впрочем, через несколько дней он сам попросил пять юаней, сказав, будто хочет сделать для Мудреца китайскую скрипку, обтянутую змеиной кожей. Тогда Мудрец успокоился.

Приближалось пятое мая — праздник начала лета, но друзья–актеры так ничего и не сделали для Мудреца, только ели и пили за его счет. Мудрец забил тревогу:

— У Дуань, что же это происходит?! В спектакле я сыграл, новые связи завел, а работой и не пахнет!

— Наберись терпения! — хладнокровно, как и подобает рассудительному, бывалому человеку, ответил У Дуань. — Неужели ты думаешь, что одного спектакля достаточно?

— Но ведь я столько потратил!

— А без этого вообще ничего не добьешься! Послушай меня…

— Слушаю, слушаю…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Если поэт оставит глаз, устремленный к прекрасному открытым, а глаз, обращенный к безобразному, закроет, то майский Пекин покажется ему чудом красоты. Хризантемы, похожие на розовые шары, улыбаются среди нежно–зеленых листьев; ивовые ветки, точно красавицы с распущенными волосами, колеблются на ветру и вдруг бессильно замирают. На деревьях возле высоких городских стен алеют молодые вьюнки. По зеленоватым волнам Озера десяти храмов, Северного, Южного и других озер Пекина скользят разноцветные стрекозы, словно двигаясь по строчкам поэмы под названием «Пекин». Сочный темно–зеленый тростник поднял к солнцу свои золотые головки и покачивается на ветру в такт плеску волн. Нежные листья лотоса с чуть загнутыми краями кажутся тарелочками, на которых природа преподносит поэтам само вдохновение. Мимо беломраморных перил причалов и беседок на островах, соревнуясь в быстроте с утками, плывут лодки. Птицы взлетают, потом снова садятся на воду, и звонкие всплески вторят песне рыбаков:

Южный ветер дует в мае,

Рыбы нежны и жирны…

На фоне синего неба белеют пагоды, а между ними снуют серые голуби, то и дело улетая за горизонт и унося с собой сердца поэтов.

По улицам разгуливают девушки с блестящими черными косами, украшенными фигурками тигрят из разноцветного шелка. Девушки играют на тростниковых свирелях, и прелестные ямочки перебегают с одной щеки на другую. Босоногие, еще не загорелые мальчишки носят вишни в бамбуковых корзинках и кричат неокрепшими голосами: «Берите вишни, крупные, как груши!» А вишни хоть и поменьше груш, зато блестят, будто тигриные глаза. Над дверями лавок и домов торчат пучки ароматной полыни; с оконных рам свисают желтые листы бумаги с заклинаниями или раскрашенные красной краской изображения судьи подземного царства. На лотках продают ранние абрикосы и маленькие персики с едва зарумянившимися боками — не очень вкусные, но с виду очень привлекательные.

Недаром Чжоу Шао–лянь в своих стихах писал: «О, прекрасный Пекин! О, праздник лета в Пекине!» Хотя восклицание «о» уже изрядно затаскано поэтами, без него не выразишь ни прелести Пекина, ни чувств самого автора, поэтому Чжоу Шао–ляня нельзя судить за это строго.

Увы! Истинный облик мира не всегда соответствует чувствам поэта. И если бы поэт открыл свой второй глаз, обращенный к безобразному, он, пожалуй, сказал бы, что праздник начала лета в Пекине отвратителен.

Возле бойни на железных крюках висят свиные и бараньи туши, с которых еще стекает кровь, зеленые мухи облепили эти туши и жадно сосут кровь; их жадность мало чем отличается от жадности людей, не представляющих, как можно провести праздник без убийств. Детишки сгрудились у одной из лавок и с интересом смотрят, как мясник — седобородый мусульманин — большим ножом проводит по горлу барана. Вероятно, это запечатлеется в их памяти, и праздник для них навсегда станет неотделим от «кровопускания».

Рикши во весь дух мчатся по улицам; взмокшие от пота кредиторы спешат получить долги; торговцы голубцами, вишнями и тутовыми ягодами надрываются, стараясь перекричать друг друга. Безжалостное солнце превращает землю на дорогах в черную пыль, суховей подхватывает ее, смешивает с конским навозом и густо покрывает этой смесью все голубцы, вишни и тутовые ягоды. Торговцы с полосатыми от пыли и пота лицами похожи на изображения чертей в городских храмах. Какой–то рикша харкает кровью, падает на раскаленную дорогу и умирает; кредиторы бранятся с должниками, бьют себя кулаком в грудь или разбивают друг другу носы; лысая старуха до хрипоты спорит с торговцем из–за медяка, а потом, отойдя, еще долго изрыгает ругательства; торговец рыбой, распространяющий вокруг себя зловоние, жадно ест руками мясо из большой плошки…

Это тоже Пекин во время праздника начала лета.

Если бы бойни убрать из города, дороги замостить, а торговцам запретить продажу еды, покрытой мухами, пылью и навозом, то Пекин, пожалуй, мог бы сойти за поэму. Но все эти преобразования, увы, зависят не от поэтов!

* * *

— Старина У, Оуян! — крикнул Мудрец из своей комнаты. — Как будем праздник проводить?

— А ты что думаешь? — спросил У Дуань, заходя к нему в комнату в туфлях на босу ногу. — Днем можно поиграть в кости, а вечером заглянуть в театр. Идет?

— Нет, в театре чересчур жарко! — возразил подоспевший Оуян. — Я вот что предлагаю. Встать часов в десять, прогуляться по Центральному парку, а потом слегка выпить и закусить в «Весеннем свете». Плачу я! Давно не угощал вас, верно? После этого вернемся в пансион и сыграем в кости — по крайней мере, можно будет снять рубашки и хоть немного прохладиться. Ужин закажем здесь, только надо послать Ли Шуня в «Келью у ивового источника» за настоящей лотосовой настойкой. После ужина продолжим бой, а не захотим — снова прогуляемся. Это и приятнее, и спокойнее, чем толкаться в театре. А пение старина Чжао нам всегда обеспечит. Верно я говорю?

— Ты всегда верно говоришь, жулик! — засмеялся польщенный Мудрец. — Ничего не скажешь, отлично придумал!

Он хотел было позвать Ли Шуня, но тут в дверях появился Мо Да–нянь, и Оуян немедленно ретировался.

— Ха, старина Мо, братец! Наконец–то пожаловал! — вскочил ему навстречу Мудрец.

— Ну, как живете? — спросил Мо Да–нянь, пожимая руки Мудрецу и У Дуаню.

— Не жалуемся! А ты еще больше раздобрел! — почтительно улыбнулся У Дуань, видимо считая, что служащему банка уже недалеко до члена парламента.

— Старина Чжао, приглашаю тебя завтра на Западные горы. — Мо Да–нянь взглянул на У Дуаня: — Может, и старина У к нам присоединится?

— Конечно! Я как раз туда собирался! — с готовностью откликнулся У Дуань. Он не забыл о плане, который они только что разработали, но провести время в обществе банковского служащего значило добыть поистине бесценный материал для будущих бесед.

— Втроем? — задумался Мудрец. — Четвертого Не хватает.

— Кого не хватает?! — не понял Мо Да–нянь.

— Еще одного партнера.

— Ты собираешься там в кости играть?! — изумился Мо Да–нянь.

У Дуань смущенно прыснул:

— Это его новое изобретение…

— Ладно, погоди, — прервал его Мудрец, обращаясь к Мо Да–няню: — Хочешь лимонаду?

— Я предпочел бы чай. Ли Шунь еще служит здесь?

— А как же!

Мудрец позвал Ли Шуня. Тот бросился к Мо Да–няню как к родному, хотел с ним заговорить, но ему и слова вымолвить не дали. И Ли Шунь, заваривая чай, мог только созерцать дорогого гостя.

— Ты послушай, старина Мо, — продолжал Мудрец. — Мы найдем в горах под деревьями большой плоский камень, постелем на него коврик, сыграем в кости, выпьем по рюмочке лотосовой, закусим тутовыми ягодами, вишнями… Великолепно!

— Я собирался в горы совсем не для этого, — тихо сказал Мо Да–нянь.

Но Мудрецом уже овладела новая идея:

— Ты все–таки послушай, толстячок! Зачем нам камень? Я вспомнил, что возле Храма спящего Будды есть отличная беседка. Вокруг тенистые деревья, щебечут птички, в руках скользят костяшки, ветер доносит аромат цветов… Ну, разве не прелесть? Внемли же, толстячок, совету старшего брата, а четвертого партнера я найду!

— Они с Оуяном в ссоре, — шепнул У Дуань Мудрецу.

Мо Да–нянь заметил, что они шепчутся, и решил пустить в ход еще один довод:

— Я уже договорился со стариной Ли, а он не играет в кости. Как–то неловко, чтобы он скучал в одиночестве.

Мудрец не нашелся, что ответить.

— О, совсем забыл! — подмигнул ему У Дуань. — Мы ведь завтра днем приглашены на спектакль, так что горы отменяются!

— Совершенно верно, я тоже запамятовал! — подхватил Мудрец, поняв уловку У Дуаня и восхищаясь собственной проницательностью…

На следующий день Мо Да–нянь отправился в горы вдвоем с Ли Цзин–чунем.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Праздник начала лета пролетел вихрем среди вина, мяса и игры в кости. Люди протирали заплывшие после похмелья глаза, вздыхали и возвращались к будничным делам. А У Дуань с приятелями продолжали кутить и выведывать чужие тайны.

— Чжао, Чжао! — во втором часу ночи закричал У Дуань, подбегая к комнате Мудреца.

— Это ты, старина У? — сквозь сон спросил тот. — Я уже сплю. Отложим разговор на утро.

— Нельзя! Дело не терпит отлагательств!

— Тогда подожди, я сейчас встану…

Мудрец накинул пальто, босиком пошел открывать дверь, зажег лампу и снова лег. У Дуань ворвался в комнату весь бледный, даже зеленоватый, с разинутым ртом и бусинками пота на лбу. Мудрец прикрыл одеялом ноги, подпер щеку рукой и со страдальческим видом уставился на приятеля:

— Ну, что стряслось?

— Чжао, дорогой! Мы, специалисты по интригам, сами стали жертвами интриги! — У Дуань, как был в шапке, плюхнулся на стул.

— Что же все–таки случилось? Отчего ты всполошился? — с деланным хладнокровием спросил Мудрец, но глаза его сверкнули, точно две кометы.

— Оуян дома? — в свою очередь, спросил У Дуань, наливая себе из остывшего чайника чай.

— Наверное, нет. А ты постучи к нему.

— Не хочу! Разговаривать с ним я все равно не намерен! — гневно бросил У Дуань.

— Почему? — изумленный Мудрец откинул ногами одеяло и сел.

— Ты видел «Народную газету», сегодняшнюю?! — У Дуань залез в карман, долго рылся и наконец вытащил смятый газетный листок. — На, читай!

— «Участники благотворительного спектакля в пользу женского союза тайно получают мзду, ничуть не заботясь об интересах женщин», — прочел Мудрец и сердце его беспокойно забилось. Но это был только заголовок, дальше шло что–то невообразимое: — «Некто Чжао незаконно получил сто юаней, его дружок У — пятьдесят… Какая же это благотворительность? Лихоимство и позор!»

Мудрец поперхнулся, газета в его руках задрожала.

У Дуань встал и молча смотрел на него.

— Какая низость, какая грязь! — прохрипел Мудрец, комкая газету и швыряя ее на пол. — Кто это состряпал?! Я уничтожу его!

У Дуань ничего не ответил и нацедил из чайника еще чашку. Мудрец затопал босыми ногами:

— Надо опубликовать опровержение и подать в суд на клеветника!

— Подать в суд? — сверкнул глазами У Дуань. — Но ведь это дело рук Оуяна!

Мудрец еще больше разволновался:

— Пожалуйста, не шути так! Тут затронута наша честь, а Оуяна ты знаешь еще лучше, чем я, и понимаешь, что он не способен на такое!

— Кто же, если не он? Может быть, я? — холодно усмехнулся У Дуань.

— А доказательства где?

— Доказательства есть. Я все разузнал, недаром меня прозвали Секретом!

Мудрец с тупым видом начал почесывать свои волосатые ноги, а У Дуань подобрал брошенную газету и стал ее перечитывать. При этом он так разъярился, что казалось, у него в животе закипел холодный чай.

— Ха–ха! Чем вы тут занимаетесь? — пропел Оуян, неожиданно появляясь в комнате. Его щеки алели, словно два яблочка. — Есть какие–нибудь новости, старина У?

У Дуань не ответил, даже не поднял головы, сделав вид, что поглощен чтением. Мудрец протер глаза, словно от наваждения, и бросил только: «А, это ты!» Оуян, продолжая посмеиваться, сел, но У Дуань по–прежнему не отрывался от газеты, а Мудрец беспокойно поглядывал на У Дуаня. Наконец У Дуань бросил газету на пол, стиснул кулаки и стукнул себя по коленям. Мудрец, как лунатик, поднялся и заслонил собою Оуяна.

— Не надо меня защищать, старина Чжао! — вдруг сказал Оуян. — Пусть бьет, если я совершил что–нибудь дурное, но раньше не мешало бы выяснить, действительно ли я виноват…

— Итак, мы с Чжао в общей сложности получили сто пятьдесят юаней! — прищурившись, процедил У Дуань. — На эту сумму я тебе сейчас и всыплю!

Мудрец схватил его за плечо:

— Погоди, избить его ты всегда успеешь, пусть он расскажет, как было дело. Ну, Оуян, говори!

— Я бедняк, не чета вам, — с жаром начал Оуян Тянь–фэн. — Всегда ем и пью за ваш счет, а отблагодарить не могу. На самом же деле я так признателен вам, что и выразить невозможно! Деньги за спектакль получил я… Поймите, у меня не было другого выхода. Для вас полтораста юаней пустяк, а для меня — целое состояние.

— Черт с ними, с деньгами, но ты опорочил нас! — крикнул У Дуань.

— Именно опорочил! — подхватил Мудрец, стараясь не столько поддержать, сколько утихомирить У Дуаня.

— Успокойтесь, сейчас все объясню. — Оуян по–прежнему улыбался, но уже более кисло. — Делал я что–либо подобное, когда мы учились в университете Прославленной справедливости?

— Нет.

— Отчего же я сейчас так поступил? Ведь мы по–прежнему друзья.

— Тебе это лучше знать! — презрительно фыркнул У Дуань.

_ Ха–ха! Тут–то и закавыка. — Оуян бросил недовольный взгляд на У Дуаня. — Вы оба хотите стать чиновниками, да? И в то же время числитесь активными деятелями студенческих волнений. С такой славой мечтать о государственной службе — пустое дело! Здесь необходим переходный этап, во время которого вы должны научиться стяжательству, взяточничеству, интригам, подлогам — словом, всему тому, за что студенты будут готовы разметать могилы ваших предков, а политики — принять вас как родных. Это не моя выдумка, а факт! Если, к примеру, тебя, старина Чжао, кто–нибудь порекомендует в политические сферы и при этом упомянет, что ты патриот, участвовал в студенческих волнениях и ратуешь за справедливость, ручаюсь, должности ты никогда в жизни не получишь. Если же про тебя скажут, что ты умеешь воровать, хитрить, идти против закона, то я смело поздравлю тебя с блестящей карьерой! Торговец тыквами рекламирует тыквы, торговец финиками — финики, студент кичится вольнодумством, а политик — своей продажностью. Вы все это сами прекрасно знаете и не нуждаетесь в моих объяснениях. Сейчас, когда ваши имена попали в газету, вы обретете новую славу: всем станет ясно, что вы не желаете больше учиться, а мечтаете о государственной службе! Словом, считайте, что вы дали бесплатное объявление в газету, к тому же средства мы действительно собрали немалые, так на кой черт, скажите, отдавать этим бабенкам все деньги? Чтобы они могли покупать сладости, устраивать заседания и перемывать там чужие косточки? Если вы собираетесь их субсидировать, я готов внести свою лепту, но имейте в виду, что они даже спасибо не скажут, а я вам вон сколько хорошего наговорил! Почему же вы так снисходительны к ним и так беспощадны ко мне? Обозлились, даже побить меня хотели.

Пока Оуян произносил эту пламенную речь, Мудрец все время шлепал своими толстыми губами и одобрительно кивал. У Дуань стоял с каменным лицом, но уже готов был расхохотаться. Это не ускользнуло от внимания Оуяна, который с улыбкой продолжал:

— И еще одно. Многие ли из тех, кто занимается сейчас благотворительностью, пренебрегают собственной выгодой? Я таких не знаю! Отчего же другие могут огрести разом и славу, и выгоду, а мы — нет? Слушайтесь меня, и тогда — голову даю на отсечение! — через каких–нибудь полмесяца вас пригласят на службу! Бросайте свои замашки богатых студентов, не то так и останетесь вечными студентами, и тут уж я ничем помочь не смогу! Ради чего идут служить? Ради денег! Служить себе в убыток способны только дураки. Вы можете сказать, что государственная служба приносит славу, но ведь слава неразрывно связана с деньгами и без них просто немыслима. Любой, даже предатель родины, живет совсем неплохо, если он богат. Выгонят его из родной страны — он переедет за границу; не пойдет за него китаянка, он выберет себе заморскую красотку. Слава, деньги и положение — вот тройственная религия [53] великого человека.

— Браво! — завизжал Мудрец, топая ногами.

У Дуань презрительно сплюнул, хотя в душе был вполне согласен с Оуяном.

— Послушай, Чжао, не найдется ли у тебя чего–нибудь выпить? — спросил Оуян.

— Ну и прохвост же ты! — воскликнул Мудрец. — Осталась бутылочка, целую неделю вокруг нее хожу. Но для тебя, моя радость, не пожалею!..

* * *

После того как Оуян прочитал им столь вдохновенную лекцию о жизненной философии, У Дуань немедленно сменил свой европейский наряд на китайскую чесучовую куртку и парчовые туфли с подошвой из прессованной материи, а Мудрец сшил себе толстый шелковый халат и красную с синим шапочку, какие обычно носят чиновники. У Дуань, расставшись со стеком, не знал, куда без него девать руки, но Оуян спас приятеля, посоветовав ему купить в табачной лавке трехаршинный кальян из пестрого бамбука с серебряным чубуком. Этим увесистым прибором было очень удобно отгонять собак, и вообще он имел массу преимуществ по сравнению со стеком. Вырядившись таким образом, Мудрец и У Дуань поглядели друг на друга и довольные рассмеялись. Оуян Тянь–фэну эта метаморфоза тоже пришлась по душе, и он сказал, что вид у них теперь значительно солиднее.

Однажды, когда Мудрец сидел в уборной, ему пришла в голову еще одна блестящая мысль, и он тут же помчался к У Дуаню:

— Послушай, у меня идея! Давай теперь называй друг друга «почтенный У» и «почтенный Чжао», как это делают чиновники.

— Я давно об этом думал, — подхватил У Дуань, в душе завидуя сообразительности Мудреца. — Так и сделаем, старина Чжао, тьфу, почтенный Чжао! Оуян обещал действовать с сегодняшнего дня, но ты тоже должен проявить свои способности. Я могу подсказать тебе один путь. Помнишь барышню Вэй Ли–лань, председательницу Союза женских прав?

— Еще бы! Всю жизнь буду ее помнить, до того противно! — Мудрецу даже не понадобилось закрывать глаз, чтобы во всех подробностях представить себе постную физиономию Вэй Ли–лань.

— Погоди, не смейся, почтенный Чжао! Ты что думаешь? — У Дуань набил кальян старинным табаком, воткнул в него горящую спичку и с трудом засунул мундштук в рот, потому что руки у него были стишком короткими, а кальян — стишком длинным. — Знаешь, чья она дочь?

— Какого–нибудь Вэя, раз фамилия у нее Вэй.

— Не какого–нибудь, а его превосходительства Вэя, бывшего начальника полицейского управления! Потому она и смогла создать Союз защиты женских прав! — Глаза У Дуаня загорелись, как чудесные светильники или волшебные чашки, в которых видно все, что происходит в мире. — Когда она увидела тебя на сцене, то спросила, кто ты. И что ты думаешь, я ответил? Я сказал, что ты известный всей стране студенческий лидер Чжао Цзы–юэ по прозвищу Железный Бык. Она промолчала, но потом смотрела на тебя, не сводя глаз. Ты что…

— А почему она смотрела? — Мудрец даже содрогнулся.

— Эх ты, не понимаешь своего счастья! — вздохнул у Дуань и в сердцах потряс кальяном прямо перед носом Мудреца.

— Ладно, продолжай, почтенный У, — осклабился Мудрец, — больше не буду тебя перебивать.

— Я хотел сказать, что для нас важны не только деньги, но и положение, слава. Если эта Вэй тобой увлеклась, то «бей, пока у тебя дубинка», и прибери ее к рукам. Мой дядя служит в муниципалитете, его я тоже попрошу о протекции. Ты обработаешь Вэй, а у ее папочки как у бывшего полицмейстера в муниципалитете наверняка еще большие связи, чем у моего дяди! Итак, наступая с двух сторон, мы, я думаю, добьемся успеха. Если ты первым попадешь в муниципалитет, пристроишь потом меня, а я попаду — пристрою тебя. Тем временем и Оуян чего–нибудь добьется — так все мы и получим должности. Правильно?

У Дуань отложил кальян и задумчиво продолжал:

— Главное — держись солидно! Я все чаще и чаще думаю о том, что Оуян прав. В тренировочном костюме чиновником не станешь. Люди учатся, чтобы сделать карьеру, но в дальнейшем карьера приходит в столкновение со студенческими привычками. Сейчас мы отбросили книги и покончили с прошлым. Перед нами открылись новые перспективы, но к ним нужно идти иными путями: что продаешь, то и расхваливаешь! Не так ли? При общении с важной персоной надо ловить каждое слово и не раздумывая поддакивать, а не отстаивать свое мнение, как в студенческие времена. Если эта персона, например, ругает студентов, нам следует ругать их еще сильнее; если она призывает уничтожить школы, нужно тотчас же хвататься за топор; если она назовет радикалов еретиками, мы должны заявить, что их следует разрезать на тысячу кусков! Вот тогда можно надеяться занять чиновничью должность. Ты что…

Мудрец долго смеялся от радости:

— Ну и умен ты, почтенный У, мне до тебя далеко! Из нескольких слов Оуяна создал целую теорию. Одна только есть тут загвоздка. К этой Вэй я даже прикоснуться не смогу. В детстве отец купил мне куклу–уродца, так я, помню, разбил ее вдребезги. А ты предлагаешь мне спутаться с живой ведьмой! Неужели я на это пойду?

— Барышня Ван, конечно, красивее, но ведь ты не сумел ее подцепить, — отпустил шпильку приятель.

— Говоря по правде, у нас с ней вообще ничего не было. Оуян сотни раз обещал познакомить меня с ней, но так и не познакомил.

— Погоди унывать! Когда обретешь должность и силу, найдешь себе красотку почище Ван. Любая согласится, стоит тебе только пожелать. Но сейчас речь идет о том, как прибрать к рукам Вэй.

— Пожалуй, это все равно что утке влезть на дерево, — покачал головой Мудрец.

У Дуань погрузился в раздумье.

— Вот как мы сделаем, — сказал он наконец. — Я сейчас отправлюсь в Союз защиты женских прав, а ты явишься вслед за мной. Там я вас и познакомлю. Остальное зависит от тебя! Как говорится, толстяка в один присест не слопаешь, так что действуй осторожно. Если с первого же раза промахнешься, потом будет трудно исправить ошибку.

— Ладно, я все понял, иди!

У Дуань ополоснул лицо, причесался, переоделся, дал Мудрецу еще несколько напутствий и важно направился к выходу. Но вдруг вернулся и сказал:

— Послушай, старина Чжао, то есть почтенный Чжао! Я вспомнил, что господин Янь Най–бо, с которым ты познакомился в Тяньцзине, сейчас губернатор провинции Чжили. Вот тебе еще один великолепный шанс!

— Газеты писали о его новом назначении, но я прослужил у него каких–нибудь три дня. Думаю, что он меня вообще не помнит! К тому же человек он ненадежный. Кстати, почтенный У, не забудь прихватить свой роскошный кальян!

— Это ни к чему: в женском союзе курить запрещают. Итак, я жду тебя, смотри не задерживайся! Ты что думаешь?..

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

— Господин Чжао, вас к телефону! — с ухмылкой поманил Мудреца пальцем Ли Шунь (он делал указательным пальцем только две вещи: звал к телефону и зажигал свет).

— А кто просит?

— Какой–то господин Вэй.

Мудрец вихрем помчался к телефону и, взяв трубку, стал кивать головой и улыбаться, как будто собеседник видел его.

— Алло!.. А, это вы?! Да, да, конечно, иду… А?.. Хорошо, до скорого свидания!

Раздались гудки, но Мудрец никак не мог расстаться с трубкой. Он долго на нее смотрел, снова улыбнулся и наконец повесил на рычаг. Вернулся в комнату, с лихорадочной быстротой оделся, вышел в коридор, опять вернулся, погляделся в зеркало, поправил шапку, воротничок и лишь после этого вышел на улицу…

Возвратился он еще стремительнее, чем ушел, но почему–то раздосадованный.

— Старина У! — заорал он так, словно был не в пансионе, а в открытом море или в горах.

— Господин, — тотчас откликнулся прибежавший Ли Шунь, — господа У и Оуян пошли обедать в мусульманскую харчевню «Золотой феникс» у Задних ворот. Просили передать, чтобы и вы туда пришли.

— Поменьше болтай! — оборвал его Мудрец, не зная, на кого излить злость. — Противно смотреть на тебя!

— Слушаюсь! — поддакнул испуганный Ли Шунь и съежился, как водяная курочка.

— Лучше принес бы мне обед из нашей кухни, чем трепаться о каких–то там золотых и серебряных фениксах!

Мудрец с шумом распахнул дверь и вошел в комнату.

— Какую еду подавать: обычную или специально заказать? — решился все–таки спросить Ли Шунь.

— Принеси что–нибудь съедобное, чтобы перед людьми не было стыдно! Ты что, моих вкусов не знаешь?! Сейчас же перестань болтать, а то надаю тебе тумаков!

— Слушаюсь!

* * *

— Что же это Чжао не идет? — обратился У дуань к Оуяну.

Они ждали в «Золотом фениксе» уже около часа.

— Пора заказывать, — ответил Оуян, у которого давно урчало в животе. — Он, наверное, пошел куда–нибудь с барышней Вэй…

Оуян хотел сказать еще что–то, но взглянул на приятеля и промолчал.

— Да, придется есть без него, — согласился тот, подозвал официанта, сделал заказ и снова повернулся к Оуяну. — А пойти с ней он никуда не мог, больно уж она уродлива.

— Красивая и не влюбилась бы в него, — заметил К Оуян не то сочувственно, не то с иронией.

— Зачем же тогда ты хотел знакомить его с Ван? Ведь она красивая.

— Может, тебя с ней познакомить? — вдруг спросил Оуян.

— Нет, не хочу.

— Не хочешь, не надо, а он очень хочет! Если бы она тебе понравилась, я сделал бы ее твоей женой, ручаюсь! Понял? — Оуян усмехнулся. — А теперь скажи, зачем ты познакомил его с Вэй?

У Дуань хмыкнул, отправил в рот несколько ломтиков соленых овощей и произнес:

— Не думай, что я суюсь в твои дела, но что у тебя с Ван?

Официант принес еще две тарелки с холодными закусками. Оуян подцепил палочками два ломтика курятины и, не переставая жевать, ответил:

— Я все тебе подробно расскажу, только сперва ответь на мой вопрос. Или сначала поедим, а после потолкуем. Как хочешь.

У Дуань решил сначала поесть и заработал палочками. Вскоре принесли горячие закуски. Приятели ели с великим усердием и каждый обдумывал то неприятное, что нельзя утаить от друга, и одновременно прикидывал, как сказать приятное, но никому не нужное с той же искренностью, что и неприятное. Они старались не встречаться взглядами. Один сосредоточенно жевал, другой тянулся к блюду с мясом с таким видом, словно только оно его и интересовало. Однако все это приятели делали неспроста. Случайно встретившись взглядами, они моментально изображали приветливую улыбку, но каждый чувствовал, что чем радостнее сияют их лица, тем отчужденнее становятся сердца.

Оуян Тянь–фэн первым кончил есть. Он встал, выполоскал рот, медленно вернулся и взял с тарелочки бетель. Обычно он не любил жевать бетель, но сейчас хотелось чем–нибудь отвлечься. У Дуань тоже поел, приказал официанту подогреть суп и стал ковырять в зубах зубочисткой. Они снова взглянули друг на друга и улыбнулись.

Появился суп, У Дуань хлебнул его и обжегся. Погода стояла жаркая, подогревать суп не было никакой необходимости, но надо же было чем–то занять официанта. Тем временем Оуян, подбоченившись, изучал висевшую на стене рекламу англо–американской табачной компании и напевал арию из столичной оперы.

— Эй, официант, счет! — У Дуань встал, погладил себя по животу и протяжно, со смаком рыгнул. — Запиши все на меня да прибавь еще два мао!

— Опять я ввел тебя в расход? — с лучезарной улыбкой спросил Оуян.

— Подумаешь, стоит ли считаться! — улыбнулся в ответ У Дуань. — Пойдем посмотрим, не вернулся ли старина Чжао.

— Пойдем. Но ведь мы еще не договорили…

— Ладно, в пансионе договорим!

* * *

Они шли, беседуя между собой и оживленно жестикулируя, как закадычные друзья, а сердца их становились все холоднее. В пансионе они, не сговариваясь, пошли прямо к третьему номеру, толкнули дверь и увидели, что Мудрец сладко спит. Оуян подергал его за ногу:

— Вставай, старина Чжао!

— Кто это?! Пошел ты к черту! — сквозь сон пробормотал Мудрец.

— Не смей ругаться, а то я тебя стащу с кровати! Не веришь?

— Отстань! Мне жить не хочется, будь я проклят! — буркнул Мудрец и стал тереть глаза, как трут их, просыпаясь, маленькие дети.

— Что у тебя стряслось, старина Чжао, расскажи! — попросил У Дуань.

— Все из–за тебя, почтенный У! Чуть человека не I убил!

Мудрец с унылым видом сел на кровати.

— Какого человека?!

— Да этого старого мерзавца Вэя! Будь у меня с собой пистолет, я застрелил бы его на месте!

Оуян расхохотался.

— Э, да ты, кажется, оплошал?

— Послушай, Оуян, лучше не зли меня, а то я за себя не ручаюсь! Что значит «оплошал»?! — Мудрец даже побледнел от злости.

Оуян Тянь–фэн сразу напустил на себя серьезный вид и присел на кровать, подперев рукой щеку.

— Ничего, старина Чжао! — бодро выпрямившись, произнес У Дуань. — Предположим, один путь отрезан, но ведь есть и другие пути. Нечего считать эту уродину единственной благодетельницей!

Мудрец кивнул, но промолчал.

У Дуань чувствовал себя очень неловко, особенно перед Оуяном, потому что считал и себя в какой–то мере виноватым в провале Мудреца. Оуян же ощущал себя на вершине блаженства, торжествующе поглядывал на У Дуаня, однако делал вид, что утешает Мудреца.

— Ну, что же все–таки произошло, старина Чжао, расскажи! — молил Мудреца У Дуань. — Я найду способ исправить дело!

От огорчения желтое лицо У Дуаня стало совсем темным. Видя, как У Дуань расстроился, Мудрец решил, что молчать больше нельзя.

— Много людей я повидал на свете, но такого мерзавца, как этот старикашка Вэй, встретил впервые! Одна его козлиная бородка чего стоит! Да и вообще он типичный шпион.

у Дуань с готовностью кивнул, а Оуян еле заметно улыбнулся.

— Вы только подумайте, — сжимая кулаки, прохрипел Мудрец, — не успели мы с ним познакомиться и сказать друг другу двух слов, как он затряс своей головенкой и спрашивает: «А вы учились муниципальному делу?..»

— Что же ты ответил?

— «Нет», — говорю. Тогда он заявляет: «Как же вы собираетесь работать в муниципалитете?»

— Вредный старикашка! — захохотал Оуян.

У Дуань в сердцах сплюнул.

— Я возразил: «Не похоже, чтобы все служащие муниципалитета понимали в муниципальном деле». А он говорит — что бы вы думали? — «Да, но муниципалитет пока еще не опустился до такой степени, чтобы принять вас!» Я хотел трахнуть его чашкой по кумполу, чтобы выбить его дрянные мозги, но подумал, что не стоит мараться об эту полудохлую тварь, и ответил: «Я и без муниципалитета отлично проживу, да и вообще не умру с голода без работы!» Сказал и пошел. Старый хрыч потащился было меня провожать, но я даже не оглянулся — пусть хоть сгниет!..

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Когда Мудрец спрашивал У Дуаня: «Где Оуян?». тот холодно отвечал: «Понятия не имею!» Когда он спрашивал Оуяна об У Дуане, Оуян презрительно поджимал губы. Но вот однажды У Дуань шепнул Мудрецу на ухо: «Ты что думаешь? Голову даю на отсечение, что Ван путается с Оуяном!», а Оуян при первом же удобном случае взял Мудреца за руку и доверительным тоном, в котором таилась угроза, произнес: «Если ты будешь волочиться за этой уродиной Вэй, я тебя просто прирежу!»

Когда все трое оказывались вместе, кто–нибудь один (конечно, не Мудрец) под благовидным предлогом норовил улизнуть. Мудрец досадовал, но не знал, что делать. Если ему все–таки удавалось их собрать, они улыбались друг другу и трудно было предположить, что дружба их дала трещину. На самом же деле они ранили друг друга этими улыбками, словно ножами, и Мудрец от этого страдал, не находя слов, чтобы выразить свои мучения.

— Старина Чжао, приглашаю тебя обедать! — сказал У Дуань, улучив момент, когда Оуяна не было в пансионе.

— А Оуян? — спросил Мудрец, но тут же осекся, — Ладно. Куда пойдем?

— Это уж ты сам выбирай — я у тебя в долгу. Порядочные люди приглашают друг друга по очереди. Я, например, не могу вечно есть за чужой счет. Ха–ха–ха!

Мудрец знал, кто «вечно ест за чужой счет», но слышать ему это было еще тягостнее, чем самому прослыть иждивенцем, и он натянуто улыбнулся:

— Пойдем в «Восточное спокойствие»!

— Прекрасно! Послушай, я хотел бы еще пригласить Ли Цзин–чуня. Не возражаешь?

На лице У Дуаня было написано, что о возражении и речи быть не может. И хотя Мудрец очень не любил бывать в обществе Ли Цзин–чуня, ему пришлось согласиться, потому что У Дуань смотрел на него с таким видом, словно в любой момент готов был вытащить из кармана бомбу.

— Очень хорошо, я давно не видел старину Ли и ужасно по нем соскучился! К тому же ты сегодня хозяин, значит, и гостей волен сам выбирать!

У Дуань ринулся к телефону и стал звонить Ли Цзин–чуню. Тот, по счастью, оказался дома и, немного поколебавшись, обещал прийти прямо в ресторан.

Уже наступила пора летних каникул. Солнце, горячее, как переполненная углями печь, раскалило пыль на дорогах, точно вулканический пепел. Призывно кричали торговцы кислым сливовым отваром; мороженщики звонко стучали своими лопаточками, и от этих звуков у людей становилось еще суше во рту. Бродячие собаки неподвижно лежали под навесами, высунув языки и часто дыша. Только рикши и дворники еще шевелились, словно хотели показать что человеческая жизнь похуже собачьей. Дворники ровным и тонким слоем расплескивали по улице воду, но она сразу высыхала, оказываясь такой же бесполезной, как испорченный экземпляр «Изречений и бесед», с помощью которого иные правят Поднебесной.

Когда У Дуань с Мудрецом пришли в «Восточное спокойствие», Ли Цзин–чунь уже ждал их. Он был в чесучовой студенческой форме и парусиновых туфлях, которые шокировали его приятелей не меньше, чем если бы им довелось увидеть Чжугэ Ляна, одетого в европейский костюм.

— Гм, что за странный наряд, дорогой Ли! — промолвил Мудрец, пожимая ему руку.

— Здравствуй, старина Чжао, — ответил Ли Цзин–чунь. — В последний раз мы виделись почти три месяца назад, на вечере в женском союзе!

Услыхав о женском союзе и вспомнив старика Вэя с его сухопарой дочкой, Мудрец чуть было не отказался от обеда, но Ли Цзин–чунь уже обратился к У Дуаню:

— Давненько я не был в ресторане. Спасибо, что вытащил меня!

— Не стоит, прошу тебя быть моим гостем! — ответил У Дуань, не спуская глаз с парусиновых туфель и студенческой формы Ли Цзин–чуня. Он долго крепился, потом не выдержал и спросил: — Ты, наверное, поступил в какое–нибудь реформированное учебное заведение? Боюсь, что белые туфли и чесучовый костюм выглядят слишком по–иностранному!

Ли Цзин–чунь усмехнулся:

— Все это не так просто. Ты ведь сам всегда одевался по–европейски и воображал, будто постиг самую суть европейской культуры. А носить китайский халат — значит, по–твоему, хранить верность национальной культуре? Я же думаю, что одежда и другие необходимые для жизни вещи должны быть простыми и экономичными. Если ты считаешь китайское платье неудобным, то первым делом подумай — почему именно. Только определив все его недостатки, ты сможешь его реформировать. Если же ты пришел к выводу, что лучше одеваться по–европейски, опять–таки реши — почему. И тогда хоть с ног до головы нарядись во все иностранное, но совершенно необязательно покупать его за границей — можно и у нас сшить. В общем это не столько вопрос культуры, сколько вопрос практики и экономики. Не сочтите меня мелочным, но я считаю, что размышлять надо даже над самыми крохотными вещами, вплоть до иголки…

— Старина У! — скорчив жалобную мину, взглянул на приятеля Мудрец. — Не пора ли заказывать?

— Конечно, пора! — откликнулся У Дуань. — Что ты будешь есть, старина Ли?.

— Все равно. Что закажешь, то и съем. Сам я заказывать не умею, об одном прошу: не бери много

— Ладно, ладно, ты меня слушайся. Вина возьмем всего полцзиня [54], потому что мне предстоит с вами серьезный разговор.

Мудрец был глубоко разочарован, но при Ли Цзин–чуне не решился возражать. У Дуань заказал несколько блюд и, как и обещал, всего полцзиня вина, которого хватило совсем не надолго. Когда закуски тоже кончились, У Дуань сказал:

— Дорогой Чжао, не скрою, Ли Цзин–чуня я пригласил в основном для того, чтобы он открыл тебе глаза на Оуяна. Надеюсь, Ли Цзин–чуню ты поверишь?

— Что это значит, старина У? — воскликнул Ли Цзин–чунь.

— Нечего удивляться, — быстро парировал У Дуань. — Расскажи лучше, как Оуян выжил тебя из пансиона!

— Это дело прошлое. Стоит ли о нем вспоминать, — пожал плечами Ли Цзин–чунь.

— Стоит, старина Ли! Очень прошу тебя, расскажи, как это было! — Глаза У Дуаня округлились и приняли умоляющее выражение. — А то Чжао считает его настоящим другом, а нас нет!

— Я всех вас считаю настоящими друзьями, — возразил Мудрец.

Но Ли Цзин–чунь уже понял, чего хочет от него У Дуань, и произнес:

— Дружить — вовсе не значит быть неразлучными, как две камбалы! Можно встречаться часто, можно — пореже. Все должно зависеть от настроения. Даже в момент наибольшей духовной близости надо замечать друг у друга ошибки и помогать исправлять их, а в момент охлаждения отношений не следует поливать друг друга грязью. Оуян, на мой взгляд, невежественный подонок. Дружить с ним я не желаю, спорить тоже не буду и, уж конечно, не собираюсь перемывать ему косточки. Да, он меня оскорбил, но я плюнул и постарался об этом забыть. А вот если бы он причинил кому–нибудь настоящее зло, я бы убил его без лишних слов, и не из личной вражды, а чтобы общество избавить от негодяя. В свое время я говорил тебе о нем, старина Чжао, предостерегал, но ты не верил, а сейчас…

— Дело вот в чем, — перебил У Дуань, который надеялся, что Ли Цзин–чунь поведет разговор в совсем другом направлении. — Я попросил барышню Вэй познакомить Чжао с ее отцом, чтобы тот помог нам устроиться на службу. Поверь, старина Ли, что нас привлекают не слава и не богатство, а сама работа — ведь хуже безделья ничего нет. Но когда Чжао отправился к старику Вэю, Оуян возревновал и заявил, будто я хочу вбить клин между ним и Чжао. Потом я спросил про его отношения с Ван, а он ушел от ответа и говорит: «Думаешь, Чжао по твоему совету женится на этой уродине Вэй?» Видишь, старина Ли, что это за тип?! Но больше всего меня смущает его «дружба» с Ван, тут наверняка что–то нечисто!

Во время этого монолога Мудрец с невозмутимым видом грыз тыквенные семечки, а Ли Цзин–чунь раз–другой молча кивнул, потом стал возражать:

— Раньше, старина У, ты полез бы на меня с кулаками, скажи я об Оуяне что–нибудь дурное. А сейчас ты наверняка полез бы в драку, если бы я вступился за него. В этом вы с Чжао одинаковы, не умеете критически мыслить! Ты хочешь, чтобы я вывел на чистую воду Оуяна, но я — ты уж меня прости — скажу вам прямо в глаза о ваших общих недостатках, потому что не люблю шептаться за спиной! Я заранее знаю, что тебе это не понравится, но ничего сделать не могу, таким уж я родился. Что же касается отношений Оуяна с Ван, то тут я просто в неведении! Мне только кажется, что у нас сейчас есть дела поважнее, чем всякие там ухаживания или женитьбы. Я не противник женщин и любви, но вижу, до чего дошла наша страна, а в стране, где нет политической свободы, вряд ли возможна по–настоящему свободная любовь. Как бы ты ни был счастлив со своей любимой, вы оба все равно останетесь рабами… Разве любовь спасет нас от тираний иностранцев, милитаристов, чиновников и богачей? Вы лучше наберитесь духу и совершите что–нибудь серьезное, вместо того чтобы тратить время на пустяки! Ну а теперь мне пора. Спасибо тебе, старина У!

Ли Цзин–чунь взял свою соломенную шляпу, пожал приятелям руки и вышел. У Дуань тяжело вздохнул. Мудрец снял со стены китайскую скрипку и начал было весело пиликать, но У Дуань вырвал у него скрипку и в сердцах швырнул на стол.

— Перестань ты за душу тянуть! До чего же все–таки занудный этот Ли Цзин–чунь!

— Есть и незанудные ребята, но ты их почему–то не любишь. Кто велел тебе приглашать в ресторан этого духа смерти?

* * *

Улучив момент, когда У Дуаня не было в пансионе, а Мудрец томился в одиночестве, Оуян Тянь–фэн пришел к нему и стал допытываться:

— Скажи откровенно: ты хочешь жениться на Ван или нет? Ей–богу, надо же быть таким простофилей, чтобы не отличать аромат от вони! Облизываешься на эту уродину Вэй, как на медовую коврижку!

— Я?! Да будь я проклят, если она мне хоть чуточку нравится! — побелев от возмущения, вскричал Мудрец. — Я просто хотел использовать ее, но потерпел фиаско. Ты же слышал, что я чуть не пристрелил этого мерзкого старикашку, ее отца! И вообще скажу тебе прямо: ты еще молокосос и не имеешь права высмеивать меня, твоего старшего брата!

Розовое лицо Оуяна расцвело улыбкой, будто он и не слышал обидного слова «молокосос».

— Вот теперь я узнаю своего мужественного друга. Но когда ты хотел использовать Вэй и ее папашу, игра явно не стоила свеч. Кто тебе такое посоветовал? У Дуань? Почему же он сам не пошел этим путем, если считает его надежным? Да потому, что знал, что со стариком Вэем шутки плохи, и спокойно послал на позор тебя. Какой же это друг?! Ладно, ни слова больше, все равно ты мне не веришь, ведь ты по уши влюблен в У Дуаня.

— Хватит болтать, не то я тебя вздую! — прищурившись, сказал Мудрец с улыбкой и стукнул кулаком по пухлой спине Оуяна.

— Я ведь обещал: ни слова больше! —улыбнулся в ответ Оуян. — Но если говорить всерьез, мне хотелось бы знать, как ты относишься к Ван? Имей в виду, ее обожатель профессор Чжан сейчас крупно разбогател: говорят, за свою последнюю книжку он разом огреб три тысячи! И тощая обезьяна Ли целыми днями увивается вокруг Ван, буквально не отстает от нее. Он даже приоделся: купил себе белые туфли, чесучовую форму, в общем, прихорашивается. Так что действуй, иначе и глазом моргнуть не успеешь, как эти молодцы выловят всю гущу, а тебе оставят одну жижу.

— Я сейчас целиком занят поисками работы. Ведь безработному как–то неловко жениться, да еще во второй раз.

— Я тоже мечтаю, чтобы ты нашел работу, — подхватил Оуян, шевельнув своими пухлыми губками, напоминающими спелый персик. — Надеюсь, ты не забудешь меня, когда станешь чиновником. Помнишь, когда мы учились в университете, ты не раз говорил, что у тебя не лежит душа к книгам. А почему? Потому что тебе не хватало любимой женщины! Мужчин и женщин всегда связывает великое желание; это своего рода таинство, сотворенное самим богом! Если не веришь, женись на Ван и буквально через несколько дней найдешь прекрасную работу, потому что в сердце у тебя будет царить радость, а когда человек счастлив, у него любое дело спорится. Но искать работу в таком подавленном состоянии, какое у тебя сейчас, значит уподобиться старому монаху, который с бессильной завистью взирает на свадебный наряд! Представь, что ты пришел на прием к крупному политику и в самый разгар беседы вспомнил свою дражайшую деревенскую половину, у которой ступни похожи на сморщенные голубцы… После этого ты не сможешь толком ответить ни на один вопрос и, уж конечно, не получишь должности! Разве я не прав?

Мудрец закрыл глаза и зримо представил себе радость новой женитьбы. Это было несравнимо с его мучениями последних лет. Да, Оуян тысячу раз прав! Его слова могли бы послужить кратким, но блестящим введением ко всей истории страданий бедного Мудреца. Они вызвали все невыплаканные за эти годы слезы, вскрыли несчастную душу, как острый нож вскрывает спелый арбуз, который с готовностью обнажает навстречу лезвию свою красную мякоть с черными семечками. Сразу стало понятным и простительным, почему он, Мудрец, опозорился с ученьем, с поисками службы, вечно пьянствовал, сорил родительскими деньгами, — ведь он был необласкан и несчастен! Как он мог учиться и тем более работать в таким условиях?! I Раньше он считал вторичную женитьбу лишь средством удовлетворения своей страсти, которая время от времени терзала его, но теперь он понял, что все это намного возвышенней, что это первейшее требование жизни и что, удовлетворив его, он станет настоящим Мудрецом, святым, которому воздвигают памятники на каменных черепахах. Мудрец сказал (это Чжао Цзы–юэ сказал): «Жениться и повторять пройденное — разве это не радость?» [55]

Оуян Тянь–фэн видел, что Мудрец впал в глубокое раздумье, и сидел тихо, не решаясь его потревожить. Мудрец то кивал головой, то открывал рот, и на лице его отражалось еще больше чувств, чем на физиономии Царя обезьян, когда тот преодолевал Огненную гору. Наконец он хлопнул рукой по столу и воскликнул:

— Вот что, Оуян, действуй! Я решил сначала жениться, а потом уже искать работу!

— Я всегда уважал тебя за ум! — радостно засмеялся Оуян. — Ручаюсь, что в ближайшие три дня устрою тебе свидание с Ван. Но дай мне для этого десять юаней — именно дай, а не одолжи. Идет?

— Бери на здоровье! Деньги у меня есть!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— Господин Оуян, господин Оуян! — истошно запищал Ли Шунь, едва Оуян Тянь–фэн появился в воротах «Небесной террасы». — Невероятное событие! Муниципалитет издал «приказ о дурных людях» и господин У стал чиновником!

* Непереводимая игра слов: выражения «приказ о дурных людях» (хуай жэнь чжуан) и «приказ о назначении» (вэй жэнь чжуан) звучат по–китайски почти одинаково.

— Ты, наверное, хочешь сказать «приказ о назначении»? — спросил Оуян, терзаясь завистью, но не показывая вида. — А на какую должность он принят, не знаешь?

— На очень высокую: чиновником, который «видит и сразу кланяется».

— Чиновником строительного отдела, что ли?

* Тоже игра слов: Ли Шунь, не зная выражения «строительный отдел» (цзяньчжу кэ), расшифровал его как «видеть и сразу кланяться (цзяньчжо цзю кэ).

— Да, да, совершенно верно. Господин У просто плясал от радости, когда узнал об этом, а господин Чжао до того развеселился, что разбил стеклянный абажур! Потом они вместе сели в такси и поехали обедать к Передним воротам, — отчаянно жестикулируя, рассказывал Ли Шунь. — Я тоже так обрадовался, что рта не мог закрыть от смеха. Видно, господину У на роду было написано это высокое назначение…

— А в какой ресторан они поехали?

— В… какую–то башню. Вы наверняка знаете…

— В Башню красоты?

— Да, да, в эту самую!

Оуян усмехнулся, взял рикшу и поехал в ресторан. Разыскав кабинет, где кутили приятели, он первым делом почтительно сложил руки перед У Дуанем:

— Поздравляю вас, старина У! Нет, уважаемый господин У! Какое счастье вам привалило!

У Дуань вначале не хотел отвечать на приветствие, но потом передумал, встал и тоже почтительно сложил руки. Мудрец, опасавшийся, как бы не оскорбили его любимого друга, первым поздоровался с Оуяном, однако тот не обратил на него никакого внимания.

Весь он, со своим розовым личиком, так и тянулся к У Дуаню:

— Ну как, сбылось то, что я вам недавно предсказывал, уважаемый господин У? Стоило вам обзавестись дорогим шелковым халатом и длинным бамбуковым кальяном, как вы тотчас получили желанную должность!

Оуян взял со столика официанта палочки для еды, фарфоровую суповую ложку и не замедлил присоединиться к пирующим. У Дуань хотел было проучить его, но снова передумал, вспомнив, что чиновнику не стоит действовать опрометчиво — вдруг Оуян ему когда–нибудь понадобится? К тому же цели он своей достиг, настроен был благодушно, поэтому начал разговаривать и даже шутить с Оуяном, забыв (по крайней мере сделав вид, что забыл) все былые раздоры. Оуян отвечал ему в тон, а на Мудреца по–прежнему не обращал внимания, если не считать нескольких на редкость холодных взглядов. В конце концов Мудрец не выдержал, гневно бросил палочки на стол, схватил шапку и пошел к выходу.

— Что случилось, старина Чжао? — воскликнул У Дуань.

— Мне нездоровится, вернусь в пансион! — не оборачиваясь, ответил Мудрец.

У Дуань вскочил и хотел броситься за ним, но Оуян легонько похлопал его по плечу и указал глазами на стул. Тот удивленный сел.

— Что с ним происходит?

Оуян улыбнулся:

— Ничего особенного, я найду способ его вылечить. А сейчас хочу спросить тебя об одной важной вещи: ты что, собираешься жениться на барышне Вэй? Теперь у тебя есть отличная работа, так что в самый раз обзавестись семьей!

— Я не питаю к этой Вэй никаких чувств, мы просто знакомые, — медленно, с расстановкой, как настоящий чиновник, произнес У Дуань. — И не думай, что я получил должность благодаря ей, совсем нет!

— Тогда что ты скажешь насчет барышни Ван?

— Но ведь ты же хотел просватать ее за Чжао! — возразил изумленный У Дуань, натянуто улыбаясь.

— Он говорит, что передумал и не хочет вторично жениться, поэтому я спрашиваю тебя. Говоря откровенно, я давно хотел свести тебя с Ван, так что не думай, будто я подлизываюсь к тебе из–за твоей должности! — Оуян налил себе вина. — Между прочим, Ван совсем недурна и внешностью, и манерами…

— Все это так, но я не собираюсь пока жениться. Надо сначала на службе себя проявить! — продолжая улыбаться, сказал У Дуань.

Если бы ему довелось услышать такое до своего назначения, он немедленно сообщил бы обо всем Мудрецу. Но сейчас, получив чиновничью должность, У Дуань начал мыслить шире. Он не стал допытываться, какая тайна связывает Оуяна с Ван, и тем более не собирался ссориться с ним из–за этого. Даже если бы Оуян вдруг разоткровенничался, он не пожелал бы его слушать, потому что чиновника должны интересовать политические тайны, а не любовные интрижки студентов. Он уже понял, что сила студента в умении красиво говорить, а сила чиновника — в умении размышлять, сопоставлять факты и по возможности держать язык за зубами.

— Значит, ты не хочешь жениться? — вновь спросил Оуян.

— Пока не хочу.

— Ну что ж, это тоже неплохо, — неожиданно согласился Оуян, понимающе взглянув на него. — Служба сама по себе вещь достаточно важная. Скажи, ты и Чжао хочешь пристроить?

— Естественно. Не знаю только, выйдет ли что–нибудь из этого.

— Надеюсь, что, когда вы оба возвыситесь, вы не дадите мне умереть с голоду…

— Еще бы!

— Спасибо, старина У! Ты сейчас в пансион?

— Нет, я еще должен нанести визиты нескольким сослуживцам, а вечером у меня банкет.

— Ну ладно, мы ведь каждый день видимся. Еще раз спасибо тебе!

Оуян распрощался с У Дуанем и поспешил в пансион.

— Старина Чжао, можно к тебе?

— Кто это? — притворившись, будто не узнал его, откликнулся Мудрец.

— Это я. — Оуян толкнул дверь и вошел.

— А, Оуян! Ты еще интересуешься мной, нечиновным?

Мудрец освободил стул, на котором сидел, и с обиженным видом прилег на кровать. Оуян нахмурился.

— Не надо так! Что бы я ни делал, все для твоей же пользы.

— Даже твоя холодность и презрение ко мне? Ха–ха!

— Вот именно! Разве ты не помнишь нашей ссоры с У Дуанем? Сейчас он стал чиновником, и совершенно очевидно, что без его помощи тебе не обойтись. Но он ведь знает, что мы с тобой друзья, и может отказать тебе из–за одной лишь неприязни ко мне. Сегодня я спрятал свою гордость в карман и пошел на мировую: не ради себя — за себя я его ни за что просить не буду, — а ради тебя. Да, ради тебя! Когда ты убежал из ресторана, я воспользовался случаем и поговорил с ним. Для настоящего друга я готов пожертвовать не только гордостью, но и собственной жизнью! Понятно?

— Мне все понятно, а главное, что ты мастер убеждать. Язык у тебя почище колотушки! — захохотал Мудрец, садясь на кровати.

— Я умею не только убеждать, но и действовать! А теперь скажи: что делает для тебя У Дуань?

— Пытается пристроить меня в муниципалитет, но говорит, что сейчас там есть только вакансия письмоводителя. Я ему сказал, чтоб не старался зря, что лучше я умру с голоду, чем пойду служить жалким писарем за двадцать юаней!

— Как, ты отказался ?! Хорош! — взволнованно воскликнул Оуян, покачав головой. — Ну, дорогой Чжао, с подобными замашками не быть тебе чиновником!

— Не быть так не быть, а в писаришки не пойду! — преисполненный уважения к собственной персоне, отрезал Мудрец.

— Ну, а если бы я попросил тебя пойти на эту должность, а жалованье отдавать мне? Ты бы согласился?

— Двадцать юаней я и так готов тебе давать, незачем мне ради этого позориться. Могу даже пристроить тебя на эту должность, если ты жаждешь переписывать бумаги.

— Но для начала надо уметь писать, а это дело нешуточное. И все–таки я уважаю тебя за благородство! Ладно, черт с ней, с этой должностью, поговорим лучше о другом: в субботу, в три часа, ты можешь встретиться с Ван в чайной «Павильона синих облаков»…

* * *

В «Павильоне синих облаков» торговали национальными товарами: бамбуковыми мечами и пиками, покрытыми оловом, масками демонов, размалеванными красной краской, обозначающей кровь, но коронным номером павильона была столичная опера или, в просторечии, «две флейты» [56], которую представляли в чайной. Наслаждаться «двумя флейтами» могут только истинные китайцы, а истинный китаец — это человек с железными ушами и животом, способным вместить три чайника чаю и десять тарелок тыквенных семечек [57]. С такими физическими данными он спокойно может возлежать в кресле под оглушительный звон гонгов и дьявольское завывание флейт. Любопытно отметить, что подобной музыкой услаждают свой слух лишь дикие племена и цивилизованные китайцы. Китайская цивилизация неповторима именно потому, что единственная в мире сохранила в себе черты варварства: дикари питают слабость к барабанам, огромным трубам, и китайцы тоже; дикари поклоняются различным животным, и китайцы до сих пор не оставили в покое черепах, лис и зайцев. Но у китайцев еще есть Конфуций и царь Гуань [58], ездивший на коне по имени Красный Заяц. Дикарям просто так нравятся ударные инструменты, а китайцы даже в звучании гонгов и барабанов слышат подъемы, спады, паузы и кульминации. Отсюда видно, что китайская цивилизация действительно неповторима, возникла в глубокой древности и называть ее можно либо дикой цивилизацией, либо цивилизованной дикостью.

Некоторые заморские черти именуют всякий дурной запах китайской вонью, а любую странную или грязную пищу — китайской жратвой. Но если бы они вникли в суть дела, то непременно раскаялись бы и сказали, что китайский организм самый развитый и совершенный на свете. Ведь у китайцев железный нос, не улавливающий никакой вони, и медный желудок, способный переварить не только тухлые яйца столетней давности, но и жареные камни. А чтобы заморские черти ощутили всю прелесть китайской музыки и пения, их надо сводить в чайную «Павильона синих облаков». И тогда, если они не умрут сразу или не упадут в обморок от шума и грохота, то закалят свои уши, перестанут называть китайскую музыку дикой и поймут, что до сих пор уши у них были никуда не годными.

Придя в чайную, Оуян и Мудрец выбрали уютный кабинет, сели и стали ждать барышню Ван. Исполнители «двух флейт» уже начали ожесточенно бить в гонги, строго соблюдая все кульминации и паузы и совершенно не щадя бедных слушателей. Стукнув так раз, другой, третий, музыканты объявили первую пьесу: «Учитель престолонаследника возвращается во дворец». Появившийся на сцене главный герой тут же замычал, захрюкал, а потом вроде бы залаял. Эта звериная симфония всколыхнула всегда дремавшую в Мудреце любовь к театру. Он мотнул головой и, щелкая тыквенные семечки, замурлыкал: «О великий учитель, вернись во дворец!..»

В промежутке между двумя ариями Мудрец спросил Оуяна:

— Она точно придет? А то в прошлый раз, когда было заседание женского союза, ты меня надул!

— Конечно, придет, — откликнулся Оуян, но как–то неуверенно.

Прошло еще полчаса. Они щелкали семечки, пили чай, Оуян успокаивал Мудреца, хотя сам волновался еще больше… Опустела уже третья тарелка с семечками, а Ван так и не появлялась. Мудрец начал в бешенстве теребить ухо, лицо Оуяна покрылось красными пятнами. Вдруг портьера колыхнулась, друзья разом встали, но тут же снова сели, потому что вместо Ван в кабинет вошел пожилой слуга в синем холщовом халате, держа в руке конверт.

— Кто из вас господин Чжао?

— Я.

— Вам письмо от барышни Ван. — Слуга обеими руками почтительно подал конверт Мудрецу. — Ответ будет?

Мудрец и слова не успел вымолвить, как Оуян с улыбкой обратился к слуге:

— Садись, выпей чайку на дорогу!

— Спасибо, не хочется.

— Садись, садись! — повторил Оуян и с необычайным радушием налил слуге чаю. — Ты из пансиона Пекинского университета, от господина Ли?

Слуга настороженно взглянул на Оуяна и ничего не сказал.

— Говори, не бойся, — продолжал улыбаться Оуян. — Мы ведь с ним закадычные друзья!

— Ну да, от господина Ли. Он вообще–то не велел называть его, но раз вы друзья, зачем я вас буду обманывать…

— Молодец! Дай ему несколько монет, старина Чжао. А теперь возвращайся к господину Ли и скажи, что письмо ты передал. О нашем разговоре ни слова — это ради твоей же пользы.

Слуга поклонился, взял у Мудреца четыре мао и очень довольный вышел. Мудрец вскрыл конверт, но Оуян со смехом отобрал у него письмо и начал читать вслух:

— «Господин Чжао,

Мы с вами даже не знакомы — почему же вы меня преследуете? Вы верите Оуян Тянь–фэну, не представляя, видимо, что он за человек. Никто не вправе заставить меня знакомиться с вами, если я этого не хочу. Если вы хорошенько поразмыслите, то, возможно, поймете свою ошибку, а если не поймете и будете по–прежнему слепо доверять Оуяну, то помните, что и у меня, и у вас всего одна жизнь.

Ван Лин–ши».

Мудрец пораженный молчал. Оуян все еще улыбался, но вымученной улыбкой, а лицо его покрылось смертельной бледностью.

* * *

Проводив Оуяна и уложив его в постель, Мудрец вернулся к себе и погрузился в раздумья. Ему хотелось поговорить с У Дуанем, но часы пробили полночь, а тот все не возвращался. Мудрец, опечаленный, разделся и уже хотел лечь, как вдруг в душу его закралось подозрение. Он накинул халат, тихонько подошел к комнате Оуяна и, прильнув ухом к двери, стал слушать. Ни звука. Мудрец осторожно приоткрыл дверь, повернул выключатель и вздрогнул от изумления: кровать Оуяна была пуста, однако его одежда и шапка висели на стене. Мудрец бросился в уборную, но и там его не обнаружил. Окончательно сбитый с толку, Мудрец вернулся в комнату Оуяна и, сев на кровать, попытался сопоставить известные ему факты. «Что же у них все–таки с Ван? Почему я, дурак, прямо не спросил его об этом?! — Мудрец дал себе две пощечины. — Ведь меня предостерегали и Ли Цзин–чунь, и У Дуань, и Мо Да–нянь, а я по глупости им не верил!»

Он дал себе еще две пощечины, но уже не такие звонкие, и тут подпрыгнул от радости, вспомнив, что Мо Да–нянь рассказывал ему, где живет Ван. Забыв погасить лампу и натянуть брюки, Мудрец торопливо застегнул халат и с горящими глазами выскочил за ворота. Он бежал по улице и звал рикшу. Звать, к счастью, пришлось недолго, так как погода стояла теплая и рикш, несмотря на поздний час, было еще много.

Мудрец приказал отвезти его в Переулок семьи Чжан. Там он слез с коляски, сунул руку под полу халата, чтобы расплатиться, но вместо кармана нащупал голую ногу. Черт возьми, он забыл надеть брюки! Если он велит рикше ждать, а сам пойдет искать Ван, рикша подумает, что его хотят обмануть. Можно было, разумеется, доехать до самого дома Ван, однако Мудрец забыл номер. Вернуться в пансион ни с чем — совсем обидно; для чего он тогда ездил?! Мудрец даже вспотел от волнения, но потом все–таки решился сказать:

— Эй, парень, я забыл дома деньги. Подожди здесь немного, я сделаю одно дело, и мы поедем назад, в пансион «Небесная терраса».

— В какой пансион?

— «Небесная терраса»…

— О, господин Чжао?! Не признал вас в темноте! — воскликнул рикша.

— Да, это я. А ты, кажется, Чунь Второй? — обрадовался Мудрец, словно осажденный военачальник, получивший подкрепление. — Прекрасно! Так жди меня здесь.

— Будьте покойны, господин.

Мудрец шел, помня только, что во дворе Ван растет небольшое дерево — так сказал ему Мо Да–нянь. Напрягая глаза, он искал в темноте заветное дерево, но, на его беду, небольшие деревья росли чуть ли не в каждом дворе, и не было ни малейшей возможности определить, какое именно дерево имел в виду Мо Да–нянь. Мудрец терпеливо шарил по воротам, ища таблички с именами владельцев, но прочесть их можно было лишь в том случае, если вблизи дома горел фонарь, остальные дома не оставляли ни малейшей надежды. Мудрец сновал между домами, как мышь, ночной ветер гулял у него под халатом, словно в трубе, и, несмотря на теплую погоду, он сильно продрог. Наконец он остановился, не зная, наступать дальше или отступить. В его голове, неизменно отягощенной мыслями, сейчас было так же темно, как вокруг. Вдруг что–то больно кольнуло Мудреца в ногу. Он быстро нагнулся и увидел огромного комара, который лакомился кровью, совершенно равнодушный к тому, что его жертву и без того терзают важные проблемы.

— Чунь Второй! — не выдержав, тихо позвал Мудрец.

— Я здесь, господин, садитесь!

Мудрец сел в коляску, как можно плотнее обернул ноги халатом, и рикша неторопливо тронулся с места.

— Я смотрю, вы и ночью себе покоя не даете, господин? — заговорил он на бегу. Мудрец что–то хмыкнул в ответ. — Я ведь новичок, работаю рикшей чуть больше недели. Пытался торговать, — уф! — но, скажу я вам, — уф! — ни медяка не заработал. Вот и пришлось — уф! — таскать эту коляску, — уф! — теперь, наверное, до самой смерти придется таскать!

Чунь Второй бежал, говорил и отдувался. У рикш это называлось «беседовать с горой», потому что сердце седока считалось неприступным, как гора. Если седок попадался словоохотливый, рикше удавалось бежать помедленнее, а если к тому же сердобольный, то и получить один–два лишних медяка. Но в девяти случаях из десяти надежды не сбывались. На третий день после того, как Чунь Второй начал свою новую карьеру, он повез одного солдата и так растрогал его жалобами, что тот чуть не заплакал. Когда Чунь довез его до места, солдат вытянул его ремнем только три раза — и все потому, что Чунь сумел его растрогать.

Вот и сейчас Чунь говорил не переставая, а взволнованный Мудрец в ответ то хмыкал, то поддакивал, потом вообще замолчал. Но Чунь продолжал говорить с необыкновенной изобретательностью и чем больше говорил, тем медленнее бежал.

У ворот «Небесной террасы» Мудрец соскочил с коляски и велел Чуню прийти за деньгами завтра. Рикша поплелся по улице, ворча про себя: «Оказывается, господин–то был без штанов и заметил это только под фонарем! Немудрено, что он все время дрожал от холода..»

Войдя в пансион, Мудрец сразу направился к комнате Оуяна и заметил, что там горит свет. Мудрец дернул дверь и увидел, что Оуян неподвижно сидит за столом, а перед ним лежит нож. При виде Мудреца Оуян вздрогнул и бросил нож в ящик стола. Глаза его горели, он скрежетал зубами от ярости.

— Что с тобой? — еле успокоившись, спросил Мудрец.

Оуян холодно усмехнулся, вытер лицо рукавом и ничего не ответил.

Мудрец с силой тряхнул его за плечи:

— Ну, говори же, говори!

— Что говорить? — Оуян встал и как был, в туфлях, повалился на кровать.

— Черт возьми, ты меня с ума сведешь! Говори же!

— Говорить больше не о чем! Она сбежала! Да, сбежала! Если я хоть чуточку тебе дорог, иди ради бога спать, не терзай меня расспросами!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

На следующее утро, едва проснувшись, Мудрец побежал к Оуяну, но тот уже ушел. Мудрец выдвинул ящик стола и облегченно вздохнул: нож был на месте.

Он взял его, спрятал у себя под кроватью, умылся, оставил Ли Шуню деньги для рикши и отправился в банк «Небесное совершенство», к Мо Да–няню.

Мо Да–няня он тоже не застал. Мудрец понурившись вернулся в пансион, чтобы поговорить с У Дуанем, но этот новоиспеченный чиновник умел теперь рассуждать только о проблемах бюрократического мира.

Мудрец пошел к себе и лег. У него перед глазами все время стояла одна и та же картина: Оуян, скрежеща зубами, бросает нож в ящик стола.

Последний раз Мудрец размышлял зимой, в тот день, когда шел снег. С тех пор у него, по существу, не возникало причин для серьезных раздумий, и вот сейчас Оуян дал ему для них пищу. Будь Мудрец французом, способным рискнуть жизнью ради женщины, он, без сомнения, постарался бы покончить с Ли Цзин–чунем, своим удачливым соперником. Но он был не французом, а китайцем. Конечно, он мог бы толкнуть на это убийство Оуяна, но Мудрец, к счастью, еще не окончательно потерял совесть и если делал какие–нибудь пакости, то лишь по наущению других. Ректора он связывал и избивал профессоров только для того, чтобы позабавить приятелей и заслужить их похвалу, — для настоящей схватки ему не хватало смелости. Возможно, что ради настоящего дела он и решился бы пожертвовать собой, но приятели были способны вдохновить его лишь на дутую храбрость и сомнительную славу.

Мудрец ни за что не вызвал бы Ли Цзин–чуня на дуэль, если бы даже тот действительно отбил у него любимую девушку, потому что всегда побаивался Ли Цзин–чуня, и в этой боязни сквозила частица уважения. Кроме того, он чувствовал, что у Ли Цзин–чуня больше прав жениться на Ван. Ведь сам он уже женат; его жена не сможет прожить без него, да и родители не позволят ему развестись.

Оуяна он не любил больше, чем других: просто Оуян подлизывался к нему больше, чем другие, шел на всякие уловки и хитрости. Любой человек, способный на такие уловки, сумел бы добиться расположения Мудреца, но Мудрец этого абсолютно не понимал. Если Мудреца подстрекнуть, он мог бы, пожалуй, зарезать. Он не собирался никого убивать, однако нож Оуяна навел его на мысль об убийстве, и он не в силах был от нее отделаться.

Если бы Чжао Цзы–юэ жил в другое время, его любовные терзания казались бы вполне естественными. Наверное, он, забыв обо всем, мечтал бы о счастливом моменте, когда он соединится со своей возлюбленной. Но Мудрец жил в зараженном пороками обществе, его страна напоминала большой сломанный барабан, в который бьет каждый, кому не лень. Это он понимал, хотя редко размышлял на такие темы. Знал он и то, что люди, умеющие любить, не гарантированы от солдатских побоев и что даже иностранцы не очень–то расположены к сторонникам свободного брака. Он чувствовал, что должен шире смотреть на вещи, пожертвовать хотя бы частицей личного счастья и вместо того, чтобы тратить силы на завоевание женских сердец, бороться за права, отобранные у народа военными. Об этом Мудрецу говорил Ли Цзин–чунь, и все это он сейчас вспомнил.

Но помнить и действовать — далеко не одно и то же. Его сердце металось между старым и новым образом жизни: он жалел свою жену с изуродованными ногами и в то же время восхищался прелестями барышни Ван. Пожертвовать личным счастьем во имя общества и государства в высшей степени благородно, но какое наслаждение распоряжаться собственными делами и исповедовать традиционную эпикурейскую теорию! И новые методы хороши, и старые устои неплохи, а которые лучше — этого Мудрец решить не мог. Щеголять в европейском костюме здорово, в шелковом китайском халате тоже здорово, но почему обязательно должно быть здорово — опять–таки неясно.

Ему хотелось удержать Оуяна от преступления, спасти Ли Цзин–чуня, но он ревновал обоих к Ван. Надо бы вернуться домой — подальше от греха, но там его ждет жена с изуродованными ногами, да и родителям стыдно в глаза смотреть. А не уедешь, того и гляди, станешь свидетелем убийства!

Правда, друзей у него немало. Ли Пятый может научить его ариям из «Золотой террасы», У Дуань — приему гостей и игре в карты, но кто подскажет ему, как теперь быть? Только Ли Цзин–чунь, а идти к нему вроде бы неловко.

И от книг в этом случае никакого толку. Конечно, они могут научить грамоте, люди образованные с их помощью зарабатывают на жизнь. Мудрец тоже получил образование, но не знал, как его применить, не мог определить своего отношения к окружающему. Старики, поглаживая бороду, говорят: «Настоящий герой сочетает в себе верность монарху с почтительностью к старшим»; люди нового типа утверждают: «Надень заморскую одежду и уподобишься иностранцу!» Если идти по жизни зажмурив глаза, то не разберешься в этом столкновении старого с новым, а Мудрец был не из тех, кто умеет смотреть действительности в лицо. Сейчас он открыл глаза пошире, разглядел несколько путей, но не смог сразу определить, какой из них лучше. Все они казались ему опасными, и чем больше он думал, тем больше запутывался. От волнения у него даже выступили слезы.

* * *

Мудрец привык считать себя важной персоной, а сейчас Оуян выехал из пансиона и ни слова не сказал ему при этом. У Дуань ходил все время надутый и вел себя по меньшей мере как начальник уезда: то поучал Мудреца, то болтал всякую чепуху. Мо Да–нянь по горло был занят в банке, Ли Цзин–чунь мог вообще не пожелать видеться с ним — словом, пойти Мудрецу было не к кому. Один Ли Шунь по–прежнему заискивал перед ним, но он был всего лишь слугой, и от этого Мудрец еще острее чувствовал собственное ничтожество.

Когда человек в дурном настроении, даже ясная погода кажется ему пасмурной. Ли Пятый, обучавший Мудреца пению, тоже к нему не заглядывал, хотя не так давно Мудрец водил его по ресторанам чуть ли не каждый день. Он с трудом нашел себе партнеров для нескольких партий в кости, но все проиграл — и это несмотря на то, что однажды у него в руках были целых две пустышки! Даже афиша с его именем, наклеенная на шелк, уже не радовала: крупные золотые иероглифы, яркие и блестящие, казалось, потускнели.

После отъезда Оуяна глаза у Мудреца ввалились, а губы стали еще толще, потому что были постоянно надуты. Арий из столичной оперы он больше не пел, только сидел в обнимку с бутылками и пытался залить тоску виски с содовой.

В конце концов он решился пойти к Мо Да–няню и очень удивил его своим унылым видом.

— Прости меня, старина Мо, — воскликнул Мудрец, чуть не плача. — Все, что ты говорил мне об Оуяне, оказалось правдой!

— Разумеется. Неужели я стал бы тебя обманывать?

— Да, прости меня, я раскаиваюсь, — повторит Мудрец и рассказал о том, что Оуян хотел ночью кого–то зарезать — наверное, Ван. — Что же мне теперь делать? Если он и в самом деле ее убил, то об этом даже говорить страшно! Если же он собирался зарезать Ли Цзин–чуня, то беднягу надо предупредить, ведь он слабее Оуяна! Посоветуй ради бога, как быть!

— Гм, — произнес Мо Да–нянь после долгого раздумья. — Лучше посоветуйся с самим Ли Цзин–чунем, я очень верю в его здравый смысл.

— А он не прогонит меня?

— Ни за что! Он не такой человек! Впрочем, если тебе неловко к нему идти, я позвоню ему и он придет к тебе сам. Он наверняка захочет помочь, когда узнает о твоих терзаниях. Ну что, подходит тебе мой план?

— Еще бы! Давай так и сделаем…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Мудрец по–прежнему томился в своей комнате, когда за окном послышался крик:

— Старина Чжао!

— А, это ты, старина Ли?! Входи, входи.

Через некоторое время Ли Цзин–чунь толкнул дверь и вошел, вытирая со лба пот. Он пожал Мудрецу руку и от этого пожатия у Чжао сладко заныло сердце.

— Послушай, не думай обо мне плохо, я раскаиваюсь во всех своих поступках, — тихо сказал Мудрец. — А что с барышней Ван?

— Не беспокойся, она сейчас вне опасности.

Ли Цзин–чунь снял халат и устало опустился на стул.

— Старина Чжао, дай мне воды, а то очень жарко сегодня.

— Холодный чай пойдет?

— Вполне.

— Скажи, Оуян не пытался лезть с тобой и драку?

Ли Цзин–чунь спокойно допил чай и усмехнулся:

— Нет! Он не посмел бы. Наши храбрецы научились у иностранцев только пользоваться женщинами, а не уважать их. Вот если бы Оуян действительно полез драться, я показал бы ему, как должен мужчина защищать женщину! Хоть руки у меня и тонкие, но умереть я способен с честью. А Оуян просто трус!

Мудрец опустил голову и промолчал.

— Послушай, — продолжал Ли Цзин–чунь. — Откровенно говоря, я пришел к тебе с просьбой, а вовсе не для того, чтобы рассказывать о Ван. Можешь ты сделать для меня одну вещь?

— Конечно, старина. Ведь я прожил больше четверти века, а так ничего дельного и не совершил.

— Хорошо, тогда слушай. — Ли Цзин–чунь, уже немного остывший после улицы, снова надел халат. — Только дай мне сначала договорить до конца, а потом уже отвечай. Я ведь человек горячий и люблю высказать сразу все.

— Говори, я не буду тебя перебивать.

— У меня сейчас есть два важных дела, но без чьей–либо помощи мне с ними не справиться, поэтому я и обратился к тебе. Первое дело касается У Дуаня, тут–то я и надеюсь на твою поддержку. До меня дошла весть, что он и несколько его сослуживцев хотят продать американцам Храм неба! Американцы не прочь разобрать этот храм и вывезти его к себе, а муниципалитет собирается на вырученные деньги построить на том же месте европейское здание… Знаешь, какой У Дуань человек? Скажи ему, что сейчас в моде толстяки, он тут же надает пощечин собственному отцу. И не потому, что не любит отца, а чтобы его лицо стало толще! Для него главное — внешняя сторона дела. Снести Храм неба он наверняка хочет не ради денег, а чтобы продемонстрировать свои «деловые» способности.

Сейчас, когда страна обессилена до предела, наш престиж могут поддержать только памятники старины. И мы должны стыдиться того, что не только не реставрируем их, но и с легкостью разрушаем! Неужели мы не способны оценить подлинную красоту, а иностранцы способны, и в такой мере, что готовы купить и перевезти к себе целый храм?! Вы с У Дуанем в добрых отношениях, поэтому я и прошу тебя: попробуй его урезонить. Получится — хорошо, не получится — во имя чести родины не грех и разделаться с ним. Я не люблю действовать силой, но некоторых глупцов иначе не образумишь. Только смотри не шуми зря. Понимаешь? Если устроить демонстрацию и выйти с флагами на улицу, нас чего доброго обвинят в том, что мы получили взятку от англичан и именно поэтому не хотим продать Храм неба американцам! Тогда судьба храма решена. По–моему, У Дуаня нужно попытаться урезонить, а если не выйдет, то убить. Так мы заставим отступить остальных — ведь подонки ужасно боятся смерти! Когда же все узнают, что мы убили не кого–нибудь, а нашего друга, то поймут, что это было сделано на благо общества.

Ты можешь усомниться: стоит ли проливать кровь ради сохранения какой–то древности. По–моему, безусловно стоит! Каждый народ должен гордиться своей историей, эта гордость — одна из движущих сил национального сплочения, а великие исторические памятники — символ такого сплочения. Между тем у нашего народа нет представления о подлинной гражданственности, поэтому–то англо–французским солдатам ничего не стоило сжечь Парк радости и света [59], а немцам — вывезти оборудование нашей древней обсерватории. Это неслыханный позор! Случись нечто подобное в другой стране, ее народ вряд ли оставался бы равнодушным! Если бы китайцы попытались сжечь английский дворец, англичане всыпали бы им по первое число, не так ли? Да и не только англичане: наверное, любой народ в мире, кроме нашего, не стерпел бы такого позора. Поэтому я и говорю, что ради Храма неба можно пойти и на кровопролитие. Сейчас самое главное — пробудить в соотечественниках патриотизм, уважение к своей стране, потому что народ, не имеющий понятия о гражданственности, все равно что степь — зеленая, бескрайняя, но не способная никого прокормить.

Мне кажется, у нас есть два пути. Один — это упорно учиться, а потом уйти в народ и для начала пробудить в нем хотя бы патриотизм. Другой путь — беспощадно убивать негодяев. Сам–то я вообще за мирный путь, я понимаю, что жертвовать молодыми жизнями нерационально, но боюсь, что в нынешних условиях без этого не обойтись. По–видимому, стоило бы идти сразу обоими путями, однако раздвоиться я не могу, и это меня больше всего мучает. Мучает не только за себя, но и за тебя. Я ведь советовал тебе вернуться в деревню, заняться сельским хозяйством и заодно поучить наших темных, безответных крестьян. Но обезвредить У Дуаня тоже великое благо… Не знаю, что и посоветовать тебе сейчас.

— И все–таки подумай, старина! — откликнулся Мудрец. — Если надо уехать в деревню, я немедленно уеду, а если надо убить У Дуаня, я готов взяться за нож.

— Этого я как раз и не знаю, — медленно произнес Ли Цзин–чунь.

— Понимаю, что тебе нелегко подвергать других опасности, — после долгого раздумья сказал Мудрец, — поэтому давай сделаем так: я сам решу, что мне делать, тянуть не буду. Если уеду, то буду действовать в деревне, как ты советовал. Если погибну, то перед смертью опять же не упрекну тебя.

— Ладно, решай сам. Конечно, я предпочел бы, чтобы ты уехал в деревню и остался жив!

Ли Цзин–чунь встал и направился к двери.

— Послушай, — удержал его Мудрец, — а сам ты что собираешься предпринять? Ты ведь сказал, что у тебя два важных дела.

— О втором деле я тебе пока не скажу. До свидания, старина!

* * *

Мудрец ждал У Дуаня до самого рассвета, но тот все не приходил. Тогда Мудрец немного вздремнул, потом сполоснул лицо и пошел к муниципалитету. Наконец он увидел рикшу, который привез У Дуаня. Но У Дуань и не думал вылезать из коляски — он сладко спал.

— Господин, проснитесь, приехали! — крикнул рикша.

— Что? — У Дуань с трудом разомкнул веки, похожие на слипшиеся пельмени, и буквально сполз с коляски. Пока он искал деньги, Мудрец сказал рикше:

— Найди еще одну коляску! Поедем в пансион «Небесная терраса», за Задними воротами.

С этими словами Мудрец втолкнул У Дуаня в коляску, и тот, зажав в кулаке монеты, снова уснул.

Добравшись до пансиона, Мудрец приволок У Дуаня в свою комнату и посадил на кровать, но тот сразу же повалился головой на подушку. Мудрец запер дверь и вытащил нож, который в свое время похитил у Оуян Тянь–фэна.

— Эй, старина У, проснись!

— Что? Шестой кувшин вина? Я только что вытащил пустышку! — не открывая глаз, пробормотал У Дуань.

— Проснись, тебе говорят! — заорал Мудрец прямо ему в ухо.

У Дуань вытаращил глаза, но тут же в ужасе закрыл их, ослепленный холодным блеском ножа. Теперь он окончательно проснулся. Его зеленое от перепоя лицо еще больше позеленело: будто на зеленоватую воду упал с дерева лист. Он протяжно и нервно зевнул:

— Что это значит?!

— Это значит, что хоть мы и друзья, а дело есть дело. Сейчас я спрошу тебя кое о чем, а ты смотри на этот нож и не вздумай врать. Ты действительно собираешься продать Храм неба?

— Да, — ответил У Дуань дрожащим голосом, — но ведь не я один!

— Остальные тоже от меня не уйдут, а сейчас я тебя спрашиваю! — Мудрец со стуком положил нож на стол. — Я мог бы привести массу доводов против этой сделки, но вряд ли есть такая необходимость, достаточно лишь призадуматься, для чего американцам понадобился наш храм! Поскольку мы с тобой друзья, я прошу тебя добром отказаться от этой гнусной затеи, и тогда все наши разногласия исчезнут, как туман. Но если ты не поклянешься мне… Видишь этот нож? Словом, выбирай!

Глядя на перекошенное лицо приятеля, У Дуань не смел ни шевельнуться, ни закричать. Он был гораздо слабее Мудреца да к тому же целую ночь не спал, так что сейчас чувствовал себя совсем обессилевшим. Он понимал, что стоит ему позвать на помощь, как его голова тотчас расстанется с телом. Наконец он набрался духу и спросил:

— Ну, ты хоть позволишь мне слово сказать?

— Говори! — Мудрец смочил в воде полотенце и бросил ему. — Физиономию вытри, может, очухаешься!

У Дуань послушно вытер лицо, и ему в самом деле стало значительно легче.

— Я хочу задать тебе три вопроса, — произнес он. — Если ты настоящий друг, то ответишь на них, если же предпочитаешь действовать силой, то вот тебе моя голова, режь на здоровье!

— Задавай свои вопросы! — холодно усмехнулся Мудрец.

— Кто тебе сказал о готовящейся продаже храма?

— Ли Цзин–чунь.

— Ах, вот оно что! Ладно, теперь второй вопрос. Вы просто хотите сохранить храм или преследуете какие–то иные цели?

— Ты думал, мы хотим перепродать его кому–нибудь другому? Будь я проклят, если это так!

— Хорошо. Третий вопрос. Если я расторгну соглашение с американцами и меня за это уволят, ты гарантируешь мне другую работу?

— Ничего я тебе не гарантирую.

— Ну, это уже совсем не по–дружески! — еще больше осмелел У Дуань. — Я недаром задал тебе эти три вопроса, а почему задал, сейчас объясню…

— Господин Чжао, вас к телефону! — донесся из–за двери голос Ли Шуня.

— Кто просит?

— Господин Мо.

— Пусть позвонит попозже!

— Слушаюсь.

— Ну, говори, старина У!

— Не кажется ли тебе странным, что Ли Цзин–чунь сказал об этом тебе, а не кому–нибудь другому? И почему он это сделал именно сейчас? Ведь раньше он к тебе ни с какими просьбами не обращался! Может быть, его отношения с барышней Ван созрели до такой степени, что ему понадобилось убрать тебя моими руками? Если я тебя убью, ты, естественно, ему не соперник, а если ты меня убьешь, тебя поймают и казнят. Тогда он сможет беспрепятственно жениться на Ван!

— Мне нет до Ван никакого дела, так что твои догадки абсолютно бессмысленны. Давай по поводу второго вопроса.

— Хорошо. Знаешь, что мы собираемся построить на месте храма?

— Нет, не знаю.

— Приют для престарелых! Разве не стоит снести этот паршивый храм ради полезного благотворительного заведения? Я думаю, никто, кроме вас двоих, не будет против! Вот ты твердишь о необходимости охранять памятники архитектуры, а вообрази, что начнется гражданская война… Храм разбомбят и, ты думаешь, потом его восстановят или построят на его развалинах приют для бездомных стариков? Раз ты не можешь этому помешать, то не имеешь морального права мешать и мне — тем более что я хочу снести старую рухлядь, а построить полезное здание! Вот если ты намерен извлечь из этого дела какую–нибудь выгоду, мой милый Чжао, тогда я могу тебя понять и постараюсь обеспечить тебе, скажем, место надзирателя в приюте. Ты только скажи откровенно о своих целях! Что же касается меня — это по поводу третьего вопроса, — то я затеял продажу не ради денег, а ради славы. Ты, вероятно, и сам это понимаешь! Если я слажу это дельце, американцы отвалят муниципалитету несколько сот тысяч юаней, и тогда нам повысят жалованье. Это означает, что все чиновники — от мэра до рассыльных — будут благодарны мне. Таким образом, я убью сразу двух зайцев: спасу от нищеты многих чиновников и в то же время подниму свой престиж. Я знаю, что разрушать древности не очень почетно, но при нынешнем правительстве иначе не поможешь несчастным старикам и мелким чиновникам. Это же чистейшая благотворительность! Ты обвиняешь меня, а по существу должен обвинять правительство. Если бы в казне были деньги, чиновникам не пришлось бы тайком продавать национальные ценности! Так что с какой стороны ни смотри, поступаю я правильно, в благородных целях. Если же кто–то хочет мне помешать, пусть найдет мне другое место, не менее высокое, чем сотрудник строительного отдела, — иначе я не собираюсь бить отбой!

У Дуань не собирался бить отбой, зато Мудрец был близок к этому: слова Ли Цзин–чуня по–прежнему казались ему справедливыми, но и У Дуань был по–своему прав. Мудрец тупо глядел на нож, лежавший на столе, и не произносил ни звука.

— Господин Чжао, вас к телефону! — выручил его Ли Шунь. — Это опять господин Мо. Он хочет сказать вам что–то важное.

Мудрец взглянул на У Дуаня, нахмурился и вышел.

— Алло! Старина Мо? Да… Что?!.. Ли Цзин–чунь?! Бегу сейчас же!

Он бросил трубку на рычаг и бледный, без единой кровинки в лице, ринулся в свою комнату.

— Что случилось? — с изумлением спросил У Дуань, видя, что Мудрец схватил шапку.

— Ли Цзин–чуня арестовали! Он в прокуратуре! — выдохнул тот на бегу.

* * *

Мудрец в крайнем возбуждении переминался с ноги на ногу.

— Что же делать, старина Мо?!

— Кое–что удалось разузнать — мы можем увидеться с Ли Цзин–чунем, он сейчас в военной прокуратуре, рядом с Южным садом! — прошептал Мо Да–нянь, белый как снег. — Едем скорее! У тебя нет при себе ничего запрещенного? Там всегда обыскивают, даже с перочинным ножиком нельзя идти!

— Ничего у меня нет! Едем!

Они выбежали на улицу, поймали такси и поехали к Южному саду. Всю дорогу они молчали. Добравшись до военной прокуратуры, друзья обратились к дежурному офицеру, и тот разрешил им пятиминутное свидание. Потом он обыскал их и кликнул двух охранников, которые должны были сопровождать Мудреца и Мо Да–няня в тюрьму.

Один из охранников оказался большеглазым шаньдунцем с широкими бровями, а другой — тонкогубым мукденцем с приплюснутым черепом. Оба высокие, хмурые, злые, как тигры, но лишенные тигриной грации и величия. На боку пистолеты, грудь крест–накрест перепоясана патронташами. Они могли бы с тем же успехом стать разбойниками: пистолеты и патроны в любом случае обеспечивали сытую жизнь.

Военная тюрьма находилась за прокуратурой. Это было приземистое зданьице, окруженное глинобитной стеной, вдоль которой через каждые пять шагов стояли часовые. Во дворе росли молоденькие, но уже чахлые ивы, шевелившие редкими ветвями. У небольшой железной двери тоже стояли солдаты с примкнутыми

штыками. От этих холодно поблескивающих штыков двор выглядел жутким и мрачным, хотя летнее солнце не жалело для него своих лучей.

В тюрьме было больше тридцати камер, каждая — всего в шесть квадратных футов. Внутри — ни коек, ни скамеек, только узник, закованный в кандалы. Глинобитная стена отстояла от самой тюрьмы примерно на сажень, и почти все это пространство, куда заключенных выпускали раз в день, было заполнено экскрементами. Громкое жужжание мух и жуков сливалось с лязгом кандалов в печальную мелодию, которую можно услышать только в тюрьме. От земляного пола в камерах тянуло сыростью, а во время дождя стены покрывались грибком. Окон вообще не было, только железная дверь, которую открывали на день, а на ночь запирали, но не все узники могли дождаться дня: некоторые умирали ночью, за тяжелой железной дверью. Удушливый смрад, стоявший и в камерах, и во дворе, были способны выдержать только люди с бычьим или лошадиным здоровьем, да и то не больше двух недель. А вот охранники служили здесь годами: они не боялись смрада, потому что по своей сути были ближе к зверям, чем к людям.

Друзья увидели Ли Цзин–чуня сквозь решетку, днем заменявшую дверь. Он стоял у стены, опустив голову. На лице виднелись следы побоев. Куртка с запекшимися пятнами крови была изодрана. На худых руках — наручники, на ногах — кандалы.

Когда охранник–мукденец пнул решетку и с грубой бранью объявил Ли Цзин–чуню, что ему разрешено свидание, тот медленно поднял голову, посмотрел на Друзей и снова опустил ее. Мудрец и Мо Да–нянь не могли удержаться от слез.

— Быстрее говорите, раз пришли! — в один голос рявкнули охранники.

Мо Да–нянь поспешно сунул им пять юаней, охранники переглянулись и отошли в сторону.

— Спасибо вам, старики! — произнес Ли Цзин–чунь, глядя на свои кандалы. — Это наша последняя встреча.

— Почему последняя?! — воскликнул Мудрец.

— В двух словах всего не объяснишь, а на подробный разговор у нас нет времени.

Оглянувшись на солдат, Мо Да–нянь, пощупал свой кошелек и сказал Ли Цзин–чуню:

— Ничего, говори, только быстрее!

— Четыре года назад я купил у одного дезертира пистолет и патроны, — прильнув к решетке, зашептал Ли Цзин–чунь, — Хотел покончить с собой, потому что разочаровался в жизни. Но потом решил, что кончать с собой глупо и пистолет пригодится мне, чтобы убивать негодяев. И самоубийство, и терроризм по существу нерациональны, но у меня чувства берут верх над разумом, да и обстановка способствует этому. И все же терроризм разумней самоубийства, потому что ты убиваешь общего врага, врага народа, и раскаиваться тебе не в чем. Даже если ты при этом погибнешь, смерть твоя не будет бессмысленной!

Мо Да–няню было тяжко смотреть на Ли Цзин–чуня, и он невольно обратил свой взгляд на соседние камеры. В одной кто–то стонал и, звеня наручниками, сдирал нарывы на ногах, израненных полицейскими дубинками. Каждый раз, когда раздавался звон наручников, из камеры вылетали жужжащие мухи, похожие на большие зеленые горошины. Мо Да–нянь отвел глаза.

— Старина Чжао, помнишь Хэ Цзинь–шаня, с которым ты познакомился в Союзе защиты женских прав? — продолжал Ли Цзин–чунь. — Это закадычный друг Оуяна, его партнер по игорным и публичным домам. Отец Хэ Цзинь–шаня, Хэ Чжань–юань, был тогда начальником Даминского военного округа, а сейчас переведен в столицу. В Дамине он погубил множество безвинных, да и теперь не теряет времени. Сначала расстрелял для острастки нескольких мелких преступников, потом решил расправиться кое с кем из людей влиятельных, чтобы до конца подавить оппозиционное движение. Тогда Оуян, воспользовавшись своей дружбой с его сыном, посоветовал папаше остановить выбор на профессоре Чжане — вы, конечно, понимаете, почему именно на нем. Я узнал об этом от Ван, потому что Оуян, напившись, проболтался ей. С профессором Чжаном я мало знаком, но все же рискнул действовать — не ради него одного, а ради народа, которого терзают всякие злодеи. Вчера, когда я заходил к тебе, старина Чжао, я уже решил, только ни слова не сказал тебе: такие вещи надо держать в строжайшей тайне. Сегодня утром я подстерег Хэ Чжань–юаня у ворот Вечного спокойствия, выстрелил, но, увы, промахнулся! Подробности вы сможете прочесть в газетах, так что не буду зря тратить времени. Я ни о чем не жалею: лишь о том, что промахнулся и что пока учился, не занимался спортом. Будь я опытнее и сильнее, я бы убил его и сумел скрыться. А теперь все кончено!

— Успокойся, старина, мы постараемся спасти тебя! — сквозь слезы вымолвил Мо Да–нянь.

— Нет, не надо! Если вы действительно меня любите, ни в коем случае ничего не предпринимайте. Спасти меня можно лишь двумя способами: либо поднять массовое волнение и погубить еще многих, а я не вынесу, если из–за меня будут гибнуть люди, либо подкупить тюремщиков, в первую очередь самого Хэ Чжань–юаня, но этого я тоже не хочу. Мало того, что я его не убил, так он еще обогатится за ваш счет?! Нет уж, лучше я умру!

Охранники с многозначительным видом приблизились. Мо Да–нянь вручил им кошелек, и они снова отошли. Ли Цзин–чунь укоризненно взглянул на Мо Да–няня и вздохнул:

— Я иногда думаю, что для спасения родины нужно не только просвещать народ, но и убивать его врагов. Не просто преследовать их, а именно убивать! Церемониться с ними нечего, потому что они не люди! Сейчас вопрос стоит так: либо будет жить народ, либо его враги. Мир, гуманность — все это красивые слова из книг, далекие от реальной обстановки и вряд ли способные приблизить нас к революции. Подлинная гуманность — это спасение народа, а для того, чтобы спасти народ, надо убивать милитаристов. Ведь милитаристы — это волки, тигры, ядовитые гады, а со зверями и гадами бесполезно говорить о гуманности! Да, мы живем в эпоху мрака, но без ночи не бывает рассвета!

Друзья мои, работайте хорошенько, просвещайте народ! Вам труднее, чем мне, но зато вы можете привести пользу. Я просто жертвую жизнью, а вы, как вдова, хранящая верность умершему мужу, должны глотать слезы и упорно растить детей. Забудьте обо мне, делайте свое дело! И еще прошу вас: отошлите мои вещи матери и помогите ей… — Ли Цзин–чунь заплакал. — Чем сможете, тем и помогите. У нее почти нет денег. Это моя единственная просьба. А теперь прощайте!

Мо Да–нянь смотрел на друга и не мог вымолвить ни слова. Мудрец пожал через решетку скованные руки Ли Цзин–чуня, пробормотал: «До свидания, дорогой Ли!» — и пошел к выходу, увлекая за собой Мо Да–няня. За воротами прокуратуры он воскликнул, скрипнув зубами:

— Ну, старина Мо, ты поступай как знаешь, а я считаю, что Ли Цзин–чуня надо спасать! Я прямо сейчас поеду на вокзал, к тяньцзиньскому скорому, а ты ищи себе другое такси. Если будут какие–нибудь новости, телеграфируй мне в Тяньцзинь, в университет Волшебных перемен!

* * *

— Ли, дорогой, я сделал все, что мог, но не знаю, получится ли что–нибудь! — говорил У Дуань, добившись свидания с Ли Цзин–чунем. — Если не получится, то казнь неминуема… На всякий случай умоляю тебя простить мне все мои глупости! Я считал себя умным, сильным, знающим, а на поверку оказался просто дураком! Конечно, я отличаю хорошее от дурного, но говорю всегда только дурно — наверное, потому, что дурное кажется мне интересным, смешным. Я знаю, что ты прекрасный человек, но не далее как сегодня утром не удержался и сказал старине Чжао, будто Ван твоя любовница! Простишь ли ты меня, сможешь ли простить? Ведь я мерзавец! Я воображал, что все понимаю, знаю много тайн, а на самом деле не понимал ничего — даже того, в какое время я живу и что делаю. Но сейчас я раскаялся: твой подвиг как будто согнал черную тень с моей души. Если тебе суждено погибнуть, то хотя бы перед смертью не суди меня строго! Мы никогда не ссорились, но мне этого мало, я надеюсь, что ты признаешь меня достойным другом…

— Конечно, — кивнул Ли Цзин–чунь.

— А о Храме неба не беспокойся, я не стану его продавать. Более того, я собираюсь уйти из муниципалитета. Что буду делать дальше, пока не знаю. Ты ведь никогда не говорил со мной по душам; хоть сейчас посоветуй, чем мне заняться? Если, конечно, тебе не противно со мной разговаривать…

Ли Цзин–чунь опустил голову:

— Прежде всего я хочу поблагодарить тебя за добрые намерения. О прошлом не будем больше говорить: и ты ошибался, и я был не во всем прав, но стоит ли об этом вспоминать? А делать для меня ничего не надо и приходить не надо: дни мои сочтены. Если мы понимаем друг друга — значит, мы настоящие друзья, и никакие свидания, даже сама смерть не могут тут ничего изменить; а если не понимаем, то и каждодневные встречи не принесут никакой пользы. К тому же всякий раз, как вы сюда приходите, вы даете деньги охранникам, а мне неприятно на это смотреть.

Что же касается твоего будущего, то я могу посоветовать только одно: усердно учиться. Если тебе нравится муниципальное дело, срочно займись иностранными языками, постарайся съездить за границу, потому что знания такого порядка черпаются не из «Четверокнижия» или «Пятикнижия» и вообще не из старых книг. А когда окажешься за границей, как следует наблюдай, изучай, тогда и придет настоящее понимание. И не бойся, что ты не сможешь применить свои знания на практике: Китай ждут большие перемены, и тогда понадобятся специалисты в самых разных областях. Конечно, может статься, что китайцы и через пять тысячелетий будут строить свою науку на «Книге перемен», а железные дороги — на основе восьми триграмм, но мы не должны так думать. Уже сейчас надо развивать подлинную науку и верить, что будущие правительственные учреждения станут местом деятельности специалистов, а не богадельнями для чиновников, зря получающих жалованье. Служащий министерства финансов обязан понимать, что такое финансы; служащий муниципалитета — иметь представление о городском хозяйстве. Только тогда Китай сможет на что–то надеяться. Если же управлять финансами и городами, опираясь на «Вёсны и осени» и другие канонические сочинения, то, скажу прямо, ни Будда, ни Яшмовый император, ни Христос, ни Мухаммед не спасут нашу страну!

Так что готовься, старина У, хорошенько готовься! Обо мне не думай, я не боюсь смерти, лишь корю себя за то, что напрасно потратил несколько лет на философию. Изучай я финансы, законы, торговлю или какое–нибудь другое практическое дело, я мог бы принести больше пользы и не отдал бы так легко свою жизнь. Я не раскаиваюсь, а презираю себя и сам хочу умереть. Что же касается Ван, то сходи ко мне в пансион и там под матрацем найдешь два письма от нее. Из них ты и Чжао все поймете. В сущности, это не так уж важно, но перед смертью мысли человека особенно обострены, он старается вспомнить и оценить все свои поступки, поэтому я и хочу, чтобы вы по–настоящему поняли мои отношения с Ван. Все, прощай, старина У!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Едва приехав к Чжоу Шао–ляню, Мудрец спросил его:

— Пойдешь со мной к твоему дяде?

— Что ты! Он, наверное, и видеть меня не захочет после того, как стал губернатором!

— Значит, не пойдешь?! От этого зависит человеческая жизнь.

