Андрей Станиславович Бычков

Олимп иллюзий

© А. С. Бычков, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

* * *

Светлой памяти Евгения Всеволодовича Головина

«Нам обещано похоронить дерево добра и зла, уничтожить тиранические добродетели, дабы явилась наша совершенно чистая любовь…

Это началось тривиально и постыдно и вот: это кончилось ангелами огня и льда».

Артюр Рембо

Часть 1

От королевской боли

Глава 1

Светозарное

Круглый кругляш с ореховым замком открывался нелегко. Сначала надо было подсунуть, потом поджать, затем надавить и, наконец, поддеть. И, чтобы не слямзилось, просунуть, лучше два, даже три, а то и все четыре, и, конечно, держать замечательно, и тянуть, не давая захлопнуться. И всовывать, всовывать уже потолще.

П-пок!

А я же говорил, осторожнее, осторожнее. А то, как же закрывать потом будем? Ведь видно же теперь, что открывалось. Да может, и не закроется уже обратно.

Пиздец!

Ну ладно, ладно, хрен с ними, с божьими коровками, ничего теперь не поделаешь, давай дальше.

Лезь, говорю, просовывайся, да, так, так, миленький мой, кучерявенький мой. Ну, темно, да, темно. И холодновато, пожалуй, что. Да не дрожи ты так! Ну, пар, да, ну и что теперь поделать. Подумаешь, изо рта. Фонарик взял? Фонарики, говорю, взяли?! Здесь же до нас никого не было. Осторожно, не наступи.

Что, когда, потому что там, где? А впереди клубится и клубится. Ну, страшно, да, пропадает луч, мельчайшие только висят и высвечиваются. Как мошкара – лицемерные и сухие. Ссохшийся пар. Частички обвалившиеся дерна? Торчащие корешки, белые как червячки. Да-а, дела… Слышишь меня? Ага, что-то капает там. Подземелье же. Не хватало еще ебнуться. Стикс, похоже, подступает. Ты, что, Лета – река, запомни. Я знаю, я и говорю, что ад. Да, блять, что ад. Мы в аду, сука. Осторожнее, я же говорил, не наступи. Да тише ты, вон, смотри. Кто? Сам… Неужели? Ложись! И лежи… Тс-сс-с, тихо, а то заметит, и тогда все… Что все?.. Не вернемся обратно…

Зеленоглазое стало им выползать и стало светить их мощно из трубы. Было это оно. Я знаю, рев его уже гадал уши мои, тихо было, тихо, только шуршало оно и подползало. Шуршало и подползало.

– Дон Хренаро, проснись!

– Что такое, дон Мудон?

– Мне приснилось что-то ужасное!

– Что? Что? Говори скорее!

– Хренаро, мне приснился ад… Что мы в аду.

– Что ты такое говоришь, дон Мудон, какой, на хуй, ад?

– Ой, как мне хуево, Хренаро…

– Дон Мудон, возьми себя в руки, ты же мужчина!

– Дон Хренаро, я не могу, у меня кружится голова.

– Чепуха, это сейчас пройдет.

– Нет, нет, Хренаро, мне надо на воздух.

Ночь, вбитая в асфальт Луна, расчеканенная на стеклах, жесть гремящая, спать, спать, мы поедем с открытыми глазами дорогой душистой ели и пихты, Хренаро, осторожнее, не поскользнись, какая светлая темнота, как режет глаза Бычьей звездой, хоть выколи глаз, ниже, ниже, смотри, пролетело оно, что пролетело, дон Мудон? Солнце пролетело, Солнце, дон Хренаро, мимо Лупы, мимо тьмы, углем мнимо обдав нас, и опять расчеканилось, только теперь-то не на стеклах, а на брусчатке, только теперь-то на столбах, о, сколько же здесь распятых, еб твою! сколько же здесь повешенных и висящих на гильотинах! и как они нас ждут, как они нас давно ждут не дождутся, это же надо, Хренаро, да, дон Мудон, как красиво, я лижу, какой чистый красивый воздух морозный, розовый, дон Мудон, языком, вот это ад! дон Хренаро, а ты говоришь, прости меня, значит, и ты тоже? да?! и ты тоже?!

да, да, смотри, вон оно, там, выползает над улицами, зеленоглазое! и Светозарный, Сам, Сам поднимается между домов! осторожно, дон Мудон, чтобы не сковырнулись дома, чтобы не обрушилось на молодоженов, не наклоняйте вбок распятых и повешенных и висящих на гильотинах не отклоняйте, что ожидают вокзала своего, ибо уже подходит и подходит, и… паром траурных обдает.

– Дон Мудон!

– Тс-сс… Тихо… Сейчас… Сейчас все начнется.

Медное утро с оцинкованной кружкой, овеществленное, ударило в таз и разбудило их. И они проснулись и протерли глаза свои кулачками, как мальчики, как два средних мальчика. И умылись и вытерлись полотенцами. Солнце сияло в медном тазу и горел синий газ с оранжевыми язычками, и тужился, и свистел чайник. Тысячелетний город был слишком быстр, а они еще не попили и не поели. Как жить им в остатке, может быть, и не знали. Но знали и съели, наконец, за завтраком и разгладили сомнения свои. И уже как два Гамлета выходили на улицу, выходили в глубоко начищенных сапожках черных и садились на два коня. И ехали уже на двух мотоциклах, как два флага, развеваясь между собой, с Дантом да как с Вергилием.

Посторонись по сторонам! Прижмись к стенкам сосуда, урод, дай дроздам! Это дон Хренаро и дон Мудон, два русских парня мчатся в ад! Навстречу Солнцу своему едут дон Мудон и дон Хренаро. Оно ждет, ждет их не дождется в кузнице своей. Оно бьет, бьет, не разобьется яйцо свое золотое. Блеск кувалды яйца своего золотого наяривает. Давай, давай, Солнце, наяривай яйцо свое, Солнце! Соленое, сладенькое, жиденькое, Солнышко, шалтай-болтай твой на веревочке мчится, на желтенькой, на сурде… О сурда, сурда моя, сурда, ух-ха! Пол ух-ха!

– Хорошо едем, дон Мудон.

– Славненько едем, дон Хренаро.

– Далеко ли до столицы гвоздей?

– Недалеко.

– Как там повешенные, не гнутся?

– Висят, миленькие, подрагивают.

– Распятые?

– На сухожилиях кричат тихонько.

– А на гильотинках не порезались еще?

– Кишат.

– Виснут?

– Киснут!

– Ничего, ничего, дон Хренаро, пусть потерпят маленько еще, пусть помучаются всего ничегошеньки, всего-то чуть-чуть, на пол дыры.

– Га-а!

И – ж-жих – синие выхлопы пронеслись, как в эполетах. Это едут, едут, закусывают дон Хренаро и дон Мудон, в лососинах белых лосинных и черных сапогах с икры закаченных и засекреченных. С несдуваемыми фуражками на головах. Те фуражки секретные пристегнуты ремнями под подбородками от ветра и околыши их буйно блестят.

– Алло, дон Хренаро?

– Хр-рр-р…

– Ты спишь что ли?! Это я, дон Мудон!

– М-мм… кто это?

– Это я, дон Мудон! Просыпайся, давай!

– А-аа, это ты, дон Мудон… А хде это мы?

– Хде, хде, в аду, где.

– В саду?

– Открывай манту!

– Манду?

– Да не реакцию, а акацию!

Была то темная большая и глубокая тюрьма, влажная холодная, с закрытым плотно люком из-под плова, с травой, с бараниной, с корнями, с облаками, растущим вниз головой деревом мандрагора, желающего жевать, мда-с, желающего жевать.

Минерал есть высшее, человек, вообще говоря, хаос, как говорил Новалис. Вот и был это, говорю я вам, ад. И виражи его сужались и сужались на треках. Ажурные развязки, многомиллионные с тончайшими нитями. Ехали по ним вывернутыми наизнанку внутреннего мира своего. Отчуждениями были отчуждены глаза от зрения и от сетчатки, уши от слуха отчуждены были и от услышанных слов, осязание от кожи касаний отторгнуто чешуйками, обоняние – от носовых ноздрей и запахов привходящих. Мозг, однако, выделялся и выделялся, не то, чтобы вскипал, но джунгли мозга уже висли на проводах, да и на безмодемных, уже обвивали лианами и мыслили себя мыслями без смысла и анализ, как уай-фай, один плюс один вычитал, что будет, конечно же, два. И только повешенные маялись на столбах еще, как под ветром. Зюйд-вест дул тогда, и туда-сюда раскачивались повешенные и ждали. И распятые на гильотинных топорах тоже блестели.

Светозарное и Зеленоглазое запивало соком, готовилось выползать. Оно должно было выползать и ползти навстречу, выползая долго и дико через кусты дрока, обдираясь и пугая должно было оно выползать. Должно было ползти оно с нижней выпученной губой, ибо на губе той была у него болячка, и все хотело прижечь Светозарное, зеленкой прижечь, и забывало, но и рано или поздно прижгло себе, и была уже корочка черненькая, чесалась, что не содрать, не содрать, вокруг рассасывалось и бледно-зеленое, и уже проглядывало нежно-розовое губное.

Многим, в то знаменательное утро выворачивало, кому-то сеяли, кому-то наддавали, кого-то накрывали. Другие, однако, бежали на месте, сопротивлялись, и тогда их поддувало подземное, и расширялись тогда голыми и беззащитными они, и все еще человеческие в душе. Ибо хотели оставаться людьми, а не знали, как и зачем, и почему так бессмысленно, и никуда, никуда не деться. Там, обратно, был мох на люке и дерн с белыми червячками отсохших корней, и уже протиснуться назад было невозможно, разве что с электронными на букридерах, а это было лишь иллюзией метрополитенной, что ты едешь обратно, тогда как ты едешь только вперед, в одну неумолимую сторону, и надежда только, что эти два ангела ебаных, дон Хренаро и дон Мудон, что они спасут тебя и будут хранить тебя и хоронить тебя от раскалывающего и раздирающего, от бессмысленного и тупого. А те, кто покупали и мылись голыми и демонстрировали на веб-камерах обнаженные органы свои, будут удручены. Король зла пришлет им смс и будут сами запущены, как уиндоузы на файерфоксах. Так что скоро-скоро им взлетать вниз, взвизгивать вниз, нечестивым. А повешенные и распятые и висящие на гильотинах будут, конечно, скоро будут спасены. Вот только флагами кровавыми доедут до них дон Хренаро и дон Мудон, два ангела ебаных, и зашипит тогда на сковородах, и еще только чуть-чуть помучаются повешенные и распятые, покорчатся на сковородах и выйдут точить вилы костяные свои и с резными топорами выплывут, наконец, на пирогах цветочных.

И поехали неизбежностью зла, призванного на праздник, убийством нетленным, как происки по ту сторону поехали они, как возвращение к ослу времени, как дышать, да, дышать, как Солнце Луной.

– Ты готов, дон Мудон?

– Я готов, дон Хренаро.

– Казнил попа своего?

– Казнил, казнил.

– Ледяной, о, айсберг блистающий, слепи нас теперь, слепи.

– Начинается…

И вот стал тогда ознобом входить, входить сквозной. В ноги входить, входить сквозной. В поясницу входить, входить сквозной. И хотел остановиться было, чтобы замереть. И в лоб стал входить. Оморозить лоб хотел сквозной. Посмотри же, посмотри, как лавы льда низвергаются неподвижно, как ослиное время блестит, и как разгибается пространство, как ледяная паяльная лампа сквозная хочет на волю.

И тогда дон Хренаро и дон Мудон захотели, наконец, родиться, как нерожденные, и, как после смерти своей не умирают, ибо то был уже ад, и заволакивало его вершины, в буран поднимался вершинами своими ад и бровями своими поднимался выше бурана сын зари, дух восстания и отец гордыни, и уже разгоралось черное пламя разума и воли, ибо костяк армии еще бился и отбивался на закат рассвета, и в водоворотах светил открывалось, наконец-то, где же, где творится заветное, где резвится по-прежнему произвол невинный, где когда-то Достоевский молодой восставали с Толстым молодым, где отрывали на губных гармошках пердунам, где рвали ходы засохшие старперам, где мешали свет и тьму в носовых бессмысленных кварках пения ножного… Там, где Достоевский молодой с Толстым молодым восставали чистые и обнаженные по пояс.

Ибо ты давно уже не понимаешь, что происходит с тобой. Тебе кажется, что все еще впереди, а все уже позади. Ты ищешь смысла, и не находишь. Ты думаешь о свободе, а остаются только рельсы кривые и ржавые. Ибо сие и есть ад. И нет дороги обратно. Так поняли и дон Хренаро и дон Мудон однажды на пони, маленьких таких конях, когда еще были ионными людьми. Но с тех пор, как развысились на трубных, с тех пор, как разыгрались на кругляшах и попрыгали в ниппельные бон-бон, не осталось смыслов. И нет теперь, где спрятаться человеку. И тогда дон Хренаро и дон Мудон догадались. Ибо они подъехали, когда стало уже невмоготу. А сын-то зари ждал давно. Ад был давно бодр и плоды его были давно бодрые. Ибо в хрустальном доме – головой вниз – бодрость доброго зла нашего и знойной нашей работы. Кто знает все и про всех? Про каждого из человеков? Про тебя? Как бессмысленно ждешь ты подчас и-мейлов, как ждешь комментов на пост свой, и как, не дождавшись, срываешься на фейсбук. Где всадник без головы, что спасет тебя, где Майн Вир твой? Знай же, что цели нет, жизнь бессмысленна, родители твои рано или поздно умрут, и деньги будут растрачены нелепо, даже путешествие и то не спасет тебя, потому как все равно ты возвратишься обратно. Знай же, что подняться можно только по болтам, и те болты с гайками вкручивают дон Мудон и дон Хренаро, ибо они идут вперед, дон Мудон и дон Хренаро, они знают неизвестное вперед, а назад лишь рак свистит смысл свой известный. И не какой-нибудь, а рак в смысле твоей болезни! Знай же, растягивается неумолимо и бьет обратно по лицу кантианская резинка. Ибо один ты рождаешься и один умираешь – во вторник, в четверг, в понедельник…

И тогда загорелась Бычья и стала разгораться. А дон Мудон с доном Хренаро на спинах лежали своих и смотрели в окно, как «Наутилус» вплывает капитана Немо, ничего не говорил Немо, не доставал из кармана, не вытирал пыль, не кашлял, не чихал, лишь молча вплывал он через окно длинное, все ближе и ближе подплывал. Дай Бычьей было над ним и лед духа восстания и отца гордыни. Ибо по лучам их узнаешь их, не возвращайся, прошу тебя, не возвращайся.

Глава 2

Два романа

С багрово-помятым лицом, попукивая, встал он с кровати, почесывая яйцо, и проснулся, сел, надавливая, сизое, не обращать внимания, ну с днем рождения, Роман!

Он посмотрел в трюмо. Рюмка на похмелье троилась, и трещала голова.

– Бр-рр-рр…

Проглотил.

Как надрались, однако, в самолете над воздухом с директором авиарейсов, но, слава богу, что снова эта дурацкая Москва.

– Машка!

Сука, спит в отдельной комнате, и на хуя было строить дворец? Видите ли, большой у меня живот, видите ли, наваливаюсь. А раньше не наваливался? Сизое с красными прожилками выбеливалось, выжималось из-под ляжки яйцо, и была эрекция, была.

– Машка!

В папильотках просунулась красивенькая головка жены, и выражение было на лице ее как китайская живопись поверх фарфора. Будет опять лежать, как кукла, с открытыми глазами, а все равно, блять, лучше, чем…

– С днем рождения, Роман!

– А где щенятки?

– Гришенька в садике, а Сашенька в школе.

– Мерзавцы.

– Рассолу еще?

– Какой, на хуй, рассолу. Давай-ка сюда!

И рыгнул, в смысле икнул.

– Роман, ты невыносим.

– Не боись, я сзади.

Загоготал и сморщился на молнию в виске.

– Дай еще рюмку.

– Налить?

При виде рыхлого тела жены из-под халата, синеватая ляжка, он слегка опечалился – странное, прустианское, в смысле прустовское, чувство – но авиалайнер любви уже поднимался. Тело хотело всем телом, а тонкая боль была в голове. Да на хуй голову! Он запил коньяком и разжевал анальгин. Подождать или сразу? Жена уже раздевалась, скидывала халат и ложилась покорно, как перевернутая акриловая ванна. Значит, сзади. А могла бы в честь дня рождения и пропустить мимо ушей. О, студия! Он почему-то представил рычаг, как рычаг переворачивает мир. Где, сука, блять, Архимед? И навалился ей на поясницу. Как два бизона стали дышать и карабкаться, пока не пристроилось, пока не наладилось, пока не разгладилось и не пропустило. И что-то было в том, что в папильотках, хм! Даже потрогал ей пальцем как некую необычность. А тело на теле уже громоздилось и скользили в наслаждениях жиры. Что-то терпело, мучилось и, подрагивая, страдало. Скрипел диван, выезжал, и дрожало, как поезд, трюмо. Анальгин голову отпустил, и голова с коньяком уже погружалась по уши в грудную клетку, уходила ниже, в живот, вспучивалась и пролезала овалом в колбаску. И мощно вдвигался и выдвигался мясной красноватый насос, накачивая и накачивая под напор, да, под напор, под пузырящуюся икру, пока, о, господи, пока, о Боже, пока, у, е-ее… ну еще, еще-е… блин, еще-е-ее, и…

Йуу-у-у-ух!..