— Нет уж, уволь. Я много раз пытался пробиться к нему, но привратник так и не пустил. И потом, о чьей жизни ты говоришь?

— О жизни Ли Цзин–чуня! Он в тюрьме при военной прокуратуре, и его могут казнить. Неужели ты оставишь его в беде?

Чжоу Шао–лянь остолбенел от страха, но тут же вспомнил о своем поэтическом призвании:

— Нет, я все–таки не пойду. Лучше напишу о нем некролог в стихах, а то вдруг не поспею к моменту казни! Вот это действительно будет преступлением с моей стороны!

Из его глаз полились слезы. Он в самом деле был расстроен, однако полагал, что сочинение некролога, в чрезвычайной важности которого он ни минуты не сомневался, уменьшит его печаль.

— Ладно, некогда мне с тобой разговаривать! Не хочешь — я один пойду! — рассердился Мудрец и выскочил на улицу.

Добравшись до дома новоиспеченного губернатора, он взбежал по ступенькам на крыльцо, но его остановил охранник:

— Эй, вы к кому?!

— К твоему хозяину. Я недавно служил у вас учителем, — ответил Мудрец.

— Хозяин уехал в столицу поздравлять господина Хэ Чжань–юаня, которого недавно назначили начальником военного округа…

Мудрец чуть не затопал ногами от досады, но после некоторой паузы спросил:

— А могу я видеть его супругу?

— Она больна.

— Я непременно должен ее увидеть! Ведь я учил вашего барчука, как же ты смеешь не пускать меня в дом?! — вскричал Мудрец, снова устремляясь к двери.

— Постойте. Наш барчук умер, — отрезал охранник.

— Но мне необходимо видеть госпожу! — настаивал Мудрец, бледный от волнения.

Охранник зло усмехнулся:

— Ну ладно, я доложу о вас, подождите!

Он неторопливо вошел в дом, а Мудрец, заложив руки за спину, беспокойно ходил перед дверью и думал, что поговорить с госпожой Янь, пожалуй, даже лучше, чем с ее мужем: у женщин сердце мягче, может быть, она согласится помочь… Пока он размышлял, вернулся охранник:

— Я вас предупредил, что госпожа больна, но раз уж вам так неймется, входите. Если… В общем, не обижайтесь на меня потом!

Мудрец, ни слова не ответив, вошел вслед за охранником, миновал гостиную и оказался во внутреннем Дворике. Там он и нашел госпожу Янь. В простом холщовом халате, из–под которого выглядывали неуместно яркие туфли, расшитые красными цветами, она тихо стояла перед кадками с цветущими персиками и бамбуком и, видимо, любовалась ими. У дверей кабинета господина Яня Мудрец заметил двух молоденьких служанок, которые, увидев его, стали шептаться.

— Вот моя хозяйка! — сказал охранник, хотя Мудрец и так узнал ее.

Мудрец приблизился и отвесил церемонный поклон:

— Госпожа Янь…

— А, это ты, мое сокровище?! Сокровище мое! — вдруг обрадовалась женщина и закивала, словно цыпленок, пьющий воду. Потом она устремила на Мудреца долгий, пристальный взгляд и так захохотала, что у Мудреца чуть не лопнули барабанные перепонки.

— Нет, ты не мое сокровище! — продолжала она, шагнув к Мудрецу. — Я помню тебя, ты мой муж Янь Най–бо!! Ты заплатишь мне за сына — ведь это ты его погубил! — Ее голос становился все резче, лицо исказила гримаса. Мудрец попятился. А женщина продолжала на него надвигаться. — Ты заставлял моего сыночка целыми днями учиться и заучил его до смерти! Заучил! И еще взял себе наложницу! Ты заплатишь мне за сына, за мое единственное сокровище!

Она бессильно опустилась на землю и зарыдала. Подбежали служанки, стали ее поднимать, а Мудрец, утратив дар речи, поспешил к выходу.

— Ну как, не обижаетесь на меня? — ехидно спросил охранник.

Мудрецу больше не хотелось с ним разговаривать. Опустив голову, он брел и думал, что надо еще раз сходить к Чжоу Шао–ляню. Пусть тоже поедет в Пекин, ведь он как–никак племянник и с его помощью легче будет попасть к Янь Най–бо.

Чжоу Шао–лянь встретил его улыбкой:

— Есть успехи, старина?

— Не спрашивай! Если ты хоть немного мне сочувствуешь, приготовь чаю! С самого утра маковой росинки во рту не было!

Глядя на землистое лицо друга, Чжоу Шао–лянь перестал улыбаться, быстро заварил чай и, вытащив из–под кровати какую–то корзинку, стал шарить в ней. Наконец он извлек оттуда несколько зеленых от плесени печений и протянул их Мудрецу. Тот поморщился, сел на кровать и сказал:

— Спасибо, есть мне не хочется. С меня будет достаточно чаю.

— Расскажи, наконец, что случилось? Чего ты такую панику поднял?

Мудрец, отхлебывая чай, коротко рассказал о Ли Цзин–чуне и добавил:

— Тебе придется съездить со мной в Пекин. Я готов умолять тебя как угодно, но ты должен поехать!

— Ну хорошо, — посерьезнел Чжоу Шао–лянь. — Однако сейчас уже темно, и мы поспеем в Пекин не раньше полуночи. Лучше отдохнем немного, отправимся ночным трехчасовым и к утру будем в Пекине. Согласен?

— Нет, едем сейчас же! — Мудрец весь пылал от возбуждения. — События меняются так быстро, что дорога каждая минута. Необходимо как можно скорее узнать новости.

— Я ведь о тебе забочусь, старина! Если ты хоть немного не поспишь, завтра у тебя совсем не будет сил. А новости можно узнать и по телефону!

Мудрец немного остыл и в самом деле почувствовал себя совершенно разбитым. На переговорном пункте, куда его отвел Чжоу Шао–лянь, он первым делом позвонил Мо Да–няню, но того не оказалось дома. У Дуаня Мудрец считал менее надежным информатором, однако звонить больше было некому. После долгих колебаний Мудрец попросил соединить его с пансионом «Небесная терраса» и вскоре услышал в трубке голос У Дуаня. Тот сообщил, что Мо Да–нянь обегал нескольких важных персон и надеется, что Ли Цзин–чуня, по крайней мере, передадут в обычную прокуратуру. Сам У Дуань тоже старался кое–что сделать, но пока безрезультатно. Напоследок он посоветовал:

— Не волнуйся и приезжай утром. Думаю, со стариной Ли все уладится!

Мудрец успокоился и медленно вернулся в пансион к Чжоу Шао–ляню. Тот по дороге купил сладостей, напоил Мудреца чаем и уступил ему единственную кровать. Себе он постелил прямо на полу какое–то тряпье и улегся, хотя не было еще десяти.

Он и Мудреца уговаривал поскорее уснуть, но Мудрец снова заволновался:

— Старина Чжоу, может, одолжишь у кого–нибудь будильник? А то еще проспим ночной поезд.

— Не бойся, моя голова лучше всякого будильника! Стоит мне назначить себе определенный час и я точнехонько в этот час проснусь, так что спи спокойно!

Он закутался в свое тряпье, свернулся калачиком и стал удивительно похож на маленькую собачонку.

— Я никак не усну, очень душно, открой окно! — взмолился Мудрец.

Чжоу Шао–лянь нехотя встал, приоткрыл одну створку окна и тут же тихонько притворил ее, так как больше всего на свете боялся холода. Но Мудрецу, слышавшему стук открываемого окна, стало легче: он вдохнул в себя воздух, показавшийся ему необычайно свежим, и погрузился в приятную истому.

* * *

У Дуань сидел у себя в комнате и лихорадочно пробегал глазами в «Вечерней правде» статью «Неслыханное покушение»:

«Сегодня, в восемь часов утра, начальник столичного военного округа и командир двести семьдесят первой дивизии генерал Хэ Чжань–юань ехал из Южного сада в город. Его сопровождали командир батальона Лю Дэ–шань и советник Сун Фу–цай. Когда машина приблизилась к воротам Вечного спокойствия, раздалось несколько выстрелов. Стрелял некий Ли Цзин–чунь, агент экстремистской партии. Командир батальона тяжело ранен в левую руку, а начальник военного округа и советник, к счастью, не пострадали. Охранники смело ринулись вперед, схватили террориста и доставили его в военную прокуратуру.

Наша газета послала в штаб округа специального корреспондента, который удостоился интервью у советника Суна. Советник оказался видным мужчиной в молодцевато сидящей военной форме, с прекрасно поставленной речью. Говорил он без тени страха, хотя только что избежал смертельной опасности, словом, вел себя как настоящий герой. Наш корреспондент беседовал с ним целых десять минут. Ниже излагается полное содержание этой беседы.

Вопрос. Знал ли генерал Хэ Чжань–юань о готовящемся покушении?

Ответ. Черт побери, конечно, не знал!

Вопрос. Вы ехали на военной машине?

Ответ. Нет, на личной машине генерала.

Вопрос. В каком месте вас обстреляли?

Ответ. Недалеко от железнодорожных путей.

Вопрос. Кто был с вами в машине?

Ответ. Генерал, командир батальона Лю и еще несколько охранников, чтоб их черти разорвали!

Вопрос. Что вы сделали, когда услышали выстрелы?

Ответ. Мы с генералом бросились на дно машины, а командир батальона зазевался и получил в руку черный финик.

Вопрос. Как арестовали террориста?

Ответ. Все четверо охранников навалились на него и схватили.

Вопрос. У него была личная вражда с генералом?

Ответ. Нет, просто агент экстремистской партии.

Вопрос. Как, с вашей точки зрения, его следует наказать?

Ответ. Черт возьми, его надо разрезать на тысячу кусков! (При этих словах глаза советника вспыхнули от гнева, словно факелы.)

Вопрос. Есть ли у генерала способ обуздать экстремистов?

Ответ. Есть. Убивать их!

На этом беседа была закончена, наш корреспондент поблагодарил советника Суна и начал прощаться с ним. Советник потребовал, чтобы интервью было напечатано полностью — в назидание всем экстремистам, — и добавил, что генерал Хэ Чжань–юань командует войсками уже много лет, любит народ как сына (когда генерал командовал Даминским военным округом, местные помещики и купцы даже преподнесли ему доску с надписью «Отец народа») и поклялся до последнего вздоха бороться с предателями и мятежниками.

Наш корреспондент был весьма признателен советнику за ценную информацию и попросил свидания с преступником. Советник Сун любезно разрешил свидание и дал корреспонденту двух охранников, чтобы они сопровождали его в тюрьму. Корреспондент установил, что террорист Ли Цзин–чунь — уроженец округа Чжэндин нашей столичной провинции. Маленького роста, злобный, он был закован в кандалы, но тем не менее выкрикивал разные безумные слова и поносил правительство. Когда корреспондент попытался заговорить с ним, он отвернулся и несколько раз крикнул: «Да здравствует партия экстремистов!» Видя, что он неукротим в своей злобе, корреспондент не стал зря тратить время, сфотографировал его и вышел из тюрьмы. На прощанье охранники вежливо отдали корреспонденту честь.

Хотя корреспонденту и не удалось поговорить с преступником, он собрал о нем дополнительные материалы, которые могут представить интерес для читателей. Как выяснилось, Ли Цзин–чунь числился студентом университета Прославленной справедливости, однако не учился, а занимался исключительно организацией студенческих волнений, в частности, спровоцировал избиение ректора. После роспуска этого университета Ли Цзин–чунь сумел проникнуть в столичный университет, ежемесячно получал от партии экстремистов 120 юаней и на эти деньги купил пистолет, чтобы убивать государственных деятелей и нарушать общественный порядок…

Генерал Хэ Чжань–юань в настоящее время чувствует себя прекрасно и продолжает заниматься делами. Говорят, он уже продумал все способы усмирения мятежников. Сегодня в полдень представители Торгового союза преподнесли ему в знак сочувствия жбан шаосинской водки и четырех жирных барашков. Генерал принял делегацию очень радушно…»

* * *

Чжоу Шао–лянь так и не поехал с Мудрецом в столицу, потому что не мог думать ни о чем другом, кроме поэтического некролога, на который ему нужно было минимум дня два. В результате Мудрец отправился в столицу один.

— Ну, что слышно, старина У? — закричал он, едва появившись в пансионе.

— Ничего нового! Только что звонил Мо Да–нянь, сказал, что снова едет в военную прокуратуру, и велел ждать от него вестей.

Они оба вошли в комнату Мудреца.

— Послушай, вот эти письма Ли Цзин–чунь просил показать тебе! — У Дуань протянул приятелю несколько исписанных листков.

Мудрец взял их и стал читать:

«Дорогой Цзин–чунь!

Мне, пожалуй, не следовало бы смущать тебя разговорами о том, как ты ко мне добр, но я не в силах молчать. Ты опекаешь меня уже больше двух лет, благодаря тебе я стала лучше учиться и очень горда тем, что не заставляю тебя попусту тратить силы. Сейчас я все свое внимание сосредоточила на книгах, и если бы не ты и не профессор Чжан, не знаю, что бы со мной было! При встречах я не могу поблагодарить тебя так же горячо, как делаю это мысленно, потому что ты всегда суров и неприступен, и слова благодарности застревают у меня в горле. Но когда я думаю о тебе, надо мной витает тень бога, которому я молюсь за тебя!

Едва я родилась и сделала свой первый вздох, как я заплакала — наверное, это было началом моей трагедии. В пять лет я оплакивала умерших родителей. Потом я перестала плакать — и не потому, что не было причин, а потому, что не хватало смелости: ведь я росла в чужой семье и не могла дать волю своим чувствам. Сейчас я снова плачу, потому что ты и профессор Чжан так добры ко мне, что на вашу доброту нельзя ответить легкой улыбкой, а только слезами радости.

Про мои нынешние небольшие печали ты знаешь, но я никогда не рассказывала тебе о своем прошлом. Поверь, я не обманывала тебя, а просто не хотела огорчать. Я понимаю, огорченья неизбежны, и все же мне хотелось, чтобы ты почаще улыбался, а не тратил душевные силы на чужие страдания. Ведь жизнь коротка, и хочется, чтобы встречи с близкими людьми приносили радость, а не горе! На днях ты меня спросил о моем прошлом и сейчас я должна рассказать все, иначе окажусь неискренней. Я не решилась ответить тебе сразу, мне легче было написать, и вот из этого письма ты все узнаешь. Надеюсь, что, когда ты его будешь читать, тебе покажется, будто я сижу рядом, рассказываю и плачу.

Мне трудно выразить свои чувства, попробую описать хотя бы факты.

После смерти родителей я жила в Шанхае у дяди. Он искренне любил меня, и именно поэтому я не решалась плакать. На его милость я старалась отвечать улыбкой. Он любил меня, как дочь, а я его — как отца, единственное, чего мы не разрешали себе, — это плакать друг перед другом. Самое ужасное произошло, когда я оступилась. Дядя не смог меня простить, как, наверное, простил бы отец. Когда я металась между гневом, печалью и раскаянием, никто не погладил меня по голове, не вытер моих слез… Конечно, я совершила ошибку, но я верила, что дядя любит меня, горячо любит, а теперь эта вера рухнула, хотя дядю жестоким не назовешь. Он просто любил меня не очень горячо. Я писала ему, он не отвечал, но я продолжала писать, понимая, что его гнев справедлив, а я напрасно надеялась, что, когда он станет читать мои письма, его слезы смешаются с моими: по–видимому, каждое мое письмо повергало его в еще большую ярость. Но я не должна так думать. Когда–нибудь он простит меня, и я буду ждать этого дня, ждать до самой смерти!

Оступилась я в Шанхае, еще в средней школе. Не хочу говорить, что меня толкнули на это: всякая любовная связь возникает по обоюдному согласию. Если бы я свалила вину на другого, то взяла бы на свою душу еще один грех — клевету. Все случилось из–за моей молодости и неопытности и еще потому, что я была свободна от традиционных представлений о нравственности. Но дядя прогнал меня за это. Он человек старого склада, и я не сержусь на него. Если бы мой возлюбленный был способен сдержать клятву в верности и бороться против условностей, я не считала бы виноватой ни себя, ни его; более того, я убеждена, что мы были бы счастливы вместе. Но я оказалась слепой и к тому же невезучей, потому что приняла проходимца за порядочного человека и доверилась ему! Не узнав его как следует, я отдалась ему. Я не стыдилась бы этого, если бы не ошиблась в нем и знала, как жить дальше. Мой возлюбленный оказался человеком ненадежным, дядя обо мне слышать не хотел. Что мне оставалось делать? Если бы слезами можно было проложить дорогу вперед, я бы сделала это и не горевала, потому что по–прежнему не была скована предрассудками и не считала случившееся со мной падением.

Настало время назвать моего соблазнителя: это Оуян Тянь–фэн! Когда я познакомилась с ним, он был так красив, что я видела только его нежное лицо и не разглядела его душу. Он тогда учился на подготовительном отделении университета, причем на деньги профессора Чжана, своего дальнего родственника, который в то время еще преподавал в средней школе. Узнав о нашей близости, Чжан ничуть не рассердился, а продолжал помогать ему. Мало того, он не раз выручал и меня, и мне казалось, что я снова обрела отца. Но Оуян тратил почти все деньги на вино, игру в кости и проституток и еще злился, что Чжан ему мало дает. Мне было стыдно, я попросила Чжана повлиять на него, но Оуян был неисправим. В конце концов Чжан перестал давать ему деньги, а мне продолжал помогать, и тогда Оуян его возненавидел. Остается только посетовать на мир, в котором люди, помогающие бескорыстно, могут вызывать к себе ненависть! Всю свою злость на Чжана Оуян вымещал на мне, всячески меня оскорблял, поэтому вскоре Чжан перевез меня в Пекин, помог закончить школу, а потом и поступить в университет. Как раз тогда мы с тобой и познакомились.

Оуян тоже переехал в Пекин. Ему хотелось силой выдать меня замуж, чтобы нажиться на этом. За кого выдать — ему было абсолютно все равно, поэтому он каждому меня сватал, собирал комиссионные за непроданный товар и вел разгульную жизнь. Я бы с удовольствием рассталась с ним, но ведь мы не были официально женаты. Более того, мне приходилось с ним спать, иначе он мог меня навсегда опозорить. А профессора Чжана он то пытался запугать, то проклинал, то порочил — словом, поступал как настоящий негодяй. К счастью, профессор относился к нему с холодным презрением и не шел на конфликт. Да и я благодаря Чжану и тебе в конце концов вырвалась из рук этого мерзавца.

Что будет дальше, не знаю. Единственное, что я решила — во всем слушаться профессора Чжана и отплатить ему за то доброе, которое он для меня сделал. Тебе я тоже очень благодарна, но не представляю, как это выразить.

Не могу больше писать — перо кажется тяжелым, словно палица. До завтра!

Ван Лин–ши»

Второе письмо было более коротким:

«Дорогой Цзин–чунь!

Вчера вечером Оуян снова приходил. Он был навеселе, стал шантажировать меня и обронил такую фразу: «Если не будешь слушаться, я подговорю генерала Хэ Чжань–юаня убить твоего Чжана!»

После этого мы с профессором Чжаном решили уехать в Японию и там пожениться. Первую же семейную фотографию пришлем тебе.

Все, что со мной было, послужит мне уроком до самой смерти. Твою доброту я тоже никогда не забуду, никогда! Я чувствую как жму тебе руку и говорю: до свиданья. Уже поздно, писать больше не могу, сегодня вечером мы уезжаем. Еще раз до свиданья!

Ван Лин–ши.»

* * *

Прочитав оба письма, Мудрец погрузился в задумчивость и долго молчал. Внезапно в комнату, плача, вошел Мо Да–нянь. Сердца друзей похолодели от страшного предчувствия.

Мудрец спросил дрожащими губами:

— Что случилось, старина Мо?

— Ли Цзин–чуня расстреляли! Сегодня в три часа ночи! — Не в силах продолжать, Мо Да–нянь зарыдал.

Его друзья тоже заплакали. Через некоторое время Мудрец овладел собой и вытер слезы:

— Ладно, хватит плакать! Старина У, тебе поручается добыть тело Ли Цзин–чуня. Деньги для этого ищи сам. Справишься?

— Справлюсь.

— Похорони его где–нибудь за городом, на родину отвозить не надо. При первой же возможности мы перенесем тело на общее кладбище и поставим на могиле памятник, чтобы наш друг всегда вдохновлял своим примером молодых людей! Когда выполнишь это поручение, либо вернись к учебе, только учись по–настоящему, либо примкни к борьбе с милитаристами. Это два главных пути, которые завещал нам Ли Цзин–чунь, и мы не должны о них забывать…

— Не беспокойся, старина Чжао, я успел поговорить с Ли Цзин–Чунем перед казнью и обещал ему не повторять прошлых ошибок, а заняться настоящим делом!

— Старина Мо, — повернулся Мудрец к Мо Да–няню. — Ты возьмешь на себя заботу о матери Ли Цзин–Чуня. Согласен?

— Да, согласен! — со слезами ответил тот.

— Надо не только помочь ей деньгами, но и успокоить ее, перевезти в надежное место. Это она воспитала сына таким героем! Впрочем, ты понял его раньше, чем я…

Друзья понурили головы и долго сидели молча. Потом Мудрец снова заговорил:

— Итак, действуйте, ребята! А для себя я придумал особое поручение. Встретимся ли мы когда–нибудь — не знаю; главное, чтобы каждый из нас шел своим путем и не посрамил памяти Ли Цзин–чуня. Если повезет, встретимся!

Перевод с китайского В. Семанова.

Новый театр в Индии

В Индии появился новый театр. Он еще не утратил новизны, но уже обрел собственную «классику». Одним из ее создателей театральные критики называют Бадаль Сиркара. Его пьеса «Нескончаемый путь» (в дословном переводе с бенгальского «Индраджит — тоже») наделала иного шума.

Бадаль Сиркар был уже достаточно хорошо известен в театральных кругах, когда написал «Нескончаемый путь» — первую свою серьезную пьесу. Раньше он писал бытовые комедии, довольно смешные, сам ставил некоторые из них и даже пробовал играть на сцене. Бадаль Сиркар увлекся театром еще в студенческие годы — учился на инженера–градостроителя и писал незамысловатые скетчи для самодеятельности. Потом начал работать, уехал на несколько лет по контракту в Кению; вернувшись, подыскал себе работу по специальности в Калькуттском муниципалитете, работал, а театром занимался в свободное время.

«Нескончаемый путь» стал поворотом в жизни Бадаль Сиркара и началом нового индийского театра.

Сначала о пьесе: она ставилась в Кулькутте, Дели, Бомбее, шла в переводе на английский, хинди, гуджерати и каннада, игралась до трехсот раз — рекордная цифра для Индии.

«Бадаль Сиркар сумел уловить самую суть проблемы индраджитов нашего поколения», — пишет Раджиндер Пал, главный редактор театрального журнала «Инэкт», объясняя неслыханный успех.

Что же произошло?

Пожалуй, впервые на индийскую сцену вышли достоверные, легко узнаваемые персонажи. Актеры и зрители могут запросто поменяться местами — это все представители среднего класса, люди среднего достатка и способностей, некий статистически усредненный типаж.

Фоном мышления и действия сиркаровских персонажей — действуют они, впрочем, мало — служит Город, с легко опознаваемыми бытовыми приметами индийского города 60–х годов. Город, бешено растущий, засасывающий, как в водоворот, людские толпы, переламывающий сознание патриархальной Индии на новый, индустриальный лад. И стандартизирующий это новое сознание. Амал, Бимал, Камал — стереотипные, как их имена, представляют собой, по мысли драматурга, массовую продукцию большого города и архаического университетского образования. А Индраджит? И Индраджит — тоже, он тоже маленький человек, ошеломленный контрастом между динамичностью перемен в окружающей его действительности и статичностью отдельной человеческой жизни. От своих друзей он отличается только тем, что они стараются приспособиться к небывало быстро изменяющимся обстоятельствам, а он пытается осмыслить и обстоятельства, и свою роль в их течении. Ни тема не нова, ни ее трактовка, так ведь?

Но чем заурядней персонажи Бадаль Сиркара — а он еще нарочито лишает их индивидуальности, — чем обыденней они живут, тем больше они походят на зрителей, на горожан из среднего класса, и, вынося свое суждение о героях пьесы, зрители оценивают собственную жизнь.

Новый театр стал наряду с поэзией первым выразителем городского сознания Индии.

Новый театр досконально знает свой материал — фактуру городской жизни и передает ее методом критического реализма. Изобразительные средства этого театра предельно скупы — он пренебрегает театральностью, зрелищностью, иной раз даже в ущерб динамике действия, выставляя на первое место беспощадный анализ жизни.

Новый театр формировался в напряженном противоборстве с мишурностью индийского коммерческого кинематографа, с его своеобразным «псевдореализмом» — реалистическим изображением несуществующего, придуманного мира, где поступки героев диктуются моральными установлениями, давно утратившими действенность в жизни.

Новый театр противоположен и неоромантическому направлению в литературе с его назойливой идеализацией «простой жизни», с его незнанием этой жизни и неизбежно вытекающей отсюда схематизацией изображения.

Новый театр остросоциален. Настолько, что его подчас обвиняют в откровенной дидактичности. Бадаль Сиркар сказал в одном из своих интервью:

«Я не знаю, что такое дидактический театр, но думаю, что знаю, что такое социальная значимость. Работая над пьесой, я не задумываюсь ни над ее социальной, ни над какой–либо другой значимостью. Всякий человек, не только писатель, чувствует общество вокруг себя, каким бы оно ни было. Связи писателя с обществом, его чувство ответственности перед обществом сами по себе проступают в том, что он пишет».

Несмотря на эту «инстинктивную завербованность», о которой говорит Бадаль Сиркар, новый театр предпочитает расставлять вопросительные знаки над событиями и ситуациями, а не предлагать готовые ответы.

Его основная тема, проблема, над решением которой он бьется, — выработка новых нравственных критериев, созвучных новым условиям существования в безмерно расширившемся мире, а для этого необходимо умение критически, независимо мыслить. Поэтому такое большое место занимает в современной драматургии исследование взаимоотношений между людьми, взаимоотношений, возникающих из осознания самоценности всякой личности, поэтому так волнуют драматургов проблема отчужденности человека, проблема стандартизации мышления и эмоций.

И поэтому так много внимания уделяет новый театр проблеме выхода маленького человека в большой мир — понимания им своей принадлежности не только к своему клану, но и ко всей Индии, не только ко всей Индии — к человечеству.

Важная особенность нового театра — он сразу стал явлением общеиндийской культуры. Не случайно начался он с пьес четырех–пяти драматургов, почти одновременно пришедших на подмостки с разных концов страны: это бенгалец Бадаль Сиркар, маратх Виджей Тендулькар, южанин Гириш Карнар, который пишет на каннада, и так рано умерший драматург хинди Мохан Ракеш.

Новый театр не знает языковых барьеров — одни и те же пьесы идут по всей Индии в переводах на ее различные языки. Одна из причин, разумеется, в том, что хотя новый театр свободно использует все формы народного, ярмарочного театра — весьма разнообразные в разных частях страны, — он передает в них содержание урбанистической культуры, сохраняющей в себе все меньше местного колорита, и весь репертуар нового театра легко, не требуя сносок, воспринимается городским зрителем всей Индии.

Городским — ибо новый театр адресуется, по сути дела, именно к нему. Сегодня в этом сила нового театра, которая уже завтра может обернуться его слабостью.

Демонстрируя единство процессов, происходящих по всей стране, мгновенно реагируя на самые острые проблемы современности, новый театр, несомненно, способствует национальной интеграции Индии.

Так живет и действует сегодня новый театр в Индии — многообразный и яркий, как страна, которая дала ему жизнь.

М. Салганик

Бадаль Сиркар. Нескончаемый путь

Акт I

Письменный стол, зава ленный бумагами. Спиной к залу сидит писатель. Он пишет. Входит тетушка. Мы называем ее тетушкой просто потому, что так удобней. Ее можно бы звать матушкой, бабушкой, как угодно. Тетушка сердита. Она не может понять, что происходит с писателем. Для тетушек вообще характерно непонимание.

Тетушка. Не понимаю, что с тобой. (Писатель не отвечает.) Обедать будешь или нет? Сколько можно ждать? (Писатель не отвечает.) Ну?

Писатель. Минуточку.

Тетушка. Минуточку! Уже третий раз слышу это. Больше не буду тебя звать.

Писатель. Ты уже третий раз грозишься не звать меня.

Тетушка. Делай, как знаешь… Все пишет, и пишет, и пишет. И какой от этого писания толк? Один бог знает… (Уходит, продолжая ворчать.)

Писатель перечитывает написанное. Читая, спускается со сцены. Появляется девушка. Будем называть ее Манаси. По–бенгальски значит «Мечта» — имя довольно распространенное.

Манаси. Закончил?

Писатель. Нет.

Манаси. Не хочешь почитать мне?

Писатель. Я ничего не написал. (Рвет листки.)

Манаси. Зачем ты это сделал?

Писатель. Затем, что это ерунда. Мне не о чем писать.

Манаси. Не о чем писать?

Писатель. Не о чем. И не о ком. Кого я знаю?

Манаси (указывая на зал). А вот эти все люди? Разве ты никого из них не знаешь?

Писатель. Кое–кого знаю. Тех, что похожи на меня. Но о таких, как я, пьес не пишут.

Манаси. Но, может быть, ты попробуешь написать?

Писатель. Пробовал. (Выбрасывает порванные листки и возвращается к столу.)

Манаси, помедлив минуту, уходит. Писатель резко поворачивается и сбегает в зрительный зал. Навстречу поднимаются четверо — минуту назад они искали свои места. Писатель — еще со ступенек — обращается к ним.

Эй, вы, вот вы, вы!

Первый. Простите, вы мне?

Писатель. Будьте добры, поднимитесь на сцену.

Второй. Мы все?

Третий. На сцену?

Писатель. Вы все. На сцену. Если не возражаете.

Четверо поднимаются на сцену.

Первый. Теперь куда?

Писатель. Вот сюда, пожалуйста. Вот, вот ступеньки… Простите, как вас зовут?

Первый. Амал Кумар Бос.

Писатель. А вас?

Второй. Бимал Кумар Гхош.

Писатель. А вас?

Третий. Камал Кумар Сен.

Писатель. А вас?

Четвертый. Нирмал Кумар…

Писатель (яростно обрывает его). Неправда! Амал, Бимал, Камал, Нирмал — так не бывает! Анекдот какой–то! Том, Дик, Джон! Как вас зовут, я спрашиваю?!

Гаснет свет. Сцена погружается почти в полную темноту. Амал, Бимал и Камал отступают в глубь сцены. Четвертый остается в центре.

Как вас зовут?

Четвертый. Индраджит Рой.

Писатель. Почему же вы назвались Нирмалом?

Индраджит. Боялся.

Писатель. Чего боялись?

Индраджит. Потерять покой. Когда перестаешь играть по правилам, теряешь покой.

Писатель. Вы всегда называли себя Нирмалом?

Индраджит. Нет. Первый раз.

Писатель. Почему?

Индраджит. Годы идут. С годами начинаешь бояться. Боишься даже счастья. С годами начинаешь хотеть покоя. Полного покоя.

Писатель. Сколько вам лет?

Индраджит. Сто? Двести? Не помню. По свидетельству о рождении — тридцать пять.

Писатель. Где вы родились?

Индраджит. В Калькутте.

Писатель. Учились?

Индраджит. В Калькутте.

Писатель. Работаете?

Индраджит. В Калькутте.

Писатель. Женились?

Индраджит. В Калькутте.

Писатель. Умерли?

Индраджит. Я еще жив.

Писатель. Уверены?

Пауза.

Индраджит. Нет. Не уверен.

Сцена медленно освещается. В центре сцены неподвижно стоит Индраджит. В глубине сцены Амал, Бимал и Камал. Их взгляды застыли, устремленные в какую–то точку в глубине зрительного зала. Писатель медленно шагает по сцене, вычитывая нудным голосом утомленного учителя.

Писатель. По переписи 1961 года население муниципальной части Калькутты составило два миллиона девятьсот двадцать семь тысяч двести восемьдесят девять человек. Приблизительно два с половиной процента населения получили высшее университетское образование. Их называют по–разному. Но в целом они составляют «средний класс». Это «интеллектуалы», хотя, придись им жить своим интеллектом, они умерли бы с голоду. Это «образованные люди» — если считать университетский диплом доказательством образованности. Это «элита», потому что они все время подчеркивают свою обособленность от масс. Это Амал, Бимал, Камал.

Амал Бимал, Камал стоят преувеличенно самодовольные, с горделивым видом. Входит тетушка.

Тетушка. Ты обедать будешь?

Писатель. Нет.

Тетушка уходит. Входит Манаси.

Манаси. Ты что–нибудь написал сегодня?

Писатель. Нет.

Манаси уходит.

(Продолжая.) Я уже написал несколько пьес. Хочу писать еще. Я ничего не знаю об угнетенных массах. Я не знаком ни с одним рабом угольных шахт. Не знаю тех, кто возделывает рисовые поля. Рыбаки с Ганги, сантальские племена, цыгане, заклинатели змей — да никого из них я не знаю. А те, кто мне знаком, кто окружает меня, они бесформенны, бесцветны и бессмысленны. В них нет драматургического начала. Это Амал, Бимал, Камал. И Индраджит — тоже.

Гаснет свет. Полная темнота. Голос писателя.

Это я — Амал, Бимал, Камал. И Индраджит — тоже я.

Как эхо, подхватывает его слова хор голосов, шепчущих в темноте.

Хор.

Амал, Бимал, Камал. И Индраджит.

Амал, Бимал, Камал. И Индраджит.

Бимал, Камал. И Индраджит.

Камал. И Индраджит.

И Индраджит.

Индраджит.

Индраджит.

Индраджит.

Оглушительный взрыв музыки топит шепчущие голоса. Яркий свет. Чрезвычайно резкий, ослепительно–белый, который нигде не дает полутени. Сцена пуста. Музыка резко обрывается. Входит Индраджит. На нем та же одежда, тот же грим, но выглядит он значительно моложе. Входит Амал, который изображает профессора. С этой минуты все, кто появляется на сцене, слегка походят на марионеток. Амал, Бимал и Камал играют свои роли по пьесе. Ни их жесты, ни их голоса не утрируются — просто в их движении появляется механический ритм — насмешливый и жалкий одновременно.

Амал. Зачетка номер тридцать четыре?

Индраджит. Да, профессор.

Амал. Тело продолжает оставаться в состоянии покоя или в состоянии неизменного движения по прямой до тех пор, пока не оказывается под воздействием внешних факторов, изменяющих это состояние.

Амал уходит. Индраджит стоит, не меняя позы. Входит Бимал.

Бимал. Зачетка номер тридцать четыре?

Индраджит. Да, профессор.

Бимал. Поэзия, в самом общем смысле этого слова, может быть определена как плод воображения.

Бимал уходит, входит Камал.

Камал. Зачетка номер тридцать четыре?

Индраджит. Да, профессор.

Камал. Основными качествами произведений Тагора являются ясность мысли, логическое построение композиций, точность языка и равновесие теории и фактов.

Камал уходит. Индраджит зубрит.

Индраджит. Равновесие теории и фактов. Равновесие теории и фактов. Плод воображения. Вы плод воображения. Состояние движения. Состояние покоя. Движение по прямой.

Входят Амал, Бимал и Камал; теперь они студенты, брызжущие юношеской энергией и весельем.

Амал. Это в каком же смысле не умеют играть? Сыграл разок–другой, а тебе все нехорошо?

Бимал. Да ему повезло, родненький. Ему просто повезло. Не игрок, а дубина!

Камал. Но вообще крикет — это игра блистательной неуверенности. Что, не так, Индра?

Индраджит. Что? Да, конечно.

Амал. По–твоему, конечно. Значит, в крикете мастерство не играет роли?

Индраджит. Я этого не говорил.

Бимал. В любом разе футбол интересней. Индраджит. Это уж точно.

Камал. А я люблю голливудские вестерны, они тоже интересные. Хотя я и на серьезные фильмы хожу.

Бимал. Амал, а ты видел Юла Бриннера?

Амал. Спрашивает! Да я все фильмы с ним видел. Удивительный человек, правда, Индра?

Индраджит. Я видел одну картину или две.

Камал. Ух ты, интеллигент!

Амал. Потрясающий актер! Один на миллион. И голову бреет.

Бимал. Один на миллион? Ну, это ты перехватил.

Камал. А что, он по–своему как Эйнштейн.

Индраджит. Я начал читать книгу про Эйнштейна, ни фига не понял.

Амал. А что там понимать? Эйнштейн сказал, что измерений не три, а четыре.

Бимал. Да ну его совсем. Мне бы как–нибудь спихнуть физику. А четвертое измерение мне ни к чему. Амал, ты к практикуму подготовился?

Амал. Я у старшего брата взял шпаргалки. Когда сдавать?

Бимал. Тринадцатого. Я еще не начинал даже готовиться. А ты, Индра?

Индраджит. Вчера начал. Два дня ничего не делал. Книжка попалась хорошая, зачитался.

Камал. Про что книжка–то?

Индраджит. Пьесы Бернарда Шоу.

Амал. Бернарда Шоу? Ну, это хохмач! Правду говорю, хохмач! А ты читал «Человек и сверхчеловек»?

Бимал. Нет, там этого нету.

Камал. Наш Прамадха Нат Биши тоже написал что–то похожее.

Амал. Ну, ты даешь! Сравнил тоже. У них Шоу, а У нас Биши.

Бимал. У Биши ничего получается. Вот он все время и лезет в политику. А это уж совсем ни к чему.

Камал. Как это ни к чему? Либо литература отражает политику, либо она перестает быть литературой.

Амал. Не согласен. Литература должна запечатлевать истинную красоту. А грязному делу, политиканству, в литературе не место.

Бимал. Я не согласен со словом «грязный». Если в жизни существует грязь, так и литература должна ее описывать. Литература должна быть реалистической и давать картину подлинной жизни. Правда, Индра?

Индраджит. Не знаю. Конечно, должна быть реалистической. Но позволительно ли ей быть фотографическим отображением жизни или…

Камал. А вы знаете, который час? Половина восьмого!

Амал. Вот это да! А практикум? Я побежал.

Камал. Подожди. Мне в твою сторону.

Амал и Камал уходят.

Бимал. Пошли, Индра?

Индраджит. Понимаешь, у меня тут дело одно есть.

Бимал. Так, тебе в какую сторону?

Индраджит (указывая направление, куда ушли Амал и Камал). Туда.

Бимал. Почему же ты с ними не пошел?

Индраджит. Не сообразил. |

Бимал. Да катись ты к черту! Пойду один.

Бимал уходит. Уже давно слышится приглушенная музыка. Теперь она становится громче, мелодия усложняется. Входит писатель.

Писатель. Привет, Индра! Ты что здесь делаешь?

Индраджит. Ничего. Сижу.

Писатель. О чем задумался?

Индраджит. Ни о чем.

Писатель. Ребят сегодня видел?

Индраджит. Видел.

Писатель. Кого?

Индраджит. Амала, Бимала и Камала.

Писатель. Ну и что вы делали?

Индраджит. Трепались просто.

Писатель. О чем?

Индраджит. Обо всем понемногу.

Писатель. Крикет — кино — физика — политика — литература?

Индраджит. А? Ну да, крикет — кино — физика — политика — литература. Как ты узнал?

Писатель не отвечает. Достает из кармана горсть жареных орешков.

Писатель. Угощайся.

Индраджит. Я вот думал, что мне делать.

Писатель. В каком смысле?

Индраджит. Учиться осточертело.

Писатель. Ну и чем ты хочешь заняться?

Индраджит. Не знаю. Подмывает плюнуть на все и уйти.

Писатель. Куда?

Индраджит. Понятия не имею. Куда–нибудь подальше. В дальние края. Хочется повидать джунгли, пустыни, айсберги… Птиц разных, пингвинов, страусов… Или зверей — ягуаров, кенгуру. Ну и народ всякий — бедуинов, эскимосов, масаев.

Писатель. Короче говоря, весь набор из учебника географии для шестого класса. Плюс книги, рекомендованные для внеклассного чтения.

Индраджит. Должен же быть настоящий мир, не только в учебнике. Настоящая жизнь. Живут же где–то люди. Где–то далеко. Не здесь.

Писатель. Вдали от крикета, от кино, физики, политики, литературы?

Индраджит. Хотя бы.

Писатель. Ну, пошли.

Индраджит. Куда пошли?

Писатель. Ты же сказал, что хочешь путешествовать?

Индраджит. Прямо сейчас?

Писатель. А почему нет?

Индраджит. Кончай трепаться. Вообще зря я тобой разговариваю.

Писатель. У тебя деньги есть?

Индраджит. Примерно полрупии. А что?

Писатель. И у меня полторы. Пойдем на вокзал. Спросим, до какого места можно взять билет за две рупии. Дальше придется пешком.

Индраджит. Знал бы, что будешь смеяться, вообще бы не стал с тобой говорить.

Писатель. А я не смеюсь. Я серьезно.

Индраджит внимательно смотрит на писателя. Вид у того вполне серьезный. Индраджит начинает колебаться.

Индраджит. А как же мама?

Писатель. Да, действительно. Мама.

Индраджит. Ну и потом — экзамены скоро.

Писатель. Опять верно. Поговорим об этом после экзаменов. Вот возьми орешек — последний.

Писатель уходит. Слышен голос тетушки.

Тетушка. Индра!

Индраджит. Да, мама.

Индраджит не двигается с места. Тетушка выходит на сцену.

Тетушка. Домой идешь или нет? Сколько можно ждать тебя с ужином?

Индраджит. Мама, а что, если я…

Тетушка. Ну, что еще?

Индраджит. Вот если я возьму и уеду…

Тетушка. Не говори глупости. Ужин остынет. Пошли.

Тетушка уходит. Слышится хоровое пение. Сначала негромкое. Постепенно звук нарастает. Индраджит медленно следует за тетушкой.

Хор.

Раз–два–три,

Раз–два–три, два–раз–два–три,

Раз–два–три, два–раз–два–три,

Четыре–пять–шесть,

Четыре–пять–шесть, пять–четыре–пять–шесть,

Четыре–пять–шесть, пять–четыре–пять–шесть,

Семь–восемь–девять,

Семь–восемь–дев ять, восемь–семь–восемь–дев ять,

Семь–восемь–девять, восемь–семь–восемь–девять,

Девять–восемь–семь–шесть, пять–четыре–три–два–раз.

Писатель входит еще до того, как хор смолкает. Последнюю строчку писатель поет вместе с хором.

Писатель. Ничего интересного! Ничего драматичного! Ну разве можно писать пьесы о таких людях? Все эти ребята — Амал, Бимал, Камал…

На сцену с грохотом вбегают Амал, Бимал и Камал. Они окружают писателя.

Амал. Ребята, поэт! Ну, как живешь?

Писатель. Спасибо, нормально.

Бимал. Что новенького написал?

Писатель. Да ничего особенного.

Камал. Чего ломаешься? Не украдем мы твои стихи. Я так, например, даже списать не смогу. У меня всегда была двойка по чистописанию.

Все трое хохочут.

Писатель. Одно маленькое стихотворение написал.

Амал. Валяй.

Бимал. Если мы поймем, порви. Не поймем — пошли в журнал.

Все трое хохочут.

Писатель. Вы вправду хотите послушать?

Амал, Бимал, Камал (хором). Валяй!

Писатель.

Раз–два–три,

Раз–два–три, два–раз–два–три,

Четыре–пять–шесть,

Четыре–пять–шесть, пять–четыре–пять–шесть,

Семь–восемь–девять…

(Замолкает.)

Амал. Ну, а дальше?

Писатель. Дев ять — восемь — семь.

(Замолкает.)

Бимал. Ну, давай дальше!

Писатель. Все.

Камал. Все?

Писатель. Да.

Пауза. Все трое хохочут.

Амал. Лихо!

Бимал. Браво! Поразительная зрелость таланта!

Писатель. Так вы поняли?

Камал. Мы бы, конечно, поняли, если бы ты с самого начала объяснил, что это арифметика. А если это стихи, так где уж нам понять.

Хохочут.

Писатель. Пьесу я хочу написать.

Амал. Пьесу? Почему ты вдруг решил в драматургию кинуться?

Писатель. Не вдруг. Я уже давно об этом думаю.

Бимал. А что, хорошая идея. Можно поставить на выпускном вечере. Поговори с Бишну.

Камал. Бишну твой — зануда. Ты знаешь Чаудари с четвертого курса? Он тоже пьесу написал. Вполне приличную. Так Бишну не понравилась. Нет, видите ли, драматургического развития сюжета.

Амал. А ты какую пьесу хочешь написать? Социальную?

Писатель. А что такое социальная пьеса?

Бимал. Ты что, не знаешь, что такое социальная пьеса? А еще в драматурги лезешь.

Камал. Социальная пьеса — это, ну как тебе сказать, пьеса о современности, понимаешь, пьеса о нашей эпохе. Ясно?

Писатель. Я хочу написать про нас.

Ахал. А сюжет какой?

Писатель. Сюжета не будет.

Бимал. Ну ладно, а тема какая?

Писатель. Тема? Я же сказал тебе — про нас.

Камал. Про кого — про нас?

Писатель. Ну, про тебя, Индраджита, меня…

Амал. Чего, чего? Ты ошалел, парень. Вот это драматург!

Бимал. Мы не годимся для драмы.

Камал. Между прочим, парень, в этой драме будет ни одной женской роли!

Хохочут.

Амал. Ты из себя не строй деточку, Камал. А как насчет этой героини, что около тебя живет?

Бимал. Правда, ребята, я забыл. Как у тебя с ней дела, Камал?

Камал. Да бросьте вы. Это все платоника. Пускай лучше Амал расскажет, что было на пляже в Пури прошлым летом.

Бимал. А что было, Амал? Что ж ты молчал?

Амал. Да не было ничего.

Камал. Ну давай, давай, Амал. Какие секреты между друзьями?

Они отходят в сторону и начинают шептаться. По сцене проходит Манаси. Все трое разглядывают девушку, перешептываются, пересмеиваются. Манаси пересекает сцену в обратном направлении — теперь она загримирована под другую девушку. Трое шепчутся, пересмеиваются. Их смех становится все грубей. Снова появляется Манаси — она опять другая девушка, и теперь с ней Индраджит. Трое замолкают. Их разбирает любопытство, и они не скрывают этого. Манаси и Индраджит, разговаривая, медленно проходят по сцене.

Амал. Вот дает! Видели?

Бимал. То–то он так переменился в последнее время.

Камал. И заметь, никому ни слова. Эй, поэт, видел?

Писатель. Ага.

Амал. И что ты об этом думаешь?

Писатель. Я думаю, что появилась женская роль для пьесы.

Бимал. Пускай тогда у тебя Индра будет главным героем, а мы просто так.

Камал. А что за девица?

Амал. Откуда я знаю? Индра ведь никогда ничего не рассказывает.

Бимал. Тихоня.

Камал. Они все такие — тихони, У него это не от тихости, а оттого, что нами пренебрегает. Очень много о себе понимает. Я эту породу знаю.

Амал. Поэт, а ты ее знаешь?

Писатель. Кого?

Бимал. Что с тобой, поэт? Вдохновение напало? Героиню твоей пьесы, кого же еще!

Писатель. Ее зовут Манаси.

Камал. Конец света, ребята. Значит, и поэт с ней знаком. Тебя Индра познакомил?

Писатель. Нет.

Амал. Кончай врать, поэт.

Писатель. Поверьте мне, я ее никогда раньше не видел.

Бимал. Ну ладно, ладно. Тогда расскажи, что Индра тебе о ней говорил.

Писатель. Индра мне ничего о ней не говорил.

Камал. Ясненько. Ты ее первый раз видишь. Индра тебе ничего не говорил, а зовут ее Манаси, так?

Писатель. Я не знаю, как ее зовут. Я просто подумал: может быть — Манаси, и сказал.

Амал. Правду говорят, что все поэты чокнутые.

Писатель. Помогите лучше мне придумать название для пьесы.

Бимал. Пьесы–то еще нет, а уже тебе название понадобилось!

Камал. Зачем ты нас спрашиваешь? Ты ж сам здоров имена придумывать!

Писатель. Я думаю назвать ее «Амал, Бимал, Камал, Индраджит и Манаси».

Амал. Ничего себе! Да у тебя это на обложке не уместится. ,

Бимал. И зачем нас называть? Мы же не герои!

Камал. Точно. Назови просто «Индраджит и Манаси». И пошли, ребята.

Амал. Куда?

Бимал. Вот если б кто–нибудь меня чайком напоил…

Камал. Пошли, так и быть. Я угощаю.

Амал, Бимал, Камал уходят.

Писатель. Индраджит и Манаси. Индраджит и Манаси.

Писатель обращается к залу и начинает монолог перед публикой.

Вам всем должно быть хорошо известно, как много пьес было написано про Индраджита и Манаси в разных странах, в разные эпохи. Мифологические пьесы, исторические пьесы, бытовые пьесы, комедии, трагедии. Индраджит и Манаси появляются в них под разными именами, в разных одеждах. В пьесах говорится об их счастье и страданиях, об их встречах и разлуках, о ревности и непонимании, о психологии и физиологии. Любовь Индраджита и Манаси — неумирающая тема драматургии… Индраджит!

Входит Индраджит.

Индраджит. Что случилось? Ты что орешь?

Ответ Индраджита звучит диссонансом после монолога писателя. Появление Индраджита после риторического призыва нелепо. Писатель пытается вернуться к приподнятому тону.

Писатель. Ответь мне, Индраджит…

Индраджит. Какого тебе черта надо?

Писатель. Расскажи мне о себе. Поведай мне повесть, древнюю, но вечно юную, как история Адама и Евы, повесть, которая начинается…

Индраджит. Ты можешь говорить не стихами, а обыкновенной прозой? Какая блоха тебя укусила?

Писатель понимает, что возвышенной тираде все равно конец.

Писатель. Что у тебя с Манаси?

Индраджит. Манаси? Какая еще Манаси?

Писатель. Девушка, с которой ты прошел только что.

Индраджит. А тебе все надо видеть, да? Между прочим, ее зовут не Манаси, а…

Писатель. Какая разница, как ее зовут? Я называю ее Манаси.

Индраджит. Ты называешь ее Манаси. Ее родители до тебя назвали, дали ей имя…

Писатель. Мне неинтересно, как назвали ее родители. Так расскажи мне.

Индраджит. Что?

Писатель. Расскажи мне о себе и о ней, расскажи мне о том, что значит она для тебя

Индраджит. Она моя сестра.

Пауза.

Писатель. Сестра?

Индраджит. Двоюродная.

Писатель. Двоюродная сестра. Почему?

Индраджит. Я полагаю, что это произошло потому, что ее мать является сестрой моей матери.

Писатель. Да нет же, я не о том. Почему она тогда была с тобой?

Индраджит. Приходила к нам в гости. Я провожал ее домой. Я ее всегда провожаю.

Писатель. Но тогда, значит, это не Манаси?

Индраджит. Я тебе сказал, что ее не так зовут.

Писатель. Но я подумал… Вы шли и разговаривали.

Индраджит. Разговаривали. Ну и что?

Писатель. Вы были… понимаешь… вы были увлечены разговором?

Индраджит (с улыбкой). Ты заметил? Я действительно люблю с ней разговаривать. И всегда провожаю ее самой длинной дорогой.

Писатель. А почему ты любишь с ней разговаривать?

Индраджит. Трудно сказать. Может быть, потому, что мы с ней говорим не о том, о чем обычно треплешься целый день.

Писатель. Не о крикете, не о политике, не о литературе?

Индраджит. Вот именно. Не о крикете, не о политике и не о литературе. Во всяком случае, не только об этом.

Писатель. А о чем еще?

Индраджит. О самых разных вещах. Мы говорим о себе. Я ей рассказываю про своих знакомых, про друзей. И она тоже. Она рассказывает, что у нее дома, что в колледже, рассказывает мне про подруг.

Писатель. А еще?

Индраджит. Ну что еще? А с тобой мы о чем говорим?

Писатель. Со мной? О крикете, о кино? о политике…

Индраджит. Не всегда. Мы говорим и о другом. О том, что ты пишешь. О людях, о будущем. О разных глупых желаниях.

Писатель. Ты не забыл своих пингвинов, кенгуру, эскимосов?

Индраджит. Мне больше не с кем об этом говорить.

Писатель. А с Манаси?

Индраджит. Слушай, ты, ее зовут…

Писатель. Я знаю, что ее зовут не Манаси. А ты возражаешь против того, чтобы я звал ее Манаси?

Индраджит (улыбаясь). Не возражаю. Мне в общем–то нравится это имя. Ее зовут не так красиво.

Писатель. Тогда давай дальше. Ты ей можешь рассказать те вещи, которые рассказываешь мне?

Индраджит. Могу. Если хочешь знать, я тебе не все могу рассказать, что ей говорю.

Писатель. Понимаю.

Индраджит. Ничего ты не понимаешь. Дело не в том, что я не могу тебе рассказать. Просто не говорю. Вот и все. Ничего особенного в этом нет. Мы с ней высказываем разные мысли. Говорим о том, что мне нравится. Или, например, что мне не нравится. О пустяках, в общем.

Писатель. Так Манаси твой друг?

Индраджит. Друг? Ну, в общем, да. Мне легче, когда я с ней поговорю. Тут целый день крутишься, вертишься, всякие вещи происходят… Ты понимаешь?

Писатель. Что понимаю?

Индраджит. Видишь ли, все происходящее бессмысленно. Похоже на огромное колесо. Оно крутится и крутится. Крутится вечно. И мы вместе с ним крутимся. Все кругами и кругами…

Писатель. Раз–два–три. Раз–два–три, два–раз–два–три.

Индраджит. Что ты сказал?

Громко вступает музыка и громко поет хор: «Раз–два–три». Входит Амал. Теперь он снова профессор.

Амал. Зачетка номер тридцать четыре?

Индраджит. Да, профессор.

Амал. Каков удельный вес железа?

Индраджит. Одиннадцать и семь десятых.

Амал уходит, входит Бимал.

Бимал. Зачетка номер тридцать четыре?

Индраджит, Да, профессор.

Бимал. Кто был Мазини?

Индраджит. Один из основателей современной Италии.

Бимал уходит, входит Камал.

Камал. Зачетка номер тридцать четыре?

Индраджит. Да, профессор.

Камал. Как повлияла духовная отрешенность индусской философии на развитие древнеиндийской литературы?

Индраджит. Духовная отрешенность индусской философии является, по всей видимости, основной причиной композиционных отклонений от основного сюжета, столь распространенных в древнеиндийской литературе. Основное повествование часто прерывается описаниями, теоретическими построениями и…

Камал ушел. Голос Индраджита тонет в громкой музыке. На сцену выбегает Амал: он студент.

Амал. Индра, скажи, ради бога, профессору, что я заболел. Новая картина — я пошел в кино.

Индраджит. Будет сделано.

Амал убегает, вбегает Бимал.

Бимал. Индра, можешь дать на денек свои лекции по химии?

Индраджит. Бери.

Уходит Бимал, входит Камал.

Камал. Индра, у тебя рупии не найдется до той недели?

Индраджит. С собой нет, могу завтра принести.

Камал уходит, входит тетушка.

Тетушка. Индра, ты ужинать идешь?

Индраджит. Не сейчас, мама, попозже.

Тетушка. Почему не сейчас? Поешь, и я помою посуду.

Тетушка уходит. Музыка становится громче. Поет хор: «Девять–восемь–семь–шесть–пять–четыре–три–два–раз».

Индраджит. Кругами и кругами во веки веков.

Тетушка (из–за сцены). Индра! Индра!

Индраджит. Иду, мама.

Индраджит уходит. Входит тетушка.

Тетушка. Есть будешь?

Писатель. Нет.

Тетушка уходит. Входит Манаси.

Манаси. Тебе сегодня писалось?

Писатель. Нет.

Манаси уходит.

Раз–два–три. Амал–Бимал–Камал. И Индраджит. И Манаси. Из дома — в школу. Из школы — в колледж. Из колледжа — в мир. Растем. И все кругами и кругами. Раз–два–три. Два–один. Амал–Бимал–Камал. И Индраджит — тоже.

Амал, Бимал, Камал и Индраджит приходят на экзамены. Писатель шагает по сцене, доходя до кулисы, возвращается.

Звонок.

Время истекло. Сдавайте экзаменационные работы.

Все продолжают торопливо писать. Писатель обходит одного за другим, собирает учебники. Все встают, идут за писателем, жестами объясняя ему что–то. Сомнения. Страх. Отчаяние.

Из школы — в колледж. После колледжа — экзамены. После экзаменов — диплом. С дипломом — в мир.

Входят Амал, Бимал, Камал и Индраджит.

Амал. Что ты теперь собираешься делать?

Бимал. Дай мне экзамены сдать сначала. Я боюсь наперед загадывать.

Камал. Отец в этом году выходит на пенсию, так что сдам экзамены или нет, все равно надо искать работу.

Амал. Ты думаешь, легко найти работу? Я каждый день смотрю все объявлении в газетах. Нет ничего.

Бимал. Тебе–то о чем беспокоиться? Это у меня три сестры дома, и всех трех нужно замуж выдавать.

Камал. Никогда со мной раньше такого не было. Скоро кончатся экзамены — и живи, как знаешь. С ума можно сойти.

Писатель (вызывает). Амал Кумар Бос!

Амал приплясывает от радости. Другие поздравляют его, пожимают руки, хлопают по плечам.

Бимал Кумар Гхош!

Бимал приплясывает — и все повторяется.

Камал Кумар Сен!

То же самое.

Индраджит Рой!

То же самое. Входит тетушка. Один за другим они подходят к ней и кланяются. Тетушка их благословляет. Тетушка уходит. Они следуют за ней.

Писатель. Так, а теперь — мир. Видите, стоят стулья? На них сидят люди мудрые, люди ученые. Они проверяют. Они принимают экзамены. Им поручено установить, на что вы годитесь. А в коридоре — длинная скамья. Она — для Амала, Бимала, Камала. И для Индраджита.

Входят Амал, Бимал и Камал и идут по направлению к скамье.

Одну минуточку! Подождите, пожалуйста.

Они возвращаются.

Извините, я забыл. Здесь нет никаких стульев. И забудьте про скамейку. Здесь трава, зеленая трава. А вот деревья. И за лохматой листвой деревьев небо окрашивается в розовый цвет. Солнце встает каждый день. Но оно не каждый день красится в розовый цвет. Закат.

Тем временем на сцену вышли Индраджит и Манаси и сели под лохматым деревом. У Манаси в руках книга. Писатель уходит.

Манаси. Зачем ты подарил мне книгу? Я должна была сделать тебе подарок.

Индраджит. Почему?

Манаси. Ну как, почему? Ты сдал экзамены, а я должна сделать тебе подарок. Разве не так?

Индраджит. А где это написано, что если я сдал экзамены, то ты мне должна делать подарки, а не я тебе?

Манаси. Это нигде не написано. Так делают все. Это правило.

Индраджит. А ты всегда делаешь, как все? Все делаешь по правилам?

Манаси (улыбается). Разве ты даешь мне все делать по правилам?

Индраджит. А ты бы хотела?

Манаси. Женщины должны жить по правилам.

Индраджит. Опять! Который раз я это слышу! Женщины должны, женщины обязаны. Мужчины могут не подчиняться правилам, а женщины должны, женщины обязаны.

Манаси. Разве это не так?

Индраджит. Не знаю. Я и сам подчиняюсь правилам. Бесчисленным правилам. Живу, как все. Все сдают экзамены, и я сдал. Все ищут работу, и я ищу. Но вот ты скажи мне одну вещь.

Манаси. Что?

Индраджит. Я живу по правилам. Я живу, как все. Но откуда я знаю, что это правильно?

Манаси. А какой еще выход?

Индраджит. Можно ненавидеть эту жизнь, как все. Можно ненавидеть правила.

Манаси. И что от этого изменится?

Индраджит. Зачем молиться цепям, которые сковывают нас?

Манаси. А кто сказал, что им нужно молиться?

Индраджит. Но если мы признаём, что правила — это цепи, но не пытаемся освободиться от них, так разве это не то же самое, что молиться им?

Манаси. Ну, и что ты предлагаешь?

Индраджит. Ничего. Я просто не хочу жить в цепях. И не хочу жить среди глухих стен. Хочу все сломать!

Манаси. Против чего ты воюешь?

Индраджит. Против мира. Против людей, которые меня окружают. Против того, что называется обществом. И против всех правил, которые оно придумало. Помнишь, я тебе рассказывал про Лилу?

Манаси. У которой муж болен туберкулезом?

Индраджит. Был болен туберкулезом. Он недавно умер. А его родители выгнали ее из дома.

Манаси. Куда же она денется?

Индраджит. Некоторое время после его смерти они ее не трогали. Постепенно отобрали у нее все деньги, все до пайсы, и выгнали вон.

Манаси. И что с ней стало?

Индраджит. Мне говорили, что сначала она жила у родственников. У них есть небольшая лавка Но хозяин этой лавки занимается темными делишками — краденое скупает, женщин поставляет в разные заведения. Понимаешь?

Манаси. Так что же с ней будет?

Индраджит. Да не будет, а сейчас есть. Можно себе представить, что с ней. (После паузы.) Справедливое правило, правда?

Манаси молчит.

А на автобусной остановке ко мне сегодня привязался мальчишка. Лет семи. Все хотел мне ботинки почистить. А на руках у него еще малыш — годовалый.

Манаси молчит.

Я не дал ему чистить ботинки. И денег не дал. Только рявкнул на него — пошел, дурак! Если бы он не ушел, я бы его и ударить мог.

Манаси. Но почему же, за что?

Индраджит. Не знаю. Не знаю, кого надо бить за все это. Знаю, что мальчишка не виноват, а все равно мог ударить. Не принимаю я все эти правила и мальчишку тоже не принимаю. Семилетний мальчишка чистит обувь да еще заботится о годовалом братишке — не могу я с этим смириться!

Манаси. Но ты сейчас говоришь совсем о другие вещах!

Индраджит. Почему же о других? Вот оборотная сторона твоих разговоров: «Все так живут, все так делают»!

Манаси (после паузы, негромко). Ты за что на меня сердит сегодня?

Индраджит (после паузы). Ты же знаешь, что я не на тебя сержусь… Знаешь ведь?

Манаси. Знаю.

Индраджит. Зачем же ты это сказала?

Манаси. Я боюсь тебя, когда ты бываешь таким.

Индраджит. Каким?

Манаси. Когда ты зол, когда начинаешь воевать против всех.

Индраджит (после паузы). Смысла нет негодовать. Слепая, бессмысленная ярость. Все равно что головой о стену биться.

Манаси. Если ты это понимаешь…

Индраджит. Ты читала Библию?

Манаси. Библию?

Индраджит. Ты помнишь историю про древо познания добра и зла? Адама и Еву выгнали из рая, когда они начали понимать, что к чему.

Манаси. Я знаю эту историю.

Индраджит. Может быть, если бы я не начал задумываться, что к чему, я бы тоже благоденствовал в нашем обществе с чудными его правилами. А теперь вот — бьюсь головой о стенку.

Пауза.

Манаси. Индра!

Индраджит. Что?

Манаси. Ты ведь знаешь, что я очень глупая.

Индраджит (со смехом). Это еще почему?

Манаси. Я тебя не понимаю. Я тоже вижу все, что видишь ты. Иногда мне бывает грустно, часто мне бывает жалко людей, но вот ярости твоей — этого во мне нет.

Индраджит (помолчав). Ты бы хотела, чтоб я перестал злиться?

Манаси (очень медленно). Нет. Оставайся, какой ты есть. Я просто боюсь за тебя, поэтому так сказала.

Индраджит. Когда пройдет моя злость — мне конец.

Манаси (тихо). Я знаю, Индра. Оставайся, какой ты есть. Воюй. Воюй с моими страхами тоже. (Пауза.) Иногда я начинаю думать, что стало бы со мной, если бы тебя не было.

Индраджит. Почему?

Манаси. Я знаю, тебе это придется не по вкусу. Но если я подчиняюсь многим вещам, то это потому, что на свете есть ты. Иногда я думаю, если бы тебя не было — я бы поняла, что такое ярость.

Индраджит. Значит, я приношу тебе вред.

Манаси. Да нет же, Индра! Не так — я просто не знаю, как говорить об этих вещах… Ты не понимаешь как много ты значишь для меня. Не понимаешь, какой смелой я становлюсь благодаря тебе. Если бы не эта смелость, я бы давно погибла.

Индраджит молча слушает.

Но моя смелость — не от ярости. Я не хочу сердиться. Я люблю жизнь. Я покоряюсь, я подчиняюсь, я не сопротивляюсь, но я и не жалуюсь. Оттого, что ты есть, я могу любить эту жизнь… Мне легче жить… Боже мой, я не умею этого выразить словами!

Индраджит. Говори же, говори…

Манаси. Не могу, не умею. Давай поговорим о чем–нибудь другом.

Индраджит. Мы и говорили о другом.

Манаси. Если я не пойму эту книжку, ты мне поможешь?

Индраджит (медленно). Как только я найду работу… как только я найду работу — я на тебе женюсь.

Манаси. Нет.

Индраджит. Увидишь.

Манаси. Ты что, забыл, что мы с тобой родственники?

Индраджит. Как же, забудешь! Всякий раз, как я заговариваю о женитьбе, ты напоминаешь мне об этом.

Манаси. А ты всегда отвечаешь одно и то же — мне все равно.

Индраджит. Мне не все равно. Но это еще одно дурацкое правило, с которым я не согласен. Ни с чем я не согласен! И ни с кем!

Манаси. А со мной?

Индраджит. С тобой я согласен, с твоими правилами — нет.

Манаси. Тебе быстро надоест со мной.

Индраджит. Опять. Любимые словечки,

Манаси. Но это правда. Я обыкновенная девушка.

Индраджит. А я — чрезвычайно необыкновенный человек.

Манаси. Не знаю. В чем–то — необыкновенный.

Индраджит. Благодарю вас. Как приятно слышать!

Манаси. Кажется, я ошиблась. Ты — как все!

Индраджит. Прекрасно, тогда, значит, нет проблемы.

Манаси. В каком смысле?

Индраджит. Мужчина, как все, женится на девушке, как все, — и никаких проблем. Все проблемы решены.

Манаси. Ничего не решено. И вообще нам пора идти.

Индраджит. Почему?

Манаси. Потому что уже поздно.

Индраджит. Ну и пусть поздно.

Манаси. Ты, по–моему, очень доволен. Ты меня всегда задерживаешь допоздна, а меня потом дома ругают.

Индраджит. Да ну его к черту, твой дом!

Манаси. Опять начинается! Я ухожу.

Индраджит (поднимаясь с травы). Ну ладно, ладно, пошли.

Манаси. Опять сердишься? Думаешь, я испугаюсь?

Индраджит. Нам пора идти. Уже поздно. Тебя будут дома ругать.

Манаси. Не пойду.

Индраджит (снова усаживается). Как хочешь.

Манаси. Нет, пойдем.

Индраджит, вставая, пробует обнять Манаси за плечи. Манаси торопливо сбрасывает его руку.

Ты что делаешь? Мы же в парке, нас могут увидеть.

Индраджит. Ну и что?

Манаси (шепотом). Смотри, кто–то идет!

На сцену вышел писатель. Он садится в углу.

Индраджит. Ну и пусть.

Манаси. Но он же нас видит.

Индраджит. Пусть любуется.

Индраджит снова обнимает Манаси. Манаси опять сбрасывает его руку, вырывается, убегает. Индраджит со смехом следует за ней. Писатель встает и выходит в центр сцены.

Писатель. Индраджит и Манаси. Они далеко зашли. Далеко зашли. Далеко зашли? А как далеко они зашли? Или они тоже ходят кругами? Все — кругами и кругами? Может быть, они поженятся. А что будет потом? А потом будет все опять кругами и кругами. Может быть, они не женятся. Что тогда? И тогда все кругами и кругами. Математическая задача, где в ответе — нуль. Никто не решается заглянуть в ответ, а все решают и решают задачу. Тогда в ответе получается — жизнь. У каждого — своя.

Входят Амал, Бимал, Камал.

Подождите, вам еще не время.

Амал, Бимал, Камал уходят.

Минуточку. А если предположить, что нет никаких кругов. Нет никакой задачи. Есть только минута. И каждая минута жизни — это жизнь. И не надо прибавлять минуту к минуте, не надо прибавлять свою жизнь к чужим. Потому что тогда–то и выходит нуль в ответе. Будем беречь минуты. Минуты — в них жизнь.

Амал, Бимал, Камал и Индраджит входят и усаживаются на скамью. Они тщательно одеты, напряжены, нервозны. Писатель уходит. Звонок. Амал переходит к стульям, предназначенным для мудрых и ученых, кланяется пустым стульям и с их разрешения усаживается на стул напротив. Он молча отвечает на безмолвные вопросы, остальные беседуют на скамье.

Бимал. Ты знаешь по именам всех членов кабинета министров?

Камал. Да нет, откуда.

Бимал. Черт, надо было справочник захватить!

Камал. А что толку? Черт их знает, какие вопросы придут им в голову.

Бимал. Который час, Индра?

Индраджит. Двадцать минут первого.

Камал. Сволочи. Нас вызвали на собеседование в одиннадцать, а сами только в двенадцать явились.

Бимал. Все равно это одна показуха. Они уже давным–давно нашли себе человека на эту работу.

Камал. Кого? Кого они берут? Того малого что вошел перед Амалом?

Бимал. А черт его знает! Кого–нибудь да возьмут.

Камал. Сколько времени Амал уже там?

Индраджит. Минут пять.

Бимал. Интересно, какие вопросы они ему задают.

Амал встает со стула. Он пытается уйти в том же направлении, что пришел, но сидящие на стульях одергивают его, и он, глупо улыбаясь, уходит в другую сторону.

Камал. Интересно, а по технике спрашивают?

Бимал. Вряд ли. Им же вообще все равно, что ты отвечаешь. Им важно — как.

Камал. Это точно. Уж лучше лихо ответить: «не знаю», чем нести околесицу.

Индраджит. Между прочим, лихо ответить «не знаю» довольно трудно, ты не находишь?

Звонок. Уходит Бимал. Оставшиеся двое продвигаются по скамье.

Камал. Горло пересохло. У тебя с собой нет какого–нибудь лекарства?

Индраджит. Нет.

Камал достает сигарету, собирается закурить.

Зачем же ты куришь, если пересохло горло?

Камал. И то правда. Сигарета не поможет.

Прячет сигарету.

Ты уже на скольких собеседованиях был?

Индраджит. На пяти.

Камал. Лидируешь. У меня это четвертое. И что тебе потом сообщали?

Индраджит. Ничего. Одна фирма прислала — сожалеют, что не могут взять.

Камал (помолчав). Через месяц отец уходит на пенсию.

Индраджит не отвечает. Входит писатель, улыбается, садятся на скамью рядом с Индраджитом. Пауза.

Писатель. Который час?

Индраджит. Половина первого.

Камал (писателю). Вас на который час вызывали?

Писатель. На одиннадцать. Я сегодня утром был еще на одном собеседовании, в половине одиннадцатого назначили. Мне всегда так везет. Я уж думал, опоздаю сюда. Шел, ни на что не надеялся. Но, думаю, дай все–таки зайду.

Камал. Вас еще не приглашали?

Писатель. Нет еще. Я спрашивал. Хоть в чем–то повезло.

Тем временем Бимал закончил собеседование. Он выходит. Звонок. Со скамьи встает Камал.

Сигарету?

Индраджит. Спасибо, не курю.

Писатель закуривает.

Писатель. Вы не знаете, какие вопросы задают?

Индраджит. Нет, они никому не разрешают выходить сюда.

Писатель. Всегда так делают. Но дело в том, что у этих сукиных детей мало вопросов и они задают одни и те же.

Индраджит. А как прошло то собеседование, на котором вы утром были?

Писатель. Очень мало надежды. Правда, там работа была получше, чем здесь.

Индраджит. Поэтому вы и пошли туда, рискуя все проворонить здесь?

Писатель. Конечно. В этом и была моя ошибка, видимо. Если работа нужна до зарезу, то гораздо разумнее искать работу попроще — легче найти.

Индраджит. Ну, в общем, вы ничего не потеряли.

Писатель. Поэтому я и говорю, что мне повезло. А если бы опоздал? Я уже три ночи не спал. Если б вы только знали, как мне нужна работа!

Индраджит. А кому не нужна?

Писатель. Нет, я понимаю, что каждому нужна. Но, может быть, мне нужна больше, чем другим. Да, впрочем, я ведь могу рассказать вам, в чем дело. Понимаете, я уже снял квартиру. Недорогую квартиру, как вы знаете, найти трудно. А эта — с отдельной уборной.

Индраджит. Простите, я не совсем…

Писатель. Видите ли, я женился против воли отца. Если я не найду работу в течение месяца, от квартиры придется отказаться. Мне не у кого брать взаймы. на квартиру…

Амал, Бимал и Камал усаживаются на стулья, предназначенные для мудрых и ученых. Теперь звонит Амал. Входит Индраджит и садится напротив них. Идет безмолвный обмен вопросами и ответами. Писатель молча курит. Потом выбрасывает сигарету, выходит на середину сцены.

Амал ушел на пенсию. Его сын Амал ищет работу. Бимал болен. Его сын Бимал ищет работу. Камал умер. Его сын Камал ищет работу. И Индраджит — тоже. И сын Индраджита — Индраджит. На улице стоит семилетний мальчишка. У него деревянный ящичек чистильщика. Он держит маленького братишку. На улице стоит девушка. Зовут ее Лила. Ее муж умер от туберкулеза. Небо пылает розовым закатом. В розовом закате Манаси стремится полюбить жизнь. Жизнь. Так много жизни. Так много клочков, кусочков, обломков, обрывков, молекул и атомов. Они смешиваются, перемешиваются и движутся кругами и кругами. Они складываются вместе и движутся кругами и кругами неслыханно громадного колеса… А я должен писать о них. Я должен вложить в слова трагедию вращения атомов… Но язык бессилен. Но слова немы, измучены, изуродованы.

Индраджит уходит. Звонок.

Звонок. Один атом погиб, другой занял его место. Три атома. Бесчисленные атомы смешиваются, перемешиваются и заставляют вращаться гигантское колесо. Секунды, минуты, часы — круги и круги.

Звонок. Амал, Бимал и Камал проявляют признаки нетерпения.

Звонок. Будет еще звонок. А Земля все та же. А век все тот же. Моя планета! Моя эпоха! К черту гигантское колесо! К черту математические задачи! Мы — существуем! Амал, Бимал, Камал — живут! И Индраджит — тоже. И я — тоже. Мы живем! Мы живем сейчас! Мы живем на этой земле.

Амал, Бимал и Камал нетерпеливо встают со стульев. Звонок звонит почти беспрерывно. Гаснет свет. Сцена медленно погружается в темноту. Освещена только фигура писателя.

Я раздвоен. Я разъят на атомы. Я симфония из атомов. Земля раздавлена, но все еще жива. Столетие старо, но все еще живо. Столетие старо, но все еще прислушивается.

Полная темнота.

Хор (негромко).

Земля раздавлена, но все еще жива.

Столетие старо, но все еще прислушивается.

Земля раздавлена, но все еще жива.

Столетие старо, но все еще прислушивается.

Акт II

Писатель вытирает пыль со столов и стульев, постепенно приближаясь к середине сцены.

Писатель. Из дома — в школу, из школы — в колледж, оттуда — в жизнь, а жизнь — это контора. Такая, как эта. Здесь работает много людей. Они делают важную работу. Здесь работают Амал, Бимал, Камал и Индраджит.

Входят Амал и Бимал.

Амал. Опять электричка в восемь пятьдесят две опоздала!

Бимал. И в Сиалде такая пробка была утром!

Входят Камал и Индраджит. Амал и Бимал уже заняли свои места за столами.

Камал. Опоздал на девять тринадцать ну буквально на одну минуту.

Индраджит. А я два автобуса пропустил — не втиснешься.

Садятся за столы.

Амал (Бималу). Ну, как твой сын?

Бимал. Поправляется. (Камалу.) Твоя дочка я 0–шла в школу?

Камал. Нет еще. (Индраджиту.) Ручку свою нашел?

Индраджит. Нет, наверное, в трамвае потерял.

Амал. Хариш!

Бимал. Хариш!

Камал. Хариш!

Индраджит. Хариш!

Никто не отвечает. Они повышают голос.

Амал. Хариш!

Писатель. Да, господин.

Бимал. Чашку чая.

Камал. Хариш!

Писатель. Да, господин.

Камал. Сбегай за сигаретами.

Индраджит. Хариш!

Писатель. Да, господин.

Индраджит. Отправь это письмо.

На протяжении всей сцены писатель не сделал ни одного движения. Ему никто не дал ни деньги на сигареты, ни письмо. Никто даже не посмотрел на него.

Амал. Карманников развелось нынче! Вчера вот тоже в автобусе… Только он завернул на…

Бимал. Гомеопатам вполне можно доверять. Мой деверь, уж не знаю сколько лет, страдал от хронической дизентерии…

Камал. А какие теперь трудные экзамены в третьем классе. Не только по…

Писатель пересекает сцену тяжелыми шагами. Четверо привстают со стульев, садятся снова. Звонит телефон.

Писатель. Алло! Алло! Да, да, да. Заказ. Доставка. Безналичный. Пятнадцать процентов. Да. Всего.

Опять начинает подписывать бумаги.

Амал. Хариш!

Бимал. Хариш!

Камал. Хариш!

Индраджит. Хариш!

Писатель по очереди подходит к каждому из столов.

Писатель. Да, господин. Да, господин. Да, господин. Да, господин.

Амал передает ему папку.

Амал. Отнеси это господину Бималу.

Писатель передает папку Бималу. Бимал вручает ему другую папку.

Бимал. Господину Камалу.

Все повторяется.

Камал. Господину Нирмалу.

Писатель. Господин Нирмал на пенсии!

Камал. Тьфу ты! Я имел в виду господина Индраджита.

Писатель относит папку Индраджиту.

Индраджит. Господину Амалу.

Амал. Господину Бималу.

Бимал. Господину Камалу.

Камал. Господину Индраджиту.

Писатель бегает с папками от одного стола к другому, убыстряя темп, пока все это не начинает напоминать карусель. Звонок. Писатель подходит к столу начальника, возвращается.

Амал. Хариш!

Бимал. Хариш!

Камал. Хариш!

Индраджит. Хариш!

Писатель (ухмыляется). Господин директор послал меня за кофе.

Амал. Ну, хорошо.

Бимал. Ну, хорошо.

Камал. Ну, хорошо.

Индраджит. Ну, хорошо.

Писатель выходит на середину сцены.

Писатель. После папок — чай. Потом опять папки. Потом обеденный перерыв. Снова папки. Снова чай. Потом — троллейбусы, трамваи, автобусы и электрички. Есть контора и побольше. Там работа еще важнее.

Амал. Гхош, старина, ты вечером в клуб придешь?

Бимал. Нет, я сегодня спешу домой. Жена уходит в гости.

Камал. Рой, старина, починил автомобиль?

Индраджит. Да нет, зажигание барахлит. А такси невозможно достать. Такая морока с этими такси!

Писатель перешел к столу директора. Звонит телефон.

Писатель. Алло, алло. Да. Да. Совещание. Заседание. Бюджет. Доклад. Да. Да. Всего хорошего. (Вызывает.) Мисс Мальхотра!

Входит Манаси с блокнотом стенографистки.

Манаси. Слушаю вас.

Писатель (прохаживаясь по сцене). В ответ на ваш номер — в связи с вышеупомянутым — при наличии возможности — не позднее пятнадцатого — сего года — рассчитывая на ваше сотрудничество — заранее благодарны. (Звонит телефон.) Алло, алло. Да. Да. Совещание. Заседание. Бюджет. Доклад. Да. Да. Всего хорошего. Благодарю вас, мисс Мальхотра. Это — все.

Манаси уходит. Писатель выходит на просцениум, обращается к зрительному залу.

Это — все, мисс Мальхотра. Это — все, дамы и господа. Это — все!

Уходит.

Амал. Это — все.

Бимал. Это — все.

Камал. Это — все.

Постепенно они начинают повторять слова «это — все» хором и даже пританцовывают. Молчит только Индраджит. Остальные — смеются.

Амал. Встряхнись, старина!

Бимал. Проснись, старина!

Камал. Приди в себя, старина!

Один за другим они похлопывают Индраджита по плечу и выходят.

Индраджит сидит за столом. Молчит. Входит писатель. Начинает вытирать пыль. Индраджит механически перебирает папки.

Писатель. Вы что–нибудь ищете, господин?

Индраджит. А? Да, ищу.

Писатель. Что вы ищете, господин?

Индраджит. Что–нибудь другое.

Писатель. Простите, господин?

Индраджит. А? Нет, ничего. Все равно ничего другого нет. Разве не так? Это — все. Так ведь?

Писатель. Извините, господин. Я вас не совсем понимаю. У вас что–нибудь пропало? Вы не можете найти?

Индраджит. Я ничего не могу найти, Хариш. Впрочем, дело не в этом. Передай завтра эту папку господину Амалу, а эту — господину Бималу, а вот эту — господину Камалу. Пусть ее подпишет начальник. Может быть, я завтра не приду.

Писатель. Вы нездоровы?

Индраджит. Нездоров? Очень может быть. Я буду нездоров завтра. До свидания.

Уходит.

Писатель. Амал ушел, Бимал ушел, Камал ушел, Индраджит сидит и думает. Индраджит ушел, я сижу и думаю. Я — частица, думаю о целом. Я, пылинка, думаю о планете. Зачем? А может быть, пылинка — это основа жизни. Но земля раздавлена, но небо мертво, а эпоха тупо качает головой. А я все сижу и думаю. Я думаю о Человеке, о целом Человеке, и кусочки моего сознания кружатся в непрестанном поиске. В поиске чего–то нового.

Входит тетушка.

Тетушка. Так вот ты где? А я тебя ищу. Ты что здесь делаешь?

Писатель. Думаю.

Тетушка. Все бы тебе думать! О чем ты думаешь?

Писатель. Я думаю — кто мы?

Тетушка. А что тут думать? Ты — это ты. А к же ты еще?

Писатель. Верно, конечно. Мы — это мы. Мне никогда это не приходило в голову. Но — кто же мы?

Тетушка. Ну что ты говоришь! Вы все — очень способные молодые люди. Получили такое хорошее образование. Все на такой хорошей работе…

Писатель. Ты, наверно, права. Только я хочу задать тебе еще один вопрос. Потрудней.

Тетушка. Ну, спрашивай.

Писатель. А зачем мы?

Тетушка. То есть как зачем мы?

Писатель. Ну, зачем мы живем на свете?

Тетушка. Чепуха какая! А почему бы нам не жить?

Писатель. Это не логично.

Тетушка. Я твоей логики не разумею. Я только знаю что тебе приходят в голову всякие глупости, потому что ты не женат. Почему ты не женишься?

Писатель. Я ведь говорил не о женитьбе.

Тетушка. Вот в этом и беда. Ты никогда не говоришь о женитьбе. Только и говоришь, зачем, почему, отчего! Можешь ты мне объяснить, почему ты не женишься?

Писатель. Трудно объяснить. Я пока не нашел ответа на вопрос, зачем я должен жениться.

Тетушка. Какой здесь может быть вопрос? Все женятся, а ты почему не можешь?

Писатель. Ну вот, ну вот, начинается! Все так делают. Раз все, значит, и я. Почему чихают, почему кашляют, почему плачут, почему смеются, почему живут — а потому, что все так делают.

Тетушка. Ну, пошло!

Хочет уйти, но писатель останавливает ее.

Писатель. Почему любят, почему ненавидят, почему страдают, почему клянут судьбу. Почему плачут, почему смеются, почему живут — а потому, что все так делают.

Тетушка. Ты перестанешь или нет?

Писатель. Почему ночью спят, почему стараются поступать правильно, почему живут и почему умирают — потому что все так делают.

Тетушка. Ты сумасшедший, просто сумасшедший. Вот если б ты женился, у тебя бы вся эта дурь из головы вылетела!

Тетушка уходит. Писатель обращается к зрительному залу.

Писатель. Женитьба. Рождение, женитьба, смерть. Сначала рождение, потом женитьба. Сначала женитьба, потом смерть. Давным–давно я слышал сказку. Помню, там был принц. И принцесса. И после многих приключений они поженились и были вечно счастливы. Счастливы. Так счастливы, что об этом даже глазку сложить нельзя было.

Свадебные колокольчики. Манаси — новобрачная.

Женитьба. Муж и жена.

Входит Амал.

Манаси (счастливым голосом). Уже вернулся?

Амал. Я сказал директору, что мне нездоровится.

Манаси (перепуганно). Тебе действительно плохо?

Амал. Конечно, мне плохо без тебя.

Манаси (смеясь). Ах ты, мой глупенький!

Амал. Ты мне не рада?

Манаси. Конечно, нет. Чему тут радоваться?

Смеются. Манаси подходит к Амалу. Он обнимает ее.

Писатель. Супружество. Муж и жена.

Амал уходит. Манаси теперь домохозяйка. Входит Бимал с газетой, садится, читает. Манаси подходит к нему. Бимал не обращает на нее внимания.

Манаси. Наверное, сегодня в мире произошли чрезвычайные события.

Бимал. Ты что? С чего ты это взяла?

Манаси. Ты все утро не можешь оторваться от газеты.

Бимал. Да я только что открыл ее. (Откладывает газету.) Так что ты хотела мне сказать?

Манаси. Ничего особенного. Хотела спросить, вечером куда–нибудь пойдем?

Бимал. Сегодня? Понимаешь, сегодня у нас на боте один служащий уходит на пенсию, мы решили собраться и отметить это дело. А куда ты хотела пойти?

Манаси. Никуда. Ты бриться будешь? Уже девять часов.

Бимал. Девять?! Ах ты, черт!

Торопливо убегает.

Писатель. Супружество, муж и жена.

Манаси — задерганная и уставшая мамаша Входит Камал.

Манаси. Неисправимый ты человек! Прекрасно знаешь, что Кока болен, и все равно где–то болтаешься до десяти часов.

Камал. Я принес тебе овсянку.

Манаси. И страшно гордишься этим. Выполнил свой долг. А ты подумал, чем я буду кормить ребенка до десяти часов?

Камал. Так что, в доме совсем ничего нет?

Манаси. Что было, я ему уже дала. Апельсины купить ты, конечно, забыл. Ну, сколько раз я тебе говорила…

Камал. Апельсины в магазине очень дорогие. Я решил заглянуть завтра на базар.

Манаси. В общем, иди и мой руки. Ужин стынет.

Камал выходит. Манаси удаляется в противоположном направлении.

Писатель. Супружество. Мужчина и женщина. Муж и жена. Амал, Бимал, Камал. Индраджит — тоже.

Входит Индраджит.

Боже мой, кто это? Ты, Индраджит?

Индраджит. Привет, вот не ожидал тебя видеть.

Пожимают руки.

Писатель. Я тебя сто лет не видел.

Индраджит. Сто не сто, а, по–моему, лет семь мы не виделись. Так?

Писатель. И где ты был все эти годы? В Бхопале?

Индраджит. Нет. С той работы я через год ушел. С тех пор ездил с места на место. Перебрасывали из одного отделения фирмы в другое.

Писатель. То есть как раз то, чего ты хотел?

Индраджит. Разве? Разве этого я хотел? Не знаю.

Писатель. Ну что ты, забыл, как мечтал о пингвинах, кенгуру, эскимосах?

Индраджит. А! Набор из учебника географии Для шестого класса. Ты все еще помнишь об этом?

Писатель. А ты забыл?

Индраджит. Нет. Не забыл. Просто, наверное, я сильно изменился. Не знаю, конечно, что произошло бы, если б мы в тот день ушли из дома с двумя рупиями в кармане. Только теперь мне кажется, что нет никакого мира за пределами учебника географии. А если есть, то не в нашей стране.

Писатель. За границей?

Индраджит. Не знаю. Я никогда не был за границей. Однажды был разговор о том, чтобы поехать на работу в Малайю. Ничего не вышло.

Писатель. А если б вышло, поехал бы в Малайю?

Индраджит. Конечно, поехал бы.

Писатель. Ты ведь так и не женился?

Индраджит. Все времени нет. А ты?

Писатель. То же самое.

Индраджит. Ну, а как остальные?

Писатель. Кто, например?

Индраджит. Амал, Бимал, Камал.

Писатель. У них все нормально, хорошая работа, хорошие семьи.

Индраджит. Как ты странно это сказал.

Писатель. Нет, нет, у них действительно все в порядке. Правда, я им не завидую. А ты?

Индраджит. Не знаю.

Писатель. А как Манаси?

Индраджит. Какая еще Манаси? Ах, да, ты же называл ее Манаси. С ней все в порядке.

Писатель. И где она сейчас?

Индраджит (с улыбкой). Ты хочешь спросить, замужем ли она? Нет, не замужем. Работает учительницей в Хазарибаге.

Писатель (помолчав). Ну и что? Это все, что ты можешь сказать?

Индраджит. Что еще тебе сказать?

Писатель. Что хочешь.

Индраджит. Ей–богу, ничего. Никаких событий, никаких происшествий. Я работаю. Она работает. Я пишу письма. Она отвечает. Раз в год мы встречаемся. Берем отпуска в одно и то же время и приезжаем в Калькутту. Больше ничего.

Писатель. А жениться на ней ты не собираешься?

Индраджит. Может быть, когда–нибудь и поженимся. Но пока что нет. Был в нашей жизни такой день — я как раз окончил колледж, — когда мы могли пожениться без долгих размышлений. Сидели в парке на траве, разговаривали. Строили планы. Спорили. Потом поспорили по–настоящему…

Вошла Манаси. Она сидит на траве под лохматым деревом. Индраджит подходит к ней. Писатель отходит в сторонку.

Манаси. Я не могу, Индра.

Индраджит. Почему?

Манаси. Ну, почему ты так настаиваешь? Дай мне время, дай мне подумать. Ты напрасно на меня сердишься.

Индраджит (помолчав). Я на тебя не сержусь. Завтра я уезжаю в Бхопал. Поэтому и хотел, чтобы ты дала мне ответ.

Манаси. Разве на твоем отъезде в Бхопал все кончается?

Индраджит (медленно). Не знаю.

Манаси. Индраджит!

Индраджит. Не знаю, Манаси. Ничего не знаю.

Манаси (тихо). Тогда… может быть, подождем, пока ты не узнаешь? Поезжай в Бхопал, подумай.

Индраджит. Теперь кто сердится?

Манаси. Я не сержусь, Индра. Просто я знаю, о чем говорю. Жизнь — это жизнь, а не игра в бирюльки.

Гаснет свет. Манаси исчезает в темноте. Когда сцена освещается снова, Индраджит стоит рядом с писателем.

Индраджит. Игра кончилась, детство миновало. Жизнь — это жизнь. Мы размышляли, мы прикидывали, мы и по сей день размышляем и прикидываем. Мы боимся превратить жизнь в игру. Шутка, что ли? Жизнь — такая бесценная вещь. Ты газеты читаешь?

Писатель. Иногда.

Индраджит. Я читал, что все эти атомные штучки управляются кнопками и что есть система блокировки — знаешь, как на железной дороге, — так что никто не может случайно начать атомную войну, если даже нажмет не ту кнопку по ошибке. Ты только подумай: атомная бомба, или водородная бомба, или еще какая–то бомба могла бы уничтожить весь мир — из–за дурацкой ошибки. Можешь себе представить?

Писатель. Ты к чему все это клонишь?

Индраджит. А ни к чему. К тому, что жизнь — очень ценная штука. Поэтому с ней нельзя шутить. К ней надо относиться серьезно. Над ней надо размышлять.

Писатель. Значит, ты готов жениться. А Манаси решилась?

Индраджит. Не совсем так. Нельзя же все время говорить и думать об атомных бомбах. Вот посмотришь на звездное небо, вспомнишь все, что ты читал по астрономии, и начинаешь задумываться над местом нашей планеты в солнечной системе, на планете живет микроб под названием человек — а у него какое значение? Но и об этом нельзя думать все время. А то можно нечаянно повеситься.

Писатель. Но ты же все равно об этом думаешь?

Индраджит. Иногда. А иногда я воспринимаю свою жизнь как что–то очень значительное, забываю, как она ничтожна в сравнении с вечностью, забываю, что мое существование еще менее осмысленно, чем существование невидимой пылинки во вселенной. Мне тогда начинает казаться, что важнее всего во вселенной именно моя жизнь.

Писатель. Может быть, природа дала нам умение забывать, как оружие для борьбы со смертью.

Индраджит. Оружие оказалось не из могучих. Плоды познания. Небо, усыпанное звездами. Смешение всего. Ты, я, Манаси, Амал, Бимал, Камал…

Голос Индраджита заглушает музыка. Гаснет свет. Когда музыка стихает, слышен голос Индраджита в темноте.

Самое глупое, что может сделать человек, самое нелепое, на что он способен, — это его попытка вырваться из неизменного ритма смерти.

Прожектор высвечивает фигуру Манаси.

Манаси. Пусть я микроб, но я ищу. И мне не стыдно искать. Дерзкое утверждение жизни — залог бессмертия мгновенной вспышки.

Гаснет свет. Когда он зажигается снова, на сцене один писатель.

Писатель. Дерзкое утверждение жизни. Чьей жизни? Индраджита, Манаси, моей, еще чьей? Амала, Бимала, Камала?

Входит Амал.

Амал. Здорово, поэт. Как жизнь?

Писатель. Спасибо, в порядке.

Амал. Все пишешь?

Писатель. Бывает.

Амал. Закончил свою пьесу?

Писатель. Нет. А ты как живешь?

Амал. Паршиво.

Писатель. Что так?

Амал. Испортил себе всю карьеру, когда связался с этой вонючей фирмой. Ты только представь себе. Шесть лет занимаю должность старшего помощника, а когда освобождается место помощника директора, так берут человека со стороны!

Писатель. Скажите пожалуйста!

Амал. Ну, не свиньи? Впрочем, я сам виноват. Предлагали мне перейти на другую работу, а я не пошел. Решил дождаться повышения здесь. Вот теперь и сижу, как дурак. Не жизнь, а свинство.

Писатель. А как дома?

Амал. Не спрашивай. Шесть лет я торчу в этой фирме и все еще старший помощник. Жена считает, что я неудачник. Ну ладно, я побежал.

Амал уходит, приходит Бимал.

Бимал. Привет поэту, как живешь?

Писатель. Спасибо, все в порядке.

Бимал. Все пишешь?

Писатель. Бывает.

Бимал. Закончил свою пьесу?

Писатель. Нет. А ты как живешь?

Бимал. Не жалуюсь. Меня перевели в Ранчи. Завтра уезжаю.

Писатель. Семью берешь с собой?

Бимал. Да, там дают квартиру. Но поедет со мной только жена, потому что сын учится в английской школе. Я в эти обыкновенные школы вообще не верю. А какие школы в Ранчи, я думаю, ты себе представляешь.

Писатель. Я смотрю, ты счастлив, всем доволен.

Бимал. Жаловаться не на что. Ты меня извини, у меня дел перед отъездом! Тебе в какую сторону? А то подвезу.

Писатель. Нет, спасибо.

Бимал. Тогда пока.

Бимал уходит, входит Камал.

Камал. Привет! Как жизнь?

Писатель. Спасибо, в порядке.

Камал. Все пишешь?

Писатель. Нет.

Камал. Бросил? Конечно, когда сталкиваешься жизнью лицом к лицу, тут не до хобби. Вот ты, помнишь, я играл на аккордеоне? Тоже бросил. Аккордеон сломался. Нет денег починить. А ты застрахован?

Писатель. Нет.

Камал. Ты не застраховал свою жизнь? Как ты можешь так рисковать? Это же все–таки обеспечение какое–то. Кто знает, что ждет нас впереди. Застрахуй жизнь.

Писатель. А кому останутся эти деньги?

Камал. А ты разве не женат?

Писатель. Нет.

Камал. Ну, женишься. А раз женишься, пойдут дети. Да и ты не молодеешь. А с возрастом страховка меньше. Ну, говори, на какую сумму тебя застраховать? Я все устрою, я страховой агент.

Писатель. А ты что, бросил свою работу?

Камал. Ты спятил? Кто это бросает работу? Понимаешь, у меня есть прекрасная идея для бизнеса. Если все пойдет хорошо, я смогу и работу оставить, и страховку эту проклятую. Ты никого не знаешь, кто бы мне дал денег под эту идею?

Писатель. Нет, никого.

Камал. Ну, не важно. Кого–нибудь найду. У меня прекрасная идея. Пока. Не забудь застраховаться.

Камал уходит.

Писатель. Дерзкое утверждение жизни — залог бессмертия мгновенной вспышки. Вот мы и есть эти вспышки. Я должен написать пьесу о притязаниях на бессмертие мгновенных вспышек — Амала, Камала, Бимала. И Индраджита.

Входит Индраджит.

Индраджит, чем оправдано твое притязание на бессмертие?

Индраджит. Что, что?

Писатель. Это я просто так. Манаси видел?

Индраджит. Нет еще. Мы с ней договорились встретиться в том парке.

Индраджит уходит.

Писатель. Ну да, в том парке. Под лохматым деревом. Так много слов. Так много надежд. Все осталось на этой траве. На зеленой траве рождается жизнь, растет, устает, переплетается с другой жизнью… Индраджит и Манаси. Опять будут сидеть в этом парке на зеленой траве, разговаривать. Опять слова, но слова стареют. Они повторяются снова и снова. Но это не важно. Пойдем посидим на зеленой траве. Там так хорошо пахнет разогретой землей. Оставим на траве еще немного слов, посидим под розовым сиянием закатного неба.

Вошла Манаси. Она сидит рядом с Индраджитом. Они разговаривают. Писатель — в сторонке.

Индраджит. Может быть, мы теперь не скоро увидимся.

Манаси. Почему?

Индраджит. Я собираюсь уехать.

Манаси. Ты и так уже не живешь в Калькутте.

Индраджит. А теперь собираюсь уехать совсем далеко. За границу.

Манаси. Куда?

Индраджит. В Лондон.

Манаси. В Лондон? А работа у тебя там будет?

Индраджит. Ничего не знаю. Есть только деньги на билет. И я получил письмо, что меня принимают на вечерние курсы. Паспорт готов, документы в порядку а работу я себе найду.

Манаси. А если не найдешь?

Индраджит. Устроюсь как–нибудь. Я же один — прокормлюсь.

Манаси (помолчав). Индра, сколько ж ты так будешь бродить с места на место?

Индраджит. Сколько сил хватит.

Манаси. Тебе это нравится?

Индраджит. Нет.

Манаси. Тогда почему?

Индраджит. Что — почему?

Манаси. Почему ты не устроишься в жизни?

Индраджит. А мне это понравится?

Манаси. Не знаю.

Индраджит. И я не знаю. А вообще, дело в том, нравится или не нравится. Жизнь не для того предназначена, чтобы нравилось.

Манаси. Индра!

Индраджит. Что?

Манаси. Ты бы успокоился, если бы женился на мне?

Индраджит. Не знаю. Теперь уже не знаю. Раньше знал.

Манаси. Ты на меня никогда не сердишься?

Индраджит. Раньше сердился. Теперь уже нет. Ну, кто знает, что получилось бы из нашего брака? Может быть, мы даже дружить бы перестали.

Манаси. Может быть, у нас установились бы другие отношения, даже лучше нынешних.

Индраджит. Не знаю. Я без конца думаю, думаю, спорю с собой, что–то себе доказываю, в чем–то себя убеждаю и всегда возвращаюсь к тому, с чего начал. Возвращаюсь к этой короткой фразе — «не знаю». Я так устал. Мне надоело думать, спорить, доказывать и убеждать. Я же все равно ничего не могу сделать. Мне все надоело. Я устал. Мне все время хочется спать.

Пауза.

Манаси. Давай погуляем.

Индраджит. Давай.

Они встают с травы и медленно уходят. К центру сцены усталыми шагами подходит писатель.

Писатель. Я устал.

Отложим все эти вопросы.

Дай мне отдохнуть

Среди теней глубокого сна.

Что толку в словах?

Что спорить с ветром?

Я устал размышлять,

Я хочу отдохнуть

Один

Среди теней глубокого

Сна.

Я устал искать,

Я так и не понял,

Что я в мире искал.

Я устал от усталости,

А планета тяжелая.

Все лежит неподвижно и мертво.

Я устал не спать

Над могилой смерти

И лживых надежд

Бытия.

Хватит проблем!

Хватит вопросов

И размышлений!

Я хочу отдохнуть

Среди теней глубокого сна.

Акт III

Амал, Бимал и Камал играют в карты. Каждый говорит по фразе, после чего бросает карту на стол. Камал берет со стола три карты. Идет игра.

Амал. Пятнадцатого августа тысяча девятьсот сорок седьмого года Индия добилась независимости.

Бимал. Мы освободились от оков британского империализма.

Камал. Мы готовы создать независимое общество.

Амал. Капиталистической системе — конец.

Бимал. Фашизм — путь к уничтожению мира.

Камал. Важнее всего — сохранить индивидуальность.

Амал. Демократией ничего нельзя добиться.

Бимал. Диктатура плоха в любой форме.

Камал. Простые люди всюду страдают.

Амал. Вся страна погрязла в коррупции.

Бимал. Правительство никуда не годится.

Камал. Власть разлагает, а абсолютная власть ведет абсолютному разложению.

Амал. Политика — грязное дело.

Бимал. Каждый должен заниматься своим делом.

Камал. Живи и дай жить другому — вот лучшая политика.

Амал. А повышения я так и не получил.

Бимал. Квартиру мне дали паршивую.

Камал. Из моей прекрасной идеи ничего не вышло.

Амал. Жена болеет.

Бимал. Сын провалился на экзаменах.

Камал. Отец умер.

Амал. Черт знает что.

Бимал. Не жизнь, а свинство.

Камал. До чего все опротивело.

Амал. Бимал…

Бимал. Камал…

Камал. Амал…

Амал. Бимал…

Бимал. Камал…

Камал. Амал…

Слышен громкий голос писателя.

Писатель. И Индраджит!

Амал. Как жизнь, поэт?

Бимал. Как жизнь, поэт?

Камал. Как жизнь, поэт?

Никто из них не поднял головы. Они продолжают играть в карты.

Писатель. Вчера получил письмо от Индраджита.

Амал. Что пишет?

Бимал. Он, по–моему, где–то за границей?

Камал. Он разве еще не вернулся?

Писатель. Сдал последние экзамены.

Амал. Правда? Рад за него.

Бимал. Теперь вернется, получит приличную работу.

Камал. Ну еще бы! С иностранным–то дипломом!

Писатель. Хотите, прочитаю вам письмо?

Амал. Ну что ж, пожалуй.

Бимал. А длинное письмо?

Камал. Не важно, в конце концов, длинное или короткое.

Писатель начинает читать письмо. Игроки не обращают на него внимания. Они продолжают играть.

Писатель. Калькутта, Бхопал, другие города, опять Калькутта, Лондон. Прошлое — кругами и кругами, как будто вращается огромное колесо. Но это только кажется. На самом деле это не колесо. Движение идет как будто по спирали. Каждый виток чуть выше другого. И в этом трагедия. Трагедия знания. Я вижу, я познаю, я понял, я отбрасываю. Мне нужно что–то новое — и все равно я все время чего–то жду, жду невозможного. Я все еще продолжаю думать, что это — еще не все. Наступит день — и случится что–то настолько ослепительное, что все померкнет в сравнении с этим. Упрямый, нелепый, невыносимый сон! Он мне упрямо снится. Даже когда я не сплю.

Входит Индраджит. Он останавливается возле писателя. Амал, Бимал, Камал продолжают играть в карты. Писатель не отрывает глаз от письма. Индраджит начинает говорить.

Индраджит. Я добился всего, что хотел. И оказалось, что я хотел не этого. Вот в чем истина. Я еще многого добьюсь. А когда добьюсь, пойму, что мне не это нужно. Вот в этом тоже истина. Прошлое и будущее. Все еще направлено в разные стороны, потому что мечта не умерла. Когда она умрет, будущее и прошлое сольются воедино. Тогда настоящее сможет прекратить заглядывать в будущее, в нелепой надежде. Настоящее тогда станет конечной геометрической точкой. Называется эта точка — смерть.

Вошла Манаси.

Манаси. Смерть?

Индраджит. Да, смерть. Смерть — это счастливое событие. Многие люди счастливее всего, когда умирают. Для них завтрашний день слился со вчерашним. И они счастливы в смерти. Все равно же я умру. Почему же не сегодня?

Манаси. Не умирай. Живи.

Индраджит. Чтобы жить, надо верить. Верить в бога, или в судьбу, или в работу, или в человека, или революцию, или в себя, или в любовь. Разве я могу сказать, будто во что–то верю?

Манаси. Разве ты не веришь в жизнь?

Индраджит. Жизнь? Стараешься занять себя мелкими, ненужными делами, потому что нет ответа на самый большой вопрос. Играешь в скучную игру лжи и притворства, и все это не нужно и никогда не было нужно, но почему–то все это делаешь. Это жизнь. Жизнь человека. Я — человек. Один из миллионов, один из миллиардов. И ложь моей жизни — это ложь миллионов и миллиардов людей.

Манаси. Чего ты хочешь?

Индраджит. Заснуть. Или смеяться над всем этим. Просмеяться всю свою жизнь. Наверное, это самое правильное. Жизнь так нелепа, что было бы смешно не посмеяться над ней!

Индраджит смеется. Манаси и писатель, низко склонив головы. уходят со сцены в противоположных направлениях. Амал, Бимал и Камал начинают смеяться, хотя они ничего не слышали и не понимают, что их, собственно, насмешило. Смех становится все громче. Писатель выбегает на сцену и машет зрителям, умоляя жестами перестать смеяться, — как будто бы смеются они! Амал, Бимал и Камал, смеясь, уходят со сцены. Индраджит — тоже.

Писатель. Перестаньте смеяться. Ради бога, перестаньте смеяться. Я не могу писать. Ну, разве вы не видите, как я стараюсь. Я изо всех сил стараюсь написать пьесу. Пьесу про Амала, Бимала, Камала и про Индраджита.

Входит тетушка.

Тетушка. Есть хочешь?

Писатель. Нет.

Тетушка уходит, входит Манаси.

Манаси. Есть хочешь?

Писатель (закрывая лицо руками). И ты тоже?!

Манаси. Извини! Я ошиблась. Я должна была спросить — ты что–нибудь написал?

Писатель. Как я могу писать? Индраджит не возвращается. Он за три года написал мне три письма. И во всех трех письмах одно и то же.

Манаси. Что он пишет?

Писатель. Все те же круги. Все идет кругами и кругами. Но не умирает, не умирает упрямый, нелепый, невыносимый сон. Он отказывается умирать. Человек видит жизнь реалистически, а думает о ней романтически. Разве можно написать пьесу о таком человеке?

Манаси. Нужно.

Писатель. Это невозможно. Я стараюсь увязать его жизнь с событиями. А он ускользает. Он говорит: это реальность. Чем больше я заставляю его говорить, тем дальше ускользает он. Он говорит: это не настоящие слова. Он говорит, что знает, он знает слишком много.

Манаси. И все же он мечтает.

Писатель. Но день придет, и кончится мечта.

Манаси. Я знаю.

Писатель. И что тогда будет?

Манаси. Тогда мечты не будет.

Писатель. И что тогда?

Манаси. Тогда он не сможет держаться за соломинку.

Писатель. И он утонет.

Манаси. Пусть тонет. Может быть, в глубине он найдет твердую почву, может быть, с этого и начинается настоящая жизнь.

Писатель. Откуда ты знаешь?

Манаси. Я ничего не знаю. Я глупая. Я ничего не знаю. Я просто верю.

Манаси уходит.

Писатель. Веришь? Как можно верить в дно морское?

Входит Индраджит.

Индраджит.

Держаться на плаву,

Цепляясь за соломинку.

Жить

Одной лишь жалкой верой.

Земля размыта

В сером тумане слез.

Сияние за облаками

Меркнет во лжи

Одинокого пути.

Пусть исчезнут

Лживые утешения!

Слепая вера —

С глаз долой.

Лучше утонуть

И самому увидеть,

Что в глубине

И глубоко ли дно.

Человек живет,

Странное создание, —

Строит каменный дом

На дне морском.

Писатель. Индраджит!

Индраджит не оглядывается. Он механически повторяет стихи. Также механически отвечает.

Индраджит. Что?

Писатель. Так ты вернулся?

Индраджит. Да.

Писатель. Когда ты вернулся?

Индраджит. Давно.

Писатель. Где ты живешь теперь?

Индраджит. В Калькутте.

Писатель. И что ты делаешь?

Индраджит. Работаю.

Писатель. Ты женился?

Индраджит. Да.

Писатель. Так Манаси все–таки вышла за тебя замуж?

Индраджит. Нет.

Писатель. А как же?

Индраджит. Женился на другой.

Писатель. На другой?

Индраджит. Да.

Писатель. Кто она?

Индраджит. Женщина.

Писатель. Как зовут ее?

Индраджит. Манаси.

Писатель. Разве это возможно?

Индраджит. Все возможно. На свете столько разных Манаси. Одни приходят, другие уходят. На одной из них женишься. На сестре Манаси. По имени Манаси. Или на подруге Манаси — ее зовут Манаси. Или на дочери Манаси — Манаси.

Писатель. Так же, как Амал — Бимал — Камал?

Индраджит. Так же, как Амал — Бимал — Камал. И Индраджит.

Входит Манаси — замужняя женщина.

Индраджит. Позвольте познакомить вас: Манаси, моя жена. Поэт. Мой старый друг.

Писатель. Очень рад познакомиться.

Манаси. Я тоже. Что вы пишете?

Писатель. Что придется.

Манаси. А над чем вы работаете сейчас?

Писатель. Пишу пьесу.

Манаси. Как интересно! Вы нам ее прочитаете?

Писатель. Охотно. Как только закончу.

Манаси. И много вам еще осталось?

Писатель. Немного. Пожалуй, через день или два начну писать.

Манаси. Так вы еще не начинали?

Писатель. Пока не мог.

Манаси. Но вы сказали, что вам осталось немного.

Писатель. Дело в том, что между началом и концом пьесы почти нет разницы. Это, видите ли, круговая пьеса.

Манаси. Я, кажется, вас не понимаю.

Индраджит. И не можешь понять, Манаси. Слова не предназначены для понимания.

Манаси. Как же так? Люди говорят для того, чтобы их поняли.

Индраджит. Это раньше так было. Теперь — по–другому.

Манаси. Глупости!

Индраджит. Вот именно. Глупости. Посмотри–ка!

Входят Амал, Бимал и Камал.

Манаси. Кто это?

Индраджит. Это Амал, Бимал и Камал,

Амал. Капитализм, империализм, социализм.

Бимал. Демократия, диктатура, общество благосостояния.

Камал. Экономика, политика, социология.

Амал. Чек, счет, расписка.

Бимал. Доклад, отчет, протокол.

Камал. Совещание, заседание, собрание.

Амал. Цивилизации, просвещение, культура.

Бимал, Литература, философия, история.

Камал. Самоуглубление, возвышенность, фатализм.

Амал. Кино, театр, цирк.

Бимал. Футбол, баскетбол, хоккей.

Камал. Музыка, опера, балет.

Амал. Работа, кафе, улицы.

Бимал. Автобусы, троллейбусы, трамваи.

Камал. Папки, пыль, мухи.

Амал. Жена, сын, дочка.

Бимал. Шофер, повар, горничная.

Камал. Брат, племянник, деверь.

Манаси. Что они говорят?

Индраджит. Слова.

Амал, Бимал, Камал уходят, продолжая говорить.

Манаси. Что это за слова?

Индраджит. Не знаю. Спроси поэта.

Манаси (писателю). Разве нет других слов на свете?

Писатель. Наверное, есть. Должны быть.

Писатель обращается к зрительному залу.

Разве нет других слов? Разве больше нечего сказать?

Зал молчит.

Совсем нечего?

Зал молчит.

Где же я возьму слова для своей пьесы? Ведь эти слова ничего не значат? И кто поставит мою пьесу? И кто придет ее смотреть?

Индраджит и Манаси направляются к выходу.

Индраджит. Подожди. Не уходи!

Манаси уходит, а Индраджит возвращается.

Индраджит. Что тебе сказать?

Писатель. Где Манаси?

Индраджит. Она же только что вышла.

Писатель. Другая Манаси! Манаси, которая работает в школе в Хазарибаге. Где она?

Индраджит. В Хазарибаге.

Писатель. Ты ей пишешь?

Индраджит. Пишу.

Писатель. А вы встречаетесь?

Индраджит. Иногда.

Писатель. Где вы встречаетесь?

Индраджит. В парке. Под лохматым деревом.

Писатель. И разговариваете?

Индраджит. Разговариваем.

Писатель. О чем?

Индраджит. О чем всегда разговаривали.

Писатель. О том же, что Амал, Бимал и Камал?

Индраджит не отвечает.

Скажи мне, Индраджит, ответь мне.

Индраджит не отвечает. Он уходит в парк, где под лохматым деревом его ждет Манаси. Манаси из Хазарибага.

Манаси. Скажи мне…

Индраджит. Что тебе сказать?

Манаси. То, что ты мне всегда рассказывал.

Индраджит. А что я тебе рассказывал?

Манаси. О своей жизни.

Индраджит. А, да. Жена все делает по дому, я работаю. Жена любит ходить в театр. Я ее сопровождаю. Иногда она уходит навещать своих родителей. Тогда я ужинаю в ресторане. Жена возвращается домой. Я хожу на работу.

Манаси. Что ты мне рассказываешь?

Индраджит. Я тебе рассказываю о моей жизни, ты просила, чтобы я рассказал.

Манаси. Я хотела, чтоб ты рассказал о другом.

Индраджит. О чем, о другом?

Манаси. О себе.

Индраджит. Обо мне? Я иду вдоль рельсов. Дорога прямая. Когда я оглядываюсь, я вижу, как рельсы сливаются вдалеке. Когда я смотрю вперед, я вижу, как рельсы сливаются вдалеке. И чем дальше я иду, тем дальше от меня эта точка слияния. Впереди меня то же, что и позади. Что было вчера, будет завтра.

Манаси. А потом?

Индраджит. Я сначала все думал, что придет поезд. Догонит меня или придет навстречу.

Манаси. Что ты сделаешь, если он придет?

Индраджит. Убегу. Или меня задавит. Уж, по крайней мере, что–нибудь произойдет. Но это все пустяки. По этой линии поезда не ходят. Я уже знаю это. Поэтому я подумал…

Манаси. Что ты подумал?

Индраджит. Я подумал — пожалуй, не стоит дальше идти. Это бессмысленно. Лучше лечь на рельсы.

Манаси. Это невозможно, Индра.

Индраджит. Почему?

Манаси. Если есть дорога, по ней надо идти.

Индраджит. Я уже много прошел.

Манаси. Пройдешь еще больше.

Индраджит. Я устал.

Манаси. Все равно придется идти дальше.

Индраджит. Но зачем, зачем, зачем? Все той же дороге, все идти, и идти, и идти. Неужели нельзя остановиться?

Манаси. Нельзя.

Писатель.

Нельзя остановиться,

И выхода нет.

Голодные утра, бессонные ночи,

Никчемные дни, горькие часы.

Я существую. Даже сегодня

Я жив, я все помню, я все понимаю.

Мне много осталось

Прожить и пройти.

Я тот же, что был, —

Я таким и останусь.

Я иду и иду, нет остановки,

Нет выхода.

Я лечу на усталых крыльях,

В усталости крылатого отдыха

Полеты детства,

Взлеты и падения,

Обломки того времени,

Что было до меня.

Я кручусь в колесе работы,

Я выдуваю мыльные пузыри

Ненужных слов.

Я наполняю пещеры

Тяжелым эхом — а выхода нет.

Вы все меня знаете,

Мои слова и музыку.

Гремящие цимбалы,

Все яркие огни,

Качающиеся от хмеля,

Вы знаете многоцветное покрывало,

Которым покрыт гниющий труп.

Вы знаете, что я

Умираю в себе.

Зачем же мне надо

Идти и идти

По пути, который никуда не ведет?

Ведь выхода нет!

Индраджит (Манаси). Зачем же?

Манаси. Если есть дорога, по ней надо идти.

Индраджит. Зачем? Что ждет меня в конце пути?

Манаси. Все идут.

Индраджит. Все идут?

Входит Амал, видит писателя.

Писатель. Здравствуй, Амал, ты что здесь делаешь?

Амал. Пришел сдавать экзамен.

Писатель. Экзамен? В твоем возрасте?

Амал. Экзамен в институте, повышение и усовершенствование. Я пробовал сдать его в прошлом году, но провалился. Может, в этом году повезет. Я знаешь как готовился.

Писатель. Да зачем тебе этот экзамен?

Амал. О, это очень важно. Если только я его сдам, войду на повышение. Если хочешь знать, я даже могу стать директором фирмы. Так что ты уж меня извини — тороплюсь.

Амал уходит, входит Бимал.

Писатель. Здравствуй, Бимал, куда мчишься?

Бимал. Цемент доставать. Обещали в одном месте

Писатель. Зачем тебе цемент?

Бимал. Строю дом. Купил участок. Ты знаешь как теперь трудно с участками в Калькутте! Я все деньги на него угрохал и теперь просто не знаю, на что строить дом.

Писатель. Зачем тебе это строительство, если денег нет?

Бимал. Как это зачем? Деньги надо куда–то вложить. А при нынешней инфляции недвижимость — единственная ценность. Надо о детях подумать. Так что ты меня извини. Я в бегах.

Бимал уходит. Входит Камал.

Писатель. Куда торопишься, Камал? Здравствуй.

Камал. У меня свидание с одним человеком. Обещал достать денег. Надеюсь, что не подведет.

Писатель. Много денег? Зачем они тебе понадобились?

Камал. У меня прекрасная идея. Остановка только за деньгами. Никаких проблем. Не нужно ни разрешения на импорт, ни разрешения на сборку, и есть прекрасный рынок. Большой спрос. Единственная остановка за деньгами.

Писатель. Может быть, ты подождешь? Соберешь деньги, потом осуществишь свою идею.

Камал. Когда это потом? У меня шестеро детей. Ты что, не знаешь? И платят мне мало. В прошлом году старшая дочка болела тифом, мы все деньги истратили на докторов и лекарства. Это не жизнь. Надо сделать рывок и выйти в люди. Так что ты меня извини — опаздываю.

Камал уходит. Писатель тоже уходит.

Индраджит. Все идут? Они бегут, эти другие. Амал, Бимал и Камал.

Манаси. Но ведь они идут.

Индраджит. Манаси, они — счастливые люди. К чему–то стремятся, на что–то надеются, чего–то хотят.

Манаси. А ты?

Индраджит. У меня ничего нет.

Манаси. А было?

Индраджит. Было. Был я сам. Я думал, что мне предстоит что–то сделать в жизни. Я не знал, что именно. Но знал, что важное. Великое. Я мечтал метеором прочертить небо от горизонта к горизонту, сквозь облака. Но метеоры выгорают и остается прах. И все же, пока они горят, от их сияния ослепнуть можно.

Манаси. Твой метеор сгорел?

Индраджит. Нет, Манаси. Не взлетел. Не было полета через небо.

Манаси. Почему?

Индраджит. Наверное, я не метеор. И не был метеором. Только хотел быть. Я такой же, как все. Обыкновенный человек. Такой же, как они. Пока я воевал, я мечтал. Теперь я смирился.

Манаси. Индраджит!

Индраджит. Нет, нет, Манаси. Не зови меня Индраджит. Я не Индраджит. Я Нирмал. Амал, Бимал, Камал и Нирмал. Я — Амал, Бимал, Камал, Нирмал!

Он отодвигается от Манаси. Манаси неподвижна. Входит писатель.

Писатель. Индраджит!

Индраджит (медленно оборачиваясь). Простите, вы ошиблись. Меня зовут Нирмал Кумар Рой.

Писатель. Ты не узнал меня, Индраджит?

Индраджит. Кто вы? Вы поэт?

Писатель. Я не могу закончить свою пьесу, Индраджит.

Индраджит. Не имеет значения. У нее нет конца. Ее конец и начало — одинаковы.

Писатель. И все–таки я должен написать ее, ведь должен?

Индраджит. Это ваше произведение, вам и решать. Я не имею к этому отношения. Я — Нирмал.

Писатель. Но у тебя же ничего нет. Ни продвижения по службе, ни стройки дома, ни прекрасных идей. Какой же ты Нирмал?

Индраджит. Такой, как все.

Писатель. И все равно ты не Нирмал. Я тоже такой, как все. Но я не Нирмал. Ни ты, ни я. Мы уже никогда не сможем стать такими.

Индраджит. Как же тогда жить?

Писатель. Дорога. Нам остается только дорога. Мы идем. Мне не о чем писать. А все–таки писать я буду. Тебе нечего делать. А все–таки ты чем–нибудь займешься. Манаси незачем жить, а все–таки жить она будет. У нас есть дорога. Мы по ней пойдем.

Индраджит. Да зачем же, когда мы знаем, что эта дорога никуда не ведет?

Писатель. Потому что у нас надежды. Потому что мы знаем, что нас ждет в будущем. Потому что для нас будущее уже стало прошлым. Мы пришли к пониманию того, что прошлое и будущее — одно.

Индраджит. И мы должны жить?

Писатель. Должны жить. Должны идти. Это как паломничество к храму, которого на самом деле нет.

Манаси стоит между писателем и Индраджитом. Все трое смотрят куда–то поверх голов зрителей, за пределы зрительного зала, куда–то далеко, может быть, в ту точку, где смыкаются рельсы. Три фигуры освещены. Все остальное в темноте. Они негромко хором читают.

Значит —

Нет конца.

Нет надежды

На исполнение желаний

У святого храма

В конце пути.

Забудь вопросы,

Забудь тоску.

Можно верить

Только в сам путь,

В нескончаемый путь.

Нет для нас храма,

Нет у нас бога,

Но есть у нас путь —

Нескончаемый путь.

Перевод с хинди М. Салганик

Рефик Халид Карай

Рефик Халид Карай (1888–1965), один из крупнейших турецких прозаиков, выступил на литературной арене в период общественно–политического и культурного подъема после младотурецкой революции 1908 года. Турецкая критика ставит Рефика Халида Карая в один ряд с такими замечательными мастерами прозы, как Омер Сейфеддин, Якуб Кадри Караосманоглу, Решад Нури Гюнтекин, считая его одним из зачинателей критического реализма в турецкой литературе.

Выход в свет первого сборника новелл Рефика Халида «Рассказы о стране» (1919) стал значительным явлением в турецкой литературе. Новеллы отличаются точностью жизненных наблюдений, подлинно народным языком, проникнуты глубоким сочувствием к обездоленным и униженным.

Литературное наследие Рефика Халида Карая обширно: опубликовано семнадцать его романов, несколько сборников рассказов, в том числе сатирических, и большое число публицистических статей. «Покорная Эмине» взята из сборника «Рассказы о стране», на русском языке публикуется впервые. По ее сюжету в Турции был снят фильм, который демонстрировался и в Советском Союзе.

Покорная Эмине

I

Поздно вечером, когда лейтенант, начальник уездного жандармского участка, уже собрался уходить домой, к нему вошел унтер–офицер, отдал честь и протянул какую–то бумагу. Лейтенант прочитал: «В ваше распоряжение посылается Черная Эмине, недостойное поведение которой служило причиной постоянных эксцессов в губернском центре. Обязываем вас сделать все необходимое для ее устройства, принимая во внимание тот факт, что ей запрещено выезжать за пределы вашего уезда». Внизу была приписка каймакама [60], сделанная тростниковым пером, обмакнутым в красные чернила — «Во избежание отрицательного влияния на нравственность населения города передается в ведение командования уездной жандармерии с целью принятия соответствующих мер».

Лейтенант совсем недавно закончил училище. Это был блондин с нежной розовой кожей и стройной, гибкой талией. В училище его звали Сабри Стебелек.

Прочитав письмо, он слегка покраснел от смущения: ему еще не приходилось сталкиваться на работе с подобными вещами. Однако, боясь показать перед унтером свою растерянность, он сдвинул брови, как полагается бывалым людям, и громко крикнул внезапно одеревеневшим голосом:

— Приведите!

Он и сам не знал, что ему делать с этой женщиной. Прежде всего надо посмотреть на нее. Потом… потом, наверное, нагнать на нее страху, приказать что–нибудь. Он придвинул бумагу к себе, положил локти на стол и стал ждать.

Уездный город был по сути дела небольшим поселком, расположенным вдали от проезжих дорог, в двух днях ходьбы от Анкары. После двух бесконечных дней изнурительного карабкания по горам измотанный вконец путник не находит здесь ни приличной кофейни, чтобы немного отдохнуть, ни постоялого двора, где бы он мог остановиться на ночь. Оставалось лишь досадовать: зачем нелегкая занесла его в этот голый суровый край, куда он добирался с таким трудом?

Здешние места славились лютой зимой и нестерпимо жарким, сухим летом. Городок, затерянный среди гор, был такой глухоманью, что, глядя на него, даже не верилось: неужели люди могли добровольно забраться на такую высоту, чтобы поселиться здесь навсегда? Скорее можно было предположить, что какая–то злая сила спустила их сюда с неба и, не найдя пути вниз, они поневоле застряли на этом забытом богом и людьми клочке, стиснутом со всех концов голыми, безжизненными скалами.

Прилепившись сверху к высокогорному пастбищу, городок мрачно поглядывал оттуда вниз, как сторожевой на дозоре. Его низенькие мазанки из кирпича–сырца, его унылые улочки, лишенные всякой растительности, производили гнетущее впечатление. Да и лица местных жителей были отмечены той особой печатью обреченности, которая отличает духовно сломленных людей, когда–то отчаянно дравшихся за свое место под солнцем, но в один прекрасный день вдруг осознавших, что вся их борьба тщетна и им остается только умереть от нарастающей в груди тоски. Поневоле задумаешься: зачем карабкались в эти неприступные горы и выжженные солнцем яйлы первые поселенцы? От какого потомка искали они здесь укрытия? Какие бури вынесли их из океана жизни на этот мрачный утес?

По причине замкнутости местных жителей жизнь в городке протекала вяло и угрюмо. Юноши не знали горячечного волнения первых чувственных открытий, старикам неведомы были наслаждения спокойной, достойной старости, попыхивающей чубуками, ведущей неспешные беседы.

Женщины городка, бесчувственные, как камни, неподвижные, как бревна, отличались при этом крепостью и несокрушимым здоровьем. Не имея понятия о микробах малярии и других заразных болезней, на чистом горном воздухе они вырастали мощными чинарами, обреченными на бесконечно долгую, утомительно монотонную жизнь. Да и можно ли было назвать жизнью это существование без единого порыва радости, без единого всплеска чувств?

Бурная, опасная, наполненная событиями, переменами и катастрофами жизнь проходила где–то внизу. Здесь же царило полное спокойствие, напоминающее безмятежное зимнее утро в горах: ни звука, ни ветерка, только снег валит огромными хлопьями…

В деревнях по соседству женщины спокойно расхаживали с открытыми лицами, а здешние красавицы запутывались в покрывала с головы до пят, выставляя на обозрение только один глаз. Невестка, придя в дом, не показывалась свекру, молодой муж не знал в лицо сестер своей жены.

Дни проходили словно тяжелый сон: ни звуков саза, ни песни, ни веселой пляски, ни живого разговора. Только и радости, что пораньше выйти замуж или жениться да нарожать побольше детей. В женщинах ни намека на игривость, в мужчинах — ни намека на страсть. Обычаи здесь соблюдались свято. О таких вещах, как умыкание невест, любовные драмы, люди и думать забыли.

Вот в этот–то сонный городок для исправления нравов и была направлена Эмине, «недостойное поведение которой служило причиной постоянных эксцессов в губернском центре».

Заслышав у дверей шаги, начальник жандармерии скорчил строгую мину. В комнату, робко озираясь, вошла тщедушная женщина со спущенным на лицо цветастым пече [61], завернутая в широкий черный полинявший чаршаф [62], под которым она спрятала руки. Женщина остановилась у порога.

Лейтенант опешил. Он ждал, что сейчас с развязным видом вкатится густо нарумяненная толстуха, каких он видел на улицах Стамбула, с сигаретой в гнилых зубах и открытым лицом, развязно заговорит с ним и поведет на него такую наглую атаку, что он прикажет жандармам вытолкать ее в шею. От неожиданности лейтенант смешался и залился краской до корней волос. Молчание затягивалось. Наконец, кое–как овладев собой, лейтенант опустил глаза в бумагу, словно пытаясь найти в ней спасительные слова, и с усилием выдавил:

— Ты Эмине? Черная Эмине?

Женщина в ответ даже не пошевелилась. Лишь из–под туго натянутого на лице пече, расписанного фиолетовыми и белыми цветами и сколотого булавкой под подбородком, на него смотрели ее внимательные, живые глаза, сиял белой пуговкой сплющенный тюлем кончик носа.

Сабри искоса посмотрел на женщину. Все тело ее было так плотно закутано, что не могло внушать мужчине никаких чувств: ни любви, ни интереса, ни отвращения. Кончики разношенных туфель со стоптанными каблуками и поднятыми вверх мысками были покрыты пылью. Мятый чаршаф начал кое–где расползаться.

— Да говори же! Ты, что ли?

Она помялась немного, и вдруг из этого хилого тельца вырвался глухой низкий голос, какие бывают часто у старых толстых полек.

— Я… звать меня Эмине. Отца звали Абдулла, а мать — Хюрмюз. Родилась в триста двадцатом, по солнечному календарю. Так в метрике прописано. Там, в бумаге, ошибка вышла. Написали Черная Эмине, а нужно Покорная Эмине…

Все это она произнесла ровным, безучастным голосом, как давно заученную роль, потерявшую для нее всякий смысл от бесконечного повторения в полицейских участках и на судах.

— Послушай, — оборвал ее лейтенант, — называйся хоть Черной, хоть Покорной, хоть чертом назовись, мне до этого дела нет. Запомни одно: здесь тебе не Анкара. Одумайся, начни жить как все люди. Если же я узнаю, что ты опять принялась за старое, велю притащить тебя в участок и сам отделаю как миленькую, все кости переломаю? Ясно? А теперь шагом арш!

Женщина прижалась к двери, съежилась как побитый щенок и молча вышла. «Знаем мы таких! К черту на кулички зря не сошлют. Тощая погань!» Он позвал денщика.

~ Отвести в женскую тюрьму!

Вдев саблю в ножны, Сабри вышел во двор. Там он увидел тесно окруженную жандармами Эмине с открытым лицом, которая сидела на корточках, прислонившись спиной к стене, и причитала:

— Все ноги об камни сбила! Проклятая дорога!

II

Никто не собирался давать Покорной Эмине ночлег в своем доме, всюду ее встречали в штыки. Скрытое раздражение жителей перерастало в открытое недовольство. Городок забурлил. Мужчины в кофейнях, женщины у источников — все судачили об одном.

— Ты только глянь, что вытворяют эти власти! Для порченой девки другого места у них не нашлось!

Достоинство благочестивых горожан было явно уязвлено. Несколько членов муниципалитета даже представили каймакаму официальную жалобу, выражавшую возмущение общественного мнения подобным случаем. Но ответ каймакама был строг. Женщина прибыла в город по приказу губернских властей, а приказы надо исполнять. Это раз. Во–вторых, надо гордиться тем, что выбор пал на их уезд. Зная о добропорядочности жителей этого городка, губернатор именно сюда послал на исправление падшую женщину. Несомненно, женщина, идущая по пути порока, в здешних краях осознает пагубность своего поведения и изменит образ жизни. На плечи местных жителей ложится благая задача перевоспитания человека. Честный зарок — на всю жизнь урок.

Нельзя сказать, чтобы такое объяснение убедило воинственно настроенных горожан, однако впредь они стали избегать столь открытых проявлений своих чувств. А пока решено было обождать да посмотреть, как дальше развернутся события. Отношение жителей к Эмине не менялось, а между тем каймакам был всерьез обеспокоен тем, что женщина продолжительное время незаконно содержится в тюрьме. Он уже несколько раз напоминал жандармам, чтобы они поселили ее в городе.

Сама же Эмине была вполне довольна своим тюремным житьем. Вместе со своими товарками по камере — женщиной из юрюкского племени, зарубившей своего возлюбленного топором, и еще одной кочевницей, укравшей монисто у своей соседки, — она жила в тюрьме без забот и без хлопот, понемногу приходя в себя от выпавших на ее долю передряг.

Но однажды ее нашли во дворе тюрьмы лежащей в луже крови… Дело в том, что там росли тутовые деревья. Пока ягоды на них были недозревшими, обитательницы тюрьмы спокойно взирали на то, что кроме них, еще кто–то пользуется божьим даром. Однако когда плоды окончательно поспели, стали сочными и сладкими. положение резко изменилось. Мало того что эта самозванка незаконно тут поселилась, она еще их обьедает! Женщины сговорились и избили Эмине до полусмерти. Узнав об этом, каймакам вызвал лейтенанта.

— Оказывается, несладко живется красотке в вашей тюрьме. А если ее там в один прекрасный день придушат, кто будет отвечать? Мы! Выпустить женщину сегодня же, ясно?

Так Эмине опять оказалась на улице. Никто не давал ей угла. Наконец один старик, сторож уездной канцелярии, согласился приютить ее у себя. В дом к нему, как караваны к оазису, потянулись толпы любопытствующих женщин. Даже цыганки–поденщицы, разбившие на период жатвы свои шатры неподалеку от города, прослышав о какой–то ужасной женщине, не замедлили явиться в дом всем табором.

Эмине, с кровоточащей раной на виске, припадая на зашибленную в тюрьме левую ногу, безропотно позволяла разглядывать себя всем этим крепким, рослым нарумяненным женщинам, бесконечно наводнявшим дом, разнаряженным, как на свадьбу: в расшитых бусами фесках, в монистах, с глухой ревностью взиравшим на соперницу, которая вторглась в их владения. Она сносила все, лишь бы не выгнали, не лишили куска хлеба.

Женщины не переставали изумляться, глядя на Эмине. Неужели из–за этой тощей клячи мужчины в Анкаре убивали друг друга, мужья бросали своих жен, неужели из–за нее переполошился весь уезд? Роняя короткие смешки, перешептываясь, перемигиваясь, они подолгу стояли возле Эмине, не отрывая от нее пристальных взглядов.

В мужчинах она возбудила еще больший интерес, жаркие дни собираясь у ручья, они теперь только о ней и толковали, однако в присутствии домашних не осмеливались даже упомянуть ее имя, отчего она еще больше завладевала их воображением. Некоторые попытались разузнать о ней что–нибудь у жандармов, однако полученные ответы были скупы: горячая, как раскаленный уголь, но скрытная. Только и всего!

Эмине была обладательницей худенького тела, хотя и лишенного приятных округлостей, но не безобразного. На ее маленьком нежно–белом лице с мелкими, но пропорциональными чертами поражали прежде всего глаза, огромные, блестящие, черные как ночь. В глубине ее долгого взгляда, напоминавшего взгляд хищного зверя в клетке, таились и страсть, и дикая сила, и сознание обреченности. Властный, непобедимый зов пола читался в нем. По телу мужчины прокатывалась горячая волна, когда они ловили на себе этот взгляд необъезженной кобылицы. Все, кто хоть когда–нибудь разговаривал с ней, начиная от бродяг на улице и кончая комиссарами и офицерами жандармерии, с которыми судьба частенько сводила ее, не исключая даже начальника округа и губернатора, подолгу хранили где–то глубоко в тайниках памяти этот взгляд, брошенный на них из–под опущенного покрывала, который как–то странно тревожил и повергал их в задумчивость, вновь и вновь всплывая перед глазами. Невозможно было поверить, что эти глаза, от которых так и веяло силой и духовным здоровьем, принадлежат женщине с таким немощным и щуплым телом. Невольно охватывала досада, что природа наделила ими всего лишь уличную женщину, и подлинными ценителями блаженства, которое они сулили, была горстка бродяг.

Губы Эмине отличались естественным красным цветом, словно были постоянно накрашены. Это сочетание молочной белизны лица с яркой алостью губ особенно раздражало местных жителей, не признававших губной помады. Невзрачное хилое тело Эмине, словно нагретый кирпич, казалось, постоянно излучало тепло. Любой мужчина, от чиновника до крестьянина, при встрече с ней физически ощущал это тепло, и сердце его беспокойно и сладко вздрагивало.

Жена сторожа уездной канцелярии была теперь в центре всеобщего внимания. Когда она шла по улице, из домов выбегали женщины и принимались расспрашивать ее о жиличке. Соседки давали жене сторожа множество советов, чтобы она глаз не спускала со своего мужа, чтоб не давала ему попадаться на глаза черноглазой колдунье. После таких бесед женщина не рада была и гостям, осаждавшим ее дом, и работе, которую выполняла Эмине.

Однажды, в отсутствие хозяйки, вопреки заведенному обычаю, муж заявился домой со службы раньше наложенного времени. Соседки не преминули тут же сообщить ей об этом. Обезумевшая женщина кинулась домой, распахнула все окна, стала вопить на всю улицу, рвать на себе волосы и одежду. Время было послеобеденное, мужчины еще не вернулись со службы. Вскоре весь дом наполнился женщинами в наскоро наброшенных на голову чаршафах и детьми в энтари [63], волочащихся по полу.

— Вышвырни ее! Вышвырни на улицу! — визжали женщины.

Самые решительные из них прорвались к Эмине, и через несколько минут она мешком вылетела за ограду дома и шмякнулась на землю. Преследовательницы налетели на нее, стали пинать и топтать ногами в сандалиях на деревянной подошве, иногда опасливо переговариваясь между собой, словно это скрюченное на земле, беззвучное существо могло их укусить или ужалить. Эмине лежала молча, обхватив голову руками и стараясь защитить ее от ударов.

Уездное правление было неподалеку. На шум прибежали жандармы и подобрали Эмине. Куда же ее теперь девать? Каймакам не решался отправлять женщину в больницу, боясь ответственности за ее смерть.

— Уж лучше бы она сейчас подохла! — вздыхал он.

Пока думали да гадали, что с ней делать, Эмине восемь часов кряду лежала перед дверью аптеки с закрытым лицом и глухо стонала. Старый грек — аптекарь не стал перевязывать ей раны. Денег при ней нет, прикидывал он. На щедрость муниципалитета тоже надежда слабая. Средства на лечение заключенных давно истрачены, и даже тяжело больным в тюрьме лекарств больше не дают.

Наконец под вечер к Эмине, лежавшей неподвижно, словно мертвая, подошел жандарм с зажатым в кулаке распоряжением, растолкал ее и погнал в тюремную больницу на окраине города, подталкивая в спину и чертыхаясь на каждом шагу. По дороге несколько раз она падала, но удары кованого сапога и плетки приводили ее в чувство, она кое–как поднималась и, издавая носом какие–то странные звуки, похожие на ржание загнанной клячи, плелась дальше.

В больнице ее бросили на кровать, где два часа назад лежал покойник. Она сразу потеряла сознание.

Вот за эту молчаливую покорность в ответ на людскую злобу и насилие она и получила свое прозвище.

III

У местных чиновников был заведен обычай: вечером, возвращаясь со службы, заглянуть в аптеку, обменяться новостями, почесать языки. Здесь можно было узнать и про темные делишки каймакама, и про его личную жизнь, равно как и про все другое, случившееся за день в городке. Грек–аптекарь, наполовину скрытый двумя огромными пузатыми стеклянными кувшинами, красным и фиолетовым, настороженно прислушивался к разговорам, изредка бросая из–под очков короткие взгляды, иногда подбегая то с зажженной спичкой к желающему закурить, то с рюмкой имбирного ликера собственного изготовления к желающему выпить.

С особым удовольствием он выслушивал грязные сплетни, однако в разговор не вступал, всячески избегая вынесения собственных сентенций об услышанном, и только в исключительных случаях, когда просто необходимо было что–нибудь сказать, выдавливал: «Осень удивился…» Эта сакраментальная фраза годилась на все случаи и вместе с тем ни к чему не обязывала.

В один из вечеров «отцы города» вновь собрались в аптеке. И вдруг чиновник из отдела по оформлению купчих, который на два месяца уезжал в центр по служебным делам, громко сказал:

— Да, тут какую–то женщину прислали… не то Эмине, не то Айше. Встречаю я вчера Хаджи Бекира–эфенди, комиссара из жандармерии, а он мне: «Поди глянь на нее. Глазищи ненасытные. Так все нутро и выворачивают». Неужто и впрямь такая?

При упоминании об Эмине жандармский офицер обратился к тюремному врачу:

— В самом деле, что с ней? Все еще больна?

Тюремный врач, хитроглазый смуглолицый человек лет сорока, приехавший сюда из Урфы, слегка покраснел.

— Нет, встала, — живо произнес он с южным, по–видимому, арабским акцентом. — Там уборщица заболела, выкидыш у нее, так эта женщина у нас сейчас за уборщицу.

В аптеке воцарилось напряженное молчание. Еще один влип… Подумать, ведь только что женился! Или этому гяуру одной жены мало? Да по всему видать, ему хоть пять жен подавай, все будет мало.

У Сабри болезненно сжалось сердце.

— Работа ей на пользу, — буркнул он. — Хорошо жар снимает… — Он залпом проглотил рюмку имбирного ликера, протянутую аптекарем, величественно выпрямился, при этом сабля у него на боку угрожающе звякнула, отдал честь по–военному и быстро ушел. Он всегда ретировался подобным образом, когда чувствовал приступы душевного смятения.

Все молчали. Наконец чиновник из отдела купчих проворчал с видом рассерженного хозяина:

— Ну что он вскочил, этот юнец? А ты зачем парня растревожил? — подмигнул он тюремному врачу. — Небось уже успел примоститься?

— Да вы что? Я и не гляжу в ее сторону! У нас на это сторож грузин Сервер мастак. Вот застукаю, сразу обоих вышвырну!

Сабри Стебелек, ни на кого не глядя, быстрыми решительными шагами пересекал базар, словно спешил на срочный вызов. Он даже старался не замечать знакомых и не отвечал на их приветствия. Круглый идиот! Быть начальником жандармерии и не позволить себе еще хоть раз заглянуть в эти глаза, смутившие всю Анкару! Вот тюремный врач, тот не упустил случая, быстро приспособился. Да какое он имеет право держать в больнице здоровую женщину, которая находится под наблюдением жардармерии?! Завтра же надо написать докладную каймакаму!

Перед ним потянулись домики пригорода, окруженные навозными кучами и воткнутыми в землю скелетами падали вместо заборов. Вот и тюремная больница. Неплохо бы заглянуть да разузнать лично, в чем там дело. Лейтенант вошел в мужскую половину. Быстро прошелся по грязным палатам. Пусть знают: он человек деловой. Лучи заходящего солнца не проникали внутрь помещения сквозь частую решетку оконных глазков, всюду царил полумрак. Со двора доносились запахи карболки, помоев и человеческих испражнений. Он уже слыхал, что солдаты, служившие при больнице, часто умирали «от перемены климата».

Покойников обмывали часто, и поскольку сток для воды был засорен, грязный мыльный ручей устремлялся во двор, с каждым разом разливаясь все шире, так что даже палящие лучи солнца не успевали за день высушить это болото. Сабри отдавал короткие приказы санитарам, которые стояли перед ним в почтительной позе, скрестив руки на груди: «Открыть!.. Подмести!.. Вымыть!..»

Не задерживаясь больше на мужской половине, через проволочную калитку сада он вышел в женскую и поднялся по лестнице.

В приемной комнате на скамейке неподвижно сидела женщина: головное покрывало наброшено на плечи, на голове белая тюлевая накидка, лицо открыто. При появлении Сабри она даже не шелохнулась, словно и не слышала топота его сапог. «Спит, что ли?»

В самом деле, она спала: губы немного приоткрыты, в щель между веками виден глазной белок, дыхание глубокое, спокойное. В багровых лучах заходящего солнца, проникавших через дверь, она выглядела весьма привлекательно: белая кожа, красные губы… Красотка, видно, и здесь не забывает мазаться.

Под пристальным взглядом Сабри Эмине проснулась и сразу вскочила на ноги. В глазах ее застыл испуг. Механическим жестом стараясь опустить на лицо покрывало, она вдруг вспомнила, что на голове у нее только тюлевая накидка. Она потянула накидку за конец и закрыла нижнюю часть лица.

— Кто еще здесь есть? — резко спросил Сабри. Глаза его смотрели не на женщину, а в глубину пустого коридора.

Она заговорила низким, глухим голосом:

— Ханифе заболела. Пока она не выйдет, я за нее. Сейчас вот стирку закончила. Присела отдохнуть, да сон сморил…

Тишина и полумрак приемной придали Сабри смелости. Он вдруг повернул голову и посмотрел прямо в глаза Эмине:

— Ну, как, поправилась?

В голосе его неожиданно зазвучали нотки искреннего участия. Но он тут же спохватился и изменил тон:

— Еще одна такая взбучка, и подохнешь!

Однако выражение участия, промелькнувшее на его лице, не ускользнуло от Эмине. Женским чутьем она угадала, что этот стройный красивый юноша, который стоит сейчас перед ней, тянется к ней всем своим существом, как бы ни сопротивлялась этому его воля. Она жадно разглядывала его лицо, игравшее нежными красками, его гибкую талию. И он разглядывал Эмине. Так они стояли некоторое время, внезапно побледневшие, обжигая друг друга взглядами.

Сабри первый опомнился и, повернув голову к двери, с деланным равнодушием спросил:

— А что, врач часто сюда заходит?

Продолжая разговор, они спустились по лестнице, он — впереди, властный, осанистый, она — сзади, покорная, услужливая. Но даже спиной он чувствовал на себе ее обволакивающий взгляд. Перед уходом Сабри вдруг повернулся, еще раз смело посмотрел в эти бездонные глаза и молча решительно зашагал к калитке, как человек, принявший твердое решение.

На следующий день каймакам вызвал к себе тюремного врача:

— Там у тебя одна женщина есть, из Анкары. Так вот, теперь ей в больнице делать нечего. Мы не обязаны брать проституток на государственное содержание. Жандармерия выделяет ей дом. Так что отправьте эту женщину, а на ее место возьмите какую–нибудь порядочную.

Когда Эмине сообщили об этом решении, она, как всегда, выслушала его без возражений. Но сердце ее заныло. Здесь ее кормили, здесь впервые в жизни она вздохнула спокойно, впервые ее не били и не валяли в грязи. «Это все лейтенант, — в тоске думала она, — приревновал меня к врачу, вот и выгоняет».

Дом, который ей отвели, стоял на самом краю городка. В здешнем квартале жили бывшие кочевники. Возле дома несколько низкорослых топольков в ряд, которым не давал засохнуть ручей, выбегавший из соседского колодца. ^

Она вошла в дом — одна комната, ни подушки, ни тюфяка, ни занавески. Что есть, чем топить, на что жить? В углу валялась старая рваная циновка. Эмине подобрала ее, постелила перед окном, из которого виднелись тополя, и кое–как при примостилась на ней, свернувшись клубочком. Ах, больница! Благословенное место! Сейчас там разносят суп с хлебом. Сторож грузин Сервер, бывало, стучит ей в стену.

— Эмине, хватай свою миску!

Подливая ей лишний половник супа, непременно скажет:

— Подкрепись маленько. А то таешь на глазах, совсем как мое сердце, когда на тебя гляжу.

Солнце скрылось, и темнота со всех сторон хлынула в комнату, мгновенно затопив ее, как вода затопляет трюмы тонущего корабля. И тут Эмине действительно почувствовала, что, потеряв место в больнице, она лишилась всего. Ей вспомнился Сабри. Ах, собака! Но она тут же не удержалась и вздохнула: «Какой молоденький!»

IV

Неподалеку от уездного правления, в переулке за углом, расположились рядком конторы писарей и адвокатов. Крестьяне частенько заглядывали в оконца этих контор, владельцы которых с неизменной чашкой или сигаретой в руках вели бесконечные разговоры с посетителями. Писари составляли крестьянам прошения, адвокаты брались защищать их на суде. В основном это был народ зажиточный, со своими земельными участками. Весьма влиятельные люди часто обращались к ним за помощью и поддерживали с ними самые приятельские отношения, что придавало хозяевам контор особый вес в обществе. Но среди писарей встречались и разжалованные чиновники, которых в свое время со скандалом выгнали из какой–нибудь канцелярии. Они перебивались случайными заработками, составляя прошения за сущие гроши, которые тут же и пропивали.

Эмине ждала несколько дней. Ни от соседей, ни от сержанта из жандармерии, к которому она обратилась, помощи не было. Что ей оставалось делать? Однажды она набралась храбрости, закуталась с головы до пят и отправилась к писарям. Владельцы респектабельных контор быстро смекнули, что это за женщина, плотно завернутая в чаршаф. Общение с такой клиенткой могло серьезно повредить престижу их заведений. Едва завидев ее и не давая ей рта раскрыть, они кричали:

— Проходи дальше, у нас дела!

Другие, из страха потерять репутацию и клиентуру, отделывались советами:

— Прошение не поможет, зря деньги потратишь.

Терпеливо выслушав очередной отказ, Эмине молча выходила на улицу и шла к следующей двери. Наконец в одной конторе писарь сказал ей:

— Три куруша [64] на марки, десять пара [65] на бумагу да за работу один куруш с четвертушкой. Гони деньги, я тебе напишу — любо–дорого!

Когда–то этот писарь был весовщиком в табачной лавке, потом его прогнали, и он стал полупомешанным бродягой. Эмине достала из–за пазухи влажный сафьяновый кошелек, открыла его, пересчитала деньги — их не хватало. Писарь заартачился: он не станет писать, если она не заплатит сполна. Но стоит ей захотеть, он напишет так трогательно, что ее просьбу обязательно исполнят. Она уставила свои огромные умоляющие глаза на этого странного человека с голой грудью и спутанными усами.

— Клянусь, нет денег! — твердила она. — Стала бы и скрывать!

Они были в конторе одни. Палящие лучи солнца разогнали по домам уличных прохожих. На площади не было ни души. Только стайка воробьев весело копошилась в куче конского навоза да важно расхаживающие петухи изредка обменивались громкими приветствиями. Видя, что мужчина раздумывает, как ему быть, Эмине затараторила без передышки, пытаясь разжалобить его:

— Я четыре дня не ела горячего. И не грешно им? Не для того ведь меня сюда послали, чтобы голодом уморить. В Анкаре я, по крайней мере, сыта была. У меня перед глазами все плывет…

Вдруг писарь решился:

— Ладно, беги за маркой.

Получив марку, он взял перо и написал длинное прошение. Эмине протянула ему деньги.

— Не надо, — махнул он рукой, — лучше купи себе мяса.

Охваченные жалостью друг к другу, эти двое бродяг вдруг почувствовали между собой странную близость. Не торопясь уходить, Эмине присела на краешек скамьи. Писарь проверял, как высохли чернила.

— Ты здешний? — спросила женщина.

Он рассказал ей, что прибыл сюда из Румелии и работал при табачной фирме «Режи» за четыреста курушей в месяц. Потом у него что–то случилось с головой. Он заболел, да так и не поправился, и теперь вот пишет людям прошения.

— Ты от них помощи не жди, — говорил писарь, указывая на дом уездного правления. — Им только бы выслать подальше, а на что ты будешь жить, не их забота. Голод не тетка, недолго опять на кривую дорожку вступить. Там, глядишь, потасовка вышла. Перешлют тебя в другое место, оттуда — в третье, к черту на рога…

Увидев, что Эмине словно и не собирается уходить от него, он встал.

— Ну, что ж! Тащи к ним свою бумагу, может, что и выйдет.

Прошение было передано в жандармерию, где находились и другие бумаги Эмине. Увидев входящую в дверь просительницу, Сабри вскипел.

— Это еще что! Работа окончена, а тут изволь заниматься всякими!

Прочитав бумагу, он и вовсе разошелся.

— Вот как! Тебе больница понравилась? Уж чего лучше. Ешь, пей, веселись! А вот послушай, что я тебе скажу: если я еще увижу, что ты тут шляешься с прошениями, прямо в тюрьму тебя засажу! Поняла? Работать надо! Иди в прислуги, стирай, вяжи, шей и сыта будешь. Ну, проваливай!

Сабри все не мог забыть того обжигающего взгляда в больнице, и его бесило, что взгляд этот принадлежал Эмине, женщине такого низкого уровня, что о близости с ней не могло, быть и речи. Мысль об этом вызывала в нем порывы тоскливой злобы и ревности.

Эмине вышла на улицу. За пять–шесть лет жизни уличной бродяжки ей не раз выпадали тяжелые дни. Вот и теперь надвигается трудная полоса. Но и это пройдет, как всегда. Она зашла к булочнику, купила большую сдобную лепешку, из оставшихся денег половину потратила на сыр, половину — на арбуз, который по дороге приглянулся ей на одном из огородов. Усевшись в тенистой прохладе на берегу ручья, она жадно принялась за еду.

Не успела прожевать последний кусок, как сзади послышался знакомый голос:

— Что, Эмине, гуляешь?

Она оглянулась. Это был грузин Сервер — сторож из больницы, ладный, крепкий, как молодой дубок, бывалый парень, успевший на своем веку изрядно поездить, многое повидать. Он любил острые ситуации, сам бывал в сложных переплетах и теперь просто умирал со скуки в этой дыре, куда занесла его судьба. Не будь солдатской службы, он бы здесь и часу не остался, давно бы дал тягу. Сервер подошел и беззаботно сел рядом с Эмине на бугорок.

— Увидят, разговоры пойдут, — забеспокоилась Эмине.

— А вон там печь для обжига извести… Укромное местечко… Пойдем, посидим, потолкуем.

В самом деле, старая печь оказалась хорошим укрытием и от солнца, и от посторонних взглядов. Сервер скрутил две самокрутки: одну для себя, другую — для Эмине. Они и сами не заметили, как, болтая и попыхивая самокрутками среди замершей от жары природы, просидели вместе до самой ночи.

На другой день Сервер сперва зашел к армянину–ювелиру, заказал ему к нужному сроку браслет из черненого серебра. Потом прошелся по всем лавкам на базаре. Взял девять локтей тонкой ткани на платье, разрисованной белыми ромашками на огромных ветках, газовый платок, накупил разных закусок. Навязав два больших узла, он дождался темноты и отправился к Эмине.

Женщина давно спала, когда он постучался в дверь. Никто не открывал ему. Просунув руку в щель калитки, Сервер отодвинул засов, вошел в сад и, приблизившись к окну, слегка щелкнул ногтем по стеклу — ответа не последовало. Тогда он с силой забарабанил в окно костяшками пальцев.

— Кто там? Что надо? — послышался голос.

— Это я. Сервер. Глянь, что принес…

Но женщина, привыкшая к тому, что кто–то всегда грубо будил ее, спросонок никак не могла взять в толк, где она и кто с ней говорит. Наконец она сообразила, в чем дело, и, не решившись открыть дверь, потянула вверх задвижное окошко.

Яркий звездный свет, льющийся с неба, поначалу ослепил Эмине, внезапно вынырнувшую из черноты крепкого сна. Постепенно перед ней вырисовывались угол дома, колодец, лицо Сервера. Они стали разговаривать шепотом, чтобы не разбудить соседей. Сервер не выказывал никакого желания войти в дом, и она не приглашала его.

Принимая от него узлы через окно, она ахала с радостных удивлением:

— Зачем же ты так потратился, а, дорогуш? — В веселые минуты она называла мужчин «дорогушами». — Небось все деньги ухлопал. Ну, что же там такое?

Выговаривая ему за ненужные расходы, она все же не могла скрыть своего удовольствия и острого любопытства.

— Какие там расходы? Гроши… Ты поешь, а потом примерь, — отвечал ей Сервер.

Со двора в комнату врывался ночной холод. На какое–то время шепот прервался. Оба притихли. Только глаза их сверкали во мгле, словно передавая друг другу свое сияние. Сервер поежился.

— Ну и холодина!

— Да ты заходи, а то окоченеешь, — торопливо зашептала она, с кошачьей ловкостью подбегая к двери, словно холод, подобно молнии, мог сию же минуту поразить Сервера, и быстро отодвинула дверную щеколду. Теперь они были одни в темной комнате. Воздух ее показался Серверу горячим от жаркого дыхания Эмине. Лампы в доме не было. Он чиркнул спичкой, но не стал осматриваться, а поднес огонь поближе к лицу женщины и заглянул в ее огромные черные глаза. Пламя потухло, и оба снова погрузились в кромешную тьму.

В ночной тишине отчетливо послышался стук задвигаемого окошка…

Сервер продолжал заботливо относиться к Эмине. Все, что он тайком откладывал для нее на кухне из своего пайка, все, что скупал по дешевке в разных местах, аккуратно связывалось в узлы. С наступлением ночи он выходил на улицу и нес узлы к ней, воровато крадучись вдоль стен, словно прибитая собака, несущая в зубах корм для своих щенков, которая, хоть и боится за свою добычу, вместе с тем в любой миг готова яростно отразить атаку любого обидчика. Он стал бывать на распродажах и постепенно купил подушку, тюфяк и кое–что из посуды.

Комната Эмине приобрела жилой вид: на окнах появились занавески, на стене — лампа, в очаге запылал огонь. Теперь можно было вздохнуть спокойно. Она стала часто ходить в баню. Женщины лопались от зависти, когда Эмине доставала из банного узелка толстый кусок мыла и расческу из слоновой кости.

В другие места Сервер запретил ей ходить. Ей было непривычно и скучно сидеть целыми днями взаперти, но она покорилась, другого выхода не было.

Между тем люди заметили, что Сервер частенько навещает Эмине, и у него появились недоброжелатели. Жителей татарского квартала мало интересовали отношения между этими чужими для них людьми, но они с подозрением стали присматриваться к грузину, таскавшему в дом Эмине тяжелые тюки и узлы. К счастью, лето кончалось, и с наступлением осени все забыли о них, занявшись приготовлениями к зиме.

Вечерние исчезновения Сервера приметил и унтер–офицер из больницы. Как–то в припадке нахлынувшей ревности он пожаловался своему приятелю:

— Ты только посмотри, что этот грузин откалывает! Хоть бы нас с собой позвал.

В тот же день они встретили на улице Эмине, возвращавшуюся из бани. Покачивая бедрами, она проплыла мимо, сделав вид, что не заметила их. Чтобы угодить сержанту, его приятель при виде Эмине скорчил брезгливую рожу.

— Рубануть бы такую штыком по голове!

Их беседа, оживленная этой репликой, продолжалась до самой ночи, и они легли спать с твердым решением донести обо всем ротному каптенармусу.

На другой день Сервера услали в отдаленный район нести возле моста сторожевую службу, у него даже не было времени повидаться с Эмине.

О случившемся известили Сабри. Он пришел в неописуемую ярость.

— Эта проститутка нам еще очки втирала! — загремел он. — Я ей мозги вправлю!

Вызвав Эмине к себе, он приказал двум жандармам держать ее, а сам стал бить наотмашь сабельной рукояткой:

— Я тебе что говорил? Живи тихо, а то все кости переломаю! Теперь получай!

Он чувствовал странное удовольствие, избивая женщину, которой хотел обладать. С каждым ударом ярость его утихала. Эмине не проронила ни звука.

После экзекуции она направилась прямо к писарю, считая его теперь своим искренним доброжелателем. Показывая ему свои руки и ноги в кровоподтеках, она громко охала:

— Глянь, что он со мной сделал!

Но в голосе ее звучали радостные нотки, словно побои, которыми ее осыпал этот красивый юноша, были не наказанием, а удовольствием. Заметивший это писарь отвечал ей с философским спокойствием:

— Все они такие, готовы шкуру с человека спустить.

Эмине захотела непременно отблагодарить писаря, который проявил к ней участие. Она вынула из сумки две монетки достоинством в четверть лиры и протянула их ему с видом человека, который на радостях не скупится.

— Задолжала я тебе, возьми, а то аллах на том свете с меня спросит.

— Иди, иди, — отмахивался от нее писарь, отворачиваясь и жмуря глаза, — не надо мне твоих денег.

Но женщина слушать ничего не желала. Экзекуция просто преобразила ее. Бледное лицо порозовело, а губы, обычно красные, приобрели синюшный оттенок. В черной глубине усталых глаз, слегка подернутых дымкой, как у пьяницы, горел лихорадочный огонь.

— Да возьми же, дорогуш, — упрашивала она и вдруг начинала бормотать про себя: — Ай, парень! Живого места на мне не оставил…

При этом она глотала слюну и сладко жмурилась. Ее давно уже не били из ревности…

Несколько человек, возвращавшихся домой с третьей молитвы, остановились возле витрины конторы и стали наблюдать происходящее. Писарь переполошился: что люди подумают? На смех его подымут! Чертова баба! Охваченный одним из приступов внезапной ярости, которые в последнее время частенько накатывали на него, он схватил Эмине за плечи, повернул ее к дверям и ударом ноги с силой вытолкнул на улицу.

В кофейнях городка потом долго обсуждали этот случай. Говорили и о том, что после отъезда Сервера городская шантрапа стала по ночам ошиваться возле дома Эмине, что однажды днем двое дюжих парней взломали дверь и ворвались к ней. Некоторые даже утверждали, что среди навещавших Эмине был и чиновник, прибывший из Урфы.

Эмине не подозревала, какие небылицы рассказывают про нее. Между тем к ней однажды действительно ворвались. Это были женщины татарского района. Обшарив дом, они утащили из него все вещи вплоть до тюфяков и подушек. В ответ на жалобу Эмине полицейские только руками разводили:

— Какие еще вещи! Откуда они у тебя? Ты прибыла в город под конвоем, и никаких вещей при тебе не было!

Бедняжка уж решилась было опять пойти к Сабри, но тут узнала, что он в отъезде, и беспокойство ее по поводу разграбления дома, поначалу утихшее немного от радостного предвкушения встречи с лейтенантом, переросло в отчаяние.

Она отправилась к жандармам и долго пыталась вызвать у них сочувствие к своему бедственному положению.

— Я в своем доме, как в гробу. Гребенку из слоновой кости и ту утащили, последняя радость была.

Жандармы молча слушали и посмеивались, однако, заметив, что чиновники демонстративно покидают свои места и выходят из комнаты, спохватились и быстренько прогнали Эмине.

Она провела тревожную ночь в пустом доме, пытаясь утешить себя тем, что скоро вернется лейтенант. «Вот приедет, — думала она, — пойду к нему, все расскажу. Пусть хоть прибьет, только бы помог!»

Однако лейтенант все не приезжал.

Оборванная, изголодавшаяся, Эмине бродила по базару между продуктовыми лавками, привлекаемая запахами съестного, отовсюду ее гнали, осыпали ругательствами. Иногда она забредала на чей–нибудь огород, в изнеможении падала на землю и забывалась на какое–то время. Над ней смеялись, задирали ее. Никому в голову не приходило подать милостыню обессилевшей от голода женщине.

Ударили холода. Зарядили дожди, порой с мокрым снегом. Эмине стала побираться, стучась в двери тех домов, откуда доносился запах свежеиспеченного хлеба. Но ответы были неизменны: «Не пекли еще», «Из печи не вынимали».

Однажды она целый день провела у дверей полицейского комиссара.

— Пусть ждет хоть сорок дней, ничего не добьется, — отмахивался комиссар, когда дверь открывалась, и он видел, что Эмине все еще ждет.

Какой–то молоденький полицейский сжалился над ней, достал кошелек, вынул куруш. Куруш — это же целая лепешка! Но комиссар, заметивший через открытую дверь, что полицейский собирается подать милостыню, вылетел из комнаты как ошпаренный.

— Не давай ей! — заорал он, дико вращая глазами.

И рука Эмине, протянутая за монеткой, повисла в воздухе.

Судьба уже сбила с ног эту женщину, обрушив на нее цепь невыносимых страданий. Удар каждого звена этой бесконечно длинной цепи всякий раз причинял ей особую, не сравнимую ни с чем боль, превращая все ее тело в одну сплошную кровоточащую рану.

Для Эмине, привыкшей с фатальной покорностью сносить все превратности судьбы, эта молотящая ее цепь стала единственной реальностью ее жизни. Женщина почти физически ощущала ее удары… но с таким откровенным зверством она сталкивалась впервые.

Она подняла на комиссара свои большие глаза и посмотрела на него долгим взглядом. Любой человек на ее месте глядел бы на своих обидчиков голодным волком, готовым растерзать их на месте. Но в этом взгляде отражалась только бесконечная боль, боль всех ее мук, испытанных за годы бродячей жизни.

Ни слова не говоря, Эмине повернулась и, пошатываясь, пошла прочь со двора.

VI

Влиятельные жильцы города были возмущены поведением Эмине, которая, побираясь, слонялась по базару, заглядывала в лавки, отсыпалась в придорожных канавах.

Однажды к каймакаму прибыла делегация чинных мусульман в пышных чалмах. Смысл их просьбы был таков: в городе живут достойные люди, никто не поможет этой грязной потаскухе, даже если она будет подыхать с голоду. Поэтому от греха неплохо бы сплавить ее отсюда куда–нибудь подальше. Каймакам отвечал им, что самолично он ничего сделать не может. Однако, видя, что дело принимает серьезный оборот, согласился написать письмо начальнику округа. Письмо было написано и отправлено, однако каймакам знал по опыту, что, пока оно дойдет до центра, пройдет там через нужное количество инстанций и вернется обратно, пролетит не один месяц.

Тем временем из отъезда вернулся Сабри и, неожиданно подобрев, отдал хозяину пекарни приказ выдавать Эмине в день по одной булке из своего пая. Эта булка показалась ей слаще меда. Женщина делилась своим счастьем со всеми подряд.

— Один раз откусываю, тыщу раз благодарю, — обращалась она то к разносчику, то к подмастерью. — Благослови его аллах! Отважный лев!

Однако разносчик очень быстро сообразил, что можно нажиться за ее счет.

— Только что получила и опять просишь, — вдруг заявил он Эмине, явившейся за хлебом. — Проваливай отсюда!

Прохожие сочувственно поддакивали ему. Вот грязная скотина! Дай ей волю, так она всю пекарню унесет.

Подобные случаи стали повторяться все чаще. Кому жаловаться, у кого просить защиты? Эмине поворачивалась и молча уходила. Но однажды все же не выдержала.

Два дня у нее в желудке не было ничего, кроме листка капусты, который она стащила на соседском огороде. Когда разносчик заявил ей, что она только что получила хлеб и он не намерен кормить ее пять раз в день, она быстро протянула руку к прилавку, схватила горячую белую булку, разломила ее пополам и тут же отправила себе в рот большой кусок. Сбежались подмастерья, стали вырывать у нее хлеб из рук и даже изо рта. Но тут кто–то выскочил из–за угла и разогнал их, отпуская направо и налево увесистые оплеухи.

Прибежавший оказался писарем.

—– Ах, собаки! гремел он. — Не видите — голодный человек! А то стала бы она хлеб хватать!

Проходя мимо, он оказался невольным свидетелем происходящего, не выдержал и вступился за Эмине. Его слушали молча: здешний народ побаивался писаря, зная его горячий нрав. Пока Эмине убегала, стиснув пальцами оставшийся у нее кусок хлеба, он продолжал причитать:

— У вас амбары от запасов ломятся! Армию прокормить можно! А вам жалко куска хлеба для голодной женщины! Подлые твари!

Почувствовав, что он заходит далеко, затрагивая честь жителей города, собравшиеся забеспокоились,. Из толпы вышел благообразный старец в чалме.

— Зачем тебе неприятности, Исмаил–бей? Не впутывай нас в беду!

Поглаживая писаря по спине, вежливо, но настойчиво он увел его с места происшествия. Увидев, что площадь опустела, хозяин пекарни осмелел.

— Глаза этой шлюхи ему покоя не дают! — забормотал он. — Защитник нашелся! Огреть бы тебя мешалкой по голове, паршивый пес! Скажи спасибо Хатибу–эфенди!

Скатав фартук и опоясавшись им, как кушаком, он направился прямо в жандармерию, к лейтенанту.

— Мой паша! — начал он с видом оскорбленного достоинства. — Не могу я больше давать хлеб этой грязной бабе. При всем народе она меня позором покрывает.

Сабри был занят тогда поимкой разбойничьей банды.

— Не давай, — раздраженно отрезал он. — Пусть подыхает!

На следующий день, как только унылая фигура Эмине показалась в дверях пекарни, на нее заорали:

— Пошла прочь! Отказано тебе!..

На дворе стояла промозглая октябрьская ночь. Ветер бешено крутил в воздухе и расшвыривал в разные стороны охапки мокрого снега. В комнате, где раньше жил Сервер, сидели возле мангала двое: унтер–офицер со своим приятелем, и разговаривали. В темноте яркими точками светились огоньки сигарет. Клубы пара, вырывавшиеся из губ собеседников, высвеченные красным огнем раскаленных углей, вспыхивали большими розовыми цветками и рассеивались в воздухе пропадая от соприкосновения с лицами.

А что, если пойти да постучаться к ней в дверь? Грузин ведь ходил, и они не хуже. Уличной девке все едино, кто к ней ходит. Решив так, приятели встали и, укрыв поплотнее головы накидками, двинулись в путь! Они шли быстро, не разбирая дороги, молча шлепая по лужам, так что, подойдя к дому, даже вспотели, несмотря на холод. Унтер–офицер налег на калитку — щеколда была не задвинута. Теперь осталось нащупать входную дверь. Они пошли вдоль стены, шаря по ней руками. Ветер лепил им прямо в лицо слипшиеся комья снега. «До утра зарядил!» — пробормотал один из них.

Наконец руки мужчин, скользившие по кладке кирпича–сырца, наткнулись на деревянную доску. Вот и дверь! Дернули — крючок не спущен. Вошли в дом. После резкого ветра, от которого сводило дыхание, здесь им показалось особенно тихо.

— Эй, Эмине!

Ответа не последовало. В поисках коробки со спичками унтер–офицер стал рыться в карманах. В тишине слышно было, как под его пальцами ключ звякает о табакерку. Вот нащупал полупустую коробку, чиркнул спичкой о наждачную бумагу — спичка не зажглась, видно, отсырела. Он стал пробовать спички одну за другой — вместо огня вылетали фосфоресцирующие искры, синими молниями прочерчивали тьму комнаты и гасли. Наконец слабый ленивый язычок пламени, окруженный густым облаком дыма, как бы нехотя осветил комнату.

В углу на сложенной вдвое рваной циновке кто–то лежал. Нашлась–таки! Они с радостью бросились к лежащей фигуре. Спичка погасла, но теперь она была уже не нужна. Унтер–офицер первым шагнул в угол, вытянув вперед руки.

— Ой, да она холодная как лед, — послышалось его испуганное бормотанье.

Труп Эмине закоченел. Должно быть, она уже несколько дней лежала здесь мертвая. Тьфу, пропасть! Чтобы окончательно убедиться в ее смерти, солдат тоже пощупал тело.

— Опоздали мы, подохла! — вздохнул он.

Они постояли немного, мысленно проклиная обманувшую их надежды женщину.

— Что ж, пошли! — сказал один.

Словно очнувшись вдруг от дурного сна, они затопали к выходу, толкаясь в дверях, вывалились на улицу и с ругательствами удалились, быстро затерявшись в снежной мгле.

Перевод с турецкого Л. Дудиной

Михаил Нуайме

Старейшему писателю Ливана, одному из родоначальников современной литературы Арабского Востока, Михаилу Нуайме исполняется девяносто лет (родился в городе Бискинта 22 ноября 1889 г.). М. Нуайме получил разностороннее образование: после окончания школы на родине учился в России, в Полтавской семинарии (1906–1911 гг.), затем окончил филологический факультет Вашингтонского университета в 1916 году и несколько месяцев посещал университет города Ренна во Франции, где оказался в составе экспедиционного корпуса во время первой мировой войны. После десятилетнего пребывания в эмиграции в США, — там М. Нуайме принимал активное участие в литературном кружке, возглавляемом Джебраном Халилем Джебраном, — вернулся на родину в 1932 году.

Путь писателя Михаила Нуайме сложен, творчество его многогранно — драматург, новеллист, романист, автор многочисленных эссе и общественно–политических статей, критик и историк литературы. Наиболее известные произведения писателя: драма «Отцы и дети» (1918), сборники статей «Сито» (1929) и новелл «Было — не было» (1937), повести и романы «Встреча», «Мирдад», «Последний день», исследования о Дж. –Х Джебране (1934), автобиографическая трилогия «70 лет». Мировоззрение писателя формировалось под влиянием весьма разных, порою противоречивых, литературно–общественных явлений и тенденций. Сначала было увлечение русской литературой, прежде всего учением Л. Н. Толстого о нравственном совершенствовании человека, о неприятии войны и насилия, затем — самыми разными литературными направлениями, возникавшими после первой мировой войны в литературах Америки и Европы, потом было длительное творческое содружество с Дж. –Х. Джебраном — их объединяли и общность идейных исканий, и приверженность арабской романтической школе, и последующее увлечение идеями суфизма, которое отрицало официальные церковные догмы.

Наши читатели знакомы с творчеством Михаила Нуайме. его реалистические новеллы были переведены на русский язык и опубликованы в сборниках «Рассказы писателей Востока» (1958), «Современная арабская проза» (1961), «Современная арабская новелла» (1963), наконец, в книге М. Нуайме «Ливанские новеллы» (1959).

Публикуемые ниже рассказы взяты из сборников разных лет. Рассказ «Часы с кукушкой» — из книги «Было — не было» (1937), новелла–притча «Два солдата» — из сборника «Абу Батта» (1959). Эта новелла характерна для позднего творчества писателя. В ней выражен протест против несправедливости войны, которую ведут власть имущие, желая защитить свои богатства и посылая народ страны убивать людей, к которым тот не испытывает никакой вражды. Автор утверждает: «Человек рожден, чтобы жить, чтобы любить жизнь и жизнью побеждать смерть…»

Часы с кукушкой

У меня хранится письмо, полученное мною в начале мая 1922 года. От кого оно, не знаю, но, судя по марке, письмо пришло из маленькой ливанской деревни. Я читал его, перечитывал и наконец решился опубликовать, такое сильное оно на меня произвело впечатление.

«Вчера все жители нашей деревни, и стар, и мал, проводили в последний путь своего земляка. Были на похоронах и священники — один из восточной, другой из западной церкви. Каждый бросил на могилу горсть земли, соленой от слез.

Великим обычно считают того, кто пишет прекрасные книги, сочиняет стихи, воздвигает памятники, совершает открытия на благо человечества. Ничего этого не сделал покойник. И все же он был велик и останется великим для нас навсегда. Вы спросите: отчего? Да оттого, что он потерял себя, а затем нашел вновь. Он сражался против часов с кукушкой и одолел их. Одолеть часы с кукушкой мог лишь тот, кто поистине велик.

Он пришел в нашу деревню два года тому назад. Никто его тогда не знал, да и по сей день не знает так, как знал его я.

Ты ливанец и хорошо знаком с нравами ливанских деревень. Ливанец никогда не закроет дверь перед человеком, нуждающимся в куске хлеба. Но непременно его обо всем расспросит. Кто он? Откуда? Зачем пришел?

Поэтому на следующий же день все уже знали, что чужак американец, что зовут его Томас, что родился он в Ливане, а потом уехал за океан, два десятка лег трудился там и вот, вконец обессиленный, вернулся на родину, чтобы доживать свой век в нашей деревне.

Увидев его, я сразу же почувствовал притягательную силу его глаз, они словно звали и манили, но гордый, неприступный вид предостерегал: «Не подходи!»

Мы подружились. И он раскрыл мне свою душу. Ливанцы очень любят давать прозвища, ведь в прозвище всегда отражается сущность человека. Наградили прозвищем и Томаса и стали звать его Абу Мааруф, что означает и «справедливый», и «благородный», и «вежливый» — словом, человек, обладающий всеми самыми лучшими качествами.

Вскоре все жители деревни полюбили Абу Мааруфа. Он стал для нас товарищем, советником, судьей. Теперь уже никто больше не помышлял об уходе из родной деревни. Абу Мааруф научил нас любить свою землю и небо над ней, ее воздух и воду, ее скалы, ручьи, ее горы, потому что сам все это безгранично любил. Без родины нет жизни, говорил он, кто не предан своей земле, тот не полюбит и чужую землю, какой бы богатой она ни была.

Вот некоторые из высказываний Абу Мааруфа: «Земля тебя одевает и кормит. А разве можно жить без одежды и без пищи? Брось в землю зерно, она возвратит тебе десять. А как она пахнет! С ее ароматом не сравнится аромат самых лучших духов! Пусть тело будет грязным, лишь бы душа была чистой. Но еще лучше, если и тело и душа, чистые, как у земли. Прикоснись к ней, и сам очистишься.

Человек человеку — раб. А вот земля никого не порабощает, никого не эксплуатирует. Не стыдится того, что на ней рядом растут розы и колючки, пшеница и сорняк. Люди же стыдятся колючек и сорняков, уничтожают их. Учитесь правде у земли.

Жили некогда два человека: один копил деньги, другой сеял зерно. Выдался голодный год, и вот тот, кто копил деньги, пришел к тому, кто сеял зерно и стал на коленях молить спасти его от голода, предлагая любые деньги. Но тот, кто сеял зерно, сказал: «Прежде ты радовался тому, что скопил, теперь я радуюсь тому, что собрал».

О, если бы ты только слышал, как говорил Абу Мааруф. И не с трибуны говорил, не с кафедры, не на торжествах, а в полях и виноградниках, когда вместе с нами работал с сохой и мотыгой в руках. И одевался он, и ел, и пил, как мы все. За это я и полюбил его!

Воспоминания о нем всегда вызывают у меня слезы, вот и сейчас их капли на этом письме. Боюсь, что ты не поймешь того, что говорил Абу Мааруф, потому что неведомы тебе, как Абу Мааруфу, слезы, рожденные любовью, неведом язык земли.

…Абу Мааруф умер. Но он живет среди наших полей и виноградников, в наших домах, в сердцах наших.

Однажды Абу Мааруф сказал мне: «Ворона счастлива, потому что не завидует голосу соловья, а соловей счастлив, потому что не завидует силе вороны. У людей же все не так: у кого красивый голос, завидует тому, кто сильнее его; тот, кто сильнее, завидует тому, у кого голос красивее».

Сидели мы как–то с Абу Мааруфом, любовались природой. Вдруг он сказал:

— Прислушайся! Слышишь?

— Да, слышу.

— Что слышишь?

— Птица кричит, мы называем ее кукушкой, она прилетает весной.

Я не понял, почему Абу Мааруф изменился в лице и сказал:

— Послушай, я расскажу тебе одну историю.

Было это, не было ли, а только жил давным–давно один ливанец со своей женой, земледелец, который в поте лица зарабатывал себе кусок хлеба. Был у них единственный сын Хаттар. А по соседству жил вдовец со своей единственной дочерью Зумруд. Все считали, что Хаттар и Зумруд созданы друг для друга.

Не верь, когда говорят, что любовь слепа. Любовь все видит, всему придает красоту. Ничего нет важнее любви. На ней зиждется жизнь. Тот, кто любит, находит в любимом только прекрасное, влюбленные способны проникнуть в самую суть жизни.

Крепко полюбили друг друга Хаттар и Зумруд. Шел тысяча девятисотый год. Родители влюбленных решили сыграть свадьбу сразу же после пасхи. В это время вернулся из эмиграции в Ливан Фарис Хайбар, некогда покинувший родную землю. Ему было около сорока. Среди прочих диковинок, которые ему довелось увидеть за границей, он упомянул часы с кукушкой.

Ты когда–нибудь видел такие часы? Если, к примеру, наступил полдень, в часах распахивается дверка, из нее выскакивает кукушка и двенадцать раз кричит свое «ку–ку». Затем исчезает и дверка захлопывается.

Об этих удивительных часах услышали Хаттар и Зумруд, и девушка захотела во что бы то ни стало взглянуть на это чудо, висевшее в доме Фариса Хайбара.

Когда же настал день свадьбы, Зумруд убежала с Фарисом.

Убитый горем Хаттар говорил себе: «Стыдись, Хаттар, что такой человек, как Фарис Хайбар, украл твою невесту, опозорил тебя. Часы с кукушкой оказались сильнее тебя. Что это за страна, где умеют делать такие чудесные вещи?»

Черной показалась Хаттару родная земля, и он уехал в Америку.

Там он с самого первого дня понял, что ключи к этой стране — деньги, без них там никому нет жизни. За ключи эти шла настоящая война. И Хаттар вступил в нее. Поначалу ему не везло, зато он познакомился с тайнами Америки, увидел ее чудеса, в том числе и часы с кукушкой.

Неожиданно счастье распахнуло свои двери перед Хаттаром, он стал владельцем большой торговой фирмы. И первое, что он купил, разбогатев, были часы с кукушкой. Да, он стал богат, но хорошо помнил прошлое, аккуратно посылая деньги родителям. Часы с кукушкой, самое дорогое для него, висели в большой комнате.

Он познакомился с девушкой–сирийкой Алисой, которая родилась и выросла в Америке, и женился на ней.

Но счастье уходит так же неожиданно, как и приходит.

После женитьбы Хаттара будто подменили. К нему вернулись прежние страдания, он тосковал по родине. А однажды, словно очнувшись после сна, вдруг прозрел.

Алиса требовала, чтобы он снял со стены часы с кукушкой, поскольку они старомодны и портили вид комнаты. Хаттар к тому времени уже разлюбил жену, и ее капризы неизменно вызывали в нем раздражение.

— Я тоже старомоден, — закричал он в гневе. — Ты что, забыла, что я крестьянин и смыслю лишь в торговле! Поэтому мне понятен один лишь язык, язык денег!

Потом он сказал себе: «Кто ты сейчас, Хаттар? Когда–то в родной деревне ты был уважаемым человеком, любимым сыном, имел клочок земли. А что теперь? Ты превратился в крохотный винтик всей этой адской машины. Чему ты научился? Новому языку? Узнал новую страну? Нет, ты остался невеждой. Что ты приобрел? Деньги? Но они не могут принести счастье ни тебе, ни твоим родителям, ни твоей любимой — Зумруд…»

И вновь ожила в его памяти любимая. Где она сейчас, Зумруд, как ей живется? Только один человек понимал его, утешал в тяжкие минуты, как родного сына, — это была служанка, старая сирийка, которую много лет назад судьба забросила в Америку.

Как–то вечером, когда Хаттар сидел с женой и друзьями–американцами в ресторане, к ним подошла служащая ресторана и передала Хаттару записку, сказав, что это от той госпожи, которая стоит у окна. Пока Хаттар читал записку, выражение его лица менялось. Потом он встал и пошел к окну, где его ждала незнакомка. Они поговорили, и Хаттар, прощаясь, оставил ей свою визитную карточку. Когда он вернулся к своему столику, жена и его друзья собрались уходить. Всю дорогу они молчали, а дома жена при всеобщем одобрении друзей заявила ему, что жить с ним больше не намерена. В это время в дверь позвонили. В комнату вошла та самая женщина, с которой Хаттар говорил в ресторане. Она сняла рабочую спецовку и осталась в поношенном, дешевом платье. Увидев ее, Алиса вскрикнула, а Хаттар словно окаменел. На крик Алисы прибежала служанка Саида. Незнакомка подошла к Алисе и хотела ей что–то сказать, но та оттолкнула ее, закричав: «Не подходи ко мне, не касайся меня!» — выбежала из комнаты в сопровождении друзей–американцев. Чтобы не упасть, незнакомка схватила за руки Саиду, и они обе грохнулись на пол.

Хаттар растерялся, в глазах его были гнев и изумление. Саида, та самая Саида, которая была для него олицетворением древней Сирии, самый дорогой для него человек в доме, лежала у его ног беспомощная и неподвижная. А рядом эта жалкая женщина, совсем обессиленная. Там, на родине, она была нежной и благоухающей, как роза. Но теперь нет ни аромата, ни нежности, есть пятеро детей и муж, пьяница и картежник.

А ты, Алиса, кто ты? Ты крадешь красоту у жизни, чтобы превратить ее в нечто порочное.

А ты, Хаттар? Был ли ты когда–нибудь счастлив? И перед глазами Хаттара поплыла его родная земля, и ему казалось, что он трудится на этой земле, а над ним в вышине поют птицы его родины.

Вмиг развеялись призрачные надежды Хаттара, остались только разочарование и смерть и шум города, который никогда не спал. И почудилось Хаттару, что город этот — огромная башня с тысячью колес, которые вращаются с головокружительной быстротой и на башне этой едут бродяги, невежды, они слепо следуют туда, куда влечет их эта машина, а на верхушке башни — огромные часы, и большая птица, откидывая крышку, выкрикивает свое «ку–ку!». А пассажиры шепотом повторяют. «Это и есть те часы! Те самые часы!»

Хаттар склонился над бездыханным телом Саиды и сказал женщине:

— Помоги мне, Зумруд.

Они вынесли мертвую Саиду из комнаты».

Тут Абу Мааруф умолк, а потом сказал: «Вот и история. А поведал ее тебе сам Хаттар».

Перевод с арабского А. Имангулиевой

Два солдата

Аббас покинул дом до рассвета. Он не помнил ни как вышел, ни как дошел до опушки густого леса, отделявшего его дом от большой дороги. Он шел, ничего не видя вокруг. Ему казалось, что земля уходит из–под ног, деревья обрушиваются на него, а небо опускается, грозя стереть его с лица земли.

Дело в том, что накануне вечером он получил повестку из военного министерства с требованием явиться в семь ноль–ноль на ближайший призывной пункт. Фронту нужны были мужчины, а пушкам человеческое мясо.

Призывной пункт находился в восьми милях от его дома. Идти надо было пешком, потому что жил он в глухом, отдаленном местечке и в его распоряжении не было никакого транспорта, кроме осла. А ослом он воспользоваться не мог — некому было отвести его домой.

Для Аббаса и его матери эта новость была как гром среди ясного неба. Мать хотела умереть прежде, чем аллах снова пошлет ей подобное испытание. Она еще не забыла тот день, когда шесть лет назад почтальон принес извещение о гибели ее мужа, который «пал смертью храбрых, защищая родину, мир и свободу». Он оставил ей двух сыновей и дочь, виноградную лозу, сад с яблоками и сливами и маленький ветхий домик. Но аллах не обошел вдову своей милостью. Ей стоило огромного труда спасти себя и детей от голода, не попав в сети ростовщиков. Она была счастлива, что Аббас, ее первенец, вырос хорошим и добрым, как и отец, так же любил землю и всегда старался поднять хозяйство. Он отремонтировал дом, сделал пристройку, купил двух коров, определил брата и сестру в школу и начал подумывать о женитьбе: ведь жена может стать хорошей помощницей матери. Аббас посватался, когда ему исполнилось девятнадцать лет, к дочери одного богатого феллаха, жившего по соседству. Он был занят приготовлениями к свадьбе, но тут пришла повестка.

Аббас и его мать провели бессонную ночь. Все, что он создал тяжелым трудом и бережливостью, грозило развеяться в прах. Кто знает, вернется он с войны или нет? Может, и вернется, так без рук или без ног, а то и полным калекой.

* * *

Занималась заря, лес, окрашенный в цвета осени, тревожно шумел, словно, вспугнутые чем–то, перелетали с ветки на ветку птицы. Аббас остановился, чтобы бросить последний взгляд в сторону дома, которого уже не было видно. Он был огорчен: не поцеловал на прощание сестричку и забыл сказать матери, чтобы присматривала как следует за буренкой, которая должна была отелиться впервые, не оставляла бы ее ночью одну. Он тяжело вздохнул и вслух сказал: «Господи боже мой!» Из глаз его потекли слезы.

Кто–то у него за спиной повторил то же самое, и Аббас испугался. Он обернулся и увидел мужчину, который лежал под деревом. Мужчина пытался встать на ноги, это ему не удавалось, и он, не глядя на Аббаса, но, видимо, обращаясь к нему, говорил:

— Тебя послал аллах, чтобы ты помог мне. Дай руку, сынок! Господи боже мой!

Аббас подошел к человеку и протянул ему дрожащую руку. Тот вцепился в нее.

— Помоги мне, пожалуйста, сесть. Я весь высох от голода и к тому же расшибся. Никогда не думал, что можно так сильно разбиться. Господи боже мой!

Аббас помог старику сесть. Тот прислонился к дереву и повторил с тяжелым вздохом:

— Никогда не думал, что можно так сильно разбиться. Меня подвели глаза, я наткнулся на дерево, приняв его за тень. Вот и случилось….

— Что случилось?

— Протез сломался и костыль тоже. А я весь расшибся. Так и пролежал здесь всю ночь.

Аббас обернулся и увидел валявшийся на земле деревянный протез, а метрах в трех от него — сломанный костыль. Присмотревшись к незнакомцу, Аббас заметил, что он без ноги, без руки и без глаза. Ему было лет пятьдесят, не больше. Когда–то он, по–видимому, был хорошо сложен и красив.

Совершенно измученный, он говорил прерывисто, но не роптал, не жаловался. Это вызывало и сострадание, и восхищение.

— Вы откуда родом и куда путь держите? — вежливо осведомился Аббас.

— Нет, лучше ты мне скажи, откуда ты родом и далеко ли идешь? Моя–то жизнь кончена, а вот у тебя еще все впереди. Так откуда же ты идешь и куда направляешься?

— Прямо с поля иду на войну.

— На войну?! О–о–о! И к тебе протянулась кровавая рука войны?..

— Да. Я иду на призывной пункт.

— Добровольно или по приказу, сынок?

— Добровольно?! Разве кто–нибудь идет на смерть добровольно, покидая дом и родных?

— Кто ж заставляет тебя?

— Государство, точнее те, кто им управляют.

— И государство вправе посылать тебя на смерть? Может быть, это оно дало тебе жизнь и теперь намерено распоряжаться ею по собственной прихоти?

— Но ведь оно охраняет мою жизнь, мой дом и свободу.

— И ты думаешь, что поэтому оно может отнять у тебя и жизнь, и дом, и свободу? Ведь это же вероломство, губить того, кого защищаешь! Для ягненка, пожалуй, лучше, чтобы волк его не стерег.

— Ну, а если смертью своей я спасу родину и тех, кто останется жить? Если они получат мир и свободу, которых я был лишен?

— Ах! Спасение родины… Послушай моего совета, сынок.

— А что ты мне посоветуешь?

— Возвращайся туда, откуда пришел. Вот тебе мой совет. Возвращайся домой.

— Но тогда я нарушу приказ. И либо сяду в тюрьму, либо буду казнен… Да и кто я такой, чтобы нарушать приказ государства?

— Государство. А что такое государство? Ты — государство! Я — государство! Если бы не я, и не ты, и не все прочие люди, не было бы государства. Мы объединились для того, чтобы жить, а не умирать, да именно чтобы жить. Если же все погибнут, то не будет и государства.

Старик вдруг зашевелился, своей единственной рукой уперся в землю и согнул свою единственную ногу, как будто собирался совершить прыжок. Но так и остался сидеть на земле, не в силах от нее оторваться. Пробормотал что–то, сплюнул и повернулся к Аббасу, устремив на него пылающий взгляд.

— Я был призван на войну до тебя. Я ничего не знал и повиновался. Я отдал за родину мою ногу, за мир — мою руку, за свободу — мой глаз. Но теперь у меня нет ни родины, ни мира, ни свободы. Я никогда не имел земли. Все, что у меня было, — это молодость. Радужные надежды и страстное желание жить. А те, ради которых я пожертвовал своей молодостью, надеждами и счастьем, кого защищал, знать меня не желают, дарят меня презрением. Унижают, словно милостыню, дают мне пищу, одежду и кров. Они сковали мне сердце, мешают дышать. Я пожертвовал моей родиной, моим миром, моей свободой, чтобы у тебя и подобных тебе были родина, мир и свобода. Но вы все же идете туда, где родина — ад, мир — война, свобода — рабство. Увы, погублена весна жизни, напрасно пролита кровь, а души развеялись прахом! Если власть имущие верят, что война принесет мир, а смерть даст свободу, они несомненно глупцы. Если же говорят так корысти ради — преступники. Пусть вернут мне мою ногу, мою руку и мой глаз. Пусть вернут мое достоинство и красоту жизни, а то, что они называют родиной, пусть возьмут себе. Что заменит ногу, руку и глаз, когда можно бегать, танцевать, работать и видеть! Или власть имущие хотят купить мир ценой крови? Так пусть покупают его ценой собственной крови! Или жаждут войны, чтобы защитить собственное богатство? Пусть тогда сами воюют. Может, они хотят дать свободу своим мыслям и сердцам? Пусть тогда из своих мыслей и сердец строят замки свободы. Но какое они имеют право силой гнать тебя и меня убивать таких же, как и мы, людей, с которыми у нас нет никакой вражды? Но мы разрушаем их дома, а они — наши. Мы убиваем их, а они — нас. Мы проливаем их кровь, а они — нашу. Разве для этого мы рождены? Нет, мы рождены, чтобы жить, чтобы любить жизнь и жизнью побеждать смерть. Возвращайся домой, сынок! Жизнь — это драгоценность, с которой не сравнятся никакие сокровища мира.

Старик умолк и закрыл глаза; он устал. Аббас был растерян. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог ответить:

— Сейчас я схожу домой, приведу осла и отвезу вас к себе. Вы подождите меня здесь.

Старик ничего не ответил. Аббас поспешил домой и через час вернулся с ослом. Но старика и след простыл, лишь на земле по–прежнему валялись сломанный костыль и деревянный протез.

Перевод с арабского И. Билык

Путешествие в поисках самого себя

В феврале 1926 года была опубликована небольшая повесть «Танцовщица из Идзу» («Идзу–но одорико») молодого тогда писателя Кавабаты Ясунари. Это первое его значительное произведение.

Кавабата Ясунари (1899 – 1972), нобелевский лауреат, автор замечательных рассказов и повестей, хорошо известен нашим читателям. В повести «Танцовщица из Идзу» много автобиографических моментов. Вот почему здесь нелишне рассказать о юности писателя.

Его ранние годы были омрачены сиротством, смерть похищала одного за другим ближайших родственников. Мальчика приютил слепой и беспомощный дед. В «Дневнике шестнадцатилетнего» юный Кавабата скрупулезно фиксировал медленную агонию старика и мучительную борьбу жалости с отвращением в собственной душе. Тонкий психолог, он еще подростком проявил склонность к беспощадному самоанализу и зоркую наблюдательность. Он подмечал не только трагические черты действительности, но и красоту окружающего мира. Напряженно работал творческий импульс: Кавабата рано начал писать.

После смерти деда снова кочевая жизнь: школьные и студенческие общежития. Юношу мучили бездомность, неприкаянность, он чувствовал себя заброшенным, никому не нужным. Множились травмы, рубцы от которых остались навсегда. Критический самоанализ привел к самым безотрадным выводам. Безмерно, с юношеским максимализмом преувеличив свои прегрешения, он тем самым попал к ним во власть. Порочный круг замкнулся. Кавабата Ясунари потерял веру в людей и самого себя. Как вновь обрести ее?

Но предоставим слово самому писателю:

«Когда мне было двадцать лет (девятнадцать по европейскому счету. — в. М.), — рассказывал Кавабата Ясунари в повести «Подросток», — я странствовал пять–шесть дней в компании бродячих артистов и испытал по–юношески чистую любовь. Расставаясь с ними, я пролил слезы, но не только из–за танцовщицы. Теперь я вспоминаю танцовщицу с равнодушием, как неглубокое увлечение. Но в то время это было не так.

В раннюю пору жизни меня посетили необычайные несчастья и, как я решил, духовно

изуродовав меня, заставили мое израненное сердце замкнуться в тесной скорлупке. Для меня было великим счастьем встретить теплую человеческую дружбу со стороны таких людей.

Я считал себя вконец испорченным, и убеждение это мешало мне освободиться от моих пороков».

Помог счастливый случай.

В 1918 году Кавабата, получив в наследство маленькую сумму, всего пятьдесят иен, впервые пустился в путешествие по Идзу.

Путевые дневники — жанр с давних времен очень любимый в Японии. «Танцовщица из Идзу» внешне напоминает путевой дневник: герой рассказа идет по дороге, видит новые места, встречается и расстается… Но пейзажи лишь намечены скупыми мазками. Это повесть о первой любви и душевном воскрешении, о выходе из мрака к свету, о бедных людях с богатой душой. Дорога выводит юношу на простор в прямом и в переносном, символическом смысле.

Идзу — так зовут полуостров Идзу (преф. Сидзуока) на восточном побережье главного острова, неподалеку от больших промышленных городов, и «Семь островов Идзу». Самый большой с остров — Осима. В ту пору, когда происходит действие рассказа, на Осиме было лишь несколько бедных рыбацких селений. В одном из них приютились бродячие артисты. Летом они отправлялись на заработки к горам Идзу. Там, возле горячих источников, кустились гостиницы, рестораны, чайные дома. В других своих рассказах Кавабата с глубоким человеческим сочувствием изобразил жизнь падших женщин, гейш низшего разбора в таких курортных местечках, куда стекаются приезжие.

Вулканические, поросшие лесами горы, дымящиеся ключи и гейзеры создают пейзажи уникальной красоты.

Кавабата полюбил прекрасный край Идзу, впоследствии много раз туда возвращался и подолгу жил там.

Лирический герой повести — все же не надо полностью отождествлять его с автором — шел с севера на юг, через перевал Амаги высотой в 800 метров. По дороге он останавливался возле горячих источников Сюдзэндзи, Югасима и других. И той же дорогой, по пути в портовый город Симоду, шла маленькая труппа бродячих артистов вместе с танцовщицей. В жизни ее звали Тиёко. Это один из самых пленительных девических образов в японской литературе.

Спустя восемь лет после своего путешествия Кавабата Ясунари создал всемирно известную повесть «Танцовщица из Идзу».

Кавабата глубоко национален. Проза его густо насыщена бытовыми деталями, но каждая деталь говорит. Недаром он любил «Записки у изголовья» (конец X в.) Сэй–Сёнагон, мастера многоосмысленней поэтической детали. И не случайна любовь Кавабаты к Чехову. Он перевел рассказ Чехова «После театра», — маленький шедевр, звучащий как музыка. Проза Кавабаты Ясунари тоже живет в музыкальной стихии.

Повесть «Танцовщица из Идзу» пронизана светом и радостным предощущением жизни.

Говоря словами Чехова из рассказа «После театра»: «…сначала радость была маленькая и каталась в груди, как резиновый мячик, потом она стала шире, больше и хлынула как волна».

В большинстве произведений Кавабаты Ясунари живут чувства печали, ностальгии, отчужденности, тоски по утраченной и недостижимой красоте. Слишком мрачна была японская действительность. Но то, что вернули ему бродячие артисты, никогда не было утрачено. Они вернули ему веру в людей и самого себя. Без этого писателю не быть.

В. Маркова

Кавабата Ясунари. Танцовщица из Идзу

1

Дорога устремилась вверх крутыми извилинами, казалось, перевал Амаги уже близко, как вдруг, выбелив леса криптомерий на подножье горы, за мной стремительно погнался дождь.

Мне было двадцать лет. Одет по–дорожному: студенческая фуражка, кимоно с рисунком конгасури [66], хакама [67], через плечо переброшена сумка для книг. Уже четвертый день, совсем один, я странствовал по горам Идзу. Первую ночь провел возле горячих источников Сюдзэндзи, две ночи в Югасиме, а потом надел высокие гэта [68] и начал восхождение к перевалу Амаги.

Горы, волнами наплывавшие друг на друга, густые леса, глубокие ущелья были пленительно, по–осеннему прекрасны, но я торопливо шел вперед, подгоняемый тайной надеждой…

Посыпались крупные капли дождя. Я побежал как мог быстрее по крутой петляющей дороге и, задохнувшись, добрался наконец до чайного домика на северной стороне горы. И замер на пороге — так внезапно и чудесно сбылась моя надежда. В чайном домике остановилась отдохнуть труппа бродячих артистов.

Заметив меня, юная танцовщица встала, поспешно повернула другой стороной подушку, на которой она сидела, и подвинула ко мне.

— М–м–м! — с трудом пробормотал я и опустился на подушку. Я все еще не мог отдышаться, не мог опомниться от неожиданности. Даже простое «спасибо» не шло у меня с языка.

Танцовщица села прямо против меня. Вконец растерявшись, я нашарил папиросы в рукаве [69]. Она подала мне пепельницу, стоявшую перед ее соседкой. Но я и тут промолчал.

Танцовщице на вид было лет семнадцать. В обрамлении черных густых волос, уложенных в причудливую старинную прическу, каких я никогда не видал, ее лицо, овальное как яичко, и такое прелестное, казалось совсем маленьким, но все сочеталось в единой гармонической красоте. Вспоминались девушки с преувеличенно пышными копнами волос, как их любили изображать на страницах старинных романов [70].

В небольшой труппе, кроме танцовщицы, были три женщины: пожилая, лет сорока, и две молодых, да еще мужчина лет двадцати пяти, в куртке с гербами [71] гостиницы при горячих ключах Нагаока.

Уже дважды довелось мне увидеть танцовщицу. Первый раз на полпути в Югасиму. С ней шли две молодые женщины. Я обогнал ее у моста через Югаву, неподалеку от Сюдзэндзи. Танцовщица несла большой барабан. Я все оборачивался и смотрел на нее. Лишь тогда я впервые по–настоящему почувствовал очарование путешествия.

Я был в Югасиме уже два дня, когда, к вечеру вернувшись в свою гостиницу, вдруг увидел ее опять.

Она плясала на дощатом полу прихожей. Я уселся на ступеньке лестницы и смотрел, не в силах отвести глаз.

«Вчера в Сюдзэндзи, нынче вечером в Югасиме, — сказал я себе, — а завтра, наверно, она пойдет на юг через перевал Амаги, к горячим источникам Югано? На горной дороге Амаги, длиной всего в семь ри [72], я ж где–нибудь непременно нагоню ее…»

Вот с какой тайной надеждой я так спешил, пока дождь не загнал меня в чайный домик. И все же встреча застала меня врасплох, я обомлел от смущения.

Но тут хозяйка пригласила меня в другую комнату. Должно быть, этой комнатой редко пользовались, она была вся открыта: ни дверей, ни окон. Внизу расстилалась прекрасная долина, такой глубины, что не видно было дна.

От холода я покрылся гусиной кожей, меня била дрожь, зубы стучали. Хозяйка принесла мне чаю. Я сказал ей, что ужасно озяб.

— Ах, господин, да вы до костей промокли! Пожалуйте туда, вам надо скорее обсушиться.

И она чуть не за руку повела меня в свою собственную комнату. Там горел очаг. Из растворенных дверей пахнуло сильным жаром. Я в нерешительности остановился на пороге. Возле очага на корточках сидел старик, весь опухший и посиневший, как утопленник. Он посмотрел на меня больными угасшими глазами, даже зрачки в них, казалось, налились желтизной. Вокруг старика громоздились целые горы старых писем и бумажных пакетов. Он словно был погребен среди бумажной рвани. С виду не человек, а горное чудовище. При этом зрелище я застыл как вкопанный.