Накатило и взорвалось. И громадный рушился уже со всеми авиалайнерами, с солнцами и с быками, обваливался на Машеньку, и дрожал…

А вот уже и сидел бодрый за завтраком, с накрахмаленным белым фартуком свежим и уплетал сардельку любимую сочную, треснувшую из-под натянутой оболочки, празднуя день рождения себя – в силе, мощи и славе. Звонила и поздравляла мамочка. Подносила борщи жена. И запивал сметаной борщи он, и пела душа, на губе приклеилась макаронина, блестела органной трубой и вибрировала, свисая, – ту-ру-ру-рам! – Баха вашего за шею прижимать педалью ноги. Роман родился сегодня и снова, Роман – ту-ру-ру-рам! – фортиссимо задрожала сарделька, сегодня придут поздравляющие и принесут свои выи, и Роман будет царить и блистать своими богатствами, славами, и покажет дворец им, громадный четырехэтажный дворец, покатает на лифтах, погуляет поздравляющих по зимним садам, и позагорает их, держа за ошейники, под ультрафиолетом стремительно искусственных солнц…

– Как нам повезло!

– Ромочка, кушай.

– Я говорю, как нам повезло, Машенька!

– Наливать?

– Чистенькую!

– С этим?

– Да не с этим! А где с красным перцем, чтобы стоял!

– Ромочка, надо же мне успеть убраться и приготовиться.

– Успеешь.

– А замотанную синюю кто будет убирать? Китаянку кто будет в магазин отправлять?

– Успеется.

– Да что тебе, мало было? Еще полы на четырех этажах.

– Китайка успеет.

– Назвал имейлами. Ты же хотел дворец показать… Я и Романа пригласила.

Роман с вилкой застыл, но вилка продолжала сардельку нести. И сарделька продолжала нестись в пространстве пяти, шести или даже семи искусственных солнц.

– Романа?

– Вчера отправила смс.

Жена огромная попыталась съежиться, попыталась застыть, но балетная пачка треснула. И театр засквозил – они роли знали насквозь.

– Зачем?

Механические часы вышли на стрелках, как на костылях, и стали вытанцовывать время прошедшее, которое будто бы было, и которого будто бы не было.

– Ты сказал сам.

– Когда?

– Сейчас.

– Ах, да…

Он вспомнил, вилка описала полукруг и вонзилась в сардельку, на фартук брызнуло, на фартук и на скрижали. Роман вынул жало и вколол еще, под углом, так, что теперь брызнуло и на балетные пачки.

– Ромочка!

– Ты забыла снять кожуру.

Он подцепил мокрую пластиковую обертку и снял, оголяя разорванное тело сардельки.

– Ты не рад?

– Нет, почему же.

Чего Роман не мог простить Роману? Что когда-то они писали на зеркале стихи?

– Я отправила, потому что тогда не отправила, а потом ты уже лег.

Корова к папильотках, хитрое фарфоровое дупло, батман тебе на задницу, танцуют не только слоны, но и Карлы Густавы Юнги, мифотворцы херовы, да, я люблю тебя, Роман, как свое несбывшееся, Университет в белом, Университет в черном, я был с тобой молодым изгнанником бузины и ранних астрелей, птиц и пастбищ, выпущенных из лука стрелы, асфоделей на ранней заре водопоя с синих ресниц козодоев, висящих, как ртуть, с глазами печальным, мудрыми… Роман, прочь! Роман, приди! Как раньше, когда мы писали на зеркале стихи, отражаясь до бесконечности сами в себе… Я знал, что деньги – это дерьмо. Так возвращают кредиты, так снова возвращаются во дворцы. И дворцы гудят и вращаются, как чертовы колеса. Я поднимался на крест богатства, а ты видишь только мой толстый живот и жиры мои прустианские. Не ври! Роман по-прежнему тонок, и он сохранил тончайшее, и вечером он исполнит, как учил пальцами мясными на земляничных полянах, черно-белыми элегантными флагами на клавиатурах раскинутых, ритм, да, вы, господа, еще не знаете Романа! И ты, Роман, зря меня похоронил, у вас, господа, флирт в душе с предрассудками, стереотип иллюзий, нет, Роман в жире еще зазвучит, сонатой Вентейля зазвучит Роман, ну, хорошо, пусть не Вентейля, но кофе глиссе я вам исполню, тем более, если приедет Роман, по полям смыслов с маслом приедет к Роману Роман…

Он окунул в сольдо сладкий огурец и заел, голова разъезжалась, выпитое накануне гудело и подлетало к Шереметьево-Два.

– Надо поспать мне еще.

– Китайка вымоет.

– Возьми сумму из пиджака, из нагрудного. Там что-то шесть или семь…

– Поспи, Ромочка, поспи.

– … тысяч долларов.

Вечер уже длил воспоминаниями и Беатриче маленькая уходила за горизонт, как она тоненькая, с попкой тоненькой мыла пол, как наклонялась и тряпочкой терла, и китайские ее ляжечки тонкие, на которой, на молодой, тонким всадником можно скакать под тонким месяцем и тонкой китайской Луной… Роман засыпал, Роман проваливался в Романа. И китаянка мыла, оттирала и зачищала на потолке, над этажом, где ранним утром Роман еще наваливался на жену, а сейчас вдруг запело трюмо, и голая китайская девочка затанцевала на пуантах, и были неразвиты еще ее девичьи груди, и ранней весной сосать было-было поцелуями длинными ее узкие китайские соски, горьковаты были соски, и уже в коробочке оделяло, одаривало сластями овечье, горячее, бритое и блеющее от счастья, вот так, да, вот так, ме-ее-е, тихо, тихо, подожди, я сейчас, я быстренько, ме-е-е, Роман просыпался и засыпал… И мыла китаянка молоденькая мыло, голенькая мыла мыло она, и мало было мыла, и потому мыла мула, мол мула мыла больше всего…

– Так что, вы хотите сказать, что вы и есть Роман?

– Нет, я не в том смысле, что…

– А где вы были вчера в одиннадцать вечера?

– М-мм… был на Тверской.

– А смс получали?

– Смс… м-мм… получал.

– От кого?

– Я… я не знаю.

– Это ложь.

– Нет, нет, честно.

– Честно? Вы получили смс от своего старого друга.

– Правда?

– Он пригласил вас на день рождения.

– Но… я ничего не получал… А вы кто?

– Ах, ты не узнал?! Мы же дон Мудон и дон Хренаро, ёб твою мать!

Глава 3

Лунный свет

Мотоцикл, однако, уже тарахтел, мотоцикл, однако, уже заезжал, шлагбаум приподнимался и пропускал, а ведь Роман ехать не хотел, вчера он еще не хотел ехать и думал, что не поедет, что это капкан, что если он поедет, то опять попадется, что он ничего не сможет им возразить, не сможет в них отразиться, и ничего не сможет им доказать, ведь не рассказывать же, что вчера разбил зеркало в прихожей, чтобы вызвать, что вызвать? да, конечно, плохой знак, если не можешь покончить с собой сам, то хотя бы… тогда зачем же ты снова приехал, а я никуда и не приезжал, вот эти три коттеджа, а теперь поворот налево, пруд, где тонул старый друг Док, названный Романом про себя Романом, именем собственным, и почему-то не утонул, ах, да, друг спасал собаку, полз по тонкому льду к полынье, где плавала собака, и провалился, в телогрейке, в прошлом году, друг весил килограммов сто пятьдесят, да нет, не сто пятьдесят, а девяносто, не меньше девяносто пяти, это без телогрейки, а с телогрейкой, да, он успел ее скинуть в воде, мокрую, тяжелую, набухающую, да не собаку, а телогрейку, а сам держался пальцами за обледенелое и дышал, но он все же смог закинуть собаку, забросить собаку на лед, а сам дышал, Док спас собаке жизнь, богатый, а все равно спас жизнь собаке, владелец студии, а ты никто, Роман, просто отражающийся сам в себе и в своих друзьях, просто мудак и ничтожество, а он тебя любит, твой друг тебя любит и приглашает на дни рождения каждый год, а ты каждый раз почему-то думаешь про капкан, что ты попадаешься в капкан, что будешь защелкнут железной скобой, что будешь дергаться, вырываться и затихнешь, и что он, твой старый друг, будет тогда сосать, будет тогда высасывать, из тебя, Роман, сосать и высасывать, и когда насосется, высосет все до ложечки, и еще когда его жена, да, его жена, ведь он спас собаку, а ты, Роман, кого ты спас? а, ну да, самого себя, вчера, когда разбил зеркало, теперь поворот направо, боже, как много таможенников, они, что, здесь живут? в этих многоэтажных коттеджах? а вот, кажется, и он сам, в конце улицы, какой большой, обещал встретить, вот и встретил, вышел навстречу, чтобы Роман не заблудился, не развернулся и не уехал обратно за шлагбаум…

– Привет, Док!

– Привет, Роман!

– С днем рождения, дорогой.

– И тебя также.

– Меня-то за что?

– С моим, с моим.

– А, ну да, шутка юмора.

Роман снял шлем, и вот уже обнялись, поцеловались и прошли за загородку железную, за калитку железную, и Док защелкнул скобу, лязгнуло и, позвякивая толстой цепью из-за угла в перевалку вышла собака, значит, реальность все-таки есть, с черной мягкой отвисшей губой, и укоризны были исполнены ее умные коричневые глаза – как ты мог?! как же тебе не стыдно?! у тебя же ни капельки никакой совести… – цепь натянулась, погрустнели глаза, и собака была остановлена ошейника шипами.

– Большое животное.

– Ага.

– И как это ты его?

– Что?

– Ну, тогда.

– А, да, это была та еще история.

– Никогда не забуду, как ты рассказывал.

– Ну, Роман, проходи, проходи, раздевайся, дорогой.

– Спасибо, дорогой… Доктор.

И Док просто пропустил его, маленького и изящного, как звереныша, в дверь и захлопнул, и завернул до упора скобу, Док тяжело дышал, разглядывая старого друга Романа, насколько тот изменился за год, не ссохся ли, в смысле болезни, то есть, нет ли у него чего-нибудь такого тайного неизлечимого, типа рака?

– Ты что-то плохо выглядишь, дружок, – покряхтел Док, доставая с верхней полки огромные тапочки и подавая Роману. – Какой-то изможденный, усталый. Ты, вообще-то, спишь?

– Постоянно.

– А, ну да, осторожнее, не утони.

Док внимательно, как врач, рассматривал, как Роман снимает ботинки, как вставляется в тапочки маленькими ступнями, как в какие-то огромные нандовые ангары, и уже скользит по паркету, как маленький лыжник, мимо громадного зеркала целиком, видный весь, как будто бы голый, хотя и не голый, но все же можно потрогать, поджать…

– Ну, проходи, проходи, проскальзывай.

В гостиной уже собрались и, видно, давно уже поджидали. Гости сидели прямо, не касаясь спинами спинок, некоторые теребили, хотя и не ели, не нанизывали, а ждали, конечно, меня, что я ничего не достиг, никем не стал, не зарабатываю почти ничего и ничего почти не имею. Кстати, и за границу не выезжал, женился, но неудачно, развелся, дачи нет, и детей, а, следовательно, не будет внуков и правнуков…

– Ну как грибочки?! – закричал истерически Роман и, выпадая из тапочек, полез целоваться с бабами.

– Ура, наш мотоциклист!

Старые подружки старых дружков, чмок-чмок, толстяшки, ну вы и растолстели, а я, да, по-прежнему, маленький… Зато стоит-с!

– Развелся?

Возвратить, возвратить его, бедняжку, снова в зеркало, собрать из осколков и любоваться им. О, как это славно, когда кто-то страдает, что кому-то так мучительно больно, так, так, еще чуть-чуть, потерпи, дай нам вдохнуть, подышать, какие прекрасные муки, какая прекрасная медленная смерть, какая замечательная агония, о, как он дергается, как хрипит, как вылезают глаза из орбит, и какие у него чистые белые белки, посмотрите! И, конечно, эрекция, о, вот это называется стоит! Да-да, у всех задушенных эрекция, это, знаете ли, и есть жажда жизни, они, задушенные, понимаете ли, рвутся обратно к жизни, а уже все, нельзя-с обратно, вот так-то, а хочется из петли, вот в чем трагедия, вот в чем красота, что обратно-то уже нельзя-с! И эти печальные глаза с пересудой, что когда-то все же и я была влюблена, что и я была влюблена в Романа, на первом курсе – как Машка, Сашка, Глашка, Наташка… Но он так и не… а может быть, и… разок или два… так было ли?., увы, так и… Какие многозначительные точки под носом у некоторых, как будто бы утром там еще прорастали усы. Брр-р…

– А нас? – грозно зарычали самцы, крепкие мускулистые дружки с фирмами, вовремя побросавшие свои аспирантуры.

– Ах, вы мои колбаски, и вас!

Роман стал чмокать, уворачиваясь, мужские лица. Так иногда целуют коней. Не задеть бы глянцевое, не разлить, не опрокинуть, не разбить копытце.

– Осторожнее.

– Док, а где тапочки? Ты дал ему тапочки?

Отцеловав старых дружков и их подружек (с последними, впрочем, еще можно было бы где-нибудь в темных комнатах, при приглушенном торшерном свете…), Роман расстегнул куртку, обнажая на мгновение недоглаженное, и сел, как за рояль, прислонившись к.

– Итак, все в сборе, – крякнул Док, крепко растирая кулаки, складывая и раскладывая суставы, так, что даже забелели, засинели костяшки. – Я сыграю вам, как и обещал, Дебюсси. Эта старая соната называется «Лунный свет».

И он мощно сел за небольшое плоское диджитальное пианино, возвышающееся на тонких подставках, как на тонких и элегантных козлах.

Козлы были неким приспособлением для выше земли (неправильно), выше уровня, с которого нельзя достать, с которого трудно (правильно) подавать все выше и выше, туда, наверх, куда, и козлы, между прочим, можно надстраивать. Можно наращивать, поднимать и стремить, чтобы они – о, Main Got, – уже будут вырастать (неправильно), выстраиваться в леса, были козлы, а стали леса, целые леса козлов, так незаметно рассказывал Дебюсси, строил понемногу из черных и белых клавиш свой музыкальный свет, стремил его крылья наоборот к Луне, как к своему источнику (а не к зеркалу, как думают некоторые), ибо так строят башню, так все мы строим башню, ибо все мы обречены, диджитал, о, эти несчастные коды, у кого сколько и сколько у кого; башня поднималась к Луне, прозрачная тонкая, черно-белая, из эфирных черно-белых клавиш, как будто через эфир, как будто давний, шаболовский еще, голубой глаз стремил передачу, послушай, это было в старые времена, когда мы еще и в самом деле были молоды и когда у нас было будущее, полное неизвестности, о чем знал только ветер, и когда почки еще только набухали, и листья малые, как дети, не знали, как им расти; но почему же все, что вырастает, вырастает в работу, дачу, машину и заграницу? путем повторений, а мы тогда в первый раз… Дебюсси испускал тончайшее, обволакивал, как паук, и сосал блаженно, высасывал, наливался, густел, через эфир просвечивало уже красненькое. Застыл и Роман, мучительное сладкое высасывание высасывало его изнутри, что уже не было у него ни почек, ни печени, ни поджелудочной, что уже высасывало мозг, да, блять (неправильно, правильно – блядь), мозг…

– Дон Хренаро, ты спишь?

– Нет, тихо, тсс-с… Сейчас все начнется.

– Нет, нет, Хренаро, тебя давно нет, и меня давно нет. Чему же тогда начинаться?

– Подожди, это все только так кажется.

– Как будто снится?

– Это, типа, все рябь. Как лунный свет.

– Типа, было и пройдет?

– Ну, да. Это как бег.

– Хренаро, а что же тогда остается?

– Ну, если честно, то ни хера не остается. Но ты молчи, ты слушай, сейчас все еще только начинается.

– И будет сосать?

– Уже сосет.

– О, как хорошо, Хренаро, как славненько…

Славный двухколесный «ямаха» уже отъезжал, и Док с собакой вышел провожать, поворот налево, поворот направо, пруд со льдом, Роман плевался, льда не было, что-то стояло у него в горле неразжеванным, что он никак не мог проглотить, ах, ну да, это было воспоминание, и оно карябало гортань, и там, где была гортань, теперь торчало воспоминание, засунутое умелой рукой, и никаких тебе, понимаешь, Дебюсси, козлы, перерастающие в леса – строительные, зеленеющие – слово-то будто одно и то же, но леса и леса – это совсем разные, вообще говоря, вещи, а вместо деревьев уже заложены с полами этажи и с потолками тоже, со стенами, Роман крепко сжимал руль и переключал ногой передачи, чтобы повернуть налево или направо, где, блять, шлагбаум?! а ведь было святое, на день рождения собрались иконостасом старые друзья и… нет, нет, не на Луну, а может быть, и на Луну, Док рассказывал и молодел, в воспоминаниях всегда молодеешь, Док вспоминал про Ангару, как они поехали на Ангару, как они полетели на трех самолетах на Ангару, как плыли на теплоходике ВТ, а при чем здесь лунный, то есть говоришь волны и частицы? крепкие такие орешки, так вот, на ВТ, а это был теплоход, они опаздали (ошибка, надо о), и тогда с ними был еще дон Хренаро, да, тогда еще был дон Хренаро, он еще не пропал в неизвестности, да ты что, нет, важно говорил Док, как будто он знал наверняка, что дон Хренаро покончил с собой и с тобой, что он просто прыгнул с небоскреба где-то в Шанхае, а, может быть, и как-то еще…

Ложь! Вот чего не мог Доку простить Роман, и он крепче сжал руль, он стал выбираться из потока коттеджей, обгоняющих его обратно; где пруд? ведь я только что проезжал пруд, нет, дон Хренаро не мог покончить с собой, он просто решил исчезнуть, раствориться среди китайцев, потому что они не могли покорить Ермака, переплыв на пирогах эту гребаную Ангару и по-пластунски пробраться до Урала, да, продолжал рассказывать сам себе Роман, и все слушали, как на цыпочках, как когда на цыпочках выходят уши, и слушают, прижимаясь к замочным скважинам, что там еще что-то стучит, что-то бьется, там давно, на Ангаре, рассказывал Док, как ВТ отходил и они догоняли этот теплоходик на моторной лодке, как в старых американских фильмах, и с первого раза удалось только забросить вещи и относило, крутая была волна на Хуанпу и течение быстрое – не ври, дон Хренаро не покончил с собой, он любил жизнь, он знал, что в каждом человеке сходится земля и небо – и тогда зашли на второй вираж и я прыгнул, и уцепился и висел, и его – меня – вытянули матросы, и это было на самом деле, а не какая-то там потусторонняя херня, а дон Хренаро не успел, лодку уже относило, и он прыгал снова на третьем вираже – в высоту, Хренаро любил высоту – у каждого человека есть своя родина, где все, что он делает невинно, как говорил Музиль, а тело мое огромное, и зовут меня Док, да, Док, и у меня все есть, да, и студия, и сайты, и фейсбук, и эфир, и лунный свет, и Машка, и китаянка, ну хорошо, ладно, китаянки нет, но зато есть иконостас и доллары, что я не просто работа, что я потратил свою жизнь на результат, нет, у меня была Ангара, и зря ты разбил зеркало и перемешал, и еще… да, это, конечно, печально, но факт, дон Хренаро действительно разбился на мотоцикле, а ты, Роман, ты просто слишком любил его, хотя тебе следовало бы любить прежде всего меня, Дока, сердечного твоего врача-палача, который по-прежнему обожает тебя, мерзавца…

Роман вырвался, шлагбаум со злостью хлопнул по фишке – у, сука, опять не поймал! – защелкнулась перекладина за спиной мотоциклиста, и как будто «ямаха» был живым, таким сверкающим спортивным кузнечиком, который выпрыгнул из банки или из банка, да на хер кредиты, и китайская девочка стояла уже с поднятой рукой, голая выбритая подмышка, выхваченная фарой, подбросить ее до метро, подбросить подмышку до метро?

Глава 4

Китаянка

Беатриче и в самом деле оказалась маленькая, уютная, и, как в чайной ложке, поместилась на заднем сидении «ямахи». И как это ее выпустили в ночь родители, отправили за молоком? – была мысль. «Мне до метро». – «Если не боишься, садись». Так и поехали. «Держись крепче, а лучше прижмись». Луна накрывала и соскальзывала, обливала, капала на дорогу и оставалась лежать лунными лужами, а мотоцикл с Романом и с китаянкой уносился в ночь, потому что он был не педофил (да не мотоцикл, а Роман!), хотя он и любил все неправильное, например, ехать по встречной полосе, разумеется, когда не было машин, любил разрываться от противоречий, выходить за грани, быть собой и одновременно не собой, как будто давно уже путешествовал в каком-то бардо тёдол, и все хотел и все никак не мог родиться заново, родиться по настоящему. Да и кто ж его знает, что это такое – по-настоящему?

– Почему ты такая маленькая?

– Я не маленькая, я скоро вырасту.

– У тебя бантики и платьице.

– Меня послали за молоком.

– Зачем обманывать? Ты мыла пол.

– Откуда ты знаешь?

– Я догадался.

– Ага.

– Ты мыла четырехэтажный коттедж, а Док наблюдал.

– И ты такой же, как и твой друг.

– Нет, я тебя не трону пальцем.

– Правда?

– Вот увидишь.

Луна их накрывала. И накрыла, соскальзывая. И Роман отпустил руль, закрыл глаза и, обернувшись… девочку поцеловал. И руль был теперь ни при чем, руль был самодостаточен и сам поворачивал вслед за фарой, которая неслась впереди мотоцикла и вырывала из темноты белое шоссе, налево или направо, поворот, стрелка, знак, и передачи переключались сами по себе, без левой ноги, осторожно притормаживая на поворотах, чтобы не расплескать, пока длилось, да, чтобы не расплескать…

– Мы еще встретимся?

– Конечно.

– Это же не просто так?

– Конечно, нет.

– Ты… ты такой смешной.

Остановился мотоциклетный стрекозиный кузнечик, светящиеся газовые пачки вспорхнули, из-под снятого шлема заиграли белые бантики. И в темноте замелькали белые носочки, как на пуантах, приблизилось время звезды и метро, и она исчезла в стеклянной светящейся, о, Беатриче, кто погружает тебя в извечное царство Гадеса? Роман был не педофил, нет, Роман не был гадом. И вот уже ожерелье светящихся, как он мчится один по ночной Москве, и Москва не кажется ему бессмысленной, несмотря на безупречное сияние витрин, на металлические манекены, толпящиеся в окнах первых и третьих этажей, как будто они, безусловно, вторые, вышли и смотрят, застыв, этажи, на странно, тихо и быстро скользящего Романа, счастливого Романа, как будто кто-то все еще рядом с ним, прижался к его спине, на узком заднем сидении «ямахи».

Вернувшись домой (осторожнее, не поскользнись! осколки зеркала звякнули и зловеще поползли, что надо бы было убрать), Роман почему-то решил выпить кефир, вероятно вспомнив, что друг его исчезнувший, дон Хренаро, тоже любил кефир. А потом лег головой на подушку, и были открыты глаза, в которых сама собой грезилась китаянка – как она шла по канату, натянутому между крышами, в стороны руки, и, балансируя. Розовенькие газовые пачки, белые бантики, и – может быть…

– Мы должны спуститься.

– Мы должны упасть?

– Нет, не упасть, а именно спуститься.

– Осторожно, по лестнице, чтобы не разбудить.

– Какая разница, кто кому снится, дон Мудон.

– Она же маленькая.

– Растут во сне.

– Совсем еще малышка.

– Не надевать ботинки.

– А это кто?

– Люцифер.

– Ух, как светится, как стеклянный.

– Не-не, не манекен.

– Фосфоресцирующий.

– Вот именно.

– Настоящий, с вниз головой.

– Ага, а не как с фабрики.

– Помнишь Рембо? Не король зла, а король, стоящий на своем животе.

– Цзинь!

– Осторожнее, не поскользнись.

Глава 5

Кефир и живопись

Тугим свинцом уже позвякивало серое утро, и тело из-под одеяла не хотело выползать. Роман проснулся или полупроснулся на этажах, и зазвенело опять, как разбитое зеркало. Роман подумал про то, что жена ушла, про то, что мать…

– Алло, это кто?

– Это ваш врач.

– А, это опять ты, Док, привет. Что так рано?

– Уже двенадцать, а ты все еще спишь.

– Ты же знаешь, я стараюсь не просыпаться.

– А у меня для тебя сюрприз, дружок.

– Какой еще, на хер, сюрприз? Мне хватило вчера Дебюсси.

– Ты меня неправильно понял. После нашего вчерашнего разговора я подумал, что дон Хренаро, может быть, и не… ну, ты понимаешь…

– Ах вот ты о чем.

– Ну, я тоже его любил. Нас же было три друга.

– Кто же были те, кто пришли вчера?

– Ну… они тоже друзья, но… сам понимаешь, не близкие.

– Чего ты хочешь?

– Я предлагаю найти.

– Кого?

– Дона Хренаро.

Роман помолчал. Реальность требует иногда молчания и в прерывании коммуникации появляется смысл.

– Лететь в Шанхай?

– Я оплачу. Ты же знаешь, у меня студия. Мы полетим вдвоем и будем искать.

– В Восточно-Китайском море?

– Если потребуется вертолет. Я оплачу вертолет.

– А если потребуется…

– Я оплачу корабль.

– Пьяный корабль, – ухмыльнулся Роман.

И Док тоже ухмыльнулся там, через эфир.

– Ну, так ты согласен?

Проснуться, проснуться, это был, конечно, уже не сон, уже Роман был словно бы сжат какой-то диаграммой, реальное предлагало ему себя, но зачем? Очередной теплоход ВТ с подвигом бутерброда? Но возвращаешься же к себе и только к себе, хотя это и есть – это «к себе» – всего лишь иллюзия. Он посмотрел на стулья с низкими спинками-ушами, на голубые обои стены, на неизбежное, надвигающееся… Как это сказал Ван Гог – я пишу не банальную стену убогой комнатушки, а бесконечность. Создаю простой, бесконечно интенсивный и богатый фон…

– Почему ты уверен, что я соглашусь?

– Конечно, – засмеялся через эфир Док.

И Роман увидел его лицо, как на киноэкране – просто американская восьмерка.

«Ну, да, все мы строим свою башню. У него сайты, фейсбук и собака, которую он спас. А я просто собачье говно».

– А я… а если я не соглашусь?

– Я всегда могу дать тебе заработать, если ты комплексуешь насчет баксов и так далее. Но… к чему нам лицемерить?

Размыкая тумблер коммуникаций, Роман помолчал опять. Реальность проваливалась… Крик панды, сломанная ветка, визг, и вот уже навалился зверь и бьется, блещет белым крыло, как волна, молчаливое свинцовое море. И ветер, только ветер. Как это у Рембо – я хотел бы сотворить себе деформированную душу?

– Хорошо, – сказал Роман. – Лицемерить не будем. И прокатимся за твой счет. Но запомни, если мы найдем дона Хренаро…

– Да, да, – заволновался через эфир Док, упругий эфир стал сжиматься и разжиматься, пустой, где ничего не было, ничего, что бы могло сжаться или разжаться, сжимающееся и разжимающееся бредящее бардо, великое и бессмысленное в своем ничтожестве, Док, конечно же, заволновался, Док. – Так на какое мы запланируем? На середину ноября?

Роман посмотрел в окно – очертание рамы, название месяца, дата и время. Разбить и выскочить, пока не поздно? Чего они все от меня хотят? Чего хочет Док? Я не хочу ничего вспоминать. Чего хочет Док? А чего хочет Дог, в смысле собака… За окном залаяло. Чего хочет Бог? Вылезти на лед. И дышать, да, дышать, стряхивая мокрую холодную тяжелую снежную кашу, часто дышать, дрожа и подергивая длинным розовым языком, свисающим между зубами.

«Он загоняет меня в тупик».

Молчание щелкнуло фоном ореха, да, как орех, туда, где уже пролетала чья-то голова, и кто шел через пустыню сорок дней с караваном оружия, и с глазами шалеющей лошади, как кокаин…

– Ну, хорошо, давай на середину ноября.

– Машка передает тебе привет. Не отчаивайся. Второй брак всегда удачнее. Пока. Мне тут кто-то названивает по параллельным…

На дворе был март, а может быть, и сентябрь, в глубине января уже проклевывался апрель и медленные птицы разбрызгивали по небу голубую паузу, как водовозы. Надо было начинать жить до мая, до ноября, надо было прожить день, надо было снова обманывать себя, чтобы родиться. Но какая же это странная штука…

Кефир оставался в холодильнике, кефир ждал.

Медленное и холодное, наконец, стало вливаться в горло. Толчки густые и, обволакивая, было другое, прохладное, могущественное, мягкое, кефир возникал горлом, могущественный, как дворец, кефир строился в гортани, легко разъезжался, обваливался, оползал. «Кажется, это называется пищевод». Толчками набивался в трахею или в трахеи – множественное число – а чем не удушье? Задохнулся кефиром, нашли на собственной кухне, не кончать, не кончать, как эрекция у задушенных…

И вдруг вспомнить про Беатриче. Но она же его сестра… Ребис андрогина, из которого камня вода, да? Доски лесов, фанерный щит, бельмо на глазу, не ври, Роман, ты был женат на ней всегда, ты был в браке с ней изначально, кубы брака изначально, кубометры полые изначально, пикассы пустые изначально, и ничего, кроме любви… А чего они хотели? Остановить движение? Вранье! Живопись в истории была занята разложением и собиранием эффектов, так говорил твой кумир Делез. Кефир упруго раздвинул – о, как приятно прохладное – и прокатился в живот. Пора было заниматься делами, перекладывать с места на место, одевать трусы, рубашку и майку, нет, рубашку наоборот, после майки, застегивать пуговицы, зашнуровывать шнурки, закрывать ключом, спускаться на лифте, пикать сигнализацией в час пик, а какая разница, где стоять, а какая разница, на чём ехать, а куда, а где? Роман переключал на первую, а потом на вторую, а потом опять на первую. Офис, контора или гитара? Где взять, куда положить, что сказать? Можно доставить в аэропорт, а можно и-не-курьером в студию. Яблоки почем? Вы говорите – вечерние новости? Да на хуй новости! Да я сам себе новости! И мне нужны от вас только баксы, я давно уже не живу, я не понимаю, почему я не умираю, я император Онтыяон! Да-да, в том самом смысле – Он, ты, я, он. Эй, тут есть кто-нибудь в этой комнате, кто меня слышит? А, ну да, ну да, и это вы называете информацией? Да на хуй информацию! Да я сам себе информация! С первой на вторую, со второй на третью, на четвертую и пошел, обойти синего, да, вот этого форда, а ты куда лезешь? это у тебя правый бок; женщина на джипе – конечно истеричка, у нее голубые трусы, надо было лучше заправлять тампон, женщина, вы все измажете красным, девяносто пятый, этилированный, а не девяносто второй! что вы говорите? демонстрация? а, ну да, бурление воды, газ, синие и желтые макароны, дуршлаг, объезд по навигатору, до свиданья, яндекс-новости смотрели? лоб в лоб – тоже хорошая мысль, а если останешься в живых, будут резать жопу в Склифософского и вынимать. Алло, Тимирязевская?

… и, наконец, уже вечер, тихий вечер, где на подоконнике располагается гортензия. Еще съезжают обломки дня. Стали затихать. Шуршали и расползались, недовольные, все еще по своим диковинным кустам, зевали, чистили зубы, пили валерьянку. Лег и Роман, одинокий, он прислонился к стене, он лег на стену, как каждый неудачник и прижался лопатками, лежал на спине, как на стене, и ждал. Стали смыкаться веки, и уже косили, косила, косило… Роман ждал, выбираясь из мучительно жавшего, из мучительно узкого, глупого, тупого, бессмысленного и вездесущего, вывертывающего наизнанку в какую-то плоскую жижицу, что нельзя преодолеть, в какую-то тонкую пленочку, в которой, нет, нет, да, да, ну же, поскорее, разваливайтесь на части, сейчас, подожди, я уже, спать, нет, пока еще узкое, тугой проход, запутавшаяся за горло пуповина и…

Наконец-то!

Глава 6

Вечное возвращение

Ширь вздернулась до небес, шарами опрокинута она к горизонтам. Даль открывается алым и эфемерно и мерно расслаиваются глубины лун. Как снежные зайчики, плодятся солнца, и волки – бегут. Мученическая тайга уже венчается снежным зноем, и воздух нежен и чист. Козодойные птицы устремляются по осям пространства. И внизу узилище гавани.

Море, которого нет, только оно может быть последней надеждой. Как «Наутилус» – последним из кораблей. Капитан Немо курит бамбуковую трубку и ждет, скрипят его сталагмитовые сапоги. И как обвалы небес, безмолвны приказы. А ослепительные лавины – как единственный аспирин…

Запомни же, Эльдорадо – есть.

Эль-до-ра-до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до – есть…

На берегу еще ютятся домишки новобрачных, белые мазанки, ослепленные черным, как южным. Сожженные улицы простирают пустынные руки свои. Но те, кто спят синими венами-переулками, никогда не проснутся. Только шуршащий прибой – белый сторож – облизывает ногу собаки. Паганини – он обречен на бессонницу.

– Это тысячелетний город, Хренаро?

– Это Рим Ромула времени твоего, Мудон.