— Вы уж простите меня, этакую страсть вам показала. Да не пугайтесь, это мой старик. Глядеть на него неприятно, но ведь он с места сдвинуться не может. Сделайте милость, потерпите…

И хозяйка пустилась рассказывать: вот уж много лет, как мужа разбил паралич, все тело сковано. Неспроста кучи бумаг вокруг нагорожены: со всех уголков страны идут письма с советами, как вылечить паралич, отовсюду присылают пакеты с лекарствами. Старик прислушивается к словам путников, идущих через перевал, просматривает газетные сообщения, словом, ничего не пропускает в поисках какого–нибудь верного средства или снадобья. Письма и бумажные пакеты не дает выбрасывать. Собрал вокруг себя и разгадывает. Вся его жизнь в этом. Так за долгие годы выросли груды всяких бумаг.

Не находя слов для ответа, я уставился на очаг. Дом вдруг заходил ходуном, мимо проехал автомобиль.

«Здесь даже в осеннюю пору стоят такие холода! Скоро перевал будет похоронен под снегом. Отчего же, — думал я, — старик не хочет жить в долине?»

Открытый очаг пылал жаром. От моего платья повалил пар, голова разболелась.

Хозяйка вышла в комнату для гостей и завела разговор с женщинами из бродячей труппы:

— Неужели это она? А была совсем девочка, когда вы прошлый раз здесь побывали. Скажите, как выросла! Да ты прямо взрослая девица, славно, славно! И какая хорошенькая! Девочки, они быстро растут.

Немного времени спустя я услышал шум сборов. Наверно, бродячая труппа сейчас уйдет… Медлить было нельзя. Сердце так и застучало в груди, но я не находил в себе мужества встать с места.

«Положим, эти женщины привычны к путешествиям, а все–таки быстро ходить не могут. Пускай опередят меня на десять тё [73], даже на двадцать, я живо нагоню их», — думал я, изнывая от нетерпения возле очага.

Бродячие артисты ушли вместе с танцовщицей, но тут мое воображение сорвалось с привязи и, помчавшись вслед за ними, начало свой резвый танец.

Проводив их, хозяйка вернулась.

— Где остановятся на ночлег эти артисты? — спросил я.

— Побродяжки–то? Разве угадаешь? Где их кто пригласит, там и заночуют. Сами не знают наперед.

Пренебрежительные слова хозяйки оказали на меня обратное действие: сильнее разожгли во мне надежду. «Что ж, если так, — возмечтал я, — сегодня же приглашу танцовщицу провести со мною ночь».

Дождь, затихая, поредел, небо над горными вершинами просветлело. Хозяйка упрашивала меня обождать немного, пока совсем не разъяснится, но мне не сиделось спокойно.

— Дедушка, поберегите себя в зимние холода, души сказал я и поднялся на ноги.

Старик с трудом поднял на меня свои пожелтевшие глаза и слегка кивнул.

— Господин, господин! — с криком припустилась за мной хозяйка. — Вы уж слишком много денег мне пожаловали. Не возьму, совесть не дозволяет.

Она уцепилась за мою сумку, стараясь удержать меня. Как я ни отнекивался, хозяйка грозилась, что от меня не отстанет. Прихрамывая, она плелась за мной добрую часть дороги и все твердила:

— Было бы за что! Нет, не заслужила я таких денег. Но я вас хорошо запомню. Непременно пожалуйте ко мне в другой раз. Уж я вас отблагодарю!

Всего–то одна монетка в пятьдесят сэн [74] — и вдруг столько благодарности! Я был изумлен и тронут почти до слез. Но старуха еле–еле ковыляла, и это было досадной помехой. Наконец мы пришли к туннелю на перевале.

— Большое спасибо! Теперь идите домой, не годится так долго оставлять старика одного, — сказал я.

Насилу–то старуха выпустила сумку из своих рук.

Я вошел в темный туннель. Сверху со стуком падали холодные капли. Впереди маленьким кружком светился выход к южной части полуострова Идзу.

2

Защищенная с одной стороны белой оградой, дорога сбегала в долину зигзагом молнии. У самого подножия уступчатого склона маячили фигурки бродячих артистов. Не прошел я и шести тё, как нагнал женщин. Но нельзя было нарочито замедлить шаг, чтобы пойти с ними вровень, и я с равнодушным видом обогнал их.

Мужчина шел несколько впереди остальных. Заметив меня, он остановился.

— А вы хороший ходок! Погодка–то, по счастью, разгулялась…

Я с облегчением вздохнул и зашагал рядом. Мой спутник стал расспрашивать меня о том о сем. Услышав, что мы беседуем между собой, женщины трусцой подбежали к нам.

Мужчина нес на спине большую плетеную корзину. Пожилая женщина держала на руках щенка. Остальные несли тяжелую поклажу: старшая девушка — громоздкий узел, вторая — плетеную корзину, юная танцовщица — барабан с подставкой.

Пожилая женщина вставляла иногда слово–другое в наш разговор.

— Он — студент высшей школы, — шепнула танцовщице старшая девушка.

Я оглянулся, и она засмеялась:

— Уж это точно! Настолько–то и я разбираюсь. К нам на острова частенько ездят студенты.

Мой спутник сообщил мне: все они живут возле гавани Хабу на острове Осима [75]. Весной покидают остров и проводят лето в странствиях. Но уже настал канун холодов, а у них нет с собой зимней одежды. Дней десять проведут на юге, в Симоде [76], потом из гавани Ито [77] отправятся домой к себе на остров.

Услышав, что танцовщица — с острова Осима, я стал глядеть на ее прекрасные волосы с особым поэтическим чувством. Мне захотелось побольше узнать об этом острове, и я начал расспрашивать моего собеседника.

— Студенты частенько приезжают к нам плавать в море, — сказала танцовщица своим спутникам.

— Летом, наверно, — обернулся я.

— Зимою тоже, — еле слышно отозвалась танцовщица.

— Как? Даже зимой?

Она поглядела на других девушек, подавив смешок.

— Разве можно зимой плавать в море? — снова спросил я.

Танцовщица вспыхнула румянцем и слегка кивнула с очень серьезным видом.

— Глупышка она, совсем дитя, — засмеялась пожилая женщина.

До Югано оставалось еще более трех ри. Дорога шла вниз, вдоль берега реки Кавацу. Миновав перевал, мы почувствовали себя на юге: горы вокруг выглядели по–новому, даже цвет неба стал иным.

Я без умолку болтал со своим спутником, мы скоро подружились. Когда позади нас остались деревни Агинори и Насимото, а внизу в долине уже можно было различить соломенные крыши Югано, я решительно заявил своему новому другу, что пойду вместе со всей компанией в Симоду. Он страшно обрадовался.

В Югано перед гостиницей самого низкого пошиба пожилая женщина хотела было со мной распроститься, но мой попутчик возразил:

— Господин студент желает путешествовать с нами дальше.

— Вот радость–то! — простодушно воскликнула она. — Говорят: в дороге добрый попутчик, в жизни — сердечное участие. Мы люди ничтожные, оно конечно, а всё разгоним дорожную скуку. Сделайте милость, зайдите сюда с нами отдохнуть с дороги.

Девушки молчали и лишь застенчиво поглядывали на меня.

Все поднялись по лестнице в комнату для гостей и сложили вещи на пол. Фусума [78] и циновки на полу были обветшалые, грязные.

Танцовщица принесла чай к нам наверх. Когда она опускалась на колени передо мной, лицо ее залил румянец, руки задрожали и чашка на блюдце опасно накренилась. Танцовщица быстро поставила ее на циновку, и чай пролился, Я был поражен, до чего она смутилась!

— Вот тебе и на! Девочка–то выросла. Никак, уже втюрилась. Скажите! — досадливо подняла брови пожилая женщина и бросила танцовщице полотенце.

Девушка подняла его и с напряженным видом начала вытирать циновку.

Это неожиданное заявление вдруг отрезвило меня. Все мои тайные надежды, подогретые болтовней хозяйки гостиницы, развеялись в единый миг.

— А у господина студента хорошее кимоно! — заметила пожилая женщина, пристально меня разглядывая.

— Пестрый узор и точности как на кимоно у моего Тамидзи. Да, уж верно, совсем такой, и нечего тут, — заспорила она с другими женщинами

— У меня на родине остался сынок, ходит в школу,. — принялась она рассказывать. — Вот он мне и вспомнился Кимоно у него вроде вашего. В теперешнее время даже материя конгасури стоит дорого. Ну, просто беда!

— А где он учится?

— В пятом классе начальной шкоды.

— А–а, уже пятиклассник, вот как!

— Посещает школу в Кофу. Мы уже давненько живем на острове Осима, но родина наша — Кофу в провинции Каи [79].

Когда я часок отдохнул, мой дорожный товарищ повел меня в другую гостиницу. Я–то думал, что остановлюсь вместе со всеми в их захудалой ночлежке.

Спустились вниз по обрывистой дороге, по каменным ступеням и перешли по мосту через струившийся потоком горячий источник. Напротив моста раскинулся сад гостиницы.

Я пошел купаться. Мой спутник погрузился в воду вслед за мной.

Он начал рассказывать мне о своей жизни. Ему было двадцать четыре года. С женой его уже дважды случалась беда: выкидыш, потом преждевременные роды. Ребенок помер…

Мой новый знакомый носил куртку с гербом гостиницы в Нагаоке, вот почему я принял его за тамошнего жителя. Судя по наружности и манере говорить, он был человеком не чуждым образования. Я вообразил, что он из прихоти путешествует по горам или, может быть, влюбившись в бродячую артистку, следует за ней с поклажей.

После купанья я сразу же пообедал. Мы вышли из Югасимы в восемь часов утра, а было уже три. Спустившись в сад, мой спутник поднял глаза на меня и крикнул:

— До свиданья.

— Купите на это что–нибудь… хотя бы немного хурмы. Прошу извинить, что передаю так небрежно… — И я бросил ему сверток с деньгами.

Попутчик мой хотел было отказаться, но бумажный сверток упал прямо на землю. Он вернулся, поднял его и кинул мне обратно.

— Пожалуйста, не надо этого.

Сверток упал на соломенный навес. Я снова бросил его вниз, и на этот раз подарок был принят.

К вечеру полил сильный дождь. Горы побелели и, потеряв глубину, стали плоскими. В речке громко зашумели бурые, мутные воды. «Бродячие артисты с танцовщицей ни за что не придут в такой ливень», — думал я. Мне не сиделось на месте. Я несколько раз ходил купаться. В комнате было темно. Единственная лампочка свешивалась с перекладины фусума над квадратным отверстием и освещала сразу две комнаты.

Тон–тон–тон! — сквозь шум сильного дождя откуда–то еле слышно донесся стук барабана. Я так рванул ставни, что едва не выломал их, и высунулся наружу. В лицо мне ударил порывистый ветер с дождем. Я закрыл глаза, весь превратившись в слух. Куда движется барабан, уж не сюда ли? Вскоре послышались звуки сямисэна [80], протяжные выкрики женщин, оживленный смех.

«Значит, бродячих артистов пригласили в ресторанчик на другой стороне улицы, как раз напротив гостиницы», — понял я. Можно было различить голоса мужчин и женщин. Я все еще надеялся, что ужин скоро кончится и артисты придут ко мне. Но пирушка, как видно, вышла из границ обычного веселья и грозила обратиться в шумную попойку. Время от времени звонкий возглас женщины молнией пронзал тишину.

Я сидел, весь напрягшись в нервном ожидании перед распахнутыми ставнями. Каждый раз, когда до меня доносился стук барабана, я невольно переводил дыхание: на сердце становилось легче.

«А~а, значит, танцовщица все еще сидит с гостями. Сидит и бьет в барабан».

Но как невыносимо тягостно, когда барабан затихает! Шум дождя погружал меня в бездонную пучину.

Вдруг послышался беспорядочный топот шагов: бегали там друг за дружкой или устроили пляску? Я уставился в темноту горящими глазами. «Отчего вдруг все затихло? — пробовал я разглядеть хоть что–нибудь сквозь завесу мрака. — Неужели кто–нибудь осквернит танцовщицу этой ночью?» — терялся я в мучительных догадках.

Наконец я закрыл ставни и лег в постель, но сердце у меня ныло. Я снова пошел купаться к горячему источнику. Долго и неистово плескался в воде. Дождь кончился, луна выплыла из облаков. Омытое дождей вечернее небо засияло кристально–чистым блеском. Мне хотелось выскочить из купальни, бежать к танцовщице босиком. Но что я мог бы поделать?

Был уже третий час ночи.

3

Часов в девять на другое утро мой попутчик наведался ко мне. Я только что встал и пригласил его пойти со мной к источнику. Пониже купальни полноводная от дождя речка тепло лучилась под солнцем в этот безоблачный день осени, по–весеннему мягкой на юге Идзу. Мучения прошлой ночи сейчас представлялись мне сном, но все же я сказал:

— Шумное вчера шло веселье, до позднего часа.

— Как! Вы нас слышали?

— Еще бы не слышать!

— Ах, эти местные жители! Разойдутся вовсю, шуму много, а толку мало, — заметил он, словно для него это было делом обычным, и я замолчал.

— Глядите–ка, они на том берегу. Пришли купаться. Вон–вон, приметили нас, засмеялись.

Он показал пальцем туда, где на другой стороне речки была устроена общая купальня. В клубах пара смутно виднелись семь–восемь голых тел.

Вдруг из темной купальни выбежала нагая девушка, сложила руки над головой и замерла на краю помоста, готовясь прыгнуть в воду. Она что–то кричала нам. Это была танцовщица. Я глядел на ее стройные ноги, на ее белое тело, она тянулась вверх, похожая на молодое деревце павлонии. И мое сердце вдруг словно омыла струя свежей воды, я с облегчением перевел дух и счастливо засмеялся. Да ведь она ребенок! Обрадовалась, что видит нас, выскочила нагишом на солнечный свет и встала на цыпочки. Совсем ребенок! Я смеялся, полный светлой радости. Мысли мои прояснились, словно дочиста протертое стекло. Тихий смех не сходил с губ.

А я–то думал, ей лет семнадцать — восемнадцать.

А все потому, что у нее была такая высокая прическа, да и нарядили ее под стать взрослой девице. Как глупо я ошибся!

Не успели мы вернуться в мою комнату, как старшая девушка из бродячей труппы явилась поглядеть на хризантемы в саду. Танцовщица проводила ее до середины помоста. Пожилая женщина вышла из купальни и строго поглядела на обеих. Танцовщица дернула плечиком и улыбнулась, дескать: «Дальше идти не смею!» — и побежала назад.

Пожилая женщина подошла к мосту и громким голосом пригласила меня:

— Пожалуйте к нам в гости!

— Пожалуйте к нам в гости! — как эхо, повторила старшая девушка, и они втроем вернулись к себе.

Мой попутчик сидел у меня до самых сумерек.

Поздно вечером я играл в го [81] с оптовым торговцем бумагой, как вдруг в саду гостиницы послышался знакомый стук барабана. Я было рванулся с места:

— Музыканты пришли!

_ Чего там, куда они годятся, попрошайки эти. Ну же, наш ход! Я пошел вот так!

Бумаготорговец, до самозабвенья увлеченный игрой с громким стуком ставил костяшки на доску. Пока я маялся сам не свой, музыканты уже стали собираться в обратный путь.

Мой приятель крикнул мне из сада;

— Добрый вечер!

Я вышел в коридор и поманил их рукой. Бродячие артисты немного пошептались между собой и пошли к дому.

Все три молодые девушки хором повторили:

— Добрый вечер!

Войдя в коридор, они отвесили мне церемонный поклон до земли, как это делают гейши.

Между тем на доске сложилась трудная ситуация, мне грозило поражение.

— Делать нечего! Проиграл.

— Не может быть! Я ведь против вас слабый игрок. Дайте подумать, тут дело тонкое.

И, даже не взглянув на музыкантов, бумаготорговец пересчитал одну за другой костяшки на доске и еще глубже погрузился в игру.

Девушки положили барабан и сямисэн в углу комнаты и начали играть в гобанг [82], а я тем временем упустил верный выигрыш.

— Ну давайте еще одну, последнюю, — насел на меня с уговорами мой партнер.

Я только уклончиво улыбнулся. Наконец он отступился и встал с места.

Девушки подошли к игральной доске.

— Сегодня вечером вы опять пойдете искать работу?

— Вообще–то пойдем… — Бродячий артист взглянул на девушек.

— Ну так вот что! Никуда не ходите, останьтесь у меня в гостях.

— Ой, как мы рады!

— А нам не влетит за это?

— Так ведь ходили–ходили, и никто не нанял.

Девушки забавлялись игрой в гобанг почти до часу ночи. Танцовщица ушла наконец, но заснуть я не мог, голова оставалась ясной. Я вышел в коридор и позвал:

— Господин коммерсант! Господин коммерсант!

— А, слышу! — И старик, которому уже вот–вот стукнет шестьдесят, ринулся из своей комнаты, полный боевого пыла.

— Значит, играем. Ну что ж, играть — так всю ночь. До самого рассвета.

Я тоже пришел в азарт.

4

Мы условились выйти из Югано в восемь утра. Я надел охотничью шапочку, купленную накануне в лавчонке возле общей купальни, а свою студенческую сунул в сумку и пошел в ночлежный дом, где остановились мои попутчики. Сёдзи [83] на втором этаже были растворены настежь. Недолго думая, я поднялся по лестнице и замер в полной растерянности. Бродячие артисты еще не вставали.

У самых моих ног танцовщица, заалев от стыда, прижала руки к лицу. Она делила постель с младшей из девушек. На лице танцовщицы еще были заметны следы вчерашних белил. Губы и уголки глаз тронуты пурпурной краской. Приманчивая красота девушки в этой лежачей позе совсем заворожила меня. Вдруг она быстро перевернулась на другой бок и, все еще закрывая руками лицо, выскользнула из–под одеяла и села на пол в церемонной позе.

— Благодарим вас за вчерашний вечер, — склонилась передо мной танцовщица в красивом поклоне.

Это меня вконец сконфузило.

Бродячий артист спал рядом со старшей из молодых девушек. До этого я и не подозревал, что они муж и жена.

— Простите, нам, право, совестно! — начала извиняться пожилая женщина, сидя на постели. — Мы условились нынче утром выйти в дорогу, но вечером, поговаривают, состоится званый ужин. Вот мы и решили побыть здесь еще денек. Если вам несподручно подождать нас, встретимся в Симоде. Мы всегда останавливаемся в гостинице Косюя, ее легко разыскать.

Я почувствовал себя покинутым.

— А может, обождете до завтра? Дольше мы не задержимся, матушка не позволит. С попутчиками идти лучше. Завтра утром отправимся все вместе, — предложил бродячий артист, и пожилая женщина присоединилась к его просьбе:

— Уж будьте добры! Вы нам честь оказали, путешествуете в нашей компании, и нам так совестно, что мы вас подвели. Завтра уж непременно отправимся в путь, даже если с неба копья посыплются. Ведь послезавтра сорок девятый день, как умер наш младенчик. Мы еще раньше задумали отслужить в Симоде скромную поминальную службу, вот и торопимся поспеть туда к этому самому дню. Простите за смелость, но, верно, неспроста судьба соединила нас. Может, послезавтра вы помолитесь вместе с нами?

Я обещал пойти с ними и спустился вниз. Ожидая, когда женщины встанут и выйдут ко мне, я завел разговор в грязной конторе с приказчиком гостиницы.

Мой попутчик пригласил меня прогуляться. Мы немного прошли по большой дороге и увидели красивый мост. Опершись на его перила, бродячий артист начал рассказывать.

Он долгое время работал актером в токийском театре новомодной театральной школы. Еще и теперь он участвует в спектаклях на острове Осима. Из дорожного узла выпирает, как нога, бутафорский меч: иногда случается давать представления в какой–нибудь гостиной. Плетеная корзина битком набита платьем и утварью: разные чашки и сковородки…

— Я загубил себя и упал на самое дно. Мой старший брат в Кофу теперь глава семьи и неплохо ведет хозяйство. А я там лишний…

— Я думал, что вы из Нагаоки, местный житель.

— Выходит, нет! Старшая из молодых женщин моя — супружница. Она на год вас моложе, ей девятнадцать лет. Уже второй раз жена родила до срока во время наших скитаний по большой дороге. Ребенок жил на белом свете всего–то одну неделю. Она до сих пор не совсем оправилась. Ну, а женщина почтенного возраста доводится ей родной матерью. Танцовщица — моя сестренка.

— Да, помню, вы говорили, что у вас есть сестра четырнадцати лет.

— Это она и есть. Я все время голову себе ломал, как хоть сестренку–то не таскать с собой, да вот приходится, так уж все неудачно сложилось.

Он сказал мне, что зовут его Эйкити, жену — Тиёко, а танцовщица носит имя Каору. Еще с ними идет служанка по имени Юрико, ей семнадцать лет, она им не родня, уроженка острова Осима. Эйкити сильно расчувствовался и стал глядеть на реку с таким видом, словно вот–вот заплачет.

На обратном пути мы увидели танцовщицу. С ее лица уже были смыты белила. Присев на корточки, она гладила щенка. Я сказал ей, что иду к себе в гостиницу:

— Приходите навестить меня.

— Я бы и рада, но одной нельзя.

— А вы приходите вместе с братом.

— Мигом придем.

Но ко мне явился один Эйкити.

— Где же другие?

— Матушка не пустила.

Но когда мы сели с ним играть в гобанг, женщины перешли через мостик и быстро вбежали вверх по лестнице. Отвесив вежливые поклоны, они нерешительно сели на пол в галерее. Первой поднялась на ноги Тиёко.

— Заходите ко мне без стеснения, это моя комната, — пригласил я.

Побыв у меня часок, бродячие артисты отправились в купальню при гостинице. Они звали меня с собой, но я вконец смутился при мысли, что там будут три молодые женщины. Вскоре танцовщица опять поднялась ко мне наверх с приглашением от Тиёко.

— Сестрица сказала, что помоет вам спину.

Но я не пошел и начал играть с танцовщицей в гобанг. Неожиданно она оказалась сильным противником, Вез труда побеждала Эйкити и своих товарок. Я был хороший игрок, мало кто мог со мной потягаться. Но она — иное дело. Приятно было, что с ней не надо нарочно делать слабые ходы.

Сначала танцовщица чинно протягивала руку, чтобы издали взять костяшку, но мы были с ней наедине, и вскоре она, забыв про все на свете, низко склонилась над доской. Густые пряди ее до неправдоподобия прекрасных волос почти касались моей груди.

Вдруг она закраснелась:

— Извините! Меня будут бранить, — и, прервав игру, опрометью бросилась вон из комнаты.

Матушка стояла перед общей купальней на том берегу реки. Тиёко и Юрико торопливо выскочили из купальни при гостинице и, даже не простившись со мной, воротились бегом.

Весь этот день с утра до позднего вечера Эйкити провел у меня. Простодушно–заботливая хозяйка не преминула заметить мне, что не годится скармливать хорошую еду таким людишкам, дело зряшное.

Вечером я наведался в ночлежный дом. Танцовщица упражнялась в игре на сямисэне под руководством пожилой женщины. Увидев меня, она положила сямисэн на пол, но по приказу матушки снова взяла его в руки.

Когда она начинала тихо подпевать себе, матушка одергивала ее:

— Не пой, говорят тебе!

Эйкити позвали в ресторанчик на другой стороне улицы, нам было все видно и слышно. Он что–то тянул нараспев.

— Что б это могло быть?

— Ах, это? Утаи [84].

— Утаи? Вот не ожидал.

— Он у нас мастер на все руки. Вперед не угадаешь, за что примется.

Тут сосед по гостинице, человек лет сорока, как я слышал, торговец птицей, отодвинул фусума и, заглянув к нам, позвал девушек на угощенье. Танцовщица вместе с Юрико вышла в соседнюю комнату, захватив с собой палочки для еды. Девушки стали выбирать со сковороды лакомые кусочки куриного мяса. Торговец птицей, сказать по правде, уже порядочно ее опустошил.

Когда девушки возвращались обратно, он легонько стукнул танцовщицу по спине.

Матушка состроила страшное лицо:

— Эй, вы! Не смейте к ней прикасаться! Это моя дочка.

Танцовщица стала упрашивать торговца почитать вслух книгу «Странствия Мито Комона» [85].

— Дядя, дядя! — умильно повторяла она.

Но он вскоре ушел. Танцовщица не решилась попросить меня прямо, а принялась уверять, что матушке страх как хочется послушать чтение. Я взял книгу с тайной надеждой. И в самом деле танцовщица начала потихоньку придвигаться ко мне ближе и ближе. Почти касаясь моего плеча головой, она с очень серьезным выражением уставилась на меня горящими немигающими глазами. Должно быть, танцовщица всегда так делала, слушая чтение. Когда торговец птицей читал ей вслух, она чуть не прижималась лицом к его лицу.

Большие черные глаза танцовщицы, сиявшие удивительным блеском, были ее главным очарованием. Линии век казались невыразимо прекрасными. Она смеялась, как цветок. Смеялась, как цветок, — это подлинная правда.

Но вскоре служанка из ресторана пришла позвать танцовщицу. Она надела свое самое нарядное платье и сказала мне:

— Я скоро вернусь. Подождите меня, пожалуйста. Мне так хочется дослушать до конца.

Танцовщица вышла в галерею и, опустившись на колени, низко поклонилась:

— Позвольте отлучиться ненадолго.

— Только не вздумай петь! — приказала ей матушка.

Девушка слегка кивнула и взяла барабан. Матушка повернулась ко мне.

— У нее как раз теперь меняется голос.

В зале ресторана танцовщица уселась в чинной позе и начала бить в барабан. Я видел ее со спины так близко, словно из соседней комнаты. Звуки барабана заставили мое сердце весело забиться.

— Барабан всегда оживляет застолье. — Матушка поглядела, что творится в доме напротив.

Тиёко и Юрико тоже отправились в ресторан. Через какой–нибудь час все трое вернулись.

— Вот только это. — Танцовщица разжала кулак и уронила на ладонь матушки монетку в пятьдесят сэн.

Я опять какое–то время читал вслух «Странствия Мито Комона». Потом они начали рассказывать о ребенке, умершем в пути. Младенец родился прозрачный, как вода. Даже не в силах был плакать и через неделю перестал дышать.

Они были всего лишь бродячие артисты, отбросы общества, но я об этом и думать позабыл. А они, казалось мне, глубоко, всей душой поняли и ощутили, что нет у меня к ним ни поверхностного любопытства, ни презрения, а чувство искренней дружбы.

Я обещал им, что непременно побываю у них на острове.

— Надо поместить его в доме дедушки. Там просторно. А дедушка пусть на время переберется куда–нибудь, чтобы гостю было покойнее. Он сможет заниматься все время, — толковали они между собой, а мне сказали: — У нас два маленьких дома. Домик в горах очень светлый.

Условились, что я помогу им, когда в новогодние праздники они будут давать представление на Осиме, в приморском селенье Хабу.

Скитальческая жизнь бродячих артистов не была такой тяжелой, как я думал вначале. Скорее беспечная, она несла с собой запах лугов. Все в этой маленькой труппе были крепко связаны между собой родственной любовью. Только служанка Юрико всегда держалась отчужденно и угрюмо, может быть, по застенчивости.

Я ушел от них после полуночи. Девушки проводили меня до порога. Танцовщица повернула мои гэта носками к выходу, чтобы мне было удобно их надеть. Выглянув из дверей, она поглядела на ясное небо:

— A–а, как светит луна! Завтра будем в Симоде, вот радость! Помолимся об умершем ребенке, а матушка купит мне гребешок, и еще будет много интересного. Сводите меня в кино!

Для артистов, бродивших по горам Идзу и Сагами [86], портовый город Симода был желанным прибежищем, от него словно бы веяло родиной.

5

Каждый из бродячих артистов нагрузил на себя такую же ношу, как при переходе через перевал Амаги. На руках матушки лежал щенок, свесив лапы с видом бывалого путешественника.

Покинув Югано, мы снова углубились в горы. Утреннее солнце поднималось над морем и согревало долины. Мы поглядели на восток. Возле устья реки Кавадзу, широко раскинувшись, светлело побережье.

— А вон там наш остров Осима! Такой большой, как посмотришь. Приезжайте к нам, хорошо? — попросила танцовщица.

Оттого ли, что осеннее небо было необычайно ясным, но над морем, там, где подымалось солнце, витала, словно ранней весной, легкая дымка.

До Симоды оставалось еще пять ри. Море на время спряталось за горами. Тиёко тягуче напевала какую–то песню.

Но вот дорога разветвилась на две. Меня спросили, по которой идти. Одна из них, узкая тропинка под сенью деревьев, несколько пугала своей крутизной, но зато вела напрямик через горы; другая, в обход, была пологой и легкой. Я выбрал кратчайшую дорогу.

Пришлось подниматься чуть не ползком по отвесной тропинке, сплошь усыпанной палыми листьями, где нетрудно было поскользнуться. Дыхание у меня перекатывало, но тем отчаянней я спешил, на каждом шагу нажимая кулаком на колено. Остальные все больше отставали от меня. Одна только танцовщица, высоко подоткнув подол кимоно, поспевала за мной, не приближаясь, но и не удаляясь.

Иногда я с ней заговаривал. Она останавливалась с испуганной улыбкой и отвечала мне. Я поджидал чтобы она успела нагнать меня, но танцовщица замирала неподвижно и продолжала путь только тогда, когда я трогался с места. Тропинка петляла и делалась все круче, а я все убыстрял шаги, но танцовщица упорно взбиралась на гору вслед за мной, сохраняя все то же расстояние. В горах царила тишина. Наши попутчики остались далеко позади, даже голоса их больше не долетали до нас.

— Где в Токио ваш дом?

— О, я живу в студенческом общежитии.

— И я побывала в Токио. Мы ездили туда исполнять пляски на празднике цветения вишен. Только я маленькая была, ничего не помню.

Танцовщица бросала мне один вопрос за другим:

— А у вас есть отец? А вы ездили в Кофу?

Заводила разговор о том, приглашу ли я ее в кино, или вдруг начинала рассказывать об умершем ребенке.

Мы поднялись на вершину горы. Танцовщица поставила барабан на скамейку посреди иссохших трав и платочком обтерла пот с лица. Потом смахнула пыль со своих ног и вдруг, присев передо мной на корточки, стала смахивать дорожную пыль с моих длинных хакама. Я рывком откинулся назад, и она невольно упала на колени. Низко пригнувшись, танцовщица ползала вокруг меня и все же отряхнула пыль с моей одежды. Наконец, спустив свой подоткнутый кверху подол, она встала и перевела дыхание.

— Сели бы отдохнуть! — сказала она.

Мимо пролетела стая птичек. Было слышно, как шелестят сухие листья, когда птицы садятся на ветки, — такая тишина стояла крутом.

— Почему вы так быстро шли? — Танцовщице, видимо, было очень жарко.

Я легонько постучал пальцем по барабану, и птицы испуганно вспорхнули.

— Ах, как хочется пить!

— Погодите, пойду поищу воды.

Но танцовщица скоро вернулась ни с чем из рощи пожелтевших деревьев.

— А чем вы заняты, когда живете на Осиме?

Тут вдруг танцовщица ни к селу ни к городу назвала два–три женских имени и принялась лепетать что–то уж совсем для меня непонятное. Кажется, дело происходило в Кофу, а не на острове Осима. Должно быть, речь шла о ее подружках, она училась в начальной школе два года. Танцовщица рассказывала бессвязно, что на память придет.

Мы довольно долго ждали, пока наши молодые спутники достигли вершины. Матушка догнала нас очень нескоро.

Когда мы спускались, я нарочно отстал от других вместе с Эйкити и завел с ним неспешную беседу.

Но не успели мы пройти и двух тё, как танцовщица бегом поднялась к нам вверх по тропинке.

— Там внизу источник. Поторопитесь! Смерть как пить хочется, но мы ждем вас.

Вода… Я быстро сбежал вниз. В тени деревьев из скалы бил чистый ключ. Женщины обступили его.

— Пожалуйста, испейте первым. Погрузишь руки, вода замутится, да к тому же после нас, женщин, источник станет нечистым, — сказала матушка.

Я стал пить ледяную воду из пригоршни. Женщинам не хотелось уходить отсюда. Выжимая досуха полотенце, они отирали с себя пот, ливший ручьем.

Спустившись с горы, мы вышли на дорожный тракт, ведущий в Симоду. Показались дымки над печами угольщиков. Мы расположились отдохнуть на бревнах у обочины. Танцовщица, присев на корточки посреди дороги, принялась расчесывать своим розовым гребешком взлохмаченную шерсть щенка.

— Зубья поломаешь, — сделала ей замечание матушка.

— Ничего! Купим в Симоде новый.

Я–то еще в Югано задумал выпросить на память гребешок танцовщицы. Она вкалывала его спереди в прическу, и вдруг чешет им собаку… «Куда он теперь», — огорчился я.

На другой стороне дороги лежала куча связок мелкорослого бамбука.

— В самый раз годится для дорожной палки, — сказал я, когда мы с Эйкити первыми тронулись в путь.

Танцовщица догнала нас бегом. Она несла в руках бамбуковую трость выше себя ростом.

— Это еще зачем? — спросил Эйкити.

Девочка чуть смущенно подала мне бамбук.

— Ну и зря! Такая толстая бамбучина, сразу видно. что краденая. Нехорошо, если заметят. Сейчас же отнеси назад!

Танцовщица вернулась туда, где лежали связка бамбука, и мигом примчалась обратно. На этот раз она подала мне трость не толще пальца, потом упала навзничь на межу поля и, трудно переводя дыхание, стала ждать других.

Мы с Эйкити без остановки отшагали пять–шесть кэнов [87].

— Важность какая! Можно выдернуть и вставить золотые, — вдруг донесся голос танцовщицы.

Я обернулся. Танцовщица шла рядом с Тиёко, матушка несколько позади, рядом с Юрико. Не замечая, что я оглядываюсь и прислушиваюсь, Тиёко подхватила:

— Правда, правда. Надо бы ему сказать.

Верно, разговор шел обо мне. Тиёко сказала, что зубы у меня неровные, а танцовщица возразила, что можно вставить золотые. Обсуждали мою наружность, но это не обидело меня, не заставило насторожился, напротив, меня охватило чувство дружеской близости.

Некоторое время они разговаривали тихо. Вдруг я разобрал слова танцовщицы:

— Он хороший!

— Что ж, пожалуй. Похоже, что хороший.

— Нет, вправду хороший человек. Хороший, хороший!

Голос звучал так искренно… В немногих словах по–детски откровенно выплеснулось сердечное чувство. Она заставила меня самого по–настоящему поверить, что я хороший человек. Радостно глядел я на облитые светом горы. В глубине век что–то слегка пощипывало.

В свои двадцать лет я подверг себя беспощадному анализу и пришел к выводу, что духовно вконец искалечен сиротством. И не в силах победить тоску отчаяния, отправился в путешествие по Идзу. Вот почему я был так несказанно счастлив! Значит, я в обычном житейском смысле кажусь людям хорошим. А как удивительно светлели горы! Сказывалась близость залива Симода.

Размахивая бамбуковой палкой, я сбивал головки осенних цветов.

На дороге, возле какой–нибудь деревни, иногда бросалась в глаза дощечка с надписью: «Нищим и бродячим музыкантам в деревню заходить строго запрещается».

6

Гостиница Косюя находилась на северной окраине Симоды. Я поднялся вслед за моими спутниками в комнатушку на втором этаже, примостившуюся под самой кровлей. Потолка не было. Когда я присел на край окна, голова моя почти касалась крыши.

— У тебя плечи не натрудило? — несколько раз заботливо осведомилась матушка у танцовщицы.

— Нет, руки не болят.

Танцовщица сделала несколько красивых движений руками, словно ударяя по барабану.

— Не болят. Могу играть, могу.

Я поднял барабан:

— О–о, какой тяжелый!

— Да, тяжелее, чем вы думали. Тяжелее вашей сумки, — засмеялась танцовщица.

Мои попутчики оживленно обменивались приветствиями с постояльцами гостиницы. Это была своя компания: бродячие артисты и балаганщики. Похоже, что город Симода служил гнездом для этих перелетных птиц. Чей–то ребенок, топая ножками, забежал в комету. Танцовщица дала ему медяк.

Кот да я собрался уходить из гостиницы Косюя, танцовщица первой вышла в прихожую и повернула мои оставленные у порога гэта носками к выходу.

— Возьмите меня в кино, — шепнула она, словно бы сама себе.

Какой–то человек, смахивавший на громилу, проводил меня до полдороги. Мы с Эйкити пошли в гостиницу, хозяин которой был раньше градоправителем. Я принял ванну и вместе с Эйкити пообедал свежей рыбой.

— Купите хоть немного цветов для завтрашней поминальной службы, положите их на алтарь. Пусть это будет от меня, — на прощанье я передал Эйкити немного денег.

Завтра утром я должен был отплыть на пароходе. Деньги у меня были на исходе, а надо было еще добраться до Токио. Бродячим артистам я сказал, будто мне поневоле приходится прервать путешествие, этого–де требуют занятия.

Часа через три я отужинал и перешел по мосту на северную окраину города. Там я поднялся на вершину горы Симода–Фудзи и полюбовался видом на гавань, а на обратном пути завернул в гостиницу Косюя.

Бродячие артисты как раз ужинали. Перед ними стояла сковорода с курятиной.

— Отведайте хоть малость. Правда, мы, женщины, опускали туда свои палочки, после нас кушанье нечистое, но ничего, смеха ради можно. — Матушка вынула из корзины чашку, палочки для еды и велела Юрико их помыть.

Сегодня был канун сорок девятого дня после кончины младенца, и все принялись хором умолять меня отложить отъезд хоть на денек, но я отговорился тем, что спешу к началу занятий.

Матушка повторяла:

— Ну, если так, приезжайте к нам на зимние каникулы, мы все придем встречать пароход. Только известите нас заранее. Вы нас обидите, если остановитесь в гостинице. Будем вас встречать.

Когда в комнате остались только Тиёко и Юрико, я пригласил их в кино. Тиёко прижала руки к животу:

— Нездоровится мне. Совсем ослабела от долгой ходьбы.

На ее бледном до синевы лице была написана смертельная усталость. Юрико с каменным лицом уставилась в землю.

Танцовщица играла с ребенком. Увидев меня, она повисла на шее матушки и стала выпрашивать у нее позволения пойти со мной в кино, но скоро вернулась ни с чем, смущенная, и повернула мои гэта к выходу.

— В чем дело? Отчего нельзя отпустить ее с ним одну? — попробовал замолвить за нас словечко Эйкити, но матушка была неумолима.

«Почему ей нельзя пойти со мной?» — думал я с недоумением. Выйдя из прихожей, я увидел, что танцовщица гладит щенка по голове. Она держалась отчужденно и даже не посмотрела на меня. Я так и не решился сказать ей ни слова.

В кинематограф я пошел один. Женщина–рассказчик [88] давала пояснения при свете фонарика. Скоро мне надоело смотреть, и я вернулся в свою гостиницу. Опершись локтями на подоконник, я долго глядел на ночной город. Улочка была темная. Мне чудилось, что издалека еле доносится стук барабана. И вдруг закапали беспричинные слезы.

7

Когда на другой день я завтракал в семь утра перед отъездом, Эйкити окликнул меня с улицы. На нем было черное хаори [89] с гербами. Он принарядился, чтобы проводить меня. С ним никого не было. Я остро почувствовал грусть одиночества. Эйкити поднялся ко мне наверх.

— Наши все хотели проводить вас, но вчера поздно легли, просто без сил, до чего утомились. Уж извините. Просили передать, что зимою непременно вас ждут.

На улице дул зябкий ветерок осеннего утра. По дороге Эйкити купил для меня четыре пачки папирос «Сикисима», немного хурмы и освежающее полоскание для рта «Каору» [90].

— Мою сестренку зовут Каору, — заметил он с улыбкой. — На корабле мандарины вредят, хурма помогает против морской болезни.

— А такой подарок годится?

Я снял с себя охотничью шапочку и нахлобучил на Эйкити, вынул из сумки смятую студенческою фуражку и стал ее разглаживать. Оба мы рассмеялись.

Мы дошли до пристани. На берету сидела, низко пригнувшись к земле, танцовщица. Образ ее словно впорхнул в мое сердце. Пока я не приблизился к ней, она не шевельнулась. Молча склонила голову. На ее лице виднелись следы вчерашнего грима. Красные пятнышки в уголках глаз, словно бы отблески гнева, сообщили ее лицу выражение юного достоинства.

Эйкити спросил:

— А другие придут?

Танцовщица отрицательно покачала головой.

— Что, все еще спят?

Она кивнула.

Пока Эйкити ходил покупать для меня билеты на ялик для переправы и на пароход, я попробовал было завязать разговор, но танцовщица упорно смотрела вниз, туда, где канал впадает в море, и не проронила ни слова. Даже не дослушав до конца, она начинала механически, словно во сне, кивать головой.

Но тут вдруг я услышал:

— Бабушка, видать, он добрый.

Ко мае подошел человек, похожий на землекопа.

— Господин студент, вы едете в Токио? Будьте милостивы, позаботьтесь в дороге об этой старушке, жаль ее, бедную. Сын у нее работал на серебряных рудниках в Рэндайдзи [91], да в нынешнюю эпидемию [92] померли и сын и невестка. Осталось трое внучат. Ничего не попишешь! Потолковали мы между собой и порешили отправить всю семью на родину, в Мито. Бабушка, почитай, ничего не соображает. Когда пароход причалит к Рэйгансиме [93], посадите их на трамвай, что идет к вокзалу Уэно. Хлопотное это дело, но мы так просим вас, так просим! Вы только поглядите, и, верно, вас жалость возьмет.

Старуха стояла с потерянным видом. К спине был привязан грудной младенец. За левую руку уцепились две девочки, младшая лет трех, старшая лет пяти. В грязном узле виднелись рисовые колобки и соленые сливы.

Шахтеры целой компанией пришли позаботиться о старухе. Я охотно взялся помочь ей.

— Уж мы на вас надеемся!

— Очень благодарим. Надо бы самим проводить их в Мито, да никак невозможно.

Каждый из шахтеров выражал мне свою признательность.

Ялик сильно качался на волнах. Танцовщица, по–прежнему крепко сжав губы, смотрела в сторону. Цепляясь за веревочную лестницу, я оглянулся. Она как будто собиралась сказать «прощайте», но только еще ниже опустила голову. Эйкити усердно махал подаренной ему охотничьей шапочкой. Когда я был уже далеко, танцовщица тоже махнула чем–то белым.

Пароход покинул залив Симода. Пока южный берег полуострова Идзу не скрылся за кормой, я, ухватившись за поручни, жадно вглядывался в открытое море, где виднелся остров Осима. У метя было такое чувство, будто маленькая танцовщица осталась где–то в далеком прошлом.

Я заглянул в соседнюю каюту проведать старушку, но люди уже собрались вокруг нее в кружок и всячески ее утешали. Успокоенный, я ушел в свою каюту.

В море Сагами [94] поднялось сильное волнение. Сидя на полу, я клонился то вправо, то влево. Матрос подавал пассажирам маленькие тазики. Я растянулся на полу, положив сумку вместо подушки. В голове у меня было пусто, я не сознавал, как идет время. Слезы капали неудержимо. Щеке стало холодно, и я повернул сумку другой стороной.

Рядом со мной лежал мальчик. Он был сыном фабриканта, ехал в Токио готовиться к поступлению в высшую школу и сразу почувствовал ко мне симпатию, увидев на мне студенческую фуражку. Мы разговорились.

— Что с вами? Случилась какая–нибудь беда? — спросил он.

— Нет, я сейчас расстался с одной девушкой, — ответил я просто, с полной откровенностью.

Я не стыдился своих слез. Ни о чем не думал. Спокойно погрузился в забытье, переполненный освежающей отрадой. Я не заметил, как на море опускаются сумерки. Но вот в Адзиро и Атами зажглись огни.

Мне стало холодно, я проголодался. Мальчик открыл сверток из коры бамбука. Словно забыв, что это чужое, я поел норимаки [95]. И завернулся в школьный плащ мальчика. Я был погружен в такую теплую атмосферу дружбы, когда все кажется простым и естественным.

Завтра рано утром я провожу старушку на вокзал Уэно и куплю ей билет до Мито. Это в порядке вещей. Все, чувствовал я, сливается воедино.

Свет в каюте погас. Сильнее послышался запах моря и живой рыбы, нагруженной на пароход.

В полной тьме, согретый теплом спавшего рядом со мной мальчика, я дал волю слезам. Будто голова моя стала чистой водой и она проливалась капля за каплей. Потом словно бы не осталось ничего, — только сладостное умиротворение.

Перевод с японского Веры Марковой

Расул Парвизи

Расул Парвизи (1918–1977) — известный иранский новеллист, автор многочисленных литературно–критических работ.

Советский читатель знаком с несколькими новеллами Р. Парвизи, опубликованными в переводе на русский язык. Новелла «Как я стал носить очки» взята из сборника «Заплатанные шаровары» (1957).

Как я стал носить очки

Случай этот вспоминается мне так живо, так ясно, словно произошло все два часа назад. Как яркий сияющий день, навсегда запечатлен он в темных уголках моей памяти.

До восьмого класса я полагал, что очки, как и трость или галстук, принадлежность людей цивилизованных и служат украшением. Первым человеком, на котором я увидел очки, был мой дядя Мирза Голям Реза. Дядя сверх меры возился с собственной персоной, следил за модой, носил узкие брюки, выписывал галстуки из Парижа, за что был прозван в городе «Мосье».

Увлечение дяди гуталином, его манера держать в руках вилку с ножом во время еды и другие европейские штучки укрепили мое предположение. «Очки — вещь новомодная, — сказал я себе, — их носят для красоты».

Теперь, читатель, заглянем в школу, где я учился. Замечу, что был я не по летам высок ростом. Матушка, Да хранит ее бог, всегда тяжко вздыхала, покупая нам с братом одежду. И при этом шутила:

— Маячите вы, как знамя йезидов [96]. Уж не хотите ли достать до неба и принести небесной шурпы [97]?

Роста я был высокого, но с трудом различал написанное на классной доске и потому все годы, пока учился, невольно старался занять место на первой скамье.

Все вы ходили в школу и знаете: на первой скамье, как правило, сидят самые маленькие коротышки! И мне постоянно приходилось ссориться с ними. Но в конце концов они уступали, бедняги, зная мой буйный нрав и опасаясь, как бы я не побил их после уроков.

Как–то раз один чванливый учитель влепил мне у школьных ворот такую звонкую оплеуху, что ее услышали ребята на школьном дворе. У меня посыпались искры из глаз, я схватился за ухо. А учитель кричал на меня:

— Ты что, ослеп? Или стал вдруг сыном знатного хана? Не здоровается с людьми на улице…

Оказалось, он шел вчера по улице, я же, идя по противоположной стороне, его не заметил. И вот сейчас он решил наказать меня за дерзость и непочтительность.

Дома мне тоже доставалось. Часто, подымаясь после обеда и не видя, что лежит на софрэ [98], я задевал ногой то стакан с водой, то блюдо или кувшин, проливал воду и бил посуду. Не подозревая, что я близорук, все сердились на меня. Отец разражался бранью. Мать выговаривала:

— Ты, как оголтелый верблюд без уздечки, несешься, не разбирая дороги. Так и в колодец угодить недолго, если попадется на пути.

Я, к несчастью, и сам не догадывался об истинной причине и полагал, что вижу так же, как все. Поэтому выслушивал с покорностью брань и упреки и корил себя в душе: «Что же это в самом деле такое? Вечно тебе попадется что–нибудь под ноги».

В футболе мне отчаянно не везло. Как и остальные ребята, я целился ногой в мяч, но бил всегда мимо, краснел от стыда, а ребята смеялись. Это задевало меня за живое.

Но самое печальное произошло, когда в Шираз прибыл фокусник, подражатель знаменитого Голям Хусейна Люди потоком устремились в зал школы Шапур, где давалось представление. Инспектор школы вручил мне бесплатный билет; это была привилегия первого и второго учеников в классе. Радость моя была безгранична!

Вечером я отправился на представление. Место мое оказалось в самом конце зала. Я не отрывал глаз от сцены. Наконец появился фокусник, достал шкатулку, и сеанс начался. Все. вокруг сидели словно зачарованные, выражали то изумление, то испуг, то смеялись, то хлопали. Но я, как ни напрягался, не мог разобрать, что происходит на сцене. Все плыло перед глазами… Угнетенный, подавленный, я сидел на своем месте и время от времени спрашивал соседа, что делает фокусник. Он или не отвечал ничего, или обрывал меня на полуслове: «Ты что, слепой? Не видишь?..»

В тот вечер впервые я заподозрил неладное, смутно догадываясь, что я не такой, как все. Я толком еще не знал, в чем дело, но чувствовал, что есть во мне какой–то изъян. И мне стало невыразимо грустно.

Увы! Не нашлось тогда никого, кто бы утешил меня, пришел мне на помощь. Все огрехи мои и проступки люди относили на счет моей нерадивости и беспечности. И я соглашался с ними…

* * *

Мы жили в Ширазе не первый год, но многое еще сохранилось от нашего прежнего деревенского быта. Как и в Бушире, к нам наезжало из пустыни сразу по десять — двенадцать человек вместе со своими лошадьми, мулами, ослами, и все они находили у нас приют.

Отец мой был разорен, но никогда не обмолвился об этом ни словом. Дом и утварь были заложены, многие вещи перекочевали в лавку старьевщика. И все же гостеприимство наше не имело границ. Каждый бездомный бродяга, двигавшийся с юга, заглядывал к нам в дом. Отец, да смилуется над ним аллах, был сама щедрость. Борясь с нищетой, он проявлял необыкновенную изобретательность. Продаст, бывало, часы и примет гостя.

Как–то заехала к нам одна старушка из Казеруна, плакальщица на похоронах. Старушка эта читала также вслух роузэ [99], а в день убийства Омара [100] пела плохонькие таснифы [101]. Она отличалась болтливостью и любила во все совать нос, зато была прекрасной рассказчицей. Мы, дети, очень любили ее и радовались, когда она появлялась у нас. По вечерам она рассказывала сказки или же пела таснифы, и все в доме дружно хлопали ей. Она ни с кем не церемонилась, была откровенной и говорила правду в глаза. Матушка тоже ее любила. Обе были родом из Казеруна, а казерунцы крепко стоят друг за друга. Старушка резко выговаривала моему отцу за двоеженство, за то, что при жизни матери он взял себе вторую жену.

Словом, она была дорогой гостьей у нас. Она привозила с собой старинные религиозные книги, повествующие о загробном мире, о смерти Хусейна и обо всем, что касается оплакиваний и панихид. Книги она держала в узелке вместе с очками — старинными очками с овальными стеклами. Очки были очень стары, и дужки у них давно сломались. Но предприимчивая старушка на месте сломанной дужки с правой стороны прикрепила проволоку, с левой — бечевку и обматывала ее несколько раз вокруг уха.

Я выждал момент и как–то, когда старушки не было дома, залез в ее узелок.

Прежде всего я стал с жадностью рассматривать книги. Потом шутки ради вытащил из футляра очки и водрузил их себе на нос, решив погримасничать перед сестрой. Но что это? Никогда не забуду тот волшебный миг: внезапно весь мир преобразился передо мной.

Хорошо помню тот день: осень, закат, падали листья с деревьев, как поверженные в бою солдаты. Прежде деревья казались мне какой–то неясной массой листвы.

И вдруг я стал отчетливо различать каждый листик! А на стенке против нашего дома, которая представлялась мне раньше ровной и гладкой, увидел в багряном солнце кирпичики — каждый в отдельности, и всем своим существом ощутил расщелинки между ними.

Какое это было счастье! Ничто никогда в моей жизни уже не могло заменить тех минут. Я чувствовал, что некий добрый волшебник подарил мне весь мир. Я плясал от восторга, прищелкивал пальцами. Я заново родился на свет!

Но вот я снял очки, и мир вновь потускнел. Однако это не могло омрачить моей радости.

Я спрятал очки в футляр. Матушке ничего не сказал, боясь, что она отнимет их и побьет меня. Старушки не будет еще несколько дней — это я зная наверняка. Поэтому я положил очки в карман и радостный, весь под впечатлением увиденного мной нового мира, поскакал в школу.

* * *

Наша школа помещалась в старинном аристократическом здании, окруженном оранжереей из цитрусовых деревьев. Многие комнаты были отделаны зеркалами. Класс наш занимал лучшую, самую красивую комнату. Вместо окон в нем были красочные витражи.

Предвечернее солнце заглядывало в класс. Разноцветные блики от витражей играли на лицах моих однокашников, и эти милые детские лица были похожи на прекрасные сверкающие камни драгоценных перстней.

Первым уроком был синтаксис арабского языка. Арабскому языку нас обучал старый остряк и шутник, которому минуло чуть ли не полтора века. Все, кто учился в Ширазе, знали его…

Уверенный в себе, я не стал ссориться из–за первой, как обычно, скамьи, а сел на самую дальнюю.

В нашей школе, несмотря на ее внешнее великолепие, учились дети из бедных кварталов. Среднее образование получали немногие. И как падают поврежденные вредителем колосья, так с каждым годом убывали ученики средних классов и меняли уроки истории и литературы на добывание хлеба насущного.

Жизнь вынуждала их распроститься с учебой. У нас в классе было немного учеников. Из десяти рядов занимали всего шесть, и то, когда на занятия приходили все.

Я выбрал десятый ряд, чтоб испытать действие чудесных очков. Старый арабист подозрительно посмотрел на меня, ибо я слыл буяном. Он, видимо, спрашивал себя: «В чем дело? Почему этот озорник вдруг уселся в глубине класса? Не задумал ли он какой–нибудь трюк?» Ребята переглянулись. Все знали, что я из года в год сражался за место в первом ряду.

Урок начался. Учитель написал на доске предложение, затем начертил таблицу. В первую колонку таблицы он включил одно из слов арабского предложения и стал разбивать это слово на составные части.

Я счел момент подходящим, достал очки, тихонько вынул их из футляра и надел. Процедура была не из легких. Проволочную дужку пришлось укрепить за правым ухом, а бечевку протянуть до левого, обмотать ее несколько раз вокруг уха и завязать.

Вид у меня, наверно, получился забавный. Мое толстое, массивное лицо с упрямо выступающим, крупным орлиным носом никак не гармонировало с малюсенькими очками и этими овальными стеклышками. А чего стоили самодельные дужки из проволоки и из веревки! Нет, это было уже слишком и рассмешило бы даже сиротку, только что потерявшего отца. Что же говорить о школьниках, готовых смеяться, покажи им только трещину на стене!

Не пожелал бы я вам оказаться в моем положении. Когда почтенный учитель заполнил первую строчку в таблице и обернулся к классу, чтобы по лицам учеников определить, поняли ли они объяснение, взгляд его, естественно, упал на меня. Изумленный, он уронил мел и стоял с минуту, окаменев…

Я же, поглощенный своей радостью, ничего не замечал вокруг. Ведь раньше я с первого ряда едва разбирал написанное на доске, а теперь все видел так ясно, отчетливо с десятого! Я потерял голову… И, конечно, остался равнодушным к взгляду учителя… Он больше не сомневался в том, что я вот–вот выкину какую–нибудь штуку.

Словно разъяренный леопард, учитель ринулся на меня. В выражениях он не стеснялся, да к тому же у него был сильный ширазский акцент.

— Браво, осел! — завопил он. — Напялил маску на рожу, точно гаввал [102] в ноуруз. Не иначе как сюда привезли труппу давать представление?..

Пока ребята смотрели на доску, было тихо. Но тут все обернулись ко мне. И… раскололась гора, в классе началось землетрясение. Взрыв смеха потряс стены школы. Учитель разъярился еще больше, решив, что весь этот спектакль я затеял нарочно, чтобы поиздеваться над ним.

Тут я очнулся и понял, что наступил опасный момент. Нужно было немедленно снять очки. Но только моя рука потянулась к ним, как послышался окрик:

— Не тронь! В таком виде я отведу тебя к директору. Будешь мести улицы. Зачем тебе школа, книги, уроки? Лучше иди играй в кости на крыше бани.

Между тем хохот не умолкал. Я не знал, что делать, что говорить, и сидел растерянный, в этих злосчастных очках, тупо уставясь на учителя.

Он занес надо мной руку.

— Встать! Живо! Вон!

Я вскочил на ноги, попробовал увернуться и уже, казалось, ловко прошмыгнул мимо учителя, как тот внезапно настиг меня и залепил звонкую оплеуху. Проволочная дужка очков сломалась, они сиротливо повисли на ниточке…

Класс хохотал безудержно. Я собрался поправить очки, но тут получил в спину два сильных пинка. Даже не охнув, я пулей вылетел из класса.

* * *

Директор, инспектор и учитель арабского языка собрались на совет. После долгих переговоров порешили выгнать меня из школы. Когда мне объявили об этом, я рассказал им о своих злоключениях. Вначале мне не поверили, но рассказ мой был настолько искренен и правдив, что и камень не остался бы равнодушен Меня помиловали, убедившись, что я близорук.

А поскольку учитель арабского языка был всеведущ и вездесущ, он тут же взялся за дело:

— Что же ты, душа из тебя вон, не сказал раньше? Завтра после уроков приходи на площадь Шах Чераг, в лавку Мирзы Сулеймана.

На следующий день я, натерпевшись сполна всяких бед и пережив вчерашний конфуз, отправился после занятий в лавку Мирзы Сулеймана. Пришел туда и учитель.

— Вот что, — распорядился он, — взгляни–ка на городские часы на углу. Когда увидишь маленькую стрелку, скажи мне.

Он брал у Мирзы очки одни за другими и надевал на меня, пока наконец я не увидел маленькую стрелку на городских часах.

Я отдал Мирзе Сулейману пятнадцать кран. С тех пор я ношу очки.

Перевод с персидского Г. Гвенцадзе

Нур Мухаммед Тараки

Нур Мухаммед Тараки — видный современный афганский писатель — родился в 1917 году, умер в 1979 году. В 1953–1965 годах Н. –М. Тараки, занимаясь активной общественно–политической деятельностью, написал ряд публицистических и литературных произведений прогрессивного, революционного характера. Широкую известность Н. –М. Тараки принесла его повесть «Скитания Байга», опубликованная в 1957 году.

С апреля 1978 года по октябрь 1979 года Н. –М. Тараки председатель Революционного совета и премьер–министр Демократической Республики Афганистан.

Рассказ «Где моя доля» взят из журнала «Кабул» за 1958 год.

Где моя доля?

В конце осени умер от воспаления легких его маленький сынишка. А он–то думал, что уж в этом году сведет концы с концами. Ведь припас немного муки, барана зарезал — это впервые за три года. И теперь спокойно, даже с радостью ждал наступления зимы. Но нежданным горем свалилась на него смерть сына. Когда мальчика обмывали, один из деревенских старцев стал выговаривать ему:

— Хороший отец и поминки хорошие справит, не то что ты в прошлом году, когда умер от оспы другой твой сын. Так что теперь смотри не осрамись, сделай нее, чтобы как у людей было.

Он горько плакал, молил сжалиться над ним, говорил:

— У меня на руках еще четверо малышей. Чем я стану кормить их, если потрачу все на поминки?

Но никому не было до этого дела. И вот пришлось горемыке продать муку, припасенную на зиму, и отложить деньги на пожертвования во время поминок.

Эти деньги разделили между собой старейшины, которые принялись хвалить бедняка за щедрость, утешать и с тем и оставили несчастного одного, убитого горем.

Пока бедняк шел домой, всю дорогу думая о своих детях, неожиданно кто–то окликнул его. Это был очень важный господин, и не только очень важный, но и очень добрый таким, по крайней мере, он слыл на всю округу.

— Ты почему не подождал с поминками до моего прихода и раздал все деньги? А где моя доли? — напустился он на бедняка.

Боясь позора и всеобщего презрения, бедняк занял еще денег, только бы заткнуть глотку очень доброму господину. К столь благородному поступку господин отнесся с надлежащей благосклонностью. И не только он один — все почтенные люди ставили теперь бедняка в пример другим.

На сороковую ночь после смерти сына бедняк вновь раздал пожертвования и решил податься в теплые края, как только заготовит немного пропитания. Он обошел всех богатых людей, прося взаймы хоть несколько манов пшеницы. Но ему никто и мана не дал. Тогда они с женой решили обратиться к очень доброму господину, из–за которого и влезли в долги.

— Процентов нам никаких не надо, — сказала жена господина. — Я дам вам взаймы, но только под урожай.

Бедняк получил десять манов пшеницы и дал расписку, что обязуется летом вернуть не десять, а двадцать пять манов в счет долга.

Бедняки шли домой и радовались, как будто пшеница досталась им даром. Но пшеницы было немного и ее могло не хватить на три месяца. Тогда они решили пшеницу смолоть на муку и варить из нее затируху, чтобы как–то протянуть зиму.

Дети у них были красивые, но такие худые и бледные, что казалось, в теле у них нет ни кровинки.

Изредка им везло, и они могли досыта поесть — это когда умирал какой–нибудь богач и устраивались поминки с пожертвованиями. Как раз в эту зиму один за другим умерли несколько богачей и на долю бедняков кое–что перепало. Так и перезимовали. Конечно, ослабели от голода, зато не болели.

— Боже, спаси нас от болезней, молили родители.

— Боже, пошли нам еду и одежду, — просили детишки.

— Родные вы мои, — сказал отец, — миллионы детей бедняков молят о том же и, как и вы, надеются, что их молитвы дойдут до аллаха…

Отец отвернулся и замолчал.

Перевод с пушту К. Лебедева

Мяо Сю

Мяо Сю (настоящее имя Лу Шао–цюань) родился в 1920 году в Сингапуре, крупнейший из современных сингапурских писателей, пишущих на китайском языке. а также известный публицист и историк литературы. Начал печататься еще в конце 30‑х — начале 40‑х годов, когда работал репортером местных газет, в частности в литературном приложении к газете «Синчжоу жибао» — «Ченьсин» («Утренняя звезда»), редактором которого был в то время знаменитый китайский литератор Юй Да–фу. В начале 50‑х годов вышла повесть Мяо Сю «Под крышами Сингапура», рассказывавшая о сингапурском «дне» и принесшая автору известность, потом сборники рассказов «Шестнадцать» (1955), «Барабаны у обочины» (1958). В 60‑х годах Мяо Сю издал несколько произведений: антивоенный роман «Огненные волны» (1960), повесть «Тревоги маленького города» (1962), сборник рассказов «Красный туман» (1963). В 1976 году вышло одно из его последних крупных произведений — роман «На исходе ночи».

Мяо Сю — автор многих публицистических и эссеистических работ, а также исследований по истории и теории литературы, часть которых вошла в сборник «Литература и жизнь» (1967). Его перу принадлежат эссе о Чехом, Достоевском, Хемингуэе, Синклере, китайских писателях–реалистах Лу Сине, Лао Шэ. Юй Да–фу, а также исследования и критические работы о китаеязычной литературе Сингапура и Малайзии.

Излюбленная тема писателя — жизнь современного Сингапура и его обитателей. Во многих своих произведениях Мяо Сю удается создать психологически точные и художественно убедительные образы современников представителей различных слоев сингапурского общества.

На отмели

1

Над речной отмелью проносится влажный ветер. Гнилостные испарения, сгустившиеся над поверхностью черной реки, постепенно поднимаются вверх, растекаясь по сторонам. Появляется солнце.

На другом берегу виднеется хижина на сваях, обычная для этих тропических мест. Ведь в дневную пору вода доходит почти до самого пола. Если пройти немного вперед, можно увидеть небольшую верфь, где строятся баркасы. Сейчас она пуста — все рабочие уже разошлись по домам. В зловонной жиже лежит деревянный остов незаконченного судна, похожий на причудливый скелет доисторического животного. Порыв ветра несет по отмели стружки, которые с тихим шуршаньем скатываются в черную реку и медленно уплывают прочь.

Тяжелые, свинцовые облака надвигаются на гаснущий диск солнца. Быстро спускаются сумерки и обволакивают все вокруг мглой. Над отмелью темнеют, будто очерченные зеленовато–черной тушью, стволы высоких хлопковых деревьев [103]. Вдалеке, где раскинулся парк увеселений, небо загорается светом многочисленных огней. Десятки лавок и лотков со всевозможной снедью уже готовы встретить первых вечерних покупателей, кинотеатры — своих зрителей…

«Кажется, будет дождь…» — подумала Ша–мэй и невольно ускорила шаг. Пробежав мостки, она спустилась по камням вниз, к отмели. Женщина спешила, чтобы до дождя успеть в больницу, где лежал ее муж.

Место здесь совсем голое, думала Ша–мэй, укрыться негде. А в больницу попасть ей просто необходимо — уже два дня она не навещала мужа. Ша–мэй раскаивалась, что так задержалась в Нючэшуй [104].

Сегодня тридцатое число. После уроков она пошла к директрисе и, получив остаток месячного жалованья — всего двадцать долларов, — сразу же отправилась в центр за продуктами, а главное, за яблоками для больного мужа. Еще она купила в кондитерской лавке небольшую коробку австралийского печенья за четыре доллара. Цена вначале показалась ей слишком высокой, но продавец объяснил, что товар это редкий, «попутный», случайно попавший после освобождения в эти места. Все же печенье куда лучше клубней маниоки, которую им приходилось есть чуть ли не четыре года, пока шла война, и Ша–мэй сдалась на уговоры торговца. Она подумала, что, в конце концов, четыре доллара — это сущие пустяки. Главное, чтобы печенье доставило хоть небольшую радость больному.

Воина кончилась. Японские солдаты, с печатью мрачного отчаяния на лицах, еще более заметного, чем у пленных австралийцев в том далеком 1942 году, направились в лагеря отбывать заключение. Жители Сингапура, старой английской колонии, с облегчением вздохнули и радостно улыбнулись лучам безмятежного и вольного солнца. В этот момент они, казалось, забыли, что жизнь по–прежнему еще очень тяжела, потому что война [105] разрушила все вокруг и им придется жестоко расплачиваться за те ошибки, которые эту войну породили, а настоящий мир придет к ним не сразу, лишь через долгое время.

В страшные дни оккупации на лбу Ша–мэй появились две глубокие морщины, но лицо ее оставалось по–прежнему привлекательным, и, хотя на нем почти не сохранилось красок молодости, большие глаза ее горели манящим огнем. Правда, где–то в самой глубине их затаилась грусть, но блеск говорил о жажде жизни, о том, что невзгоды ее не сломили.

Ша–мэй вспомнила, что от получки у нес остался всего доллар и несколько десятков центов. Да, туго ей придется на следующей неделе. Ну и пусть! Главное, что она сейчас работает, пусть учительницей в начальной школе, но работа эта настоящая, она за нее получает сорок — пятьдесят долларов в месяц. По крайней мере, это лучше, чем сидеть на иждивении у двоюродной сестры, у которой она жила полгода назад, когда на остров вернулись рыжеволосые [106], сразу же отменившие оккупационные банкноты — «пальмовки».

С противоположного берега ветер принес запах гнили. Он спутал длинные волосы Ша–мэй, и одна прядь упала ей на лицо. Ша–мэй остановилась, переложила сверток из правой руки в левую, державшую парусиновую сумку с продуктами, поправила растрепавшиеся волосы и посмотрела туда, где стояла сбитая из досок хижина с островерхой крышей, сверху прикрытой зонтообразными кронами деревьев, которые раскачивались под порывами ветра.

Ее беспокойство усилилось. Она надеялась вернуться пораньше домой, быстро приготовить ужин и сбегать к сестре за ребенком, чтобы до дождя успеть в больницу. Еще утром в школе она прочитала в газете небольшую заметку о том, что в годы войны какой–то врач изобрел замечательное лекарство от чахотки. Автор статейки, всячески расхваливая чудесные свойства снадобья, между прочим сообщал, что в скором времени оно должно появиться в Сингапуре. Счастливая весть! Надо обязательно рассказать А–даю, мужу.

Она быстро преодолела отмель, и ей осталось лишь обогнуть заливчик, за которым находился ее дом. У дверей она с удивлением заметила двоюродную сестру, а рядом с ней своего четырехлетнего сына А–хэя. С тех пор как Ша–мэй устроилась работать в школе, она каждый день отводила мальчика к сестре, которая жила на городской улице. Сестра, обремененная заказами на шитье, приводила ребенка редко и только в исключительных случаях, обычно за ним ходила сама Ша–Мэй.

Сердце Ша–мэй тревожно забилось. «Почему она сама привела малыша? Неужели что–то случилось с А–Даем?» Ей стало страшно, и она невольно замедлила шаги, боясь, что дурное предчувствие подтвердится.

— Мама! Мама! — закричал малыш. Спотыкаясь, он бросился навстречу матери и схватил ее за руку. — Дай конфетку!.. Конфетку хочу!

Подняв сумку повыше, Ша–мэй подбежала к вставшей ей навстречу сестре и сделала приветственный жест рукой. Во взгляде, обращенном к сестре, застыл выражение напряженности, за которой угадывался вопрос: «Почему ты пришла? Что случилось? Ну отвечай же скорей!»

— Заждалась я тебя… Почему ты сегодня так поздно? Есть важная новость. Пойдем в дом! — В голосе сестры слышалось волнение.

Когда они вошли в дом, сестра сказала:

— Сун–шэн вернулся! — голос ее прозвучал торжественно и сурово.

Сказала всего лишь короткую фразу, но Ша–мэй казалось, будто ее ударили тяжелой палкой по голове. В широко раскрытых глазах застыли ужас и удивление.

— Не может быть! — Ша–мэй ушам своим не верила.

— Точно говорю! Он возвратился.

В полдень, когда сестра развешивала белье, кто–то ее позвал. Она вытерла руки и пошла к лестнице. У дверей стоял мужчина с чемоданом в руке. Увидев его, сестра изумилась так же, как сейчас изумилась Ша–мэй.

— Как он мог вернуться? Это невозможно! — Ша–мэй тяжело опустилась на детский стульчик. Ее испуганный взгляд был устремлен на отмель, которую уже заглатывала темнота надвигавшейся ночи. Расплывчатые очертания недостроенного баркаса и свайных хижин, разбросанных за рекой, были сейчас едва заметны. У моста желтели два пятна от газовых фонарей. Ша–мэй даже не заметила, когда их успели зажечь. — Неужели А–дай меня обманул? Он же сказал, что Сун–шэн погиб! — Она ладонью прикрыла рот и заплакала…

Это случилось четыре с лишним года назад. Однажды на рассвете над городом появилась стая японских бомбардировщиков и на узкие улицы упали первые бомбы. А спустя несколько дней вдруг явился А–дай, который вместе с Сун–шэном плавал на одном корабле. Он пришел один, залепленный с головы до ног грязью, и сообщил страшную весть. Едва судно вышло из Гонконга, разразилась война и судно потопили японцы.

— Спаслось всего пятеро, вместе со мной, нас с трудом выловили в море…

Ша–мэй спросила о муже.

— Сун–шэн? Не знаю, что с ним. Я только видел собственными глазами, как он упал в воду. Может быть, он…

Последних слов Ша–мэй не расслышала, потому что потеряла сознание.

Потом началась оккупация острова. Больше трех лет длился кошмарный сон. Если бы не А–дай, они с сыном наверняка умерли бы с голоду. Человек, как известно, способен ценить ласку и доброту. В конце второго года оккупации Ша–мэй и А–дай стали жить вместе. Она согласилась на это не только из чувства благодарности к нему, А–дай и в самом деле был очень хорошим.

И вдруг такая новость! Она грянула словно гром среди ясного неба.

— Ах, боже мой! Что же мне теперь делать?

Сестра обняла ее за плечи.

— Ну хватит! Слезами не поможешь. Надо что–то придумать!

— Что тут придумаешь? — Ша–мэй душили рыданья.

Маленький А–хэй, испуганно тараща на мать глазенки, разревелся. Мать привлекла его к себе, обняла.

— Горькая наша доля! — Она щекой прижалась к щечке ребенка.

— Вот что я думаю… — проговорила после некоторого раздумья сестра. — Ты ничего не говори ему об А–Дае. Пока тот в больнице, все как–нибудь и уладится.

Сестра не стала ни о чем рассказывать Сун–шэну. Она оставила его у себя и прибежала предупредить Ша–мэй.

— Сколько же можно держать его в неведенье? — прошептала Ша–мэй.

— Трудно сказать… — вздохнула сестра. — Может быть, день, а может, два или три. Но дело не в этом. Главное, оттянуть время, что–нибудь да придумаем!

Ша–мэй была в смятении. Сердце ее бешено колотилось. Что делать? Она не видела никакого выхода.

Идя к двери, сестра бросила взгляд на фотографию А–дая, висевшую на стене, и заметила:

— Надо спрятать все вещи А–дая.

2

Едва первые лучи солнца коснулись отмели, Ша–мэй уже была на ногах. Ее муж, вернувшийся после долгих скитании домой, сейчас громко храпел. Взглянув на него, Ша–мэй пошла на кухню готовить завтрак. Сегодня у нее был выходной, и она собиралась провести его с Сун–шэном, но чувствовала, что не в силах оставался с мужем наедине. Стоило Ша–мэй взглянуть на Сун–шэна, как в душе ее тотчас возникало чувство вины перед ним. Ей надо во что бы то ни стало уйти. Но как быть с А–хэем? Накануне вечером она пыталась внушить ребенку, чтобы он ничего не говорил новому дяде о папе, который лежит в больнице. Но ведь мальчику всего четыре года. Несмышленыш еще! Если его оставить с Сун–шэном, он может сказать что–то лишнее, и тайна будет раскрыта. Лучше увести его к сестре… Но главное, надо чем–то заняться, чтобы не думать о нелепом положении, в котором она сейчас очутилась.

Погруженная в тревожные мысли, Ша–мэй ничего не замечала вокруг. Она машинально положила в кастрюлю рис, но не могла вспомнить, помыла его или нет. Вдруг ей послышалось, что Сун–шэн проснулся и встает с постели. Он вошел в кухню с полотенцем в руке и, взглянув на огонь в очаге, спросил:

— Почему ты так рано встала?

— Мне надо бежать на уроки! — ответила Ша–мэй, продолжая резать овощи. — Ну как, выспался?

— Здесь хорошо, прохладно… Открыл глаза, а оказывается, уже день. Надо же! — В его голосе слышалась радость, такая же чистая и светлая, какой был напоен воздух тихого тропического утра.

— Ша–мэй! — произнес он уже другим тоном, с нотками огорчения. — Может быть, ты останешься дома?

— Не могу! — Она как–то жалко улыбнулась и опустила глаза, боясь смотреть мужу в лицо. — В школе сейчас никого нет, только директриса да я. Одной ей не справиться с этими озорниками…

Она приготовила завтрак и принялась накрывать на стол. Поставила блюдо с дымящимся рисом и тарелку с овощами. А палочки для еды забыла и вернулась за ними на кухню.

— Мама! Мама! — звонким голосом крикнул, проснувшись, А–хэй.

Она подбежала к сыну. Взяла его на руки, принесла комнату и посадила на стульчик.

— Посиди немного, малыш. Сейчас мама тебя умоет, а потом накормит!

— Иди ко мне! — поманил Сун–шэн мальчика, хлопнув в ладоши. — Иди к папе!

Он поднял ребенка, прижался к нему лицом.

— Ах ты мой сладкий!.. Поцелуй своего папу!

— Не хочу! Не хочу! — Мальчик изо всех сил замотал головой и стал вырываться из рук незнакомого человека. — Ты совсем не мой папа! Мой папа в…

Мальчик осекся и испуганно поглядел на мать, которая смотрела на него полными ужаса глазами. А–хэй вспомнил, что она говорила ему накануне.

— Ах, негодник! — крикнула Ша–мэй. — Как ты смеешь так разговаривать с папой?

— Ребенок не виноват! — проговорил Сун–шэн. — Ведь он с самого рождения не видел своего отца.

Они сели за стол. Напряжение, охватившее Ша–мэй, не прошло. Лицо бледное, руки дрожат, дыханье прерывистое.

— Ты выглядишь очень усталой, — сказал муж. — Отдохни денек. Не ходи в школу.

Сун–шэн, разумеется, ни о чем не догадывался. Он был уверен, что это его неожиданный приезд так взволновал Ша–мэй… Эх! Знал бы он, что все теперь не так, как было, что она живет с другим. Это будет для него тяжелым ударом. Ша–мэй украдкой взглянула на мужа.

Он почти не изменился за эти несколько лет. Только волосы поредели и на лбу прибавилось морщин. А в остальном он все такой же, приветливый, заботливый. Ша–мэй знала, что он ее любит, да и сама она его любила. Особенно остро она почувствовала это сегодня, когда снова увидела мужа. Но теперь она навсегда его потеряла, потому что не осталась верной ему, и он никогда ей этого не простит.

Во всем виноват А–дай. Это он нарочно подстроил… Нет, А–дай ни при чем. Все эти годы он кормил их: ее и ребенка. Он работал как вол, не разгибая спины, и в конце концов заработал чахотку. Перед ее глазами всплыло землистое, с нездоровой желтизной лицо А–дая. Щеки ввалились, глаза напоминают две пустые дыры. Смотреть страшно! Никто не поверил бы, что он моложе ее, что ему всего тридцать.

Она сама во всем виновата, и нечего сваливать вину на других. Из–за своей слабости и неумения жить она искалечила судьбу двух дорогих ей людей…

Что–то сдавило грудь, защемило сердце. По щекам покатились слезы и упали в чашечку с рисом.

— Что с тобой? — встревожился муж, заметив у жены слезы. Он тяжело вздохнул, видимо, терзаемый сомнениями. — Это я во всем виноват! Сколько пришлось тебе из–за меня пережить…

Ша–мэй разрыдалась.

3

Все последующие дни Ша–мэй не покидали тревога и страх. Ведь рано или поздно Сун–шэн узнает о ее связи с А–даем. Ша–мэй, правда, предприняла некоторые меры предосторожности, но случилось непредвиденное и в то же время неизбежное.

Постреленок А–хэй помнил запрет матери и молчал об отце, лежавшем в больнице. Постепенно он привык к новому дяде, который неожиданно появился в их доме и почему–то тоже назвался его отцом, и скоро сам стал звать его папой. Накануне, когда Ша–мэй пришла после уроков домой, мальчуган, заливаясь веселым смехом, появился в черных ботинках А–дая, которые он извлек из какого–то угла и напялил на маленькие ножки. Выбежавшая из кухни мать хотела было увести ребенка, но было поздно. Сун–шэн увидел злосчастные ботинки и, взяв их в руки, принялся вертеть, очень внимательно рассматривая.

— Совсем новые… — Он с недоумением взглянул жену.

Ша–мэй похолодела. Лицо ее покрылось бледностью.

— Это… это, наверное, туфли жильца, который до нас снимал комнату… — запинаясь, сказала она.

Муж вытер с ботинок пыль и поставил их на пол, собираясь примерить.

— Ловко! — довольно засмеялся он, сунув ноги в ботинки. — Как раз в пору. Мои совсем прохудились, буду эти носить, чтобы не покупать новых. — Ты уж прости меня, — сказал муж со вздохом, помрачнев. — Вернулся я с чужбины нищим, даже пары приличных ботинок нет.. Эх! Знала бы ты, какая у меня была жизнь!

Он замолчал. Перед глазами извилистой лентой побежала бирманская дорога, петлявшая среди суровых и диких гор. Некоторое время он, бывший матрос, которого судьба забросила в Китай, работал шофером в одной транспортной части. Немало пришлось ему поездить по этой дороге, зато он заработал целую кучу американских долларов. Только все они пошли прахом. Он потратил их на одну девчонку — дочь мелкого гоминьдановского офицера. Но после войны бессовестная потаскушка его бросила, убежала с каким–то крупным чиновником. Ему потом рассказывали, будто она улетела на самолете в Шанхай…

Охваченный безрадостными воспоминаниями, он украдкой взглянул на жену. Нет! Он не станет ей ничего рассказывать. Что было, то было!

— Я знаю! Только и нам досталось! Проклятая война! Она не только принесла разрушения, она искалечила всю нашу, жизнь! — возбужденно проговорила Ша–мэй. Стараясь отвлечь внимание мужа от ботинок, она стала рассказывать ему о тяжких временах японской оккупации, о голоде на острове в те годы, когда фунт риса стоил больше сотни оккупационных банкнот, и даже за такие деньги его нельзя было достать. Приходилось довольствоваться маниокой и картофелем, но и за ними стояли длиннющие очереди. На улицах валялись умершие от голода, их некому было убрать. Над ними носились тучи мух, в нос бил сладковатый запах тления. А сколько людей погибло от штыков и пуль оккупантов! Всех не перечесть.

Да, если бы не эта проклятая война, Ша–мэй никогда не попала бы в такое положение.

Унесенная воспоминаниями в тяжелое прошлое, она замолчала, глядя куда–то в пространство широко открытыми глазами.

На днях во время уроков с ней произошло то же самое. Перед ней на столе лежал учебник, из которого она должна была читать ученикам. Но она забыла о нем — забыла обо всем, думая лишь о своей судьбе. Из оцепенения ее вывел голос одного из учеников: «Учительница! Учительница!»

В последнее время директриса как–то странно смотрит на нее. Неужели старая дева пронюхала о том, что у нее два мужа? Вряд ли она теперь захочет оставить Ша–мэй в школе!

В поселке, где они жили, на нее поглядывали с неизменным любопытством. Соседи, обладавшие каким–то обостренным нюхом и особой страстью мутить воду, уже заметили, что в ее доме появился какой–то мужчина. Всякий раз, как Ша–мэй шла по улице, за спиной у нее раздавалось шушуканье, сопровождаемое смешком и оживленной жестикуляцией. Но вряд ли стоило винить в этом людей. Она сама виновата, обманула мужа и сына…

Ночами Ша–мэй почти не спала, лежала в постели, вперив взгляд в черную мглу. Рядом раздавалось мерное дыханье Сун–шэна, заглушаемое лишь шумом гулявшего по крыше ночного ветра да плеском воды. Не раз ей приходила в голову мысль поговорить с мужем начистоту, выложить ему все, как есть, вместо того чтобы лгать и терзаться угрызеньями совести.

Она посоветовалась с сестрой, но та ее отговорила.

— Пойми, я больше так не могу! Я не выдержу такой жизни! — вскричала Ша–мэй, судорожно сжимая руки.

Но сестра, словно бы не заметив этого, спросила, как поживает больной.

— А–дай заболел гриппом, два дня у него был сильный жар. Но сейчас ему лучше, да и кашляет он поменьше.

Мысль об А–дае снова вселила в душу Ша–мэй тревогу. Сестра посмотрела на ее искаженное страданием лицо и вздохнула. Она хотела сказать, что А–дай вряд ли поправится, что жить ему осталось совсем немного. Прямо из больницы его можно будет увезти на кладбище Бирюзовой Горы — Бишаньтин, и тогда Сун–шэн ни о чем не узнает. Но ничего этого она не сказала, не решилась сказать, только с укоризной подумала: «Эх ты, Ша–мэй! Всегда была такой сообразительной! Неужели тебе в голову не пришла такая простая мысль?» Сестра снова вздохнула.

4

Не успел скрыться за дверью белоснежный халат медицинской сестры, как А–дай, полулежавший на больничной койке, крепко сжал своей исхудавшей рукой запястье Ша–мэй. Его глухой голос то и дело прерывался кашлем и хрипами. За два последних дня щеки его еще больше ввалились, нездоровый румянец на скулах стал еще ярче, видимо, от возбуждения. Глаза лихорадочно блестели.

— Знаешь, состояние у меня значительно лучше… Если так дальше пойдет, я, может быть, выпишусь к Новому году… Вот тогда… — А–дай закашлялся и, немного помолчав, продолжал: — …тогда первое, что мы сделаем, — переедем в другое место. Здесь жить невозможно. Везде кучи мусора, грязная жижа… Вода в реке черная словно деготь, зловонная. Сам воздух кажется напоенным отравой. К тому же в будущем году нашему А–хэю пора учиться, а поблизости нет ни одной приличной школы. Та, где работаешь ты, никуда не годится!

Больной говорил, устремив взгляд на голубевшее за прямоугольником окна безоблачное небо. Он мечтал об их будущей счастливой жизни.

Ша–мэй отвела глаза, боясь посмотреть больному в лицо, на котором блуждала мечтательная улыбка.

К горлу подступил комок. На глаза выступили слезы, которые Ша–мэй быстро вытерла тыльной стороной ладони.

Неожиданно А–дай повернул голову и заметил, что Глаза ее покраснели.

— Ты плачешь, Ша–мэй? — с тревогой в голосе спросил он.

— Ну что ты! — успокоила она его и через силу улыбнулась. — Просто соринка попала в глаз.

После ужина Сун–шэн с сыном сели у входа, наслаждаясь вечерней прохладой. Ша–мэй осталась в комнате и рассеянно переставляла вещи с места на место. После возвращения из больницы ей хотелось побыть одной. Так пусто было у нее на душе и в то же время тревожно.

— Посиди с нами, Ша–мэй! — раздался голос Сун–шэна. — Погода отличная! I

— Мама, иди к нам! — крикнул А–хэй.

Ша–мэй поняла, что отказываться неловко, вытерла руки, вышла из дому и села рядом с мужем и сыном.

Вечер и в самом деле выдался прекрасный. Небо все было в отблесках заката: темно–красных, почти пурпурных, и бледно–лиловых. Река, похожая на багровую ленту, причудливо извивалась между темными берегами. Вода блестела и искрилась, готовая вот–вот вспыхнуть. Возле верфи виднелись рабочие с полотенцами, перекинутыми через плечо. Они возвращались домой.

Но вот они скрылись из виду и отмель снова погрузилась в безмолвие, нарушаемое лишь криками птиц, слетавшимися на ночь к хлопковым деревьям. Зато на ближнем берегу царило оживление. Жители вышли из своих хижин подышать свежим воздухом. Некоторые вынесли низенькие столы, собираясь ужинать. Возле реки с шумом гонялись друг за другом ребятишки.

Все вокруг гудело от голосов, оживленных споров, веселого смеха. В этом бурлящем мире одна Ша–мэй, казалось, испытывала одиночество и тоску. Ее настроение постепенно передалось Сун–шэну. Он хотел многое ей сказать, но не решался, видя, что жена не в духе. Маленький А–хэй, присев на корточки, что–то чертил веткой на влажной глине.

Краски вечерней зари постепенно тускнели и блекли. Со стороны верфи подползала темнота. Она поглотила кусты на берегу и двинулась дальше — на поселок.

Ша–мэй взглянула на мужа. Как странно. Ведь она по–прежнему любит этого человека с честным лицом, на котором лежит печать пережитых страданий. Любит за доброту и отзывчивость. Она вспомнила, как А–дай принес страшную новость. После этого она почти каждый день оплакивала погибшего мужа, руки хотела себя наложить. И вот он вернулся, здоровый и невредимый. Казалось, ей сейчас только радоваться, а радости нет. Вместо радости горе и стыд и опять слезы.

Незаметно все вокруг погрузилось во мрак. Из мрака доносилось тихое журчанье реки и еще какие–то едва слышные звуки — не то обрывки разговора, не то приглушенные стоны. Яркие фонари освещали бежавшие по мосту автобусы, легковые машины, педикебы. Севернее моста небо засветилось огнями, вспыхнувшими в парке увеселений, куда по случаю субботнего праздника толпами валил народ.

— Пойдем в парк! — неожиданно предложил Сун–шэн.

Ша–мэй не сразу поняла смысл сказанного, она словно пробудилась от тяжелого сна. Сун–шэн повторил:

— Пойдем в парк!

— Что–то не хочется… — ответила Ша–мэй, смущенно улыбаясь.

— Почему? — Сун–шэн огорчился. — Я так давно вернулся, а мы с тобой еще никуда не ходили.

— Голова разболелась, — солгала Ша–мэй.

А–хэй, слышавший разговор родителей, схватил мать за край кофты и стал просить повести его в парк. Он не хотел упускать такую прекрасную возможность.

Тогда Ша–мэй сказала:

— Своди его в парк, Сун–шэн! А я останусь дома. Мне правда что–то нездоровится.

Сун–шэн надел ботинки А–дая, взял сына на руки и направился к двери.

И тут в голове Ша–мэй пронеслось: если ее не будет рядом, несмышленый мальчишка еще что–нибудь сболтнет, произойдет беда. Нет, ей никак нельзя оставаться, надо идти вместе с ними.

— Погоди, Сун–шэн. Я тоже пойду, мне вроде бы полегчало!

Они долго гуляли по парку и вернулись домой около одиннадцати. Устали и сразу легли в постель. Сун–шэн мгновенно уснул как убитый, а она по–прежнему лежала без сна. Вот пробили на городской башне часы двенадцать ударов. Потом пробило час, наконец, обессиленная, Ша–мэй уснула.

Ее разбудил громкий стук в дверь. Женщина торопливо вскочила с постели, ощупью нашла лампу, зажгла.

— Кого там несет среди ночи? — сонным голосом спросил Сун–шэн, протирая глаза.

Ша–мэй ничего не ответила. Дрожа от холода и предчувствия беды, она с лампой в руках пошла открывать дверь. На пороге, освещенный луной, стоял полицейский.

— Здесь живет Ша–мэй? — спросил он по–малайски.

— Это… это я!

— Я из больницы… Ваш муж скончался!

— А–дай… Он умер?.. — едва слышно проговорила она.

— Умер! — твердо ответил полицейский с убежденностью человека, всегда знающего, что говорит. — Совсем недавно, часов в десять вечера.

— Эй, что случилось? — Из дома вышел Сун–шэн. — Кто умер?

— А–дай умер! — Ша–мэй заплакала. — Бедный А–дай!

Малаец, покачав головой, пошел прочь.

— А–дай? — повторил муж. В его памяти всплыл облик старого приятеля. — А разве он в Сингапуре? Почему ты мне ничего не сказала?

Ша–мэй в изнеможении опустилась на стул.

— Сун–шэн! Я… я очень виновата перед тобой!

5

Под одной крышей живут два человека, живут и страдают.

Три дня прошло после похорон А–дая, и за все это время Сун–шэн не обмолвился с женой ни единым словом. Но на похоронах был, правда, шел в самом конце печальной процессии. Вернувшись с кладбища, он сел в углу и молча сидел весь день, уставившись в одну а точку. В его черных, казалось, еще больше потемневших глазах вспыхивали искорки гнева и обиды. Он не мог разговаривать с женщиной, которая опозорила его, даже смотреть на нее не мог. Несколько раз к нему подбегал А–хэй. Заглядывая в глаза, ждал, когда отец приласкает, но тут же убегал прочь, напуганный взглядом отца или резким жестом его руки, и забивался в угол.

Сестра Ша–мэй, желая разрядить обстановку, попыталась помирить супругов.

— Эй, будет вам дуться! Вы оба не виноваты. — Она вздохом посмотрела сначала на Ша–мэй, потом на Сун–шэна. — Сун–шэн… ты…

Сун–шэн неожиданно встал, хлопнул дверью и исчез. Женщины обменялись тревожными взглядами.

— Ша–мэй! Посмотри, куда он пошел. Нехорошо ему сейчас быть одному.

Ша–мэй побежала к двери и выглянула наружу. Сун–шэн, низко опустив голову, медленно брел по берегу. Потом подошел к самой воде и сел возле дикой сливы.

Сестра ушла, а Ша–мэй, вернувшись в дом, долго сидела застыв, словно оцепенела.

Она тоже молчала все эти дни, хотя жестоко страдала. Несколько раз, правда, она порывалась заговорить с мужем, но, встретив его мрачный взгляд, так и не решилась рта раскрыть. Почему он не устроил скандал сразу, когда она открылась ему. Уж лучше бы он ее побил, забрал вещи и ушел. Ей наверняка было бы легче, чем сейчас.

С трудом прожив день, она встречала другой, а тяжесть, лежавшая на душе, все увеличивалась.

Ночь. Над черной рекой холодно блестит полукруг южного месяца. Отмель объята мертвой тишиной, лишь изредка нарушаемой пронзительным кваканьем лягушек в прибрежной траве. Вот тихо отворилась дверь хижины и на пороге появилась женщина. Нетвердой походкой она устремилась к реке. Остановилась на берегу и обратила к луне мертвенно–бледное, искаженное страданьем лицо. Закусив губу, словно от боли, она ступила в воду босой ногой. Вода показалась ей холодной, почти ледяной. Женщину охватила дрожь, и она остановилась. Вдруг до ее слуха донесся плач ребенка. Наверное, сын проснулся и зовет сейчас свою маму. Она прислушалась.

В этот момент из дома выскочил мужчина и побежал к берегу.

— Ша–мэй! — Задыхаясь, он подбежал к женщине, схватил ее за руку. — Ну зачем ты?

Ша–мэй не сопротивлялась. Она тихо плакала. Сун–шэн обнял ее и повел в сторону отмели.

— Прости меня! — Ее голос прерывался от рыданий.

— Нет, нет!.. Ни ты, ни я ни в чем не виноваты…

Порыв ветра, набежавший на отмель, унес его последние слова.

Перевод с китайского Д. Воскресенского

Мухаммед Итани

Мухаммед Итани (род. в 1926 г.) — известный ливанский новеллист, представитель демократического направления в литературе. По мнению наиболее авторитетных арабских критиков. Итани–писатель сформировался под влиянием Максима Горького и классика ливанской литературы XX века Маруна Аббуда. Перу М. Итани принадлежит несколько сборников новелл, среди которых наибольшей популярностью на родине писателя пользуются сборники «То, что не умирает» — «Ашья ля тамуд» (© Дар аль–Фараби. Бейрут, 1973) и «Граждане неизвестного подданства» — «Муватынун мин джинсийя кальд ад–дарс» (© Дар аль–Фараби, Бейрут, 1975), откуда и взяты публикуемые ниже рассказы.

Решето на улице

Жители нашего квартала сначала подумали, что огромное войско на лошадях, автомобилях, каких–то страшных черных машинах атакует квартал. Пыль, пыль до самого неба. Вокруг все чихают. У всех намокли носовые платки, а у моего деда–великана стали влажными даже края панталон. Панталоны его так велики, что их можно принять за палатку, когда они сушатся на веревке, протянутой от гранатового дерева вблизи дома в начале сада до финиковой пальмы стражника Абу Ахмеда аз–Зубейлура. Жена дяди, Дарья, не выдержала и стала ругаться. Мой дядя Ат–Танбарджи, чихая и фыркая, как мотоцикл, принялся ее урезонивать, приговаривая:

— Не пойму, что это такое творится.

И так они вместе чихали и кашляли, а пыль все клубилась. Неужели кому–то вздумалось играть в футбол на улицах, покрытых слоем пыли, измельченной за многие десятки лет сотнями тысяч ног?

После обеда все жители квартала собрались и стали советоваться, как быть. Но поскольку в большинстве своем это были старики, подслеповатые или почти слепые, им пришлось обратиться к стражнику Абу Ахмеду аль–Хубейлуру, который, хотя и был одноглазым но видел лучше иного зрячего, да еще в очках, и попросили его выяснить, что да как. И Барбило (так прозвали Абу Ахмеда) пошел узнавать, что же все–таки случилось.

Чихают тысячу раз… двадцать тысяч, а может, и целых полмиллиона, кашляют. И не только, издают еще и другие, совершенно неприличные звуки.

Я взял напрокат велосипед за полкырша в час (в середине тридцатых годов все мое имущество состояло из одного кырша и щипцов для хватания за уши). Этими щипцами очень любил пользоваться мой отец. А поскольку он, как и большинство жителей, был слаб глазами, то однажды подрался в трамвае с господином в шляпе, которая была величиной с противень для куббы [107]. Подрался из–за красивой женщины, которую по ошибке принял за свою сестру Амину, теперь уже покойницу, мою тетю, на которую та женщина походила только ростом.

«Ты что здесь делаешь, негодница?» — вскричал отец и потянулся рукой к уху женщины. Тут муж женщины накинулся на отца. Бокс по правилам у нас в квартале Рас Бейрут непопулярен, проку от него никакого. Поэтому, помянув аллаха и его пророка, отец вознамерился лягнуть противника в пах, но случайно попал в кондуктора, а противник, несмотря на тучность, мотыльком выпорхнул из трамвая вместе со своей высокой, пышной женой. Отец этого не заметил, и следующий удар пришелся по подбородку священника. Кончилось это тем, что отец заплатил штраф в размере свыше шестидесяти лир «за избиение священника при исполнении служебных обязанностей».

Но не об этом наш рассказ. Наш рассказ — об этой проклятой пыли. Откуда она взялась?

Я мчался на велосипеде к берегу моря, которое находилось на расстоянии получаса езды от пыльного вулкана. Говоря по правде, только я и мой дед Абу Халиль знали, в чем дело. Я сел на утес и стал смеяться. Подъехал дед верхом на ишаке, подгоняя его шомполом. Дед привязал ишака к пню смоковницы. Ишак разлегся и стал тереться о пень сырой мягкой кожей. Дед сел рядом со мной, и мы стали ловить белую саргосскую рыбу, очень вкусную. Дед взглянул на квартал, окутанный огромным облаком пыли, и сказал грустно и в то же время насмешливо:

— Вот неудача! Прямо проклятье! Они, видите ли, задыхаются от пыли! А окажись они хоть разок на нашем месте, что было бы? Смотри–ка, смотри, идут, нечестивцы!

Тысячи жителей квартала шли к берегу, спасаясь от пыли, от удушья.

— Видишь, — сказал дед со смехом, — вон Тарман аль–Хайми. — Так звали одного из важных жителей квартала. Его отец ругал каждого, кто проезжал по пыльным переулкам на осле. — Эй, вы! Как вам не стыдно! Все люди побежали умирать к склепам, тутовым деревьям, под кактусы. А вы что делаете? Аллах вас накажет!

И он принялся возносить молитву о ниспослании дождя.

…А случилось вот что. Дед сказал:

— Теперь все от тебя зависит. Никому ничего не говори, не то не разрешу тебе кататься на осле и не дам ни одного кырша, так что ни с девчонками ни полюбезничаешь, ни волшебный ящик не увидишь.

— Ну, что ты, дедушка! Отец давно вдолбил мне, что я должен молчать и молиться, так как язык словно конь: ты его бережешь — он тебя бережет, ты изменил ему — он изменит тебе. Так сказал Антара аль–Джафлин.

В то утро…

В то утро я пришел к дедушке весь в слезах:

— Что с тобой, мой милый? Успокойся! — Дед сидел спокойно на своей деревянной табуретке под большим черным рожковым деревом.

— Что случилось? Опять котенка убил?

— Нет!

— А в чем же дело? Укусил кого–нибудь?

— Нет!

— Богохульствовал?

— Нет!

— Помочился в кастрюлю нашей соседки Айши?

— Нет!

Дедушка засмеялся:

— Я знаю, сорванец, что ты сделал! Тебе мать дала пять кыршей, чтобы ты купил два с половиной килограмма мяса к фасоли. Вечером она сказала: завтра будет фасоль. А ты за пять кыршей взял напрокат велосипед и задавался перед Фатимой, дочкой Абу Ахмеда аль–Зубейлура. Рано ты начал перед девчонками выхваляться, поостерегись!

— Совсем не то, дедушка!

— А где же тогда пять кыршей?

— Я их потерял.

— Где потерял?

— На улице.

— На какой улице?

— Хандак Дибо.

— За мечетью?

— За мечетью.

Дед внимательно посмотрел на меня. Ему было под семьдесят, но он выглядел настоящим богатырем, прямой, как мачта для флага. Он был крестьянином из Бейт Даука. Однажды в суде он свидетельствовал против своего старшего сына за то, что тот ударил носильщика. Дед всегда мог разобраться, . когда я говорю правду, а когда вру. На этот раз он сказал:

— Иди–ка в подвал, возьми решето, а из кухни принеси сито. Если тебя спросят зачем, сделай вид, что не слышишь.

Мы сели и принялись за дело. Дед просеивал пыль на одном конце улицы Дандак Дибо, а я на другом, неподалеку от дома судьи. Давай, Абу Халиль, трудись! А ну, Шабан Абу аль–Худуд, не ленись! Работая, мы то смеялись, то чихали.

— Ты хорошо помнишь, что именно здесь потерял деньги?

— Конечно, дедушка!

— Допустим! Но где же они?

— Не знаю, клянусь аллахом!

— Ну–ка, подумай хорошенько. Человеку свойственно забывать. Все колени из–за тебя ободрал. Mы трижды просеяли всю улицу. Смотри, какая пыль! Того и гляди, все задохнутся, Может, ты проглотил эти деньги?

— Не глотал я их. Такого со мной не бывало.

В конце концов дед растерянно проворчал:

— Если кто на волах поедет, вместе с волами немудрено в такой пыли утонуть. Но ведь поедут. Непременно поедут, у людей нет достоинства.

Мы с дедом решили еще раз просеять остаток улицы, когда волнение в квартале уляжется. Дед раздобыл у рыбака Хадар аль–Ода две маски для себя и для меня и сказал:

— Сходи–ка в ту вон мечеть на углу, помолись за удачу!..

Моя мать между тем уже сварила фасоль и ждала, когда я принесу мясо.

Мощные наряды полиции и войска, прибывшие в квартал, чтобы разобраться, в чем дело, отступили, чихая под звуки военных маршей.

А мы продолжали и днем и ночью просеивать квартал. Большинство жителей Рас Бейрута не выдержали — сбежали на дачи или на побережье, за ними последовали продавцы сладостей, зелени и воздушных шариков. И все они проклинали тот час, когда пыль скрыла от них весь мир.

Решето и сито были для них вроде джинна — их не видел никто, кроме тех, кто, как мой дед, смотрел на мир добрым взглядом.

Без преувеличения можно сказать, что только скала Ар–Роша не была пропущена через решето и сито, да и то потому, что на ней не было не только пыли, но даже травы и птичьего помета.

И сегодня, если вы окажетесь в Рас Бейруте и пройдете по тем улицам, где еще осталось немного пыли, смоковниц, кактусов, хны, вы непременно увидите двух или трех моих дядей с решетами и ситами в современных противогазах.