Прочь же гондон, прочь старший брат смысла, ухват, кантианская резинка, кочерга, рычаг, как пассатижи, как стрижи полета бреющего, как брадобреи, как мессершмиты, мессиры, мессиджи, жалить ужей гадюками своими, крапивой по яйцам стричь страусов своих, скорее, скорее, о, «Наутилус», глазами красными и глазами зелеными, выползать со Светозарным, залечивать губную болячку, Бычью им дать, а не гармошкой губной, да, гильотинкой пусть порежутся, а встать над яйцами, как над страусиными, как по над парусными регатами побежать, как дух восстания и отец гордыни, ибо крошится и ломается-то уже давно, ибо «нет» уже давно, а «да» еще не настало, ибо тверда кость и расправлены уши, но не расплавлен еще язык слов.

Глава 7

«Brain Salad Surgery[1]»

Второй, как первый, херовый день, а дальше будет только хуже. О, если бы оборвался лифт, упал на голову кирпич, жизнь как предсмертный сон – троллейбусы, начальники, колбаса, попса, постройка какой-то бессмысленной башни, я состоялся, лунный свет… Но вот вскоре стал подкрадываться и ноябрь, выглядывал, как из-за забора, подмигивал, как в такси. Чтобы дождаться, что это не так, Роман вечерами сидел в барах, много пил и много курил. Так же, как когда-то и дон Хренаро, ибо если это приближение к дону Хренаро, последовательные, невидимые шаги, – ведь Док не спит, конечно же, не спит, он залез в интернет и шелестит фейсбучными билетами, – то значит надо много пить и много курить, так же, как и дон Хренаро. Просто сидеть на черном стуле в черном кафе с ослепительно белой неоновой лампой и приближаться и приближаться к дону Хренаро… Вспоминать тебя, о друг мой любимейший, верить в то, что ты жив. Как Рембо в Адене, ты живешь где-то там, со своей маленькой китаянкой неизвестной трудной и простой жизнью, караван с оружием, караван с кофе… Прости, что я снова хочу вернуться к тебе. Ты сам предпочел бы не возвращаться.

Накачиваясь алкоголем, Роман вновь обретал свое «я», и прошлое возвращалось ослепительно неоновой лампой.

Ты ходишь босиком, а я в ботинках, ты ешь сырых слизней с кустов дрока, а я варю вермишелевый суп, но мы оба поднимаемся на одну вершину, и кратер все ближе. Разрозненные, фрагментарные, разбитые на куски мы сможем снова переплавиться в единое неизвестное целое на дне вулкана… Помнишь, как мы дрались на Арбате? Буряты пытались прорваться на второй этаж, а мы били с верхних ступенек. Ногами с верхних бить хорошо – и быстро, и вскидывать высоко не надо. Легко попадаешь в лицо, и буряты приятно отрываются от поручней и – в своих черных лакированных ботинках – вращаются по ступенькам вниз. На втором этаже у тебя был старый черный рояль, и ты захерачивал «Brain Salad Surgery», перевернутую музыку, как в этом баре с черной неоновой лампой напротив, где все сдвинуто, где все набирается из начал, как на ткацком станке, короткими и длинными иглами, и вырастает блестящая и сверкающая пирамида, как она растет и рассыпается, как тысяча солнц, а может, я что-то путаю, Хренаро, и это был не «Brain Salad Surgery»? В нигде, в черном кафе, на черном стуле я вспоминаю те времена с золотой болью. Ты называл меня «дон Мудон», а я называл тебя «дон Хренаро». Просыпайся, я вызываю тебя из эфиров, алло, это солнце? Из камня, стали и стекла снова выстраивается пирамида, где учат считать, читать и писать.

Мы познакомились с тобой в Университете, а если точнее – в спортзале, а с твоей сестрой я познакомился уже потом. Ты крутил «солнце», твои руки были привязаны к оси, о, икарид, ты не должен был оторваться, этот гимнастический спартанский снаряд назывался перекладина. Надо иметь трезвую голову, чтобы все это описать – как наматываются на запястья эластичные бинты, как погружаются в магнезию ладони, пыль, белый порошок, скользящий по коже, это коровки с соседнего, филологического – эти Машки, Глашки и тэ пэ – жадно жуют слова, ибо им нужны наши пенисы, а не фаллосы, они же хотят спасти мир и их декана зовут Господин Матриарх, он знаток железнодорожных правил романа, и его лекции спасают новобрачных, которые женятся не по расчету, да, Док? А мы с доном Хренаро убиваемся из-за любви. Послушай, Хренаро, твой друг Роман, названный тобою же доном Мудоном, хочет тебя наконец найти, ты слышишь? И сейчас в этом черном, черном кафе с этой яркой, яркой лампой, он уже ищет тебя, как ты легко подходишь к перекладине и как легко подпрыгиваешь, и вот уже – кач, кач – пошел ногами вверх по дуге, оранжевые чешки на босу ногу, горизонталь слева, горизонталь справа, и ты смотришь только на ось, только на солнечную ось, как она сияет и светится, и как ты вращаешься – возвращаешься вокруг солнца; ты смотришь на перекладину, чтобы не закружилась голова, а я бью в свой золотой бидон, распугивая коровок, провозглашая, что смерть хомо сапиенса не так уж и важна, потому что хомо сапиенс дерьмо, а не венец вселенной (как, между прочим, утверждал Матриарх), а я говорю вам – хомо сапиенс хуже дерева и камня, никчемнее бездомного пса и гаже дождевого червя, вот почему надо чаще думать о мести оленя, о кале орла, об убийстве, самоубийстве и нерождении, ибо зачем же хомо сапиенс понаделал из волков собак, чтобы преданно в глаза его смотрели, чтобы ладони его лизали и ели с ладоней его, и чтобы были благодарны и терпели и ссали только на улицах, да? и если, блять, захотят утопиться или повеситься, то нельзя? так вот хуй тебе, хомо сапиенс, и пусть же собаки ссут в твоем доме, в твоем коттедже, где хотят, и срут, где хотят – в коридорах твоих и кабинетах, в гостиных и на кухнях, на мониторах и на системных блоках, и на мобильных, потому что ты во всем виноват, хомо сапиенс, ты хотел семейного счастья, так получай по полной, давайте, собаки, добавьте семейного счастья хомо сапиенсу, пусть искрится радужная струя, ты хотел справедливости и чести? давайте, собаки, добавьте хомо сапиенсу справедливости и чести; а, ну да, хомо сапиенс хотел добра; получай же, навалом и добра, свежего и дымящегося – целую башню; прости Док, я не знаю, за что я тебя так ненавижу, наверное, потому, что ты это тоже я… Спрыгнуть с перекладины, какой классный спортзал напротив памятника Ломоносову, который любил ломать носы, вот идет, к примеру, какой-нибудь Господин Матриарх…

– А Ломоносов бац ему по носу!

– Хм, дон Мудон, неплохо, неплохо. Я рад, что я с тобой познакомился.

– И я тоже рад, дон Хренаро.

– А как тебя, кстати, зовут?

– Меня зовут дон Мудон. А тебя?

– А меня зовут дон Хренаро.

– Дон Хренаро, я рад, что я с тобой познакомился.

– Дон Мудон, и я тоже очень, очень рад!

Доставить в горизонтальное и в горизонтальное положить, вдвинуть в бесконечно богатый фон, как Ван Гога, ведь речь об изоляции на синем, не писать видимое, а писать невидимое, как говорил Пауль Клее, мы просто разбились на мотоцикле, и у Дона Хренаро оторвалась голова, и она отлетела на Венеру, никто никого не убивал, тело было выброшено ударом вылетевшего из-за поворота КРАЗа на Северный полюс, где ось, да, где ось, или наоборот, я не помню, ах, ну да, Беатриче…

Роман проснулся, принял холодный душ. В виске за окном трезво стучала гидравлическая помпа. Забивали сваи новой жизни. Асфальтировали клумбу, и, как на кладбище, сажали асфальтовые цветы.

– Ты готов, Роман?

– Кто говорит?

– Док.

– Перезвони, я принимаю душ.

– Ты вылетаешь послезавтра.

– А ты разве не послезавтра?

– Роман, прости, но… но все так складывается, что я не смогу к тебе присоединиться, и тебе придется лететь одному.

– Я тебя не понимаю. Что случилось?

Пауза длилась и разрасталась. Док молчал. Как между белыми и черными клавишами разворачивался стяг «Brain Salad Surgery». Роман мучительно ждал. Но Док все молчал.

– Беатриче? – не выдержал, наконец, Роман.

Лучше не спрашивать, в конце концов, ты же не такое дерьмо, чтобы спрашивать, ты знал эту историю с самого начала, вот в чем весь смысл, но, попробуй, разберись, как все начинается, и кто и в чем виноват, и где причины опережающих их следствий.

– Тебе придется лететь одному, – глухо повторил Док. – Деньги на путешествие я дам, как обещал. И я уже забронировал тебе гостиницу. Но запомни, ты должен найти дона Хренаро.

– Док, ты и вправду веришь, что мы не разбились на мотоцикле?

– Я… не знаю.

– Зато ты знаешь, что такое теплоход ВТ, – горько усмехнулся Роман.

– Перестань.

– А какая разница?

– Роман, ты же знаешь…

– Прости, Док… Я просто собачье дерьмо.

– Не говори так.

– Вот почему я должен лететь один.

– Просто все так складывается.

– Док, только честно. Скажи честно, ты ее… любишь?

Тень крыла уже покрывала пространство, бескрайние леса и поля, и узкие, как вены на запястье, реки, они блестели – реки, и прорезали. Когда смотришь через стекло вниз, реки блестят.

Глава 8

Прозрачная земля

Ночь из-под крыла, зеркальная летящая комната Витгенштейна, с открытыми глазами внизу под крылом река, «я» погасло, сложило стрекозиные крылья «ты», высоко над землей летит «он», поверх снов, поверх слов, летит император Онтыяон – дон Мудон, дон Хренаро и Док в одном флаконе – и смотрит в иллюминатор, и в глазах его проплывают звезды, и зеленые тянутся водоросли, и пустыни струят свои пески в течении времени, и рыбы с птицами говорят на забытом давно языке… Когда-то, когда начиналось все, что начиналось, жизнь в прошлом как жизнь в настоящем лишь для тех, кто так и не научился жить в бардо, скажи мне, Роман, что такое удобное кресло, обивка фюзеляжа, кефир с витамином цэ, но я говорю не о времени, ты вспоминаешь, чтобы вспомнил он, чтобы забыть имена и различия, части речи или фрагменты, осколки зеркала, друзья, как ты сам, когда-то отец или язык, но откуда эта жажда смыслов – называть, чтобы достичь сходства? да, ты хотел быть, как другие, и совсем не важно, что все так быстро кончается, потому что все остается во всем, как разбитое лицо в разбитом зеркале, да, да, спасибо, дорогая стюардесса, да, да, еще, пожалуйста, кефир с витамином цэ…

Вагон качало. Длинная светящаяся гирлянда поезда проходила туннель. Если бы земля была прозрачна, то можно было бы видеть светящиеся метрополитенные нити. Но Роман был не снаружи, а внутри. Так странно смотреть через вагоны – они яркие, блестящие и полупустые, – смотреть и видеть, как изгибается тело поезда. Светящиеся бессмысленные бусины, и ты в одной из них.

Он перешел в следующий и пошел вдоль длинной никелированной штанги, скользя по ней полусжатыми пальцами.

Китаянка сидела в самом конце. Она была в коротенькой розовой пачке, узкие глянцевые ляжки блестели на матовой коже сиденья. «Не больше девяти». Он встал у двери. Девочка посмотрела на него с опаской. Он сглотнул, но сделал вид, что ему все равно. У него не было женщины уже четыре месяца. Девочка достала из сумочки ватку, послюнявила ее и стала вытирать нечистый оранжевый ободок босоножки, потом – перламутровые ноготки пальцев ног. Там, где начиналась стопа, кожа светлела, так же как и на руке, ближе к ладони.

«И никаких белых носочков».

Жена (такое странное теперь для него слово) ещё не ушла. Она стояла перед зеркалом и рисовала свое лицо, проводя помадой по губам. Жена была нарядна и слегка возбуждена. Он догадался, что она снова едет к этому, как она выразилась «к доктору».

Он поздоровался, прошел в свою комнату и включил настольную лампу. Если бы он закрыл за собой дверь, она бы догадалась, что – страдание, а он не хотел; он хотел, чтобы она подумала, что – равнодушие, просто забыл закрыть.

Он все ещё любил её? Или, может быть, привык… Но после того, как они подали на развод, они все же неплохо друг к другу относились.

– На кухне горячее молоко, – сказала она. – Если хочешь, можешь с гречневой кашей.

У неё было хорошее настроение, и она позволила себе доброту.

Ему было горько слышать то, что она сказала, но он промолчал.

Она вошла в его комнату, и он, как ни в чем не бывало (как ни в чем не бывало! – гримаса боли, затравленная волей лица…), повернулся. Срок, назначенный судом, истекал через две недели.

– Роман, – прозрачно, по-новогоднему улыбнулась она.

«Какая красивая незнакомая женщина», – почему-то подумал он.

– Роман, мы же останемся с тобой друзьями?

Она сказала это искренне, он знал. Её простота часто приводила его в изумление, он словно физически ощущал ту нормальную грань безумия, без которой, наверное, невозможна жизнь. Он помнил, как она играла с котенком – взрослая женщина, привязавшая веревочку к бумажке, это было после той хамской ссоры в троллейбусе, где она ударила локтем в лицо старика, который будто бы её толкнул. Веревочка, котёнок и бумажка. Невинная детская улыбка. Она вытирала слезы, глядя на кота. «Что случилось?» – спросил он. «Могу я хоть немного пожить…»

– Конечно, останемся, – улыбнулся и он.

Странная легкость, которую он в себе ощущал поверх бездны. Волшебная легкость безумия. Может быть, все это происходит и не с ним? И он и в самом деле обожает ее любовника, этого «доктора», и стремится стать другом этого красивого мужчины, умело, с манерами, рассказывающего в компании смешные истории: как он тушил трамвай, трамвай загорелся на остановке и «доктор» с другом вырвали деревце и били им по буксам, потом выпили пива и пошли драться с полковниками… Блеск красивого брюнета с белым воротничком. Обожающие влажные взгляды женщин. Может быть, это и есть любовь…

– И будем приходить друг к другу в гости! – засмеялась она. – Да, Роман?

– Конечно.

– Ты ведь уже не сердишься на меня?

Её улыбка и в самом деле была невинна – легкая улыбка, как для подруги.

– Что с тобой сделаешь… То был лесник, потом шофер…

Он сказал это совсем не с целью её обидеть. Просто такая волна легкости, праздничного застолья, когда слова сами…

– А был ещё и Сян Чжу, – рассмеялась она в тон.

Сян Чжу. Он вспомнил того невысокого статного китайца, знатока советских киноартистов и певцов, этих мерзких лживых советских киноартистов и певцов. Значит, тогда, когда однажды он пришел с работы чуть раньше и с удивлением застал Чжу у себя сидящим на диване, значит, тогда он не ошибся… Та китаянка в метро, её лоснящиеся ляжки и грязная белая ватка, чистый перламутр на пальчиках ног, и его желание.

– Послушай, – сказал он этой незнакомой, красивой, чужой женщине, пока ещё его жене. – Ты и вправду хочешь, чтобы мы остались друзьями?

Он постарался сохранить легкость в тоне и улыбку на лице, но бездна была рядом.

– Да, – растянулись её губы и сладкий рот.

Она ещё ни о чем не догадывалась, и её удивление было неподдельным. Её радости по пустякам, самозабвение, с каким она облизывала мороженое или пила газированную воду. И жестокость, с какой она дергала изгаженный целлофан из-под тела своей матери, когда та умирала от рака. Он вспомнил язву и белый гной вместо груди, ясные светящиеся глаза её матери, голое, иссохшее, испачканное какашками тело и рыдания этой красавицы в желтых резиновых перчатках: «Когда?! Когда же ты, наконец, умрешь?!» Все это и ещё её пизда, красивая пизда, которую он так любил рассматривать, словно бы это было произведение искусства… Ты закуриваешь сигарету, ты спрашиваешь: зачем? эмаль сигаретного дыма, разметанная постель, сползшее на пол одеяло и благодарность её молчания…

А что он еще мог сказать её матери? Он глотал слезы и говорил ей, что Бог есть, и написал карандашом на листке из школьной тетрадки слова «Отче наш», чтобы ее мать повторяла. Он приносил ее матери сок и тонкие кусочки рыбы, которыми умирающая только иногда давилась, и что было единственной пищей, которую она все же проглатывала.

Ее мать (его теща) говорила, что он хороший, добрый и что, когда она умрет, чтобы он обязательно бросил ее дочь, потому что ее дочь сука и гадина. А он… он любил. Нет, не только пизда, но и все это, чудовищное и трогательное, отвратительное и прекрасное, что создал Бог и что бросил ему, как кость собаке.

Жена.

Он взял её за руку.

– Давай… в последний раз… чтобы потом друзьями… И я ничего не имел против Олега… Как бы квиты…

Она посмотрела на него с удивлением, хлопая ресницами.

«Как бабочка», – подумал он.

– Но я не успею тогда на метро. А доктор ждет.

– Я дам тебе денег на такси.

– Честно?

– Да, честно.

Он видел, что она колеблется. «Вот, только накрасилась…» – прочел он в её глазах. Она посмотрела на диван, который остался после ее матери, и зевнула.

– Последний, – сказал он, мучительно представляя ее пизду, как он будет ее лизать и как потом, приподнявшись, насев, будет долго-долго работать той напрягшейся частью своего тела, которую зачем-то дал Бог, работать и иногда останавливаться, с точным расчетом, почти у самой черты, чтобы не ошибиться, чтобы не кончился этот последний раз, до изнеможения, насколько хватит сил этой напрягшейся мышце, не давая Беатриче выскользнуть.

Глава 9

Жиры прустианские

Девчонки не было. Док вышел во двор и огляделся. Зайти за угол, достать сардельку и тупо помочиться. Сучка, я же отправил ее стричь газон… В гараже было темно. После солнца глаза никак не могли привыкнуть и слепли на оранжевых кругах, но смутно, всей кровью, он чувствовал, что девчонка где-то здесь. Навалиться, зажать рот рукой, задрать… Против воли, вот именно что против воли, чтобы сопротивлялась, плакала, пока будет заваливать, просила, как собака, пока уже с оттяжкой… Он просто не мог больше терпеть. Навалиться и надорвать… И нечаянно споткнулся о выставленную из-за угла коробку. Дать ей денег, чтобы потом молчала, несмотря на разодранный… Зачем узкие? Китаянка херова. Он пошарил в темноте руками. Она должна была быть где-то здесь. Как это называется – розовые пачки? А вчера пришла мыть пол в белых носках. В его гараже есть земля. В прошлом году он приказал не заливать раствором стяжку, чтобы в одном месте было голое. Там можно и закопать…

– Беатриче! – в сердцах закричал он.

Но никто не отозвался. Ему показалось, что он слышит ее дыхание, как громко колотится ее сердце, как она старается не дышать, как она уже не может не дышать и шумно проглатывает, тем самым себя выдавая. Почему в темноте глаза так долго не начинают привыкать? Он надавил, двинулся дальше… Ярко загремело, загрохотало ведро. Кто-то болезненно дернулся в розовом, зашелестело… Или, нет, показалось?

– Беатриче, – ласково позвал он. – Иди сюда, помоги мне… Газон можно после. Надо полить цветы.

Он знал, что ей нравится. Поливать из лейки. Особенно розы, вечером, которые напротив веранды. Он мог бы закопать ее и там. Но сначала надо поймать. Как стрекозу, как бабочку… И только потом дико, грубо… Его огромное тело уже поджигало его и жгло. Его неумолимое синее яйцо вспучивалось под низко заправленной рубашкой и жадно напирало на ширинку.

«Сучка, блять… Просто порвать ее целку».

– Беатриче!

«Кроме меня и роз, голая, ты будешь лежать в земле, где корни, где слепые кроты и белые фарфоровые личинки…»

– Беатриче!!

Лайнер вываливался за горизонт в розовое, заря поджигала крылья, фюзеляж плавился, гудела синяя толстая турбина «Ролле Ройс». Док взял журнал и стал рассматривать глянцевое плоское на бедрах – да, просто журнал – бикини за тридцать долларов. Шелестело. Красавица со страницы перевернула страницу и…

На синее, на голубое, на красное и на оранжевое.

– Алло, Роман?

– Да.

– Привет.

– А кто это говорит?

– Это я.

– Кто – я?

– Ну, я, я…

– Плохо слышно, назовите себя.

– Ну, что, ты меня не узнаешь?

– Это ты, Док?

– Нет, это я.

– Кто – я?

– Беатриче.

Роман вздрогнул. Как будто что-то неудобное, складное, нечто необычное и непривычное уже просовывали в слуховой канал.

– Хм, да… Ну вот взяла и решила позвонить.

Роман молчал.

– Зачем?

– Мне просто стало интересно, и не тут-то было. Я, кстати, сначала хотела выйти на фейсбук и отправить тебе сообщение. Да и Док, кстати, не дурак. Почем персики? Ну, так вот, Рома, я позвонила дону Хренаро и сказала, что ты непременно бросишься, что я, типа, тебя знаю. Раз ты так сказал, то обязательно так и сделаешь. Разумеется, как только найдешь дона Хренаро. А у нас коровки забрели в огород, зеленые такие коровки. И мы не знаем, что делать. Роман, что нам делать?

– Ты… ты, что, издеваешься надо мной?

– Да нет же, доченька моя, я тебя очень люблю.

– Какая я тебе, на хер, доченька? Мразь!

– Тихо, тихо. Что ты так разволновался?

– Где ты спряталась, сучка?!

– А что ты так разволновался?

– Я спрашиваю, где ты сидишь?!

– А ты думаешь, я не догадалась, зачем ты это сделал?!

– Это не твое дело.

– Ну, да, у вас с «доктором» старые счеты.

– Заткнись. Я повторяю, не лезь не в свое дело. Это плохо кончится.

– А как это кончится?

– Послушай, Беатриче, если ты хочешь, чтобы у тебя были проблемы…

– Ты угрожаешь? Кому – мне? Ха-ха-ха… Роман, ну тогда я кладу трубку.

– Не вздумай!

– Я говорю тебе, что я кладу трубку. Гудбай.

– Беатриче! Если ты ему скажешь, Пруст, прустианские жиры, запомни. Ты же не знаешь ничего, и все, что нас связывало, Дебюсси, для тебя, типа, лунный свет, да, лунный свет, а речь ведь идет о башне, запомни, Беатриче, о башне. Тут все не так просто, все эти наши разговоры, иллюзии, воображение и воспоминания посредством чего, а все равно не уйти, слышишь меня, Беатриче, не уйти.

– Пока, Роман.

– Нет, подожди, я не хотел этого говорить, но ты все же меня вынуждаешь, запомни, только не подумай, что я прошу тебя. Я ни о чем тебя не прошу, как ты догадываешься. Я просто сообщаю тебе, как некие сообщающиеся сосуды, чтобы, типа, перетекло само, безлично, никаких счетов, я просто хочу, чтобы ты знала, ну, это так, между прочим, я вполне мог бы этого и не говорить тебе, и ты бы сама обо всем узнала от Дока. Но раз уж ты сама этого захотела, раз ты решила мне позвонить…

– Роман, что ты несешь?

– Идиотка!

– Ты думаешь, что ты что-то знаешь?

– Я знаю, да. В отличие от тебя.

– Это тебе только так кажется.

– Что мне так кажется? Не надо делать из меня дурака! Ты думаешь, я не знаю того, что ты знаешь?

– Ты начал раскрывать карты?

– А я тебя ни о чем не просил. Я просто хотел сказать. Знаешь, это ведь просто, как…

– Сообщающиеся сосуды.

– Что?

– Как сообщающиеся сосуды.

– Дон Хренаро, – начал Роман и… оборвал.

Она молчала. В паузе всегда как бы открывается. Как дверь в комнату, или чемодан. Когда уже можно протянуть руку и взять.

– Роман, ты… ты не имеешь права.

– Значит, ты догадалась, что…

– Это ложь!

– Нет, Беатриче, это не ложь. Ты прекрасно знаешь…

– Ты мерзавец!

– Я просто хотел сказать…

– Заткнись, подонок!

– Дай мне договорить. Или ты боишься услышать?

– Что я боюсь услышать?! Ты думаешь, что тебе удастся меня шантажировать?!

– Я не собираюсь тебя шантажировать, Беатриче. Речь идет о…

– Заткнись, скотина!

– Похоже, здесь никто ничего не хочет.

Она молчала. Роман услышал вдруг приглушенные рыдания.

– Вот видишь, как тебе больно, и исходя из этого…

– Я ненавижу тебя!

– Это действительно сильно сказано. Но ведь не я же начинал этот разговор, Беатриче, не я же тебе позвонил.

– Ты подлец! Ты просто ублюдок!

– Я повторяю, Беатриче, девочка моя, не я же начинал этот разговор! Я просто прошу тебя, детка…

– Сука!

– … ничего не…

– Мразь!

– … сообщать…

– Гад!

– … дону Хренаро!

Глава 10

На погребальных кострах

Раздвинув ноги и раскинув крылья, вычистив колеса на ботинках и поправив алый воротничок зари, он сел и быстро неподвижно побежал, взбалтывая кефир в левой руке, вдоль посадочной полосы, по посадочной полосе. В фюзеляже, обитом изнутри фиолетовыми рододендронами, шумно затрещали аплодисменты. Расправив крылья на ляжках, как салфетки, авиалайнер подрулил к зданию авиавокзала – яркого, белого, блестящего, одновременно матового и никелированного, где на самом верху огромными черными буквами было написано:

ШАНХАЙ.

Роман отстегнул ремни, отстегнулся и сам, освобождая запястья и щиколотки, поправляя на лодыжках бежевые носки, и побежал вдоль фюзеляжа, исполняясь каких-то вазелиновых полуобморочных наслаждений, неясных и одновременно до странности четких.

Возможно, это уже начинался тот самый, последний акт, когда ненужный прораб чистоты уже заносит мучительный нож. Возможно, начиналось в предсмертном сне, в течении и обретении костылей смыслов, жидких табуреток разума, порошкообразных подпорок рассудка. Возможно – в осознании жестокой славы бесстрастно восстающих эшафотных солнц. А, может быть – и в невидимом и уверенном обретении грустных лунных отражений, быть может – одиноких и невыспавшихся пастбищ, ну, да, те самые, предсмертные вздохи Дебюсси или ширящиеся от ужаса глазницы Эмерсона, а лучше бы – сама близкая Янцзы, со своим притоком Хуанпу, голая и невинная, соблазнительная, как Беатриче, вытанцовывающая ягодицами на карликовых, и нипельными свистящими бон-бон накачивающая в туго зажатые ноздри. Ибо буйволы радости уже приготовились петь Роману, что он скоро спустится по трапу. И что уже давно расшиты золотом траурные знамена. А Поллоковские стюарды по-прежнему нагло разбрызгивают красочную грязцу…

Ибо в сверкании времен открывается алмазный путь сознательно искалеченных, хрустящих под копытцами и ломающихся, словно шифер, пагод. И кто-то слышит глухие громы и скрип двери, и ты видишь, как появляется Люцифер – праздничное серебро и обоюдоострое золото, бронза и цианистых калиев цинк, задумчиво жужжащие вокруг пули и нервно вьющиеся веревки, голые раскаленные щипцы и заголяющиеся улыбки гильотин, звучащие на разрезанных струнах, как Брамсы, пасущиеся под ножами, как голубые глаза Дебюсси… Нет, блять, я вам докажу! Я вам выпячу зрячное! Не спать в ноздрях, а на носах стоять! Не сидеть с завязанными, а с вывернутыми молчать! С закрученными и выжатыми до чистоты, бздеть и от нагих задыхаться! Я говорю от потерь времени обморочно держать, от закрученное™ пространств, приказываю дуть мучительно! Я обращаюсь к вам от имени гвардии подлецов, отъявленных негодяев и педофилов, кефирных мошенников, беспричинных убийц и мраморных некрофилов! Я говорю вам, засевшим в журавлиных офисах беспросветной тоски, уставшим от своих бесцветных выделений! Вскрикиваю в узкие коридоры сосредоточения наижирнейших тел, хохочу в тесные лифты и капаю в широкие процессы! Ибо я тот, кто закрывает чакры времени и вырезает тот самый мучительный третий глаз. Приказать вам сердце, заставить трепетать его, беззащитное, чтобы горько и сладко заплакал каждый из вас, как бессмысленна и как скоротечна жизнь ваша… О, моя черная гвардия! Овеянный и-мейлами, в жажде мгновенных сообщений смерти и вожделений великой любви, я уже спускаюсь по трапу, я – ваш император Онтыяон. Как Дант молочной судьбы молочного брата. Как молочница, вечная сестра Бродвея и Ниццы. Так пусть же пучится ваш творожистый чепчик, как Набоков господин. И слизывает, как Достоевский мистер…

– Роман, молодец!

– Роман, супер!

– Роман, клади на них на всех!

– Роман, давай!

– Роман, будь!

– Роман, наслаждайся!

– Роман, рождайся!

– Роман, дари!

– Роман, гони!

– От королевской боли.

– На погребальных кострах.

– В змеиных извивах мудрого.

– Из-за досады, засады, зависти.

– От отвращения.

– От ненависти и от злобы.

– С диким плачем царя в злобных чулках.

– С гнойной нежностью и пыльным пометом священно немытой любви.

– Как свирель.

– Как исповедь.

– С оленьей истерикой.

– С колоннадой ног сахарного колосса.

– В подъездах голубой кошачьей мочи.

– С крестом посреди дождей стеклянных.

– С черной звездой в глазах.

– Прижигая миражи под пломбами скорби.

– Твердя венценосное эго.

– Освобождая радость на коре мозга.

– Завтракая в кварках.

– Прикрываясь буйволами.

– Эякулируя утренний.

– И чихая дневной.

– В разрезах глаз.

– Из портфеля аштээмэль.

– В дозах Мозиллы.

– Хакером в Гугл.

– Насылая инсульты.

– И напуская инфаркты.

– Вдохновляясь великой властью.

– Чтобы выкрасть, наконец, эту отравленную диадему под названием жизнь.

– Ибо уже кричат чайки на Хуанпу.

– И туда же отправляемся и все мы.

– А какая разница, кто он, кто ты и кто я?

– Кто гном, кто король.

– Кто мудак, кто умница?

Часть 2

На Бычьей звезде

Глава 1

Голос и голоса

Я хорошо помню тот вечер, когда ты приехал ко мне после экзамена по математике. И я думаю, что и ты, Док, тоже его помнишь. Я тогда жил на втором этаже и деревья через окно часто заглядывали ко мне в комнату. Было лето, и все было живое – листва, расширяющийся вечерний воздух, шум машин – во всем была эта странная пронизанность жизнью, и мы тоже как будто были открыты чему-то, со всей несомненностью принадлежали, и это что-то было гораздо больше нас, и проникало свободно, обещало, и исполнялось.

В тонких стаканах темнел вишневого цвета портвейн, каждое произнесенное вслух слово обрастало реальностью. Можно было сказать любое – дерево, лампа или сахар – и оно разгоралось в звуке, проявлялось, существовало само по себе. Этим тихим открытым вечером лето и в самом деле щедро нас вознаграждало. Солнце уже садилось, сгущая напоследок окрасы листвы. По стене, поглощая малиновую полоску, ползла фиолетовая клубящаяся тень. По неширокой улочке проезжало все меньше и меньше автомашин, и шум слышен был все реже. Через дорогу, на хлебозаводе, стали слышны голоса, переговаривавшиеся по радио. Как бы поверх вечернего воздуха. Как на низких крыльях. Это были женские голоса, и они говорили о хлебе, ватрушках, как о каких-то готовящихся дарах.

Ты был уже аспирант. Это слово почему-то рождало во мне образ корабля – реи, мачты и паруса. Я был младше тебя на два года и учился на экономическом. Ты закончил мехмат и, в отличие от меня, верил в свою предназначенность. Ты знал, что, в конце концов, покоришь мир, и не так важно – помогут ли тебе функции с разрывами второго рода или трехзначные логики Лукасевича. В тот вечер мы прислушивались к женским голосам. И, я помню, как ты сказал, что женщины в чем-то сродни пространству Римана, где выстраивает себя некий независимый вектор по какому-то своему, известному лишь ему одному закону. И что надо беречь и охранять этот закон. Да, иногда ты выражался слишком высокопарно; но я любил тебя за то, что ты верил в себя и в свои слова.

В те времена мы оба читали Пруста и пытались, как он, раздвигать, разворачивать время, нанизывая слова одно на другое до бесконечности. Но тем тихим вечером мы радовались и подаркам тех простых фраз, которые доносились с хлебозавода, где тайно выпекалась плоть какой-то иной жизни, которая, сама не зная, да, конечно, и не задумываясь, продолжалась сама по себе, и все же, как ты говорил, была как-то незримо связана и с Риманом и с Прустом.

На стене моей комнаты висели репродукции Бэкона[2]. Они были вырезаны из журнала «Pschegland Artistishne», который выписывал мой отец. Меня особенно поражала «Живопись». Отец рассказывал, что Бэкон собирался написать садящуюся на землю птицу, но у него ничего не получалось, он не хотел, чтобы это было похоже на то, что делали до него другие художники, и был готов уже отказаться от замысла, как вдруг все же настиг его – в его катастрофе. И вместо садящейся птицы написал – распятую тушу быка, черный раскрытый зонт и сидящего под ним человека с оскаленным ртом…

Но тогда для нас целостность еще не распалась. Мы говорили о Прусте – прозрачные этажи, раскрывающиеся пространства и коридоры. Мы грезили вслух. Женщины в комнатах – содержать их, подсматривать, как за пленными, как они пьют, умываются, раздеваются или едят, как читают книгу. Быть их тюремщиком, томить в рабстве, содержать под стражей. Как пчела, которая осторожно залезает все глубже и глубже в самую сердцевину – розы, тюльпаны, орхидеи или гвоздики, весь неподвижный и беззащитный букет. И приходить в этот дом сновидений, когда они спят, когда они не помнят, кто с ними был, кто ложился рядом. Разные женщины, много, но ты выберешь только одну…

Открылась входная дверь.