«Люди Рас Бейрута не умрут, а если и умрут, то не исчезнут». Это изречение, высеченное рукой мясника Мустафы Абу Шахита, до сих пор сохранилось на двери одного из домов нашего квартала.

А вчера мой дядя Ибрагим сказал:

— Этот непоседливый, вертлявый Шабан потерял пять кыршей в Триполи или Сайде. Давайте поедем туда и просеем оба этих города. Только надо учредить там что–то вроде бюро паломников на тот случай, если мы приедем в Триполи ни с чем.

Этот вопрос до сих пор обсуждается во всех уголках дома моего дедушки.

И песня зазвучала во всю силу

На пути в Сирию для тебя посажены розы.

Народная песня

В то весеннее утро мы сидели на школьной циновке под цветущим абрикосовым деревом, росшим у высокой стены. Солнце ярко светило, на земле лежали тени деревьев, и от этого на сердце становилось немного веселее. Наш учитель был не только хорошим преподавателем, но и прекрасным воспитателем, поэтому он без всякой опаски вывел нас из школы на берег голубого моря, окаймленный высокими утесами и инжирными деревьями Мы старались не ссориться с учителем, потому что он не был жестоким, не делал подлостей, наоборот, терпеливо сносил наши проделки и жалел нас. Когда мы приносили в класс ящерицу и пускали ее под ноги малышам, учитель принимался отечески увещеватъ нас, словно мы были не учениками, а по меньшей мере эмирами или старостами квартала. Абдель Лятыф, так звали учителя, разговаривал с нами ровным, спокойным голосом, казалось, рождавшимся под его округлыми щеками и выходившим наружу из розовых губ, почти никогда не расстававшихся со свистком.

Учитель всегда ходил в одном и том же темно–синем костюме, и этот костюм как бы стал его неотъемлемой частью.

Итак, в то утро все три класса расположились, как это обычно бывало весной, возле тюрьмы Аль–Кальа, но почему–то на новом месте — под абрикосовым деревом. Нас окружали зеленые холмы с волнующейся под легким утренним ветерком созревавшей пшеницей. На готовы нам сыпались с деревьев, росших до самого побережья, белые, красные и желтые лепестки цветов. Из садов доносился аромат апельсинов.

Выходя за пределы школы в Рас Бейрут, ученики обычно располагались на большой циновке, но делились не по классам, а просто на три смешанные группы. У старших учеников были кувшин и бак, у средних — молитвенный коврик, у младших — ягненок директора, точнее, ягненок директорской жены. Этот ягненок бывал особенно добродушным, когда ему нравилась еда и когда ему хорошо чесали спину.

Мы то разбегались, то снова собирались вместе, пели песни, по свистку повторяли молитвы. По свистку же прекращали потасовки.

Мне было в то время не то восемь, не то девять лет, я учился в старшей группе. Учитель отдал в мое распоряжение кувшин и бак и велел мне поить младших. Меня звали Шабан, но малышня, окружавшая меня, дружно называли меня «Сабан». И вот в это самое утро после того, как я напоил малышей и вознес благодарственную молитву аллаху за то, что не разбил кувшин, нас собрал учитель, подождал, пока утихнет шум, и сказал своим обычным спокойным голосом нам, которые жадно смотрели ему в рот:

— Сегодня, дети мои, мы начнем чтение святого Корана, а потом будем петь патриотические песни. Но прежде я хочу кое–что вам разъяснить. Слушайте внимательно.

Полсотни детей, самому младшему из которых было пять лет, а самому старшему — десять, расположившись на циновке, притихли и внимали учителю.

А учитель, надув щеки, дал короткий, требовательный, переливчатый свисток и повторил:

— Прошу вас слушать внимательно! — Потом сделал паузу и продолжал: — Прислушайтесь, дети мои, к деревьям — они поют! Птицы на деревьях тоже поют. Шумит море вдоль Шавранского побережья и возле скал Ар–Роша. Оно поет свою песню, радостную и торжественную. А слышите вы, как шумит ветер, играя листьями пальмы в саду? Вся природа поет.

Вдруг из средней группы донесся звук, похожий на лай: какой–то озорник дул в травинку, зажатую между пальцами. Учитель сердито бросил ему:

— Негодник! — И продолжал: — Итак, дети, вся природа поет в это великолепное утро, поет песни и гимны! И вы тоже должны петь. — Голос его зазвучал громче, звонче. — Вы не в школе и можете не бояться, что задрожат стены или придут жаловаться соседи.

Он помолчал, чтобы справиться с охватившим его волнением, и произнес:

— Это я и хотел сказать вам, прежде чем начать урок пения. Ведь бывает, что вы поете чересчур медленно, вяло, навеваете своим пением дремоту не только друг на друга, но даже на ягненка госпожи Самиры.

Он посмотрел на нас из–под темных очков и сказал таким тоном, словно звал в бой:

— Смелее! Вы же молодые! Вы должны петь, как настоящие мужчины! Чтобы голос ваш был слышен на краю света!

Вот это да! Это было сверх наших ожиданий! Ведь в школе учитель все время сдерживал нас. Зато в переулках нашего квартала мы отводили душу: каркали по–вороньи, ревели по–ослиному. Нам нравилось смотреть, как дерутся женщины в Рас Бейрут, особенно возле колодцев Бир аль–Кади и Бир аль–Ханра. Но интереснее всего было слушать, как они при этом ругаются, как поносят предков и проклинают потомков. Неописуемое было зрелище, когда женщина превращалась в один широко открытый изрыгающий потоки брани рот.

Деревья, росшие рядом, стояли так близко друг к другу, что казалось, они обнимаются. Их ветви, думал я, переплетаются для того, чтобы цвести и плодоносить по весне, а зимой — вместе сопротивляться зимним бурям.

На нас волнами накатывали весенние бодрящие запахи. Малыши сидели спокойно, внимая не совсем приятным для них речам учителя. Иногда они вдруг сердито толкали друг друга. Но потом снова успокаивались.

— А сейчас давайте от всего сердца выразим в песне свою любовь к родине.

Учитель жестом указал на стену, протянувшуюся с юга на север на десятки метров, высотой с пятиэтажный дом. И хотя часть ее была скрыта абрикосовыми и апельсиновыми деревьями, вид у нее все равно был неприступный и грозный для любого нападения.

— Взгляните, дети мои, на эту стену. За ней сейчас томятся десятки ваших братьев, героев–сирийцев, которые попали в плен, героически сражаясь против французов в Мазре, Гуте и Алявине [108]. Там — Хасан аль–Харат, шейх Мухаммед аль–Асимар и другие. За этой стеной закованные в кандалы страдают в тесных камерах героические сыны Сирии. На них направлены штыки сенегальцев. Герои Сирии — настоящие мужчины, как ваши отцы и дяди, которые борются в этом квартале против французов. Давайте громко споем в их честь песню «Защитники Даяра» и так выразим им нашу любовь и поддержку.

То, что сказал учитель, не, было для нас новостью, мы не раз слышали об этом от родных. И наши маленькие сердца наполнялись отвагой, легендами и мечтами.

Абдель Лятыф стал вдохновенно отбивать такт широкой линейкой. Его лицо покраснело от волнения. Не часто приходилось нам видеть его в таком возбужденном состоянии. Казалось, что вот сейчас он подойдет к стене и будет бить ее кулаками, пока не разрушит.

Мы раскрыли пошире рты и запели что было силы, как пели сирийцы, которые шли к Мислюну [109] или наступали на войска Вейгана и Сарая.

И понеслась над садами песня грозно и мужественно, как пулеметные выстрелы, заставляя трепетать наши сердца, наполняя их героическими мечтами. Это была даже не песня, а музыкальные ритмы, шедшие из самой глубины сердец, из глубины душ не детей, а мужчин, решительно идущих в бой. Наверно, все красивые девушки в этот момент побросали свои дела, и, затаив дыхание, слушали мелодичные звуки песни. Вот замелькали между цветами на балконах их лица.

И вдруг, когда песня достигла своей кульминации, мы услышали (или нам показалось) тяжелые, глухие удары о стену. Затем что–то зашумело в листве апельсинового дерева, словно среди ветвей заметалась огромная птица. Мы все подняли головы вверх и увидели на апельсиновом дереве человека — он, видно, спрыгнул со стены. Лицо его с черными усами было изможденным и бледным. Глядя на нас горящими глазами, он с ловкостью белки стал спускаться на землю.

Мы не сводили с него глаз. Учитель вначале растерялся, но затем овладел собой и спокойно ждал, когда человек слезет с дерева. Это был высокий кареглазый мужчина с мужественным, энергичным лицом. Он улыбнулся нам и быстро спрятался в гущу лимонных деревьев.

Мы не могли прийти в себя от изумления. Учитель подозвал меня и сказал вполголоса:

— Ты, Шабан, хорошо знаешь здесь все закоулки. Проводи этого человека до парка Санаи. Смотри только, иди тихими улицами. Ни с кем не заговаривай и никому не отвечай.

Я заметил какое–то особое выражение во взгляде учителя, у губ его пролегла упрямая складка.

— Это первое поручение родины тебе, Шабан! Смотри не оплошай! Иди!

Я понимал, что у учителя нет другого, выхода. Он не мог сам проводить человека, бежавшего из тюрьмы, ибо был хорошо известен в нашем квартале.

Итак, я отправился в путь.

Я шел растерянный и встревоженный. Мне было страшно. Но стоило вспомнить тайную тропу, по которой шли революционеры, тропу с переплетенными колючими стеблями кактусов по обеим сторонам, тутовыми деревьями с их белыми сучьями и блестящими зелеными кронами, и страх прошел.

…Как прелестное личико маленькой соседки, как важная тайна, как светлый ручеек с разноцветными рыбками остался этот путь в моей памяти, в моем сердце, путь революционеров, бежавших из неволи. Он начинался возле тюрьмы Кальа и пролегал по узким тропинкам, крестьянским садам, где не могли бы пройти ни сенегальцы, ни французы, ни даже многие жители нашего квартала. До сих пор вспоминаю я этот путь с его деревьями, лавчонками, хижинами и садами…

Мужчина в своей тюремной одежде, брюках и рубашке цвета хаки шел следом за мной. Нам нужно было пересечь шоссе — в самом начале, а потом начинались переулки и сады. Убедившись, что путь свободен, я сделал знак мужчине, он перешел шоссе, и мы пошли вдоль зарослей кактусов.

— Мы слышали в тюрьме, как вы пели. Сильные у вас голоса!

Я чувствовал, как растет во мне смелость. Меня словно подхватила мощная волна и понесла на восток.

— Мы знаем много песен, — с гордостью заявил я.

— Это хорошо, что вы знаете много песен, — ответил мужчина, потом сказал: — Как прекрасна свобода, — и, помолчав, добавил: — Но еще прекрасней борьба за свободу!

Я не совсем понимал, о какой борьбе он говорит, хотя мы знали о сирийских революционерах, боровшихся против французов. В нашем квартале часто скрывались бежавшие из тюрьмы Кальа, потом они уходили к парку Санаи. Там их ждали рабочие из Хаурана, уводили к себе, а затем переправляли в Рашию. В Рашии они пересекали границу и возвращались на родину.

— Вы живете у моря, наверно, рыбу ловите, — обратился ко мне мой спутник.

Ловить рыбу было моим любимым занятием, и я принялся рассказывать о различных способах рыбной ловли и о том, какие случались со мной приключения.

— Французы запрещают нам ловить рыбу возле своего пляжа, а там как раз водится самая большая рыба, — пожаловался я.

В это время мы подошли к старому рожковому дереву, росшему на скрещении прямо в канаве с мутной водой. Мужчина взял меня за руку и сказал, с трудом преодолевая волнение:

— Французы нас боятся, поэтому не только запрещают нам ловить рыбу, они охотно запретили бы нам жить. Но мы изгоним их с нашей земли. Вы нам поможете в этом! — Эти слова, казалось, были обращены к людям нашего квартала, ко всем его деревьям и птицам.

Мы шли сейчас рядом. Изредка я обгонял его, чтобы указать дорогу. А то вдруг бежал на обочину дороги, чтобы поймать бабочку, но тут же спохватывался, вспомнив, что выполняю важное задание. Временами я с опаской смотрел на шоссе, видневшееся сквозь деревья, и тогда мне казалось, что французы видят меня. Сердце начинало испуганно колотиться, появлялась мысль — бежать, но я тут же спрашивал себя: если я убегу, то что я скажу себе, когда на обложке своей тетради увижу лица героев Мислюна — Юсефа аль–Узма, Ахмеда Марйюда, когда зайдет разговор о героях Сирии, что скажу отцу и соседям, школьным друзьям и учителю, как они будут смотреть на меня.

И я снова поборол страх. Мой спутник почти ничем не отличался от сотен рабочих из Хаурана и Джебель аль–Араб, которые работали на строительстве в нашем квартале, и это меня успокаивало. В то же время этот человек был окружен в моем воображении легендами и былями о борьбе против французов, которые я слышал каждый вечер от родственников и соседей.

Сознавая всю важность порученной мне миссии, я старался по пути не замечать знаки ребятишек, не отвечал на приветствия родственников, даже от тетушки Халюм, владелицы красивого сада, отвернулся. Тетушка оскорбилась, одернула свои белые шаровары, приоткрыла лицо, погрозила кривой палкой и сердито сказала:

— Эй, племянник! Ты что, своих не признаешь? Ходишь с каким–то хауранцем!

Я уже был готов ответить, но мой спутник с улыбкой сказал:

— Не надо. Делай свое дело.

Мы достигли конца улицы, ведущей к парку Санаи, и там под большой смоковницей я увидел рабочего — строителя с лопатой на плече. Черенок у лопаты был длинный, как винтовка. Я сразу понял, что рабочий ждет нас, и замедлил шаг. Сердце мое радостно забилось — неужели я справился со своим поручением?

Просто не верилось, и я был очень горд собой. Вдруг весь наш квартал представился мне в новом свете: все было удивительно красивым и исполненным радости: и дети, и деревья.

Мужчина остановился, посмотрел на меня и крепко пожал мне руку:

— Спасибо, Шабан! Спасибо! Передай привет твоему учителю. И заодно отдай ему вот это. — Он достал из–за пазухи тонкую стальную пилу с блестящим, как у меча лезвием.

Я бережно взял пилу в руки.

— Спрячь ее за пазуху и отнеси учителю. Непременно отнеси. Я на тебя надеюсь.

Перевод с арабского С. Бурцева

Арун Джоши

Арун Джоши, индийский прозаик и романист, пишет на английском языке. Родился в 1939 году в Кении, окончил Массачусетский технологический институт в США. С 1963 года живет в Индии. Наиболее известны его романы «Иностранец» (1968), «Странное дело Билли Бисваса (1973), «Новичок» (1974).

Публикуемый ниже рассказ взят из сборника «Современные индийские рассказы» —© «Contemporary Indian Short Stories, selected and edited by Ka Naa Subramanyam», Vikas Publishing House Pvt Ltd. New Delhi, 1977.

Гхерао

Я хочу рассказать вам о гхерао [110], которое приключилось у нас в колледже. Я не случайно говорю — «приключилось»: другого слова не подберешь. Быть может, причиной тому была жара или царивший в городе мятежный дух, а может, так распорядилась проказница–судьба, чьи прихоти преследуют нас на протяжении всей жизни.

Само по себе происшествие было незначительным.

Возле нашего административного корпуса стоит классная доска. Этакая видавшая виды рухлядь — с наступлением жары она сразу же трескается, а в период дождей разбухает. Доска эта предназначена для объявлений официального порядка, и до того дня никому бы в голову не пришло, что из–за нее могут разыграться такие события.

В тот день мы с директором вернулись после ленча и видим: доска покрыта синими и зелеными надписями, которые никак не назовешь официальными. Был конец апреля, и солнце уже палило нещадно. Мне хотелось поскорее войти в помещение, но директор остановился возле доски, с вялым любопытством прищурив близорукие глаза.

По спине у меня стекал пот. Горячий ветер, принесший первую летнюю пыль, шелестел в листве деревьев. С некоторого расстояния за нами наблюдала кучка студентов в узких брюках и остроносых туфлях. Они принужденно хихикали, пытаясь как–то снять усиливающуюся напряженность.

Директор постоял молча, словно оглушенный. Потом спросил меня:

— Чаттерджи, видите?

— Вижу, сэр, — резко бросил я.

По правде сказать, мне это действовало на нервы. Ведь без очков он не мог прочесть ни единого слова. Так чего ж он стоит, как марионетка, и оба мы вынуждены жариться на солнце под смех все растущей толпы студентов?

— Видите? — снова спросил директор. Он был совсем старый и частенько повторялся, сразу же забывая, что сказал.

— Вижу, — ответил я.

— Прочтите мне вслух.

Вот ведь до чего ленив: очки торчат у него из кармана, но он не дает себе труда их вынуть. И я прочел требования студентов вслух.

В общем и целом требования были нелепые; одни просто смешные, а другие еще и полны угроз, да к тому же все написаны безграмотно. Я стал читать их по порядку и вскоре заметил, что директор осторожно растирает себе грудь. Такое мне случалось видеть и прежде; на педагогических советах или в случае прибытия каких–нибудь особо важных персон — словом, в напряженной обстановке. Дочитав предпоследнее требование, я замешкался.

— Это все? — настойчиво спросил директор.

— Есть еще одно, последнее.

— Прочтите.

— Оно может вам не понравиться.

— Как будто мне нравится всё остальное! Прочтите.

— Там говорится: долой директора — старого филина!

Продолжая потирать грудь, он заковылял к своему кабинету. Я пошел за ним.

Мне надо было срочно поговорить с директором о нашем ежегодном Дне спорта. Я отвечал за его проведение, а судя по всему, он явно был под угрозой срыва. Утром директор сказал мне, чтобы я поймал его сразу после ленча. Забавно как–то: он имел обыкновение говорить людям, порой нескольким одновременно, что поймать его можно в такой–то и такой–то час, словно он не директор колледжа, не существо из плоти и крови, а мираж, призрак и может исчезнуть, если его не схватить в нужный момент.

— Мерзопакостно, — пробормотал он, тяжело опускаясь в кресло. Это было его излюбленное словцо.

Увидев, что я вошел за ним следом, он удивился.

— Вы уже? — спросил он.

— Что — уже?

— Стерли с доски? Ведь я вам велел стереть, верно?

— А какой смысл? Только шум поднимать. До каникул осталась неделя. Пусть все уляжется само собой.

— Так не годится, — объявил директор. — Если вы не хотите, я пойду и сотру сам.

— А если поднимется шум?

— Я их утихомирю.

Я вышел, проклиная жару. И зачем это ему нужно? Конечно, я мог бы и не пойти, но у меня не хватило духу отказать старому человеку, к которому, должен признаться, я питал странную, чуть насмешливую симпатию.

Едва я взялся за тряпку, как откуда–то из–за желтых колонн неожиданно возник председатель студенческого союза — коротышка по имени Чиру Панди.

— Не трогайте, сэр, — объявил Чиру своим хриплым, надтреснутым голосом.

— Убирайтесь к черту! — ответил я и принялся стирать с доски.

Должен сказать, что я очень молод, — мне всего двадцать три, — и сложения весьма крепкого. Два года я преподаю в этом колледже английский. Я не прочь пошутить со студентами, и, в общем–то, они меня любят. Но в ту минуту жара и неотвязная мысль о Дне спора меня доконали.

— Не вытирайте наши священные требования!

Эту не очень грамотную английскую фразу Чиру выкрикнул во весь голос. Английским он владел плохо, но к преподавателям неизменно обращался на этом трудном для него языке.

— Я только выполняю приказ, — ответил я, продолжая стирать с доски.

— Чей?

— Директора.

— Ха! — бросил Чиру, и на мгновение я испугался: вдруг он в меня плюнет? — Кто это слушается директора?

— Для меня он начальство, хоть вы его своим начальством и не считаете.

— Будет большой шум.

— А директор сказал — он вас утихомирит.

Тут Панди шагнул ко мне и попытался вырвать у меня из рук тряпку.

— Попробуйте еще раз, и я проломлю вам голову, — пообещал я.

Он удивленно воззрился на меня. Я кончил стирать с доски и направился в кабинет директора, обронив через плечо:

— Прежде чем затевать эту заваруху с требованиями, вы бы, Чиру, хоть выучились грамотно их писать.

К моему удивлению, директор дремал. Ему уже было лет шестьдесят пять или семьдесят, а может, и больше. Степень бакалавра гуманитарных наук (кажется, географии или чего–то в этом роде) он получил еще в двадцатых годах — сразу после войны, как он почему–то выражался. Что он делал последующие сорок с лишним лет, мне неизвестно — знаю только, что он, в том или ином качестве, неизменно участвовал «в обучении подрастающего поколения» (еще одно излюбленное его выражение). Что ж, если и так, то за те два года, которые я его знал, особенно похвастать ему было нечем. Могу сказать точно, что ни малейшего проблеска педагогического дарования я у него не обнаружил. Впрочем, как я уже отметил, все мы питали к нему известную долю нежности — так относишься, скажем, к своему дедушке, который уже начисто позабыл к своему дедушке, который уже начисто позабыл собственное имя.

Он дремал в кресле, склонив голову на плечо. Его белые, словно хлопок, волосы были такие реденькие что сквозь них просвечивала шоколадная кожа. Сморщенные, тонкие, как облатки, веки с жалкими остатками ресниц, некогда густых и длинных, прикрывали потухшие от времени глаза. Из–за зубного протеза челюсть его, даже во сне, казалась угловатой и неподвижной: можно было подумать, что она состоит из железных пластинок и наугольников, а не из костей и мышц, как у других людей. Руки его лежали на коленях, и на плотно сомкнутых губах белела, словно у спящего младенца, ниточка засохшей слюны.

Разбудил я его не сразу — мне хотелось сперва чуть поостыть. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и встал под ветерок электрического вентилятора. Немного придя в себя, я несколько раз кашлянул.

Директор открыл глаза и выпрямился в кресле.

— Слушаю вас, Чаттерджи. Что скажете?

Казалось, мое вторжение его рассердило.

— Надо бы кое–что утрясти относительно Дня спорта, — ответил я.

— Так–так…

Я стал излагать ему подробности дела. Необходимо привести в порядок спортивные площадки и заново их разметить, поставить скамьи для гостей и студентов, повесить знамена и флажки — ну и так далее. Для всего этого требуются рабочие руки, а администрация, распоряжающаяся охранниками, совершенно не желает идти мне навстречу. Тут директор зевнул, и я на мгновение умолк. Потом снова стал ему объяснять: главное, нет денег на то, чтобы провести праздник как следует или хотя бы более или менее пристойно.

Можно либо соорудить для зрителей навес, либо подать им прохладительные напитки.

А то и другое обеспечить невозможно. Так, по крайней мере, складываются обстоятельства на сегодня. Участники состязаний требуют бесплатно свитеры и спортивную обувь. Чего доброго потребуют еще бесплатное исподнее, пошутил я, чтобы его рассмешить. Но мысль его работала совсем в другом направлении.

— Кто приедет на открытие? — перебил он меня вдруг.

Должен признаться, он совершенно меня ошарашил. Я тут лезу из кожи вон, чтобы спасти этот чертов праздник от полного провала, а его беспокоит только одно: кто из начальства выступит на открытии. Вот, значит, чем заняты его мысли.

— Так кто же будет открывать праздник? — снова спросил он.

— Не знаю, — сказал я угрюмо. — Открывать праздник полагается главе правительства штата.

— А отчего не премьер–министру?

Я был, мягко выражаясь, ошеломлен.

— Сомневаюсь, чтобы она захотела приехать, — сказал я.

— А почему бы нет?

— Полагаю, у нее есть более неотложные дела.

— Предоставьте это мне. — Он вдруг возвысил голос. — Я знавал ее еще девочкой. Знал ее отца и деда. В то время я преподавал в Аллахабаде. Встречался с ними каждый день. Вам это известно? Каждый день. Они могли весь вечер со мной проговорить. Однажды пандитджи [111] обнял меня и сказал… Знаете, что он мне сказал?

Я покачал головой, недоумевая, что это на него нашло.

— Он сказал: «Рави–бабу, будь у нас сотня таких педагогов, как вы, мы смогли бы изменить лицо нашей страны». Вот что он сказал. — Директор подался вперед, положив локти на стол. Глаза его заблестели от волнения. — Ну, что вы на это скажете?

— Уверен, что именно так он и думал, — ответил я уклончиво.

Он явно не слышал моего ответа. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

— Так вот, возвращаясь к смете расходов на спортивный праздник, я хотел бы спросить…

То были великие дни, — перебил он меня. — Вы были, наверно, совсем малышом. — (В то время меня вообще на свете не было.) — А мы все — молодыми людьми. Собирались обычно на площадке для митингов или на берегу реки, приходили все наши великие руководители. А когда нас сажали в тюрьму, мы, бывало, пели всю ночь напролет. И не находилось полицейского, который осмелился бы…

Вдруг он умолк. Во внезапной тишине, наступившей в маленьком кабинете, я услышал негромкий шум голосов, доносившийся со двора. Директор рывком надел очки и уставился прямо перед собой в открытое окно.

— По–моему, они опять размалевывают доску. Свиньи! Псы!

Он скрипнул зубами, и протез его щелкнул.

Я повернулся и посмотрел в то же окно. Он был прав. Чиру Панди тщательно выводил на доске печатные буквы, поминутно сверяясь с бумажкой, чтобы не наделать ошибок. Окружившие его студенты, хихикая, посматривали в нашу сторону, словно могли своими едкими взглядами просверлить толстые стены и стать свидетелями нашего унижения.

— Так и есть, Чаттерджи?

— Что именно, сэр?

— Они снова пишут свои мерзопакостные требования, да?

— Похоже, что так.

— Да, похоже. Сейчас же ступайте и отнимите у них доску. Принесете ее сюда. Будет стоять у меня в кабинете.

— А пусть их пишут, — сказал я раздраженно. — Кому от этого вред?

— Тут дело принципа. Сейчас же ступайте и принесите ее, иначе я пойду сам.

Теперь я ругаю себя за то, что послушался директора. Но в ту минуту, изнемогая от вибрирующего раскаленного воздуха, я думал лишь об одном: хоть бы поскорей обсудить с ним все, что касается Дня спорта. А он, как на грех, предается дурацким воспоминаниям юности!

Когда я вышел на веранду, в глаза мне вспышкой молнии ударило летнее солнце. Я постоял немного, привыкая к его слепящему блеску. Потом направился к Чиру Панди. Я пробился сквозь толпу глазевших на меня студентов и снял доску с подставки — прямо перед носом у Панди.

— Прошу извинить меня, но таков приказ директора. По–моему, он это затеял зря, но если вы попытаетесь мне помешать, я проломлю вам голову, иного выхода у меня нет, — сказал я и ухмыльнулся. Но он, к моему изумлению, сжал кулак и довольно долго размахивал им перед моим лицом — я даже успел заметить узкий синевато–багровый рубец, пересекающий тыльную сторону кисти.

— Вы еще пожалеете! — истерически выкрикнул он.

Я вернулся в кабинет директора и начал стирать с доски, но почувствовал, что задыхаюсь, а уж это для меня нечто совершенно необычное. Тогда я снова вышел, принес в кабинет директора стакан воды и залпом выпил его почти до дна. К тому времени, когда я вернулся, директор заметно успокоился. Нет, решил я, больше не дам ему оседлать любимого конька, пусть не надеется. И, не успев опуститься на стул, я объявил:

— Да, вот еще что: денег на призы у нас нет, совсем нет. А вы как вообще–то собираетесь выдавать призы?

Ответа на этот вопрос мне так и не довелось услышать: именно тут началось гхерао.

Ознаменовалось это тем, что кто–то выкрикнул во весь голос на хинди: «Смерть директору!» Потом раздались еще два возгласа: «Смерть директору!» И «Смерть Чаттерджи!».

Я расхохотался — надо же, стать вдруг такой значительной фигурой! Но директор сильно побледнел, и я тут же умолк.

— Что происходит? — спросил он.

— Сейчас выясню, — пообещал я, вставая.

Но когда я открыл дверь, чтобы выйти из кабинета, дорогу мне заступили четверо студентов.

— Вернитесь в помещение, сэр, — потребовал один из них, долговязый парень в джинсах на манер американских, кривя безобразный тонкогубый рот.

— Вы сами–то понимаете, что творите? Это еще что такое?

— Это гхерао.

— Из–за чего?

— Из–за доски. Пока не вернете доску, мы вас отсюда не выпустим.

Я растерялся. Глядел на них и молчал. Потом спросил:

— Где Чиру?

— А вон, на дворе.

И он действительно был на дворе: стоял на деревянном стуле охранника под жидкой тенью дерева. Вокруг него толпилось с полсотни студентов. Он что–то им говорил, но глядел главным образом в нашу сторону, словно значение для него имела не сама речь, а то. как ее воспринимаем мы. Первым моим побуждением было расшвырять этих четверых и схватить Панди, но что–то удержало меня: нет, пока этого делать не следует. Я вернулся к директору — тот весь обмяк в своем кресле.

— Они говорят, это гхерао, — доложил я кратко.

— Знаю, слышал, что сказали эти парни. Это мерзопакостно.

— Да уж.

Я вдруг совсем расстроился.

Было три часа дня. Теперь ребята выкрикивали свои требования одно за другим, словно цены на аукционе. Судя по тому, что рев голосов становился все громче, толпа осаждавших нас студентов росла. Время от времени крики стихали и кто–нибудь произносил речь, но о чем именно, мы расслышать не могли — слова до нас не долетали. Я пересел так, чтобы можно было смотреть в большое окно. В то же время я краешком глаза наблюдал за директором. Он хранил непонятное молчание. Потом вдруг сказал:

— Надо вызвать полицию.

При этих словах я привскочил на стуле — быть может, потому, что речь зашла о полиции. Дело в том, что детство у меня было благополучное, а юность и того благополучней, и, как всех благополучных людей, самое слово «полиция» приводило меня в трепет.

— Мысль, пожалуй, не слишком удачная. Во всяком случае, пока еще рановато, — возразил я.

— Надо проучить этих хулиганов.

— Понимаю, но вызывать полицию, по–моему, не стоит, цели вы не достигнете.

— В жизни не встречал подобной неблагодарности.

Сказать мне было нечего, и я промолчал.

— День и ночь я работаю на этот колледж, и вот чем платят мне за мои труды. Не думал, что доживу до такого дня. Мерзопакостно, до чего же мерзопакостно, — проговорил он и вдруг добавил: — Я выступлю перед ними.

Не без усилия он поднялся с кресла и направился к двери. Я пошел за ним. Но охранявшие дверь студенты — теперь их было уже восемь — преградили нам путь.

— Пропустите! — приказал директор.

— Нельзя, — с кривой усмешкой возразил тот самый долговязый тонкогубый парень.

— Не повторяйте мне этой ерунды. Уйдите с дороги, не то я…

— Не то вы?.. — нагло повторил тонкогубый.

— Не то я вас вышвырну.

— Ах, вышвырнете, ну еще бы, — с издевкой подхватил парень. — Так, может, вам прямо сейчас это и сделать, а, старый вы филин?

Директора затрясло от ярости и унижения. Я хотел было втащить его обратно в кабинет, но он уже кричал (настолько громко, насколько позволяли его слабые легкие) и криком этим пытался выразить всю меру своего негодования.

— Вы мои дети! — выкрикнул он. — Но мне за вас стыдно!

Студенты — а на дворе их собралось уже около двух сотен — встретили его слова насмешливыми возгласами. Я физически ощущал, как старик весь съеживается перед этим морем глумливых, смеющихся лиц.

— Если вы не будете вести себя прилично, — снова закричал он, безуспешно пытаясь перекрыть шум толпы, — если не прекратите сейчас же, я вызову полицию.

— Ста–рый фи–лин! Ста–рый фи–лин! Ста–рый филин! — скандировала толпа.

Внезапно директор повернулся и, пошатываясь, побрел к своему креслу. Я задержался в дверях: обескураженный, в каком–то оцепенении смотрел я на эту юную Индию, жестикулирующую, издевающуюся над нами, и во мне поднималось отвращение ко всякой молодежи вообще — будь то индийская или любая другая.

Едва я опустился на стул, как разлетелось вдребезги оконное стекло, и это лишило нас последних остатков самообладания. Подавшись вперед, директор с хриплым воплем заколотил кулаками по столу. Я зашел за его кресло и подобрал брошенный в окно камень: небольшой такой, безобидный с виду голыш. Я даже удивился: и как им выбили стекло?

— Необходимо это пресечь! — закричал директор, все больше и больше багровея. — Вызовите полицию! Я вам приказываю!

У меня не было ни малейшего представления о том, как это делается. Я снял телефонную трубку и набрал номер, который нередко видел в кинообъявлениях а по которому, как мне казалось, надо звонить в полицию.

Мгновенно — чуть ли не до того, как я набрал последнюю цифру — в трубке зазвучал скрипучий мужской голос. Я дал адрес колледжа.

— Выезжаем немедленно, — ответили мне.

— Спасибо.

— Там у вас взрывчатые вещества?

— Взрывчатые? Нет. Не думаю.

— Древесина? Бензин? Что–нибудь легко воспламеняющееся?

— Ничего такого у нас нет.

— Так у вас горит или нет? — В голосе зазвучало сомнение.

— Да нет же. Пока нет. У нас нечто… Ну, что–то вроде гхерао.

— Наше дело тушить пожары. А гхерао не по вашей части. Вы бы позвонили в полицию.

И на другом конце провода положили трубку. На сей раз я взял телефонную книгу и позвонил в Главное полицейское управление. Там мне дали номер нашего полицейского участка. Трубку снял начальник участка. Я рассказал ему, что у нас происходит.

— Это гхерао, — добавил я в заключение, надеясь, что само слово окажет на него магическое действие. Но оно не произвело на начальника участка ни малейшего впечатления.

— Так вы говорите, это студенты?

— Ну да.

— В таком случае вряд ли мы сможем чем–нибудь вам помочь, — изрек он скептически. — Ладно, приеду, если уж вы так желаете.

Фраза эта меня удивила, но я поспешил подтвердить, что да, именно этого я желаю и буду ему признателен, если он приедет.

Часы мои показывали двадцать минут шестого. После полудня толпа то прибывала, то убывала — это напоминало график кривой, то достигающей пика, то устремляющейся вниз, и сейчас самописец, похоже, как раз находился в низшей точке. Но как знать, когда он снова пойдет вверх? Чиру с бутылкой лимонада в руке сидел, скрестив ноги, чуть поодаль от толпы студентов.

Парень постарше (может, он был из соседнего колледжа) взгромоздился на стул привратника. Как ни странно, мегафона они еще не раздобыли. Из–за того, что у них не было этого простейшего атрибута всякого мятежа, картина получалась странная: казалось, перед нами не противники из плоти, а персонажи из романа Кафки — безмолвно жестикулирующие жертвы и судья, который лишает их возможности защищаться и заранее обрек на смерть. На какой–то миг разделявшие нас пятьдесят ярдов стали как бы воплощением мучительно–безнадежной разобщенности разных поколений.

Шел седьмой час. Тени, прочертившие прямоугольник двора, уже начали удлиняться, когда наконец приехал начальник участка. Директор, который все это время просидел молча и лишь изредка что–то бормотал себе под нос, при его появлении поднялся.

Начальник был тощий, длинноволосый человек с усталым отсутствующим взглядом, еще молодой, но уже явно махнувший на свою жизнь рукою. Меня тронула благодарность, с которой встретил его директор. (Содержания нашего с ним телефонного разговора я старику не передал.)

Начальник бесстрастно слушал директора, который объяснял ему обстановку, то и дело приправляя свой рассказ собственной «жизненной философией», как он выражался. Он растолковывал начальнику участка, в чем беда нынешней молодежи и страны в целом. Уверял, что всю эту бучу подняли главари нескольких шаек — хулиганы они, а не студенты.

— Я рад, что вы приехали, — объявил он в заключение. — А теперь пойдем и заберем этих самых главарей.

Тут он вскочил с прытью, которой я никак не ожидал от него, но начальник участка остался сидеть.

— Ведь я уже говорил по телефону: в таком случае, как ваш, мы мало что можем сделать, — только и сказал он.

— То есть как это — мало что? — удивился директор.

— А нам, понимаете ли, дан приказ: когда в колледжах происходят внутренние беспорядки — не вмешиваться. Ведь это колледж, так?

— Вы хотите сказать, что они могут убить нас на ваших глазах, а вы и пальцем не шевельнете?

— Нет, я не это имел в виду.

— А что же?

— Я хотел сказать, мы можем разогнать их только в том случае, если они прибегнут к насилию или будут нарушать общественное спокойствие в округе.

— Вот, посмотрите, что они бросили мне в окно. — И директор сердито пододвинул полицейскому лежавший на столе голыш.

После некоторого раздумья начальник участка сказал:

— Ну, это же совсем небольшой камешек.

— Бога ради, а какой величины должен быть, по–вашему, камень? — вмешался я — не потому что разделял страхи директора, а потому что меня поразила эта полицейская логика.

Блюстителю порядка, видимо, не понравилось, что человек столь молодой и незначительный, как я, вдруг подал голос. Он нахмурился и, отвернувшись, стал угрюмо смотреть перед собою.

— Я прослежу, чтобы больше они камней не швыряли, — объявил он наконец и поднялся.

— Спасибо, — резко бросил я, не считая нужным скрывать от него свои чувства.

— Этого мало. Вы должны принять более решительные меры, — потребовал директор, — не сидеть же здесь всю ночь.

— Извините, но больше я ничего сделать не могу.

— Почему?

— Я только что объяснил вам.

— Но это объяснение недостаточно убедительное.

Тут начальник участка рассвирепел:

— Хорошо, тогда вот вам достаточно убедительное объяснение: если я этому сброду хотя бы пальцем погрожу, с полдесятка политиков обрушатся на меня и добьются, чтобы меня перевели куда–нибудь в захолустье. Надеюсь, это объяснение вас убедит.

Он повернулся и вышел. И снова мы остались наедине с тенями, ужасом и струями горячего воздуха, которые все так же гнал на нас с потолка вентилятор, безучастный к разыгрывавшейся под ним трагедии.

До нашего слуха донесся рев толпы — это начальник участка вышел за ворота колледжа и встал там в сгущающихся сумерках. За ревом вновь последовало монотонное скандирование. Оно казалось еще более заунывным оттого, что мы понимали: последняя наша карта бита. Не могу сказать, чтобы меня тревожила собственная участь. Во–первых, я знал, что гнев толпы направлен не на меня. Во–вторых, был уверен, что в любую минуту смогу прорваться сквозь выставленный студентами заслон, да еще при этом кое–кому разобью нос. Будет им гхерао! И, представив себе эту кровавую картину, мысленно расхохотался.

Нет, тревожился я за директора. Почему он молчит? Я чувствовал, что он на пределе сил, физических и душевных. И мне было не по себе оттого, что он весь обвис в кресле, что после ухода полицейского все время судорожно потирает грудь, словно ему дурно или больно. Директор стар, о чем говорить, но в полумраке апрельского вечера мне казалось, что он близок к обмороку. Людям молодым старики вообще кажутся более хрупкими, чем на самом деле, но вид этого старика мне явно не нравился.

Словно подтверждая основательность моих опасений, директор вдруг попросил:

— Чаттерджи, мне бы немного воды.

— Сейчас, принесу непременно. — И я по привычке шагнул к веранде.

Студенческая охрана заступила мне дорогу.

— Мне надо принести директору воды.

— Никак нельзя.

— Ему нехорошо.

— Ничего не поделаешь. Он сам виноват, что до этого дошло.

Кровь бросилась мне в голову. Дать бы этому долговязому в зубы, чтобы больше не смог ворочать языком, лукавым и ядовито–злобным. Я занес было кулак, но вовремя спохватился: если я его ударю, они бросятся на нас обоих; со мной–то ничего не случится, а вот с директором наверняка произойдет что–нибудь страшное. К тому же я вспомнил, что днем принес себе сюда стакан воды, и, кажется, не допил его. И в самом деле, там еще оставалось немного. Я протянул стакан Директору.

— Еще, Чаттерджи, — с трудом, выдохнул он, допив воду. — Умираю от жажды.

Я снова подошел к студентам, загородившим выход на веранду. Они смотрели во двор, где рядом с Чиру Панди стоял тот самый долговязый тонкогубый парень и что–то с ним обсуждал, причем вид у обоих был очень серьезный. Потом долговязый рысью примчался на веранду.

— Директору нужно дать попить, — сказал я, твердо решив на сей раз принести воду во что бы то ни стало, даже если для этого придется кого–нибудь из них убить.

— Вода ему будет, — объявил долговязый. — Но Чиру сам ее принесет.

Я помолчал: нет ли тут какого–нибудь подвоха? События того дня сделали меня подозрительным, хотя вообще качество это мне несвойственно. Впрочем, в чем тут может быть подвох? И я сказал:

— Ладно.

Вскоре пришел Чиру, неся стакан воды для директора, и, что было уж совсем неожиданно, бутылку лимонада для меня. Он опустился на стул против директора и, с наглым видом склонив голову набок, смотрел на него до тех пор, пока тот не допил воду.

— Чего вы хотите? — слабым голосом спросил директор, обращаясь к Чиру.

— Вы наши требования прочли, но в данный момент мы требуем, чтобы вы отдали доску.

— Это невозможно, — возразил директор уже несколько окрепшим голосом.

— Тогда я пошел, — объявил Чиру и встал.

— Не глупите, Чиру, — вмешался я. — Сядьте. — Я крепко взял его за руку и заставил снова опуститься на стул. Мысль моя лихорадочно работала: как найти выход из всей этой путаницы? Но прежде чем я успел сказать хоть слово, с того места, где сидел директор, послышался какой–то странный звук — казалось, в темноте сопит ребенок. Я решил, что директор хочет что–то сказать, и выжидательно промолчал.

— Вы совсем потеряли стыд, Чиру? — спросил он. — Совсем?

Он умолк, и снова послышалось какое–то сопение — видимо, это он так трудно, с присвистом, дышал. Чиру скрестил свои маленькие ноги, потом снова составил их рядом.

— Я стар, Чиру, очень стар. Старше вашего отца, а может быть, даже деда. А вы держите меня в заключении, словно какого–нибудь вора. Не хотите мне дать стакан воды. Мы в вашем возрасте делали многое, но чтобы отказать старику в стакане воды — такого не бывало. Мы выучились многому, но втаптывать в грязь седины своих отцов не научились.

— Я и не… — начал было Чиру, но директор движением руки заставил его замолчать.

Хотя за окном было еще светло, в комнате сгустились сумерки, и каждый из нас казался неясным силуэтом на фоне серых стен. Мы были словно совсем незнакомые люди, встретившиеся на чьих–то похоронах И не знающие, куда себя девать после того, как похоронная церемония закончилась. Директор умолк, ожидая, пока не выровняется дыхание. Признаться, слова его произвели на меня сильное впечатление, хотя речь его и не была такой связной, как может казаться тем, кто читает эти страницы.

— Я очень стар, Чиру. У меня слабое сердце, и шесть месяцев в году меня донимает астма, так что я не сплю по ночам. А когда засыпаю, меня мучат кошмары. Жена моя умерла. Когда она была жива, то по ночам растирала мне грудь теплым маслом; потрет — и я снова могу дышать. Но теперь ее больше нет, и я растираю себе грудь сам — уж как могу. Сейчас вам не понять, Чиру, каково это. Знаете ли вы, что такое бессонные ночи? А ведь когда–нибудь узнаете. Запомните: старость не минует никого. Рано или поздно все мы становимся старыми. — После короткой паузы, заполненной трудным сиплым дыханием, директор заговорил снова: — У меня есть сын, он не отвечает на мои письма. Моя невестка твердит, что он даже видеть меня не желает. И только потому, что я не отдал им десять тысяч рупий. Это все мое достояние, а они уверены, что денег у меня гораздо больше и я просто их куда–то запрятал. Думают, я лгу им. Иной раз проснусь ночью и спрашиваю себя: для чего я живу? Порой я думаю — лучше бы я ушел из жизни и все это осталось позади. Все эти годы меня держало одно: вера, что я нужен в колледже. Я думал, меня здесь уважают. Может, это было иллюзией. Так прошу вас, не лишайте меня этой иллюзии.

И он заплакал — беззвучно, обильными горькими слезами. В сером сумраке я увидел, как он достал платок — жалкий драный лоскуточек — и стал промокать лицо. Но слезы лились ручьем, и лоскутка не хватило, так что вскоре директор отложил его в сторону.

Мы с Чиру молча глядели друг на друга. Парень был явно смущен, хоть глаза его и не совсем утратили наглое выражение. Мы всё смотрели друг на друга, раздумывая, как же быть дальше. Теперь перед нами была уже не та проблема, которую мы собирались разрешить раньше, а совсем другая. Чиру встал, словно торопясь уйти от ответственности. Директор знаком велел ему сесть. Он явно хотел еще что–то сказать. Но что именно, он уже забыл, мысль его затерялась где–то в лабиринтах ослабевшего мозга. Казалось, старый паровозик не в силах взять подъем и понапрасну пыхтит, пытаясь его одолеть.

— Прошу вас, не разрушайте мой мир, — проговорил он, всхлипывая и снова теряя нить своей мысли. Прошло несколько минут. — В вашем возрасте меня засадили на пять лет лишь за то, что я требовал свободы — не только для себя, но и для вас, для вашего отца, для всех. Оттуда я и вышел с астмой; а потом два года жил на воде и горохе — совсем не было денег. Я рассказываю это не для того, чтобы покрасоваться перед вами, не для того, чтобы вас разжалобить. Просто мне хочется, чтобы вы знали, кто я и какой путь прошел. Миллионы людей трудились, как и я, не щадя сил, чтобы построить мир, в котором дети, вроде вас, росли бы свободными. Так не разрушайте же этот мир, Чиру. Прошу вас.

И он умолк — его душили рыдания. Чиру вскочил, бросился было к двери, но потом шагнул к пресловутой доске, вызвавшей столько споров, поднял ее без единого слова и растворился в обступившей нас темноте. Во дворе его встретили. ликующими воплями. Гхерао закончилось.

Я подождал, пока директор успокоится. Потом помог ему выйти из кабинета. Он постоял на веранде, устремив отсутствующий взгляд на опустевший прямоугольник двора. Затем мы вышли на улицу. На первом же перекрестке я остановил такси, довез его до дому и дождался, пока он ляжет в постель.

Назавтра он в колледж не пришел. Глава правительства штата явно был удручен всем случившимся. Директору предложили взять отпуск — до летних каникул оставалась всего неделя. Ходили усиленные слухи, что с осени у нас будет новый директор.

Но я вовсе не потому решил записать всю эту историю. Меня побудило к этому письмо, которое я вчера получил от совершенно незнакомого мне человека, некоего доктора Шармы из Массури [112]. Доктор Шарма сообщал, что жил в Массури по соседству с директором колледжа Рави Матхуром, который приехал туда, чтобы провести там летний отпуск. Два дня тому назад, когда директор поднимался на второй этаж в снятую им квартиру, ему стало дурно — сердечный приступ. Жил он один, и обитатели первого этажа обнаружили его не сразу. Был вызван доктор Шарма, но он уже мало чем мог помочь. Полчаса спустя директор скончался. Почти все это время он был без сознания, а, ненадолго придя в себя, назвал доброму доктору мое имя и попросил его мне написать.

С того места, где я сижу, виден город, беспокойно спящий под плотным сводом лунного света. С реки налетает горячий ветер, он несет с собою прах нашей цивилизации. Должен признаться, сегодня я никак не мог уснуть. Изведясь вконец, я решил сесть и записать эту историю: как знать, вдруг мне удастся сбросить тяжесть с души. Однако ночь все длится, ей словно нет конца и, видно, мне уже больше не чувствовать себя таким молодым, как прежде.

Перевод с английского С. Митиной

У. –Р. Анантамурти

Индийский писатель, пишет на языке каннада. Живет в Майсор, столице штата Майсор, где работает преподавателем колледжа.

Публикуемый рассказ взят из сборника «Современные индийские рассказы» — «Contemporary Indian Short Stories, selected and edited by Ka Naa Subramanyam», Vikas Publishing House Pvt Ltd, New Delhi, 1977.

Посвящение

Рассвет еще не наступил, а Удупа уже стоял во дворе, сжимая в руке котомку из оленьей кожи.

— По пути, — сказал он, — я повидаю твоих родителей.

Я протер глаза. У себя дома я спал бы сейчас, согретый теплом материнского сари. Мама разбудила бы меня, умыла и напоила кофе. Удупа сделал несколько шагов, остановился и позвал дочь. Стараясь хорошенько прикрыть лицо, Ямуна высунулась из–за двери. На обритую наголо голову она набросила незаправленный конец своего красного сари.

— Я ухожу, — проговорил Удупа. — Как тебе известно, меня не будет три месяца. Может быть, и дольше. Сразу после жертвоприношений посещу усыпальницу нашего рода. Присматривай за мальчиками. Ни в коем случае не разрешай им купаться.

Я боялся Удупу, он редко улыбался или заговаривал с нами. Отец сказал, что, занявшись изучением священных вед, Удупа превратился в истинного праведника. Когда фигура Удупы на дороге стала совсем маленькой, я начал плакать, что хочу домой. Шастри и Ганеш только что пришли с улицы. Они захихикали и принялись строить мне рожи. Ямуна коснулась моих щек и велела совершить омовение. Я перестал плакать и пошел за ребятами к колодцу. Они спустили вниз ведро.

— Шастри, — сказал Ганеш, — знаешь, что рассказывают? Будто в ночь перед посвящением вокруг дома бродит демон, бродит, бродит, а потом пришпиливает тебе на одно место лягушку. Ну вот, так этот дурачок поверил. Всю ночь ревел.

Они рассмеялись, и в этот момент ведро, ударившись о воду, подскочило. Я бегом кинулся на кухню.

Ямуна сбивала пахту.

— Не плачь, — сказала она, — я умою тебя.

Одета она была в красное сари без рисунка, на лбу виднелась тика. Муж Ямуны умер вскоре после свадьбы. Ганеш говорил, его укусила кобра. После смерти матери Ямуна вернулась жить к отцу. Когда Ямуна меня умыла, я пошел на двор Джоя сорвать несколько веток чампаки для утренней жертвы богу. Я прыгал, пытаясь дотянуться до цветов длинной палкой, пока Годаварамма, сестра Джоя, не заметила меня и не пообещала помочь. Она тоже была вдовой, только постарше Ямуны.

— Ямуна последнее время совсем не бывает в храме, — сказала она, взглянув на меня. — Я слышала, что она заболела, даже слегла. Это правда?

— Она вчера лежала. Сказала, что у нее голова кружится, и лекарство выпила, — ответил я.

— Да ну? — рассмеялась Годаварамма и, входя в дом, крикнула брату: — Слыхал, у Ямуны голова кружится? Бедняжка. Но это не малярия. Хотя вначале я подумала, что малярия, — так у нее раздулся живот. — Они рассмеялись.

Смоковница росла там, где обрывалась дорога. Возле нее небольшими горками лежали каменные пластинки, и на каждой пластинке была вырезана кобра с раздутым капюшоном. Я обошел вокруг дерева всего три раза вместо положенных десяти и, поклонившись священной богине–змее, принялся собирать сухие ветки, нападавшие за ночь с дерева. По утреннему обряду я должен был предавать их огню, горевшему в чаше с топленым маслом.

Упадхья, наш новый наставник, сердился.

— Ты до сих пор не научился правильно произносить мантры, — прогремел он, вцепившись мне в ухо.

Я опоздал, за это он и велел мне прочесть весь текст от начала и до конца. Шастри исподтишка улыбнулся Ганешу. При Удупе такого не бывало, он никогда не наказывал нас.

После утреннего ритуала у огня на земле наконец разложили листья подорожника, и мы сели есть.

Ямуна раздала всем кашу, влив в каждую порцию ложку кокосового масла и положив сверху по ломтику маринованного манго. Давясь, мы стали глотать кашу.

— Почему ты опоздал, Нани? — спросила Ямуна, когда все разошлись. — Ты же знал, что Упадхья будет тебя ругать.

Я рассказал, что случилось у дома Годавараммы.

— Если кто теперь тебя спросит, — попросила она, — говори, что у меня приступ малярии. — Потом укрыла лицо концом сари и заплакала.

В ту ночь Шастри и Ганеш спали на веранде, а Ямуна — в зале. Без Удупы мне было страшно в темноте. Я хотел пойти к Ямуне, но Шастри сказал, что я как девчонка. Уснуть я не мог и все думал о маме. Шастри, который лежал рядом, вдруг придвинулся вплотную ко мне и тяжело задышал. Я испугался и оттолкнул его, потом вскочил на ноги. Он попытался схватить меня и снова уложить, но я убежал к Ямуне.

Сказал, что мне страшно, и она уложила меня рядом с собой и укрыла сари, как делала мама.

Немного погодя мне послышалось, будто кто–то ходит вокруг дома. Дрожа, я прижался к Ямуне; только демон мог бродить вот так вокруг дома в кромешной тьме, крадучись, осторожно переставляя вывернутые назад ступни. Потом в заднюю дверь два раза стукнули. Неужели это он, тот, у кого ступни смотрят в обратную сторону? Завыл на плантации сахарного тростника шакал. С шуршанием терлись друг о друга листья манго. Осторожно высвободившись из моих рук, Ямуна поднялась. Я тоже вскочил.

— А ты спи, — прошептала она. — Если там демон, я брошу в окно ветку ракитника. И он сразу уйдет.

Я крепко зажмурился, закрыл обеими руками лицо и, услышав, как Ямуна решительно приказывает демону уйти, начал произносить имена богов.

Наутро мне было страшно идти в одиночку за цветами чампаки. поэтому хоть и с неохотой, но я согласился на предложение Шастри отправиться вдвоем. По дороге он не приставал ко мне, как обычно, а попросил рассказать, что говорил демон Ямуне. Шастри объяснил, что это важно и, если разговор был таким, как он предполагает, то нам всем, значит, скоро собираться домой.

— Ты что, домой не хочешь? — спросил он, кося одним глазом и ковыряя у себя на лице прыщи.

Ганеш частенько называл его «великий святой Шукара», потому что этот святой тоже косил и еще был наставником демонов. Но я не сказал, что говорила ночью Ямуна, — она просила держать это в тайне.

— Кошка, когда лакает молоко, обязательно закрывает глаза, — засмеялся он, — а знаешь почему? Нет? Ну так скоро узнаешь. Ты уже не маленький, запомни это. Когда я был таким, как ты, все понимал.

Я молчал. Возле смоковницы он произнес:

— Ну! Докажи, что ты мужчина. Дотронься до священной кобры! Я, например, не боюсь. А ты?

Если притронуться к священной кобре, не совершив омовения, не надев священных одежд, к тебе ночью, так мама говорила, явится королевская кобра с пятью капюшонами. Я подумал, что Шастри, должно быть, так шутит, но никому ведь нельзя смеяться над этим. Я бросился было бежать, но Шастри поймал меня.

— Ты трусливей девчонки. Смотри!

Я остолбенело глядел, как он подошел к смоковнице и положил обе руки на точеную каменную фигурку змеи. Я опять хотел бежать и все рассказать Ямуне, но от страха не мог оторвать ног от земли. Он подошел ко мне и стал насмехаться:

— Тебе перед самим собой не стыдно? Да ты никогда не станешь взрослым.

Он потащил меня к дереву. В какой–то момент он почти притиснул меня к изваянию. Я отбивался изо всех сил, укусил его за руку, но он был много сильней и не успел я опомниться, как рука моя оказалась прижатой к холодному камню священной змеи. Он отпустил меня, отпрыгнул в сторону и радостно заорал. Я начал плакать.

— Ha–ка, смотри, — крикнул он, тыча себе в ладонь. — Видишь эту черту под большим пальцем? Это линия священного орла. С этим знаком меня никакая змея, даже с пятью головами, не осмелится тронуть. Ну, а тебя… Эх, дурак ты, дурак!

Я начал звать маму. Шастри пританцовывал и просил бога–кобру отомстить мне. Правда, через некоторое время он подошел и миролюбиво сказал:

— Вот что, Нани, если послушаешься меня, я сумею тебя защитить моей линией орла. Но матерью своей поклянись, что никогда ничего не будешь говорить Ямуне. С этого дня ты мне должен подчиняться. Будешь делать, что прикажу!

Пока он говорил, я ревел не переставая.

Однажды в полдень явился отец Ганеша и остановился за изгородью. Он отказался войти и не захотел притронуться к лимонному соку, который для него приготовила Ямуна. Было солнечно и душно. Он велел Ганешу собирать вещи и идти за ним. Ямуне он не сказал ни слова. После их ухода она села в уголок и заплакала. Вечером того дня, когда я отправился на задний двор вымыть после ужина руки, до меня донеслось шарканье ног по опавшим листьям манго. Шаги были такие тихие, такие змеиные, что я закричал от страха. Прибежала Ямуна, следом за ней — Шастри. Мы увидели поспешно удалявшегося человека.

— Это, наверно, Катира, неприкасаемый, приходил еды попросить, — сказала Ямуна.

— А я подумал, что это демон, который с прошлой ночи таскается сюда, — отозвался Шастри.

— Да заткнись ты, — оборвала его Ямуна.

Мне так хотелось, чтобы пришел отец и забрал меня отсюда. Ганешу повезло.

Со следующего дня начались странные дела. Ямуна отказалась видеть Годаварамму, пришедшую справиться о ее здоровье. Упадхья не стал пить лимонный сок, предложенный ему Ямуной, но самое удивительное, что он, к моей радости, не приходил больше заниматься с нами. Шастри ушел в дом деревенского старосты, потому что у него не было ни отца, ни матери. Жизнь моя стала легче, хотя иной раз мне бывало страшновато — вдруг что случится со мной, а рядом нет никого с линией орда.

Ночью Ямуна привлекла меня к себе, распустила сари и прижала мое ухо к мягкому, теплому животу.

— Нани, ты что–нибудь слышишь?

Потом начала плакать навзрыд, вместе с вей заплакал и я. Она подтянула меня повыше, прижали мое лицо к груди и, гладя меня по спине, взмолилась:

— Не уходи, сыночек мой, не бросай меня.

Я не отвечал, но был очень счастлив и спал в эту ночь очень крепко.

Никто не входил в тень нашего дома, С Катирой, неприкасаемым, и то обходились лучше, с ним хоть разговаривали. Дверь у нас никогда не открывалась, даже по вечерам, когда остается закрытой только усыпальница. Так прошла неделя. Мне начала надоедать Ямуна, ее ласки, ее мольбы и непрестанные слезы. Я молился, чтобы пришел отец и забрал меня домой.

Однажды днем я сидел у окна и с завистью смотрел на ребят моего возраста, под палящим солнцем запускавших волчки. И тут вместе с сыном старосты пришел Шастри и поманил меня к себе. Я отказался выйти к нему, тогда он показал мне линию орла на ладони. Я отправился на кухню спросить разрешения у Ямуны, но, к удивлению своему, не обнаружил ее там. Я так устал от этого дома и так хотел его покинуть, что согласился даже на компанию Шастри.

Кроме сына старосты и Шастри, на дворе меня поджидали еще три мальчика с улицы брахманов [113], все старше, чем я. Мы дошли до заросшего лотосами пруда на окраине деревни, женщины туда приходили стирать, а скот в жаркие дни — пить воду. Я заявил, что дальше не пойду. Тогда Шастри изобразил рукой капюшон кобры и спросил, неужели мне совсем не хочется посмеяться, а на обратном пути хочется встретить кобру.

— Выбирай, — сказал он, — пора тебе стать взрослым.

Я выбрал и пошел дальше, думая, что этот случай пойдет Ямуне на пользу, а то держит меня целыми днями взаперти. Мы шли через густой лес, с холма на холм и наконец добрались до развалин какой–то деревушки. Однажды я уже приходил сюда с Ямуной за хворостом. Говорили, что по ночам здесь бывает всякое. Среди развалин высился храм, за храмом струилась река, всюду росли громадные баньяновые деревья. В два ряда тянулись разрушенные стены, основания мертвых домов заросли кактусом, там и тут валялись каменные пестики, старые горшки и кастрюли. Ямуна говорила, что в храме вниз головой висят огромные летучие мыши, а большая королевская кобра сторожит спрятанные в святилище драгоценности.

Я слышал, как журчит река. Я был счастлив. Если пойти к реке и сесть на каменные ступени, думал я, можно опустить ноги в воду. Я любил, когда рыбы щекотали мне ноги. Но Шастри подвел нас к какой–то разбитой стене. Он велел не шуметь, показал на дыру в стене и велел мне смотреть в нее. Сам он уселся около другой дыры, а остальные мальчишки, те, что были повыше ростом, украдкой глядели поверх стены.

— Смотри, — зловеще прошипел Шастри. В нескольких ярдах от нас, так, что мы видели ее со спины, сидела на каменной плите, уронив на руки голову, Ямуна. Может, она пришла сюда за хворостом, подумал я, но из страха перед Шастри не решился ее окликнуть. Скоро я устал пялиться в эту дыру и начал вспоминать наш дом в маленьком городке и грузовики, на которые мы с мамой бегали смотреть, когда они изредка проезжали по улице.

Тем временем наступил вечер, время очередных обрядов, про которые я с удовольствием забыл, с тех пор как Упадхья перестал к нам ходить. Я продолжал просить бога сделать так, чтобы меня поскорее забрали домой, и охранить от королевской кобры. Шастри прищелкнул пальцами и ткнул меня в бок.

— Смотри, смотри, вон он, демон, который бродит вокруг дома.

Но демон почему–то очень походил на школьного учителя, приехавшего из далекого города, где, как любил он повторять, ходят поезда. Всякий раз, как нам случалось сидеть за праздничным ужином в доме старосты, учитель с гордостью рассказывал о своем городе, и однажды объяснил нам, каким образом тени в кино могут говорить и петь. Никто ему не поверил. Под школу было отведено большое пустовавшее помещение, где он и учил, и спал, и стряпал. Иногда он ел в доме старосты, а если Ямуна готовила что–нибудь вкусное, то у нас.

Чтобы убедиться в правильности своего предположения, я уставился на его ноги, но они не были вывернуты задом наперед. И все же я не мог понять, почему взбрело ему в голову забраться сюда, в это запустение.

— Смотри, смотри, маленький святой. — Шастри дернул меня за ухо, а я, увидев, что учитель уселся на каменную плиту рядом с Ямуной, еще больше удивился. Он взял ее руки в свои, она их отняла. Мне случалось видеть, как они беседуют, но сейчас все было по–другому. Он что–то говорил Ямуне, она как будто с ним не соглашалась и плакала.

Вдруг я заметил медленно ползущую змею. Я заплакал, но Шастри успокоил меня, сказав, что она неядовитая — такие ловят только крыс, которых в развалинах всегда полно, и совершенно безвредная. Точно, поддакнул сын старосты, тонкие змеи не бывают ядовитыми. Но я вспомнил о богине–змее и задрожал — кто знает, какой образ она может принять. Шастри прошептал, что сказки про богиню–змею — вранье и что сейчас я увижу, как эта парочка займется кое–чем смешным. Он сказал это почти ласково.

Змея бесшумно скользила прямо к Ямуне, мотая головкой, будто принюхиваясь, как это обычно делают змеи. Я молил бога, чтобы Ямупа ее заметила. Но Ямуна так была увлечена разговором с учителем, что я потерял всякую надежду. А может, змея завернет к храму, где лежат сокровища, которые она стережет? Или Шастри привел меня сюда, чтобы я понес наказание? Или Ямуна согрешила, как и я? Я плакал тихо, беспомощно. Один из мальчиков зло сказал:

— Эта сучья вдова осквернила божество храма. Змея пришла за ней!

Шастри кивнул, повернулся ко мне и произнес:

— От бога ничего нельзя утаить. Говорят, что глаза у него зоркие, как у змеи.

Я в ужасе посмотрел себе под ноги.

Между тем змея перестала ползти, свернулась кольцами, раздула капюшон и начала осматриваться. Теперь я увидел, что это кобра. Тут уж я не стерпел.

— Ха–ха, так это кобра, кобра! — раздались приглушенные голоса мальчишек. Я встал, но Шастри силком усадил меня. Вдруг все умолкли, слишком страшное происходило перед нашими глазами, кобра ползла к Ямуне. Я начал молиться, остальные тоже.

Учитель положил свои огромные руки на хрупкие плечи Ямуны. Она встала. Но не оглянулась назад. И опять села на каменную плиту.

Кобра жалом ощупывала камень. Ее тело в сумерках блестело, будто мокрое. Я весь дрожал. Даже Шастри и тот умолк.

Мужчина снова положил руки на плечи Ямуны. Тут во мне забрезжила надежда. Она, как в первый раз, отведет его руки и встанет. Она не может не заметить, что кобра уже у самых ее ног. Я истово взмолился. Но нет, она придвинулась к нему, обняла его, положила голову ему на плечо.

Я вскочил. Не помня себя, стал кусаться, царапаться и вырвался наконец из рук, пытавшихся меня задержать. Я обежал стену и помчался к Ямуне с криком:

— Эй, Ямуна, кобра, кобра!

Учитель вскочил на ноги, подобрал концы дхоти и бросился, прочь. Ребята выкрикнули что–то насмешливое и злое и быстро побежали в сторону деревни. Руки и грудь Ямуны были обнажены, верхний конец сари болтался по земле. Дрожа, она поднялась, но не сдвинулась с места. Не раздумывая, я схватил камень и швырнул им в кобру. Камень попал кобре в хвост, она вывернулась и высоко подняла капюшон. Ямуна в каком–то отуплении продолжала неподвижно стоять, и я с разгону толкнул ее головой в живот. Теперь уже вместе мы сделали несколько шагов в сторону и, тяжело дыша остановились; голова моя упиралась в ее голый живот, я успел заметить, что кобра наблюдает за нами, шипя от злости и колотя хвостом о плиту. Я снова швырнул в нее камень, но на этот раз промахнулся. Кобра же соскользнула с плиты и, извиваясь, поползла прямо к нам. Я схватил Ямуну за руку и потащил за собой. Но через несколько метров она опустилась на корточки, а я обернулся и увидел, что голова кобры скрылась в дыре неподалеку от нас. Я стоял ошарашенный, все это походило на сон — длинное тело змеи исчезло в земле. Когда наконец, блеснув, скрылся тонкий кончик хвоста, я вдруг почувствовал, что весь вспотел, моя набедренная повязка насквозь промокла.

Я мог гордиться собой: по дороге домой я не плакал. Я запер все двери, закрыл все окна и вошел в совершенно темную залу. Ямуна стонала от боли и звала меня. Осторожно ступая, я прошел туда, где она лежала на прохладном полу животом вверх. Она обняла меня, и я почувствовал, что задыхаюсь. Прижимая обеими руками мое лицо к своему животу, она начала причитать:

— О, как там жжет, как жжет, как жжет! — а потом вздохнула протяжно, протяжно, как воют по ночам бродячие собаки над покойником.

Я попытался высвободиться и ударил ее по руке, когда она схватила меня. Потом уселся в углу и сказал:

— Я хочу домой, пожалуйста, отошли меня.

Она не ответила. Я начал плакать и жаловаться, что хочу есть. Она поднялась, в темноте обмоталась сари, прошла на кухню и принесла мне мое самое любимое блюдо: воздушный рис с молоком и сахаром.

Вдруг раздался стук в дверь. Ямуна продолжала молча сидеть. Шастри, это был он, крикнул, что меня надо отправить в дом старосты. Ямуна сказала:

— Можешь уходить, если хочешь. На рассвете тебя отправят домой.

— Не хочу, — сказал я.

Теперь в дверь барабанили, и сквозь грохот я мог различить:

— Это воля всей деревни. Не оскверняй храмового божества. Мы послали за твоим отцом, Ямуна. Когда он вернется, тебя вышвырнут из касты, как предписано священным законом. Запомни, не подходи к храму, не подавай мальчику пищи своими погаными руками.

Потом наступила угрюмая тишина. Наверно, уже давно стемнело. Не помню, как я заснул.

Открыв глаза, я увидел, что лежу в постели, укрытый сари. Ямуны не было. Я рассердился. Мне вдруг пришло в голову, что она опять ушла в развалины. Стоило мне выйти на задний двор, как в то же мгновение все мои страхи предстали передо мной в образах оскорбленной богини–змеи и ужасного демона, висящего вниз головой под крышей. Я вздрогнул от неожиданности, услышав низкий голос, но тут же почувствовал облегчение, потому что голос принадлежал неприкасаемому, Катире, который приходил к нам каждый день за объедками. Я попросил его проводить меня в развалины, объяснив, что там Ямуна.

Мы отправились в путь, Катира шел впереди. От волнения я стал рассказывать Катире одно за другим события минувшего вечера. Он молчал, потому что неприкасаемый должен выполнять, что ему прикажут, а не болтать. Мы углубились в лес. Катира замурлыкал какой–то мотивчик и начал размахивать бамбуковым факелом, чтобы огонь разгорелся поярче. Вдруг на меня напал страх. Человек он или нечистый, этот голый, с неопрятными волосами, темнокожий, размахивающий факелом? Я слышал, что темными ночами в неприкасаемых вселяются демоны. Мне необходимо было успокоить себя, поэтому я сделал то, чего никогда не позволил бы себе ни один мальчик из варны брахманов. Бросился к Катаре с намерением прикоснуться к нему. Он — от меня, ведь неприкасаемые боятся, чтобы их касались, это для них вроде проклятья. Я знал об этом, но больше не мог выносить вида огромных деревьев и темной, поблескивающей фигуры с факелом в руке. Я решил было повернуть назад. Но, остановившись в зарослях среди кустов и деревьев, вдруг ощутил, что обитатели леса подкрадываются ко мне. Испугавшись, я пошел за Катирой дальше.

Возле змеиной норы Ямуна была одна. Она сидела над норой в земле, засунув в нее руку. Мне показалось, что Ямуна мертва. Ну и хорошо, решил было я, теперь–то меня отправят домой. Но против воли я вдруг задрожал. Мама часто говорила, что кобра не забывает зала целых двенадцать лет. И вот, где–то здесь, свернувшись в темной глубине земли, она поджидает меня. Тем не менее я поднял камень и ткнул им Ямуну. Она поднялась и сказала:

— Уходи отсюда!

Я ответил:

— Не уйду.

И она пошла за нами. Катира, проводив нас домой, ушел, напевая все тот же мотив. Дома я продолжал тщетную борьбу с Ямуной. Она сердито настаивала, чтобы я отправился вместе с ней в деревню, где жили люди низшей варны. Иначе, говорила она, зачем я помешал ей умереть. Мы шли вдоль колеи, выдавленной в земле повозками, и всю дорогу я дулся и плакал. Наконец мы оказались перед грязной лачугой, и там, под фонарем, подвешенным к навесу, стоял школьный учитель. На этот раз он смотрел на Ямуну зло и сказал: сколько же можно ждать, разве он не просил ее поторопиться? Он крикнул:

— Эй, Парбу! — и увел Ямуну в лачугу.

Она попросила меня подождать на улице.

Дом принадлежал человеку низшего сословия. Я знал это по запаху рыбы и кур на дворе, невыносимому для меня. Я происходил из семьи ортодоксальных брахманов, поэтому никогда прежде ноги моей в таких местах не бывало. Прямо перед домом стоял огромный медный чан для мытья. Какая–то женщина подошла к ведру, на которое я уселся, и сплюнула. С пучком волос на макушке и в своей одежде — на мне было верхнее одеяние и дхоти — я в этом доме явно казался лишним и теперь проклинал Ямуну за то, что она привела меня сюда. Ладно, ладно, думал я, вот придет мой отец, он научит ее уму–разуму.

Появились какие–то люди, определенно из низшей варны, и потребовали Парбу. С фонарем в руке он вышел, смуглый мужчина с усищами, как у бандита, и я с ужасом подумал, что в грязных чашках, которые он протянул пришедшим, наверно, пальмовая водка. Так что этот дом скорей всего был питейным заведением, откуда люди низкого сословия выбирались вечерами, покачиваясь и что–то бормоча. Жена Парбу, та самая женщина, которая плюнула, появилась опять и подала гостям жареную рыбу на пальмовом листе. Рыба воняла так, что меня чуть не стошнило. Потом из темноты выплыл какой–то тип с поганой чашкой, которую он хотел снова наполнить; увидев меня, он начал громко смеяться и лопотать что–то невнятное. Пьяному было смешно застать в питейном заведении мальчика из варны брахманов. По уличным скандалам, случавшимся иногда в моем городе, я знал, как опасны могут быть такие люди, и потому проскользнул в дом.

Ямуна лежала на спине. На ней ничего не было, кроме полотенца, прикрывавшего самые стыдные части тела. На животе, покрытом толстым слоем коровьего навоза, стояла глиняная зажженная лампа. Я застыл пораженный. Парбу поместил на живот Ямуны горшок и сказал:

— А теперь пусть оттуда все высосет.

Страшно было видеть, как Ямуна лежит здесь, похожая на мертвую, протянув руки вдоль тела и закрыв глаза. Я подошел к ней и прикрыл ее грудь концом верхнего одеяния. Глотая слезы, причиной которых был страх перед этим смуглым человеком и школьным учителем, стоявшими над Ямуной, я прошептал:

— Ямуна, вставай. Я хочу домой, хочу спать.

Но тут учитель вдруг подхватил меня и вытащил на улицу. Я не посмел противиться. Вышел Парбу и сказал учителю:

— Все в порядке, вы можете идти.

Учитель что–то пробормотал, вытащил из кармана рубашки деньги и сунул их в руку Парбу. Мне послышалось, будто учитель объяснял, что сейчас он пойдет домой, где и собирается остаться. Когда он произнес название города, я крикнул, чтобы он взял меня с собой. Он ответил:

— Да заткнись ты, — и быстрым шагом ушел, держа факел, мерцавший во тьме.

Все было как дурной сон. Не помню, как я заснул. Проснувшись же, я увидел, что стоит ясное солнечное утро. Я не мог понять, где я и как сюда попал. Мне вспомнилось вдруг другое утро, когда мои родители отправляли меня к Удупе изучать веды, посадив в повозку, запряженную волами. Но почему я оказался в этом доме? Противная курица рылась на дворе в грязи, противным был кислый запах пальмового питья. А там, где копалась курица, виднелись следы рвоты, и я подумал, что это меня вырвало. Мальчик, мой ровесник, коротко остриженный, в грязной рубашке и коротких штанишках носился по двору. Потом он стянул штаны и выпустил тонкую струйку. Оправляясь, он насвистывал, а кончив свои дела, стал гоняться за цыпленком. Цыпленок бегал туда–сюда, но со двора не убегал Мальчик наконец поймал его и поспешил на зов матери, держа цыпленка вниз головой. Меня поразила сцена ловли и жалостные звуки, которые издавал цыпленок. Немного погодя из дома донесся протяжный крик, а потом пронзительный, короткий, отозвавшийся во мне дрожью.

Пошатываясь, опираясь на стену, чтобы не упасть, появилась Ямуна. Она была очень бледной и стала как будто намного меньше. Увидев меня, она заплакала. Я подошел к ней и поддержал ее. Парбу сказал:

— Ты можешь отдохнуть.

Но Ямуна даже не взглянула на него.

Она шла, как пьяная, вцепившись в мою руку. Я был счастлив, что иду домой. Когда лачуга Парбу скрылась из виду, я заметил кровь на перемазанном сари Ямуны и закричал:

— Ямуна, у тебя кровь течет.

Кровь капала на землю, и позади нас оставался кровавый след. Ямуна опустилась на землю. Я присел рядом, не зная, бежать за водой или нет. Через некоторое время Ямуна открыла глаза, но не проронила ни слова.

И тут я увидел Шастри, сына старосты и нескольких мальчишек–брахманов, которые приближались к нам. Я толкнул Ямуну и сказал:

— Вставай, вон они, идут сюда. Пойдем.

Она не ответила.

Я еще раз нетерпеливо толкнул ее.

— Пошли, Ямуна, я возьму тебя к своей маме. Она тебе поможет.

— Я так устала, мальчик мой. Ступай с ребятами.

— Ты что, не видишь, что они идут за тобой, Ямуна? Ну, пожалуйста, пожалуйста, встань.

Я начал плакать.

— Не в этом дело, милый. Пусть их…

Она гладила меня по щеке и приговаривала:

— Пусть их идут. — И они подошли. Ямуна, не поднимая головы, сказала: — Они отвезут тебя домой, к папе и маме, сыночек мой. Не плачь.

Они окружили нас. Я крепко прижался к Ямуне. Ее рука скользила по моей спине. Потом Шастри оттащил меня.

— Ямуна, Ямуна, — кричал я, отбиваясь, но ее устремленные к небу глаза были далеко отсюда.

Перевод с английского Э. Шустера

Джайнендра Кумар

Джайнендра Кумар — один из старейших индийских писателей, прозаик, новеллист и эссеист, пишет на языке хинди.

Дж. Кумар родился в 1905 году в г. Алигархе, учился в Бенаресском университете. Литературная деятельность его начинается с 1928 года. Написал несколько романов: «Прошение об отставке» (1937), «Кальяни» (1940), «Сукхада» (1952). Его рассказы издаются в специальной серии: «Рассказы Джайнендры», в которой уже насчитывается довольно много томов.

Публикуемый ниже рассказ взят из сборника «Современные индийские рассказы», составитель и редактор сборника Ка Наа Субраманиям — © «Contemporary Indian Short Stories, selected and edited by Ka Naa Subramanyam», Vikas Publishing House Pvt Ltd. New Delhi, 1977.

Джахнави

Сегодня третий, да нет, пожалуй, не третий, а четвертый день после воскресенья. Проснулся я рано поутру, и взор мой вскоре уперся в соседнюю крышу, где среди каркающих ворон стояла девушка. Она созывала птиц. Множество ворон кружилось над ней, а новые все подлетали. Каркая и нетерпеливо хлопая крыльями, они начали рассаживаться на парапете. Казалось, девушке все еще мало этой стаи, потому что она продолжала повторять:

— Сюда, вороны, сюда, вороны!

Очень скоро парапет почернел. Некоторые вороны, расхрабрившись, бросались прямо на зовущую руку, другие шмыгали совсем рядом, задевая платье девушки. Она крошила хлеб, разбрасывала его и пела:

— Клюйте, вороны, целуйте…

И вороны старательно клевали крошки. Было впечатление, что девушка погружена в мечты и не замечает ничего вокруг.

Она все продолжала петь, но слов я уже не слышал — они тонули в карканье и шуме хлопающих крыльев. То одна, то другая ворона добывала хлеб из ее рук, отрывая кусок от буханки. Птицы наседали на девушку, как будто в немом обожании были готовы сожрать и ее. А она в упоении кружилась и танцевала, целиком захваченная своей песней.

Хлеб кончился, воронам это было видно. Держа последний кусок, девушка сделала пируэт и в экстазе подбросила хлеб вверх:

— Ешьте, вороны, ешьте!

Несколько птиц взмыли вверх и расклевали хлеб в воздухе. Глядя на ворон, девушка начала свою песню сначала, и в этой песне звучала неподдельная радость:

Вся моя плоть — для вас,

только не троньте глаз,

вдруг я увижу ими,

как улыбнется любимый.

Хлеб кончился, и вороны начали разлетаться. Она проводила взглядом каждую. Через несколько секунд крыша опустела, и теперь девушка стояла совершенно одна под необъятным небом. Рядом были другие крыши, может быть, под ними жили люди, но ее это как будто не касалось, она наблюдала, как исчезают вдали вороны. Песня прервалась. Появилось солнце. Небо приобрело глубокий голубой оттенок. Рот у девушки был приоткрыт, глаза смотрели куда–то за горизонт. Я был поражен.

Немного погодя она огляделась кругом. Видела она меня или нет? Может быть, и видела, но наверняка не заметила; похоже было, что она вообще ни на что не смотрит, глаза ее были пустыми. Потом она спустилась по лесенке вниз.

Я высунулся из окна полюбопытствовать, далеко ли улетели вороны. Нескольких я разглядел — одни сидели на вершинах деревьев, другие бесцельно висели в воздухе. Я представил себе, какие они тупые и противные. Их черные тела и клювы просто омерзительны. Я не позволил бы клевать воронам свое тело. Неужели моему телу суждено быть расклеванным и пожранным воронами?! Мое тело — и эти вороны! Какая мерзость!

Я, наверно, просидел у окна довольно долго, потому что девушка появилась снова, неся на голове большой узел стираного белья. На сей раз она не пела. Она свалила узел на раскладушку; отделяя одну вещь за другой, она с силой выжимала их и встряхивала, чтобы расправить. Узел был большой, и, чтобы все белье развесить, понадобилось много времени. Закончив наконец работу, она отбросила назад свободный конец сари, которым была прикрыта ее голова. Она потягивалась и наклонялась из стороны в сторону, выжимая из волос воду, потом, слегка пригладив их руками, начала ходить взад–вперед. Время от времени она отделяла прядь, чтобы взглянуть на нее, а затем небрежно отбросить через плечо. У девушки были длинные черные волосы, но служили они для нее источником гордости или печали, мне сказать трудно. Некоторое время она перебирала волосы, потом собрала их в свободный пучок и, накрыв голову сари, ушла.

Я оторвался от окна. Свояченица явилась меня проведать. Она незамужем, живет в другой части города и учится в местном колледже. Я позвал ее.

— Поди на минутку, а?

— Куда? — засмеялась она.

Опять уставившись в окно, я спросил:

— Ты не знаешь, где дом Джахнави?

— Джахнави? А где она?

— Откуда я знаю, где? Но разве это не ее дом?

— Мне не довелось побывать у нее дома. Она с некоторых пор перестала посещать колледж.

Я переменил тему разговора, прежде чем она смогла бы начать расспросы о Джахнави. Дело в том, что я совершенно ее не знаю, если не считать моего мимолетного с ней знакомства, которое однажды состоялось у меня в доме по настоянию свояченицы. Мне сказали: «Познакомься — Джахнави», — и я принял это как факт. Вот и все. Потом я никогда не интересовался Джахнави. Учла бы свояченица этот существенный момент или он показался бы ей не заслуживающим внимания? Как бы то ни было, я постарался перевести разговор в другое русло. Я знал, что свояченица учится в одном колледже с Джахнави, но поборол искушение начать расспросы.

Сегодня среда. Понедельник пришел и ушел, так же и вторник. Сегодня — день четвертый. И все эти дни я вижу из окна, как дерутся орущие вороны и едят из ее рук; и, чуть ли не отождествляя себя с пожираемым хлебом, она поет и поет:

— Клюйте, вороны, целуйте…

Я не уверен, что ей действительно представляется, будто вороны целуют и едят ее. Вот она призывает их. Похоже, она испытывает счастье, кормя ворон из рук. Она как будто снова и снова повторяет:

— Вороны, я разрешаю вам склевать всю мою плоть до капельки; возьмите все, оставьте мне только глаза. В глазах моих живет надежда; глаза мои принадлежат любимому. Они надеются увидеть его. Возьмите все, но оставьте глаза.

Точно такую же сцену я наблюдал и сегодня утром. Накормив птиц, она спустилась вниз и принесла узел белья; и опять она расхаживала взад–вперед, высушивая волосы, потом собрала их в пучок и убежала.

В тот единственный раз, когда Джахнави была в моем доме, жена моя шепотом посоветовала мне присмотреться к ней повнимательнее, а когда Джахнави ушла, спросила:

— Как она тебе понравилась?

Я ответил:

— Как будто весьма милая девочка. Очень симпатичная. Но в чем дело?

— Тебе не кажется, что она будет хорошей парой для Бирджу?

Бирджу — один из моих племянников, в этом году он получает в колледже степень магистра.

— Бирджмохан?! Он дитя рядом с ней, — сказал я.

Жена удивилась.

— Дитя? Ему в следующем месяце двадцать два стукнет.

— А для этого случая, может быть, нужно, чтобы ему было все сорок четыре. Ты разве не знаешь, что он модный молодой человек? А девушка – совсем простушка, всегда в белом сари. Он ей не пара, или, если тебе так больше по нраву, эта бедняжка не для него, она не дотягивает до его стандартов.

Я был корректен и в то же время саркастичен. Жена пропустила мои замечания мимо ушей. Позднее я узнал, что благодаря ее усилиям начались переговоры с родителями Джахнави. Они продвигались успешно и достигли решающего этапа. Уже были согласованы размеры приданого и другие частности, относящиеся к свадьбе.

Но вдруг все пошло кувырком. Незадолго до свадьбы произошло нечто чрезвычайное. Наш племянник получил письмо, и именно из–за этого письма намеченное мероприятие спешно отменилось. Сначала моя жена казалась крайне подавленной, но очень скоро предалась ликованию. От меня в свадебных делах толку никакого; поэтому со мной не советовались и даже не ставили меня в известность о происходившем. Когда, много позже, я поинтересовался, что же получилось из всей этой затеи, жена с укором вопросила меня:

— Почему же ты раньше не рассказал нам об этой Джахнави?

— Не рассказал? О чем?

— О том, что она такой страшный человек!

— Эта девочка?

— Не притворяйся, что ничего не знаешь. Тебе наверняка и сейчас все известно.

— Не считаешь же ты, что я знаю все, до чего додумались вы? Откуда мне известно об ужасах, с которыми ты связываешь Джахнави?

С искренним удивлением она воскликнула:

— Как, ты не слышал о письме, полученном Бирджу? Ну и ну, но чем меньше об этом говорить, тем лучше. Нам очень повезло, что мы познакомились с этой современной девицей заблаговременно, иначе…

Не представляя, в чем заключается тайна Джахнави и как она выплыла на свет, я не был в состоянии что–либо сказать. И спросил:

— Почему бы тебе не рассказать мне все как есть?

— Мадемуазель оказалась чересчур деловой. Все эти образованные девицы одинаковы.

— Если бы все они были одинаковы, то и проблем не возникало бы. Что же произошло?

— Тебе стоило бы порасспросить ее маму — еще хотела стать нашей тещей! Я с самого начала почуяла неладное, но девушка с виду была такой невинной, что все мы в ней обманулись. Все было более или менее устроено, оставалось только обговорить дату. Боже, мы и не представляли себе, сколько всего они от нас скрыли. Спасенье пришло в самую последнюю минуту. Мне стыдно было бы показаться на людях, если бы эта девушка вошла в нашу семью.

Я никак не мог понять почему. Красноречие жены было выразительным, но факты замалчивались. Я попытался приблизиться к истине, слушая ее рассуждения на темы долга, общества и греха. Некоторое время спустя мне наконец открыли, что Джахнави самолично написала нашему племяннику письмо. Я прочитал это письмо и вдруг задумался о том, каковы были бы в данной ситуации мои чувства, будь Джахнави моей дочерью. Так или иначе, но я не ощутил особого счастья потому, что она не моя дочь. Частенько то одно, то другое напоминает мне об этом письме, и я опять удивляюсь. В такие минуты я не полон уверенности в правоте древних, чьи взгляды я разделяю; я оказываюсь как бы в вакууме.

Письмо было коротким. Вот оно:

«Когда вы придете, чтобы взять меня в жены, я буду готова. Но я страшусь, что образ моих мыслей делает меня недостойной священного таинства брака. Жена должна быть для мужа не только женщиной, но и надежной его спутницей. Я не уверена, что способна на это. И все же, если вы хотите этого, если родители ваши хотят этого, я буду готовиться к бракосочетанию. Если вы примете меня, как принимаете себя самого, я, конечно же, буду целиком ваша. Я буду почитать вас, буду считать этот брак честью для себя и всегда останусь вам благодарна. Но если вы не ищете во мне спутницу жизни, я равным образом буду признательна вам за искренность. Решение зависит от вас и только от вас. Пожалуйста, поступайте согласно вашим представлениям».

Бирджмохан удивил меня, причем с неожиданной стороны. Он твердо заявил, что о женитьбе сейчас не может быть и речи. Но по секрету сообщил мне о намерении никогда не жениться; если же он когда–либо и решился бы на брак, то избранницей его стала бы Джахнави. Я заметил, что он понемногу отказывается от своих возвышенных иллюзий и быстро превращается в непритязательного человека, с некоторых пор уже не поглощенного только собственным «я». Когда–то он хотел покорить весь мир, но теперь в нем появилось смирение, как будто преобразившее его. Однажды я столкнулся с ним нос к носу на рынке и с трудом его узнал.

Я сказал:

— Привет, Бирджмохан, как дела?

Он ответил, сложив на груди руки:

— Все прекрасно.

Мы пришли ко мне домой. Жена отнеслась к нему с повышенным вниманием и поздравила с чудесным избавлением от «ужасной западни». Казалось, жена разузнала какие–то чудовищные тайны этой загадочной девушки.

— Ах! Не стоит к этому возвращаться! У меня нет желания говорить о ком бы то ни было плохо, но…

Бирджмохан слушал невозмутимо. Жена продолжала:

— Чем же все–таки объяснить, что ты пошел вдруг по стопам своего дяди? Посмотри, как ты одет! И разговариваешь без всякой охоты. Твой дядя — человек старый, брюзга, но тебе–то зачем ему подражать?

Бирджмохан ответил:

— Ничего страшного не происходит, тетушка! А одежду я отдал в прачечную.

Когда мы остались одни, я постарался внушить племяннику, что тетушка в общем права и что ему следует остепениться. В его ответе была серьезность, редкая для людей такого возраста:

— Еще успею, дядя.

Я не настаивал на продолжении этой темы.

И вот теперь, по воскресеньям, понедельникам, вторникам, а сегодня даже в среду, я не знаю, кто она, девушка, которую я вижу из окна, девушка, которая скликает ворон, чтобы покормить их хлебом, — Джахнави или не Джахнави. Поскольку я видел ее вблизи всего раз, не могу быть ни в чем уверен. Та девушка была примерно такого же роста, как эта. Та Джахнави, может быть, была симпатичнее. Но мне трудно отрешиться от мысли, что девушка, которую я вижу, — не та Джахнави, с которой я встречался однажды. Рано поутру она окружена таким количеством ворон, что мне ее почти не видно за ними. За этой бурлящей черной массой, которая каркает и бьет крыльями. Вороны дерутся между собой, добывая лакомые кусочки, словно бы соперничают в своем обожании, в стремлении изведать вкус ее плоти. Но даже тут, окруженная птицами, она продолжает звать:

— Сюда, вороны, сюда, вороны!

И когда к ней слетаются птицы со всего неба, каркающие, терзающие и заглатывающие и тем не менее алчущие ее все сильнее, она пронзительно вскрикивает:

— Нет, вороны, нет… пожалуйста, не троньте глаз, вдруг я увижу ими, как улыбнется любимый.

Перевод с английского Э. Шустера

Дао By

Дао By родился в 1929 году. Начал писать в середине 50–х годов. Будучи кадровым политработником, долгие годы прожил в пограничных районах. В период проведения аграрной реформы в стране работал в деревне.

Дао By — автор многих романов: о социалистических преобразованиях в деревне повествуется в дилогии «Двор, мощенный кирпичом» (1959) и «Весенний урожай» (1960); судьбе женщины посвящается трилогия «Заблудшая», «Шелковый пояс» «Огненные цветы» (1973). Роман о войне «Эта исхоженная дорога» (1971) рассказывает о легендарной «тропе Хо Ши Мина».

Песня Шон

1

Шон вторая забегала часто, бывало, еще и вечер только начался, а она уже прошмыгнула тут раз пять. Заглянет в дом, убедится, что Зуй еще не вернулся, а его жена все еще в поле, и уйдет. Молчаливая, встревоженная, озабоченная.

В такие минуты, услышав в переулке звонкий голос жены Зуя, она поспешно возвращалась и молча ждала на пороге. Посмотрит, дома ли я, но в разговор никогда не вступает.

Ходила она в черной выгоревшей блузке в рубчик. Волосы подвязывала вокруг головы сложенным валиком платком, концы которого свободно свисали по обеим сторонам лица, падая на худенькие узкие плечи. Когда она вскидывала голову, платок слегка соскальзывал назад, оголяя на лбу чуть повыше виска длинный шрам, который пробором уходил назад через всю голову. Один глаз у нее немного косил, брови густые, почти сросшиеся, губы в меру пухленькие, лицо продолговатое, будто плод соана, глянешь — и ахнешь, такая красавица.

Я пригласил ее войти, она присела на пороге. Косые лучи заходящего солнца осветили ее лицо, подчеркивая его бледность. Она поправила платок, пряча под ним шрам спереди, а сзади прикрыла его прядью густых черных блестящих волос.

— Муж отдыхает?

— Да нет. Если отлеживаться, кто пахать будет? В кооперативе сотни мау [114], пахота скоро кончится, а у меня каких–то четыре шао [115] заливного поля под рис, и на те нет воды!

Тут к калитке подошла жена Зуя. Шон подбежала, вцепилась в нее обеими руками:

— Твой–то хоть вернется сегодня?

— Рано, или поздно непременно вернется. Должен был еще позавчера вернуться, да вот то ли пароход опаздывает, то ли муженек мой куда–то запропастился — не знаю, что и думать.

— Вернется, куда он денется? Видно, дела задерживают. Скажи ему, пусть возьмет выходной да вспашет мне мою полосу… В кооперативе дают выходной?

— Дадут день, только не для отдыха, а испытать купленного буйвола. Вот на твоем поле как раз испытает его, да заодно и полностью вспашет.

— Так–то бы!

Ни с кем не попрощавшись, Шон беззвучно вышла. У нее издавна, от природы была такая походка, что никто не слышал ее шагов. Когда она торопилась, слышалось только шуршание широких штанин. А когда шла спокойно, не спеша, казалось, проплывала, будто тень. В такие минуты она была еще более непостижима, загадочна. Как–то я попытался расспросить о ней ее мужа, он промямлил что–то невразумительное и умолк.

Я знал, что она из Намбо [116], приехала с Хаем на Север более десяти лет назад, жили они между собой очень дружно, и все же было что–то такое, что омрачало их жизнь. Не раз я расспрашивал о ней жителей этой деревни, но они знали не больше меня.

— Им так трудно живется, почему же они не вступают в кооператив? — спросил я у жены Зуя.

— Просились, когда еще только организовывался кооператив, — не приняли… Еще бы, он ремесленник да и от нее в поле никакого толку, очень уж болезненная. К тому же вечно пропадает на базаре — нужда заставляет: надо же выгадать какой–то донг [117], вот и солит рыбный соус. В кооперативы низкой ступени мастеровых не принимают.

— Но на пропитание зарабатывают?

— Как видно, туго им, хотя на два рта четыре руки работают… Да раз снова явилась, значит, здорово припекло.

— А детей, что же, у них нет?

— Будто бы есть сын, да что–то его не видать.

— Вот те на! Сказать бы даль какая далекая, а то два дома стоят бок о бок, дворы рядышком, живете соседями десятки лет, а чего ни коснись — не знаю да не знаю, будто чужаки какие.

— Так они и есть чужаки, из дальних краев, из самого Намбо. Сами о себе ничего не рассказывают, а у кого спросишь? Она скрытней глухой чащобы, не то что здешние! Подзаняла бы моему муженьку немного своей скрытности, а то не успел приехать, через три дня вся родословная была известна всей деревне.

Супруги Зуй были полной противоположностью супругов Хай–Шон. Жена Зуя любила поговорить, а сам он еще больше и страшно сердился, когда она его перебивала и начинала торопливо рассказывать сама. Зуй тоже родом из Намбо, на самом деле его зовут Вуй — Радость, но здешние крестьяне, сбитые с толку южным произношением, стали звать его Зуем, так это и прижилось. Зуй руководил последним рейсом при перегруппировке [118] и вместе с семнадцатью парнями, прибывшими этим рейсом, попросился в эту деревню, чтобы организовать сельскохозяйственную производственную артель. Артельщики трудились, не жалея сил, но никто не знал местных условий земледелия. Вырастили несколько урожаев, но вынуждены были прибегать к помощи кооператива южан, расположившихся поблизости. Наконец, управившись с весенним урожаем, все члены артели разбрелись, кто куда, что же касается Зуя, то он решил крепко обосноваться в этой деревне. И тот день, когда артельщики за праздничным столом прощались с местным населением, стал для супругов Зуй большой памятной датой. На свадьбе невеста горела, как в лихорадке, им кричали: «Жених — с Юга, невеста — с Севера!», и она боялась, что после объединения ей придется бросить родную деревню, край, где она выросла, и следовать за мужем. Но прошло три дня — он об этом и словом не обмолвился. Вечерами она шла в кухню, кипятила чайник и заваривала ему чай. Они вступили в кооператив, работали не покладая рук и сейчас в бригаде считались передовиками.

Уловив неодобрение в ее тоне, я сказал:

— Нерасторопному южанину только и следует брать в жены девушку из Хайзыонга — на все руки мастерицу.

Она пронзила меня взглядом, но в душе, видно, согласилась, что она и впрямь на все руки мастерица, и продолжала:

— Так вот, когда распустили артель, деньги поделили. Мы хотели сшить одеяло, противомоскитник, купить термос… Но я денежки попридержала и спрятала. А месяц назад продали бамбуковый плот — образовалась некоторая сумма, и решили мы вместе с дядюшкой Нганом купить буйвола. Муж мой считает, что земледелец без буйвола все равно что торговец без капитала. Каждый год будем получать риса корзинок на сорок — пятьдесят больше. Ведь за работу буйвола, ручаюсь, начислят в день по десять очков и на сенокосе и на сборе ряски для свиней.

Лицо ее выражало неподдельную гордость. Видимо, она была довольна такой перспективой, как и своей участью.

Она озабоченно стала смотреть на пестрые, местами чернеющие, местами светлеющие поля.

Сгущались сумерки. На рыжеватой, видневшейся из–за полей длинными мазками реке Тхайбинь еще можно было различить коричневатые паруса. Вдали серыми дугами вписался в горизонт пятипролетный мост Фулыонг. Хлопали на ветру выворачиваемые наизнанку листья бананов. Кто–то обжигал кирпич — над печью клубился беловатый дым. Где–то толкли рис — ритмичные удары песта мерно вдалбливались в вечернее небо.

2

Лохматый пес вскочил на ноги и, вертя хвостом, помчался за калитку, радостным лаем возвещая, что вернулся хозяин. Смеясь и разговаривая на ходу, во дворе появился Зуй. Мы вышли ему навстречу.

— Купил или не купил? Буйвол где? — нетерпеливо спросила его жена.

— Буйвол? Вот! — И он приподнял вверх что–то черное, похожее на чемоданчик.

Никто из присутствующих не знал, что это за штука, я догадался, но не совсем понял, при чем здесь буйвол. А он вошел в дом, поставил покупку на кровать, сразу же открыл и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Это патефон. Ясно?

— Вот бессовестный! Тебя спрашивают, купил буйвола?

— Не купил! Что еще?

— Почему? И зачем приволок эту штуку, рехнулся что ли?

— Почему, спрашиваешь, не купил? Да потому что в горячую пору не ходят покупать буйволов. Цены высокие, а деньжат у меня, сама знаешь, в обрез. На хорошего не хватает, а плохого и покупать ни к чему… Вот–вот в высший разряд переведут, тогда кооператив и купит.

— Раз не купил, давай сюда деньги.

— А ты не волнуйся. Думаешь, я их отдал кому–то?

Денег он никому не отдал, но истратил все до последней монеты на патефон: и то, что они получили при роспуске артели, и то, что выручили за женин бамбуковый плот. Зуй купил его у земляка, которого зашел навестить. Они проговорили всю ночь о положении на Юге, то есть о том, о чем постоянно думалось, о чем болела душа, и Зуй, узнав, что земляк не прочь продать патефон, не раздумывая, взял да и купил. А потом стал спрашивать, кто бы продал пластинки с записями старинных песен Намбо, и потратил на их покупку еще день.

Вопреки обыкновению жена Зуя не сдержалась, выбежала из дома, тихо плача: «Небо, о небо, за что мне такая тяжкая кара?»

Зуй, склонившись над кроватью, носовым платком вытирал патефон. Дерматин на всех восьми углах протерся, ручка заржавела. Надпись «Колумбия» еще можно было прочитать. Зуй открыл коробочку с иголками, они звякнули, их было порядочно. Стал перебирать пластинки с родными напевами Юга… На нас он не смотрел. Зашла на посиделки Шон — он даже не приветствовал ее, не проявил радушия, как обычно.

— Рассердилась жена, еще бы, сейчас о производительности труда думать надо, а не делать подобные приобретения!

— А я и думал о производительности, когда покупал, — с достоинством ответил Зуй. — Вечером придешь, послушаешь песни родного края — и так захочется, чтобы скорее настал день объединения! Сам знаю, что сделал глупость, но понял это, лишь когда нес его домой. Так–то, друг.

Он умолк, глядя на меня, и я сказал, чтобы его утешить:

— Ладно, давай послушаем сначала, а уж потом подумаем, как быть.

Он осторожно завел патефон, сменил иголку. Выглядел он сейчас неуклюже, как ученик курсов ликвидации неграмотности, впервые взявший в руки перо. Раздалась мелодия вонгко [119]…

Шон примостилась в углу на венике и обхватила руками колени. Из–за ее широких черных штанин не видно было теперь ни ног, ни черной блузки, даже свернутый валиком платок исчез.

Душа ее рвалась наружу, губы побледнели, каждое слово песни, казалось, проникало ей в сердце, разливалось по телу.

Хай, ее муж, тоже пришел, никто не слышал когда. Он лег на кровать, пристроив голову на деревянную спинку изголовья.

Умолкло вонгко, Зуй сменил пластинку, и зазвучала народная песня.

На дворе уже совсем стемнело. Деревня утихла, члены кооператива, наверное, ушли на собрание. А песня будто вливалась в самую душу:

Дождь идет — и я промокла вся.

Где бы отогреться у огня?

Вдруг Шон медленно поднялась, лицо такое, будто она не в себе. Хай тоже встал, растерянно глядя на жену. А она протянула руки, потом опустила их и, приоткрыв рот, медленно пошла к патефону, будто он притягивал ее магнитом.

Напои деревья и кусты,

Травы свежей влагой ороси…

Вдруг она села, обеими руками обхватила патефон и прижала его к груди. Песня умолкла. Все принялись оттаскивать ее от патефона. Тело ее обмякло, будто вареная вермишель. Из глаз катились крупные слезы. Смоченные ими длинные пряди волос поприлипали вкривь и вкось к ее продолговатому, будто плод соана, лицу. Шрам оголился. Виски заметно пульсировали. Нижнюю губу она крепко закусила…

Через минуту она сидела, прислонившись к свае, грудь ее высоко вздымалась — она дышала так тяжело, будто только что вышла из крупной потасовки.

Я снял пластинку и в тусклом свете керосиновой лампы с трудом прочитал полустертую надпись мелкими буквами: «Солистка Шон–два».

Прошло четырнадцать лет, и только этой ночью стала известна судьба Шон–два.

3

Шон была родом из Гоконга. С малых лет осталась без отца, растила ее мать–вдова. Когда она выросла, вместе с матерью стала ходить на заработки. Они вступили в артель сажальщиц рассады и нанимались то здесь, то там. Шон–мать пела лучше всех в районе, а ее дочь — Шон лучше всех во всей провинции Гоконг. Как раньше развевалась нитяная кисточка на ноке [120] матери, так и нок дочери, с тех пор, как она вступила в артель, всегда украшала кисточка из нитей пяти цветов.

Однажды юная Шон по найму высаживала рассаду У одного богача из соседней деревни. А у него как раз был гость из Сайгона, приехал развлечься, проявил интерес к деревне в горячую пору. Вечером, услышав, как сажальщицы перебрасываются куплетами, городской гость решил во что бы то ни стало овладеть Шон, и начал наводить о ней справки, кто она и откуда.

Закончилась посадка, и в один прекрасный день в деревню, где жила Шон, прикатил автомобиль. Тот самый городской парень привез ей официальное письмо с предложением приехать записаться на пластинку. Он же и отвез ее в Сайгон. Там, в Доме звукозаписи, улучив момент, он увел девушку на верхний этаж, запер дверь на ключ и навсегда разрушил ее безоблачную жизнь. Домой он ее не отпустил и взял к себе в наложницы. Шон было тогда восемнадцать лет.

Пластинки с записью песен в исполнении Шон имели большой успех, тот городской парень построил себе еще один кирпичный дом. А Шон с каждым днем жилось тяжелее. Старшая жена ее «мужа» была своенравна и жестока. Она изо дня в день терзала девушку, как своего самого ненавистного врага. Особенно с тех пор, как Шон понесла. Сама старшая детей не имела и, опасаясь, как бы все имущество не унаследовал ребенок другой, становилась все более жестокой. Однажды, незадолго до того как ребенок должен был появиться на свет, она взяла большую плевательницу и запустила ею в голову Шон, оставив на лбу у нее шрам на всю жизнь, а потом била ее до тех пор, пока не вышел плод. Мальчик был уже девятимесячный и выжил. Старшая отобрала ребенка, а над Шон так издевалась, что та не выдержала и, не помня себя, сбежала, бросив свою кровиночку.

Куда ей было деваться? В Сайгоне она никого не знала, в родную деревню возвратиться боялась, найдет ее там ее мучитель и силой назад приведет. И все же она села на пароход, который плыл в родную сторону, сама еще не зная, что будет делать дальше. Поздно вечером в селении километрах в десяти от ее родной деревни ей встретился Хай. Они узнали друг друга. Хай работал мастером по дереву, скитался с места на место и, заходя к ним в деревню изготовить по заказам жителей различную утварь, останавливался у них в доме. Выслушав ее печальную историю, Хай сразу же предложил Шон временно поселиться у него, помог ей обжиться. Но силы Шон с каждым днем угасали, лекарств не было, работать она не могла, так что единственной ее опорой в жизни был Хай. Относились они друг к другу то по–родственному, то как чужие. Ведь Хай даже думать не смел о женитьбе на Шон. Родом он из Хайзыонга, семнадцатилетним пошел в кули на каучуковую плантацию. Но жизнь у кули невыносимо трудная, он сбежал оттуда и стал деревообделочником. Зарабатывал мало, вот и не смел обзаводиться женой.

Прошло несколько месяцев. И однажды Шон услышала, что тот городской прощелыга разведал, где она скрывается. Она плакала день и ночь. Хай тоже встревожился, не мог ни есть, ни спать. Надвигалась беда. Но тут вспыхнула Августовская революция, Хай собрал свои пожитки и вместе с Шон вернулся домой, на Север. Тут они уже стали мужем и женой.

На родине Хай тоже занялся ремеслом деревообделочника.

Поселились они поблизости от базара Лиа. Шон кое–что продавала и подрабатывала немного. Так они и жили, когда сытые, когда голодные, зато дружно. После земельной реформы им дали четыре шао рисового поля, и у них появилась уверенность в завтрашнем дне. Но постепенно базар перестал давать доход, Хай ослабел, часто болел, стало трудно сводить концы с концами, а тут еще вся вода шла на поля кооператива. Попросились и они в кооператив, а их не приняли — было над чем задуматься. Шон оставалась по–прежнему молчаливой. Сколько раз пробовали ее развеселить, все бесполезно. С самого первого дня на Севере она избегала разговоров, чтобы не будоражить душу горькими воспоминаниями. В годы борьбы антифранцузского сопротивления, очутившись на временно оккупированной территории, она жила в постоянном страхе снова попасться на глаза тому вездесущему прощелыге. Ей казалось, что эти глаза неотступно следуют за ней. Мало–помалу молчание вошло у нее в привычку, и Шон прослыла странной. Хай жалел ее, видел, что ей тяжелы воспоминания о прошлом, и тоже никому ничего не говорил. Много раз, сидя в одиночестве, Шон пыталась представить себе своего сына — крохотного красненького человечка, который еще и крикнуть как следует не успел, приветствуя свое появление на свет, как его разлучили с матерью. Они прожили с Хаем больше десяти лет — и хоть бы одного ребенка родили! В прошлом году она каким–то образом узнала, что сын ее учится в военной нгодиньзьемовской [121] школе. Не поверила, не хотела верить: как можно, чтобы ее кровиночка очутилась в таком гнусном месте! Но именно после того, как она отказалась верить этой страшной новости, сердце ее вдруг оборвалось: родила–то его она, но ведь не научила ни единому слову! Иногда она видела во сне, как он, неуклюже таща на плече американский автомат, врывается вслед за Нго Динь Зьемом в деревни и деревушки Гоконга, сжигает дома, убивает людей… Она вздрагивала всем телом, просыпалась и больше не могла уснуть.

Прошло четыре дня. Стоял погожий вечер конца осени.

Приближались сумерки, и люди выходили из домов погулять. Входные ворота деревни днем и не разглядишь из–за щербатых листьев, а с наступлением сумерек они приобретают внушительный вид. Но прекраснее всего выглядел динь [122], украшенный с четырех сторон флагами, увешанный плакатами. А в одной комнате даже была большая сцена с декорациями и занавесом. Еще и не стемнело, а по всему диню зажгли темно–зеленые газовые лампы. Молодежь — парни и девушки — бегали, суетились, создавая праздничную атмосферу.

Не обращая ни на кого внимания, Шон вышла на улицу, расстелила циновку и села на своем обычном месте. Хай лежал на кровати и рукой выщипывал волосы на лице. Казалось бы, и выщипывать особенно нечего, а он все же выщипывал. Чувствовал он себя, как обычно, выпил немного вина — самую малость, и кровь быстрее побежала по жилам. Ему хотелось заговорить с женой, но она не понимала этого, сидела на своем излюбленном месте, подперев рукой подбородок, и задумчиво смотрела в пространство. В кои–то веки выдался вечер, когда ей не надо было варить еду. Муж отмалчивался, а ей что делать? За много лет она впервые отведала артельной еды, впервые приняла участие в празднике по случаю перевода кооператива в высший разряд. Ведь сегодня их с мужем приняли в кооператив. Утром они пошли на общее собрание, а потом веселились наравне со всеми, как полноправные члены кооператива.

После нескольких политзанятий кооператив официально объявили кооперативом высшего разряда, с нынешнего урожая кооператоры не будут получать рис ни за поле, ни за буйвола, а только за труд. Правление собрало в промышленную бригаду всех кузнецов, плотников и столяров, приняло решение построить печь, где из минерала будут выжигать для нужд кооператива фосфат.

За каких–то два–три дня огромные, неожиданные перемены произошли и в ее семье, и во всей деревне. Она сидела и думала об этом, долго думала, а никак не могла постичь все до конца.

Прибежала жена Зуя, и они затараторили:

— Слыхала, Хая–то уже приняли в промышленную бригаду, а тебя как будто собираются определить воспитательницей в ясли.

— Да. Со мной председатель говорил.

— Значит, десять очков и, скажем, семь, это в день у нас с мужем будет семнадцать очков, если так пойдет дело, если мы, конечно, не оплошаете, то это ничуть не меньше, чем у нас, по урожаю засыплетесь рисом…

— Признаться, я и раньше об этом подумывала, но еще не была готова к такой работе, А как вспомню, здоровьем я слабая, где мне угнаться в поле за другими, поставят мне два–три очка за день — и все. А воспитательницей, боюсь, не справлюсь, уж не до риса будет.

— Справишься! Не хуже родной матери! Ты ведь детей любишь, чего же тебе бояться?

В дине забили барабаны, и она стала торопиться, потянула Шон за руку:

— Быстрее, наверное, уже все места заняты, мы ничего и не разглядим! Сегодня выступает художественный коллектив Фыонглам? Что ставит?

— Артисты не смогли приехать. Парни и девушки весь день готовились, чтобы вместо них выступить.

…В тот вечер снова и снова повторялись кто знает сколько раз виденные номера программы местного коллектива художественной самодеятельности. Но странное дело, никто из зрителей не уходил. Для Шон–два все номера были новыми. Впервые в жизни она пришла на концерт. Кайлыонг [123] «Разделяющая река» взволновала ее до слез, а сценка в жанре традиционного театра оперы тео с «соло на кухонных горшках», высмеивающая муженька, привыкшего бить жену, заставила ее рассмеяться. Даже старина Зуй выскочил на сцену и, кто бы подумал! — яростно спел вонгко, и Шон не могла не вспомнить тот вечер, когда, выслушав повесть ее жизни, он стукнул кулаком по лавке и процедил сквозь зубы: «Дождаться бы только объединения, — о, как я мечтаю о нем! — я поехал бы с вами, разыскал бы этого негодяя и заставил бы вернуть вам сына…»

Время обычно тянется медленно, а программа подходит к концу слишком быстро. Было еще рано, а весь репертуар самодеятельности полностью исчерпался. Не расходиться же по домам в такой хороший вечер! И Зуй, никому не сказав ни слова, стремительно помчался домой и притащил патефон с пластинками.

Вскочив на сцену, он взял пластинку, перевернул ее со стороны на сторону, всем телом подался вперед и вытянул вперед руки, словно хотел вложить в слова всю свою искренность, чтобы люди поверили тому, что он сейчас скажет:

— Дорогие товарищи, хорошая песня взволнует даже небо. А знаете ли вы, кто ее исполняет? Не кто иной как Шон, которая здесь среди нас! Дорогие зрители! Давайте попросим ее подняться на сцену и вместе с пластинкой спеть нам. Просим, Шон, просим на сцену!..

Все пять зянов [124] диня пришли в движение. Люди кричали, аплодировали, искали глазами Шон. Слыханное ли дело, больше десятка лет прожила с ними в одной деревне, всех сторонилась, ни разу не улыбнулась, кто бы подумал, что она умеет петь! И вдруг песня, записанная на пластинку в ее исполнении! Как же тут было не удивиться? Зуй продолжал говорить, но слышно ничего не было, люди расшумелись, как на базаре. Хай, смущенный, сидел рядом с Шон и не знал, что ей сказать. Жена Зуя подталкивала Шон, чтобы та встала. Когда зрители немного успокоились, Шон поднялась и пошла, невозмутимо остановилась возле патефона. Зрители затаили дыхание. Вот опустилась на диск иголка.

Дождь идет — и я промокла вся.

Где бы отогреться у огня?

Дождик — радость травам и лесам,

Но зачем он намочил меня?

Пластинка дребезжала и шелестела, но никто, казалось, не замечал этого, все только слышали переливы высокого голоса, чистого, как родниковая вода. Как только песня умолкла, в дине будто гром грянул. Люди просили, чтобы Шон спела сама.

На лбу у Шон бисеринками выступил пот, она вытерла его и, склонив голову, запела песню сажальщиц рисовой рассады из Гоконга, у которых на ноке красуется кисточка из разноцветных нитей. Глаза ее блестели от возбуждения.

Закончив песню, Шон про себя подумала, что голос у нее хоть и не такой, как в былые дни, но все еще сильный и задушевный.

По дороге домой люди обступили ее и наперебой задавали вопросы. Только дома Шон перевела дух.

Вдруг на глаза ей попалось коромысло, с которым она ходила на базар, и Шон подумала: теперь не придется всякий раз бегать на рынок. Сколько нового она узнала сегодня, и, хоть не все поняла, душа ее обрела равновесие.

А на небе полным–полно звезд. И месяц серпом. Вот утка, а вон ковш, Серебряная Река [125] преграждает вечером путь месяцу, но к утру он все равно оказывается с другой стороны небосвода. А люди, у которых и руки, и ноги есть, — они тебе ни в чем не уступят, месяц ты мой дорогой! Шон казалось, что душа ее горит, деревня одарила ее такой большой радостью, а сейчас, сидя в одиночестве, она чувствовала себя глубоко несчастной, ей страстно хотелось чего–то еще, хотелось жгуче, неутолимо…

Вдруг из дома донесся голос Хая:

— Поздно уже.

— Мне не хочется спать.

23.VI.1959

Ханой

Перевод с вьетнамского М. Кашель

Ибрагим аль–Куни

Ливийский прозаик, публицист и журналист Ибрагим аль–Куни родился в 1948 году. В 1977 году окончил Литературный институт имени Горького в Москве. Принимал участие в ташкентской встрече молодых писателей Азии и Африки (1976 г.).

Ибрагим аль–Куни — автор публицистических книг «Исторические источники революционного движения в Ливии и Сахаре» и «Критика конференции «революционной» мысли», сборника рассказов «Внеочередная молитва» и сборника эссе «Заметки живущего на чужбине». На русском языке публиковался его рассказ «Похороны» (журнал «Простор», август, 1973).

Глоток крови

Вода! У тебя нет ни вкуса, ни цвета, ни запаха, тебя не опишешь, тобой наслаждаешься, не понимая, что ты такое. Ты не просто необходима для жизни, ты и есть жизнь.

А. Сент–Экзюпери.

Планета людей.

Люди и море

Солнце исчезло в багровом закате, и день испустил свой последний вздох. После трех дней зноя и сухих восточных ветров подул северный ветерок, пронизанный влагой и жизнью.

Он вдохнул воздух всей грудью — и сразу почувствовал прилив бодрости и жизненной силы. Поистине ветерок из райских садов аллаха… Он примчался с берегов далекого моря, из больших городов, где живут необыкновенные люди, волшебники, которые на чудесных машинах, словно на птицах, с быстротой пули летают по воздуху.

Ему рассказывал человек, побывавший в городе и видевший море, что морская вода такая же голубая, как одежды туарегов, привозимые из Кано…

А само море большое, очень большое, ну совсем как Сахара… До чего же счастливыми должны быть те люди! Аллах дал им в изобилии воду, пролил ее, можно сказать, прямо у их ног, так чего же еще им желать? И все равно люди не имеют стыда, сеют зло на земле, — а рядом плещется огромное море — они воюют, ссорятся, убивают друг друга, попирают ногами милость аллаха, — а рядом плещется огромное море. Кто же они, если не богохульники и шайтаны, раз осмелились пренебречь святой влагой?

Змея преследует своего убийцу

…Ночь торопилась покорить день, и день покорился, закрыл глаза.

Охотник спешился, повел за собой верблюда меж островками колючек в поисках подходящего места для ночлега. Возле большого сухого дерева он заставил верблюда опуститься на землю, расседлал его и снял груз: съестные припасы, бурдюк с водой и прочее. Накинул на колено верблюду веревку, а сам пошел за дровами.

Стал обламывать с дерева сучья. Дерево было мертвым, засуха свалила его на землю, убила в нем душу, а солнце выпило последние соки.

Он наклонился и вдруг услышал шипение, от которого дрожь пробегает по телу и тошнота подступает к горлу. Змея свернулась клубком под корнями дерева, там, где свили гнездо свое птицы, не ведавшие о страшном жале! Как бы убить проклятую гадину? Тут он вспомнил, что с ним нет ружья, схватил сук и кинулся на змею. Брюхо у нее вздулось — она наверняка сожрала птенчика. Это было до того омерзительно, что он нашел два камня, не раздумывая, отрубил ей голову и закопал в ямку. Если не закопать, непременно приползут другие змеи, оживят мертвую, и она будет преследовать тебя, пока не убьет. Так говорят туареги. А он туарег, он в жизни своей ни во что так не верил, как в способность змеи мстить своему убийце. Да, он больше всего на свете боится змей. Больше, чем итальянцев, больше, чем призраков, больше, чем великую Сахару и прочих своих врагов!

Молодость, она как вода, это — милость аллаха

Он развел костер и вынул из кожаного мешка две горсти муки. Нацедил в блюдо воды и стал замешивать тесто, ожидая, когда погаснет огонь. Запасы воды в его бурдюке сильно поубавились. Что делать — два дня прошли впустую. А дети его вот уже три месяца сидят без мяса. Из–за засухи козы так отощали, что и с голодухи никто не стал бы их есть, даже волк… За два дня он не встретил ни одного зверя в пустыне, кроме газели, да и ту не сумел подстрелить. Где то счастливое время, когда он, сидя на быстроногом верблюде–махрийце, на полном ходу разил газель с одного выстрела?.. Молодость… Рука тверда как железо, она уверенно разит газель и так же уверенно правит ретивым махрийцем. Пуля не пролетит мимо цели. А теперь? Нет в руке прежней твердости, даже когда он стоит на земле, упираясь ружьем в скалу. Перед ним спокойно пасутся стада газелей, и все же пуля пролетает мимо! Молодость… Молодость, она как вода, это милость аллаха, он может дать ее и может отнять, когда пожелает.

Хлеб и соль

Он отодвинул в сторону угли, выложил тесто на раскаленную золу. Сверху присыпал землею, а на землю положил угли. На угли поставил медный чайник с водой. Воду надо беречь, если завтра аллах не пошлет влажного ветра и северных туч, чтобы умерили жар солнца, и снова задует восточный ветер, не протянуть ему больше и дня с той каплей воды, что осталась в бурдюке.

Он вытащил лепешку из золы, — стал счищать с нее пепел и крошки угля. Очистил и уже хотел было обдать водой, да вовремя спохватился. Вынул нож из кожаного мешка, разрезал лепешку пополам… Съел одну половину, затем принялся за вторую. Даже забыл посолить — земля сама посолила… Так было еще слаще, еще вкуснее. О аллах! Ничего нет слаще соли земли. Вкуснее хлеба, испеченного в горячей золе, в недрах матери нашей земли, чудесного хлеба, в котором все ароматы райских садов, божественного хлеба, в котором все запахи влажного ветра, прилетающего к нам с далекого севера, с берегов моря, великого, как пустыня!..

Мудрое изречение

Он съел хлеб, запил его чаем, совершил песком омовение и повернулся в сторону Мекки, собираясь сотворить разом все пять положенных на день молитв…

Он совсем было устроился на ночь, но тут вспомнил про верблюда. Он совсем забыл о своем Рыжем. Не навестил его перед сном, как обычно. И сейчас, когда подошел к нему, верблюд перестал жевать, потянулся губами к его рукам в надежде на пучок травы или пригоршню ячменя. Но, увидев, что кормить его хозяин не собирается, потерся об него головой, вытянул шею и принялся снова жевать свою жвачку, положившись на милость аллаха.

Да, это был необыкновенный верблюд. Такого махрийца не сыщешь в великой Сахаре, да и не только в Сахаре, а и в целом свете. Живой, вечно резвый прыгун и цену дружбе знает. Туарег вырастил его своими руками, чуть ли не с рождения холил, воспитывал в нем доброту, чтобы не было в его сердце злобы. Злоба… Да, дали ему однажды жару верблюды, которых он у чужаков сторговал, показали, как говорится, звезды в полуденном небе. Одного верблюда ему продал бедуин из племени магдийцев. И верблюд тот, видно, унаследовал от хозяина злобность, коварство и все пороки, которыми славится это племя неверных. Однажды верблюд уперся ему в грудь коленями, хотел задавить нового хозяина, пока тот беззаботно спал во время стоянки.

За второго верблюда он, помнится, дал пять овец одному торговцу из Чада, который каждому старался всучить духи с омерзительным запахом. Этот торговец, видно, обучил своего питомца всяким колдовским штукам, чтобы таким образом зарабатывать себе на пропитание во время торговых странствий по чужим землям. Не зная вначале, что думать об этом нерадивом верблюде, новый хозяин относил все его выходки и причуды на счет дурной наследственности и природной глупости. Но вскоре понял, что все это идет от подлого нрава животного. И вот проклятый верблюд, улучив момент, когда хозяин пахал в поле плугом — дело было как раз после щедрых сезонных дождей в лощине Джуафари — схватил его руку и давай жевать!.. Хозяин стал колотить его свободной рукой — да что толку? Что может сделать левая рука, когда ее родная сестра правая зажата в челюстях безмозглой скотины?! Спас его тогда сосед, пахавший неподалеку, — он двинул верблюда прикладом по челюсти — благо туарег не расстается с ружьем! Вот когда он уверовал (и по сей день верит), что старый хозяин обучил колдовству верблюда нарочно, чтобы он испортил новому хозяину правую руку. В последних войнах эта рука сразила немало итальянцев и бедуинов из враждебных племен.

Да и ученый факих [126] из Гудамеса подтвердил ему, что верблюда подучили нарочно. Туарег специально ходил к факиху, чтобы узнать об этом. Факих прочитал над его головой несколько строк из Корана, произнес заклинание. После этого он зажег благовония и, когда туман окутал туарега, взял в руки гадательную ленту — хиджаб. Выудив у бедняка десять французских франков, факих отпустил его. Но теперь–то туарегу было известно все об этом верблюде, заколдованном и подсунутом ему учеными врагами. Да, факих знал свое дело!

Когда туарег как–то едва не умер в пустыне от жажды, на память ему пришло мудрое изречение, которое существует с той самой поры, как живут в Великой Пустыне туареги со своими кормильцами: когда умираешь от жажды, зарежь верблюда и испей его крови! Почему эта мысль раньше не пришла ему в голову?

Рука его зажила, но он долго еще упражнялся в стрельбе и не верил в исцеление, пока не поразил однажды, сидя на спине своего махрийца, на полном ходу быструю газель.

Был у него до Рыжего еще один верблюд, да наелся травы вместе с червями и, когда начались у него cyдороги, туарег зарезал его, но есть не стал — верблюд был верный друг и помощник.

Ну, а Рыжий — его он вырастил вот этой рукой, в которой нет уже прежней твердости. Рыжий безропотно носил его на спине через всю Сахару, терпел и голод, и жажду, и солнечный зной. Туарег чаще бывал с ним, чем с женой и детьми. Лучше знал его, чем жену, и, пожалуй, больше любил. Как же было не любить его, такого доброго и выносливого, с которым они столько лет были неразлучны.

В рай стремиться грешно

Рыжий нес свою поклажу.

Хозяин хорошо закрепил ее на спине у верблюда, ласково потрепал его по шее: в лощине Пьяное Око много сочной травы! Одних махом вспрыгнул он в седло и тронулся в путь еще до рассвета, а к полудню достиг лощины.

Солнце жгло нестерпимо. В лощине паслось стадо газелей. Туарег мягко спрыгнул на землю. Обвязал поводьями шею махрийца и оставил его щипать сочную зеленую траву.

Перебегая от дерева к дереву, он подбирался к краю лощины, пока не вышел на стадо. Аллах великий! Что за газели! Какие красавицы! Тонкие, стройные… Глаз не оторвешь! Создал ли аллах что–либо более совершенное, чем тело газели?! Так и хочется обнять ее, взять на руки. Что и говорить, великая охотника радость — видеть газель вот так прямо перед собой. Жаль только, что она не верит человеку, убегает от него…

Газель… До чего же она хороша! Ну прямо аллах в земном воплощении! И как это в юности он не замечал, до чего прекрасна газель? Стрелял в нее, проливал ее чистую кровь. Грешен, грешен был молодой охотник, который возвращался домой на верблюде и с притороченными к седлу убитыми газелями… Или это воля аллаха, который, желая наказать человека, открывает ему глаза на все его прегрешения лишь однажды, когда жизнь уже позади?

Был он в юности шальным, безрассудным, мог ловить газелей живьем и не видеть, какие они. Он не знал красоты жизни, не постиг ее сути! Пришла старость, ум его стал более зрелым, и тут–то и наказал охотника аллах, открыв ему такую необыкновенную красоту в маленькой стройной газели…

Ну как он сейчас выстрелит в эту газель, если даже не дрогнет рука и глаз будет метким?

Но дома его ждут дети. Они плачут от голода. Отец не в силах видеть голодных детей. Надо быть очень жестоким, чтобы равнодушно слушать их плач.

Охотник устроился поудобнее на холмике и прицелился в газель с длинными витыми рогами. Поколебался мгновение, поморщился от стыда и нажал на курок. Стадо вмиг разлетелось — подобно стрелам, выпущенным из лука. Он свалился на дно лощины, весь дрожа от нетерпения: «Все мы заблуждаемся… Все мы грешники, нет чистых среди рода людского… Кто же смеет стремиться в рай? Только грешник, лжец и обманщик! А я — Человек!»

Проклятье газели

На траве, где только что паслось стадо, виднелись следы крови. Пот залил ему лицо. Его капли падали на землю, смешиваясь с кровью раненой газели. Он забыл произнести заклятье, когда стрелял: «О, шайтан, ведь газели заколдованы тоже! Это великий грех! Когда стреляешь в газель, надо поразить ее насмерть и всех демонов ее вместе с нею. Не то проклятье газели будет вечно над тобой тяготеть, особенно если в момент выстрела ты забыл произнести имя аллаха». Он знал одного охотника, который ранил носившую детеныша газель. После этого злые духи отняли у него разум, и он умер через три дня.

А еще кто–то ему рассказывал, что стрелял однажды в газель с утра до полудня. При каждом выстреле газель подпрыгивала, но оставалась невредимой и продолжала спокойно щипать траву, нимало не страшась его пуль. Только опустошив патронташ, он понял что газель была во власти шайтана…

Оседлав Рыжего, бросился охотник по кровавым следам за раненой газелью. Проездил до темноты и спать завалился без ужина — воду берег. Проснулся он на заре — и снова в дорогу. В бурдюке осталось воды на полдня, но он все шел по следу до тех пор, пока не увидел свою газель недвижимой у подножья горы. Стадо бросило ее обессиленную и ушло. Он прикончил газель, содрал с нее шкуру, а голову и внутренности решил съесть.

В эту ночь у него кончилась вода.

Глоток крови

Ему и в голову не приходило заставить Рыжего перейти на бег и загнать его до смерти, только бы скорее добраться домой — не за четыре дня, а за два.

Ночью он шел пешком, ведя махрийца на поводу, — пусть набирается сил для езды при дневном зное. Утром разорвал бурдюк и высосал все, что можно было высосать из бывшей когда–то влажной кожи. На следующий день он уже не смог держаться в седле.

С трудом спешился и укрылся в тени, падающей от Рыжего. Больше негде было — вокруг лишь песок да мелкие камни. А когда–то здесь были горы и скалы. Он долго глядел на пустыню, голую и открытую взору, словно ладонь. И вдруг… вдали замаячил, заплясал перед глазами мираж… Он вспомнил о море.

Тишина, все во власти немилосердного солнца. Даже муха не вьется над безжизненным телом газели, притороченным к седлу. Губы совсем пересохли. Горло словно одеревенело. Сердце будто затаилось, почти не бьется.

Мысль пришла мгновенно, из небытия, заставив его содрогнуться: «Рыжий!»

Осталось лишь одно: убить Рыжего и утолить жажду его кровью. Он заставил верблюда опуститься на колени, связал ему уздечкой передние ноги. Сделал это с поразившей его самого решительностью. Он словно обезумел: только бы выжить… только бы выжить. Всего лишь один… один глоток крови… больше не нужно. Он потрепал махрийца по шее. Рыжий откликнулся — потянулся губами к руке хозяина. Поцеловал ее, словно благословляя. Потом гордо поднял голову, устремив взгляд за горизонт — туда, где плясал мираж, — и замер, покорившись судьбе.

Но в этот самый миг охотник рухнул на раскаленную землю.

Нож

Попытался встать на ноги… Снова упал ничком, прямо к ногам Рыжего. Руки ушли в раскаленный песок — словно ужаленный тысячью жал, он выдернул их. Оглянулся вокруг — пустота! Он больше не видел бескрайней пустыни, не видел миража. Что–то мелькало, кружилось перед глазами — серые, мутные пятна. Он вдруг вспомнил: глоток крови! Маленькая чашечка крови… в его вены… вернет ему жизнь… жизнь… жизнь… Цепляясь за Рыжего, туарег приподнялся, ухватился за его шею, потом за голову. Обнял ее. Рыжий мирно жевал свою жвачку и чмокал губами. Все! Конец! Медлить больше нельзя.

Шея верблюда была открыта, словно ждала, когда в нее вонзится нож.

Он сунул руку в мешок. Ножа там не было. Он пошарил в кармане, за поясом, нету… Пропал… Потерял… Забыл… Где?.. О аллах! Он забыл его там, где сдирал шкуру с газели.

Дорога домой

Вот он, его грех. Можно было просто посмотреть на газель и вернуться. Можно было не стрелять. Или помолиться при этом, по крайней мере, произнести имя аллаха! Да, но дети?.. Дома плачут голодные дети. Они ждут отца. Разве это его грех? Разве грешен он в том, что создал аллах прекрасное существо в обличье газели и поселил в нем злых духов? Разве грешен человек в том, что родился в безводной Сахаре и вынужден жить охотой. Он никогда не стрелял без причины!

Охотник распустил путы на коленях Рыжего. Не первый, кого иссушила пустыня, не он последний!..

Он больше не боялся солнца. Не боялся жажды, пустыни — ничего не боялся. Последнее, что он увидел, это был Рыжий, гордо возвышавшийся над пустыней. Сильные, стройные ноги верблюда, словно опоры шатра стояли над головой туарега. Рыжий склонился над ним, облизал лоб, обнюхал лицо и одежду. Повернулся, прикрывая собой хозяина от жестокого солнца На губах туарега застыли крупицы песка, глаза остановились, остекленели и замерли. Все замерло, даже солнце.

«Папа приехал! Папа приехал!»

Спустя два дня дети увидели на горизонте движущийся силуэт верблюда. Бросили игры, закричали, побежали наперегонки, как всегда.

Столпились вокруг высокого величавого махрийца, который проделал свой обычный нелегкий путь и, казалось, ничуть не устал, не был озабочен ничем. Он, наверное, ничего и не видел вокруг, кроме бескрайнего горизонта пустыни.

Уздечка была на своем месте и освежеванная тушка газели приторочена к седлу… Только всадника не было.

Перевод с арабского И. Ермакова

Русские переводы макан аль–Харири в XIX веке

В эпоху расцвета арабской классической литературы (X–XII и) в столице халифата Багдаде, а также в других больших городах Сирии, Ирака, Ирана любители изящной словесности из числа просвещенных. состоятельных горожан и придворных объединялись в литературно–музыкальные кружки, напоминавшие литературные салоны парижской аристократии начала XVII века. Обычно такие кружки обосновывались в доме богатого мецената, привлекавшего на свои собрания ученых, литераторов и просто образованных людей всех сословий. Участники собраний обсуждали различные философско–богословского и филологического характера вопросы, читали свои сочинения, спорили на литературные темы. При этом особенно ценились красноречие, умение привести к случаю литературный пример, проявить эрудицию, сочинить экспромтом стих. Вот в этом–то кругу знатоков и ценителей, весьма образованных, хотя несколько педантичных, и возник оригинальный прозаический жанр макам — плутовских новелл, которые в сатирической форме изображали нравы средневекового мусульманского города.

Слово «макама» на протяжении многих столетий неоднократно меняло свое значение: так, в доисламской Аравии бедуины этим словом обозначали место сбора племени; позднее под «макамой» стали понимать всякое собрание людей, а еще позднее — беседы, которые велись на этих собраниях. В исламские времена характер бесед изменился: если первоначально в кружках халифов и их приближенных они носили в основном назидательный характер, то начиная с X века приняли чисто литературное направление, а термин «макамы» закрепился за жанром изысканной новеллы, родившимся в литературных кружках.

Центральной фигурой, вокруг которой группировались все изображаемые в макамах события, был обычно средневековый «люмпен». Подобно европейским городам позднего средневековья крупные города Ирака и Ирана были буквально наводнены голью перекатной, стекавшейся из деревень, разоренных непосильными налогами и поборами, бесконечными междоусобными войнами и сектантскими восстаниями. И как профессиональные нищие Европы, весь этот сброд занимался вымогательством и воровством, попрошайничеством и мошенничеством, причем был организован в корпорации со своими шейхами и особыми законами. Поскольку на городское дно опускались и люди из высших сословий, нищую братию часто иронически именовали «бану сасан» — «сасаниды» — по имени иранской династии, правившей в Иране в эпоху, предшествующую арабскому завоеванию.

В избалованном и несколько пресыщенном высшем обществе существовал своеобразный культ нищих и бродяг. Элита жаждала острых приправ к привычным традиционным поэтическим блюдам. Она восхищалась проделками жуликов, проходимцев и бродяг, их грубым бахвальством, дерзкой наглостью, воровским жаргоном, которым была обильно уснащена их речь. Рассказы о ворах и бродягах сопровождались стихами, в которых содержались размышления о непостоянстве фортуны, ничтожности и бесплодности человеческих дел и упований, и с успехом конкурировали с традиционным «серьезным» репертуаром.

Среди участников литературных собраний можно было найти и таких, кто не имел ни устойчивого материального положения, ни постоянного пристанища, кто жил случайным «интеллигентским» заработком. Эти люди особенно остро ощущали непрочность своего бытия — ведь в городских низах было много их собратьев по перу, с которыми фортуна обошлась немилостиво. Потребность в вольных художниках, обладающих литературными способностями и филологическими познаниями, была в халифате не столь уж велика, и в городах начиная с X века все чаще встречался тип образованного «люмпена», кочующего с места на место в поисках пропитания и выступающего перед случайными слушателями со своими стихами и экспромтами. Именно этот тип опустившегося литератора и оказался увековеченным в макамах.

Произведения изящной словесности X–XII веков в первую очередь оценивались с точки зрения стиля. В эту эпоху окончательно сложились каноны эпистолярного жанра, остававшиеся на Арабском Востоке незыблемыми вплоть до XIX века. Огромное распространение получила ритмизованная и рифмованная проза — садж, известная арабам еще с доисламских времен и проникшая в Коран. С X века эта проза широко использовалась и в деловых и научных сочинениях, и в произведениях художественной прозы. В середине века созвучие слов, стоящих в конце синтаксических отрезков и одинаковых по своей грамматической форме, рассматривалось как черта приподнятого стиля (отметим, что в наше время подобная рифмованная проза производит впечатление грубоватых виршей). В соответствии с тогдашними вкусами маканы обычно слагались саджем. причем рифмованная проза периодически прерывалась, чтобы уступить место стихотворным вставкам, в которых строго соблюдались законы арабского стихосложения.

Одним из создателей жанра макам арабская традиция считает аль–Хамазани (969–1008), но свою окончательную форму жанр обрел в творчестве аль–Харири (1054–1122). Аль–Харири родился близ Басры в семье богатого землевладельца, получил великолепное, по понятиям того времени, филологическое образование, пользовался покровительством самых высокопоставленных лиц и даже одно время был весьма высокопоставленным чиновником. Любитель и знаток тонкостей арабского литературного языка, аль–Харири сочинил 50 макам, написанных вычурной прозой и изобилующих такими сложными филологическими ухищрениями, что даже образованные арабы в средние века не всегда понимали их без комментариев.

Повествование в макамах ведется от имени купца, у аль–Харири некоего аль–Хариса ибн Хаммама, странствующего из города в город и неизменно оказывающегося свидетелем очередной проделки главного героя, Абу Зайда. который появляется в разных местах всегда в новом виде, совершает какую–либо хитрость, дабы выманить у наивных людей небольшую сумму денег, необходимую ему для пропитания и для переезда в новое место. Абу Зайд — ловкий плут, сочетающий в себе хитрость и доброту, беззастенчивость и великодушие. Иногда свой замечательный ораторский талант и поэтические способности он использует не только в корыстных целях, но и для защиты бедного, несправедливо обиженного человека, чем напоминает традиционных фольклорных героев Джоху или Насреддина. Повествуя об удивительных способностях героя увлекать слушателей своим красноречием, аль–Харири тем самым получает повод продемонстрировать собственное стилистическое искусство.

Настоящая публикация включает перевод трех макам аль–Харири, выполненный в первой половине XIX века тремя русскими востоковедами — Н. Г. Коноплевым (ок. 1800–1855 гг.), И. Н. Холмогоровым (1818–1891) и Д. П. Ознобишиным (1804–1877).

Ученик известного востоковеда профессора Московского университета А. В. Болдырева (1780–1842), учившийся также и у известного писателя и арабиста О. И. Сенковского (Барона Брамбеуса; 1800–1858), Н. Г. Коноплев преподавал в Московском университете арабский и персидский языки, а также занимался и языком турецким. Кроме интересной статьи, опубликованной им в трудах Московского университета «О духе, богатстве языка и поэзии арабов», им был издан ряд переводов с арабского и персидского языков в различных журналах («Вестник Европы», «Телескоп» и др.).

Большую известность, и не только среди специалистов, получил И. Н. Холмогоров. Питомец Казанского университета, он преподавал персидский и арабский языки и занимался переводами главным образом с персидского, в частности, он перевел знаменитый «Гюлистан» Саади, которому была посвящена и его диссертация. Кроме того, он оставил после себя очерк истории арабской литературы, помещенный во «Всеобщей истории литературы», выходивший под редакцией Корша и Кирпичникова (1882 г.).

Переводчиком третьей маканы, укрывшимся под инициалом «Д», был, по–видимому, ученик А. В. Болдырева — Д. П. Ознобишин, имевший обыкновение сокращать свой постоянный псевдоним «Делибюрадер» (по–персидски: «сорвиголова») до первой буквы. Литературно одаренный человек, Д. П. Ознобишин, кроме многочисленных переводов с арабского и персидского, писал также статьи литературно–критического характера.

Каждый из предлагаемых читателю переводов имеет «свое лицо». «Динарийская макама» (в переводе «Золотая монета») переведена рифмованной прозой, а содержащиеся в ней поэтические куски — стихами, «Баркаидская макама» и «Александрийская макама» — свободной прозой. Поскольку каждый из переводов представляет интерес в качестве образца литературной деятельности русских востоковедов XIX века, они печатаются без каких–либо существенных изменений, уточнено лишь написание собственных имен в соответствии с современными правилами и даны некоторые дополнительные комментарии к текстам.

И. Фильштинский

Золотая монета^1(Динарийская макама)

Харис ибн Хаммам рассказывал:

«Случилось мне быть в один из прошедших дней в собрании веселых людей, где господствовала общежительность и снисходительность и изгнана была споров нерассудительность. Между тем как мы нитью слов, кто как мог, забавлялись и в волнении мнений занимались повестями, новостями и стихами, вошел человек в одежде убогий и, судя по походке, хромоногий, который ногу как бы волочил за собою, ступал одной лишь ногою и на палку опирался рукою. Он сказал: «О вы, драгоценные камни святыни, утешительный свет милостыни! Пусть всегда встречает вас день средь наслажденья и уходит, не оставляя огорченья! Да радостно разбудит вас денница, и да утреннее питье усладит гортань любимца! Вы видите человека перед собою, который всем был наделен судьбою, у которого был дом, двор, застольники и яства, пастухи и паства, одежда и одеваемые, награда и награждаемые, питье и утоляемые, поля и рощи, пиры и гости. Но вихри» бедствий вдруг поднялся, червь зависти подкопался, быстро вторглось злополучье за порог благополучья. Все на дворе моем пусто стало, стадо мое пало и пропало, колодцы мои заглохли, деревья засохли, в пыли постеля моя брошена, борода моя всклочена, мои невольники стали роптать, собаки рычать. Конский топот в конюшнях не слышен, дым от огня в зале не виден — так, что и завистник мой начал сетовать со мной, и радующийся бедству, увидев мое, предался бегству. В когтях безнадежности, средь плача бедности, мне стала туфлей на ноге мозоль, а пищей грусть и боль. Я крепко затянул тело, чтобы пламя голода в нем вновь не возгорело. Исчезли в нас гордости внушения, и мы начали жить среди унижения. Теперь не гоним коня рукой, ходим по терниям босой ногой. Нам смерть лишь прибежище, утешение, мы ропщем лишь на судьбы замедление. Может быть, здесь есть кто добросовестливый, доброподатливый, к людям приветливый, который подкрепит безнадежного, сил лишенного, прольет каплю щедрости на изможденного. Клянуся тем, кто от Кайлы^3 меня извел на свет, кто бедность мне в удел дает! Мне даже в ночь нигде приюта нет».

Харис ибн Хаммам сказал:

«Чтоб успокоить его жалкую бедность и на опыте видеть слов его верность, остроумия безмерность, вынул я золотую монету, и сказал: «Получишь эту, когда похвалу ей нам скажешь стихами», — и покатились вдруг из уст его перлы рядами:

«Целую желтушку с блестящей каймой!

Как солнце, свершаешь ты путь круговой;

Моря преплываешь, страну за страной;

Тебе всякий берег и край, как родной;

Лишь имя промолвишь — все ниц пред тобой.

Как гостью встречают отверзшей рукой,

Приемля с восторгом, прощаясь с тоской.

Будь криво все дело, ты толк дашь прямой;

В заботах, в печали — советник благой;

В утес постучишь ли, ответит немой,

И жалость вольется в холодных душой;

Волшебница, шутишь безвредно с змеей;

Красавица! всех превосходишь красой;

Герой! — побеждаешь, не вышед на бой.

Бессильному силу, глупцу ум живой,

Надменность и гордость внушаешь порой.

С родни тот вельможам, кто друг только твой,

Хотя б в низкой доле рожден был судьбой!

Кто метит с тобою — бьет верной стрелой!

Ты славы и власти залог дорогой.

Ты — семя земли; вздор — весь мир остальной».

Когда он к концу был уже близко, то за подачей нагнулся низко, протянул руку смело и воскликнул: «Взявшись, кончи дело; без дождя и облако б не гремело». Тогда я динар ему дал. «Употребляй его в пользу», — сказал. Он сунул его к себе в рот, промолвив: «Мне Бог его сбережет!» Потом пошел он, шатаясь ногами, осыпая нас похвалами и превознося над облаками. Но сладость его сочиненья, исполненного вдохновенья, довела меня до такого упоенья, что я, не жалея иждивенья, вынул из кармана другую монету, восклицая: «Получишь и эту, — когда вместо стихов ей в хваленье ты скажешь стихи в поношенье». И снова — откуда что взялося — красноречье рекой полилося:

«Пусть льстец будет проклят с двуличным челом,

Холодным, с притворной улыбкой на нем!

Ты всех соблазняешь в наряде своем,

Лукавая таешь в томленье немом,

Как страстный любовник, палимый огнем.

Хоть в мраке родилась и в недре земном, —

Но солнце бледнеет пред ложным лучом,

И правды не видно в деянье твоем.

Ты мир поучаешь коварством и злом,

Смеешься над клятвой, играешь добром,

И суд прорекаешь судьи языком.

Блеснула — и распри, раздоры кругом;

Блеснула — и вор обезручен судом,

И продана вера, спит долг крепким сном.

Завес твой, невежда, прославлен певцом;

Ты с тайной боязнью стрегома скупцом;

Ты зависть взрываешь, сводя с богачом.

Что ж хуже! Без пользы, когда под замком,

Полезна, когда покидаешь лишь дом, —

За тем ты презренна всегда мудрецом,

И он восклицает в порыве живом:

«Негодная, прочь, не кажись пред лицом!»

Я воскликнул: «Сам Бог озлатил твои речи!» Он в ответ мне: «Дав слово, ты долг взял на плечи». Я отдал ему вторую, такую же монету золотую, и сказал: «Сделай из нее употребленье, это для тебя Божье благословенье». Он сунул ее с благодареньем к себе в рот, где было прежнее даренье, и удалился, на посох хромая, дарителя и дар прославляя.

Харис ибн Хамман продолжал:

«Я подумал, что это, верно, Абу–Зайд и что хромота его только притворный вид, догнав его, воскликнул: «Боишься ль ты Бога! Тебе острота изменяет так много. Давно ли, скажи мне, ты стал хромоногий?» — Тогда он, поглядев на меня, сказал в ответ: «Ты, конечно, Харис. Такой же на волосах твоих черный цвет. Всегда нахожу тебя посреди шумных бесед, где только одно веселье, а забот нет». — «Да, да, я Харис ибн Хаммам! Скажи ж мне теперь, кто ты сам? И также ль ты счастлив по всем делам?» Он отвечал: «Все бывает со мной, сегодня я с ногами, а завтра хромой. Мне в парус всегда дует ветер двойной, и только выбирать остается любой — попутный иль с грозой». Я сказал ему с досадою: «Грешно тебе смущать людей неправдою и хромать ногою здравою». Тогда на лице его показались морщины, и он вскричал: «Не суди, не зная прежде причины.

Хромаю, не с тем, чтоб себя услаждать;

Хромаю, чтоб пить мне, чтоб пищу достать;

Хромаю, где может надежда сиять;

Хромаю, где злато легко мне снискать;

Где с просьбой не можно, так хитростью взять,

Писанье нас учит: «Греха нет хромать!»3

Перевод Д. (Д. П. Ознобишина)

Журнал «Сын отечества», 1830

Седьмая макама (Баркаидская)

Харис ибн Хаммам рассказывал следующую повесть: «Я вознамерился было отправиться из Баркаида^4, но блеск наступающего праздника удержал меня в этом городе: я пожелал видеть торжество сего великого дня. Когда наступил праздник, время исполнения правил веры и данных обетов, и когда всадники и пешие стекались со всех сторон, то я, следуя Сунне^5, оделся в новое платье и вышел вместе с другими принять участие в общем празднике. В то время как все сбирались в Муссалу^6 и, занимая места по порядку, производили чрезвычайную давку, появился один старик в широком двойном плаще, идущий с закрытыми глазами. Он держал под мышкою род мешка и следовал за старухою страшною, как домовой. Потом остановился, едва держась на ногах от слабости, и начал всех униженно приветствовать. Окончив приветствие, старик вложил руку в мешок и вынул из него несколько листков, расписанных весьма искусно разноцветными красками^7. Он отдал листки своей проводнице, удрученной дряхлостью лет, и приказал, чтобы она, заметив людей щедрых и тех, у которых рука привыкла изливать росу благодеяний, оделила бы всех их по одному листку. Ненавистная судьба, — продолжал Харис ибн Хаммам, — назначила и мне один из сих листков, в котором были написаны следующие стихи:

«Я растерзан и измучен болезнями и несчастиями; я соделался добычею людей гордых, хитрых и коварных; я испытал вероломство от брата, который возненавидел меня, за то что я беден, и злобу от начальников, опорочивших мои поступки. Сколько раз я сгорал от ненависти, нищеты и трудных путешествий! Сколько раз я бродил в старой изорванной одежде и ни в одном сердце смертного не пробудил к себе сострадания! О, когда бы судьба, столь жестокая против меня, похитила детей моих! Если бы они не были моими львенками и не составляли бы всех забот и печалей моих, то я никогда не пошел бы просить милостыни у богатых и знатных и никогда не влачил бы пол моей одежды по местам позорным! Я предпочел бы сему унижению мое бедное и темное жилище и для меня лучше было бы носить ветхое рубище. Нет ли между вами человека великодушного, который своим подаянием облегчил бы тяжкие нужды и потушил бы пламя пожирающих меня забот, прикрыв наготу моего тела?»

Когда я, — продолжал Харис ибн Хаммам, — прочитал со вниманием стихи, то пожелал узнать сочинителя их и того, кто так искусно разрисовал края бумаги. Мысль шепнула мне, что я легко могу узнать об этом от старухи; и притом я знал, что закон Пророка позволяет платить награду тому, кто извещает нас о каком–либо деле. Я стал пристально смотреть за старухою, когда она ходила по рядам собраний и убедительно всех просила, чтобы излился на руку ея дождь милостыни, но не имела большого успеха: кошельки присутствовавших не вспотели от подаяний. Как скоро просьбы и старания ея остались тщетными и она, проходя ряды собраний, почувствовала усталость, то обратилась к Богу, прося его о покровительстве обыкновенною формою^8. Потом начала сбирать листки, которые раздала, но дьявол надоумил ее забыть мой листок; она не пришла на то место, где я находился, и возвратилась к старику, горько плача по причине худого успеха и жалуясь на жестокость судьбы. Старик сказал: «Мы все создания Бога, и успех дел наших зависит от Него. Нет силы и могущества, гласит Пророк, кроме в Боге!» Потом сказал следующие стихи:

«Нет в нынешнее время ни души добродетельной, ни друга чистосердечного, ни источника, из которого можно было бы почерпнуть воду чистую, ни покровителя, который облегчил бы участь несчастных. Злоба и ненависть к людям у всех одинаковы. Нет человека, кому можно было бы ввериться и кто мог бы ценить достоинства!»

Окончив сии стихи, старик сказал своей проводнице: «Успокойся и не отчаивайся в надежде на будущее время; сбери листки и сосчитай их». — «Ах! — воскликнула старуха. — Я собрала их и сочла, но одного недостает». — «Презренная! — вскричал старик. – Да низринутся на тебя все бедствия! Несчастная, что ты сделала? Ужели мы потеряли западню и сеть, загасили искру и светильник, способные воспламенять сердца смертных? Увы! Несчастие на несчастных, как рана на рану!»9

После сих укоризн несчастная старуха отправилась снова по прежним следам искать листок. Когда она, — продолжал Харис ибн Хаммам, — приблизилась ко мне, то я, присоединив к листку дерхем^10 и другую мелкую монету, сказал ей: «Если ты хочешь открыть мне тайну, то получишь эту серебряную монету; если же нет, то возьми мелкую и удались». Старуха, прельстясь дерхемом, полным и светлым, как звезда в мрачную ночь, сказала мне: «Я согласна, спрашивай у меня, что тебе угодно». — «Я желаю знать, — сказал я ей, — кто этот старик, которого ты водила, и откуда он? Кто сочинил сии стихи и разукрасил их подобно богатой ткани?» — «Этот старик, — отвечала она мне, — из людей Саруджа^11. Он сам же сочинил и разрисовал сии стихи!» Потом она схватила у меня дерхем с такою же быстротою, с какою ястреб хватает свою добычу, и исчезла подобно стреле, пущенной из лука. Вдруг пришло мне на мысль, что этот старик должен быть Абу Зайд. Я почувствовал сильную печаль, видя его лишенным зрения, захотел приблизиться к нему и поговорить с ним, чтобы удостовериться в своей догадке, но невозможно было подойти — разве только по шеям людей, что закон наш запрещает делать. И так опасаясь, чтобы не утеснить кого–либо и тем не навлечь на себя упрека, я остался на своем месте и между тем не спускал с глаз старика до тех пор, пока кончилась хутба^12 и народ начал расходиться. В это время я устремился к старику и узнал, что у него действительно глаза были закрыты веками. Когда я убедился, что догадка моя так же справедлива, как догадка ибн Аббаса^13, и что я имею такую же проницательность, какую имел Ияс^14, я известил о себе Абу Зайда, подарил ему одно из своих платьев и пригласил его с собою отобедать. Он весьма был доволен моим подарком и тем, что я узнал его, также принял с удовольствием мое приглашение и отправился со мною. Рука моя была его вожатым и тень предшественником. С нами третьей шла старуха, которая была лишняя спица в колеснице^15, мешала нам, так что от нее невозможно было скрыть никакой тайны. Когда Абу Зайд пришел в мое жилище и я по возможности тотчас предложил ему пищу, то он сказал мне: «Харис! Нет ли с нами кого–нибудь третьего?» — «Никого нет, — отвечал я, — кроме старухи». — «От ней не скрыта тайна». Потом тотчас открыл глаза и быстро взглянул на меня. Два светила лица его заблистали, подобно двум ярким звездам. Я весьма обрадовался, что он не лишился зрения, но вместе удивлялся странным его поступкам. Желая поскорее узнать причину сему и не имея возможности удержаться от любопытства, я спросил у него: «Абу Зайд! Что заставило тебя притворяться слепым, скитаться по степям, блуждать по пустыням и ходить по опасным дорогам?» Но он, притворяясь, будто не в силах ничего сказать, ел предложенные мною ему кушанья. Когда ж затушил голод, то бросил на меня быстрый взгляд и сказал следующие стихи:

«Когда рок, отец рода человеческого, притворяясь слепым, отступил в направлениях и действиях своих от пути справедливого, то я стараюсь соделаться достойным его последователем, дабы действительно признали меня слепым. Да и что тут удивительного, если сын так же действует, как и отец его?»

Окончив сии стихи, он мне сказал: «Харис! Встань, поди в кладовую свою и принеси мне мыльного порошка^16, который прояснил бы мое зрение, соделал бы белыми мои руки, облаговонил бы дыхание, укрепил бы десны и исправил бы желудок, притом чтобы он был в чистой коробочке, издающей приятный запах, и чтобы истерт был так, что коснувшийся до него мог бы счесть его за сурму, а понюхавший вообразил бы что это камфара. Кроме сего, принеси мне зубочистку, сделанную из самого лучшего дерева, приятную по употреблению, прекрасную по фигуре, возбуждающей аппетит к пище, нежную, как чувствительный любовник, гладкую, как меч или другое орудие военное, и, наконец, гибкую, как молодая ветвь земного дерева». Я тотчас, — продолжал Харис ибн Хаммам, — встал с места, чтобы принести ему то, что он просил, для очищения дурного запаха во рту своем. Я никак не думал, чтобы он обманул меня, посылая в кладовую, и никак не воображал, чтобы он подшутил надо мною, прося мыльного порошка и зубочистку. Но когда я возвратился со всем тем, что он просил, гораздо скорее, нежели можно было дохнуть, то я нашел комнату пустою: старик и старуха исчезли. Обман их воспламенил меня гневом: я бросился вслед за ними, но не мог найти, — они канули как будто в воду или поднялись на облака».

Перевод И. Г. Коноплева

Журнал «Телескоп», 1832

Александрийская макама

Харис ибн Хаммам говорит вот что:

«Юношеская бойкость и страсть к наживе доводили меня до того, что я изъездил все дороги от Ферганы до Ганы^17, я ввергался в трудные обстоятельства чтобы добыть из того какой–нибудь плод, я пренебрегал всеми опасностями с целью достигнуть желаемого. Между тем из уст людей ученых и из завещаний мудрецов я удержал в своей памяти наставление, что человеку образованному, проницательному, когда он вступает в чужой город, необходимо приобрести расположение и внимание кади^18, чтобы в его влиянии иметь точку опоры в сомнительных случаях и на чужбине избавиться от притеснений со стороны городских властей.

И так, взяв себе подобное руководство за имама^19 и за поводья в своих делах, я не вступал ни в какой город, ни в какую берлогу без того, чтобы не войти с судьей города в связь столько же тесную, как соединяется вода с вином, и чтобы не укрепиться его помощью, как плоть укрепляется духом.

Между тем как я в один холодный вечер сидел у александрийского судьи (а он в ту пору велел представить себе богадельные деньги для раздачи бедным), вдруг вошел какой–то бедовый старик, которого тащила за собой довольно красивая женщина. «Подкрепи, Господи, кади — продли ему свою милость! — проговорила она. — Я женщина из благородной породы, чистой крови, известная по дядьям с отцовой и материной стороны! Я жена целомудренная, скромная, нравственная, так что между мною и моими соседками огромная разница. Когда меня сватали именитые, богатые женихи, мой отец не хотел о них и слышать, отвергая родство с ними и подарки их и выставляя на вид то обстоятельство, будто он дал клятву Богу не отдавать свою дочь замуж, кроме как за человека, знающего какое–нибудь ремесло. И вот, на мое горе, на мою беду, рок судил явиться этому обманщику в семейство моего родителя, который в кругу родственников поклялся, что этот человек вполне удовлетворяет его условиям, что с давнего времени он принизывает жемчужину к жемчужине и продает такие две жемчужины по червонцу. Мой отец был обольщен его хитростью и выдал меня за него замуж, не справившись предварительно насчет положения его дел. Когда же он, мой муж, вывел меня из моего логовища — отцовского дома, увел от родных и поместил меня, покорную, в свое жилище, тогда только я увидела, что он не более как сидень, лентяй и лежебокий сонуля. Я принесла за собой в приданое богатые платья, пышные уборы, полную домашнюю утварь и деньги, но все это было им распродано за пустяки, все было истрачено на удовлетворение его безмерного аппетита. Мое имущество он издержал на свои нужды, и, когда довел меня до полного расстройства, очистив мой дом глаже ладони, я сказала ему: «Эй ты, послушай! Нечего скрывать нам наше бедственное положение; после Аруса незачем умащаться благовониями^20. Вставай, промышляй своим ремеслом, срывай плоды твоих талантов». Однако он полагает, что ремесло его теперь пришло в застой, так как на земле распространилось все негодное. А у меня от него есть дитя, тощее, словно зубочистка; мы оба сидим у него голодные, не осушаем своих слез в такой нужде… Вот я привела и представляю его тебе. Погрызи дерево его извинений^21 и рассуди нас, как тебе укажет Бог!»

«Ты слышал речи своей жены, — сказал кади. — Оправдывайся, а иначе я разоблачу твое плутовство и велю отвести тебя в тюрьму!»

И старик, потупясь взорами в землю, будто змея, бойко выступил, как видно, уже на изведанную неоднократно битву. Он начал декламировать следующие стихи:

«Выслушай мою повесть; она удивительна — над ней и посмеешься, и поплачешь. Я человек, которого достоинства несомненны и слава неопровержима; моя родина — город Сарудж^22, и по родословной я принадлежу к племени гассан. Мое занятие — науки, углубляться в них — мое искательство, и прекрасное искательство! Мой капитал — чарующие речи, из которых образуются и стихи, и красноречивые проповеди; погружаясь в пучины красноречия, я выбираю оттуда самые лучшие жемчужины Я срываю самые свежие плоды с дерева слова, другие же ораторы подбирают только сухие сучья. Речи в естественном виде я беру, как серебро, но когда я оправлю, обделаю их, мне говорят: это золото.

Прежде мое образование служило для меня источником богатства; мои ноги касались самых высоких ступеней; со всех сторон сыпались на меня подарки, но я принимал их не от всякого. Но в настоящее время кто возлагает свои надежды на образованность, это считается самым плохим, не идущим с рук товаром.

Уж не ценится честь людей образованных, им нет никакого почета, их считают трупами, от которых всякий отстраняется подальше.

Я растерялся от переменчивых, испытывающих мое терпение ночей; подлинно, они удивительны. Мои таланты иссякли вследствие нищеты, на меня нахлынули горе и заботы; судьба, достойная укоров, повела меня к поступкам неодобрительным; я распродал все, до последнего шерстяного лоскута, до войлока, на котором можно бы уснуть. Я нахватал на свою шею долгов и теперь сгибаюсь под этой ношей, которая тяжелее смерти. Затем я стал голодать по пяти дней и когда дошел до полного изнурения, то не видал другого выхода, кроме продажи ее приданого; хотя моя душа и не желала этого, хотя глаз мой плакал, а сердце уязвлялось печалью. Впрочем, это я делал с ее согласия, дабы избежать ее гнева.

Если она сердится, думая, будто я наживаю себе состояние, нанизывая жемчуг, или негодует на то, что я, когда решился сватать ее, то ради лучшего успеха в этом деле подкрасил ложью свою речь, то я клянусь тем. ко храму которого Каабе^23 стекаются путники на отличных, благородных верблюдах, что не в моем обычае обманывать честных женщин; я не притворяюсь и не лгу. С тех пор как я подрос, в моих руках не было других орудий, кроме перьев и книг. Моя мысль, а не рука нижет ожерелья; мое низанье — это стихи, а не благовонные шарики, и вот на такое–то ремесло я и указывал, таким трудом я и приобретал себе богатство. Выслушай мое объяснение, как ты выслушал объяснение моей жены, действуй без лицеприятия и рассуди нас, как должно».

Когда старик кончил свою импровизацию, — говорит рассказчик, — кади обратился к женщине. Тронутый сердечно стихами, он сказал ей: «Теперь всем судьям и правителям стадо известно, что поколение благородных людей прекратилось и что счастие перешло на сторону негодяев — потому–то я и считаю твоего мужа правдивым в его речах, свободным от укоров. Он признается тебе, что задолжал; он высказал сущую правду, объяснил, что он разумеет под низаньем жемчуга и что его кости обглоданы нищетой; итак, укорять извиняющегося было бы делом низким, запирать в темницу бедняка — тяжелый грех, скрывать от людей свою бедность — дело благочестия, ожидать терпеливо лучшего конца, значит — исполнять предписания религии. Ступай же домой и извини своего супруга; перестань плакать, поручи себя Господней воле!» Затем кади отделил им обоим часть милостыни и, подавая им серебряные монеты, прибавил: «Воспользуйтесь этими брызгами, утешьтесь в своих несчастиях, потерпите невзгоды судьбы, и, может статься, Бог дарует вам счастье или ниспошлет какую–нибудь помощь!»

Оба супруга отправились. Старик выказывал такую радость, будто узник, вырвавшийся из плена или внезапно разбогатевший бедняк.

Я догадался, — говорил рассказчик, — что это Абу Зайд, догадался с того самого часа, как показалось его солнышко, его лицо, и его жена начала препираться с ним. Я чуть–чуть было не высказался насчет его разнообразных талантов и плодов его знаний, но побоялся, что кади откроет его обман и его лживый язык, а вследствие этого откажет в благотворении. Я воздержался от речей, как будто неуверенный в их правдивости; я не стал более говорить, как безмолвно свертывает свой свиток тот ангел, который записывает людские грехи. Только по уходе старика, уже получившего подарки, я сказал: «Вот кабы нам теперь такого человечка, который отправился бы по следам старика и принес вести насчет его, какие еще он там развертывает узоры!»

Кади отправил одного из своих доверенных чинов, приказав разузнать все дело. Этот вскоре вернулся, вкатываясь в комнату, как круглый булыжник, и помирая со смеху.

«Что с тобой, Абу Марьям?» — спросил кади. «Я видел диво и слышал то, что привело меня в веселость», — сказал чиновник кади. «Ну, что же ты видел и что слышал?» — «Старик, как только вышел отсюда, беспрестанно приплясывал, хлопал в ладоши и во все горло распевал: «Чуть–чуть было я не попал в беду из–за моей хитрой бесстыдницы. Посидеть бы мне в темнице, если бы не александрийский кади».

При этих словах кади залился таким громким смехом, что его судейская шапка съехала набок и вся важность его пропала. Но вслед за хохотом он снова принял степенный вид, проговорив: «Прости меня, Господи! О боже, — прибавил кади, — во имя святости твоих приближенных рабов, не допусти меня сажать в тюрьму людей ученых».

«Поди приведи его сюда», — сказал он чиновнику. Тот поспешил исполнить приказание, но возвратился через несколько времени с известием об уходе старика.

«Вот если бы он был здесь, — проговорил кади, — ему нечего было бы бояться, и я доказал бы ему, что последний мой дар был бы лучше первого!»

Харис ибн Хаммам говорит: «Когда я увидал, что кади благосклонен к Абу Зайду и что этот последний лишится плода таких благодеяний, то мною овладело такое же сожаление, какое чувствовал Аль–Фераздак при разлуке с своей возлюбленной ан–Навар^24, или какое испытал Кусаий с наступлением дневного света»25.

Перевод И. Н. Холмогорова

«Всеобщая история литературы» под редакцией Корша и Кирпичникова,

т. 2. СПб., 1885

Комментарии

Динарийская макама

1. «Золотая монета». — Так назвал переводчик «Динарийскую макаму». Динар — крупная золотая монета.

2. Кайла — женщина из рода гассан, считается у арабов родоначальницей двух племен аус и хазрадж, населявших в доисламские времена город Медину (в древности Ясриб). Из этих племен вышли ближайшие сподвижники пророка Мухаммада, и таким образом этими словами Абу Зайд подчеркивает знатность своего происхождения.

3. «Греха нет хромать!» — Коран обязывает правоверных вести священную войну за распространение ислама. Однако в нем также говорится, что «если слепой, хромой и слабый не пойдут на войну, то не будет им это поставлено в вину» (сура 98, стих 17).

Баркаидская макама

4 Баркаид — селение близ Мосула (Ирак).

5 Сунна — мусульманское священное предание, собрание хадисов — рассказов о речах и поступках пророка Мухаммада, составляющее один из главных источников мусульманского права.

6 Мусалла — место для молитвы, молельня.

7….расписанных весьма искусно разноцветными красками. — В средние века на арабском Востоке искусство каллиграфии достигло высокого совершенства, и рукописи, написанные красивым почерком и разукрашенные разноцветным орнаментом, очень ценились.

8….прося его о покровительстве обыкновенной формой. — Имеется в виду традиционная формула: «Мы все — создания Бога и к нему возвратимся».

9….несчастие на несчастных, как рана на рану. — В подлиннике пословица: связку сена на связку дров. (Примеч. переводчика.)

10. Дирхем — серебряная монета, а также старая мера веса, равная примерно 2,97 грамма.

11….из людей Саруджа. — Имеется в виду уроженцы города Саруджа в Месопотамии.

12. Хутба — проповедь.

13….догадка ибн Аббаса… — По арабскому преданию, некий ибн Аббас славился принципиальностью в предугадывании событий.

14….проницательность, какую имел Ияс… — По арабскому преданию, некий Ияс славился сообразительностью.

15….лишняя спица в колеснице. — В подлиннике — третий из камней или подставок, на которые бедуин ставил кошель, когда варил пищу. Но так как бедуины в этом случае употребляли лишь два камня, то третий, естественно, был излишний, и с ним–то Харис и сравнивает старуху. Я это место заменил русской пословицей. (Примеч. переводчика.)

16. Мыльный порошок. — В тексте «гасуль» — мыльная трава.

Александрийская макама

17….я изъездил все дороги от Ферганы до Ганы… — Фергана — город в Средней Азии, Гана — в Африке, то есть от одного края халифата до другого.

18. Кади — судья, осуществляющий судопроизводство на основе мусульманского права, шариата.

19. Имам — дословно: «стоящий впереди», человек, руководящий молитвой мусульман, а также глава мусульманской общины.

20….после Аруса незачем умащаться благовониями. — Арабская пословица, которой средневековые комментаторы дают следующее объяснение. Женщина, по имени Асма, из бедуинского племени узра была замужем за красивым мужчиной по имени Арус, а после его смерти вторично вышла замуж за некого Науфаля, человека с безобразной внешностью, у которого вдобавок изо рта исходил дурной запах. Видя, что Асме не нравится этот запах, Науфаль предложил опрыскать себя благовониями, на что Асма ответила: «После Аруса нет благоуханий». Таким образом, смысл пословицы: «теперь беде ничем не поможешь».

21….погрызи дерево его извинений… — то есть выслушай его оправдания и реши, сколь они справедливы.

22. Сарудж — см. примеч. 11.

23. Кааба — храм в Мекке, мусульманская святыня, паломничество к которому хотя бы раз в жизни считается одной из основных заповедей ислама.

24….чувствовал аль–Фераздак при разлуке со своей возлюбленной ан–Навар. — По свидетельству средневековых арабских филологов, арабский поэт аль–Фараздак (ок. 641 —ок. 732 гг.) развелся со своей женой ан–Навар, о чем позднее в стихах выражал сожаление.

25….какое испытал Кусаий с наступлением дневного света… — Согласно преданию бедуин по имени Кусаий, считавшийся отличным стрелком, как–то во время ночной охоты выследил у водопоя диких ослов и пятерых из них убил стрелами навылет, причем всякий раз стрела, пробивая животное, ударялась о скалу и выбивала искру. При виде искры охотник всякий раз решал, что промахнулся, и в сердцах изломал свой лук, но с наступлением дня увидел убитых животных, понял, что обманулся и напрасно изломал свой лук, и огорчился.

Подготовка текста и примечания

П. М. Фильштинского

О «Ригведе»

«Ригведа, или Веда гимнов» (ср. рус. ведать), — древнейший памятник индийской культуры, датируемый приблизительно второй половиной II тысячелетия до н. э. Это собрание гимнов (всего 1028 гимнов), посвященных богам древней Индии, является, пожалуй, единственным источником, по которому можно судить о том, как жили, о чем думали люди той далекой эпохи. Оно дает уникальный материал для изучения культуры не только древней Индии, но и древних цивилизаций Передней и Малой Азии, и истории индоевропейской культуры вообще. В этих гимнах разбросаны намеки на события многотысячелетней давности, мелькают имена неизвестных нам народов, царей, мифических героев, неясные названия рек и гор, описания странных обычаев и обрядов. Некоторые из этих загадок находят объяснение, если обратиться к истории и культуре соседних древнеиранских племен, создавших «Авесту» (VII–VI вв. до н. э.), в тексте которой обнаруживаются многочисленные параллели и совпадения с «Ригведой». Нередко поиски отгадок ведут еще дальше: к митаннийцам, хеттам, древним грекам, древним славянам и другим древним народам.

В гимнах мелькают порою воспоминания о тех временах, когда племена ариев находились еще на землях к северо–западу от Индостана. Интересно, что до наших дней арийские названия прослеживаются в топонимике Кубани, Таманского полуострова, Крыма. Ведийские арии — воины, сражавшиеся на колесницах, запряженных конями, и поклонявшиеся богам, воспетым в «Ригведе», вторглись в северо–западную Индию и положили начало проникновению индоевропейской культуры на Индостан.

С «Ригведы» начинается литературная, религиозная, философская и научная традиция древней Индии.

Основная часть гимнов слагалась на территории северо–западной Индии и прилегающих районов Афганистана, при этом в отдельных гимнах встречаются глухие намеки на иные географические и климатические условия. Авторам «Ригведы» хорошо известна была река Инд, но слабо — Ганг и Джамна, они знали Гималаи, но нет упоминаний о горах Виндхья; из растений они не знали риса, из животных — тигра, характерных для более южной и восточной зоны. Так, зафиксирован начальный этап продвижения ариев по Индии с северо–запада на юго–восток, где они встречали на своем пути местные племена: в «Ригведе» они называются даса или дасью — обозначение демонов, с которыми боролись арийские боги, разрушая их крепости, и врагов, не поклонявшихся арийским богам.

Слагателями и хранителями гимнов были певцы–риши, принадлежавшие к разным жреческим родам. «Ригведа» как священный текст сохранялась и передавалась по наследству изустно на протяжении более чем трех тысячелетий; первые записи были сделаны не ранее XI в.

«Ригведа» — древнейшая из четырех вед; остальные веды («Самаведа» — веда напевов, «Яджурведа» — веда жертвенных формул, и «Атхарваведа» — веда заклинаний) предполагают «Ригведу», так как ее тексты повторяются в каждой из трех вед, в то время как сама «Ригведа» не предполагает ни одной из них.

Веда — священное знание, знание древнего ария о космосе и земле, о богах и людях; тот же, кто владел этим знанием, мог, по ведийским представлениям, дать своему племени благополучие, принести ему процветание. Исполнение гимнов составляло существенную часть ритуала почитания богов. Правда, на основании текста трудно судить обо всех деталях жертвоприношения. Возможно, в то время еще и не было единого разработанного ритуала. Богам приносили в жертву сому (растение типа эфедры или согласно последней гипотезе гриб–мухомор, обладающий наркотическими свойствами), из которого приготовляли напиток бессмертия, жертвовали также молоко, масло, зерна, лепешки или животных: козла, барана, быка, корову, коня.

Жертва приносилась в жертвенный костер, огонь которого, как считалось, передавал ее богам. Жрец исполнял при этом гимны. Жертва совершалась в интересах заказчика, для которого испрашивались блага у богов. Так, по представлениям ведийцев, происходил обмен во вселенной: люди приносили жертвы и исполняли гимны богам, а те, в свою очередь, исполняли их просьбы о победе, добыче, долголетии, процветании, мужском потомстве и пр.

Содержание основной части гимнов сводится к восхвалению богов и просьбам к ним. В хвалебной части гимна перечисляются характерные признаки бога, упоминаются связанные с ним героические деяния и мифологические сюжеты. Боги олицетворяют силы и явления природы: Индра — гром, Агни— огонь, Сурья — солнце и т. д. Обожествлялись также некоторые абстрактные принципы. Основной миф «Ригведы» — миф об убийстве богом–громовержцем Индрой демона Вритры, сковавшего течение рек, и восстановлении естественного порядка во вселенной.

Кроме того, есть небольшая группа философских и космогонических гимнов (как правило, в поздней части памятника), не связанных непосредственно с ритуалом. Их отличает тон сомнений и раздумий о первопричине мира — вопросы, оставляемые без ответа.

Высказывалось предположение о том, что древнее ядро представляет собой собрание гимнов, посвященных новогоднему ритуалу. В соответствии с общими ведийскими представлениями о времени как циклическом процессе считалось, что к концу года космос приходит в состояние первоначального хаоса и необходим новогодний ритуал для повторения космогонического акта. В этом свете трактуется и убийство Вритры богом Индрой, и бесконечные вариации на тему нескольких основных мифов.

Небольшая группа гимнов представляет собой диалоги — баллады и легенды, предвосхищающие более позднюю санскритскую классическую драму.

Текст «Ригведы» делится на 10 циклов, или мандал (букв.: «кругов»), разного объема, собранных по разным принципам. Мандалы II–VII собраны по авторскому принципу, так называемые фамильные мандалы. Мандала IX составлена по тематическому принципу — она посвящена божеству Сома Павамана (букв.: «Сома Очищающийся»). Принципы выделения остальных мандал не вполне ясны. Фамильные мандалы — наиболее древние, самая поздняя мандала X.

Гимны РВ имеют метрическую форму. Стихосложение — силлабическое: мерой различения является прежде всего число слогов, а долгота — краткость слогообразующих гласных — фиксируется лишь частично для нескольких последних слогов. Наиболее распространенные размеры, или пады: одиннадцати–, восьми– и двенадцатисложник.

Ведийский язык, на котором сложена «Ригведа», представляет собой наиболее древнюю разновидность литературного языка древней Индии — санскрита.

Важнейшая его характеристика заключается в том, что он восходит к общеевропейской поэтической речи, и это налагает отпечаток как на его стилистические, так и на чисто лингвистические особенности. Язык «Ригведы» — образец высокой сакральной речи. Священного Слова, с которым обращались к богам, чтобы привлечь их внимание. Ему свойственна крайняя архаичность. Многое в фонетике, грамматике, лексике, а также фразеологии ведийского языка имеет параллели в авестийском, древнегреческом, латинском, хетском и других древних индоевропейских языках. Наряду с этим, как язык поэтический, он открыт для новообразований и всякого рода формальных экспериментов. В результате язык «Ригведы» парадоксальным образом сочетает в себе статичность с динамичностью.

Обращаясь к богам, риши — слагатели гимнов должны были воспевать их возвышенно и красиво, следуя установленным канонам «прежних риши» — своих знаменитых предков (профессия поэта была наследственной) и стараясь превзойти их в изощренности. Мифологические сюжеты, разрабатываемые в гимнах, были немногочисленны и поэтому повторялись (вся «Ригведа» построена на повторах). При таком положении существенно было не столько то, что сказать, — это было всем известно, а скорее то, как сказать. При этом надо учесть, что за каждым мифологическим сюжетом традиционно был закреплен определенный круг лексики, то есть отчасти мифы излагаются одними и тени же штампами, и по этим штампам аудитория угадывала сюжет, если он не был отчетливо выражен.

Линейное, последовательное изложение сюжета вообще малохарактерно для творческого метода риши. Поскольку мифологические сюжеты слушателям знакомы, в тексте гимнов нередко содержатся лишь намеки на них. Намек, игра, формальные приемы, вызывающие у слушателей цепи ассоциаций, нередко двойных, составляют важный элемент поэтики гимнов. Есть гимны, где идет игра на сюжетном уровне, и, судя по фразеологии, сюжет одного мифа налагается на другой.

Лексика памятника, связанная с культом и мифами, отличается крайней многозначностью, нередко приобретающей символический характер, что позволяет создавать текст, воспринимаемый в нескольких планах одновременно. Определенный круг лексики может описывать одновременно явления микрокосма и макрокосма, и это тоже создает двойную ориентацию текста. Наконец, некоторая часть лексики обладает амбивалентностью значения, приобретая положительный смысл, когда они употребляются в «благоприятной сфере» по отношению к арийским богам и их почитателям, и отрицательный смысл — в «неблагоприятной сфере», при описании демонов и неарийских племен, например, объединение в одном слове значений «друг» и «враг», «давать» и «брать» и т. п.

Часть глагольных форм не связана однозначно с выражением определенного времени или наклонения, и эта особенность широко используется в мифологических контекстах, где повествование ведется в неопределенном, как бы вневременном плане.

Сравнения, широко используемые ведийскими поэтами, нередко бывают неполными, эллиптичными, и не всегда легко догадаться, что именно автор имел в виду. Виды эллипсисов вообще очень разнообразны: в принципе может быть опущена любая часть речи, включая глагол, который остается лишь угадывать из контекста. Все эти многочисленные опущения намеренно усиливают неоднозначный характер текста.

Своеобразие творческого метода ведийских риши состоит во внутреннем видении отдельных статичных картин, и динамика заключается только в том, что одна картина сменяет мгновенно другую (тот же метод изображения: быстрая смена застывших поз — характерен и для индийского классического танца). Эти картины могут быть связаны между собой весьма свободными ассоциациями. Строгого логического развития сюжета может и не быть.

В целом же «Ригведа» — памятник, в котором воедино слиты поэтическое искусство с религиозными и философскими взглядами ведийских ариев.

* * *

Предлагаемые читателю стихотворные переложения нескольких гимнов, выполненные В. Тихомировым, являются, на мой взгляд, удачным опытом передачи средствами русского языка сложной и необычной поэтики древних гимнов. В русских стихах умышленно опущены знаки препинания, используются двойные управления, игра слов, инверсии и другие приемы, которые отражают не только изощренность и многозначность ведийских текстов, но и сложность, неоднозначность мироощущения ведийских поэтов–риши.

Т. Елизаренкова

Из гимнов «Ригведы»

Гимн Варуне

VII, 87

(Варуна управляет мировым порядком, желанным всем людям (1, 2), особенно же гимнотворцам–риши (3), которым завещан тайный язык гимнов (4). Варуна, обнимающий все земли и все небеса, сотворивший солнце (5), именуется «белой каплей» — Солнцем, Луной и Сомой, — а также царем всего сущего (6); его молят о милосердии (7).)

1. Варуна царь торит дороги Солнца

и рек навстречу морю многоводных

кобылиц пуская путем извечным

он в русло дней направляет теченье.

2. Ветром дыханье сотрясает воздух

звериным на лугу победным ревом

между великих двух миров высоких^1

твои установленья всем желанны.

3. Всем Варуны блюстителям желанны

двух видимых миров установленья

прозорливцам соблюдающим жертву

гимнотворцам укрепленным молитвой.

4. Я мудрый Варуны завет услышал

«имен коровы трижды семь^2 сокрыто

произноси познавший сокровенно

желающий помочь грядущим родам».

5. Три неба в нем и три земли простерлось

внизу всего их будет трижды на шесть

и сотворил царь Варуна на небе

себе золотую качель^3 для блеска.

6. Варуна в море канет днем минувшим

и белой каплей^4 зверь могучий назван

глубоким словом пронизавшим воздух

царем до скончанья всего владыкой.

7. Да будут А́дити^5 обеты неразрывны

да будем перед Варуной безгрешны

да развяжет он грешным прегрешенья^6

да хранят нас все боги^7 всеблагие.

Комментарии

Варуна почитается в «Ригведе» как один из величайших (наряду с Индрой) богов. Он царь всего мира, всего сущего, людей и богов, охранитель истины — космического закона. Он же, осуществляя справедливость, карает грешников.

1. Два мира — земля и небо.

2….имен коровы трижды семь… — Трижды семь — магическое число; имена коровы — тайный язык гимнов. Речь идет о том, что ключ к языку гимнов следует держать в тайне.

3. Золотая качель — солнце.

4. Белая капля. — Под этим символом может подразумеваться Солнце, Луна или Сома.

5. Адити («Несвязанность» «Бесконечность») — богиня, о которой известно только то, что она мать ряда богов — Адитьев (Митры, Варуны, Арьямана и др.).

6….да развяжет он грешным прегрешенья… — Карая грешника, Варуна затягивает на нем петли, и его молят развязать их.

7. Все боги — групповое божество, обозначающее то совокупность ведийских богов, то единое понятие.

Гимн Индре

I, 32

(Восславляется первейший подвиг Индры — убийство демона–змея Вритры, запершего течение рек: Индра выпивает сому, напиток бессмертия, и громовой дубиной убивает змея (1,2,3,5,6,7), сильнейшего своего соперника (4,13). Расчлененное тело змея Индра топит в водах, выпущенных на волю (8,10). И мать Вритры обессилела от удара Индры (9), однако Индре грозит некая опасность (12,14). Индра творит солнце и небо, приводит вселенную в движение и правит миром как верховное божество (4, 15).)

1. Индры ныне мы возгласим деянья

что сделал в начале громовержитель

он змея убивший он пробуравил

ради вод текущих горные лона.

2. Гору облегшего убил он змея

громкой дубиной Тваштара^1 твореньем

и мычащие коровы к телятам

потекли — сбегаются воды к морю.

3. Он бык разъяренный он выбрал Сому

выжатого выпил из трех сосудов

щедрый^2 ухватился — метнул дубину

и убил перворожденного змея.

4. Ты убил первоначального змея

хитрости хитрейших перехитривший

ты Солнце зачал Зарю и Небо

и подобных нет соперников Индре.

5. Вритру вритрейшего Индра ударил^3

и бесплечий под могучей дубиной

как топором обрубленные ветви

так припавший к земле змей распластался.

6. Вот не–муж с похмелья^4 вызвал на битву,

мужа силы пьющего гущу сомы

и не выстояв упал под ударом

Индры враг прободенный дубиной.

7. Вот безрукий–безногий встал на Индру

но дубиной муж по хребту ударил

и быком^5 побежден бык холощеный

был по многим местам Вритра разметан.

8. Вот он вот лежит тростниковой сечкой

и поверх него текут воды Ману^6

вот он вот лежит Вритра под ногами

затворниц бывших в его затворе.

9. У родившей Вритру силы иссякли

от удара смертоносного Индры

ибо змей внизу лежит сверху матерь

Дану^7 с приплодом корове подобна.

10. И вот не спокоясь не иссякая корни

вод текущих сокрыли тело

Вритры тайное омывая место

в долгой тьме сокрытого врага Индры.

11. Змеевым затворницам женам Дасы^8

подобно сокрытым Пани́ коровам^9

прободил он выход текущим водам

вритроубийца отворил истоки.

12. В конский волос обратился ты Индра

как ударил он тебя бог единый

ты владелец коров хозяин Сомы

выпустил для теченья семь потоков.

13. Вот ни молнии не спасли ни громы

ни туманы его ни градобои

ибо Индра единоборец змея

щедрый победил до конца в грядушем.

14. Но какого же местника за змея

испугался увидав ты убийца

Индра девяносто девять потоков

перемахнувший соколом от страха.

15. Царь движенья и царь покоя Индра

над безрогим над рогатым владыка

громовержец народами владычит

будто обод обнимающий спицы.

Комментарии

Индра — бог грома и молнии, олицетворяющий военную силу, мужество. Он, вооруженный громовой дубиной, опьяненный сомой, поражает демонов, враждебных людям, и племена, враждебные ариям. Убийство Вритры — главный подвиг Индры, который получает космогоническое истолкование, так как, убив Вритру, Индра восстанавливает порядок во вселенной.

1. Тваштар («Мастер», «Плотник») — бог–творец, давший формы всему живому; он же выточил для Индры дубину грома.

2. Щедрый — постоянный эпитет Индры.

3. …Вритру вритрейшего Индра ударил… — Имя Вритра собственно обозначение преграды, затора.

4. Вот не–муж с похмелья… — Четко различалось два вида опьянения: опьянение от сомы — благое, и опьянение от другого напитка.

5. Бык — в древнеиндийской эротической терминологии олицетворяет мужскую силу.

6. Воды Ману. — Какая связь между Ману, прародителем людей, и водами — неизвестно.

7. Дану — имя матери Вритры.

8. Жены Дасы — реки; Дасой здесь назван Вритра, вообще же слово «даса» обозначает разного рода врагов: демонов и не–ариев.

9. …подобно сокрытым Пани коровам… — Намек на миф о похищении коров, которых скрывали в скале демоны Пани; их нашел и отобрал у демонов Индра.

Трита в колодце

I, 105

(Трита, брошенный в колодец, наблюдая ночное небо и его отражение (1), размышляет о супружестве (2) и грозящих несчастьях (3). Он вопрошает об участи жертв, им принесенных (4), и требует воздаянья за них, упрекая богов в несправедливости (5, 6, 7), Он жалуется на свое бедственное положение (8) и намекает на свое родство с богами (9). Время идет — вид звездного неба меняется (10, 11), восходит солнце (12), и Трита совершает мысленное жертвоприношение (13 – 16). Бог Брихаспати извлекает его из колодца (17). Автор взывает ко всем богам (18).)

1. В темных водах я вижу месяц

по небу мчится дивнокрылый

златокольчатые блуждаю

сверху звезды и звезды снизу.

Оба мира меня услышьте.

2. Цель имеющий цель имеет

и супруга прильнет к супругу

оба страстной влагой сочатся

сок изливая сок приемлют.

Оба мира меня услышьте.

3. Не упасть бы благие боги

с неба этому солнцу на земь

не покинул бы нас навеки

благодатель достойный Сомы.

Оба мира меня услышьте.

4. Пусть мне вестник богов^1 расскажет

я спрошу о последней жертве

благодаяньем совершенным

кто сегодня моим владеет?

Оба мира меня услышьте.

5. Где же боги высот пресветлых

обитатели трех небесных

где же правда и где неправда

где же прежнее приношенье?

Оба мира меня услышьте.

6. Где же ныне опора правде

где же Варуны^2 справедливость

или мы обойдем злочинца

на благом пути Арьямана?3

Оба мира меня услышьте.

7. Я все тот же который прежде

заклинал выжимая Сому^4

ныне гонит меня забота

волк добычу от водопоя.

Оба мира меня услышьте.

8. Бог стоумный!5 твой друг снедаем

крысой жрущей свой хвост заботой

грудь мою обжигают ребра

как ревнивые жены мужа.

Оба мира меня услышьте.

9. От земли до семи лучистых^6

пуповина моя восходит

Трита знающий это Аптья^7

родословие подтверждает.

Оба мира меня услышьте.

10. Пять быков^8 в небесах великих

вместе ставшие в середине

восхваляемые богами

повернули обратно вместе.

Оба мира меня услышьте.

11. Дивнокрылые^9 сели в небе

среди замкнутого простора

прогоняя с дороги волка^10

пресекавшего вод стремнину.

Оба мира меня услышьте.

12. Боги! снова хвалы достойный

достославно упрочен в небе

снова реки струят законы

снова солнцем лучится правда.

Оба мира меня услышьте.

13. Агни́ бог! ты хвалы достойный

ты со всеми богами дружный

сядь пред нами как пращур Манус^11

пред богами блюститель жертвы.

Оба мира меня услышьте.

14. Первожрец ты как пращур Манус

пред богами блюститель жертвы

сделай нашу сладчайшей жертву

Агни бог меж богами мудрый.

Оба мира меня услышьте.

15. Варуна царь! тебя мы молим

путеводный молитвотворец

прозревающий мысли сердцем

дай нам истинную молитву.

Оба мира меня услышьте.

16. Вот он истинный путь Ади́тьев^12

достославно торенный в небе

да пребудут благие боги

на незримом для небессмертных.

Оба мира меня услышьте.

17. Вот сидящий Трита в колодце

призывает богов на помощь

и услышал его Брихаспати^13

из теснины простор творящий.

Оба мира меня услышьте.

18. Рыжий волк^14 увидал однажды

как иду я дорогой тесной

и теперь он меня заметив

распрямился усталый плотник.

Оба мира меня услышьте.

19. Да возвысимся мы славословьем в общине

ибо с нами мужи и за нами бог Индра

Митра́15 и Варуна да ниспошлют нам это

и Адити и Си́ндху^16 и Земля и Небо.

Комментарии

В одном из эпизодов «Махабхараты» подробно рассказывается история Триты, который был брошен в колодец своими жадными братьями. Этот сюжет сходен с сюжетом русских сказок о третьем брате (Иван Третей). Однако из контекста данного гимна не вполне ясно, был ли «герой» гимна человек, претендующий на родство с божеством Трита Аптья (см. коммент. 7), или он идентичен с этим божеством. Таким образом, гимн, может быть, отражает на сюжетном уровне сдвиг в ведийском пантеоне — оттеснение Триты Аптьи Индрой на роль второстепенного божества.

1. Вестник богов — бог Агни́, который «отвозил» языками своего пламени жертву от людей к богам. Трита опасается, что Агни не передал по назначению его прежние жертвы.

2. Варуна. — С м. «Гимн Варуне».

3. Путь Арьямана — путь божественной истины и справедливости.

4. Сома — обожествленное растение (возможно, гриб мухомор) и приготовляемый из него пьянящий напиток, который приносили в жертву богам. Считалось, что он дает бессмертие и силу. Особым пристрастием к соме отличался главный бог, громовержец Индра. Помимо сомы–растения в гимнах говорится о небесном Соме–божестве. В послеведийский период с богом Сомой связан культ луны.

5. бог стоумный — вероятно, бог Индра.

6. Семь лучистых — вероятно, какое–то созвездие.

7. Трита знающий это Аптья… — Трита Аптья — имя второстепенного божества, видимо, воплощавшего в себе небесный огонь и свет. В этой функции он был вытеснен Индрой.

8. Пять быков — вероятно, созвездие.

9. Дивнокрылые — вероятно, солнечные лучи.

10. Волк — может быть, ночной демон, враждебный свет. См. также 14.

11. Пращур Манус — праотец людей, он учредил обряд жертвоприношения.

12. Путь Адитьев — то же, что путь Арьямана (см. 3).

13. Брихаспати — бог молитвы.

14. Рыжий волк — может быть, месяц; смысл всего стиха темен.

15. Митра («Друг») — бог мира и согласия среди людей.

16. Адити — мать многих богов. Синдху — река Инд. Обращением ко всем богам завершаются многие гимны «Ригведы».

Разговор мальчика и умершего отца

X, 135

Мальчик, скорбя об умершем отце, мысленно следует за ним в царство мертвых (1, 2) и слышит голос отца, говорящего, что повозка мысли, или мысленная жертва, сотворенная мальчиком, обогнала все виды жертвоприношений (3, 4). Автор вопрошает о начале всего сущего (5), о первопричине (6) и восхваляет Яму — царя умерших (7).)

Мальчик.

1. Где под деревом дивнолистым^1

пьет со всеми богами Яма^2

наш родитель начальник рода

там проходит дорогой предков.

2. Он уходит дорогой предков

он вступает на путь несчастный

я смотрю на него в печали

снова я по нему тоскую.

Голос отца.

3. Мальчик! ты сотворил повозку

бесколесую с дышлом мысли

направляемой как угодно

правишь ты на незримой стоя.

4. Мальчик! ты покатил повозку

прочь от риши–молитвотворцев,

обгоняя молитвословье

и поэтому челн нагружен.

Автор.

5. От кого народился мальчик

кто запрягся в его повозку

кто сегодня сказать сумеет

как дающая вслед^3 родилась?

6. Как дающая вслед родилась?

от нее началось начало

растянули в начале днище

а потом уж открылся выход.

7. Вот седалище царя Ямы

домом всех богов называют

в камышовую дудку дуя

украшают хвалебным пеньем.

Комментарии

Этот странный и загадочный гимн согласно туземной традиции посвящен царю загробного царства Яме и представляет собой аллегорию, которая подводит к неразрешимым проблемам космогонии и тайне смерти.

1. Дивнолистое дерево — возможно, мирровое древо.

2. Яма — родоначальник людей, первый смертный, указавший путь смерти людям и ставший царем мертвых; его владения находятся на высшем небе.

3. Дающая вслед — буквальный перевод слова, встречающегося лишь дважды в «Ригведе»; значение его не ясно.

Гимн игрока

X, 14

(Игральные кости для игрока все равно что пьянящий сома (1). Игрока изгоняют жена и родные (2, 3, 4); он же не в силах отказаться от игры (5), и кости, у которых свои непреложные законы, обманывают его, мучают и. наконец, побеждают (6–9). Страдают все близкие и сам игрок, доведенный до крайности (10, 11). Он отрекается от костей (12) по совету бога Савитара (13) и заклинает их (14).)

1. Дрожат подвески^1 меня опьяняя

бурей сорваны текут из сосуда

подобно соме с вершины Муджа́ват^2

рад я бурым недремлющим орехам.

2. И не ругала она не срамила

меня и моих дружкой почитала

но из–за лишней проигрышной костяшки

я лишился жены моей законной.

3. Женой отвергнутый тещей гонимый

страдающий не знает состраданья

как старая лошадь на распродаже

так игрок и в нем я не вижу проку.

4. Чужие ласкают супругу мужа

чье богатство пожирает костяшка

и отреклись отец и мать и братья

мол не наш он и его свяжите.

5. Едва подумаю мол брошу кости

и отстану от дружков уходящих

тут снова брошены зовут костяшки

как любовница спешу на свиданье.

6. К игрокам спешит игрок вопрошая

и твердит себе мол выиграю нынче

но пресекут его охоту кости

дарят сопернику бросок счастливый.

7. Ведь у орешков цепкие колючки

держат в рабстве истощают и мучат

как дети дарят тут же отбирая

выигрыш обмазанный медом рвенья.

8. Трижды пятьдесят в табуне игривых

чьи законы как закон Савитара1

непреклонны даже пред царским гневом

даже царь преклоняется пред ними.

9. Вниз текут и подпрыгивают кверху

и без рук верх берут над крепкоруким

неземные угли павшие в желоб

не горят они но сжигают сердце.

10. Жена игрока в разлуке страдает

и мать сынка пропавшего без вести

должника крадущегося в испуге

за богатством в жилье чужое ночью.

11. Игрок страдает увидев чужую

жену и домашний очаг приютный

ведь с утра он запряг гнедых лошадок

и вот он пал пред огнем сокрушенный.

12. Военачальнику вашего войска

верховоду над табуном игривых

я протягиваю все десять пальцев

и я клянусь «Я не держу богатства».

13. Брось костяшки и возделывай поле

насладись высоким благом богатства

вот супруга твоя и вот корова

игроку сказал Савитар^3–владыка.

14. Смилуйтесь над нами и замиритесь

не привязывайте нас ворожбою

и не гневайтесь и нам не вредите

и не нас ловите в свои тенета.

Комментарии

В основе гимна лежит магическое заклинание против игральных костей, которые рассматриваются как враждебная человеку магическая сила.

1. Дрожат подвески… — Подразумеваются орехи дерева «вибхидака», служившие игральными костями; они сравниваются с женскими серьгами.

2….подобно соме с вершины Муджават… — Гора Муджават славилась изобилием растения сомы.

3. Савитар — бог, олицетворяющий животворную силу солнца; все живое подчинено его законам.

Перевод с ведийского Т. Елизаренковой,

поэтический перевод Вл. Тихомирова

Поэты из круга Ван Вэя

Китайская классическая поэзия на редкость богата именами: на протяжении многих веков ее существования жили и творили тысячи и тысячи поэтов, оставивших огромное, практически необозримое наследие. Есть среди них несколько вершинных имен, чья слава давно уже вышла за пределы Китая: Ли Бо и Ду Фу, Цюй Юань и Тао Юань–мин, Бо Цзюй–и и Су Ши, Ван Вэй и Мэн Хао–жань. Но, помимо этих великих поэтов, было еще множество замечательных мастеров, с большей или меньшей мерой таланта разрабатывавших и по мере сил приумножавших в своем творчестве открытия и достижения корифеев. К их числу, безусловно, можно отнести и лучших из поэтов ванвэевского круга — друзей и учеников прославленного поэта и художника танского золотого века Ван Вэя (701—761). Творчество Ван Вэя, великого певца и живописца природы, оказало огромное влияние на его современников. Вокруг него группировалось немало талантливых поэтов, среди них — его младший брат Ван Цзинь и двоюродный брат Цуй Син–цзун, его ученики и последователи — Пэй Ди и Хуанфу Жань, Цзу Юн и Чу Гуан–си, Инь Яо и Цянь Ци. Биографические сведения об этих поэтах крайне скудны, даже даты жизни большинства из них мы знаем лишь приблизительно. Известно только, что одни из них, подобно Ван Вэю, пытались сочетать чиновничью службу с отшельническим уединением (Чу Гуан–си, Цянь Ци), другие (Цзу Юн, Цуй Син–цзун) скорее всего постоянно жили в отшельничестве. Они часто общались с Ван Вэем, о чем свидетельствуют многочисленные стихи поэта, посвященные встречам и расставаниям с друзьями, и стихи друзей, обращенные к поэту. Некоторые из них подолгу разделяли отшельническое уединение Ван Вэя в горах Чжуннань и на реке Ванчуань или жили по соседству. Так, известен цикл Пэй Ди «Река Ванчуань» из двадцати стихотворений, написанный там же, — плод своего рода дружеского состязания с Ван Вэем, создавшим знаменитый поэтический цикл на эту тему. Кстати, стихи Ван Вэя не раз служили источником вдохновения для его друзей и почитателей — несколько таких поэтических «вариаций на тему» включено в настоящую подборку. Как и для Ван Вэя, главной и неисчерпаемой темой для поэтов из его окружения была бесконечно многообразная жизнь природы — «гор и вод», «полей и садов» — и человека, живущего среди природы, в духовном единении с нею. В разработке этой темы китайская классическая поэзия достигла необыкновенной глубины, тонкости и совершенства, о чем лишний раз свидетельствуют и представленные здесь стихи. Нетрудно убедиться, что даже поэты второго и третьего плана, которые заведомо не были первооткрывателями и пролагателями новых путей, сполна владели высокой поэтической культурой своего времени и незаурядной техникой стиха. Особо следует выделить творчество таких мастеров, как Цянь Ци и Чу Гуан–си. Первый из них славился виртуозностью и тончайшей отделкой своих стихов, за что был удостоен звания члена императорской литературной академии «Лес кистей» («Ханьлинь»); второй вел в своем отшельничестве жизнь земледельца, сам занимался хлебопашеством и огородничеством и оставил прекрасные стихи о сельском труде и быте — одни из лучших на эту тему во всей китайской поэзии. В целом же творчество поэтов ванвэевского круга — одна из примечательных и в то же время пока еще малоизвестных у нас страниц китайской классической поэзии: почти все публикуемые здесь стихи появляются на русском языке впервые.

В. Сухоруков

Ван Цзинь

На тему стихов Ван Вэя «Прощаюсь с ванчуаньским домом»

Луна не ушла.

Хотя уже день недалек,

А ветер лесной

Все тот же несет холодок.

Заботливы так,

Неясным участьем полны —

Грустят о друзьях,

Что нынче расстаться должны.

На тему стихов Ван Вэя «Вместе с чиновником Лу Сяном посетил лесную обитель отшельника Цуй Син–Цзуна»

Славой своей давно пренебрег —

Свыше десятка лет.

Кто из ученых за этот срок

Столько прочесть бы мог?

Пьет одиноко в лесу вино,

Что принесет сосед.

Слышно порою: высокий гость

Вновь ступил на порог.

Цуй Син–цзун

В благодарность Мо–Цзе^1, посетившему мою лесную обитель

В хижине бедной, в пустынном лесу

Дверь всегда заперта.

Тихо, подолгу лежу один,

Вижу гребень хребта.

Нынешним утром сам Цзи Кан^2

К дому пришел моему:

На ноги туфли, настежь дверь —

Гостя с улыбкой приму.

Пэй Ди

На тему стихов Ван Вэя «Вместе с чиновником Лу Сяном посетил лесную обитель отшельника Цуй Син–Цзуна»

У дверей от рослых кустов

Тень густа и темна.

Без шпилек, простоволос,

Весь день сидит у окна.

Занят лишь делом своим,

Бродит шатаясь — и рад,

Славе и милостям чужд

И не взыскуя наград.

На тему стихов Ван Вэя «Когда Цуй Девятый отправлялся в Южные горы, я сочинил стихи и подарил ему на прощанье»

Горы вновь посетив,

Посвяти все время ходьбе,

Чтоб насытиться всласть

Красотой долин и высот.

Пусть Улинский рыбак^3

Образцом не служит тебе:

Он так мало гостил

У ручья, где персик цветет.

На тему стихов Ван Вэя «Посетил горную обитель почтенного Тань Сина в храме Ганьхуа»

Близ Балина^4 живет,

Поселясь в приюте простом,

Скоро десять годков

Безмятежной жизни такой.