– Кто это? – спросил удивленно ты.

Это была сестра дона Хренаро. Но тогда я тебе об этом не сказал.

Ты увидел ее в первый раз. Весь вечер она все больше молчала и совсем мало принимала участия в разговоре, как будто бы и не умела говорить. Она была такая странная, замкнутая и пугливая. Она была на несколько лет младше меня и еще училась в школе.

Ты неспешно, подчеркнуто вежливо, встал и представился, протянув руку.

– Роман.

Я знаю, ты назвал мое имя намеренно, и не только, чтобы произвести на нее впечатление.

– Да, мы носим одно и то же имя, – как ни в чем не бывало, подтвердил я, ловя ее недоверчивый взгляд.

Тогда мы часто баловались такими шуточками.

И тут вдруг она сказала, протягивая руку в ответ:

– Беатриче.

Она уже была моей девушкой. Но это имя ни разу не называлось между нами. Откуда же она могла знать? Имя вновь проявилось как знак.

Ты взял ее худенькую ладонь в свою и долго вглядывался в ее лицо, как будто хотел обнять, как будто хотел прижать к себе ее всю, все ее маленькое тельце. Наверное, так всегда бывает, когда как бы входишь в девушку друга, хочешь войти, какая бы она ни была, особенно, когда видишь ее в первый раз. Ты не мог не представить, и, конечно, представил, как ночью на этом диванчике я подбираю под себя ее маленькое тело (ведь это именно моя, пойманная именно мною добыча), и как я вхожу в нее, словно бы исполняя ее предназначение и, словно бы давая ей имя. И это было так странно, что ты не имел права сейчас ее обнять, не имел права поцеловать этот маленький узкий рот и присвоить себе ее сопротивляющийся, вырывающийся и вдруг так неожиданно отдающийся поцелуй, такой темный и такой глубокий. Хотя я бы, наверное, и разрешил тебе, если бы это было возможно. Но ты бы все равно не смог этого сделать по каким-то другим причинам – так называемой реальности (какое, кстати, резкое, грубое и одновременно подвижное слово, как будто с суставами, и в то же время как бы на костылях, хоть и движущиеся, но как-то закостенело, плоско и медленно)…

Когда она вышла из комнаты, ты почему-то сказал:

– Когда вы с Хренаро разобьетесь на мотоцикле, я на ней женюсь.

Мы все хотим проникнуть в жизнь другого. Ведь это так странно, что ты это только ты, а рядом другой человек и его другая жизнь. И что там за мир, неизвестно.

Но тогда мы еще не знали: бывает и так, что проникнуть в жизнь другого, означает проникнуть и в его смерть.

Мотоцикл, да, в тот год дон Хренаро зачем-то купил себе мотоцикл. Он все искал отчуждений от уже выбравшей его судьбы, он почему-то решил отказаться от последовательных шагов разума, которые ему предлагала математическая физика (он учился с тобой на одном факультете). Как будто хотел опрокинуть какой-то извечный сюжет или, скорее, само понятие сюжета. Он учил водить мотоцикл и меня, и мы с ним часто катались. И я тоже собирался купить себе такой же, легкий «ямаха», всего сто двадцать пять кубиков. В то лето мы с тобой читали Пруста, а Хренаро – «Сезон в аду» Артюра Рембо. Я видел тетрадку, где громоздились эти странные выписки. И меня тогда еще заинтересовало, почему некоторые из них Хренаро помечал словечком «практика».

Рембо настаивал на разрушении исходной благодати и утверждал, что она должна быть пресечена новым насилием; Рембо был почему-то заворожен идеей длительного, глубокого и последовательного расстройства всех чувств; Рембо настаивал на необходимости сотворить себе деформированную душу; «неупорядоченность в мыслях священна»…

Мы почему-то никогда не говорили с Хренаро о Рембо. Но однажды, когда я попросил его дать посмотреть тетрадку, он ответил, что если мне это так интересно, то уж лучше самому найти в Интернете. Мы тогда все пописывали стишки – и Док, и дон Хренаро, и я; но все же я мечтал стать художником, как мой отец, хоть и учился на банкира. Странно, конечно, что я ничего не делал для исполнения своих желаний, не взял ни одного урока у отца (он, правда, бросил нашу семью, когда мне не исполнилось еще и четырех, но потом я все же с ним иногда встречался) и даже не пытался рисовать. Как будто откладывал на какую-то другую жизнь. Разве только что портвейн – вот уроки, которые я усвоил хорошо. Да еще его любимый Лэд Цеппелин… Мне все хотелось поговорить с Хренаро о Рембо, я как-то смутно чувствовал, что все эти странные мысли про деформации и расстройства как-то связаны с «катастрофой замысла», о чем говорил и Бэкон. Но поговорить нам так и не пришлось.

Глава 2

Слепой должен встать

Когда ты ушел, Док, я спросил ее, почему она назвала себя Беатриче? Конечно, я догадывался, что она уже знала от Дона Хренаро о том, что значило для нас это имя. Но она, усмехнувшись, пожала плечами: «А почему он назвал себя тоже – Роман?» И тогда я, просто ей подыграл, ответив «потому что его так зовут», и добавил, что ты мой лучший друг. И передо мной скользнуло видение дона Хренаро. Слегка сгорбившись, он что-то наигрывал на пианино, один в своей комнате, свободный, ни от кого независящий, за что мы его с тобой так любили. Мы почему-то сами всегда звонили ему, а он нам почти никогда и не звонил. Мы приезжали к нему, а сам он к нам приезжал редко. Ему как бы никто и не был нужен, он был самодостаточен с этим своим Эмерсоном, мог разучивать его часами, и играть вместе с ним в такт, как в две невидимые руки, и днем, и ночью. Кто-то рассказывал, как однажды Хренаро приехал в Университет на занятия в девять вечера, думая, что это девять утра, тогда была зима, солнце вставало поздно, а садилось рано… В тот день, когда ты ушел, Док, я все попытался убедить себя, что, я никого не предавал, называя тебя лучшим другом. Ни тебя, ни дона Хренаро. Да и дон Хренаро был далеко, а ты… ты даже еще не спустился в подъезд.

В зигзагообразных пролетах, как устроены все лестницы, то бежишь по ступеням вперед, а потом, разворачиваясь, назад, – и при этом все ниже и ниже. Stairway to Heaven[3]. В тот вечер мы слушали и Лэд Цеппелин, а не только говорили о Прусте.

Твои слова проникали в меня глубоко, и часто я обмирал от восхищения и – не скрою – от какой-то тайной зависти, что это именно ты, а не я, смог так верно назвать по имени какое-нибудь мимолетное чувство и извлечь из него скрытый смысл. Но в тот вечер ты уносил с собой не только свои словесные победы, но и свое смятение. Я заметил плохо скрытую гримасу боли, промелькнувшую на твоем лице, когда ты с ней прощался (весь вечер ты так и называл ее – Беатриче). И почему-то я почувствовал себя страшно виноватым. Я уже и раньше подмечал в тебе эту жажду, эту тайную зависть к простой и, быть может, и никчемной, с точки зрения все тех же Римановых пространств, жизни – великой, как ты однажды выразился, в этой своей никчемности, – завистью к которой я, наверное, от тебя же и заразился. Но теперь я вдруг догадался и о более глубокой причине твоей фрустрации, как выразился бы Господин Матриарх, тот самый декан филологического факультета, на чьи лекции ты иногда зазывал меня с собою. В тот день твое лицо было как-то по-особенному некрасиво – изрытое оспинами, с нечистой жирной кожей, с подавленными кое-где прыщиками и со следами засохших и не замазанных вовремя косметическим кремом ранок, вдобавок какого-то странного неопределенного цвета, как будто резиновое, как будто это было даже и не лицо, а маска какого-то Фантомаса. И может быть, поэтому твои глаза смотрели с таким болезненным вызовом. И мне вдруг стало очевидным, что ты же не мог нравиться женщинам, никогда и никому, ты всегда был для них отверженным, и потому и говорил о них с такой небрежностью, как будто хорошо знал их, и оттого в твоих словах звучало то самое высокомерие. Ты говорил, не признаваясь сам себе в другом, и от этой тайной невозможности, истончал свои чувства, как будто истязал себя какой-то непостижимой иглой, истязал, словно бы пытаясь родить в себе в отместку какого-то нового Пруста…

В тот вечер она почти ничего не говорила. Впрочем, и разговор о Прусте, о котором ты, чтобы произвести на нее впечатление, продолжал вести речь, ничем не отличался бы для нее от разговора на тему о логиках ложности эф эль четыре, по которым ты тогда хотел защищать диссертацию. Тогда ты еще не заинтересовался этими дурацкими рекламными делами, на которых потом так сказочно разбогател…

Ты уносил в себе образ Беатриче, мучительно признавая свое поражение, ведь и между друзьями, тем более между лучшими, происходит та неизменная и странная глухая вражда из-за женщин, которой только дай повод разгореться, хотя дело, конечно, и не только в них. Но что может быть надежнее для соперничества?

Слепой отбрасывает, слепой должен встать, слепой должен идти на ощупь, должен стучать, барабанить в дверь, бить ногами. И если двери не открываются, должен разбить стекло… Ночь, шепот и чьи-то крики, нечеловеческие лица, рожи, и этот строгий взгляд нахохлившейся совы, испуганной посреди мира, и вдруг разражающейся непримиримой истерикой, адским хохотом, как нечто тешащееся само по себе… Как она, сова, срывается, нелепо и тяжело стукаясь о ветки, пытается вылететь, опрокидывается, обнажая белое пушистое брюшко, коричневатые блестящие когти, и как вдруг подхватывает самоё себя, переворачивается, и теперь уже, опираясь на свои тяжелые меховые крылья, на темный густой воздух, выпархивает, наконец, густой тенью через разбитое стекло… А чем не картина?

Глава 3

Башня

Свежий вечерний воздух коснулся его, Дока, лица, вокруг шевелились листья, живые, тайно знающие о чем-то, шелестящие о чем-то, об этой странной бесконечности по имени существование. О чем светил и фонарь, безлюдный, уличный, неживой и в то же время причастный ко всему живому. Урна, асфальт, сигарета, которую бросил прохожий… В конце концов, кому и какое дело, и лицо Дока здесь ни при чем. Асфальт возникал под ногами вечный, как звездное небо, с трещинками. И белеющая в темноте дорожка уходила между наклонившимися яблоневыми деревьями. И через темную листву растрепанных черных крон просвечивал Млечный Путь. Когда-то здесь был старый сад, а теперь яблони одичали, и автобус проезжает из темноты со светящимися окнами, из темноты в темноту, и увозит кого-то, каких-то пассажиров, застывших, как истуканы, перед большими темными стеклами, в которых они видят только самих себя. Пассажиров везет полусонный шофер, по-прежнему думает он о своей распавшейся семье и о сломанных ножках дивана, которые нужно бы поправить… Но когда он увезет свой сонно жужжащий автобус за поворот, вновь зазвучат те самые голоса – чистые и словно бы плавающие в огромном стеклянном зале. О, эти женские голоса, всплывающие из темноты в звездную ночь.

Док помедлил, и перешел дорогу к белеющему в темноте зданию. Никого не было, только белая, освещенная боковым светом стена и выше – ряд высоких сплошных стекол, за которыми кто-то неслышно творил, как будто руками, – белый хрустящий и теплый хлеб. Док прислушался. Голоса замолкли. Он присел, пряча свое дрожащее тело в тень от пронзительного сторожевого света, выскочившего вдруг веером из-за крыши.

«Беатриче…»

Они опять заговорили, заворковали. Наверное, они не видели друг друга, и потому переговаривались по радио. И, несомненно, – в большом пространстве, чтобы их слышали и кто-то еще, те, кто, скорее всего, были, находились где-то ниже, а они где-то наверху, наверное, в двух стеклянных одинаковых кабинах, а те, другие, кто слушали, оставались внизу, у конвейера, и кто были, скорее всего, пока еще девушками, и им было еще рано говорить по радио, а может быть, и просто не было повода, в зале же было жарко, шла работа, топилась и томилась печь, и те, кто сновал у конвейера, совсем молоденькие, маленькие, были в одних лишь легких халатиках, в одних лишь белых чистых коротких халатиках, свободно надетых на чистое голое тело, потому что от выпекания такого пышного хлеба всегда становится жарко. И надо быть очень чистыми, когда выпекается такой хлеб, чистыми и невинными. Вот почему в этом зале никогда нет мужчин, а там, наверху, в тех двух стеклянных прохладных кабинках, сидят и переговариваются уже зрелые женщины…

Док приподнялся и привстал из темной слепой полосы. Вокруг было по-прежнему тихо, и в воздухе, и в неподвижности крыши и козырька, сторожевой будки, от которой неподвижно светил прожектор. Ничего не изменилось в мире присутствия, ничто не приближалось и не угрожало, никто не подбегал и не окликал. Белеющая стена хлебозавода переходила в известковый забор, поверх которого чернела зигзагами колючая проволока и прочерчивала звездное небо. Неизменность и неподвижность поздней ночи и… Вдруг – в самой ее сердцевине, как звук цикады, как какой-то кузнечик, который вдруг начинает тихо точить свою тихую звездную работу, вытачивать узор вышедшей из-за светлого облака луны, зачищая заодно и свет звезд, – этот раздающийся странный зов… Словно бы там, где Большая Медведица касается колючей проволоки, эта корявая железная неумолимая преграда незримо обрывается от прикосновения тонкого заточенного ковша. И как будто сейчас решается твое избранничество, избран ты или не избран. Есть ли для тебя другая жизнь или нет. И ход к Беатриче или откроется, или не откроется никогда, и ты будешь навеки заточен в свою башню…

«Нет, Беатриче, я должен».

Какой-то нелепый, дурацкий ящик, валяющийся под жасминовым кустом, но если поставить его на попа и наступить осторожно, прихватывая ладонями белую известковую стену забора, только бы не испачкать рубашку и джинсы, то можно достать до щита, а там и подтянуться к самому ковшу Большой Медведицы, ухватившись руками за щель между досками, и теперь карабкаться по белой стене, могут остаться, конечно, следы от черной микропорки подошвы, но главное, чтобы не треснуло в тот самый миг, когда будешь перелезать, этот старый, но, вроде бы, пока еще прочный ящик… и еще, чтобы там, по ту сторону стены, не было собак… Громко стучало сердце, и кровь приливала уже к какому-то другому лицу, к какой-то другой маске, не той, которую с таким отвращением так часто разглядываешь в зеркале, а той, что иногда словно бы пристально смотрит на тебя из глубины самого тебя… Док встал на подставку, но все же дотянуться не смог. Как будто бы и стена вдруг немного поднялась вверх. Он оглянулся. Недалеко от куста желтели в полутьме какие-то доски и еще несколько ящиков. Из них можно было попробовать соорудить уже нечто вроде лестницы. Он прислонил доски одна к другой, и нарастил сверху еще, водрузив поверх пару ящиков. Но оказалось, что и этой постройки недостаточно. Как будто выбеленная известкой стена, с деревянным щитом в проеме и непримиримо чернеющей вокруг колючей проволокой, снова еще немного выросла. И Доку пришлось лихорадочно мастерить еще один этаж. Что-то другое уже разворачивалось и двигалось, как какими-то толчками, как какими-то музыкальными фразами по всем его членам, и сам он двигался в такт, подставляя все новые ящики и водружая на них все новые доски, как будто и сам уже становился кем-то другим. Все выше и выше, по стене своей Башни, к ковшу Большой Медведицы, где выпекается чистый и свежий хлеб…

В тот поздний вечер Док ушел. Он так и не узнал тогда, что Беатриче была сестрой дона Хренаро.

Глава 4

К мудрецам и министрам

Возьмите же и вы корабли ваши и найдите им море, и чтобы так было всегда. И чтобы была башня, где бы Беатриче слушала птиц, что говорят они. Ибо есть море, говорю я вам, синее, как синева.

Вечером, когда вернется тот, кого она ждет, усталый, носящий камни на Запад, и скажет. И будет и башня, и старое, мудрое море. И тогда будет, как брат.

Здесь моря нет, но оно есть. Как бронзовые птицы. Как ключи, которые брат забыл на столе, когда уходил. Как нарисованный всадник скачет на Восток. Дон Хренаро, зачем ты женился не на той? Дон Хренаро, зачем ты женился не на матери нашей, которая умерла? Брат, зачем ты не женился на сестре своей, нарушая обычаи, и не отправился в изгнание? В рисовых полях спишь ты, и едят слепни тело твое. Ты должен был повешен на тысячелетнем дереве Иггдрасиль головой вниз. Ибо – большая любовь.