Ты минуешь врата,

Рощу рослых бамбуков потом,

И ночлег обретешь

Над шумящей горной рекой.

Птичий щебет и свист

Не смолкают в лесной глубине,

На вечерней заре

Воцарился в сердце покой.

В бренной славе мирской

Какая надобность мне?

Здесь остаться хочу,

Созерцанью предаться вполне.

Чу Гуань–си

Затон, где ловят рыбу

С удочкой сяду.

Зеленый затон предо мной.

Цвет абрикосов

Опадает поздней весной.

Дно — словно рядом,

Омут прозрачен насквозь.

Лотос качнулся,

Рыбешки брызнули врозь.

Близок закат.

В ожидании друга стою.

Скоро прибудет —

К иве привяжем ладью.

Плыву в лодке по восточному ручью в тростниковых водах

На рассветной заре

Направляюсь к Священной горе.

Края странствию нет,

Долог путь, хребты далеки.

Только что отшумел

Дождь над морем, над устьем реки.

Распушилась трава,

Зеленеют опять дерева.

Благодатному дню

Безмятежно вверяю себя —

То на отдых встаю,

То плыву, непоспешно гребя.

На селенье гляжу

В белых тучах, в тумане густом,

Там, где узок ручей,

Я толкаюсь веслом, как шестом,

И в горах кипарис,

Наряду с вековою сосной,

Удивляют меня

Легкой стройностью и прямизной.

На лоянской дороге преподношу Лою Четвертому

1

Вешний Лошуй

Уже свободен от льдов,

И зелена

Вода лоянских прудов.

Цвет облетел —

С утра на дорогу гляжу:

Рой лепестков

Кружит средь конских следов.

2

Ветер весенний

В пору второй луны.

Рядом с дорогой

Ивы — куда тесней!

Из–за макушек

Кровли домов не видны,

Нижние ветви

Касаются крупов коней.

Из цзяннаньских напевов

1

По теченью плыву,

За кормой кувшинки влачу,

В камышовой глуши

Молодые срезаю ростки.

Семьи уток щажу,

Населяющих здесь тростники, —

Осторожно гребу,

Расписным веслом не плещу.

2

На Янцзы, ввечеру,

Повстречавшись на стрежне реки,

К переправе вдвоем

Возвращаются снова друзья.

И вперед, и назад,

По волнам, как нарочно скользя,

За челнами спешат

Облетевших цветов лепестки.

3

Все глядишь на деревья,

На берег иной,

Ловишь слухом распевы

Под ясной луной.

Ты не житель Чангани,

Не там твой дом,

Для чего же ты ходишь

Этим путем?

Хуанфу Жань

На тему стихов Ван Вэя «Лепестки грушевых цветов у левых дворцовых ворот»

Прелестно цветут

И улыбкой радуют взгляд.

Сдается: вот–вот

С мотыльками вспорхнут наравне.

Влетает порой

Вешний ветр сквозь двери палат —

Два–три лепестка

Опустились на платье ко мне.

Цю Вэй

На тему стихов Ван Вэя «Лепестки грушевых цветов у левых дворцовых ворот»

Холодная их красота —

Точь–в–точь нетронутый снег.

Чуть слышимый аромат

В одежды мои проник.

А вешний ветр ни на миг

Не замедляет бег, —

Пригнал к нефриту крыльца,

Душистый сугроб воздвиг.

Цянь Ци

Из стихов «Плыву по реке»

Рядом совсем.

Но ливень при ветре таков,

Что не взберусь

Никак на склон Куанлу^5.

Чудится мне:

В туман, среди облаков,

Живы еще

Монахи древних веков.

Пишу на стене горной беседки отшельника Цуя

Тропа к лекарственным травам

От моха красным–красна.

На горы глядит оконце

В венце изумрудной листвы.

У вас, почтенный, на зависть

Вдоволь цветов и вина;

Как мотылек из притчи^6,

Во сне порхаете вы.

Из стихов «Напевы о разном у потока в горах Ланьтянь»

Поднялся на башню

На горы взглянуть с высоты.

Глаза утомились,

Но взор неуемный несыт.

Вечернее солнце

К ровным тропинкам скользит,

А за цветами

В оттенках заката хребты.

Сад лекарственных растений

Сто целебных растений

Взошли в весеннем саду.

Травы, цветы и листья

Пахучи после дождей.

У долгожданного гостя

Сходство с ветром найду,

Что пронесся внезапно

Сквозь заросли орхидей.

Бамбуковый островок

На темно–зеленой ряби

Птица одним–одна.

Гляжу, не могу наглядеться,

Радость моя чиста.

А поросль бамбука

До самой воды склонена;

Под ней приютилась ночью

Диких уток чета.

Полевой журавль

Вперился в синее небо

Сирый журавль полевой;

Безветрие, — но взлетает,

Полет продолжает свой,

За облаком одиноким

Спешит и, того и гляди,

Догонит крылатого друга,

Летящего впереди.

В благодарность за стихи Ван Вэя «Весенней ночью в бамбуковой беседке», подаренные мне на прощание

Гость пришел,

А за ним горный месяц вослед.

Как богат

Вдохновеньем хозяин–поэт!

В эту ночь

Кто в бамбуковой роще бы мог

Посудить,

Что цветочный источник^7 далек?

Но грущу:

Всхлипнет иволга вновь на заре

Краткий гость

Сирой тучкой вернется к горе.

Поднялся в дождь на южную башню обители Шэнго, высматриваю чиновника Яня

Закатное солнце

Мелкий завесил дождь.

Хребты вполовину

Синей повиты тьмой.

Приют Ароматный^8

Взмыл над макушками рощ.

За тучами где–то

Друг запоздалый мой.

Над сирым селеньем

Застыл пустынный дымок.

Вдали просветлели

Воды излуки речной.

Река и равнина —

Вот что видеть я мог,

Глядел, не приметив:

Ночь надо рвом и стеной.

Тем краше свиданье

С другом, духовной родней:

Фонарь его ясный

Близится к встрече со мной.

В горах Ланьтянь, у ручья, встретился с рыбаком

Брожу одиноко,

Про дом забываю свой.

Укромное место

Нашел ненароком в пути.

Волосы вымыл

В студеной воде ручьевой.

Луна просияла —

Нет сил отсюда уйти.

Но ближе мне старец

С удочкой в дряхлых руках,

Притихший, как цапля,

Застывшая на песках.

Два слова друг другу —

И сердце в седых облаках^9.

Монашеской кельей

Нам служит бескрайный простор,

В глуши камышовой

Ночной догорает костер.

Светлей над затоном

Вершины осенних гор.

Вздыхаю о птицах,

Деливших ветку вдвоем:

Сойдутся ли снова

В пути случайном своем?

По реке Ванчуань добрался до южной горы; хочу остановиться у Вана Шестнадцатого^10

Равнины и горы —

Соскучиться с ними нельзя.

Иду, выбирая

Приятные взору места.

Шаги приглушает

В зеленых лианах стезя.

Прерваны мысли —

Заря на гребне хребта!

Журавль приглашает

К затону, на берег реки,

Зовут обезьяны

В свою лесную страну.

Халат подбирая,

Перехожу ручейки

сердце свежеет,

Лишь только в воду шагну.

Но где пребывает

Ван – учитель и друг?

Клики петушьи,

Лай в тумане слышны.

Коноплю убирают,

Кипит работа вокруг.

Надеюсь, помогут

Найти при свете луны.

Пишу землякам, друзьям и родным о моем новом доме, что у входа в долину

Просо возделал

Рядом с туманным ручьем.

Низина, болото,

Сплошь сорняки на лугу.

Знаю — достатки

Скудны в хозяйстве моем.

Тешусь единым:

Здесь укрыться могу.

Дубы и каштаны,

Сельцо на грудах камней,

Тропа вдоль трясины,

Замшелый булыжник на ней.

От службы отставлен,

Волен, как перст одинок,

Вздумал вернуться

В этот глухой уголок.

Вырыл колодец, —

Чистую воду люблю,

Келью под сенью

Старых деревьев воздвиг.

Сирую птицу,

Облачко взором ловлю,

Стоит увидеть —

Не оторвусь ни на миг.

Утки и цапли

Благословляемы мной.

Мне не хватает

Только чайки ручной.

Лу Сян

В Юнчэне^11 вверяю ветру

После долгого ветра

Краски осени явны везде.

Заходящее солнце

В моросящем скрылось дожде.

Клин гусей запоздалых

Направляется к дебрям лесным;

Легкий парус вечерний

Пролетает вдогонку за ним.

В разнотравье дремучем

Растрещались цикады не в лад.

От сырых испарений

Овлажнел мой дорожный халат.

С той поры как расстался

Я с тропой к деревеньке родной,

После долгой разлуки

Путь возвратный опять предо мной.

Цзу Юн

Гляжу на Чжуннань^12 в снегу

Как живописен

Чжуннани северный скат!

Снег свой предел

К облакам нагорным вознес.

В снежной одежде

Леса на солнце блестят, —

В городе, к ночи

Еще жесточе мороз.

Загородный дом семьи Су

Уютный, укромный

Загородный приют.

Чувство покоя

Эти края создают.

В окна и двери

Взирает Южный хребет,

Прибрежные рощи

Удвоил Фэншуйский плес.

Снега не однажды

Стойкий бамбук перенес.

Двор вечереет,

Но тени сумрачной нет.

Пустынно и тихо

В здешних безлюдных местах.

Сижу беззаботно,

Слушаю вешних птах.

Инь Яо

Весенним вечером гуляю в горах

Вечером вешним

В горах покой, тишина.

Здесь я гуляю.

Душа впечатлений полна.

Цветы полевые

Роняют уже семена.

Ласточки учат

Потомство летать впервой.

Замшелые тропы

Пахнут темной травой.

Светлые ивы

Подводные камни метут.

Не раз мне об этом

Рассказывал местный люд.

О доме не мыслю,

Остаться хочется тут.

Перевод с китайского В. Сухорукова

Стихотворное переложение Арк. Штейнберга

Комментарии

1. Мо–цзе — второе имя Ван Вэя.

2. Цзи Кан (III в.) — известный поэт. Имеется в виду Ван Вэй.

3. Улинский рыбак — герой поэмы Тао Юань–мина «Персиковый источник», где рассказывается о том, как некий рыбак, живший в местности Улин, случайно набрел на поселение, обитатели которого, отрезанные высокими горами от остального мира, жили в тишине и довольстве, не зная смут и войн. Однако рыбак пробыл там недолго: соскучившись по дому, он поспешил вернуться в родные места, а когда позднее вновь захотел посетить поселение у Персикового источника, то дороги туда уже не нашел. Пэй Ди уподобляет здесь красоту Южных гор (Чжун–наньшань) красоте местности у Персикового источника, а жизнь их обитателей–отшельников — блаженной жизни обитателей селения, которое некогда посетил рыбак из Улина.

4. Балин — город в провинции Шэньси.

5. Куанлу (или Лушань) — название горы, на которой на протяжении веков селились многие известные отшельники.

6. Как мотылек из притчи… — Намек на знаменитую притчу Чжуан–цзы, который увидал себя однажды во сне порхающим мотыльком и, проснувшись, так и не мог решить: ему ли снилось, будто он мотылек, или мотыльку снится, будто он Чжуан–цзы. Иными словами, поэт сравнивает отшельника с великим мудрецом древности.

7. Цветочный источник — то есть Персиковый источник (см. примеч. 3).

8. Приют Ароматный — название беседки.

9. И сердце в седых облаках. — Седые (белые) облака — распространенный в китайской поэзии символ ухода от мира, символ отшельнической жизни.

10. Ван Шестнадцатый (видимо, ошибка или описка Цянь Ци, обычно — Ван Тринадцатый) — Ван Вэй.

11. Юнчэн — местность в нынешней провинции Хэнань.

12. Чжуннань, или Южные горы — название живописного горного хребта, северные отроги которого находились неподалеку от столицы Танского Китая — Чанъани.

В. Сухоруков

Нгуен Чай

Великий вьетнамский поэт Нгуен Чай родился в 1380 году. Дедом его по материнской линии был Чан Нгуен Дан, отпрыск правившей тогда в Дайвьете династии Чан, важный вельможа и стихотворец. Отец поэта, Нгуен Фи Кхань, выходец из низов, добился известности благодаря своей учености и литературным дарованиям.

Двадцати лет от роду Нгуен Чай вместе с отцом блистательно сдает конкурсные экзамены; оба они удостаиваются высших ученых степеней и придворных должностей. Это произошло уже в царствование Хо Куи Ли, свергнувшего династию Чан (1400 г.). Нгуен Чай и Нгуен Фи Кхань принадлежали к близкому окружению Хо Куи Ли, задумавшего обширную систему реформ. Но им не суждено было осуществиться, в 1407 году армия правившей тогда в Китае династии Мин вторглась в Дайвьет и оккупировала страну. Хо Куи Ли вместе с сохранившими ему верность придворными (среди них был и Нгуен Фи Кхань) были в клетках увезены в Китай. Нгуен Чай проводил отца до китайской границы, но тот отказался взять его с собой в изгнание, завещав сыну смыть позор с отечества и семьи.

На обратном пути Нгуен Чай был схвачен китайцами и долгие годы провел в заточении. Ему удалось бежать из плена, и он примкнул к Ле Лою, богатому землевладельцу, поднявшему в Ламшоне (провинция Тхань–хоа) восстание против захватчиков (1418 г.). Нгуен Чай стал главным советником Ле Лоя и сыграл огромную роль в военном и политическом руководстве восстанием, которое со временем переросло во всенародную антикитайскую войну. В 1428 году война эта увенчалась победой, китайцы были изгнаны из страны. Нгуен Чай от имени Ле Лоя пишет оду «Великая весть о замирении Нго» (Нго — старинное название китайцев) — один из самых выдающихся памятников вьетнамской словесности.

В 1430 году Ле Лой провозгласил себя императором. Между ним и некоторыми его сподвижниками, связывавшими с недавним восстанием определенные социальные идеалы, начались трения. Несколько военачальников было казнено; подвергся опале и Нгуен Чай, однако вскоре был возвращен ко двору. После смерти Ле Лоя (1433 г.) Нгуен Чай, видимо, разочаровавшись в возможности проведения казавшихся ему необходимыми реформ, уставши от бесконечных придворных интриг, ушел в отставку и поселился в дедовском имении Коншон, с которым связаны многие его стихотворения.

Однако вскоре молодой государь Ле Тхай Тонг, воспитателем которого был Нгуен Чай, снова призывает его ко двору. Нгуен Чай пытается противостоять неправедным делам временщиков, прибиравших к рукам страну. Он выступает также за высокое предназначение искусства — речь шла о придворных празднествах, из которых временщики стремились вытравить все, что связано было с понятиями человечности и долга, заменив их чистой развлекательностью. Пытаясь обличить временщиков перед государем, Нгуен Чай обрекает себя на гибель. В 1442 году, после посещения дома Нгуен Чая, государь Ле Тхай Тонг умирает от яда. Враги Нгуен Чая обвиняют его в отравлении государя, и Нгуен Чай, его сыновья, внуки и правнуки были казнены. Многие его сочинения и доски, с которых они печатались, сожжены.

В 1464 году при государе Ле Тхань Тонге, мать которого в свое время была спасена Нгуен Чаем, судебное дело последнего было пересмотрено. Поэт был оправдан, и ему посмертно вернули все титулы и звания. Ле Тхань Тонг, сам выдающийся стихотворец и писатель, высоко оценил духовное наследие Нгуен Чая. В поэзии Ле Тхань Тонга и его современников, а также некоторых поэтов более позднего времени ощущается известное влияние Нгуен Чая, но, вероятно, они знакомились с творениями поэта по немногим спискам, имевшимся в некоторых личных собраниях или хранившимся в архивах. Лишь через четыреста с лишним лет после смерти Нгуен Чая, при императоре Ты Дыке, стихи его впервые были изданы для широкого чтения. Правда, издатели да и сам император, баловавшийся изящной словесностью, произвольно расположили стихи по разделам и главам, нарушив их хронологический (а возможно, и принятый в свое время тематический) строй; это существенно затруднило периодизацию и изучение творчества Нгуен Чая. Оригиналы его произведений до нас не дошли.

Главным в наследии Нгуен Чая является «Собранье стихов на родном языке». Это древнейшая сохранившаяся книга стихов, написанная вьетнамской иероглифической письменностью «ном». Двести пятьдесят четыре стихотворения — драгоценный свод, которому мы в основном обязаны нашими представлениями о вьетнамской поэзии того времени, до и о самом языке вьетов. Сохранились в различных сборниках и стихи его, написанные на ханване. Дошли до нас письма Нгуен Чая к китайским военачальникам, проникнутые патриотизмом и высоким гуманистическим духом, а также написанная им биография деда, ученый труд Нгуен Чая «Описание земель державы» и ряд других сочинений.

Сегодня в социалистическом Вьетнаме произведения Нгуен Чая, переведенные на современный язык, стали достоянием массового читателя. Творчество поэта изучается и комментируется, переводится на иностранные языки. Впервые вышло в свет Полное академическое собрание сочинений Нгуен Чая.

М. Ткачев

Нгуен Чай. Из книги «Собрание стихов на родном языке»

Из главы «Без названия»

Угол Южной стены^1.

Уединенный покой.

Воды питьевой — довольно,

еды — почти никакой.

Даже служанка ушла —

кто–то, видать, сманил.

На отощавших коней

гляжу с великой тоской.

Мал водоем и запущен —

рыбу не развести.

Нет даже пса для защиты

от опасности воровской.

Ныне — и не придворный,

и не отшельник я.

Угол Южной стены.

Уединенный покой.

Из главы «Движенья души»

Келья средь желтых и белых цветов

от вседневных забот далека.

Мирским словесам не достичь моего

тихого уголка.

Овощей да щепотки соли

на ужин довольно мне.

К чему парчовое платье,

к чему дорогие шелка?

Прозрачной воду в пруду содержи,

любуйся ясной луной.

Удостоверься, сажая цветы,

что ограда сада крепка.

Низошло вдохновение на меня

в эту холодную ночь.

Ровным напевом ласкает слух

божественная строка.

Отрясаю прах заблуждений,

закатываю рукава.

Удаляюсь в чащу лесную,

под тенистые дерева.

Здесь, в полумраке, по многу дней

не увядают цветы.

Забытую странниками тропу

быстро скрывает трава.

Когда не возвышен в стихе зачин,

то и весь не возвышен стих.

Всегда хоронится в безвестную глушь

тот, кому безразлична молва.

Желтые лилии, сосны, бамбуки

в пагоде горной сейчас

Вместе с монахом читают вслух

стихотворных речений слова.

Из главы «Импровизации»

Восходит росток — значит, дереву быть

через немного лет.

Делам запутанным, как назло,

никогда окончанья нет.

Суть и незыблемость всех вещей

зависит от воли владык.

Поступку преградой не может стать

наставнический совет.

Благость и злобность, мягкость и твердость

рядом живут в миру.

Доброта, справедливость, учтивость и мудрость

человека хранят от бед.

Сегодня — черед красноречью, а завтра —

боевому искусству черед.

Обращай уменье во благо,

не обращай во вред.

Из главы «Жизненные обстоятельства»

Толстый бамбук — для вёсел,

тонкий — для стен жилья.

Наслаждаясь, помни:

уходят дни твоего бытия.

Если рисом жестокий тебя угостит,

пищи такой не вкушай.

Коль одежду недобрый подарит тебе —

чурайся такого тряпья.

Только покинув службу и двор,

владыку возблагодаришь.

В полной мере узнаешь отцовский долг

увидав, как растут сыновья.

Радуйся, если мир наступил:

это благо — превыше других.

Вольность прими, робость оставь,

свободою сердце поя.

Из главы «Откровения»

Лишь изредка вижу родные горы,

образы дальней страны:

Встретиться с ними надеюсь,

когда погружаюсь во сны.

Чай вскипятил — на поверхности влаги

отраженье луны лежит.

С веток сливы летят лепестки — но цветы

до сих пор за окном видны.

Ветер по временам

в бамбуковой роще шумит.

Предметы в книжном покое

при рассветном тумане темны.

В размышленьях бессонных на ложе лежу,

припоминаю вдруг:

До сих пор опавшие листья

от порога не сметены.

Из главы «Сетования»

Бедность меня до костей пробрала,

с каждым днем все горше нужда.

Таков неизменно бывает исход

писательского труда.

Говорят: хризантема не в срок расцвела^2

оттого теперь не в цене.

Но солнцу высокому человек

как подсолнух, верен всегда.

Дотронусь до струн, благовонья возжечь

младшей жене повелю.

Чай на огне начинает вскипать,

приготовлена в чаше вода.

Прежние горы который год

вижу только во сне.3

Журавли, обезьяны в родном краю^4

знают: со мною беда.

Из главы «Поученья, подобные сияющему зерцалу»

Если на всех удача одна,

злосчастье — одно на всех.

Помни: промчится година бед,

вернется время утех.

Лишь вдохновенные строки на свиток

следует заносить.

Если стезею долга идешь —

тебя ожидает успех.

Злонравность, жестокость и алчный пыл

навсегда в себе истреби.

Человечности, мудрости и отваги

держись, как важнейших вех.

Внимателен будь безмерно,

постигая истинный путь.

Куда бы ни вел он — вверх или вниз, —

ступай по нему без помех.

Увещанье гневливого

Что пользы во гневе бесплодном?

Одно утомленье уму.

Мир и согласье благое губить

воистину ни к чему.

Человеческий облик легко потерять

безрассудно впадая во гнев.

Если нарушишь порядок в душе —

обретешь непорядок в дому.

Мгновения гнева, злобы лихой

подобны мгновеньям грозы.

Похож на внезапную молнию гнев,

озаряющий бурную тьму.

Но гневу недолго душою владеть —

раскаянье скоро придет,

Дела возвратятся к обычному

положению своему.

Наставление сыну

Ведай, внимающий: ныне даю

сыновнего долга урок.

Того, кто ему последует,

не запятнает упрек.

Роскошь и расточительство

сведут богатство на нет.

Рачительность и бережливость

обратят даже малость в прок.

Платье себе избирая, цени

теплоту его, а не вид.

К пище изысканной не привыкай,

будь воздержан и строг.

Помни, сказано было

в древние времена:

«Всегда бездельник хочет урвать

самый большой кусок»

Из главы «Чередование времен»

Кончается месяц двенадцатый,

вместе с ним кончается год.

Завершается время зимы,

весне приходит черед.

Мерный владыка с верным слугой^5

сменяют печати сейчас^6,

Но все еще северный ветер силен,

снег непрерывно идет.

Светильник зажег, дожидаясь весны,

устало смежаю глаза.

Шутихи трещат, колотушки стучат,

шумно всю мочь напролет.

Не видал государева календаря^7

оттого гляжу на луну:

Гадаю: короткий ли, долгий ли месяц^8

с завтрашним днем настает.

Четыре строки об осенней луне

Сколько зима ни длится,

подходят весна не спеша.

С неизменностью лето придет вослед,

зноем полдневным дыша.

Все четыре времена года

обладают осенней луной.

Но красота осенней луны

особенно хороша.

Печальные стихи о природе

IV

Жаль, что так быстро юность прошла, —

не сбылись предсказаний слова.

Ни шипы, ни луна не волнуют меня —

ныне душа черства.

Неразумно тому, кто темноволос,

смеяться над тем, кто сед:

Темноволосой не столь уж давно

седая была голова.

V

Темноволосые неразумцы,

отчего вам ныне смешно?

Так ли уж долго весенним дням

радовать вас суждено?

Осень приходит, и голова

покрывается сединой.

Семь десятков лет, и еще три десятка

прожить весьма мудрено.

Из главы «Древеса, растенья, цветы»

Бамбук III

Доблестный! Сколь превосходнее ты

всех остальных древес!

Слабосильны они — такова

высшая воля Небес.

Когда же становится тело твое

телу дракона под стать —

Повелитель Весны^9 творит

одно из великих чудес!

Тысячелетник

Прекрасное древо, ты радуешь взор

ярко–зеленой листвой.

Более тысячи лет уже

пронеслись над твоей главой.

Ты с небожителями знаком,

ни о чем их не просишь ты:

Снадобьем вечной жизни они

ствол напояют твой.

Из главы «Птицы и звери»

Буйвол, вырезанный на каменной пластинке для растирания туши

В море учености ты погружен

и так проводишь года.

Копыта сложив, обернувшись назад,

на столе возлежишь всегда.

Ежеутренне, ежевечерне твой бок

сочинитель гладит рукой.

Каждодневно радеешь ты, чтоб равномерно

единились тушь и вода.

Пахоту поля священного длишь

во благо всходам густым.

Полезна словесность для туши твоей,

и ты не жалеешь труда.

Перевод с вьетнамского Е. Витковского

Комментарии

1. «Угол Южной стены…» — Стихотворение, вероятно, написано в то время, когда Нгуен Чай, отказавшийся сотрудничать с китайцами, захватившими Дайвьет, был заточен в столичной цитадели или когда поэт находился в опале.

2. Говорят: хризантема не в срок расцвела… — В старину особенно ценились хризантемы, расцветшие в день «двойной девятки» (девятое число девятого месяца по лунному календарю — один из традиционных праздников), хризантемы же, распустившиеся позже, были уже не в цене. Здесь — метафорический образ человека, чьи заслуги не получили должной оценки.

3. Прежние горы который год вижу только во сне… — Возможно, стихи написаны в то время, когда Нгуен Чай был отставлен от всех высоких должностей, но не получил разрешения покинуть столицу.

4. Журавли, обезьяны в родном краю… — Журавли и обезьяны в старинной поэзии постоянные спутники отшельника, здесь же скорее просто символы родного края.

5. Черный владыка с верным слугой… — Владыка Севера Чжуань–сюй и его помощник Сюань–мин (в китайской мифологии).

6….сменяют печати сейчас… — то есть передают преемникам символы власти — метафорический образ смены времен года. По некоторым древним поверьям, каждый год подвластен своим духам, и они передавали друг другу власть в новогоднюю ночь.

7. Не видал государева календаря… — Речь идет о календарях, составлявшихся в столице особой государевой палатой, их обычно приобретали за деньги. Здесь, возможно, намек на то, что Нгуен Чай был в опале и жил в то время вдали от столицы.

8. Гадаю: короткий ли, долгий ли месяц… — В лунном календаре чередовались месяцы по 29 и 30 дней.

9. Повелитель Весны — властитель Востока, края, где восходит солнце, дух Солнца.

И. Ткачев

Т. Шумовский. Путь арабиста Сенковского

Alku on aina hankala mutta lopussa kiitos seisoo.

Начало всегда трудно, зато в конце стоит благодарность.

(Финская поговорка)

Русская научная арабистика прошлого столетия, едва возникнув, сразу же заявила о себе полным голосом. Между ее крупнейшими представителями — Френом в первые десятилетия века и Розеном на его исходе располагается ряд фигур, подаривших науке счастливые свершения, — достаточно вспомнить Готвальда и Гиргаса с их уникальными словарями, Саблукова и Богуславского, оставивших впервые выполненные с подлинника русские переводы Корана, — и здесь не удержаться от мыслей о Медникове с его знаменитой «Палестиной от завоевания ее арабами до крестовых походов», созданной уже под прямым воздействием розеновского научного интеллекта. Увлеченные исследователи, мастера тонкого и многотрудного дела, они вместе с целой плеядой других русских арабистов, имена которых в истории культуры все еще остаются в тени, давно заслужили признательность потомков. Среди этой когорты был человек, арабистическое дарование которого проявилось наиболее рано и ярко, Осип Иванович Сенковский. Талант художника науки и труд подвижника позволили ему встать вровень с двумя первыми из названных выше ученых и в некоторых отношениях, немаловажных для характеристики филолога, даже превзойти их.

Вглядимся в его творческую жизнь — проникновение в мир другой личности, тем более незаурядной, полезно каждому из нас для внутренней самооценки.

* * *

Чреда необычайных событий сопровождает жизненный путь Сенковского, начавшийся 19 (31) марта 1800 года в поместье Антоколон близ Вильно (нынешнего Вильнюса).

В 1818 году восемнадцатилетний студент Виленского университета Юзеф Сенковский публикует выполненный им польский перевод басен Лукмана с арабского подлинника, снабдив его предисловием об авторе на двадцати страницах и указаниями на соответствующие басни Эзопа (Amtsal Lokman el–hakim. Podobenstwa i baiki medrca Lok–mana, z arabskiego przelozone i przypisane Wilenskiemu Towarzystwu szubrawcow przez T. H., czlonka tegoz grona. Wilno). Через год юный выпускник университета составляет обзор поэтического сборника Хафиза — возможно, под влиянием только что вышедшего «Западно–восточного дивана» Гете, для которого источником вдохновения послужили переводы из Хафиза, принадлежащие венскому ориенталисту Хаммер–Пургшталлю (1774—1856). Здесь он обнаруживает хорошее знание персидского языка, вводя в изложение самостоятельный перевод ряда стихотворений великого поэта Ирана.

Осенью того же 1819 года он отправляется в короткое — двухлетнее — и единственное в своей жизни путешествие на Восток для усовершенствования в арабском языке. За время недолгих странствий юноша глубоко постиг арабский, турецкий, персидский, сирийский, итальянский и новогреческий языки, изучил религию и литературу, нравы и обычаи народов Ближнего Востока.

29 июля 1822 года двадцатидвухлетний ученый назначается профессором Санкт–Петербургского университета сразу по двум кафедрам: арабской и турецкой. К этой поре относится официальный отзыв, подписанный 28 ноября 1821 года директором Азиатского музея в Петербурге академиком Френом:

«Г–н Сенковский в немногие годы, проведенные им на Востоке, приобрел в арабском языке столь отличные сведения, каких едва можно достигнуть после нескольких лет усидчивого изучения этого столь же богатого, как и трудного языка. Он изучил его не только практически, для разговоров, но и грамматически в книгах и письменных памятниках этого народа: одним словом, в ученом отношении. Посвятив свое время этой сугубой цели, г. Сенковский узнал этот язык во всей его обширности и основательно. Я испытывал его в арабской грамматике и нашел его весьма знающим в этой части. Я давал ему переводить арабских писателей, и он легко переводил указанные мною места. В отношении же письма на арабском языке он показал свои сведения, сочиняя при моих глазах целые статьи на этом языке, которые возбудили во мне столько же удивления по легкости, с какою они были написаны, сколько доставили мне истинного удовольствия по чистоте и изящности их слога. Что касается до разговорного языка, в котором г. Сенковский особенно силен, то я не могу и меряться с ним, изучав этот язык только по книгам, рукописям и памятникам; и я чрезвычайно сожалею, что в этом отношении, не будучи законным судьею, не могу воздать должных похвал этому замечательному молодому человеку. Вообще по своим сведениям в арабском языке г. Сенковский совершенно способен занять с честью и пользой кафедру этого языка и столько же может быть полезен и на поприще дипломатическом. Его любовь и энтузиазм к восточным языкам, редкое усердие, которое он уже показал, и особенная способность к языкознанию, соединенные с обширными сведениями, служат ручательством прекрасных надежд на услуги, которые он может оказать как на поприще дипломатических сношений Империи с Портой, так (надеюсь и желаю) и в области науки».

Уже в первый год пребывания в профессорской должности, несмотря на поглощенность новыми заботами, Сенковский кладет начало знаменитому циклу своих «Восточных повестей»: Двадцати трех лет он опубликовал на страницах альманаха «Полярная звезда» самое раннее творение в этом жанре, созданное им на уровне зрелого филологического мастерства, представляющее не часто встречающийся и ныне сплав науки и литературы — «Бедуин. (С арабского)». В следующем 1824 году «Полярная звезда» поместила вторую повесть «Витязь буланого коня. Арабская касыда. (С арабского)», вызвавшую восторженные слова Пушкина в одесском письме от 8 февраля, обращенном к его другу, редактору альманаха и будущему декабристу А. А. Бестужеву: «Арабская сказка прелесть: советую тебе держать за ворот этого Сенковского». Роковой для «Полярной звезды» 1825 год отмечен появлением в ней уже трех произведений, продолжающих цикл. Это «Деревянная красавица. (С татарско–азербайджанского наречия)», «Истинное великодушие. (С арабского)» и «Урок неблагодарным. (С персидского)». По поводу столь сильного продвижения академик И. Ю. Крачковский говорит: «Трудно отделаться от предположения, что именно отзыв Пушкина усилил энергию Сенковского в избранном направлении» (статья «Источник «Витязя буланого коня» и других восточных повестей Сенковского», Труды ВИИЯ, № 2, 1946, с. 5). Однако прежде всего в статье нельзя найти свидетельство тому, что мнение Пушкина стало известно Сенковскому, и сомнительно, что редактор без особой необходимости сообщил автору, одному из многих, с кем он был связан чисто должностными отношениями, отрывок из личного письма. Более того, блистательному пришельцу, перед которым так сразу распахнулась дверь столичного университета, следует ли знать о частной переписке члена тайного общества с поэтом, удаленным прочь от державных берегов Невы? Скорее можно думать, что пушкинская оценка особенно расположила Бестужева к произведениям, которые предлагал ему для печати Сенковский, он старался создать для них «режим наибольшего благоприятствования». Нужно иметь в виду и другое обстоятельство, которое вытекает уже из самого характера творца «Восточных повестей»: рано осознав свою одаренность и обладая необыкновенной трудоспособностью, он проникся высокой целеустремленностью и, мужая от одного счастливого свершения к другому, все более твердо приобретал веру в свои возможности. Зная себе цену, он становился все более равнодушен к чужим суждениям о нем — увы, это могло относиться и к слову Пушкина, которого в описываемые годы, занятый своим путешествием, а позже арабско–турецкими лекциями и востоковедными этюдами, будущий «Барон Брамбеус», вполне вероятно, знал понаслышке, тем более что поэт находился далеко от столицы.

Одухотворенность стремила Сенковского все дальше. 1828 год принес ему обнародование еще двух повестей: «Северные цветы» Дельвига напечатали «Бедуинку», «Альбом Северных муз» — «Смерть Шанфария»; оба произведения — дальнейшие переводы с арабского. Спустя два года в тех же «Северных цветах» появилась последняя повесть из основного цикла: «Вор. (С арабского)».

К этим трудам примыкают «Антар», увидевший свет в «Новоселье» за 1833 год, и «Поэзия Пустыни, или Поэзия Аравитян до Магомета», помещенная в «Библиотеке для чтения» пятилетием позже. Первый образец представляет собою завершающее звено и высшую точку той эволюции в востоковедно–литературном творчестве Сенковского, которая постепенно и необратимо нарастала, а начиная с «Бедуинки» убыстрила свое движение: речь идет о все большем отходе от строгого следования восточному подлиннику в сторону свободного повествования на основе содержания источника,. когда от свершения к свершению перевод сменяется обработкой, а последняя — фантазией на тему оригинала. «Антар» и был такой фантазией, изощренно красивой поэмой в прозе на восточный сюжет. «Эта повесть не перевод с арабского и не заимствована из известного арабского романа «Антар», а оригинальное создание в духе арабской поэзии», — стоит в примечании к произведению («Собрание сочинений Сенковского», т. I. СПб., 1858, с. 321). Романтический шедевр, в котором нерасторжимо слились знания ориенталиста первой величины и талант заметного литератора своего века, вдохновил Римского–Корсакова на создание одноименной симфонии, в программе которой доныне звучат слова Сенковского. Второй этюд — «Поэзия Пустыни» — это уже нечто другое. Перед нами строгий, но живой филологический очерк, насыщенный фактами и, — что более важно в науке, но не всегда в ней встречается, —собственными раздумьями над избранным предметом. На последних лежит печать особой свежести, поэтому они и теперь не утратили своего значения — особенно выразительны те, где автор дает оценку европейским переводам древнеаравийской поэзии. Не именно ли эти суждения вместе с другими, вышедшими из–под того же пера в более ранние годы, внушили И. Ю. Крачковскому его слово о том, что «даже отдельные мысли Сенковского на арабистические темы, его «мелкие замечания», по словам Розена, заставляют задумываться и теперь, хотя они часто скрыты завесой ярких фраз «дерзкого, талантливого и насмешливого литературного скептика» (И. Ю. Крачковский. Избр. соч., т. 5, М–Л., 1958, с.77), не они ли? При всей своей самостоятельности «Поэзия Пустыни» представляет не замкнутую статью, а развернутое научное введение к переводу одного из сокровищ доисламского стихотворчества — знаменитой «моаллаки» Лебида. О качестве последней работы как арабистического свершения И. Ю. Крачковский отзывается следующим образом: «Она («Моаллака» Лебида, — Т. Ш.) представляет фактически перевод, выполненный с предельной точностью» («Источник «Витязя буланого коня» и других восточных повестей Сенковского», с. 26–27).

Среди других работ Сенковского–арабиста должны быть замечены такие, как: «Об изучении арабского языка»; «Отрывки из путешествий по Египту, Нубии и Верхней Эфиопии»; «Воспоминания о путешествии в Нубию и Сирию». Первая представляет изложение вступительной лекции, прочитанной в Петербургском университете 18 августа 1822 года; в ней обращает на себя внимание отрицание устоявшегося взгляда, согласно которому существуют два раздельных арабских языка — старый классический и новый разговорный. Опираясь на свои наблюдения во время пребывания на Востоке, юный профессор утверждает существование единого языка. Эта статья любопытна и как первое публичное выступление по–русски автора, поляка по происхождению. «Путешествия» — живая картина быта и нравов разноплеменных народов западной Азии и северо–восточной Африки, испытавших на себе давнее и длительное воздействие арабской культуры и наряду с этим сохранивших отдельные черты, иногда многочисленные, своего доисламского образа жизни. Описание этого самобытного мира у Сенковского сделано ярко и выпукло, оно будит мысль, и недаром путевые очерки молодого, но уже зрелого востоковеда с наслаждением, не в силах оторваться от увлекательных страниц, проглатывал близкий друг Пушкина, чуткий ко всему новому Кюхельбекер. Beроятно, под свежим впечатлением от главы «Воспоминания о Сирии», напечатанной в пятом томе «Библиотеки для чтения» за 1834 год, он писал своему племяннику и воспитаннику Н. Г. Глинке (1811—1839) 9 июля 1835 года: «Сенковский в нашем отечестве очень отрадное явление, таланту у него пропасть, чувство его глубоко и живо… Я литератора Сенковского, литератора и ученого европейского ни с кем из наших не сравниваю: он всех нас… (не исключая никого) далеко перевешивает ученостью и основательностью познаний…»

Слова ссыльного декабриста говорят о многом.

«В арабистике капитальных трудов Сенковский не оставил, — читаем у И. Ю. Крачковского, — но все же его наследие заслуживает внимания и теперь, как заслуживает оно и специального исследования арабиста. Основной результат его деятельности сказался главным образом в усилении «ориентализма» в русской литературе, с большей долей талантливости и с большим размахом, чем в школе Болдырева [1780—1842; профессор восточных языков в Московском университете. — Т. Ш.]. Сила его — в «Восточных повестях»…» (И. Ю. Крачковский. Избр. соч., т. 5, с. 76). Итак, «не оставил капитальных трудов». Однако, если считать, что арабистика должна служить не только арабистам, то нужно согласиться с тем, что труды Сенковского, обращенные ко всей читающей России, раскрывавшие духовные сокровища Востока перед ее умом и сердцем, весьма выигрывают в сравнении со многими тщательно и тонко обработанными, но безжизненными учеными изделиями, к которым время от времени приникают лишь специалисты, чтобы произвести на свет новое подобие таких книг. Деятельность, при которой та или другая научная область делает свои открытия достоянием всего общества, естественно, не остается без отзвука, подчас неожиданного, нередко большой силы. Не ища многих примеров, можно принять в качестве доказанной ту мысль, что сведения, полученные при чтении работ Сенковского, явились одним из главных источников знаменательного высказывания Пушкина, относящегося к 1834 году: «Два обстоятельства имели решительное действие на дух европейской поэзии: нашествие мавров и крестовые походы. Мавры внушили ей исступление и нежность любви, приверженность к чудесному, роскошное красноречие Востока». Полностью происхождение этих слов выяснено в нашей книге новелл «Мавры внушили…», пока не опубликованной.

В связи с приведенным сужением Пушкина следует сказать о том, что арабистические работы Сенковского, в частности «Восточные повести», не только познавательны, но и высоконравственны — наиболее яркие образцы можно видеть, например, в заключительных сценах «Бедуина», «Бедуинки» и «Вора». Среди возвышенных страниц, облагораживающих душу, есть, пожалуй, единственное исключение–повесть «Урок неблагодарным», переведенная с персидского: порицание человека за то, что он в час, когда впервые проснулась в нем совесть, высказал горькую правду о своем благодетеле, представляется морально сомнительным.

Весьма обогатил науку ряд крупных переводов Сенковского, лежащих за пределами собственно арабистики. Двадцатипятилетие жизни, стремительно разворачивавшейся, юный ученый отметил выпуском в свет своего Двухтомного труда «Collectanea z dziejopisow tureckich rzeczy do historyi Polskiej stuzacych, z dodatkiem objasnien potrzebnych i krytycznych uwag» [127] (Варшава, 1824–т. I, c. IX + 224; 1825–т.II, с. XIV + 308). Следующее перечисление предметов повествования дает наглядное представление о содержании. Вступление: турецкие историки и их важность для истории Польши и России (с. I —IX); Варнская война по летописям Хаджи Саададдина (с. 1—71); вторжение в Галицию в 1498 году, по этим же летописям (с. 72—91); войны в Молдавии и Валахии, по сообщению Наимы Эфенди (с.92—122); ссоры с Оттоманами по поводу казаков и дневник Хотинской войны, по этому же источнику (с. 123—244). Во втором томе после предисловия (с. I —XIV) продолжается привлечение данных из летописей: дальнейшая война с Оттоманами по поводу казаков в царствование Михаила и Яна III [128] до союза с Австрией, по летописям Решида Эфенди (с. 1 — 127); поход турок под Вену и дальнейшая война с ними до заключения Карловицкого мира, по этим же летописям (с. 129— 208). В приложениях даются извлечения из летописей Васыфа Эфенди, говорящие о посольстве 1755 года Дервиша Мухаммеда Эфенди в Россию, посольстве 1757 года Мухаммеда Ага в Польшу, посольстве 1763 года Ресми Ахмеда Эфенди в Пруссию; здесь же помещена и грамота 1578 года Мурадхана [129] к Стефану Баторию. Одновременно (1824 г.) в Петербурге вышла работа Сенковского «Supplement а l’Histoire generate des Huns, des Turks et des Mogols, contenant un Abrege de l’histoire de la domination des Uzbeks dans la grande Bukharie, depuis leur etablissement dans ce pays jusqu’a l’an 1709, et une continuation de l'histoire de Kharezm, depuis la mort d’Aboul–Ghazi–khan jusqu’a la meme epoque» [130]. Она представляет приложение к программе лекций Петербургского университета на 1824 год и заключает в себе изложение истории Великой Бухарии по Мухаммеду Йусуфу Мунши с примечаниями переводчика; в конце книги помещены отрывки из персидского текста бухарского историка и предисловие Сенковского на персидском же языке. Как и предыдущий труд, «Supplement» был замечен знаменитым венским востоковедом Хаммером–Пургшталлем, деятельность которого в определенное время столь неожиданно соприкоснулась с творчеством Бальзака и Гете; отозвался на выход книги и прославленный Сильвестр де Саси во Франции; оба посвятили печатному выступлению русского востоковеда восьмистраничные рецензии в западных изданиях. Де Саси закончил свой отзыв словами: «…сочинение г. Сенковского показывает чрезвычайно обширные сведения автора в языках Азии, со включением даже китайского, и составляет тем более приятное явление в области восточной литературы, что заставляет ожидать весьма многого от автора». Отчасти это суждение, вероятно, вызвано тем обстоятельством, что истинный ученый всегда способен достойно оценить блеск филологического таланта в чужой работе: двадцатичетырехлетний арабист не только написал к ней предисловие по–персидски, но и перевел татарско–джагатайские стихотворения издаваемого историка стихами на турецкий (османский) и арабский языки. 1830—1831 годы принесли читающей России два художественных перевода: «Мирза Хаджи–Баба Исфагани в Лондоне. Перевод с английского» (четыре части, 262+276+262+317с.) и «Похождения мирзы Хаджи–Бабы Исфагани в Персии и Турции, или Персидский Жилблаз» (четыре части. 287 + 275 + 316 + 308 с.) С новой силой здесь проявились и литературный дар, и всеохватывающие знания Сенковского. Обе книги представляют обогащенное востоковедным опытом переводчика расширенное переложение известного в те годы романа Джеймса Мориера, британского посланника в Персии. Автор «Путешествий в Персию, Армению и Малую Азию», Мориер оставил живую картину нравов и обычаев ближневосточных народов, своего рода этнографическую поэму. Сенковский, конечно, не мог пройти мимо такого произведения — споря и сотрудничая с творцом подлинника на каждой странице, он передал русскому читателю много свежих сведений из малоизвестной области. «Он подал, — пишет его биограф П. Савельев, — едва ли не единственный у нас скромный пример переводчика, равносильного с автором в знании предмета и передающего книгу, какую мог бы написать он сам» («Собрание сочинений Сенковского», т. I, с. LXV). По времени выхода в свет и по языку рядом с переведенным романом Мориера стоит «Эймундова сага», напечатанная во втором выпуске «Библиотеки для чтения» за 1834 год после большой статьи Сенковского «Скандинавские саги», занявшей около восьмидесяти страниц первого выпуска. В заглавии отдельного издания сказано: «Eymundar Saga. Эймундова сага. Сказания об Эймунде Ринговиче и Рагнаре Агнаровиче, скандинавских витязях, поселившихся в России в начале XI века. Перевел с исландского и критически объяснил О. Сенковский, доктор философии, профессор восточных языков и словесности в Санкт–Петербургском университете, и проч.» (71 с.). Обе работы связаны с интересом Сенковского к русской истории, который, в частности, привел к появлению его статей: «Два примечания к Геродотову описанию Скифии. I. О древнейших названиях славян. II. О голубом и огненно–красном народе вудинов»; «О происхождении имен руссов». Последний значительный труд Сенковского в занимающей сейчас нас области возвращает читателя к тюркологической теме, начатой «Collectanea»: это «Сок достопримечательного. Записки Ресми Ахмеда Эфенди, турецкого министра иностранных дел, о сущности, начале и важнейших событиях войны, происходившей между Высокой Портой и Россией от 1182 по 1190 год гиджры (1769 — 1776 гг.). Перевод с турецкого». Вышедший в свет почти через два десятилетия после первого опыта (1842), «Сок» покоится на той же основе, неоспоримом условии научного исследования: audiatur et altera pars (должна быть выслушана и другая сторона).

Двадцати шести лет Сенковский стал доктором философии Краковского университета, двадцати семи — действительным членом Азиатского общества в Лондоне, двадцати восьми — членом–корреспондентом Санкт–Петербургской академии наук.

В 1847 году, еще не достигнув полувекового рубежа, он уходит из университета на пенсию.

«Историк Университета отмечал, «что тогда как с преобразованием Университета по уставу 1835 г. все зажило в нем новою жизнию, несравненный профессор арабского языка стал охладевать — не в любви своей к предмету, а к успехам его в Университете, вследствие того, должно быть, что в учебном ведомстве явным образом не ценили ни заслуг, ни достоинств этого необыкновенного человека. Покойный ректор Университета П. А. Плетнев, с такою любовью провожавший добрым словом каждого из товарищей–профессоров, покидавших Университет, даже и Плетнев этот, упоминая в акте 1848 г. о том, что Сенковский оставил Университет после 25–летней службы, не нашел возможным выразить по этому случаю даже самого сухого сожаления об утрате, которую нес Университет, тогда как Университет лишался величайшей из своих тогдашних знаменитостей…» (И. Ю. Крачковский. Избр. соч. т. 5, с. 76).

«Сенковский довольно редко бывает на лекциях», — с грустью писал из Петербурга Чернышевский своему учителю в Саратове — арабисту Саблукову незадолго до события 1847 года.

Теперь блистательный профессор остался исключительно Бароном Брамбеусом, одним из образованнейших и остроумнейших русских литераторов. Его слава столь широка, что он попадает на язык бессмертному герою Гоголя, вдохновенно сочиняющему небылицу за небылицей, и оказывается известным далеко от берегов Невы —его никак нельзя назвать «петербургским прозаиком».

«Xлестаков. Все это, что было под именем Барона Брамбеуса… все это я написал.

Анна Андреевна. Скажите, так это вы были Брамбеус!

Хлестаков. Как же, я им всем поправляю статьи».

Сенковский прожил в Бароне Брамбеусе вторую жизнь.

* * *

Откуда снизошла в его сердце тяга к арабистике? Как он учился, как достиг своих высот — истинных и признанных строгим судом времени?

Виленский университет, где сам воздух был пропитан подлинной наукой, должен быть назван в первую очередь. Профессор античной словесности Готфрид Гроддек и знаменитый историк Иоахим Лелевель своими лекциями стремили мужавшую мысль даровитого студента к Азии. О первом из них Сенковский вспоминал: «Он заохочивал нас к изучению Востока, его нравов, понятий, литератур и говорил: «Через него вы яснее поймете Древнюю Грецию. Востоком объясняется Греция, Восток Грецией; они родились, выросли и умерли вместе. Ройтесь во всех развалинах, сравнивайте все, что ни найдете здесь и там: тут есть сокровища, еще неведомые нынешнему разуму». Следствием слов Гроддека, таящих в себе вечно живое научное откровение, было то, что юный воспитанник самоучкой стал изучать восточные языки.

По–видимому, начал он с арабского, ибо еще в стенах университета, восемнадцати лет, издал басни Лукмана в польском переводе с подлинника. Первый успех не удовлетворил его, но окрылил — в часы работы над любым текстом живому уму открываются новые просторы и глубины вечно манящего моря того или иного языка, однако предмет исследования требует ограничения, дальнейшее движение мысли приходится до времени сдерживать, но оно желанно! Мысли необходимо постоянное движение, в этом ее жизнь, так нарастает знание. В своих «Воспоминаниях о Сирии» Сенковский оставил яркую картину трудного пути арабиста к вершинам науки:

«С тою жадностью к науке, с тою доверенностью к своим силам, с тем презрением здоровья и упрямством в достижении возмечтанной цели, которые легко себе представить в неопытном человеке лет двадцати, я некогда бросился, без проводника и пособия, в этот неизмеримый чертог природы — один из великолепнейших чертогов, воздвигнутых ею на земле в ознаменование своего могущества — не рассуждая об опасности не выйти из страшного лабиринта заоблачных вершин, на которых можно замерзнуть среди лета, и раскаленных пропастей, где органическая жизнь жарится в самой страшной духоте, какую только солнце производит. Ограниченные средства повелевали мне узнавать скоро все, что я мог узнать в том краю, и не забывать ничего однажды приобретенного памятью. С потом чела перетаскивал я свои книги с одной горы на другую — книги были все мое имущество — и рвал свое горло в глуши, силясь достигнуть чистого произношения арабского языка, которого звучность в устах Друза или Бедуина [131], похожая на серебряный голос колокольчика, заключенного в человеческой груди, пленяла мое ухо новостью и приводила в отчаяние своею неподражаемостью.

Уединенные ущелия Кесревана [132] окружая меня колоннадою черных утесов, вторили моим усилиям: я нередко сам принужден был улыбнуться над своим тщеславием лингвиста при виде, как хамелеоны, весело пробегавшие по скалам, останавливались подле меня, раскрывали рот и дивились пронзительности гортанных звуков, которые с таким напряжением добывал я из глубины легких. Возвратясь в конурку, занимаемую в каком–нибудь маронитском монастыре, я так же отчаянно терзал свои силы над сирскими и арабскими рукописями, отысканными в скудной библиотеке грамотного монаха: поспешно списывал любопытнейшие из них, читал наскоро те, которых не успевал списать, делал извлечения, отмечал найденные в них живописнейшие фразы или заслышанные идио[ма]тизмы разговорного языка и твердил их наизусть всю ночь. Два, много три часа отдыха на голой плите, с словарем вместо подушки, были достаточны для возобновления бодрости к новым столь же насильственным занятиям, которые прерывались только охотою за бегающим по сырым стенам келии скорпионом или абу борейсом, ящерицею невинною, даже красивою, но поселявшею во мне непреодолимое отвращение. Исчерпав в несколько дней мудрость бедной обители, я отправлялся далее искать новых упражнений и разделять с другими отшельниками блюдо варенной в деревянном масле чечевицы. Так провел я шесть или семь месяцев, пока неумеренное напряжение умственных и телесных сил, грубая и нездоровая пища, усталость и лишения всякого рода не остановили моей пылкости опасною болезнью, которая заронила в мою грудь зародыш постоянного страдания — быть может, преждевременной смерти. Этот урок еще не уразумил юного образа мыслей. Едва оправившись от горной лихорадки, я снова бросился на арабский язык с прежним ожесточением…

…Усилия мои в изучении местного арабского наречия венчались успехом, который льстил моему самолюбию: я сознаюсь в этом без ложной скромности… Я считал себя почти равный Аристотелю, когда Аравитяне — которые к своему языку проникнуты настоящим обожанием любовников, и новые каламбуры, быть может, весьма основательно, ценят так же высоко, как мы новые мысли, — называли меня фейлусуф, философом за то, что я хорошо произносил их гортанные буквы, или спорили со мною, что я не Франк, а должен быть ибн–эль–Араб, арабский сын…» [133]

Научную одержимость Сенковский старался передать своим ученикам в Петербургском университете — среди них М. Г. Волков стал долголетним сотрудником основателя Азиатского музея Френа, В. В. Григорьев — крупным историком Востока, В. Г. Тизенгаузен — признанным нумизматом, П. С. Савельев — известным археологом. О последнем его биограф рассказывал: «Представлялась надобность, при занимавшем его вопросе, прочесть что–нибудь существенное на языке ему не известном: он принимался тотчас за лексикон, за грамматику этого языка, в четыре–пять дней приводил себя в состояние переводить, извлекал или переводил что нужно и затем забывал, разумеется, этот язык до новой с ним встречи. Таким образом случалось ему переводить с венгерского, с древнеисландского. О том же, что он знал употребительнейшие языки Европы и читал, по нужде, на всех остальных, на голландском, например, на испанском или на шведском, нечего и упоминать, потому что это дело обычное почти всем ориенталистам». В этой неукротимой тяге к изучению все новых и новых языков, в вечной научной неудовлетворенности и жажде новых знаний хорошо видна высокая школа учителя.

«Ведь я не Сенковский, чтобы знать все в мире языки!» — говорит герой одной из повестей Бестужева–Марлинского. Тот, о ком у этого героя зашла речь, был, однако, не лишь языковедом широкого размаха: он глубоко изучал всю совокупность исторического творчества народов Азии и античного мира, литературы средневековой и новой Европы, археологию, астрономию, музыку, естествознание и оставил след в каждой из этих областей. Ищущая мысль стремила его ко всему неизведанному; в его доме играли знаменитые пианисты и скрипачи, а родство с архитектором А. П. Брюлловым открывало ему вход в мир художников. Но скромность была постоянной спутницей его жизни. «Кто из нас может льстить себя надеждою, — ронял он уже на закате своих дней — будто он знает все, что теперь известно человеку по бесчисленным отраслям знания? Кто скажет, будто он обнял и постиг все факты, когда мы ежедневно видим, как факты, казавшиеся самыми достоверными, беспрестанно изменяют свой вид и свою сущность при ближайшем разборе; когда эти основания истин так шатки и переменчивы; когда каждая отдельная наука распространяет опытами свои пределы и становится самостоятельною?» [134] Но этот признанный ум старался достичь наибольшего.

Долг своей жизни, истекшей 4 (16) марта 1858 года, Сенковский мог считать выполненным.

Приложения

Следующий отрывок из работы Сенковского «Поэзия Пустыни, или Поэзия Аравитян до Магомета» весьма любопытен в двух отношениях: во–первых, он показывает, что, как востоковед–исследователь, Сенковский мыслил глубоко и независимо; для него не истина существует, поскольку ее высказывают авторитеты, а наоборот, авторитеты существуют лишь в той мере, в какой они высказывают истину. Во–вторых, высказывания Сенковского о европейских переводах арабской поэзии не утратили своей остроты и сейчас, ибо насколько наша наука может гордиться выполненными ею переводами западных стихов, настолько переводы восточных не всегда могут быть названы таковыми в строгом и точном смысле этого слова. В своих суждениях автор «Поэзии Пустыни» мог опираться на впечатления не только собственные, но и те, которые сложились у другого заметного представителя польского ориентализма, Вацлава Ржевусского, путешествовавшего в те же годы, что и Сенковский, но в Центральной Аравии. Образ Ржевусского увековечен Мицкевичем в поэме «Фарис», рядом с которой стоят два других «арабских» произведения польского поэта — «Альмотенабби» и «Шанфари». Мицкевич, работая над ними, пользовался консультациями Сенковского — все они составляли один круг, общение было достаточно тесным.

О. Сенковский

Поэзия пустыни или поэзия Аравитян до Магомета

(В отрывках)

«Величайшее несчастие древней арабской поэзии состоит, конечно, в том, что те, которые старались нас познакомить с нею посредством переводов, не видали никогда Аравитян и не способны были чувствовать никакой поэзии. Отличнейший арабист нашего времени, покойный Сильвестр де Саси, более всех сделал известными в Европе произведения арабского поэтического гения и более всех лишил эти произведения существенной их занимательности для европейского поэта. Переводы его, гладкие и точные, бледны до крайности: можно себе представить, какова должна казаться бурная, кипучая речь вдохновенного Бедуина, когда ее переоденут в парижскую фразеологию! Школа, которую создал этот знаменитый ориенталист во Франции и Германии, наследовала его любовь к арабской поэзии, и продолжает переводить нам ея творения, то есть продолжает убивать ее в своих переводах, в которых отчаянная буквальность истребляет всю красоту, всю силу, весь характер оригиналов. Эти деревянные переводы составляются без всякого чувства поэзии и даже без точного уразумения силы и живописности выражений; словарь играет здесь гораздо большую роль, нежели основательное понятие о предмете. Хлопочут о словах, трудолюбиво сличают рукописи, подбирают и сравнивают различные чтения, мучительно добиваются до логического смысла: все это очень похвально, но бесполезно для поэзии. Да и можно ли передавать на другом языке древнюю арабскую поэзию, поэзию пустыни, никогда не видав ни пустыми арабской, ни образа жизни ея жителей? Какое понятие имеет Европеец о кочевом народе и его быте? Это такие предметы, которых городской житель и воображение, воспитанное европейскою образованностью, никогда не постигнет, если сами их не видали. Не удивительно, таким образом, если ориенталисты, которые никогда не выезжали из Европы, судят об них чрезвычайно странно. Этот упрек можно обратить и к двум недавно вышедшим сочинениям, в которых говорится о поэзии Аравитян до Магомета, именно, «Lettres sur Thistoire des Arabes» — г. Френеля и «Die Poesie der Araber», доктора Вейля. Правда, оба эти писателя были в Египте; но Египет не пустыня и Египтяне не Бедуины, и, при всем уважении к познаниям доктора Вейля, нельзя не назвать взглядов его на эту поэзию чисто немецкими кабинетными взглядами. Между прочим, он, с большими усилиями учености, старается убедить нас, что можно писать стихи «и вне покойного кабинета», и все это для того, чтобы приготовить нас к своему открытию, что первые арабские поэты были в то же время и воины. Да кто же в том сомневался? Разве мы этого не видим из самого содержания их творений? Мы осмелимся сказать более г. Вейлю: эти поэты были простые кочевые Бедуины.

Первое, и совершенно ложное, понятие всякого Европейца о кочевых племенах заставляет его воображать эти народы дикими. Он смешивает их с дикарями Америки и островов Южного Океана. Между тем большая часть кочевых племен грамотна, имеет книги, литературу и не чужда даже искусств. Посмотрите, как рисуют наши Буряты! Право, их картинки во сто раз лучше тех, какими украшались европейские книги в семнадцатом веке. В этих дымных юртах неоднократно учреждались училища, семинарии и даже академии; эти «пастухи» не раз сочиняли правильные истории своего племени; в этих степях, между стад овец и верблюдов, часто гремела слава поэтов, умозрительных философов и богословов. Даже созерцательная жизнь находила доступ к их улусам, и нет сомнения, что многие кочевые поколения бывали и бывают несравненно образованнее иных народов земледельческих и оседлых. Монголы, конечно, выше Черногорцев и Албанцев в этом отношении. Как ни странною кажется нам возможность существования таких обществ, которые с своими училищами, с своей литературой, с своими поэтами, историками, художниками каждую весну переходят в другое место, на новое пастбище и питают непреодолимое отвращение к оседлой жизни и ея удобствам, тем не менее эта возможность — факт, который неоднократно встречаем мы в истории человечества и можем поверить еще и в наше время.

…Бедуин — стихотворец от природы и по превосходству импровизатор. Можно было бы счесть за восточные гиперболы беспрерывные рассказы истории арабской литературы о необыкновенных дарованиях кочевых мальчиков и девушек, которые говорили не иначе как стихами, и превосходными стихами; ноте, которые бывали в улусах Арабов Аназе и хорошо знают их язык, могут засвидетельствовать, что и теперь, при всем унижении Бедуинов, встречаются у них этого рода маленькие, оборванные или и совсем голые гении, которые на всякий вопрос ваш отвечают двустишием. Если вспомним всю трудность правил арабского стихосложения, до сих пор совершенно эллинического, основанного на точной просодии слогов, и при том сопряженного с условными окончаниями слов, чуждыми языку разговорному, то этот дар импровизации в неученых юношах покажется почти чудом, и мы легко поймем, почему арабские писатели всегда ему так сильно удивлялись и с таким удовольствием приводят стихи, слышанные от степных Саннацаров и Коринн.

…Как во время французского классицизма греческие боги, богини и мифы были главными пружинами европейской поэзии и источниками всех сравнений и метафор, так точно у городских арабских поэтов во все времена обстоятельства кочевой жизни и пустыня составляли единственный колодец, в котором они почерпали свои фигуры, свои аллегории, все свои поэтические выражения.

…Бедуинский наездник обыкновенно был в то же время и поэт, особенно в поэтическое время своего язычества, пока учение Магомета не превратило его в религиозного фанатика и не наложило печати отвержения на поэзию как на внушение дьявола и занятие, противное Аллаху. Но причины быстрого упадка бедуинской поэзии, то есть единственной древней поэзии Аравитян, потому что оседлые всегда, кажется, были только плохие стихотворцы и подражатели Бедуинов, не должно искать исключительно в исламизме, религии, впрочем, крайне враждебной поэтическим порывам и свободе воображения. Этот огромный переворот, который вывернул все понятия, все нравы оседлых и кочевых Аравитян, должен был, конечно, постепенно убить поэзию пустыни и в самой даже пустыне, дав совершенно другое направление мыслям, чувствам, занятиям и отношениям. Но Бедуины всегда были плохие мусульмане, и главная причина — другая: оружие Бедуинов обращено было против «неверных», то есть иностранцев; с той поры они могли сочинять поэмы только в похвалу себе и своим подвигам, и самое однообразие похвал должно было отнять всю прелесть у их поэзии. Кончились времена независимости и тех междуусобных войн одноплеменных поколений, которых фа́рисы (рыцари) вызывали друг друга на бой с тростниковым копьем в руке и с рифмическою бранью на устах и старались быть победителем противника и оружием, и стихотворным искусством, потому что в этом и состояла слава настоящего фариса; а с уничтожением подобных состязаний рушилось по необходимости и искусство, несмотря на врожденную склонность к поэзии. Передвижения бедуинских масс на чужбину и войны их с иностранцами, под знаменами первых халифов, были бесспорно важнейшею и первою причиною упадка их любопытной и оригинальной поэзии…»

Моаллака лебида [135]

(С арабского)

«Исчезли ее ставки, ее ночлеги и отдыхи в Мине! Одичали Чертова–Гора, Реджам и скалы Рияна, и только ветер обнажает скачками рисунок бывших жилищ, похожий на полуистертую надпись на утесе. Вот еще помет животных!.. Не одна уже ярмарка состоялась в Мекке со времени удаления их владычицы; много–много раз повторялись уже для воинов месяцы запрещенные и позволенные; и много раз весенние созвездия напрасно питали эту безлюдную землю, напрасно падали на неё ливни из гремящих, падали дожди и слякоти из всех ночных, и утренних, омрачавших все небо, и вечерних, отвечавших друг другу грохотом.

Теперь здесь полынь раскидывает свои высокие ветви, страусы и газели выводят птенцов, и спокойно после родов стоят под утесом круглоглазые над своими сернятами, между тем как их молодежь гуляет группами по поляне. Горные потоки по временам отмывают занесенные песком основания юрт, словно писцы, что каламами возобновляют письмена старинной книги, или сафьянщицы, которые посыпают изношенную кожу синькою в виде кругов, и вдруг выходит наружу прежний узор. Стою и спрашиваю (куда удалилась Навара); но что пользы спрашивать глухие, вечные (утесы), которым речь не дана? Опустели они!.. Но прежде жило здесь многолюдное поколение. Оно откочевало в одно утро и оставило после себя одни только колья палаток и куски пробочного дерева (выпавшие из щелей юрт). Жестоко опечалил тебя, Лебид, в это утро вид скромниц улуса, когда оне понеслись на верблюдах, попрятавшись за бумажными занавесками гаудеджей (женских седел), на которых палатки уныло скрыпели, и выглядывая из всякого закутанного (домика своего), которого столбики осенялись сверху их узелками, с боков серпянками и дабою! Там, на этих верблюдах, сидели оне группами, словно лани тудыхские или газели Веджры, поворачивающие свои шейки, чтоб умильно взглянуть на птенцов, повисших у сосцов их. Но верблюдов понудили к бегу мужчины, и вскоре мираж скрыл весь поезд, который принял причудливые формы бишских утесов с их тамарисками и скалами… Зачем тебе, Лебид, вспоминать о Наваре! Она удалилась; она расторгла все узы, все свои связи с тобою; коварная Мурриотка, она, верно, остановилась не ближе как в Гайде или в соседстве хеджазских людей: где ей теперь думать о тебе! Она, быть может, живет теперь на восточных отлогостях Джебелейна и Мухаджджара: там Ферда, Рухам и Суваик окружили ее своими утесами; а если перекочевала к границам Емена, то, вероятно, она теперь в Вехафэль–Кагре или Тыльхаме! Прекрати, прекрати всякую привязанность к той, обладание которою невозможно! Плохой тот друг, кто первый расторгает союз дружбы! Обратись с своими подарками к менее жестокой; а когда дружба ее станет прихрамывать, когда начнут спотыкаться ее ножки, то и ты можешь расторгнуть – умчаться в пустыню на измученной набегами (верховой верблюдице), которые оставили в ней одну лишь крошку животного: от беспрерывного давления седла на спине и на горбе ее кожа прильнула к костям; дорого пришлось бы заплатить за кусок ее мяса; она исхудала, избились ее деревянные подковы, и, несмотря на все это, она весела в узде и несется, словно белый клочок паров, оставшихся на небе от тучи, которые вечером гонит южный ветер; словно полногрудая (сайга), беременная от белоногого, которого избили копытами, искусали, обезобразили другие ревнивые самцы, и он, весь оцарапанный, уводит ее от них в песчаные сугробы Талбута и сердится на нее за неповиновение, за ее любовные прихоти к его соперникам: и вот там, с одного из этих холмов, окидывает он беспокойным взором гладкую нагую пустыню, на которой, однако ж, нет ни бугорка, где бы мог спрятаться охотник, разве только за путевыми столбами; и в этом безводном месте держит он самку свою целые шесть зимних лун; росой принуждены они довольствоваться вместо питья; длится бесконечно тяжкий пост его и пост ее; но наконец нет сил выдержать долее, надобно подняться на решительность, на твердость, — твердость–то всегда ведет к успеху, — и они помчались к воде: колючки бело–терновника поранили им пятки, дует летний (самум) с своими попеременно жаркими и холодными порывами, а они все мчатся да подымают, опережая друг друга, предлинный (столб пыли), который летит тенью, словно дым зажженного, раздуваемого северным, и к которого пылающим щепкам подкинули зеленого бурьяну, — словно дым огня, высоко воздымающего свои светлые горбы; мчатся, и вдруг отстал он, чтоб заставить ее бежать впереди, — у него обыкновение пускать ее вперед, когда она хитрит, — и наконец бросились оба в самое русло ручья, переполненного, густо заросшего тростником, закутавшегося в камыш посередине, а по берегам закрытого лежачими и стоячими тростинками…

Да так ли еще мчится моя верблюдица! Нет, она скорей лесная (лань), которую обидели хищные, когда она оплошала, вверив вождю стада (самцу) надзор за сернятами: курносая, потеряла своего малютку и беспрерывно бегает взад и вперед, оглашая своим мычанием поляны между песчаными буграми! Его, беленького, разорвали по членам серые, алчные, ничем ненасытимые (волки). Подстерегли они ее неосмотрительность и нанесли ей горе, — потому что стрелы рока никогда не дают промаха! — а она прыгнула в чистую пустыню, и бежит, бежит… Вот пошел крупный (дождь) из слякоти и промочил все сугробы песку, потоком льется беспрерывный на спинную черту ее в мрачную ночь, которой тучи заслонили все звездочки на небе: она приютится в дупле кривого пня, живущего отдельно у хвоста насыпи сыпучего песку, и мерцает во мраке своей блестящей белизною, как бахрейнская жемчужина, снятая с своей нитки. Но лишь только уменьшилась темнота и начало светать, она опять бросается бежать; скользят ее тросточки (ноги) по мокрой почве; она приходит в беспамятство и блуждает между холмами Соаида целые семь равноденственных суток; наконец теряет всю надежду отыскать своего птенца. Не облегченная сосанием, грудь ее засохла. Но вдруг послышала она голос человеческий, который перепугал ее, раздавшись где–то за возвышенностью, — а человек страсть ее! — и пустилась изо всех четырех ног. Ей кажется, будто виновник опасности находится и впереди, и сзади. Охотники ее преследуют и, отчаиваясь догнать, пускают против нее косматых, борзых, тонких в пояснице: те ее настигли; она устремила против них острый рог свой, словно копье Сомгаровой работы и по наконечнику, и по всей своей отделке, чтобы отразить их: но она знает, что отразить невозможно, — потому что пришла ей от судеб погибель! Однако ж еще пронзила она им Кесаба (имя собаки), и тот облился кровью, и повергла Сахама (имя собаки) на поле сражения…

Вот на такой–то именно верблюдице, в самый светлый полдень, когда в раскаленном воздухе пляшут огненные блестки перед глазами путника и холмы одеваются в волшебный плащ миража, рыщу я себе по делам сердечным, не страшась соблазна, хотя злые языки и порицают подобные поездки. Да, разве ты не знала, Навара, что я так же ловко завожу связи, как и расторгаю их? что я, вольная птица, мигом покидаю места, которые мне не нравятся, разве уж злой рок пригвоздит тело мое где–нибудь к земле? Нет, я умею найти себе утешение! Ты еще не знаешь, сколько ночей со времени твоего вероломства, ночей свежих, оживленных музыкою и беседою, провел я приятно при свете луны! Сколько раз, отправившись к продавцу вина ночью, когда он уже снял свою вывеску и втридорога брал за свои напитки, не спрашивая о цене, приказывал я наливать себе чашу из всякого кувшина, старого, почерневшего, из фляг, которые при мне же он откупоривал и которых печати при мне были сломаны? Сколько раз, до самого утра, вкушал я там золотистое (вино), а подруга, сидя подле меня с мандолиной в руках, пробегала пальчиками по струнам, и я, на рассвете, при пении петухов, предавался еще удовольствиям, между тем как уже все спали в лавке? Сколько раз, в холодное, ветреное утро, во время перекочевки, когда люди принуждены были остановиться, убить верблюда и поделиться его мясом, чтоб несколько согреться пищею; когда сам Север держал в руке своей вожжи ветров, оберегал я один все поколение от нечаянного нападения врагов, смело, без кольчуги — кольчугу нес мой добрый конь — и не держа даже поводьев в руке, во время этих ранних разъездов — поводья бывали обвиты вокруг моего стана в виде кушака: так въезжал я на пыльные холмы для осмотра, холмы столь близкие к враждебному улусу, что пыль, поднятая копытами моего сердечного, расстилалась до самых значков, воткнутых перед ставкою (и, не думая о пище, разъезжал я таким образом весь день, между тем как поколение двигалось вперед); а когда наставала ночь неразглядная, когда страшные дивы (духи, злые гении) начинали шататься во мраке ущелий, по теснинам, тогда еще я выезжал на равнину, чтоб потешить душу прогулкой, и тогда еще мой неутомимый конь становился на дыбы, прямо как столб, словно неприступная, гладкая пальма, на которую никогда не могли взобраться собиратели фиников: тут я пускал его во всю прыть страуса, мчался со всей стремительностью, и он разгорячался, кости его приобретали легкость перьев, седло хлопало на нем, из ноздрей лился дождь, подпруга промокала от горячей пены его, а он все несся далее, упираясь в удила и стремясь вперед, словно летящий к водопою голубь, когда его мучит сильная жажда! (Умел я искать развлечения и в путешествиях по дальним сторонам.) Сколько с тех пор посетил я многолюдных (царских дворов), наполненных сильными людьми, съехавшимися отовсюду на поклон, и незнакомых друг другу?.. Дворов могучих, от которых все жаждают милостей и которых охуждения все страшатся! Там эти люди, угрожая себе взаимно мщением по тайным враждам, страшно смотрели друг на друга, словно дивы бедийской глуши, словно львы с толстою шеей, упершиеся в землю передними лапами для боя. Да, я презрел пустые притязания этих сборищ (где гордые оседлые считают себя выше нас, сынов пустыни) и воздал дворам только ту честь, какой они заслуживали в моем убеждении; и никто там, даже из числа самых знаменитых, не мог похвастаться каким–нибудь превосходством передо мною. (Что они делают хорошего? Что великодушного в их себялюбивой жизни? Чем они благороднее меня?) Сколько раз, во время голода в пустыне, убивал я своих верблюдиц для разыграния их по жребию и звал народ приходить на убой моего скота с палочками совершенно равной величины, просил брать без разбора и бесплодных, и годных на приплод и предоставлял их мясо всем соседям? Дальний гость и ближний сосед всегда находили у меня такое раздолье, как будто заночевали они в богатые травою низовья долины Тебале. У веревок шатра моего садится всякая нищая, безобразно оборванная старуха, словно «роковая лошадь» (привязанная на могиле витязя с тем, чтоб умерла на ней голодною смертью), а дети ее, сиротки, во время бушевания холодных ветров, образуют из себя венец около моих горшков и бродят в них, как в наводненных полных канавах. Из моего ведь роду постоянно, на всех собраниях поколений, кто–нибудь является защитником общенародного дела и спорщиком за правду! Из моих–то всегда бывает дельщик захваченной добычи, который каждому поколению отдает что следует, готов вспылить за чужие права, готов во всякое время пожертвовать своими, по врожденному благородству — муж честный, помогающий другим в гостеприимстве, щедрый приобретатель похвал, грабитель в свою пользу одной только славы, потомок роду, в котором прадеды положили семейным обычаем всегда так действовать, — потому что во всяком роде есть свой обычай. Не посрамят себя мои! Не пропадают дела их в забвении! Нет, благоразумие их никогда не увлекалось страстью! Так будемте всякий довольны тем, чем кого наделил Властитель (богов)! Что делать! нашему роду великодушные качества души выделил Тот, кто один знает, кому давать их! А когда был дележ честности между родов, всемогущий Дельщик присудил нам тоже самую знатную долю ее. Он–то и построил нам юрту благородства с высокою верхушкою, и каждый из наших, старик и мальчик, взобрался на нее до самой оконечности. Зато они и первые ревнители, когда поколение поражено ужасом внезапного нападения; они его фарисы, и они же судьи его!»

Виталий Наумкин. Сокотра — «Остров легенд»

Остров Сокотра, расположенный в бассейне Индийского океана [136], на протяжении столетий продолжает манить людей своей неповторимостью, загадочностью, красотой. Время долгие годы словно огибало этот остров, как бы консервируя там архаические условия жизни, обычаи и традиции. На Сокотре живут потомки одного из древнейших народов Востока, создавшего когда–то на юге Аравии высокоразвитую культуру, собственную государственность. Об истории южноаравийских государств мы знаем немного и еще меньше — о народе Сокотры, его языке и образе жизни.

Остров Сокотра славится редкими растениями. Это заповедник реликтовой флоры. Около двухсот видов растений, встречающихся на Сокотре, не произрастают более нигде. Наиболее замечательное из них — «драконово дерево», или, как его называют англичане, «кровь дракона». Свое название это дерево получило за густо–красный цвет своей смолы, имеющей замечательные целебные свойства. «Драконово дерево» растет в горном районе острова, именуемом Хагьер, на высоте не менее 600 – 700 метров. Сокотра — одно из немногих мест в мире, где растут благовония. На острове можно встретить шесть видов ладаноносных и три–четыре вида мирровых деревьев. Когда–то в древности Сокотра вместе с Южной Аравией составляла знаменитую «страну благовоний». Отсюда ладан, мирра и другие благовония развозились по всему свету — ведь в древнем мире они были одним из наиболее ценных продуктов, и люди не обходились без них ни в быту, ни при исполнении религиозных обрядов.

«Отец истории» Геродот в V в. до н. э. сообщал, что «ни в одной другой земле, кроме Аравии, не растут ладан, мирра, касия, кинамом и ледан. Все эти благовония, за исключением мирры, арабы добывают с трудом. Так, ладан они получают, сжигая стирак, который ввозят в Элладу финикияне. Сжигая этот стирак, они получают ладан. Ведь деревья, дающие ладан, стерегут крылатые змеи, маленькие и пестрые, которые ютятся во множестве около каждого дерева».

Жители Сокотры и сейчас широко употребляют благовония как в лечебных целях, так и в быту и при отправлении религиозных обрядов.

Остров еще с древности известен своим алоэ, сок которого считался ценным лекарственным средством. Аристотель советовал Александру Македонскому создать на Сокотре колонию греков, чтобы выращивать это растение и снабжать Грецию его соком.

Что же касается сокотрийской фауны, то одна из ее загадок — почти полное отсутствие диких млекопитающих. Интересное исключение из этого правила–так называемый мускусный кот [137]. Это животное размером чуть больше домашней кошки имеет красивую, разрисованную белыми и черными полосами шкурку, хвост его тоже в белых и черных кольцах, лапы черные.

Главная особенность этого животного — ароматичный мускус, который вырабатывает расположенные под хвостом железы. Отловив зверька, местные жители выдавливают из желез мускус, а кота отпускают. Мускус попользуется сокотрийками как косметическое и парфюмерное средство.

Остров Сокотра часто именуют островом Легенд. Это связано прежде всего с тем, что многие легенды древних народов земли были связаны с Сокотрой. Например, предполагают, что именно Сокотра имелась в виду под островом, на котором, по финикийскому преданию, возрождалась птица феникс. В Аравии считают, что здесь гнездилась легендарная птица арабского фольклора — Рухх. Арабские легенды рассказывали, что Рухх, пролетая над землей, закрывала небо для тех, кто стоял внизу. Она могла унести в когтях слона и откладывала яйца величиной с храм. Некоторые исследователи считают, что под Сокотрой могла иметься в виду легендарная страна Пунт, в которую древние египтяне отправляли свои экспедиции и богатствами которой восхищались. Разве не заставляет нас вспомнить о Сокотре старая египетская сказка о знатном египтянине, попавшем в результате кораблекрушения на чудесный остров, где росли всевозможные плоды, фрукты, водились птицы. На острове его встречает гигантский змей (кстати, по одной из аравийских легенд, каждое благовонное дерево охраняется змеем), который, как оказывается, правит Страной Благовоний, Страной Пунт, а также этим островом. Змей помогает египтянину вернуться на родину. Остров, который египтянин называет Па–анч — Остров Духов, населяют еще семьдесят пять змеев и одна девушка. Знатный египтянин обещает вознаградить змея из сокровищницы фараона, но змей отвечает: «Вы не владеете миррой, все, что у вас есть, это лишь простые благовония. У меня же, правителя Страны Пунт, есть собственная мирра! А что до тех благовоний, которые ты обещаешь мне прислать, то ведь и их привозят с нашего острова». Змей пожаловал египтянину ценные подарки, в том числе большой груз мирры и других благовоний.

Огромный интерес представляет язык сокотрийцев, сохранивший многие архаичные формы и лексику. Ведь островитяне прожили в изоляции от остального мира несколько столетий. Сокотрийский язык изучен меньше всех других афразийских языков. Со времени поездки на остров австрийской экспедиции во главе с профессором Д. Мюллером на рубеже XIX и XX веков никто не делал полевых записей сокотрийского языка, никому не удалось записать оригинальные произведения сокотрийского фольклора. Да и вообще мало кому удавалось побывать на острове, а тем более обследовать его.

Поэтому, когда после нескольких лет работы в Народной Демократической Республике Йемен власти предоставили мне возможность побывать на острове, объездить многие его районы, познакомиться с его жителями, их обычаями, языком, нравами, я считал, что мне очень повезло. Поездки по острову оставили у меня неизгладимые впечатления.

В горы из столицы Сокотры — Хадибо я отправлялся в сопровождении Амера — немолодого уже горца из племени Ди'рьхо, обладающего острым природным умом и наблюдательностью, хранящего в памяти многие превосходные образцы сокотрийского фольклора, архаичные выражения сокотрийского языка, пословицы и поговорки…

…Мы карабкаемся по склону, приступом одолевая очередной подъем. Из–за камней показывается группа людей: старик с живописной седой бородой, в одной набедренной повязке, с большим самодельным ножом у пояса, пожилая женщина и молодая девушка удивительной красоты. Большие глаза, опушенные густыми ресницами, тонкий, чуть округленный нос, нежная смуглость кожи подчеркнута яркой зеленью платья, расшитого по краям серебряной ниткой. Девушка — ее зовут Сумма — погоняет осла с поклажей. Семья возвращается домой, в горы, из путешествия на побережье, где они заготовляли впрок финики: очищали их от косточек и складывали в козьи бурдюки. Этих запасов должно хватить до следующего сезона. Сумма не прячется от нас, держится независимо и смело, Амер заводит разговор, а Салех, сопровождающий нас солдат из Адена, с интересом разглядывает девушку, причмокивая языком: эта, кажется, подходит! Салех хочет жениться, а сокотрийки славятся своей красотой, и, что немаловажно для жениха, обладающего скромным доходом, выкуп за невесту на Сокотре гораздо меньше, чем на материке. Позднее Амер рассказывал мне историю Суммы. Три года назад она вышла замуж за соплеменника, но вскоре после брачной ночи он уехал на заработки в один из эмиратов Персидского залива, и Сумма осталась одна. С тех пор от мужа нет никаких известий. Сумма сама ведет хозяйство, пасет коз и овец. Сумма может получить развод — теперь женщины часто поступают так, но она не хочет, уж лучше подождать, хоть одной и тяжело. Амер спрашивает, не пойдет ли она замуж за Салеха — посмотри, какой золотой парень! Сумма бросает быстрый взгляд на тощего Салеха:

— Нет, этот очень уж худ, он не остудит моего жара.

Видимо, для сравнения она оглядывает и меня и неожиданно изрекает:

— Вот этот еще, пожалуй, сгодится. Но я все–таки лучше подожду.

Еще несколько часов подъема, и мы попадаем в удивительно красивую горную долину. Неподалеку видны апельсиновые деревья, на которых висят громадные зеленые плоды. Внизу, в неглубоком ущелье, журчит ручей. Здесь мы делаем привал. Апельсины на вкус оказываются похожими на лимоны, недаром арабы называют их «лим хали» — «сладкие лимоны». Закусив консервами, спускаемся к ручью напиться. Наклоняюсь над водой, и вижу, как на дне копошатся пурпурные крабы.

Три часа спустя, поднявшись на плато Хагьера, мы наконец попадаем к месту жительства горных племен. Перед нами открывается величественный вид: зеленые долины, над которыми высятся белые скалы, где обитают только горные козлы да редкие пещерные жители. Условия существования горцев Сокотры весьма сложны. Не удивительно, что они непревзойденные ходоки: ведь целыми днями им приходится (босиком!) бродить и бегать по горам. Иногда они вынуждены со своим скарбом и скотом спускаться к побережью. Горец привык быть неприхотливым, он может спать где угодно — на камне, на песке, в пещере. В горах Хагьера нередко бывает холодно, часто моросит мелкий дождь, порой на селение опускается облачная пелена, так что на расстоянии метра не видно ни зги. Одеты горцы лишь в набедренную повязку — кусок грубой, обычно грязно–желтого цвета материи, обернутый вокруг бедер и не доходящий до колен. Иногда на плечи накинут второй такой же кусок, но большей частью мужчины ходят обнаженными по пояс. Живут горцы в пещерах или в домах, сложенных из каменных валунов, причем не скрепленных между собой. Все убранство составляют несколько циновок до горшков, в очаге горит огонь. Натуральное хозяйство горцев почти не знает обмена, они изолированы от внешнего мира из–за отсутствия горных дорог — и у них нет даже спичек. Наверное, это одно из немногих мест на земном шаре, где огонь до сих пор получают первобытным способом: либо высекают ударом камня о камень, либо добывают трением двух папочек. Палочки сделаны из дерева, растущего только на Сокотре. В одной из них — небольшое углубление. Сидя на земле, горец зажимает кусок дерева между ступней и, вставив в углубление конец второй лапочки, начинает быстро крутить ее ладонями сверху вниз, одновременно надавливая на нижнюю палочку. Вскоре нижняя деревяшка начинает тлеть, в сделанный сбоку ямки надрез подсыпают труху или сухой навоз — и костер готов. Вся операция занимает у горцев не более двух минут. Признаюсь, я долго пытался научиться получать огонь таким путем, растер в кровь руки, но только после десятиминутного трения над моей экспериментальной установкой начал куриться дымок.

Удивляют жилища горцев, сложенные из камней. Камни довольно большие, кажется, что поднять их вручную не возможно, и вовсе не понятно, почему все это ненадежное сооружение не разваливается на глазах. Тем не менее каменные хижины стоят весьма прочно. Мы заходим в один из таких «домов». Вместо дверей — прямоугольное отверстие. Внутри всего одна «комната», пол застлан соломой, у стены — нехитрая утварь. Снаружи перед входом — маленькая площадка, окруженная невысокой, примерно в полметра, оградой из тех же камней — это хозяйственный двор. Возле каменного жилища — огромная плоская глыба, приподнятая с одного конца чуть более чем на полметра подложенными под нее камнями. Оказывается, это «супружеская спальня» хозяев. Дети спят в «доме», родители же забираются на ночь под каменную плиту, где их ждет соломенное ложе.

Горцы не только отличные ходоки, но и ловкие прыгуны. Молодежь любит состязаться в прыжках. Прыгают либо с камня на камень, либо три раза на обеих ногах — вроде спортивного тройного прыжка, только ноги сжаты вместе, так прыгать гораздо труднее. Я спрашиваю детей одного из горцев — Тануфа, умеют ли они прыгать. Еще бы! Мальчуганы с удовольствием выстраиваются в ряд и, присев, прыгают трижды, как зайцы. Побеждает средний — Иса. Я измеряю его прыжок — примерно двенадцать метров. Мы восхищенно цокаем языками, и ободренный мальчик — ему всего девять лет — лезет на камень, чтобы продемонстрировать нам свое искусство еще раз. Он хочет перескочить на другой острый и неровный валун, метрах в четырех от него. Я приготавливаю камеру, но замечаю недобрый предупреждающий взгляд отца.

— Не надо снимать. — дергает меня за рукав Амер. — Если Иса сорвется, он сильно расшибется, и отец будет считать, что виноват твой дурной глаз, а горцы народ горячий.

Почему–то мне вспоминается, с какой точностью один из соплеменников Амера метал свой самодельный нож, и я невольно опускаю руку с камерой. А мальчик ловко взлетает вверх и благополучно приземляется. Остается завидовать крепости его босых ног, которые с размаху опускаются на острые камни, чьи неровности я ощущаю даже сквозь резиновую подошву спортивной обуви. У старшего сына Тануфа — Мухаммада, вся грудь и правая часть головы в больших шрамах. Это следы кайй — народного врачевания, когда–то распространенного во всем арабском мире, да и сейчас сохранившегося в глухих деревнях Египта, Северной Африки. Кайй — прижигание огнем. Видимо, у мальчика было воспаление легких, а может быть, и туберкулез, которым здесь больна чуть ли не половина жителей. Местный знахарь, раскалив на огне докрасна металлический прут или нож, прикладывает его несколько раз к больным местам — туда, где «прячется болезнь», Этот жестокий способ скорее опасен, чем полезен в антисанитарных условиях жизни на острове: ожоги легко воспаляются, в них попадает инфекция. Но сильный болевой шок может порой действительно «выгнать» первую боль. Одни умирают, другие выздоравливают. Прижиганием лечатся все, редко встретишь на острове человека без страшных следов раскаленного железа.

Молоко и молочные продукты — основная пища горцев–скотоводов. Наиболее ценный молочный продукт — хам'и (по–арабски: самн) — коровье масло, приготовляемое местным способом, его высоко ценит на побережье и даже за пределами Сокотры. Хам'и — довольно густая мутно–желтая жидкость, по составу близкая к топленому послу. В примитивном хозяйстве горцев сбивание масла — трудоемкий процесс, один из главных видов их хозяйственной деятельности. После дойки молоко сливают в козьи бурдюки, в них же сбивают масло.

Другой немаловажной статьей неразвитой сокотрийской экономики валяется добыча сока алоэ. Горцы срезают старые, толстые листья этого растения, встречающегося повсюду на острове, и складывают их в круг на козьей шкуре, вырыв углубление в земле. Сверху наваливают все новые и новые партии, под их тяжестью из нижних рядов листьев начинает выделяться сок и стекает на шкуру. Сок сливают в бурдюк, высушивают, а полученный порошок продают. Часть этого продукта идет за границу, где используется как дезинфицирующее, кровоостанавливающее и слабительное средство. В частности, высушенный сокотрийский алоэ используется как слабительное в Индии.

Конечно, в развитых странах теперь достаточно эффективных современных лекарств и необходимости в лечебной соке уже нет.

Пожалуй, кроме этих продуктов, мускуса, добытого из желез диких котов, да камеди «драконова дерева», сокотрийцы ничего не производят на продажу.

Естественно, изготовление масла и сбор этих веществ не занимает все время бедуина. При натуральном хозяйстве жизнь представляет собой постоянную борьбу за существование. Но если хозяйственная деятельность горцев более или менее ясно и открыта наблюдателю, многих ставит в тупик почти полное отсутствие у них иных занятий, которые засвидетельствованы у других, пусть даже отсталых народов. Горцы Хагьера мало курят, не употребляют кофе или чая, почти не знают музыкальных инструментов и редко поют. Здесь не распространены почти никакие игры, редки пляски, никто не рисует, не режет по дереву, не изготовляет каких–либо произведений искусства или ремесла. Можно ли считать, что горцы острова остались фактически на уровне каменного века, не зная ни гончарного круга, ни изготовления металлов, ни земледелия, ни мореходного искусства? Именно к такому заключению пришла Оксфордская экспедиция, но мне кажется, что с окончательным ответом нужно подождать.

Сокотрийским языком до сих пор не удалось овладеть ни одному иностранцу. В этом языке для европейцев особенно сложно произношение, в том числе так называемых латеральных или боковых звуков, при произнесении которых звуковая щель между зубами закрывается языком и воздух пропускается через правую и левую сторону, в щель между языком и щекой. Трудны также гортанные и некоторые другие звуки. Речь сокотрийцев быстра и неразборчива, и, кроме того, имеется несколько говоров, в частности, сильно различаются между собой наречие горцев и наречие жителей прибрежных районов.

У многих путешественников, изучавших островитян, складывалось неправильное представление об их фольклоре, языке и обычаях из–за скрытности сокотрийцев, из нежелания посвящать чужих в тайны своего языка. Но даже те немногие записи, которые мне удалось сделать на острове и во время моих встреч с сокотрийцами в Адене, показывают, что в сокотрийском языке достаточно красок для передачи различных оттенков чувств; в речи островитян есть самобытный юмор, беседа их бывает свободной и непринужденной, она полна образными сравнениями, метафорами и другими выразительными средствами. Сокотрийцы часто используют понятные им одним (а зачастую понятные лишь узкому кругу соплеменников) образы, поговорки, иносказания. Со слов Ахмада мне удалось записать несколько четверостиший, расшифровать которые я сам никогда бы не смог. Вот два четверостишия, которыми игриво обмениваются молодой женатый мужчина, пытающийся соблазнить понравившуюся ему девушку, и сама девушка, которая с достоинством отчитывает незадачливого кавалера. Тот говорит девушке:

Агиринхи может насытиться

Только двумя ужинами,

Коли в утробе его колики

И десять рыбин.

Интересно, что, обращаясь к девушке, сокотриец называет себя по имени: Агиринхи, а не говорит: «я». Пожалуй, такой откровенный разговор с девушкой не возможен в любой мусульманской стране, но Сокотра дает примеры удивительного сочетания примитивного консерватизма и вольности, полного подавления женщины и вместе с тем — ее ведущего положения в семье. Молодой человек говорит понравившейся ему девушке, что ему недостаточно одной женщины, ему надо «два ужина», то есть две женщины, ибо утроба его ненасытна. Девушка отвечает:

Не здесь ты отрубишь голову барану

И не здесь пообедаешь.

Коли ты не насытился в своем доме

И не собрал плодов со своих пальм.

Это решительный и насмешливый отпор проискам ухажера. Однако разобраться в этих намеках под силу лишь местным жителям.

В один из вечеров мы сидим в гостях у старого горца Нийхаха.

— Ну вот, слушай, — говорит мне Нийхах, и в его слезящихся, пораженных трахомой глазах появляется огонек. — Наши легенды могут показаться вам смешными. Даже наша молодежь уже не хочет запоминать то, что веками передавалось из поколения в поколение. В детстве я слышал от стариков много легенд о Дихеке. Ты не знаешь, кто такой Дихеке? И я точно не знаю. Одни говорили. что он вроде ангела, другие считали, что он простой сокотриец, как и мы. Во всяком случае, он был очень добрым и справедливым и много сделал для сокотрийцев. Говорят, он давно умер, а один старик рассказывал, будто видел Дихеке собственными глазами, когда был молодым. Когда кому–нибудь из сокотрийцев было плохо, он шел к Дихеке и всегда получал помощь. Дихеке всегда мог рассудить спор сокотрийцев. Может быть, потому мы живем так мирно, что у нас был Дихеке? И сейчас, если горец найдет хорошее пастбище, обильный источник или удобную пещеру, он скажет: «Это сделал для нас Дихеке». Я расскажу тебе древнюю легенду. Ты узнаешь, откуда взялась у нас пальма фритит. Ее финики самые сочные и сладкие, ее ветки самые прочные, гроздья самые тяжелые, и плодоносит она раньше других.

Легенда о Дихеке и доброй женщине

Так вот, был когда–то в одном селении небольшой источник. Воды, которая в нем набиралась за день, едва хватало, чтобы наполнить маленький бурдюк, сделанный из шкуры козленка. Набрать воды удавалось лишь тому, кто не ленился встать с зарей и прийти к источнику первым. Те же, кто приходил после него, уже не могли зачерпнуть нисколько. Ссорились между собой жители селения, но на следующий день все повторялось снова: за ночь в источнике скапливалась вода, кто–то приходил первым и забирал всю воду.

Пришла как–то первой к источнику одна бедная женщина. Зачерпнула воды в свой бурдючок и хотела уйти поскорее, пока никто из односельчан не пришел. Но только собралась уходить, как вдруг смотрит: человек осла за собой ведет. И был это не кто иной, как Дихеке. Подошел он к женщине и говорит:

— А–ах, дай мне напиться.

Бурдючка могло бы хватить женщине на неделю, она стала бы расходовать ее так же экономно, как коровий жир. И женщина отвечала:

— А–ах, где же я потом найду себе воды?

Но Дихеке снова попросил:

— А–ах, я умираю от жажды, дай напиться.

Сжалилась женщина и развязала свой бурдюк, Дихеке напился и говорит:

— Дай мне умыться.

Отвечает ему женщина:

— Воду надо беречь! Как же можно умываться водой?

Дихеке снова просит:

— А–ах, дай мне умыться.

Дала ему женщина умыться.

Умылся Дихеке и снова просит:

— Дай напоить осла.

Женщина говорит:

— А где же мне потом воду взять?

Дихеке на своем стоит:

— А–ах, дай напоить осла.

— Ладно, напои, — вздохнула женщина.

Дихеке напоил осла и снова просит:

— Дай я помою осла.

— Мой, — отвечает женщина.

Вымыл Дихеке осла, и воды в бурдюке совсем не осталось.

Понял тогда Дихеке, что женщина добрая и благородная, раз отдала ему всю свою воду, когда ее теперь нигде не сыщешь, и решил ее вознаградить. Говорит ей Дихеке:

— Проси у меня что тебе надо, я все тебе дам.

Отвечает женщина:

— Ничего мне не надо. Что дашь, то и ладно.

Говорит Дихеке:

— Дам я тебе источник Мисбихо — «Утренний». Что возле него растет, все твое. Приходи сюда на заре, пока нет никого. А как соберутся все да станут дивиться, ты им скажи: «Все это появилось по моему хотению и все мое».

Не поверила женщина, но сделала так, как ей велел Дихеке. Пришла на заре, смотрит: и вправду из источника прозрачная, свежая вода бьет. А вокруг прекрасные пальмы, такие она никогда не видала. На пальмах гроздья налитых соком фиников. И сказала тогда женщина:

— Слава тебе, мой аллах.

Собрались тут все жители селения, глядят, глазам своим не верят. Каждый напился вдоволь, набрал воды, сколько хотел, ведь было ее много, без меры.

И назвали источник «источник Мисбохо» в честь той женщины Стала она владеть своими пальмами, а воду мог брать всякий, кто приходил к источнику. Никогда не иссякает там вода, орошая корни пальмовых деревьев. Потомки той женщины стали выращивать эти пальмы и в других местах и назвали их «фритит». Вот почему в том селении и по сей день бьет из–под земли прекрасный источник и растут такие хорошие пальмы.

* * *

Если Дихеке — воплощение доброго начала в сокотрийском фольклоре, то злое начало воплощено в множестве существ, подстерегающих человека повсеместно. Замечено: чем труднее и неразвитее жизнь народа, тем большим количеством мифических существ, якобы причиняющих ему вред, он себя окружает. Да и радостные, приятные события в его жизни окружены многочисленными запретами и табу. Многие из пережитков тех обычаев существуют и у высокоразвитых народов. Опасаться «сглаза», не говорить о здоровье, не называть ребенка своим именем — все это призвано оберегать человека, снять ответственность за возможную гибель в мире, в котором его подстерегает так много опасностей и испытаний. Одно из слов, обозначающих человека у сокотрийцев — йахар, — буквально «несчастный», «страдалец». Это древнее табу, вследствие которого у всех семитских народов название человека связывалось с понятием горя, несчастья, смерти. Так, в старо–эфиопском языке ге'з человека называли «бе'си», от слова «бе’с» — «беда», то есть человек «несчастный», «бедняга». Да и у всех индоевропейских народов человек по той же причине именовался «смертным».

Один из злых персонажей сокотрийского фольклора — страшная старуха Йитхамитин, пожирающая все живое, что попадается ей на пути. Старики так увлеченно описывают людоедку, будто они и в самом деле ее видели. Йитхамитин была существом чудовищного вида, огромного роста. Старые горцы в один голос говорят, будто знают место, где похоронена старая злодейка, будто могила ее в два человеческих роста. Легенда рассказывает, что мясо животного, умерщвленного злодейкой, нельзя было употреблять в пищу. Не исключено, что этот вид табу ограждал людей от опасности заразиться смертельной болезнью от животных, павших во время мора, ибо падеж скота, видимо, приписывался злым козням старухи. Амер рассказал мне легенду о юноше, который с помощью Дихеке одолел Йитхамитин. Вот эта легенда, как ее передают из уст в уста сокотрийские горцы.

Легенда о юноше и Йитхамитин.

Жила когда–то в Рекибе страшная Йитхамитин, и пожирала она и людей, и животных. Никто из тех, кто попадался ей на пути, не мог спастись от ее острых клыков. Люди постепенно покидали эти места, уходили в глубь острова в страхе перед людоедкой, и вскоре тут почти не осталось ни людей, ни животных. Кого сожрала проклятая старуха, а кто перебрался в другие места

У одного человека из Мере был сын. Зарезал как–то чужак его корову и быка и подарил ему за это хорошее пастбище недалеко от Рекиба, в седловине. Отец дал сыну шесть коров, и стал юноша их пасти. Только вскоре прибежал он в страхе к отцу и говорит:

— Слышал я, что в Рекибе, близ Феримхима, живет страшная Йитхамитин, которая пожирает все живое, что ей встретится по пути. Сдается мне, что сегодня я слышал вдали ее рев.

Сказал тогда отец сыну:

— Пойди к Дихеке, наверняка он придумает что–нибудь.

Отправился сын к Дихеке. Рассказал ему все и попросил совета.

Говорит ему Дихеке:

— Завтра отелится твоя рыжая корова. Возьми тогда корову, которая зовется Ябан, и пусть она вместе с рыжей кормит того телка, чтобы вырос здоровым и сильным быком. Точи ему рога каждый день, чтобы стали длинными и острыми. Пусть сосет двух маток, пока не вырастет. А как вырастет, пойди в Магдуб, что в Феримхиме, и наломай сучьев дерева серихин ди–бирехетин. Залезь на крышу, обложи себя теми сучьями и сиди, с места не вставай, кто бы к тебе ни пришел. Скажет тебе кто–нибудь слово, повтори его, а потом уже отвечай.