Один за другим чередой, как мулы и яки, выходят те, что хотят возвратиться. И Беатриче ждет их у дороги, идет в черте города, спит у реки, едет в метро среди незнакомых мужчин. Кто из них опоздает ко времени? Паломники в Шанхай, в Иерусалим, в Боднатх, хотят ли они ее любви? Когда стрекоза роет ход, она ждет. Когда море поднимается в вертикаль, оно ждет. И когда корабль исчезает на горизонте…

Поздняя ночь приносит кресты и ложится, остерегайтесь снов. Ибо распятый на сновидениях не брат ваш. Мудрецы бредущие, забросили вы сети широко, чтобы не знать любви, чтобы не хотеть любви, чтобы поднять камни со дна моря, как корабли, у которых нет берега. Бояться надо вам снов своих, не отдавать взамен. Ибо любимый распинается не на молниях.

Как на рисовых полях сам собой собирается голубой рис, и как на море ветер, так и Беатриче замучает любимого любовью своею, повесит как брата своего головой вниз. Любовь – мучение, говорят министры и спят с аксельбантами на слезах счастья. А мудрецы высокие стоят, как сапоги в прихожей. Как амбар синий, спит кот. И ток точат в напряжениях своих, напрасно пытаются министры и мудрецы. Ничего нет, ничего не осталось от веков прошлых, говорят они. И на дымах эфемерных пролетают, как на экранах мониторов, и забываются, как на легких аэропланах никаких, и не вспоминаются никому, в нигде затерянные, и имени своего никогда не узнают. К черту мудрецов и министров.

Но Брат Любви будет висеть головой на дереве вниз триста лет и тысячу пятьсот лет и еще пятьсот тысяч лет, пока Любовь не вернется, и не смилостивится и не захочет, и пока не родится Брат снова, как новый Адам. Да не судимы вы будете именем Ее.

И тогда встали, и поднялись, и вышли. И факелы были в руках их, как когда-то, и держали их над головой высоко, и не боялись искр. И слепые вглядывались, и глухие вслушивались, и немые сказать пытались.

Ибо нет моря, но оно есть. И гребцы на галерах прикованы добровольно. И нет ветра без парусов. Они хотят привезти долг свой из дальних стран. И камни их тяжелы.

Вот почему вечен город, построенный на ожиданиях. И не возвращаются корабли. Под дымами неба, которое клубится и клубится, летит и летит, темное с языками розовыми на заре, ждут новобрачные, когда будут призваны с галер. Не плачьте же, как другие, ибо любовь не рабство, и свободны те, которых отпускают.

О, Беатриче, оставь же дела свои, пока не поздно, и не смейся с теми, кто смеется за кадром. Ибо подклеено, где смеяться надо, а где не надо; где смешно, а где нет; ибо плачут за кадром, чтобы подсказать корабельщикам.

И спеши, спеши в тот далекий город, где уже курят опиум взрослые мужчины, и где они ищут свой путь и где говорят, что будто бы знают, и ценят и сравнивают, где красиво, а где так себе. Ибо в том городе никто не подсказывает, а все знаешь только ты. И те взрослые мужчины хотят, как брат любви, что они делают то, что делают, что знают цену тому, что делают, что покупают подешевле, чтобы продать подороже, но в борделях всегда лишь – мерседес бенц. И Беатриче пообещают деньги огромные, невинных и не обманут, ибо знают что, как и когда, и если это красиво (а у тебя красиво), то почему бы и не поймать на лету, не забыть, как сны слепые, как бархат песка, потому что мерседес бенц, да, мерседес бенц. Ибо там, на другом берегу, да, запомни, малышка, все имеет размер свой, а горизонт это только так называется – горизонт, ибо и море имеет длину и ширину. Так вот, на другом берегу одни прислуживают другим, вот и вся правда о жизни. Смерд, потеющий под солнцем, держит посеребренный поднос в чистых белых перчатках, ибо ногти его грязны, а бокал с шампанским для бессмертного его господина. Но для начала, Беатриче, мы сделаем с тобой кое-что, а потом, откинувшись, и еще, в смысле то же, как бы, и самое, но по-другому. А уже потом отдохнем, пригубив бокал с шампанским, вглядываясь и вглядываясь в те причудливые места, откуда мы вышли, из чего мы вышли, выскользнули мы, как однажды, вырвавшись и разорвав пуповину, стали рабами навсегда, потому что мать, да, мать.

А те, кто знает больше, они не смогут остановиться, и их разорвут дикие псы вожделения их, и плоть их будет наказана на земле, бог их любви будет жечь им их чресла и смотреть в глаза их на их безмерную боль, ибо бог отныне будет им не сын и не отец, и не брат, а как море мужского рода. Отдайся же им, Беатриче, останови их профанное время, и тогда заплатят они своею любовью, своею любовью ледяной, и будут висеть на дереве головой вниз, как новый Адам, Вотан, Вир или Дивья, как Янус и Бафомет, Кетцалькоатль, Абраксас, Кастор, Поллукс… день и ночь и еще триста тысяч лет и триста тысяч ночей, пока не придут с факелами и с бичами и с веревками справедливые и не распнут несправедливых, что присвоили себе алмазные копи.

Глаза твои вижу под луной, полны они видений западного ветра, собаки хотят свежего мяса, собаки дышат жадно, розовые высунув языки, охлаждая жажду, владельцы сайтов, министры и мудрецы фейсбучные, хотят они заплатить тебе ассигнациями. Разденься же, Беатриче, и они разорвут тебя на части, шестьсот шестьдесят шестой из них будет мерседес бенц, раб тоски твоей навеки, как черный зверь, как твой старший брат, что ты пожелаешь отныне, потому что он твой раб, вечный зверь любви.

Дай, дай, дай, узкого дай, маленького, соленого, сладкого, быстрого, сквозного, медленного, на конях знобит как, и побыстрей, соленого да послаще, в матери своей знает открывающий тайную башню ключами чужими, не лги, не лги, чужой дом ключами своими, дай, дай, дай им, истомившимся по твоей любви, Беатриче, дай им вернуться в мать свою, они хотят самим себе своей матерью как отцами своими, они хотят забыться именем твоим, как своим, и они тебе заплатят, потому что мерседес бенц, да, из кассы черной, потому что они владельцы сайтов и мудрецы фейсбучные, и не оставляют зонтики свои в углу, а приходят, как джентльмены, чтобы напиться вина и наесться мяса приходят они, и чтобы найти тебя, Беатриче, чтобы надеть свою мать, расправить на плечиках свою мать и повесить на вешалку свою, потому что они министры и мудрецы, и владельцы сайтов, потому что их жизнь благородна, как хоккей, как о’кей, как наш великий отец, как те катастрофы, с которыми садятся птицы, чтобы взлететь опять и рассеять надежды благородные наши на наши фейсбучные сети и обрадовать нас спасением нашего бога, что наши враги опять просчитались и что на юг отправлены уже и комментарии, и купленные за бесценок лайки, и проданные по баснословной цене, как у того психоаналитика, что продавал нам сны наши из аутлука, что стриг электронные наши письма, стриг файерфокс наших невинных смыслов, не верь же ему, не верь и послушай лучше его матерей прожженных, повидавших много чего, ибо из матерей его вышли они, владельцы сайтов и мудрецы, размахивая яйценосными скипетрами чая, славы, и сэконд хэнд, чтобы возвращать почаще браузеры невинных предместий; они сравнивали и выбирали причину и следствия, они торговались за место причинное, они сбивали цену, прежде чем родиться, и толпились в гардеробах бардо, а теперь они хотят подарить это царство тебе, они хотят повисеть на дереве Иггдрасиль, разорвать птиц садящихся, рассеяться распятой тушей быка, зонтом и человеком без смысла; в морях славы хотят они погубить свои корабли.

Так ответь же им, Беатриче: – вы, унылые рассадники разума, честолюбцы украденных идей, тайные иконоборцы своей нетленной собственности, заприте же свою, именно свою мать в свой вонючий погреб и спускайтесь к ней четыре раза, и измывайтесь над нею, сколько хотите. Привезут медные вам, привезут огненные вам и пустят вам лихие, с бичами войдут, с оловом расплавленным для ваших ртов, с гвоздями для ушей ваших, не слушайте, что говорю вам, не верьте глазам своим, как на корточках голенькая мать ваша, с попочкой голенькой мать ваша, с пиздюшечкой голенькой мать ваша, закрученная, висит, и как входит, входит, входит ваш страшный и большой, и как она кричит, как в погребе кричит, где ничего не слышно, где так холодно и так горячо, и где все дальше и дальше, а вы ведь этого хотели, мудрецы, признавайтесь? вы боялись, да, министры, признавайтесь? ох-хох-хох, как ей больно, бедняжечка, как ей сладко, как хорошо, что, да, большой, большой, очень большой, что, да, толстый, толстый, очень толстый, что, да, все дальше и дальше, вглубь и вглубь, где не скрипит и не рвется, где уже свищет и где не крадут и где не собирают в житницы, ищет, и к мертвым, где не выносят, ищет, где растянуто хорошо, уже хорошо, и распято хорошо, как мужского рода распято, потому что мы владельцы сайтов и фейсбучные мастера, и здесь нам можно все, вот и на сисечки застежечки застегнуть, и на кожу нежную тонкие розги примерить, и сечь, да, сечь сладкими, вымоченными до соли, ибо здесь можно все, как дай-дай, как глаза твои ясные не выдадут последнюю из просьб твоих, и как когда на блок скрипучий не поднимут, а лишь перевернут вниз головой на скрученный узлом морским, и как машинку, да машинку для стрижки, да, для стрижки, как она сама, машинка, как она продвигаться будет, как будет работать и стричь, и урчать как живая, все дальше и дальше в мать, да, в голенькую мать, что можно уже и не сечь тонкими и не целовать медленными, и не косить, и не сеять, и не жать, а… да, длинный такой, долгий такой и задумчивый такой, толстый, как для наваждений, как на разрыв, как никто никогда не найдет, как никто никогда не вспомнит, никакой дон Хренаро, как жрать ты будешь, как собака, к батарее прикованная, и никто никогда не вынет из дыры твоей и не выключит ток, и ток будет наяривать ток и крутить только ток и стричь только ток, потому что ад, сука, ад, блядь, ты ебаная, ад, пизда ты сладкая моя, гадина, ебать мой хуй, да, сука, вот тебе, вот тебе, вот тебе!

Глава 5

Шанхай

По реке Хуанпу проплывал маленький, светящийся гирляндами, теплоход. На том берегу высились небоскребы Пудонга. И я все никак не мог понять, как и зачем я сюда попал. Как будто я был за что-то наказан. Как будто я был послан сюда чьей-то злой волей. Я хорошо помнил, как пытался открыть бутылку виски. Пробка из металлической фольги отвинчивалась, отвинчивалась и все никак не могла отвинтиться. И мне пришлось спуститься на ресепшн к этим нарядным китайским портье. Дежурил как раз тот мраморный, с лошадиными прядями за ушами, похожий на вытянутую вазу, который еще вчера так долго вертел в руках мою карту Шанхая и все никак не мог определить, где же собственно находится этот отель. Говорить с мраморным по-английски было бессмысленно, я уже пытался делать это вчера, и теперь я стал показывать жестами, что мне нужен нож. Я картинно изображал, зачем вообще нужен нож в этой жизни и чем конкретно нож должен помочь мне в том положении жизни, в котором я оказался. Мраморный кивал, издавая своими иероглифическими губами какие-то аккуратные звуки и – или действительно ни черта не понимал, или упорно не желал понять, что же такое я пытаюсь ему объяснить, как бы элегантно я не разрезал воздух двумя пальцами, и с каким бы чувством не пропарывал живот воображаемого врага. Мраморный смотрел на меня все более подозрительно, хотя я уже перешел к ключевой сцене с обрезанием неотвинчивающейся пробки и показывал это теперь на себе, на своей голове, как будто я никак не мог ее отвинтить. Наконец, я-таки догадался подняться в свой номер за злосчастной бутылкой, чтобы показать мраморному, чем же я, собственно, так озабочен на самом деле. И тогда мраморный, радостно взяв меня под руку, вывел на улицу и показал, где находится винный магазин…

Виски заканчивался и я вдруг с отчаянием осознал, что где-то здесь, в этом безумном городе, я должен попытаться найти дона Хренаро. Я же должен был с ним объясниться, что это было не просто так, не порок, а что это была… это была любовь… Я отпил еще виски и, спрятав бутылку в боковой карман, вышел из гостиницы.

Несмотря на ноябрьский вечер в городе было тепло. На небе среди незнакомых шанхайских звезд висел тонкий горизонтальный месяц, и, казалось, что там, где-то за парком уже открывается экватор. Загадочный южный город проникал в меня со всех сторон. Из витрины к моим ногам падал желтый китайский свет с безмолвно движущейся фиолетовой тенью. Тускло светились рамы прикованных к мусорным бакам велосипедов. На веревке, привязанной прямо к столбу светофора, сушилось белье – какие-то голубые джинсы и ковбойка. А из-за угла в эту тихую пастораль уже хищно въезжали шанхайские небоскребы. Выхваченные из бесконечности звездного неба пронзительными лазерными лучами, они снова болезненно напомнили мне о предстоящей встрече с доном Хренаро. Одинокий, стоящий у входа в кафе таксист, окликнул меня, но я не успел отозваться. Сияющие шестерни небоскребов уже словно бы затягивали и меня. И, подобно бабочке Лао-цзы, я полетел на их манящий маниакальный свет. Выпитое уже откровенно ударяло мне в голову.

Взвизгнули тормоза нарядного, как игрушка, авто. Захохотали мусорные баки, замигал желтым бельмом светофор. И, наклоняясь почти горизонтально вперед, а то, вдруг откидываясь почти что на спину, как шанхайский месяц, я все куда-то непрерывно и нелепо шел. Из широких освещенных окон в мою размытую непредсказуемую конституцию загадочно вглядывались шанхайские красавицы, но стоило мне к ним приблизиться, как окна вдруг оборачивались витринами, а красавицы – обычными пластиковыми манекенами. И я с горечью осознавал, что по-прежнему имею дело с собой и только собой. Да еще с раскалывающим мои мозги на какие-то странные осколки алкоголем. Но – понемногу я уже стал как-то странно догадываться, что же собственно со мной происходит. И теперь уже откровенно кривлялся, как перед зеркалом, развлекая свой мятежный дух пьяными па какого-то бренного взятого напрокат тела. Но иногда мне все же казалось, что впереди по-прежнему движется чья-то тень. И чье-то невидимое дыхание влекло мое пьяное тело из темных пустынных переулков все дальше на оживленную залитую светом улицу, несло в какие-то огромные раскрытые разноцветными огнями пространства.

Так вскоре я и достиг набережной этой широкой реки.

Здесь смеялись и веселились, словно бы завороженные каким-то невиданным праздником, здесь кружились нарядные толпы. Сверкающие теплоходики, сияющие прогулочные яхты, длинные высвеченные разноцветными неоновыми лампочками корабли плыли по широкой, расплавленной огнями, реке Хуанпу. И поверх всего этого плывущего и сверкающего, играющего и переливающегося в своем мареве многоцветья на том берегу восставали громадные, заливающие небо лазерными лучами, небоскребы Пудонга. Со всей решимостью я устремился было им навстречу через мраморный парапет, что отделял набережную от темных и глубоких вод, играющих на поверхности огнями. Я был словно бы и бабочка, и Лао-цзы. Я как будто снился и сам себе, и Доку, и дону Хренаро. И со всем умилением, со всеми пьяными слезами и соплями, со всей безусловностью, в самой сердцевине этой вдруг завращавшейся вокруг меня воронки сияющих и сверкающих башен, я пытался, пытался и еще раз мучительно пытался понять, кто же я все-таки есть на самом деле, и почему все эти вращающиеся вокруг меня все быстрее, почему эти сверкающие шестерни, сливаются в какую-то одну разноцветную и мелькающую ленту…

Очнулся я уже у себя в номере. Дико болела голова. Я лежал по диагонали поверх белоснежной накрахмаленной простыни, в ботинках, грязных джинсах и рубашке. Моя скомканная куртка валялась в углу, выставив перед собой рукава, как будто все еще от кого-то защищаясь. И сквозь нестерпимую головную боль (как будто это была какая-то адская машинка, заправленная целой обоймой ржавых игл, то слегка откатывающихся на маленьких колесиках, а то уже снова яростно вонзавшихся в мой беззащитный мозг), я вдруг расслышал, как в душевой комнате, за шелестящим извержением льющейся воды кто-то пел. Я мучительно приподнялся и, ныряя в какие-то тошнотворные ямы, сквозь оглушительные гонги головной боли, пошатываясь, подошел к двери.

Китайская девочка, та самая, подставившая меня сучка, из-за которой я… блять… конечно же… а совсем не из-за дона Хренаро… Беатриче… конечно же… и она мылится, мылится, мылится… и поет, сучка… и маленькая попка… и едва обозначившаяся грудь…и ее гладенькая, без волосиков… и эти пьяные кораблики на Хуанпу… о, эта китайская ебаная Лета…

Я рванул дверь. Грохот низвергающейся в пустую ванную воды, по щиколотку залитый пол, блестящий и изумленно глядящий на меня унитаз, промокший насквозь рулон туалетной бумаги… Я выключил воду, швырнул на пол банное вафельное полотенце, и долго и тупо смотрел, как оно плавает и не тонет. Вчерашнее подкатывало, но я все не пускал и не пускал. И наконец, не выдержав и опустившись на колени перед унитазом, с какими-то адскими бульканьями я все же начал извергаться из своего тела, стал выскальзывать, словно бы нарушая какое-то невидимое табу, пересекая некий незримый и строго очерченный контур, подобно персонажу своего любимого художника Френсиса Бэкона.