На заре отвяжи быка и напусти на того, кто в эту лору придет к тебе,.

Когда же бык его прикончит, приглядись: если на том месте, где лежит мертвый, живое существо появится, прикончи его.

Отелилась рыжая корова. Пустил юноша телка сосать двух маток, и телок превратился вскоре в сильного быка. Отвел юноша быка на крышу, привязал, а сам сел на то место, которое загодя выложил сучьями дерева серихим ди–берехетин, и приготовился коротать здесь вечер и ночь.

Вдруг откуда–то появилась девушка. Подошла к дому, запела сладким голосом:

— О–о, какие молодые мы с тобой, мы здесь вдвоем, давай соединимся.

Юноша отвечает:

— О–о, какие молодые мы с тобой, мы здесь вдвоем, давай соединимся.

А сам ни с места. Девушка ему говорит:

— Спустись вниз, братец, уж очень хочется мне быть с тобой, да поможет мне аллах.

— Болен я, — отвечает юноша, — не могу спуститься.

Стала тогда девушка ходить вокруг дома. И так норовит войти в дом, и эдак пробует, то со стороны моря, то со стороны гор, никак не войдет. Опять принялась уговаривать юношу спуститься вниз — не спускается. Так и ушла ни с чем.

Вдруг откуда–то появилась женщина. Подошла и запела:

— A–а, вдвоем мы тут с тобой, давай соединимся.

Юноша отвечает:

— A–а, вдвоем мы тут с тобой, давай соединимся.

Говорит ему женщина:

— Спустись вниз, надои для меня молока.

— Не спущусь.

Уговаривала она, уговаривала юношу, все впустую. Так и ушла ни с чем. До ночи никто больше не пришел. А как настала ночь, задул ветер, поднялась буря. Долго бушевала. Вдруг откуда–то появилась старуха. Подошла и завыла страшным голосом:

— Я Йитхамитин, та самая, что бурю насылает, ветер подымает.

И опять завыла:

— Нынче я поужинаю у тебя, нынче ужинать мне в этом доме.

Провыла это старуха и спрашивает:

— Неужто не спустишься ты вниз к старухе, дверь не отворишь, не пустишь в дом погреться?

Отвечает юноша:

— Нет, не отворю. Я сам всю ночь сижу на крыше, весь озяб, дрожу.

И так норовит старуха в дом войти, и эдак пробует, никак не войдет. Вернулась она тогда к дверям и опять завыла:

— Я Йитхамитин, та самая, что бурю насылает, ветер поднимает, та самая, что теткой тебе доводится, открой, племянничек!

Молчит юноша. Старуха не отстает: «Открой да открой». А юноша знай свое твердит: «Не открою».

Тут Йитхамитин запела:

— Ой, сколько у тебя коровушек, и рыжих и пятнистых.

А юноша в ответ:

— Огнем тебя кормить, а не коровьим молоком поить, и головешками в тебя швырять!

Йитхамитин опять за свое:

— Ой, сколько у тебя козочек, все светленькие!

А юноша в ответ:

— Не козьим молоком тебя поить, а соком ядовитым интэ [138]. В лицо тебе его плеснуть, чтобы ослепла.

Не унимается старуха:

— Ой, сколько у тебя овечек, все беленькие, ушки завитком!

А юноша в ответ:

— Не мясом овечьим тебя кормить, а горьким алоэ, чтоб ранили тебя его колючки.

Старуха опять:

— Ой, сколько братьев у тебя, один другого краше, одеты все нарядно!

А юноша в ответ:

— Не братьями моими насытишь ты свою утробу, а водой морской, и пропасть под тобой разверзнется бездонная.

Заря уж занялась, а они все говорят да говорят. Не вытерпела тут злодейка, перемахнула через забор, в доме очутилась. А юноша взял да разрезал веревку, которой его бык привязан был.

Пригнул бык голову, на старуху бросился. Всадил ей в брюхо острый рог, да так, что рог через спину вышел. Но старуха успела проткнуть быка своими желтыми клыками. Задергались они, разом подпрыгнули и за забор вывалились. Вышел юноша из дому, видит: Йитхамитин мертвая на земле лежит, а бык еще дышит. Прирезал тогда юноша быка, теперь его мясо не было больше запретным.

Вдруг смотрит: красивая черная овечка. Схватил юноша с земли острый камень, размахнулся, бросил что было сил, прямо в грудь овечке угодил, наповал сразил. Так пришел конец Йитхамитин.

* * *

Сокотрийцы панически боятся «дурного глаза». Видимо, этим объясняется их страх перед фотоаппаратом. Но если мужчины все–таки соглашаются фотографироваться, то сделать фотографии женщин почти невозможно. Даже хорошо снаряженная и долго пробывшая на острове Оксфордская экспедиция не сумела запечатлеть на пленку хотя бы одну сокотрийку. Один из членов экспедиции поджидал «добычу» на углу улицы, надеясь сделать снимок, пока вышедшая из–за угла женщина не успеет сообразить, что ее снимают. Однако сокотрийки, и не видавшие прежде фотоаппарата, обнаружили поразительно быструю реакцию: они обращались в бегство ранее, чем незадачливый фотограф успевал щелкнуть затвором.

Несколько лет назад на острове побывали кувейтские журналисты, которых тот же Амер так же водил к себе в горы, в Ди’рьхо. Корреспондент из журнала «Аль–Араби» Салем Зубаль захотел сделать из Туммы, соседки Амера, первой красавицы селения, поразившей его воображение, cover girl — «девушку для обложки». Миллионы читателей одного из самых популярных иллюстрированных журналов арабского мира так и не увидели бы цветной фотографии прекрасной сокотрийки, если бы не помощь Амера, которому удалось уговорить девушку сниматься. Прошло несколько месяцев, и Тумма узнала, что ее изображение появилось на бумаге, которую рассматривает множество людей. Это так потрясло девушку, что лицо и грудь ее покрылись красными пятнами и опухли. В течение года девушка оставалась обезображенной, «звезду обложки» невозможно было узнать… И теперь уговорить кого–либо из девушек Ди'рьхо позировать перед камерой невозможно: они убеждены, что их постигнет участь Туммы.

Снимок Авинны, белокожей стройной девушки из Хадибо. удалось получить только тогда, когда мы (в отсутствии мужа) клятвенно заверили, что ее изображение уедет в далекую северную страну и никто из соотечественников никогда его не увидит.

В кузове грузового автомобиля по пути из Моури в Калансию мне удалось сфотографировать еще одну женщину, которая, к моему удивлению, охотно согласилась сниматься: вероятно, она была вдовой или брошенной женой. Лицом она напоминала индианку и сильно отличалась от окружающих ее женщин, которые, как только в моих руках появлялась камера, с воплями закутывали голову платком.

Мужья весьма своеобразно относятся к внешности своих жен. Мне рассказывали, как один из европейских гостей на острове, желая сделать комплимент видному в Хадибо человеку, сказал тому, что его жена необычайно красива. Приветливый до этого хозяин переменился на глазах. Почему его жена красивая? Что это значит? — вопросил он гостя, а затем дал понять, что тому пора уходить: такой комплимент, как и любые замечания чужого мужчины о внешности жены, воспринимаются как оскорбление.

Одно из известных исследователям суеверий на Сокотре связано с тем, что жители острова часто закрывают рот полоской материи, закрепленной за ушами. Иногда в рот берут бороду, превращая ее таким образом в подобие кляпа. Все это делают из страха перед мифической смертоносной мушкой ди асар, проглотив которую человек якобы погибнет. Сокотрийцы утверждают, что ди асар — живородящая муха, откладывающая не яйца, а личинки. Однако никому из путешественников не удалось не только увидеть это зловещее насекомое, но хотя бы узнать о достоверном случае гибели человека от мухи. В Хагьере я тоже встречал людей с повязками на рту, они с любопытством поглядывали на меня, столь уязвимого для невидимого врага. Не завязывали рот только старики. Они объясняли это тем, что долгий опыт научил их слышать жужжание мухи и вовремя закрывать рот.

Руководитель Оксфордской экспедиции на остров Боттинг тоже сообщал о повязках на рту. Во время работы на острове экспедиционный врач неоднократно предпринимал попытки обнаружить какие–либо следы злосчастной мухи, но безуспешно. Однажды произошел интересный случай. К врачу прибежал торговец жемчугом, который якобы проглотил зловредную муху. Окружающие тряслись от страха, готовясь стать свидетелями ужасной смерти. Торговец умолял врача спасти его, но, как тот ни старался, никаких следов мухи в организме пострадавшего он не обнаружил. Торговец жемчугом не только остался в живых, но и демонстрировал завидное здоровье. Поэтому члены экспедиции сочли все рассказы о мухе мистификацией. Экспедиционный врач предположил, что сокотрийцы объясняют так пневмонию. Мне тоже представляется, что защита от мухи — это своеобразный профилактический и знахарский обряд, связанный с какой–то распространенной на острове инфекцией, например вирусом гриппа, или целым комплексом болезней. Это подтверждается и тем, что на пресловутую муху сокотрийцы сваливают самые различные заболевания. Так, считают, что муха может отложить личинку в глаз, нос или полость рта человека, и тогда эти органы поражают разные недуги. В этих случаях больные по совету местных знахарей промывают рот и горло настоем табака или употребляют другое полоскание, чтобы уничтожить «личинки». Очевидно, что на самом деле эти болезни вовсе не связаны с мухой. У всех народов существовали прежде магические ритуалы и заклинания, обороняющие от болезней. Иногда эти ритуалы несли в себе некое рациональное зерно, например, предостережение от общения с заразным больным; иногда не приносили никакой практической пользы. Защита рта от мухи у сокотрийцев напоминает другой обряд у так называемых болотных арабов, живущих на заболоченных землях юга Ирака. Уилфред Тезигер, известный исследователь этой этнической группы, проведший в болотах несколько лет, сообщая, что мальчики, которым сделали обрезание, затыкают ноздри тряпками, вешают лук вокруг шеи, не едят рыбу, творог и арбузы, воздерживаются от питья жидкости, ограничиваясь несколькими глотками воды в день, пока рана не заживет. Считается, что даже запах теплого хлеба может привести к воспалению раны. Здесь та же предпосылка: при отсутствии антисептических средств и при общей антисанитарии любая ранка легко воспаляется. Эта болезнь мистифицируется, и примитивное общество использует магические средства для защиты от нее.

Ритуальный характер носит и один из видов лечения на острове. Знахарь делает несколько надрезов на макушке больного человека и отсасывает кровь через бараний рог, сопровождая операцию определенными жестами и заклинаниями. (Бараньи рога имеют широкое применение в местной «медицине»: они также служат банками, их ставят на тело больного, предварительно подержав над огнем.)

У жителей острова вообще очень сильна вера в неограниченную власть сверхъестественных сил. Поэтому остров зачастую до сих пор называют островом духов или островом легенд. Здесь действительно постоянно можно слышать легенды и предания о сверхъестественных существах (подобных Дихеке и Йитхамитин), джиннах и духах, называемых по–сокотрийски «дидь’ихен» (в единственном числе — дэд’хэ). Действиям этих существ приписывают многое из того, что случается с людьми. Кроме того, сокотрийцы верят, что некоторые люди, обладая чудодейственными способностями, могут обращаться с духами, подчиняя их своей воле.

Мне рассказывали, как во времена англичан (на острове в течение нескольких лет находилась база британских ВВС) «дух» напал на одного англичанина, заночевавшего в горах.

— Дэд’хэ переломал ему все конечности так что никто и не видал даже, — рассказывает мне Шорьхер, старый пастух из Хагьера. — А инглизы (англичане) прислали за беднягой большую стрекозу (вертолет).

— Не из твоей ли деревни этот дэд’хэ, йо бебэ (папаша)? — смеюсь я.

Но лицо старика остается непроницаемым, он укоризненно говорит мне:

— Кто же это мог сделать, кроме дэд’хэ? Наши люди никогда не осмелились бы напасть на англичанина.

— Почему? — задаю я вопрос.

— Того человека, который плохо обошелся с англичанами, убил бы султан, — отвечает Шорьхер.

— Да разве султан разыскал бы виновного? Ведь к вам мало кто мог добраться, — удивляюсь я.

— Что ты, султан был ходок, из наших, он бы сам полез в горы вместе со своими прихвостнями, от него не спрячешься, — отвечает старик.

Даже сегодня сокотрийцы верят, что глухой ночью по горам разгуливает сам дьявол. Они все еще опасаются пресловутой горы на юго–востоке острова. На Сокотре бытуют рассказы о превращении людей в ослов, мускусных котов и стервятников, а также о смертях и болезнях, вызванных колдовством. «Ведьм» так боятся, что однажды британскому офицеру предложили четырех дойных коров и шестерых коз, если он убьет местную ведьму. Английский полковник И. Снелл описал последние суды над ведьмами на Сокотре, свидетелем которых в 1955 году ему довелось быть:

«Как всегда бывает в тех местах, где ведьмы составляют общепризнанную часть населения, на Сокотре человека могут обвинить в колдовстве просто по злобе, из мести или из неприязни, таким образом ежегодно 15—20 человек отправляют на судилище. Здесь считают, что мужчины тоже могут заниматься колдовством, как и женщины, но я никогда не слышал, чтобы перед судом предстал хоть один мужчина. Обвинения излагают перед племенными вождями, городскими старостами или самим султаном, а все суды происходят в Хадибо, столице острова.

После того как обвиняемую доставят под стражей в Хадибо, султан или тот, кто правит в его отсутствие, внимательно изучает причины обвинения, доказательства и, насколько это возможно, характеры обвиняемой и обвиняющего. Затем, если он считает, что дело достаточно серьезное, он поручает специально выбранному человеку провести суд или испытание.

Этого испытующего (как бы получше назвать его?) выбирают примерно из полудюжины других, которые считаются знатоками. Насколько я мог удостовериться, это не обязательно «наследственные» знатоки, хотя бывает и так. Однако они непременно должны обладать способностью изгонять злых духов из безумных; обычно эти люди одновременно являются и местными лекарями. Испытующий получает за работу сорок рупий. Его сначала призывают к султану и заставляют поклясться на Коране, что (а) он правоверный мусульманин, (б) он сам не колдун, (в) во время испытания он не совершит такого действия, которое могло бы поставить под сомнение его мастерство, и (г) он проведет испытание со всей справедливостью и тщательностью. Эта клятва определенно противоречит мусульманскому учению и дает еще одно указание на неортодоксальность веры островитян.

Затем вызывают обвиняемую и спрашивают ее, признает ли она себя виновной в колдовстве или не признает. Вообще она может сделать признание в любой момент испытания и таким образом считать себя «самоосужденной» и освобожденной от испытания. Если она не признает своей вины, ее препоручают испытующему, и он готовит ее к испытанию, которое состоится на заре следующего дня в присутствии всех жителей города и всех желающих присутствовать. Ночью испытующий и его подручные крепкими веревками связывают обвиняемой руки и ноги, а затем прикрепляют два пятифунтовых мешка камней, один ей на грудь, другой — на поясницу. Наконец, вокруг пояса ей обвязывают конец длинной веревки, и приготовления закончены.

На заре обвиняемую сажают в лодку и отвозят в определенное место у берега, в миле к востоку от Хадибо. Там ее пересаживают в каноэ. Испытующий и его помощники выводят его в море, пока не достигнут места, где глубина воды три местных сажени, около пятнадцати футов (4,5 м. — В. Н.). Дно моря в этом месте пологое, и поэтому они уходят, наверно, на полмили от берега.

Начинается испытание. Обвиняемую вытаскивают из каноэ и бросают в море, ослабив длинную веревку, привязанную к ее поясу. Если женщина сразу пойдет на дно, ее тут же втаскивают обратно в каноэ и осматривают, не пристали ли к ней песчинки. Если следы песка обнаружены, то погружение повторяют дважды; раз обвиняемая идет ко дну, значит, она выдержала испытание, тогда ее объявляют невиновной. Если же она ведьма, то непременно всплывет на поверхность моря в вертикальном положении, так что голова и плечи останутся сухими, и медленно двинется к берегу, пока не доплывет до отмели.

Если в результате испытания она признана виновной, она еще раз предстает перед султаном, чтобы выслушать свой приговор. В старые времена ведьму всегда приговаривали к смерти и сбрасывали со скалы Рас Кур, к западу от Хадибо, но в наши дни осужденную ждет высылка. Ее немедленно отправляют под конвоем в город Калансию (порт на западе острова, в который часто заходят лодки) и сажают в первую отходящую лодку, независимо от ее направления. Стоимость отправки оплачивается родственниками осужденной или из ее состояния, и ей разрешают взять с собой любое движимое имущество. Но дети этой женщины остаются на острове.

В ноябре 1955 года состоялся суд над тремя женщинами. Одна из них —старуха лет семидесяти — призналась, что она ведьма, еще на берегу, за минуту до испытания. Она была признана самоосужденной и освобождена от «купания». Две другие женщины поплыли к берегу и были признаны виновными.

Насколько я знаю, против обвинителей, чьи суждения опровергаются испытанием, не предпринимают никаких действий, причина этого заключается в том, что они в действительности не обвинители, а лишь «те, кто сообщает о подозрительных действиях». Что же касается действительного испытания, то. поскольку все приготовления проводятся тайно, трудно судить, не спрятал ли испытующий под жалкие одежды обвиняемой какой–нибудь поплавок. Очень возможно, что испытующий использует какой–то поплавок, если он сам убежден в виновности обвиняемой.

В любом случае эта практика все еще существует на острове. И я убежден, что несчастные женщины, которые объявлены виновными, как бы им ни было жалко самих себя, сами верят, что они ведьмы и поэтому справедливо наказаны.

Иногда возникает затруднительная ситуация, когда какой–нибудь добросовестный консульский служащий отправляет обратно высланную сокотрийку — к великому огорчению султана, который не имеет никакой власти, чтобы помешать этому».

О способности островитянок общаться с нечистой силой ходит много легенд. Вот одна из них.

Одна женщина из Кишна вышла замуж за сокотрийца. Но он оставил ее, и та прожила в одиночестве семь лет. Она стала тосковать и как–то пожаловалась на свою печальную судьбу подругам, с которыми в один из первых дней месяца мухаррам [139] она купалась в ручье, а затем плясала при свете луны. Одна из подруг предложила ей вечером следующего дня пойти одной на берег моря, сказав, что там она увидит огромного морского зверя, на которого должна сесть верхом, и тогда тот отвезет ее к мужу. Женщина испугалась и не пошла, но подружка опять повторила свой совет, сказав, что теперь она встретит у моря уже не зверя, а огромную птицу, между крыльев которой должна сесть, и та полетит, куда она пожелает. Так и случилось. Проведя ночь с мужем и собравшись домой, женщина решила на всякий случай запастись доказательствами истинности своего путешествия и незаметно забрала кинжал и кольцо мужа. Вскоре обнаружилось, что она забеременела, соседки стали злословить по этому поводу, кок она и предполагала, и тогда она показала им кинжал и перстень мужа.

Для проверки правдивости человека на острове существовал «детектор лжи» явно арабского происхождения. Им служила обыкновенная головешка. К языку человека, подозреваемого во лжи, прикладывали горящую головню: если он издавал крик, следовательно, он виновен, и его приговаривали к смерти, если же огонь не причинял ему боли, его признавали невиновным и освобождали. Этот обычай был также распространен среди бедуинов египетских пустынь.

Сокотрийскую женщину не зря наделяют сверхъестественной силой. Этому есть свои основания, и это я понял уже во время одного из первых своих посещений сокотрийской семьи.

Наш «лэндровер» бросает из стороны в сторону, вести машину ночью по каменистой дроге, соединяющей Моури с деревней Кедах на северном побережье острова, нелегко даже такому опытному шоферу, как Хасан. Мы едем в гости к жителям Кедаха, нас пригласила на ужин Халима — одна из самых почитаемых женщин деревни. Свет фар вырывает из мрака причудливые пейзажи острова — спутанные ветви кустарника, напоминающего мотки колючей проволоки, разбросанной на желто–красной поверхности равнины, бутылкообразные деревья, с их блестящими серо–коричневыми стволами, над которыми торчит масса голых веток. Изредка в полосе света мелькают изящные в серо–белых полосах фигурки ослепленных фарами мускусных котов. Наконец лучи фар упираются в невысокую стену, сложенную из камней, скрепленных глиной, — это «крепостная стена» Кедаха. Мы выходим из машины под возгласы: «Алкахаб!» («Добрый вечер!») — нас встречают. При свете фар встречающие — тут и мужчины, и женщины — здороваются с приезжими за руку, а с Амером по–сокотрийски: соприкоснувшись несколько раз носами. Касание носами обычно троекратное, родственники, прежде чем потереться носами, прикасаются носом к руке друг друга, между кистью и локтем; в знак особого почтения младший родственник, склонившись, дотрагивается носом до колена старшего. Так же приветствуют друг друга в некоторых племенах юга Аравии и Персидского залива.

Мы выключаем фары и оказываемся в полной тьме. Твердая, горячая рука берет меня за руку — нас ведут в деревню.

Хижины жителей Кедаха, как и большинство домов прибрежных и равнинных районов Сокотры, сложены из камней, скрепленных глиной, под пальмовой крышей. Скрипит деревянная калитка, и мы входим в маленький дворик, где все приготовлено для праздничной трапезы. Двор застелен циновками, у стены несколько подушек — это место для гостей. Начинаются приветствия.

— Алкахаб. Биси бикин гоэр? — говорит нам хозяйка дома Халима, симпатичная женщина лет сорока. Это означает: «Добрый вечер. Нет ли среди вас больных?» — сокотрийцы всегда задают этот вопрос, приветствуя гостей. Уверив хозяйку, что мы абсолютно здоровы, пожимаем руку Марьям, молодой сокотрийке с большими выразительными глазами. В ушах у Марьям два огромных серебряных кольца. Волосы сзади стянуты в два пучка и перекинуты на грудь. Женщины на Сокотре держатся свободно и непринужденно. Это понятно. Ведь здесь женщина выполняет все основные виды хозяйственных работ. Она пасет и доит овец и коз, носит воду из колодца, готовит пищу, сбивает масло, растирает на камнях зерно, воспитывает детей, ткет шали.

Мужчины тоже пасут скот вместе с женщинами, ловят рыбу, а летом собирают финики, поднимаясь по стволу с помощью сплетенного из пальмовых листьев пояса, обхватывающего спину сборщика и дерево. Мужчины также строят хижины, но и тут им помогают женщины. А местные хижины приходится перестраивать довольно часто, рассказывают мне хозяева, так как в сезон дождей часть глины, скрепляющей камни, смывается и многие дома разваливаются.

Ведущую роль сокотрийской женщины в хозяйстве отметил еще Ахмад ибн Маджид, лоцман Васко да Гамы, описывая свое посещение острова.

Женщина была хозяйкой дома том, где она работала: в племенах горцев, в деревнях пастухов равнинных районов острова. Однако при этом положении ее было очень тяжелым, поскольку в быту существовало немало обычаев, унижающих женщину. Сейчас правительство Народной Демократической Республики Йемен и Национальный Фронт [140] — правящая политическая организация страны — ведут борьбу за раскрепощение женщины. На острове, в городах и поселках создаются женские комитеты.

В Хадибо, где положение женщины было особенно трудным, она теперь играет активную роль в общественной жизни.

Сокотрийки, как и другие женщины Востока, имеют много детей. В недалеком прошлом на Сокотре, в частности в Хадибо, был распространен обычай отдавать детей на воспитание в бедуинские семьи. Некоторые семьи практикуют этот обычай до сих пор. Решение отдать ребенка в другую семью принимается родителями еще во время беременности. Ребенка забирают сразу же после рождения и выкармливают примерно до шести лет. Раньше сами бедуины отдавали своих детей на воспитание в другие семьи. Когда женщина принимала это решение, у входа в пещеру зажигали огонь, показывающий всем, что семья готова отдать ребенка.

После длительных приветствий и пожеланий здоровья мы устраиваемся у стенки, облокотись на подушки, затеи полукругом рассаживаются и хозяева, мужчины и женщины. Все женщины принарядились, они умащены благовониями: кожа натерта желто–зеленым маслом и ярко блестит при свете керосиновой лампы. Кисти рук и босые ноги разрисованы ярко–алой краской: черточками, точками, завитками. Эти узоры различны: они зависят от социального и семейного положения женщины. У замужней дамы полностью окрашены последние фаланги пальцев на руках, вверх от них идут линии, между которыми нарисованы ряды точек. Ступни тоже покрыты краской, а стопы по краям украшены точками. Сокотрийки любят украшения, нет ни одной из них, кто не носил бы серебра, те, что побогаче, надевают золотые безделушки. Серебряные браслеты на руке чуть выше локтя носят также дети, а в горах даже мужчины. На побережье мужчины не носят украшений. Зато женщины буквально

увешаны побрякушками. Прежде всего бросаются в глаза серьги. Большие кольца с утолщением внизу, с замысловатыми перепонками, они так и оттягивают ухо. А ведь у большинства женщин, сидящих с нами за трапезой, в мочке уха проколото по две дырки и в каждую вдето по две серьги! Я встречал на Сокотре женщин, у которых продырявлено по краю все ухо от мочки до верхнего края, А однажды в горах мне попалась «рекордсменка»; в каждом ухе у нее висело по двенадцать серег, почти касаясь плеча! Одеты женщины в черные, темно–зеленые, желтые или красные платья, обшитые по краям серебряной ниткой. Платья широкие, они запахиваются и скрепляются вокруг талии поясом из металлических пластинок, заканчивающихся кольцом, на которое нанизано… несколько ключей. Обычных маленьких ключей, как от наших «английских замков». Эти ключи не имеют никакого практического назначения, так как замков здесь нет, но они — непременная часть женского наряда и предмет, приносящий счастье. У некоторых женщин у пояса позвякивают несколько десятков ключиков. На руки надевают многочисленные браслеты — иногда по десять штук на каждую, кольца, на шею — цепочки из грубо обработанного серебра, которое привозят из Хадрамаута, В ноздре часто видна сережка–бусинка из золота. Многие, в том числе мужчины (особенно горцы), носят на шее амулеты, охраняющие их от «дурного глаза» или от болезней.

Завязывается разговор, который активно поддерживают женщины. Аромат благовоний смешивается с пряным запахом вареной козлятины: на кухне довариваются два козла, зарезанных специально для гостей, — ощутимый удар по семейному бюджету. Мужчины больше иронически посмеиваются, поглядывая на беседующих с гостями женщин, и лишь изредка вставляют несколько слов. Женщины рассказывают, как трудно им жить, как много приходится работать, как было бы хорошо, если бы детям жилось лучше. Земледелия здесь не знают, как и в других районах острова, лишь у некоторых домов крохотные грядки, где растет немного овощей. В хижине Халимы почти пусто: на стенах висят круглые плетеные циновки, выполняющие роль обеденного стола, кое–какая домашняя утварь, на полу одеяла, несколько подушек. Странно видеть в этой лачуге швейную машину «Зингер», встречающуюся, однако, на острове довольно часто; сокотрийки сами шьют свои платья из материала, доставленного с материка, из Хадрамаута.

Вскоре приносят блюдо с кашей из рисовой сечки, называемой здесь «каскас», на каскасе дымятся куски мяса. Мы приступаем к еде. Гостям подкладывают лучшие кусочки: печень, язык. Каскас, политый бульоном, надо скатывать в шарики обязательно правой рукой и затем отправлять в рот: левая рука нечистая, ею мусульмане совершают омовение, и прикасаться к пище ею нельзя. Я аккуратно складываю обглоданные кости на соломенный поднос, на котором стоит блюдо: ведь после ужина хозяева не выбросят их, они раздробят каждую косточку, тщательно высосут, а остатки еще выварят. Мясо, равно как и рис, здесь едят очень редко. Но сейчас мы пируем. Обильную еду запивают водой, потом подается чай с козьим молоком. К такой роскоши жители Сокотры стали привыкать недавно, поскольку и чай, и кофе привозят с материка, а в горах и по сей день многие не пробовали ни того, ни другого.

После чая мужчины закуривают. Трубками служат берцовые кости барана, с одного конца в них набивают дешевый голландский табак, который завозится на остров хадрамаутскими купцами.

Халима рассказывает мне о своем походе в Хадибо — столицу Сокотры, когда там гостили советские моряки. Капитан научно–исследовательского судна «Изумруд», несколько дней стоявшего на рейде у берегов Сокотры, С. А. Плотницкий вряд ли в полной мере представлял себе, что означала для жителей острова, лишь за последние два года чуть–чуть приобщившихся к современной цивилизации, первая на острове демонстрация фильмов, которые привезли с собой на берег моряки с советского корабля. На центральной площади Хадибо, возле здания бывшего султанского дворца, на стене которого был прикреплен экран, прямо на земле рассаживались мужчины, а потом, когда уже начинался просмотр, за ними полукругом садились женщины. В течение трех дней смотреть на «живое зеркало» сходились даже скотоводы из отдаленных районов острова. Представьте себе такую картину: ветхое глиняное здание с решетками на окнах, покрытая песком площадь, от которой в разные стороны разбегаются узенькие, кривые улочки. Посреди площади валяется ствол старинной пушки из португальского форта XVI века, выполнявший при султане роль эшафота, вокруг — разношерстная толпа людей, большинство из которых понятия не имеют не только о далеком Советском Союзе, но и вообще о каких–либо краях дальше Хадрамаута, — и советские фильмы на экране! Особый успех имели картины о Великой Отечественной войне. Трудно поверить, что в наше время кино может вызвать такое изумление. Для островитян оно было вовсе не постижимым, женщины то и дело вскрикивали: «Йа Мухаммад! Йа Мухаммад!» («О Мухаммад!»). Этот возглас, обращенный к пророку, сокотрийцы издают по любому поводу: он может выражать и удивление, и радость, и ужас, и восхищение, а также служить заклинанием.

Халима, прослышав о «живом зеркале», вместе с другими жителями Кедаха шла в кино целых четыре часа. Теперь она рассказывает мне:

— Очень красиво было. Только сильно страшно, когда показали вот такого большого человека — голова у него с этот дом! Слава аллаху, что недолго хоть, а то мы уж хотели убежать. А потом этот большой джинн явился мне ночью, только Мухаммад меня и охранил.

Этим «большим джинном» оказался… Олег Попов в фильме о советском цирке, который наши моряки показали островитянам. Это его простодушное лицо, крупным планом возникшее на экране, так напугало суеверных женщин.

Мы покидаем гостеприимный дом, женщины провожают нас до машины, приглашают приезжать еще: их гостеприимство, кажется, беспредельно.

У островитян существует несколько притч и рассказов, в которых подчеркивается ум, преданность и душевность сокотрийской женщины. Один из таких рассказов мне довелось услышать в Ди’рьхо от Амера.

Рассказ о верной жене и трех обманщиках

Давным–давно женился один человек, и жили они с женой в полном достатке, пока беда не пришла. Поразили людей засуха и голод, и стал тот человек нищим. Говорит он однажды жене:

— Оставайся–ка ты дома, а я попытаю счастья на чужбине.

— Да поможет тебе аллах, — отвечала жена.

Отправился муж в дальний путь. Долго плыл по морю, и одному аллаху ведомо в какую страну приплыл. Удача ему там привалила. Нашел работу, а потом и свое дело завел.

Как–то прослышали трое односельчан, что он разбогател, и зависть их одолела. Думали они, думали и решили: «Надо хоть чем–нибудь его жене навредить. Пусть один из нас отправится к ней».

Выбрали они самого красивого и самого ловкого, и пошел он к той женщине. Встретила она его как полагается, напоила кофе, а он принялся ее соблазнять. Говорит ему женщина:

— Завтра приходи об эту же пору, я в доме приберу, тело свое умащу.

Обрадовался мужчина, едва дождался следующего дня и вечером снова пошел к этой женщине, как и было условлено.

А она тем временем сбегала к устэту [141], выпросила у него сонный порошок, а заодно разузнала, как оскопить мужчину. Вернулась домой, взяла хамар [142], всыпала в него порошок и приготовила зелье.

Прибрала в доме, принарядилась, умастила тело. Пришел мужчина, видит, в доме все так и сверкает чистотой, женщина маслами душистыми благоухает, и возликовал. Принесла ему женщина стакан с зельем и говорит:

— Выпей, чтобы взыграла в тебе мужская сила.

Выпил он того зелья и свалился в беспамятстве наземь. Взяла тогда женщина нож, оскопила мужчину, рану целебным снадобьем смазала.

Проснулся мужчина, оглядел себя и испугался: где было неуказанное место, там все припухло, а самого места как не бывало. Вышел мужчина из дому, а навстречу ему второй приятель, что да как, спрашивает. Не сказал ему мужчина правду, а ответил:

— Все в порядке, она сделала, как я хотел.

Обрадовался приятель.

— Тогда и я завтра схожу.

А первый приятель говорит:

— Да ты сейчас сходи, пусть она тебе свиданье назначит на завтра после захода солнца.

Пошел второй приятель к верной женщине, напоила она его кофе, и повторился у них точь–в–точь такой же разговор, как и с первый приятелем. И свиданье ему женщина назначила на следующий день в то же время, что и первому, сказав, что должна как следует приготовиться к встрече с ним.

Пришел второй приятель в назначенное время, увидел, что женщина прибралась, нарядилась, благовонными маслами умастилась, и возрадовался. Дала ему женщина выпить зелья, и упал он в беспамятстве наземь. Женщина оскопила его, как того первого. А то, что отрезала у первого и у второго, сложила в сосуд и присыпала целебным порошком куфр аль–ахья [143]. Проснулся наутро второй приятель, увидел, что с ним стряслось, загоревал и домой пошел.

Встретились первый приятель со вторым, и оба поняли, что одинаково пострадали. Пошли они к третьему, спросил он, что да как, а они отвечают:

— Все в порядке.

Пошел третий приятель к женщине, и с ним случилось то же, что с первым и вторым. Оскопила верная жена всех трех приятелей.

Собрались они вместе, потолковали, и каждый признался в том, что с ним произошло. Горюют они, а сами думают, как бы отомстить женщине.

Думали они, думали, а напоследок один из них говорит:

— Давайте поедем к ее мужу, один из нас предъявит иск на все его имущество, а двое как свидетели поклянутся, что он говорит правду [144].

Обрадовались они и в путь отправились. Женщина же прознала, что замыслили они черное дело против ее мужа, остригла волосы, в мужское переоделась. Села на корабль, добралась до того места, где жил ее муж, и пришла к правителю. Спрашивает правитель, откуда путь держит, кто такой, — он ведь ее за мужчину принял.

Женщина отвечает:

— Я сейид [145], святой человек.

Сейид — гость почетный, и правитель оставил гостя у себя в доме, оказал ему всяческое гостеприимство. И вот наконец приплыли в то место трое приятелей. Сразу к судье отправились, иск предъявить на все имущество мужа той женщины, а она под видом сейида в доме правителя расположилась. Умная женщина!

Призвал судья мужа той женщины и стал суд вершить. Двое свидетелей поклялись, что муж ее присвоил чужое имущество. Тут женщина поспешила к судье и говорит:

— Я сейид, мне ведомо все. Проверьте–ка, уж не скопцы ли эти трое, чтобы на их свидетельство можно было положиться.

Тут все увидели, что эти трое и в самом деле скопцы. Приказал тогда судья отвести их в тюрьму, а мужа отпустил.

Говорит муж жене, а сам думает, что это сейид перед ним:

— Слава аллаху, ты спас меня, сейид. Проси теперь у меня чего хочешь. Я все тебе отдам.

Отвечает ему жена:

— Если ты и вправду собираешься выполнить свое обещание, подойди ближе, я скажу тебе на ухо, чего мне от тебя надо.

Подошел муж к жене, наклонился, а она и говорит:

— Отдай мне свою жену.

Разъярился тут муж, замахнулся на сейида, хотел ударить, но спохватился и говорит:

— Бери самое ценное, что есть у меня, вырви глаза, если хочешь, но жену свою я никому не отдам.

Отвечает ему сейид:

— Ладно, подари мне тогда свое обручальное кольцо.

Снял муж кольцо с пальца, отдал сей иду.

Сели они на корабль, поплыли на Сокотру. Подошла жена к мужу и говорит:

— Я зайду к тебе в гости, хочу на твою жену поглядеть. Приплыли они на остров, жена вперед мужа пошла по дороге, будто заторопилась в мечеть на молитву. Прибежала домой, велела девушке, которая оставалась домовничать, быстро в порядок все привести, сама же тем временем переменила одежду и приняла прежний вид.

Пришел муж домой, а жена встретила его как ни в чем не бывало. Поздоровался он с ней и говорит:

— Со мной тут один сейид приехал, он от разорения меня спас. Скоро в гости к нам пожалует. Приготовь–ка ужин повкуснее.

Ждали они сейида. ждали, так и не дождались. Поужинали, спать легли. Муж жене рассказал обо всем, что с ним произошло. Тогда жена достала его кольцо, принесла сосуд, в который спрятала то, что отрезала у троих, и рассказала все, как было. Подивился муж и спрашивает:

— Как же мне вознаградить тебя за все это?

А жена отвечает:

— Ты уже вознаградил меня, когда отказался отдать в жены другому. Ничего мне больше не надо.

* * *

В некоторых произведениях фольклора и зло, и добро представлено женщинами. Такова, в частности, история, записанная еще в конце XIX века руководителем Австрийской экспедиции на остров профессором Д. Мюллером. Эта история, впрочем, не сокотрийского, а скорее махрийского происхождения (махрийцы — родственный сокотрийцам и говорящий на родственном сокотрийскому языке народ, живущий в центральной части Южной Аравии).

Юноша, его коварная сестра и умная жена

Жил некогда султан, и были у него жена и сын. Жена понесла. А султан в это время в дорогу собрался. Позвал он сына и говорит:

— Если мать девочку родит — убей ее, если сына — вырасти.

Уехал султан. А жена его вскорости девочку родила.

Не стал сын султана ее убивать, к одной старухе отнес, которая чуть пониже жила, наказал:

— Расти ее.

И принялась старуха растить девочку. Вернулся домой султан. Услыхал про это юноша, купил ягненка, под крыльцом спрятал. Пришел отец, спрашивает:

— Кого родила мать?

Отвечает юноша:

— Девочку родила, я убил ее и под крыльцом закопал.

Однажды старуха стала сушить на солнце пшеницу. Вышла из дому и говорит девочке:

— Стереги пшеницу, чтобы куры ее не склевали.

Только старуха за ней в дом вернулась, налетели куры, стали пшеницу клевать. Сняла девочка браслет с правой ноги, бросила в кур. Разбежались куры, опять прибежали, стали пшеницу клевать. Сняла девочка браслет с левой ноги, бросила в кур. Разбежались куры, опять прибежали, стали пшеницу клевать. Сняла девочка браслет с руки, бросила в кур. Разбежались куры, опять прибежали. Сняла девочка с пальца кольцо, бросила в кур. Разбросала все украшения, больше у нее не было. Стала девочка подбирать с земли украшения, а султан в ту пору у окна сидел, вниз смотрел, на старухин дом, и увидел султан девочку. Приглянулась она султану, и велел он позвать старуху. Вечером пришла старуха, спрашивает:

— Зачем звал меня?

Отвечает султан:

— Хочу взять в жены твою дочь.

Говорит старуха:

— Нет у меня дочери.

Султан ей в ответ:

— Или ты отдашь мне девчонку в жены, или я убью тебя.

— Ладно, — говорит старуха.

Вернулась старуха домой, позвала сына султана. Пришел он и спрашивает:

— Зачем звала?

Отвечает старуха:

— Султан хочет взять в жены собственную дочь, что мне делать?

Говорит юноша:

— Не бойся, я пойду все отцу расскажу.

Пришел юноша к отцу и рассказал ему все, как было. Говорит ему султан:

— Раз она моя дочь — убей ее.

Отвечает юноша:

— Я не стану убивать свою сестру. Если же мы не нужны тебе, то уйдем отсюда.

И ушли брат с сестрой из дому. Днем отдыхали под деревьями, вечером верхом на лошади отправлялись в путь. Пришли в долину, нашли ручей. Пошли вверх по течению и увидели источник, рядом с источником – дом, а возле дома кошка бродит с ключами на шее. Пошел юноша следом за кошкой, снял у нее с шеи ключи, отпер дом и вместе с сестрой вошел туда. Вдруг неподалеку от дома увидел он газелей, вышел, подстрелил одну, после другую, освежевал, в дом привез. Приготовила сестра обед, они поели, свежей водой запили. Так и остались жить в доме вместе с кошкой.

Пошла однажды сестра к ручью купаться. Стала расчесывать волосы, один волос выпал, намотала его девочка на гребень, в воду бросила.

В другом месте, вниз по течению одна старуха набирала воду из ручья вдруг видит — гребень с намотанным волосом. Размотала волос, смотрит, он длиной в четыре локтя. Показала волос одному неверному, у которого корабль был. Говорит ей неверный:

— Я дам тебе много денег, только найди женщину, которой принадлежит этот волос.

Ваяли старуха и неверный верблюдов, поехали вверх по течению ручья. Приехали к тому дому, где жили брат и сестра. Спрашивает девушка у неверного:

— Зачем ты приехал?

Отвечает неверный:

— Ради тебя приехал.

Говорит девушка:

— Я бы уехала с тобой, да брат не отпустит, он сильный. Надо обмануть его, а потом убить.

Говорит неверный:

— Я спрячусь в сосуд, а ты затей с ним игру: на кого выбор падет, того пусть к стулу привяжут.

Стали они играть. Сначала выбор пал на сестру, брат привязал ее, и потом развязал, во второй раз на брата пал выбор. Сестра крепко–накрепко его привязала к кровати. Говорит ей юноша:

— Больно мне.

Отвечает сестра:

— Ну и пусть.

Тут вылез из сосуда неверный. Говорит ему девушка:

— Брат привязан, делай с ним, что хочешь.

Увидел юноша неверного, горько усмехнулся, вспомнил, что спас сестру, ведь отец велел ее убить. Спрашивает неверный девушку:

— Что же с ним делать?

Отвечает девушка:

— Что хочешь, то и делай.

Говорит брат сестре:

— Вот вознаграждение за то, что я тебя спас.

А она ему в ответ:

— Чему быть, того не миновать.

Оскопил неверный юношу и пошел с девушкой к старухе в пещеру. После сели они на верблюдов и поехали к королю неверных. Оттуда плыли по морю, на корабле.

А юноша так и оставался привязанным к кровати, пока не пришла кошка и не отвязала его — целых шесть дней она где–то пропадала. И стали они жить вдвоем с кошкой. Когда же юноша залечил раны, отправился он в дорогу, добрался до страны султана и там заночевал в мечети.

Как раз в ту пору пришла к султану дочь и говорит:

— Я замуж хочу.

А рабыня возьми да скажи:

— Я видела в мечети очень красивого юношу.

— Отнеси ему ужин, — приказала дочь султана.

Отнесла рабыня юноше ужин, а когда вернулась, госпожа ее спрашивает:

— Говорил он с тобой?

Рабыня отвечает:

— Нет, не говорил.

На следующее утро дочь сказала султану:

— Я хочу выйти замуж за того юношу, что в мечети.

Приказал султан привести юношу. Предстал юноша перед султаном и спрашивает:

— Ты зачем меня звал?

Отвечает султан:

— Хочу выдать за тебя свою дочь.

Юноша говорит:

— Ладно, только прежде покажи ее мне.

Султан говорит:

— Поднимись, она наверху.

Поговорили юноша с девушкой, а юноша возьми да скажи:

— Случилась со мной беда, и я теперь не мужчина.

Девушка на своем стоит.

— Пришелся ты мне по нраву, и я хочу, чтобы твое тело моего тела касалось.

Согласился юноша.

Пошел он к муаллиму [146] и тот записал его и султанскую дочь мужем и женой. Вернулся юноша к султанской дочери, побыл у нее немного.

Отправился как–то юноша во дворец к султану, и увидел его тот неверный. Увидел и вместе с женой пошел следом за ним. Пришел юноша во дворец, приветствовал султана и его придворных, а неверный спрашивает:

— Зачем пришел к тебе этот человек?

Отвечает султан:

— Он — муж моей дочери.

Говорит ему неверный:

— Но он не мужчина.

Султан говорит:

— Мужчина.

Заспорили султан с неверным. Говорит неверный:

— Зачем ему жена, раз нет у него того, что должно быть у мужчины?

Отвечает султан:

— Ладно, если у него и вправду нет того, что должно быть у мужчины, пусть мне и зятю моему отрубят голову, если же есть у него то, что должно быть у мужчины, — тебе и твоей жене не сносить головы. Итак, завтра после полудня все приходите во дворец.

Пошел юноша к жене, рассказал все, как было. Говорит ему жена:

— Сегодня, после вечерней молитвы, спустишься из окна на моей косе и уйдешь подальше. А не уйдешь — тебе и тестю твоему голову отрубят.

Настала ночь. Спустился юноша из окна на косе жены и куда глаза глядят пошел, до развилки дошел. Смотрит: какие–то люди — их трое. Поздоровался с ними юноша. Спрашивают его люди:

— Ты куда так бежишь?

Отвечает юноша:

— От смерти бегу.

Говорят ему те трое:

— Отдохни малость.

Отвечает им юноша:

— Не трогайте вы меня.

А были те трое ангелами.

Говорят ангелы юноше:

— Расскажи нам, что случилось с тобой.

Рассказал им юноша все по порядку. Спрашивают его ангелы:

— Если мы сделаем тебя снова мужчиной, что ты дашь нам за это?

Отвечает юноша:

— Что захотите, то и дам.

Говорят ему ангелы:

— Отдашь нам половину детей, когда они у тебя родятся?

Отвечает им юноша:

— Ладно, отдам.

Говорят ему ангелы:

— Принесешь их сюда, к развилке.

Отвечает им юноша:

— Ладно, принесу.

Собрались те трое поспать, а юноше велели стеречь их да на море глядеть:

— Если увидишь, что море белое, ничего не делай, если увидишь, что море черное, ничего не делай, если увидишь, что норе зеленое, разбуди нас.

Увидел юноша, что море зеленое, легонько за крыло потрогал ангела. Тот мигом вскочил, схватил юношу, в море бросил. И стал юноша таким, как был прежде. Вернулся он домой, видит, жена у окна спит, коса по земле стелется. Дернул он ее за косу, жена проснулась и как закричит:

— Кто меня за косу дергает?

Отвечает юноша:

— Это я.

Говорит ему жена:

— О, обрученный со смертью, беги скорее, не то отрубят голову и тебе, и тестю твоему!

Отвечает юноша:

— Не отрубят. Теперь есть у меня все, что положено мужчине.

Подняла тогда его жена наверх, и рассказал он ей все, как было.

А потом возлег вместе с ней на ложе.

Утром жена нарядила его в самые роскошные одежды, прикрепила к его поясу самое красивое оружие, и пошли они вместе с султаном в зал для приемов. Неверный со своей женой, сестрой юноши, уже были там. Народу в зале собралось видимо–невидимо. Выхватил юноша свой меч, разделся догола, одним взмахом снес голову своей сестре, вторым — неверному. Вышел он с женой и султаном из залы, а за ними следом народ. Устроил султан на радостях пир.

Стала жена рожать юноше детей. Но вот срок настал, и повел юноша чад своих к развилке. Смотрит, ангелы уже там, Говорят ему ангелы:

— Оставь себе, каких хочешь.

Выбрал юноша одного, ангелы тоже выбрали одного, еще один остался. Говорят ему ангелы:

— Раздели его пополам.

Разделил юноша чадо свое пополам, взвалил одну половину себе на спину, домой отправился. Увидели ангелы, что юноша не обманул их, стали обратно звать. А юноша уж половину пути прошел. Вернулся юноша, взял одну половину сына, к другой приложил, рукой по ним провел, и стал мальчик как был прежде.

Попрощались ангелы с юношей и его детьми, благословили их. Вернулся юноша вместе с детьми к жене. Дивится жена:

— Всех троих обратно привел?

Рассказал юноша ей обо всем, что с ним произошло. И зажили они счастливо, а когда султан умер, стал юноша вместо него править. Вот и истории конец.

* * *

Все меньше и меньше остается на острове людей, хранящих в памяти древние сокотрийские легенды и сказания. Но их нельзя забывать, так как это составная часть культурного наследия народов Ближнего и Среднего Востока. Они и сегодня могут волновать нас, показывая нам характер маленького и далекого от нас народа, испытавшего на своем пути много бедствий и трагедий, а сегодня вступающего в новую, счастливую жизнь.

Сказки народа загавы

Народ загава, насчитывающий приблизительно 80 тысяч человек, обитает на территории двух африканских государств — Чада и Судана.

Публикуемые ниже сказки взяты из сборника «Сказки народа загавы», записанных в конце 50–х годов в Республике Чад известными французскими этнографами–африканистами супругами Тубиана.

Сборник вышел в Париже в 1961 году.

Шакал, который хотел царем стать

Жил в бруссе [147] кузнец со своей женой. Пока муж ковал железо, жена раздувала мехи. Ковал кузнец кинжалы и сабли, продавал их, тем и жил.

Пришел однажды к кузнецу лев, попросил выковать для него саблю. Только лев ушел, кузнец принялся за дело. Только он принялся за дело, явился шакал и тоже попросил выковать саблю.

Отвечает кузнец:

— Вот сделаю саблю для льва, тогда за твою примусь.

Говорит шакал:

— Нет, ты мне сперва сделай!

Отвечает кузнец:

— Если я тебе сперва сделаю, лев убьет меня.

Говорит шакал:

— А если ты льву сперва сделаешь, я убью льва, а потом и тебя.

— Раз так, — говорит кузнец, — веди льва сюда, убьешь его, тогда я выкую тебе пять сабель.

Отравился шакал за львом и говорит:

— Не можется мне что–то. Животом маюсь, сведи–ка женя к кузнецу, пусть полечит.

Повел лев шакала к кузнецу. Увидел их кузнец, испугался и говорит шакалу:

— Пусть лев уйдет, и я выкую тебе шесть, а не пять сабель.

Говорит шакал льву:

— Не хочу я лечиться, все равно скоро умру.

Ушел лев домой, а шакала оставил.

Говорит шакал кузнецу:

— Ну, кузнец, давай мне обещанные шесть сабель.

Выковал кузнец шесть сабель, дал шакалу.

Взял шакал сабли, домой отправился, созвал всех своих братьев в говорит:

— Отныне я царь ваш, будете мне служить, мясо носить.

Не хотят братья покориться шакалу, а он саблями им грозит. Испугалась шакалы, побежали, кто в ту сторону бежит, кто — в эту. Глядь, назад бегут, мясо несут.

Так и носили каждый день мясо шакалу. Но вот подумал один молодой шакал братьев от непосильной службы освободить. Яму глубокую вырыл, поленья в нее набросал, поджег. Сверху циновку расстелил и говорит царю–шакалу:

— Иди, наш царь, отдохни на циновке.

Сел царь–шакал на циновку, а она возьми да порвись, свалился царь–шакал прямо в огонь и сгорел.

Как шакал суд чинил

Жили в одной деревне коза и лев. У козы была корова, а у льва бык. Корова с быком вместе паслись, и корова вскорости отелилась. Говорит тогда лев козе:

— Это мой теленок, он родился у моего быка.

Спорили, спорили лев с козой, так ни к чему и не пришли и попросили людей рассудить их.

Чуют люди, что правда на стороне козы, да молчат, льва страшатся, посылают льва и козу в соседнюю деревню, к главному судье. Вдруг смотрят: шакал мимо идет. Кликнули его, просят рассудить дело.

А шакал говорит:

— Не могу я, некогда мне нынче.

Спрашивает лев:

— Что за дело у тебя?

Отвечает шакал:

— Я спешу к отцу, хочу взглянуть на ребеночка, которого он собирается родить.

Лев как закричит:

— Ах ты негодяй! Где это видано, чтобы мужчины детей рожали?

Говорит шакал:

— Сам ты негодяй! Где это видано, чтобы быки телят рожали?

Сказали тогда люди:

— Правду говорит шакал, теленок козе принадлежит, а не льву.

Стыдно льву. Взял он быка, домой пошел. А коза радуется: привела домой корову с теленком.

Как шакал со львом подружились

Подружились однажды лев с шакалом. Стали жить вместе в пещере, неподалеку от дороги. Лев целые дни в пещере лежит, а шакал наверху караулит.

Говорит лев шакалу:

— Как увидишь, что зверь подходит, дай мне знать, я тотчас же его схвачу — и съем.

А лев между тем ничего, кроме верблюжатины, не хотел.

Видит один раз шакал: стадо баранов идет, и как закричит:

— Лев, бараны идут!

А лев отвечает:

— Пусть себе идут! Это бараны моего отца

Видит в другой раз шакал: стадо коров идет, и как закричит:

— Лев, коровы идут!

А лев отвечает:

— Пусть себе идут, это коровы моего отца.

В третий раз увидел шакал ослов, а в четвертый — лошадей, но и их лев не стал есть.

Спрашивает лев:

— А сейчас кого ты видишь?

Отвечает шакал:

— Зверя вижу. Шея длинная, ноги длинные.

Говорит лев:

— Его–то я и жду!

Вышел лев из своего логова, кинулся на верблюда, на спину ему прыгнул, прикончил его и сказал шакалу:

— Обдери с него шкуру, разделай тушу, мясо изжарь.

Ободрал шакал верблюда, разделал тушу, собрал целую кучу сухих дров, костер развел. Дождался, когда поленья сгорят, насадил куски мяса на вертел и положил жарить на раскаленные угли. После сунул в костер камень, раскалил его докрасна, взял сало, смазал камень, сало на камне плавится, трещит.

— Дядюшка, — говорит шакал льву: — мясо поспело! Слышишь, как сало трещит? На землю стекает. Открой пасть, я дам тебе кусочек отведать!

Открыл лев пасть. А шакал ему вместо мяса раскаленный камень в глотку сунул. Лев тут же дух испустил.

Оставил шакал мертвого льва рядом с кусками верблюжатины, тут пантеры и гиены сбежались, мясной запах почуяли.

Говорит им шакал:

— Все это мясо льву принадлежит. Попробуйте троньте, он вам покажет, когда проснется!

Так и отвадил шакал всех зверей, а мясо сам съел. Льва же на растерзание ястребам и грифам оставил.

Расположился шакал в логове льва, а караулить пещеру ежа поставил.

Спрашивает шакал:

— Эй, еж, кто там идет?

Отвечает еж:

— Стадо коз идет.

Говорит шакал:

— Пусть себе идут! Это козы моего отца.

Решил он, видно, есть только верблюжатину, как лев.

Опять спрашивает шакал:

— Эй, еж, кто там идет?

Отвечает еж:

— Стадо коров идет.

Говорит шакал:

— Пусть себе идут. Это коровы моего отца.

Следом шли ослы, после — лошади.

Но и их шакал не стал есть и опять спрашивает:

— Эй, еж, кто там идет?

Отвечает еж:

— А сейчас идет зверь — шея длинная, ноги длинные.

Говорит шакал:

— Его–то я и дожидаюсь.

Кинулся шакал на верблюда, на спину ему прыгнул, прикончить хотел, да не тут–то было. Поскакал верблюд галопом, шакала с собой унес. Бежит верблюд по траве, бежит под деревьями, наткнулся шакал на ветку, на землю свалился.

Взяло шакала зло, вернулся он домой. Увидел шакала еж, так и покатился со смеху. Досадно шакалу, плюнул в ежа и ушел, решил еще где–нибудь попытать счастья.

Как шакал зверей спас

Давным–давно в одной деревне, расположенной вокруг высокого дерева, жили звери бруссы: лев, пантера, слон, жирафа, гиена, шакал, страус, газель, дикий баран, змея и еще муравей. Все шло хорошо, но вот однажды лев говорит:

— Я хочу мяса и каждый вечер буду съедать одного из вас.

Испугались звери, стали совет держать и решили льву в посредники шакала определить. Он был самым мудрым. Лев согласился взять шакала в посредники, а сам тайком отправился к нему и говорит:

— Если решишь дело в мою пользу, я каждый раз, как убью зверя, буду делить его с тобой.

Шакал пообещал льву сделать все так, как тот просит.

Звери тоже пошли к шакалу и стали просить его уговорить льва не есть их.

Шакал и зверям пообещал сделать так, как они просят.

Когда же время настало решать, шакал и говорит:

— Пусть тот из вас, кто быстрее всех бегает, пойдет со мной, поможет мне дело уладить, а я, как вернусь, так все и решу.

Пошла с шакалом газель. Но вскорости он вернулся и говорит:

— Вы уж простите меня, не могу я сейчас сказать вам свое решение, отец у меня вот–вот родит, надо его навестить.

Принялись тут звери умолять шакала спор их разрешить, ведь лев грозился каждый вечер съедать одного из них.

Говорит лев:

— Рассуди нас тотчас же, чтобы каждый вечер я мог съесть какого–нибудь зверя.

— Ладно, будь по–твоему. Ну, а не боишься ты, что кто–нибудь тебя самого съест?

Обозлился лев, стал ругать шакала. А шакал рассмеялся и убежал. Лев за ним, но не догнал он шакала.

Вернулся лев к высокому дереву, смотрит: никого нет, только змея да пантера, все остальные сбежали, пока его не было.

Спрашивает лев:

— Почему все звери ушли?

Отвечают ему змея да пантера:

— Потому что испугались, что ты их съешь.

С той поры стал лев охотиться на всех зверей бруссы.

Девушка и трое юношей

Захотели трое юношей жениться на одной девушке, а девушка не знает, кого выбрать. И решила она спросить совета у одной старухи.

Говорит ей старуха:

— Возьми этих юношей и иди с ними туда, где львы и пантеры живут. Придешь, больной скажись и попроси, чтобы соду тебе принесли и плоды тамаринда, мол, только они могут тебя исцелить.

Отправилась девушка с тремя юношами в бруссу. Пришли они на то место, где львы и пантеры живут.

Говорит девушка:

— Больна я, не могу идти дальше.

Спрашивают юноши:

— Каким же лекарством лечить тебя? Скажи, мы поищем его.

Отвечает им девушка:

— Только сода и плоды тамаринда могут меня исцелить.

Потолковали меж собой юноши и решили, что один девушку останется сторожить, второй в деревню за содой пойдет, третий собирать плоды тамаринда отправится.

Вдруг тот юноша, что девушку сторожить остался, льва приметил. Взял юноша дротик, убил льва, положил его рядом с девушкой.

Тот юноша, что плоды тамаринда отправился собирать, на дерево влез, нос к носу с пантерой столкнулся. Бросилась пантера на юношу. Схватились они, с дерева на землю свалились. Наконец юноша одолел пантеру, к товарищам ее приволок. Смотрит: девушка на земле лежит, рядом — лев. Побросал юноша на землю свои дротики, выхватил кинжал, на льва кинулся да как закричит:

— Как же ты позволил льву стать мужем дочери человеческой?

Крикнул так юноша, схватил льва за уши, кинжал ему в спину вонзил. Тогда юноша, который девушку стерег, говорит:

— Не бойся! Я льва убил. Он мертвый.

Взяли они пантеру, тоже рядом с девушкой положили, с другой стороны, и стали ждать третьего юношу.

Вскоре и третий юноша появился, гиену за собой тащит. Увидел он рядом с девушкой льва и пантеру, бросил дротики и кинжал на землю да как закричит:

— Почему вы девушку не уберегли?

И вонзил льву зубы в загривок.

Тут девушка сказала, что она уже здорова, и все четверо вернулись в деревню. Девушка тотчас же побежала к старухе, все по порядку ей рассказала и говорит:

— Все трое юношей — храбрые.

Отвечает ей старуха:

— Тому, кто убил льва, стань женой на год. Тому, кто убил пантеру, стань женой на два года. Тому, кто льву зубы в загривок вонзил, стань женой на всю жизнь. Он самый храбрый.

Хитроумный шакал

Жила давным–давно женщина, а у женщины той была дочь–красавица.

Говорит как–то мать:

— Я дочь свою отдам замуж только за того, кто принесет мне шкуру льва и шкуру пантеры.

Услыхал это шакал и решил принести женщине шкуру льва и шкуру пантеры.

А еще раньше шакал засеял свое поле просом и искал помощников, чтобы ухаживали за молодыми побегами. Пошел шакал к пауку и говорит:

— Не поможешь ли мне обработать поле?

Паук ответил:

— Помогу, только не зови петуха, вражда у нас с ним.

Шакал пообещал пауку не звать петуха, а сам отправился прямо от паука к петуху и говорит:

— Не поможешь ли мне обработать поле?

Петух ответил:

— Помогу, только не зови дикого кота, вражда у нас с ним.

Шакал пообещал петуху не звать дикого кота; а сам прямо от петуха отправился к дикому коту.

Дикий кот попросил не звать собаку, собака попросила не звать пантеру, пантера – льва. Лев ничего не просил, он никого не боялся.

В условленный день шакал поднялся очень рано, взял большую соломенную корзину и палки и отправился на поле. Там он вырыл большую яму, рядом с ямой поставил корзину.

Первым явился паук с копьем. Шакал дал ему мотыгу. Паук положил копье рядом с корзиной и принялся за дело. Вдруг видит: петух, и спрашивает:

— Шакал, зачем ты позвал петуха?

Отвечает шакал:

— Не звал я его, он сам пришел, прогуляться. А ты спрячься под эту корзину!

Только паук спрятался, петух тут как тут.

Спрашивает петух:

— Чье это копье?

Отвечает шакал:

— Паука.

Спрашивает петух:

— А где же он сам?

Отвечает шакал:

— Откуда мне знать. — А сам шепчет тихонько: — Он под этой корзиной.

Шмыгнул петух под корзину и проглотил паука. Потом взял мотыгу и принялся обрабатывать поле. Вдруг видит: дикий кот.

Спрашивает петух:

— Шакал, ты зачем позвал дикого кота?

Отвечает шакал:

— Не звал я его, он сам пришел, прогуляться. А ты спрячься под эту корзину!

Только петух спрятался, дикий кот тут как тут.

Спрашивает дикий кот:

— Чье это копье?

Отвечает шакал:

— Паука. А паука только что петух съел.

Спрашивает дикий кот:

— А где же петух?

Отвечает шакал:

— Откуда мне знать? — А сам шепчет тихонько: — Он под этой корзиной.

Шмыгнул дикий кот под корзину и съел петуха. Потом взял мотыгу и принялся обрабатывать поле. Вдруг видит: появилась собака.

Спрашивает дикий кот:

— Шакал, ты зачем позвал собаку?

Отвечает шакал:

— Не звал я ее, она сама пришла, прогуляться. А ты спрячься под эту корзину!

Только дикий кот спрятался, а собака тут как тут.

Спрашивает собака:

— Чье это копье?

Отвечает шакал:

— Паука. Его только что съел петух, а петуха дикий кот сожрал.

Спрашивает собака:

— А где же дикий кот?

Отвечает шакал:

— Откуда мне знать. — А сам шепчет тихонько: — Он под этой корзиной.

Собака шмыгнула под корзину, прыгнула на дикого кота, убила и съела его. Потом взяла мотыгу и принялась обрабатывать поле. Вдруг видит: пантера, и спрашивает:

— Шакал, зачем ты позвал пантеру?

Отвечает шакал:

— Не звал я ее, она сама пришла, прогуляться. А ты спрячься под эту корзину!

Только собака спряталась, пантера тут как тут. Спрашивает пантера:

— Чье это копье?

Отвечает шакал:

— Паука. Его только что съел петух, петуха съел дикий кот, а кота съела собака.

Спрашивает пантера:

— Где же собака?

Отвечает шакал:

— Откуда мне знать? — А сам шепчет тихонько: — Она под этой корзиной.

Шмыгнула пантера под корзину, прыгнула на собаку, убила и съела ее. Потом мотыгу взяла и принялась обрабатывать поле. Вдруг видит: лев.

Спрашивает пантера:

— Шакал, зачем ты льва позвал?

Отвечает шакал:

— Не звал я его, он сам пришел, прогуляться. А ты спрячься под эту корзину.

:Только пантера спряталась, лев тут как тут.

Спрашивает лев:

— Чье это копье?

Отвечает шакал:

— Паука. Его только что съел петух, петуха съел дикий кот, дикого кота съела собака, собаку съела пантера.

Спрашивает лев:

— Где же пантера?

Отвечает шакал:

— Откуда мне знать? — А сам шепчет тихонько: — Она под этой корзиной.

Шмыгнул лев под корзину, и схватились они с пантерой. Катались–катались по земле и в яму свалились, ту самую, что шакал вырыл. Взял тогда шакал палки и добил пантеру и льва. Шкуру с них ободрал и отнес матери красивой девушки.

Трус

Жили в одной деревне храбрый и трус. Отправились они как–то похищать девушку, которую храбрец в жены задумал взять. Похитили — и назад едут. Неподалеку вади [148], где львы водятся. Рядом колодец. Говорит храбрый трусу:

— Сходи–ка за водой.

Трус не идет, боится.

Говорит ему храбрый:

— Ладно, я сам схожу, а ты с женой моей останься.

Не остается трус, боится.

Говорит девушка:

— Вместе идите, я вас здесь подожду.

Подошли храбрый и трус к колодцу, говорит храбрый трусу:

— Полезай в колодец, воды зачерпни.

Задрожал трус от страха и отвечает:

— Ни за что не полезу, а то ты оставишь. меня в колодце, сам с женой уедешь.

Говорит храбрый:

— Ладно, я полезу в колодец.

Заплакал трус и отвечает:

— Не надо, не лезь, а то львы меня сожрут.

Говорит храбрый:

— Давай вместе полезем.

Прижались они друг к дружке, полезли в колодец, зачерпнули воды, к девушке вернулись. Покуда поели, попили, ночь наступила, и решили они заночевать здесь. Говорит храбрый трусу:

— Я с одной стороны лягу, ты — с другой, а жена моя пусть посередине ляжет.

Отвечает трус:

— Если я сбоку лягу, меня лев съест, а вы с женой уедете.

Говорит жена:

— Пусть трус ляжет в середине.

Уснули они. Глубокой ночью храбрый и жена встали и пошли искать деревья. Нашли два дерева в рост человека, вместо себя положили, одеялами прикрыли. После сели на верблюдов и уехали.

Проснулся трус, видит — лев рядом. Испугался, схватил льва за уши, на спину ему вскочил. Помчался лев через бруссу, а трус сидит на нем и поет:«Я схватил за угли льва, я схватил за уши льва».

Так и примчал лев труса в деревню.

Увидели люди и говорят:

— Вот это храбрец, верхом на льве прискакал! Пусть вождем нашим будет, врагов тогда у нас поубудет.

Услыхал это трус, испугался. К львиной шкуре прирос, не оторвешь.

Убили тогда люди льва, на части его разрезали, чтобы нового вождя вызволить.

Настала пора идти на войну. Дали трусу коня, трус от страха дрожит, ему бы коня сдержать, а он за ветки хватается. А конь мчится и мчится, быстрее ветра. Трус по пути все деревья с корнем повырывал.

Увидели враги, как валятся деревья, и обратились в бегство.

Конь мчит и мчит труса вперед. За трусом люди бегут, добежали до вражеского стана, завладели вражескими стадами, пленников с собой привели.

И устроили тогда люди пир. Слез трус с коня, а седло под ним все испачкано. Увидели это пленники, молчат, стыдно им, что их трус победил.

Почему у страуса красная шея

Жили когда–то муж с женой. Мужа звали Тей, жену — Таква. И было у них четверо детей. Все вместе обрабатывали они просяное поле. В том году проса уродилось столько, что они заполнили им целых три хранилища.

Как только собрали просо, Тей отправился в бруссу добыть мяса, чтобы приготовить соус, а Такве и детям оставил всего одно просяное зернышко. В первый же день они съели его, а назавтра им есть уже было нечего. Дети плачут, есть просят, худеют, а Тей все не возвращается. Пошла тогда Таква его искать. Идет по дороге, вдруг видит: яма. Спустилась Таква в яму, а там три хранилища: первое просом наполнено, второе — финиками, а третье — мясом. Наелась Таква досыта, потом корзину финиками доверху наполнила, мужу и детям отнесла. Тей напрасно ходил в бруссу, мяса он там не добыл. Увидел, что Таква принесла целую корзину фиников, спросил, где она их раздобыла. И Таква отвела его к той яме, в которой были финики. Они наелись досыта, Таква домой пошла, а Тей решил остаться и поесть еще. Откуда мог он знать, что это яма людоеда Теди, который каждый день кого–нибудь съедал. Почуял людоед человеческий дух, заторопился домой.

Тей не успел удрать, лег рядом с теми, кого людоед уже убил, и притворился мертвым. Стал людоед считать убитых, которые лежали на земле, и диву дался: один вроде лишний. Тогда стал людоед всех мертвых палкой колотить. Тей не стерпел и закричал, потом вскочил. А людоед прыгнул ему на спину и принялся колоть его большой колючкой, три раны ему нанес. Тей плачет, причитает:

— Пощади, у меня жена и четверо детей.

Говорит людоед:

— Приведи их.

Делать нечего, привел Тей жену и детей к людоеду.

Говорит людоед:

— Сегодня одного из вас я съем, а завтра — остальных доем.

Плачет Тей, просит людоеда пощадить их. Рассердился людоед и говорит:

— Раз так, я всех вас сегодня съем. Живо вскипятите воду и полезайте в котел.

При этих словах людоеда Тей еще пуще заплакал. Все это слышал голубь, который на дереве сидел.

Говорит голубь:

— Не плачь, Тей, не убивайся. Видишь, вон там лежит дохлая лошадь? Возьми ее и положи в котел.

Тей сделал так, как ему велел голубь, а сам с женой и детьми спрятался в яме, вырытой в жилище людоеда.

Съел людоед лошадь, а сам думает, что это он Тея с его женой и детьми съел. Тей же, его жена и дети, как только людоед отправлялся в бруссу, выходили из ямы и ели вдоволь проса и мяса; а когда людоед возвращался, опять прятались в яму.

Приготовил однажды людоед кускус, наполнил им три миски. Пока он ел, дети Тея вышли из ямы и утащили полную миску. Людоед опорожнил две миски и потянулся за третьей, а она исчезла. Людоед как закричит, миску свою везде ищет, найти не может. Вдруг

слышит: кто–то плачет. Испугался людоед. А это дети пальцы себе обожгли кускусом.

Выбежал людоед из дома, в бруссе спрятался. Потом созвал всех зверей и говорит:

— Что–то неладное творится в моем доме. Пусть тот из вас, кто похрабрее и у кого побольше братьев, пойдет туда, посмотрит.

Говорит шакал:

— Я пойду.

Пришел шакал в дом людоеда, видит: в яме сидят Тей, Таква и их дети.

Спрашивает Таква:

— Что ты ищешь, шакал?

А шакал увидел, что у Таквы нож в руке, и молчит, от страха дрожит.

Спрашивает Таква:

— Дать тебе нож, шакал?

Отвечает шакал:

— Не надо мне ножа, дай мне лучше молока. Говорит Таква:

— Вот тебе молоко, выпей его и уходи.

Выпил шакал молоко и убежал. Пришел к людоеду и говорит:

— Никто у тебя в доме не прячется.

Не поверил людоед, попросил страуса к нему в дом сходить и говорит:

— Я привяжу к твоим ногам веревку, буду держать тебя, а ты просунешь в яму только голову.

Сунул страус голову в яму, смотрит: там Тей с детьми и Таква, вооруженная ножом.

И спрашивает Таква:

— Чего ты хочешь, страус, молоко или нож?

Отвечает страус:

— Я не пью молока, дай мне нож.

Схватила тогда Таква страуса за шею, вонзила в нее нож.

Страус как закричит:

— Вытащи меня скорее, а то они убьют меня!

Услышал это людоед, дернул за веревку, вытащил страуса. А тот весь в крови.

Увидели его звери, испугались, в разные стороны разбежались, большие маленьких потоптали. Целых десять дней дети Тея добычу с земли поднимали — только не ленись!

Быстрее всех бежал людоед. Он навсегда убежал из своего дома.

С той поры у страуса красная шея.

Как шакал бил свою жену

Взял как–то шакал себе в жены газель. Уйдет шакал на охоту, а газель дома одна сидит.

Увидела однажды газель чужеземцев, в дом их позвала отдохнуть, все мясо им скормила, которое было приготовлено впрок. Вернулся с охоты шакал, голодный, усталый, а в доме есть нечего — все чужеземцы съели. Рассердился шакал, побил жену,

Пошла тогда газель к одной старухе, пожаловалась ей и говорит:

— Мой муж, шакал, только и знает, что бьет меня. Как быть?

Отвечает старуха:

— Слушай меня хорошенько, как только он начнет тебя бить, ты скажи ему: «Ты — сильный, но Об–Зенаба сильнее!»

Газель послушалась старуху и, когда шакал опять ее поколотил, сказала:

— Можешь бить меня, если хочешь, ты сильный; но Об–Зенаба сильнее.

Обиделся шакал и решил отправиться на поиски Об–Зенаба. Приготовила ему газель на дорогу просо, рис, муку. Целых двадцать пять дней шел шакал, а на утро двадцать шестого повстречал у колодца Зенабу, дочь людоеда. Она черпала воду для отца и уже наполнила две большие колоды.

Спрашивает ее шакал:

— Скажи, где Об–Зенаба?

Отвечает Зенаба:

— А зачем он тебе? Лучше не ищи его, он очень злой.

Говорит шакал:

— Все равно я хочу его видеть.

Отвечает Зенаба:

— Тогда оставайся, он скоро придет.

Между тем Об–Зенаба уже приближался: летит — гром гремит.

Задрожал тут шакал от страха, а Зенаба обхватила его руками, повертела и обернулся он булавкой, булавку Зенаба в волосы себе воткнула. Наконец появился Об–Зенаба. Схватил одну колоду, до краев наполненную водой, рот сполоснул. Схватил другую колоду — одним глотком осушил и говорит:

— Чую человечий дух.

Отвечает Зенаба:

— Никого здесь нет, если хочешь, меня можешь съесть.

Отвечает людоед:

— Не буду я тебя есть, ты моя дочь. Залезай–ка на мои ветки [149], домой поедем.

Отвечает Зенаба:

— Не могу я поехать с тобой, мне поработать надо здесь, у колодца.

Ушел людоед. А Зенаба вынула из волос булавку, и шакал принял свой прежний вид.

Спрашивает Зенаба:

— Ну, как? Хочешь ты теперь видеть Об–Зенаба?

Задрожал шакал от страха и говорит:

— Не хочу я видеть Об–Зенаба.

Говорит ему девушка:

— Возвращайся тогда к себе, а я к отцу.

Шла Зенаба пять дней, а на шестой день пришла к отцу и говорит:

— Помнишь, тогда у колодца ты мне сказал: «Чую человечий дух!» Так это не человек был, а шакал. Он к тебе приходил. Я говорю ему: злой ты, а он на своем стоит: хочу его увидеть, и все. Потом появился ты, я его спрятала, а когда ты ушел, домой отпустила.

Спросил Об–Зенаба дочь, в какую сторону ушел шакал, и отправился на его поиски. Пришел к колодцу, почуял шакалий дух, напал на след и побежал что было мочи. Пять дней бежал, а на шестой день утром настиг шакала. Испугался шакал, увидел ткача и говорит:

— Спрячь меня!

Спрятал его ткач в нитку. Об–Зенаба и говорит:

— Отдай мне шакала!

Отвечает ткач:

— Что пристал, никакого шакала я тут не видел.

Об–Зенаба ничего не сказал, только веткой ткнул ткачу прямо в лицо. Ткач рассердился и палкой огрел Об–Зенаба. Стали они драться. Людоед повалил ткача на землю, рассек ему голову пополам. Ткач изловчился, вскочил, ударил ногой по земле, из земли вверх бечевка взвилась. Связал ткач две половинки своей головы и снова стал драться с людоедом. Повалил Об–Зенаба на землю и земля поглотила его. Один палец наружу торчит. Так и не стало Об–Зенаба. Ткач тоже дух испустил.

Семь месяцев все звери бруссы приходили объедать гигантский палец Об–Зенаба, но так до конца и не объели его.

А шакал вернулся домой. Он больше не бьет свою жену, сам пищу готовит, сам к колодцу по воду ходит.

Теди–киди

Жил–был кузнец. Сел он однажды на осла и вместе со своими шестью сыновьями отправился на охоту. Они уже убили семь газелей, когда повстречался им Теди–Киди [150]. Может быть, вы не знаете, кто такой Теди–Киди? Это великан, одноглазый, одноухий, на каждой руке но три пальца, на макушке два рога.

Закричал великан громовым голосом:

— Кузнец, зачем ты убил моих коз?

Отвечает кузнец;

— Я не коз убил, я газелей убил.

Великан опять закричал:

— Верни мне моих коз, живо!

Отвечает кузнец:

— Возьми всю добычу, только коз твоих у меня нет.

Говорит великан:

— Не нужна мне твоя добыча. Козы мои нужны.

Отвечает кузнец:

— Не веришь, иди пожалуйся судье.

Рассердился Теди–Киди, съел кузнеца, проглотил шестерых его сыновей, сожрал осла и отправился восвояси. Подошел к своему дому, смотрит: камень лежит величиной с яйцо.

Спрашивает великан у камня:

— Что тебе надо?

Отвечает камень:

— Я убить тебя хочу.

Схватил тут Теди–Киди саблю, а маленький камень как подскочит, как ударит Теди–Киди — прямо в глаз. Убежал великан, и остался камень в его доме хозяином.

Через три недели пришла жена Теди–Киди. Вы, может быть, не знаете, что она так же велика, как сам великан, и что у нее по самой середине лба рог? Не проходит дня, чтобы она не убила льва, пантеру, жирафа, женщин и тех не щадит, щадит только зверей с рогами.

Вошла великанша в дом, смотрит — маленький камень.

Крикнула великанша:

— Убирайся отсюда, не то я убью тебя!

Отвечает камень:

— Убивай, я все равно не уйду!

Стали они биться, а камень растет, растет, растет, вот уже головой неба коснулся. Испугалась великанша, убежала; говорят, что до сих пор все бежит.

Как Нигиниги молоко воровал

Собрались как–то звери бруссы и решили согнать в одно стадо весь свой скот: верблюдов, коз, овец, коров. Льву поручили пасти их и сбивать масло из молока. Все шло хорошо, пока однажды в лагере не появился мальчик Нигиниги верхом на газели.

Говорит мальчик:

— Лев, дай молока, я хочу пить.

Налил лев в маленький калебас молока, дал мальчику попить. Нигиниги выпил и опять просит:

— Лев, я не напился, дай мне еще молока.

Лев во второй раз наполнил калебас, потом в третий. Напился Нигиниги и стал просить масла — для себя и для своей газели. Но лев не дал Нигиниги масла, надоел он ему.

Тогда Нигиниги замахнулся на льва; лев — на Нигиниги. И стали они биться. Лев повалил было Нигиниги на землю, но тот сразу вскочил, повалил льва, отхлестал кнутом, бросил ему в глаза перец и привязал его в зериба [151] для ослов. Затем выпил все молоко и съел все масло. Между тем наступила ночь, и звери вернулись домой.

Просят звери:

— Лев, дай молока, мы хотим пить.

Отвечает лев жалобно:

— Я не могу, Нигиниги избил меня, привязал в зериба, а потом выпил все молоко.

Назавтра стадо пришлось пантере стеречь. Но опять пришел Нигиниги и обошелся с пантерой точь–в–точь, как со львом.

То же случилось с гепардом, гиеной, шакалом, которые по очереди стерегли скот.

Наступила очередь дамана [152] стеречь. Пока звери были на пастбище, он вырыл много ямок и на каждую положил по две палки.

Пришел Нигиниги и говорит:

— Даман, я пить хочу, дай молока!

Взял даман палку, как ударит Нигиниги по носу, а сам в ямку залез. Потом вылез, опять ударил Нигиниги и опять в ямку залез. Сто раз ударил даман Нигиниги, наконец тот не выдержал и замертво на землю свалился. Пришли вечером звери из бруссы, говорят даману:

— Даман, мы пить хотим, дай молока.

И даман принес большой калебас, полный молока.

Подивились звери, спрашивают:

— Даман, как ты молоко сберег?

Даман все им как есть рассказал.

А Нигиниги между тем очнулся, съел все масло из калебаса и сам туда залез. Увидели звери, что Нигиниги жив, испугались и говорят:

— Не одолеть нам Нигиниги, он сильнее нас; лучше уйдем отсюда.

Ушли звери подальше и там устроили свой лагерь.

Перевод с французского Г. Матвеевой

Сноски

1

Сомонный надом — спортивное состязание.

2

Ласка, равноценная у монголов поцелую.

3

Бузы — мясо в тесте, наподобие пельменей.

4

Кембоджа — небольшое деревце с крупными желто–белыми цветами, которое сажают в Индонезии на кладбищах.

5

«Литературная газета», 1955, 26 февраля.

6

Лао Шэ, Свобода и писатель. — Журнал «Народный Китай», 1957, №1, с. 16 – 17

7

Лао Шэ. Лицом к жизни. — «Иностранная литература», 1955, № 5, с. 251 – 252.

8

«Литературная газета», 1966, 11 октября.

9

См.: Лу Синь. Повести. Рассказы. М., «Художественная литература», 1971.

10

Башни, воздвигнутые еще в XIII – XIV вв. На первой из них был колокол, а на второй барабан, которые вплоть до XX в. служили для отбивания «страж», обозначающих время.

11

Название одного из видов китайского самогона.

12

«Странные истории Ляо Чжая» — собрание новелл знаменитого китайского писателя XVII в. Пу Сун–лина.

13

Бодисатва — воплощение Будды.

14

Так называлась территория зимнего дворца в Пекине, именуемого Древним.

15

Так в классическом китайском театре гримировали героев, совершавших подвиги.

16

«Сто фамилий» — список наиболее распространенных китайских фамилий, одно из учебных пособий в начальной школе.

17

«Изречения и беседы» — книга, приписываемая Конфуцию и содержащая его беседы с учениками.

18

Благочестивый кабан — герой многих китайских легенд и знаменитого романа XVI в. «Путешествие на запад». См.: У Чэнэнь. Путешествие на запад. М., 1959

19

Тань Цзяо–тянь — знаменитый актер пекинской музыкальной драмы на рубеже XIX–XX вв.

20

Ду Фу — великий китайский поэт VIII в.

21

Во время маньчжурской династии (1644–1911 гг.) правители Китая разделили свое военное и гражданское чиновничество на восемь знамен (армий). Одноцветные знамена считались главными, а окаймленные — второстепенными. Принадлежность к этим знаменам передавалась по наследству, как дворянское достоинство.

22

Чжао Цзы–юэ подставляет на место английских слов первые попавшиеся, но сходно звучащие китайские иероглифы, и получается бессмыслица.

23

Цин — китайская мера площади, свыше шести гектаров.

24

Китайская революция 1911 —1913 гг., приведшая к свержению Маньчжурской династии и установлению республики.

25

Драконы, играющие жемчужиной, — один из излюбленных сюжетов китайского искусства.

26

Китайская застольная игра. Двое одновременно показывают друг другу либо ладонь (означает платок), либо кулак (камень), либо два растопыренных пальца (ножницы). Ножницы режут платок, но ломаются о камень, зато камень можно завернуть в платок. Проигравший выпивает рюмку вина.

27

Лев, играющий с мячом, — распространенный сюжет китайского изобразительного искусства.

28

«Исторические записки» — знаменитый труд отца китайской историографии Сыма Цяня (II–I вв. до н. э.)

29

Юань — основная денежная единица в Китае.

30

Пародия на заглавие книги консервативного китайского философа XX в. Лян Шу–мина «Культура и цивилизация Востока и Запада»

31

Изображение этого университета, вымышленного автором, представляет собой пародию на религиозные учебные заведения в старом Китае, а также на даосов, которые широко использовали в своих целях древнейшую китайскую «Книгу перемен».

32

Небесный наставник Чжан — знаменитый даос XIV в., которому приписывалась чудодейственная сила. Был канонизирован вплоть до начала XX в.

33

Xун–нян — бойкая служанка из известной китайской пьесы XIV в. «Западный флигель», помогающая влюбленным героям.

34

Китайский Новый год празднуется по лунному календарю уже в конце зимы.

35

Xрам защиты гармонии (Юнхэгун) — крупнейший ламаистский храм и Пекине, центр китайского буддизма.

36

Красный цвет в Китае — символ счастья, а гранат — многодетности, по числу содержащихся в нем зернышек.

37

Тринадцать курганов — место вблизи Пекина, где находятся императорские могилы.

38

Игра слов: Тянь–фэн — букв.: Небесный ветер.

39

Восемь сочетаний сплошных и прерванных линий — основа Древнекитайской натурфилософии и гадания.

40

В Китае принято сажать цикад в бамбуковые клетки или фарфоровые вазы, чтобы своим пением они услаждали слух.

41

«Весны и осени» — летопись, приписываемая Конфуцию

42

«Книга преданий» — еще более древний исторический памятник.

43

Книги, приписываемые Конфуцию.

44

Две крупные группировки китайских милитаристов.

45

Речь идет о герое китайских классических романов «Речные завода» См.: Ши Най–ань. Речные заводи. М., Гослитиздат, 1955 и «Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй». М., «Художественная литература», 1977. Упомянутые прелюбодеи в конце концов погубили У Да–лана.

46

Старинный китайский идеал красоты, заимствованный из буддизма.

47

Чжугэ Лян — мудрый стратег III в., ставший впоследствии героем многих китайских произведений, в частности классических Драм и романа «Троецарствие» (XIV в.). См.: Ло Гуань–чжун. Троецарствие. М., Гослитиздат, 1954 г.

48

Имеется в виду музыкальная драма, весьма популярная в Китае XIX – XX вв.

49

Явная пародия на известные строки Р. Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места им не сойти».

50

«Восемь молотов» — одна из многочисленных пьес о военачальнике XII в. Юэ Фэе, успешно боровшемся с нашествием кочевников–чжурчжэней. Изображает четырех сподвижников Юэ Фэя, каждый из которых орудовал двумя молотами (отсюда название пьесы), и его советника Ван Цэо, который нарочно перебежал к чжурчжэням, а перед этим отрубил себе руку, чтобы враги считали его жертвой Юэ Фэя.

51

Иронический намек на прием «самопредставления» героя в старинном китайском театре.

52

Золотая птица — поэтический символ солнца, нефритовый заяц — символ луны.

53

Так назывался весьма распространенный в Китае синтез трех Религиозно–философских течений: конфуцианства, даосизма и буддизма.

54

Цзинь — китайская мера веса, около шестисот граммов.

55

Пародия на известное высказывание Конфуция: «Учиться и повторять пройденное — разве это не радость?»

56

Такое название связано с тем, что первоначально в оркестре китайской столичной оперы главные музыкальные партии исполнялись на двух флейтах.

57

В старом китайском театре во время представления принято было есть

58

Царь Гуань (Гуань–ди) — китайский национальный герой III в. Гуань Юй, позднее канонизированный.

59

Парк радости и света (Юаиьминъюань) — знаменитый летний дворец близ Пекина, уничтоженный и разграбленный европейскими интервентами в 1860 г., в ходе второй «опиумной» воины.

60

Каймакам — начальник уезда.

61

Пече — род вуали, покрывало, закрывающее лицо мусульманской женщины.

62

Чаршаф — головное покрывало мусульманки.

63

Энтари — род длинной рубашки.

64

Куруш — денежная единица, одни сотая часть турецкой лиры.

65

Пара — сороковая часть куруша

66

Конгасури — дешевое хлопчатобумажное кимоно синего цвета с белым стрельчатым узором.

67

Хакама — длинные широкие штаны в складку, похожие на раздвоенную юбку.

68

Гэта — сандалии с деревянными подошвами на высоких опорах.

69

в широком японском рукаве существует род кармана.

70

Имеются в виду иллюстрированные романы эпохи Токугава (XVII–XVIII вв.).

71

Короткая куртка слуги или рабочего с гербом или именем хозяина.

72

Ри — мера длины, равная приблизительно четырем километрам

73

Тё — мера длины, равная примерно ста десяти метрам. Иначе говоря, обгонят на один–два километра.

74

Сэн — мелкая денежная единица, сотая часть иены.

75

Осима — самый большой из архипелага семи островов, расположенных к юго–востоку от полуострова Идзу.

76

Симода (преф. Сидзуока) — портовый город на юго–востоке полуострова Идзу, богат историческими памятниками.

77

Ито — гавань и курортный город на полуострове Идзу.

78

Фусума — скользящие перегородки, оклеенные бумагой.

79

Каи — название старой провинции (ныне часть преф. Яманаси) на востоке главного острова Хонсю. Кофу — город, а также местность в центре префектуры Яманаси.

80

Сямисэн — струнный музыкальный инструмент вроде мандолины.

81

Го — старинная игра с шашками на многоклеточной доске.

82

Гобанг — игра в пять шашек на многоклеточной доске.

83

Сёдзи — раздвижные рамы, оклеенные бумагой, служат вместо наружных и внутренних стен.

84

Утаи — отрывки из пьес старинного театра Но, исполняются особым напевшим речитативом.

85

Мито Комон (1628–1700) — историк и конфуцианец. Речь идет о народной книге из репертуара рассказчиков.

86

Сагами — название старой провинции, ныне часть префектуры Каннагами.

87

Кэн — мера длины, 1,81 метра

88

В эпоху немого кино фильмы в Японии показывали в сопровождении не музыки, а устного рассказа о происходящем.

89

Хаори — парадная накидка.

90

«Каору» — буквально значит «аромат». Имя танцовщицы.

91

Рэндайдзи — местность возле Симоды, где находится горячий источник и серебряные копи.

92

В 1919 г. Японию посетила эпидемия испанки, унесшая 150 тысяч жизней.

93

Рэйгансима — пристань на правом берегу реки Сумида. Туда причаливали корабли, идущие из Идзу.

94

Полуостров Идзу лежит в море Сагами.

95

Норимаки — рисовые колобки или ломтики сырой рыбы, завернутые в листья морской капусты.

96

Йезиды — последователи одной из мусульманских сект.

97

Шурпа — мясная рисовая похлебка.

98

По старинному обычаю, иранцы едят на полу, на расстеленной скатерти — софрэ.

99

Роузэ — повествование о мученической смерти шиитских имамов.

100

Иранцы являются мусульманами–шиитами и отмечают день убийства суннитского халифа Омара.

101

Тасниф — народный романс.

102

Гаввалы — артисты в Иране, которые в дни празднования иранского Нового года ноуруз надевают маски и разрисовывают себе лица.

103

Хлопковое дерево — крупное, достигающее двадцати метров в высоту дерево, растет на юге Китая, в Индии, Бирме, Индонезии.

104

Нючэшуй (букв.: «Вода в повозке») — название большого района в центре Сингапура, где расположены многочисленные лавки и харчевни. Обычно его называют Крета–Айер {малазийск.), что означает также «Вода в повозке». В свое время в этом месте продавали воду.)

105

Имеется в виду вторая мировая война, оккупация Сингапура японскими войсками.

106

Рыжеволосые — европейцы, англичане.

107

Кубба — название блюда; жареные шарики из мяса, дробленой пшеницы или риса с пряностями.

108

Речь идет о борьбе сирийцев за независимость против французских колонизаторов в начале 40–х годов XX в.

109

Мислюн — город в Сирии, где происходили бои между национально–освободительными силами сирийцев и французскими колонизаторами.

110

Гхерао — форма протеста, участники которого окружают здание администрации, преграждая доступ в него и не давая никому оттуда выйти.

111

Имеется в виду Дж. Неру.

112

Горноклиматический курорт на северо–западе штата Уттар–Прадеш.

113

Брахманы — члены высшего сословия (варны) в Индии.

114

May — мера земельной площади, равная 3600 кв. м.

115

Шао — одна десятая мау, то есть 360 кв. м.

116

Намбо — по старинному разделу Юг (Бакбо — Север, Чунгбо — Центр) Вьетнама.

117

Донг— основная денежная единица Вьетнама.

118

Перегруппировка — согласно Женевским соглашениям 1954 г., Народная армия должна была перегруппироваться на Север, а войска французских захватчиков на Юг — до полной эвакуации с территории Вьетнама в двухлетний срок, после чего должны были проводиться всеобщие выборы в единое для обеих частей Вьетнама Правительство.

119

Вонгко — народная меланхолическая мелодия.

120

Во многих районах Намбо при высадке рисовой рассады применяют заостренную на конце палку — нок, которым протыкают ямку в пашне и в ту ямку садят кустик рассады. Лучшим певуньям и сажальщицам рассады прикрепляют к верхнему концу нока пучки цветных нитей. (Примеч. автора.)

121

Нго Динь Зьем — южновьетнамский диктатор, был убит в 1963 г.

122

Динь — общинный дом, где проводятся собрания, отмечаются праздники.

123

Кайлыонг — так называемая «реформированная опера», народный театр, наиболее распространенный и зародившийся на Юге.

124

3ян — часть диня, разделенного опорными столбами как бы на пять помещений.

125

Серебряная Река — Млечный Путь.

126

факих — мусульманский законовед, знаток шариата.

127

Сборник турецких летописных данных, относящихся к польской истории, c добавлением нужных пояснений и критических замечаний» (пол.)

128

Михаил Вишневецкий –— польский король с 1669 по 1673 г. Ян III Собеский – польский король с 1674 по 1696 г.

129

Имеется в виду турецкий султан Мурад III (1546–1595; на престоле с 1571 г.). Воцарившись, казнил пять своих малолетних братьев, а впоследствии затеял персидскую войну (1576 — 1590), которая после громадных жертв принесла ему незначительные территориальные приобретения.

130

«Дополнение ко всеобщей истории гуннов, тюрок и монголов, содержащее краткое изложение истории владычества узбеков в Beликой Бухарии, от их обоснования в этой стране до 1709 года, а также продолжение истории Хорезма от кончины Абуль–Гази–хана до того же времени» (фр.).

131

друзы – народность в Сирии. Бедуины — кочевые арабы.

132

Местность в восточном Средиземноморье.

133

«Собрание сочинений Сенковского», т. I, СПб., 1858, с. 191–193, 196.

134

«Собрание сочинений Сенковского», т. I, с. XIII.

135

По отзыву И. Ю. Крачковского — «перевод, выполненный с предельной точностью»; см. выше. Лебид — знаменитый до– и послеисламский поэт (род. ок. 560 г., ум. между 661 и 680 гг.)

136

Сокотра удалена на 300 км от ближайшей точки на юге Аравийского полуострова и немногим более чем на 200 км от мыса Гвардафуй на восточном побережье Африки. До 30 ноября 1967 г. Сокотра вместе с областью Махра в центральной части Южной Аравии образовывала султанат, являвшийся протекторатом Британской империи. После завоевания народом Южной Аравии независимости 30 ноября 1967 г. Сокотра вошла в состав Народной Демократической Республики Йемен (столица — г. Аден). На острове в настоящее время проживает немногим более 50 тысяч человек.

137

На самом деле это так называемая малая цивета из семейства виверровых, ближайшая родственница хорошо известного нам мангуста.

138

Интэ — дерево с ядовитым соком, по цвету похожим на молоко; если сок попадает человеку в глаза, он слепнет.

139

Мухаррам — первый месяц мусульманского лунного года.

140

Национальный фронт вместе с двумя другими прогрессивными Партиями НДРЙ — Народно–демократическим союзом и Партией народного авангарда — после объединительного съезда, состоявшегося в октябре 1975 г., вошел в Объединенную политическую организацию Национальный Фронт, на основе которой в октябре 1978 г. была создана Йеменская социалистическая партия.

141

Устэт — знахарь.

142

Хамар — финиковый самогон.

143

Куфр аль–ахья — букв, «порошок неверных для оживления», то есть бальзам, предохраняющий от разложения, якобы завезенный когда–то на Сокотру христианами.

144

По мусульманскому закону шариату, показания человека только тогда признаются действительными, когда они подтверждаются показаниями двух свидетелей из мусульман, причем обязательно мужчин.

145

Сейиды — религиозная аристократия стран Аравии. Их происхождение восходит к пророку мусульман Мухаммаду.

146

Муаллим — букв.: «учитель» (араб.); так называют образованного человека, здесь — мусульманский судья, кади.

147

Брусса — джунгли или заросли деревьев и кустарника в районах Западной Африки.

148

Вади (араб.) — русло реки, которое большую часть года остается сухим.

149

Согласно народным представлениям у людоеда из головы и шеи растут ветки.

150

Теди–Киди — букв.: «рогатый».

151

Зериба — загон из колючих веток.

152

Даман — маленький зверек, похожий на сурка.

Content

«Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой.

Санжийн Пурэв

Осень в горах

В. –С. Рендра

Невеста головореза

Мужчины в дороге

Луна над Джакартой

Лиловая серенада

Черный камень

Время

Дом Андреасов

Си Моханд

Кэббэдэ Микаэль

Государь Теводрос и два чужеземца

Музыка

Аяльнех Мулату

По пути великого Октября

Надо быть человеком

После трех тысяч лет

Слово о Лао Шэ

Лао Шэ. МУДРЕЦ СКАЗАЛ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Новый театр в Индии

Бадаль Сиркар. Нескончаемый путь

Акт I

Акт II

Акт III

Рефик Халид Карай

Покорная Эмине

I

II

III

IV

VI

Михаил Нуайме

Часы с кукушкой

Два солдата

Путешествие в поисках самого себя

Кавабата Ясунари. Танцовщица из Идзу

1

2

3

4

5

6

7

Расул Парвизи

Как я стал носить очки

Нур Мухаммед Тараки

Где моя доля?

Мяо Сю

На отмели

1

2

3

4

5

Мухаммед Итани

Решето на улице

И песня зазвучала во всю силу

Арун Джоши

Гхерао

У. –Р. Анантамурти

Посвящение

Джайнендра Кумар

Джахнави

Дао By

Песня Шон

1

2

3

Глоток крови

Люди и море

Змея преследует своего убийцу

Молодость, она как вода, это — милость аллаха

Хлеб и соль

Мудрое изречение

В рай стремиться грешно

Проклятье газели

Глоток крови

Нож

Дорога домой

«Папа приехал! Папа приехал!»

Русские переводы макан аль–Харири в XIX веке

Золотая монета1(Динарийская макама)

Седьмая макама (Баркаидская)

Александрийская макама

Комментарии

Динарийская макама

Баркаидская макама

Александрийская макама

О «Ригведе»

Из гимнов «Ригведы»

Гимн Варуне

Комментарии

Гимн Индре

Комментарии

Трита в колодце

Комментарии

Разговор мальчика и умершего отца

Комментарии

Гимн игрока

Комментарии

Поэты из круга Ван Вэя

Ван Цзинь

На тему стихов Ван Вэя «Прощаюсь с ванчуаньским домом»

На тему стихов Ван Вэя «Вместе с чиновником Лу Сяном посетил лесную обитель отшельника Цуй Син–Цзуна»

Цуй Син–цзун

В благодарность Мо–Цзе1, посетившему мою лесную обитель

Пэй Ди

На тему стихов Ван Вэя «Вместе с чиновником Лу Сяном посетил лесную обитель отшельника Цуй Син–Цзуна»

На тему стихов Ван Вэя «Когда Цуй Девятый отправлялся в Южные горы, я сочинил стихи и подарил ему на прощанье»

На тему стихов Ван Вэя «Посетил горную обитель почтенного Тань Сина в храме Ганьхуа»

Чу Гуань–си

Затон, где ловят рыбу

Плыву в лодке по восточному ручью в тростниковых водах

На лоянской дороге преподношу Лою Четвертому

Из цзяннаньских напевов

Хуанфу Жань

На тему стихов Ван Вэя «Лепестки грушевых цветов у левых дворцовых ворот»

Цю Вэй

На тему стихов Ван Вэя «Лепестки грушевых цветов у левых дворцовых ворот»

Цянь Ци

Из стихов «Плыву по реке»

Пишу на стене горной беседки отшельника Цуя

Из стихов «Напевы о разном у потока в горах Ланьтянь»

Сад лекарственных растений

Бамбуковый островок

Полевой журавль

В благодарность за стихи Ван Вэя «Весенней ночью в бамбуковой беседке», подаренные мне на прощание

Поднялся в дождь на южную башню обители Шэнго, высматриваю чиновника Яня

В горах Ланьтянь, у ручья, встретился с рыбаком

По реке Ванчуань добрался до южной горы; хочу остановиться у Вана Шестнадцатого10

Пишу землякам, друзьям и родным о моем новом доме, что у входа в долину

Лу Сян

В Юнчэне11 вверяю ветру

Цзу Юн

Гляжу на Чжуннань12 в снегу

Загородный дом семьи Су

Инь Яо

Весенним вечером гуляю в горах

Комментарии

Нгуен Чай

Нгуен Чай. Из книги «Собрание стихов на родном языке»

Из главы «Без названия»

Из главы «Движенья души»

Из главы «Импровизации»

Из главы «Откровения»

Из главы «Сетования»

Из главы «Поученья, подобные сияющему зерцалу»

Увещанье гневливого

Наставление сыну

Из главы «Чередование времен»

Четыре строки об осенней луне

Печальные стихи о природе

Из главы «Древеса, растенья, цветы»

Комментарии

Т. Шумовский. Путь арабиста Сенковского

Приложения

Поэзия пустыни или поэзия Аравитян до Магомета

Моаллака лебида

Виталий Наумкин. Сокотра — «Остров легенд»

Легенда о Дихеке и доброй женщине

Легенда о юноше и Йитхамитин.

Рассказ о верной жене и трех обманщиках

Юноша, его коварная сестра и умная жена

Сказки народа загавы

Шакал, который хотел царем стать

Как шакал со львом подружились

Как шакал зверей спас

Девушка и трое юношей

Хитроумный шакал

Трус

Почему у страуса красная шея

Как шакал бил свою жену

Теди–киди

Как Нигиниги молоко воровал

Сноски