Глава 6

Попирание праха

Во второй раз я проснулся уже поздно. После выпитого анальгина голова потихоньку успокоилась, и во всем теле было какое-то звенящее отчуждение, как будто бы отчуждалось то, что я должен был себе вернуть и что уже потихонечку просачивалось обратно. И я опять как бы догадывался, что это. Так бывало иногда у меня с сильного похмелья, когда удавалось заглушить головную боль, и тело почему-то казалось накачанным извне каким-то нестерпимым эротизмом, и если желание исполняло свою цель – а не так ли и у Пруста с сонатой Вентейля? – то всегда как-то по-особенному, ярче и острее, и обязательно всем телом. Я посмотрел в двойное зеркало трюмо и… мне показалось, что на меня смотрит угреватое лицо Дока. «Так, сегодня только кефир», – строго приказал я себе, но отражение не менялось! И мне страшно захотелось запустить в это зеркало чем-нибудь тяжелым, как это уже случилось однажды в прихожей моей квартиры. И если бы под рукой оказалось что-нибудь вроде чернильницы… Но на этот раз меня вдруг отвлекли какие-то крики за окном. Мой номер выходил на задний двор гостиницы, и сейчас какие-то китайцы в желтых комбинезонах откровенно ссорились там у разверстой задницы мусоровоза. В просвете между корпусами гостиницы злорадно возвышались все те же шанхайские небоскребы. Со всей несомненностью это был по-прежнему Пудонг.

Птицы, реющие в открытом небе, зарево лживых истин, попирание праха, насквозь, да, насквозь, вниз, к ветрам морей, на крыльях, в оперении неизвестности, не зная как и зачем, о, Великий Предел, о, моя мистическая сестра, дон Хренаро, прости меня… да… «я высшей силой, полнотой всезнанья и первою любовью сотворен»… а Док… ха-ха-ха, а ты, Док, что, думал, что это я полетел в Шанхай, пляшущие человечки, достигающие другого берега, которого никогда и не было, прав, прав, и еще тысячу раз прав, конечно же, только Рембо, и дело совсем не в реальности, а в том, чтобы сотворить себе деформированную душу, ибо это так или иначе есть вопрос о форме, ибо даже Бог как высшая из форм – должен претерпеть некую катастрофу, чтобы явиться нам в виде Троицы, то есть все того же ансамбля отношений, ибо и я знаю, зачем ты послал меня в этот дурацкий Шанхай, зачем ты стал мною, чтобы я смог стать доном Хренаро, даже если это и называется…

Какой-то бред, как на полных парусах несся, как ветер через мой мозг. И вдруг – эта странная ясность, зазвеневшая, как будто желание и его эротизм уже обращались к каким-то идеальным целям, как Ребис, как Андрогин, и еще та недостижимая страна, которая, как я знал, навсегда останется в детстве…

Да, я завидовал Доку, его карьере, успеху, деньгам, его четырехэтажной коттеджной башне, в конце концов, даже его толстая жена, которая в отличие от моей никогда ему не изменяла…

Обрывки мыслей, бред, перемешанный с реальностью, становились все невыносимей. Я поднялся и вышел из комнаты.

Я вышел в коридор и спустился на первый этаж. В фойе было тихо, вращались стеклянные двери, через которые был виден зеленеющий парк, проезжало желтое такси, как на какой-то картине, кажется, Ман Рея. Я сел в кресло и закурил с каким-то странным чувством, что даже если я и не знаю, что все это значит, то все равно в этом должен быть хоть какой-то смысл. Мраморный помахал мне рукой со стойки ресепшна, и я приветливо ему кивнул. Все как-то странно словно бы становилось на свои места, все как будто бы и должно было быть именно так. Вот кресло, в котором я сижу, и пепельница, китаец за стойкой, неизменный и странный куб телевизора, в который налито сознание, разорванное, взорванное и разбросанное веером в прихотливом мелькании рекламы. И именно этого и хотел Рембо? Хотя при чем здесь Рембо? Он шел вслед за Данте, он не просто хотел смешать сушу и море, он искал новую землю и новое небо, и разве он виноват, что мир разбился и перемешался совсем не так, как он этого хотел, как этого, возможно, хотел и ты, Док, как этого хотел и дон Хренаро, и как этого все еще хочу я?

В стеклянные вращающиеся двери вливались какие-то новые будущие постояльцы. И у одних были красные сумки, у других кожаные чемоданы, а у третьих помятые рюкзаки. В фойе послышалась английская речь, и какой-то тип с лицом циркового клоуна – пухлые щеки, мясистый нос, какие-то неестественно круглые, глубоко вставленные глазки, – лицо которого показалось мне вдруг страшно знакомым, хотя и никак не мог вспомнить, кто это, но я, безусловно, видел его где-то и раньше, внимательно посмотрел на меня непозволительно долгим, каким-то почти гаптическим, взглядом; и не отводил, как будто что-то хотел мне сообщить, или уже сообщал. Да нет, поймал я себя на здравой мысли, конечно же, я вижу этого типа в первый раз. А он, со своими красными чемоданами уже заходил в лифт и исчезал – как будто бы его и не было – за закрывающимися дверями. И мне вдруг захотелось крикнуть, как в крематории (это слово, обжигая, завертелось вдруг на языке), но я лишь сам в себе беззвучно рассмеялся, восторгаясь этой причудливой игрой своих похмельных рассеивающихся сознаний, как будто я сам был здесь совсем и ни при чем, а они, сознания, играли сами по себе, а я по-прежнему сидел в кресле и курил, комфортабельно помещаясь в своем теле, а также и вовне – среди стен и вращающихся дверей, которые, как я вдруг догадался, вырастают просто из моего присутствия, когда даже эта моя игра с самим собой, не так уж и тревожит меня… Мраморный с ресепшн, однако, давно уже подавал мне какие-то знаки, как будто бы приглашал подойти. Я подумал, что ведь и он тоже был, вероятно, лишь частью того, что принято называть этим непонятным словом реальность. Так почему бы, собственно, и не подойти? И, не теряя этой странной легкости сознания или сознаний, из которых, может быть, и проистекает вся эта, так называемая игра обстоятельств, да, просто встать и подойти и спросить, не теряя легкости намерений чего-то или кого-то, меня, Дока или дона Хренаро, просто спросить, а что ему, по-видимому, дежурящему здесь от имени Лао-цзы, собственно, нужно? Скорее всего, я должен был за что-то заплатить, может быть, и за разбитое в своем номере зеркало. И я даже усмехнулся этому «в своем номере», как будто бы я жил там испокон веков. И, затушив сигарету, я поднялся и, покачиваясь, пошел к стойке.

И пока я шел, меня вдруг осенило, что тот тип с лицом циркача страшно похож на… Френсиса Бэкона! И тогда я подумал, что, может быть, мне попробовать написать роман, раз уж я так и не стал художником, как мой отец. Да, написать, как мы жили, о чем думали и мечтали, потому что, может быть, мы только тогда и жили, и мечтали… про Дока, Дона Хренаро и его сестру… когда все еще не было так мучительно… что все, что нам остается – только западня…

Часть 3

Олимп иллюзий

Глава 1

Вторая попытка

…лет этак под тридцать, сорок или пятьдесят, пьет вино, закусывает сыром. Едет на автомобиле, сидит в кабинете, восходит в студии, как звезда, и все у него есть, и бизнес, и социальные сети, и сайты. И, возвращаясь однажды на свой день рождения домой, думает о том, как в этой жизни ему повезло, да, как мало кому из его друзей. А к тому же он еще сыграет сегодня вечером на пианино для гостей «Лунную сонату», да, вот именно. «Машка, принеси плиз вина!» А дон Мудон – ну да, то, что называется прозрачная земля – развелся, потому что его гадина ему изменяла, и, похоже, бедняга совсем сошел с ума. А дон Хренаро куда-то пропал…

И только Док у себя дома, в ожидании гостей, выходит на балкон своего четырехэтажного особняка, и смотрит на вечернее небо.

И дается ему вдруг озарение, что Я отдельно, а жизнь отдельно; что семья, как работа, а работа, как семья; что воля, как обман, а обман, как воля. И вспоминает, как когда-то хотел он забраться за белую высокую стену хлебозавода, и как, подставляя и подставляя ящики… И вдруг ловит себя на странном желании, как нестерпимо хочется ему прыгнуть сейчас головой вниз с этого последнего этажа.

И, сам не веря себе, уже перелезает он через перила, и…

И уже летит, летит головой вниз, и… да, просто летит вниз, потому что жизнь… да, а что жизнь? Ибо бонус есмь семью семь предсмертный видеоклип, сорок девять, типа, минус сорок восемь. Хороший вечер, дразнящий метроном, волокнистый туман, пьяное солнце, самое время прогнать сонату, пока не пришли гости, еще хотя бы разок… А уже летит… Блять, зря прыгнул, на хуя прыгнул!.. А уже все, пиздец, обратно никак, ибо налетает уже асфальтовая земля… Голова, разбитая, как арбуз, ноги, вывернутые… Вон там торчит… Обломок позвоночника… Скрипящие старушенции надсадно отпразднуют его день рождения… Смаковать, смаковать, смаковать… Но пока же еще летит! И думает, что делать? А уже почти пиздец. И молится, и плачет. И от необратимости начинает мутить его, начинает тошнить его, начинает подкатывать к горлу. И с кабаньим клекотом вырывается. А он все клянется, все просит, все умоляет. А от необратимости не держится уже, и вылетает еще и струйкой горячей в штанину. И тогда винит себя, что не смог закончить по-человечески. А от необратимости (да, вот такая мерзкая штука) уже пучит и корчит. И он пытается удержать, а сфинктер (вот, собака!) не дает удержать. И уже пробрасывает и по большому. Как кабана, как ихтиозавра, как кита. Бог, помоги! А Бог не помогает. А чего тут помогать, когда осталось уже метра два, или три, ну, может, от силы три с половиной. Кончается видеоклип, и остались только титры. Такой-то, типа, такой-то, родился, типа, тогда-то. Ну а тогда-то, типа… Типа сегодняшнее число, и месяц, типа, и год. А лето-то, блять, в самом расцвете! Ай, какое лето распрекрасное! И липа тебе – невеста, и тополь – король, и астры, как в консерватории. Ах, как дивно! Как хочется жить! Песочница с карапузами у соседнего коттеджа, мамочки с колясочками и с молочком. Доносится адажио. Зачем головой об асфальт биться? И плачет от муки нестерпимой, и сохнут слезы на его лице от налетающего снизу воздуха…

И тогда подлетает к нему дон Мудон. И тогда и подлетает к нему дон Хренаро. А уже метра два или полтора. И одну из старушенций уже – бррр! – сладостно в спине передергивает, что, да, за тень да за такая, да накрывает тротуар посреди ясного неба?

– Да.

– Или нет?

– А, что, собственно, тут такого?

– Сам же захотел.

– А где раныне-то был?

– Где, где, на балконе, где.

– Курил?

– Пил.

– Надрался и прыгнул.

– Или прыгнул и надрался.

– Да, теперь-то уж какая разница.

– А что пил-то?

– Кефир, что.

– Вот и закружилась голова.

– Да, какая голова? И не было, похоже.

– Вдрызг.

– Смотри, типа, как держит, как старается.

– А уже полметра осталось.

– Ну, ладно, доставай договор.

– На пергаменте?

– А на чем еще?

– Как ты меня заебал своим мудизмом!

– Это ты меня заебал! Какого хуя ты меня сюда затащил? Мы, блять, ехали так славненько на наших свиных мотоциклах!

– Ты спал.

– Это ты спал. А я поддевал на люках.

– Черненькое из дерна?

– Ссохшееся на корнях.

– А, ну-да, мы же типа неслись, как на развязках световых по вывернутым.

– Блять.

– Чего?

– Глухой что ли?

– Слушай, давай быстрей. Смотри, как старушенция шуганулась.

– Старая, блять, а реакция ого-го.

– Не реакция, а эрекция.

– Того и гляди, кончит.

– Это да, на смерть тех, кто помоложе, кончать, как поебаться.

– Да, как арбуз разваленный, где мысли где.

– Что смысл что.

– С четвертого-то этажа.

– А сама-то попробуй, прыгни! Зассышь, сучка кучерявая.

– Одуванчик самогонный.

– Кончай трепаться, а то парня прошляпим.

– А он, кстати, согласен? Вдруг не захочет подписать?

– Да куда он на хуй денется?

– Бог не спизжен!

– Это я не спорю, но тут ситуация другая.

– Итак, такого-то числа, такой-то такой-то, бросившийся с балкона своей коттеджной башни обязуется…

– ДОН ХРЕНАРО! ДОН МУДОН! ПРОСТИТЕ МЕНЯ, НО Я НЕ СМОГУ! Я ОТКАЗЫВАЮСЬ!

Глава 2

Где чернильница?

И тогда-то по аллее, на цветах, на клумбах, в коротенькой юбочке, с коленками и показалась Беатриче. Она была, наверное, тогда еще классе в пятом. И возвращалась из школы. Наступала на ветры, сосала эскимо, постукивала линейкой деревянной по первому по сентября. А тот, который хотел когда-то… (ну хотя бы и в самом общем смысле), висел уже с августа до середины июля, и падал-падал, и все никак упасть не мог, и подписывать не хотел, кричал, что отказывается, а уже отделяли его тысячные, можно сказать, доли, и уже было расстелено погребально на огурцах. Не то, чтобы гроб, да и не то, чтобы в охапку сгреб. Молчаливое, тяжелое, удобное и соленое. А мебель, конечно же, продана, это да. Только и остался, что письменный стол. Книги, естественно, на хуй, книги, типа, уже не нужны. Голубиной послали. Ему бы вверх взвиться, а он вниз головой летит. Старушенция опять же из канцелярии. Ссохшийся клитор. Но иногда вылезал. Соседка по коттеджам. А он уже второй месяц, как. И никто не замечает, типа. А она, пятиклассница, что сама себе придумывает, то и есть. Маленькая большая любовь.

И он увидел, как она улыбается вверх ногами. Как распускается в ней, как на заре. Как отражается, как в море. Маленькое, как большое. Как зачем жить. А что потом, не все ли равно. А что после, зачем спрашивать. И не смог удержаться.

И подписал.

– И правильно сделал.

– А то, какого хуя?

– Уж, наверное, лучше, чем как арбуз.

– На радость старушенциям.

– Э, нет, батеньки женские, это вам тромбофлебит с артрозом на завтрак.

– Да ради такой девочки я бы и сам душу сунул!

– Дон Хренаро, ты уже сунул. Твоя два раза не суется.

– Гореть в огне, льдом давиться, пусть кромсают, пусть жопу рвут, да какая на хуй разница?

– Ну, короче, подписал удовлетворенно. Где чернильница?

– А уже оставалось миллиметров двадцать.

– Где чернильница, спрашиваю?

– Такие дела. И семья опять же на балконе.

– Да заткнись ты. Я спрашиваю, где чернильница?

– И жена Маша, и мама в пиджаке, и дети. А где папа? Нет папы, вышел за коньячком. А он второй месяц как над асфальтом вниз головой.

– Ты че, дон Мудон?

– А он первого сентября ждал.

– Знал же, гад, что занятия начинаются.

– Но это уже другая мораль.

– Дон Мудон, в последний раз спрашиваю, где чернильница?!

– А пятиклассница, она астры смяла и бежит. Подбежала и на корточки присела. Вам, говорит, не больно? Что, не больно? Ну, на голову падать? А он увидел. Трусики увидел. Как там съехало. Как там, как настурция раздвинулась… Как тут не подписать, хотя он уже подписал. Кровью, можно сказать, подписал. А вдруг это первая любовь? Не лгите и вы. Ничего и вам не остается. А это, да, сливовое, без волосиков еще.

– Где чернильница, блять?!!

Глава 3

Слепыми, как ветер

И тогда Док взял ее за руку, и перевернулся и на ноги встал. И пошли, как на котах и на собаках. Как Леонардо да Винчи на Джоконде когда-то был. Как все влюбленные ради зари полегли. А он был как брат. Как старший брат. Железный, как рыцарь. И так страшно захотел ее поцеловать, что… А она отклонилась, как иволга, и говорит, что пока не время. Ибо тут вышел милиционер из-за угла с бритвой и с ботвой, типа, он полицейский, типа, ему все можно. И она говорит: хочешь поцеловать – убей полицейского. А тот уже наручники достает и хочет заковать ему запястья, потому что он, оказывается, педофил. Он же на балкон выходил, чтобы подвинтить, якобы подвинтить, чтобы не заподозрили. Ну и подвинтил. Милиционеру отверткой крестообразной. В горло, конечно. Отвертка вместе с Доком вниз в кармане прилетела. И прорвал. Горло прорвал. И нажал еще чуток. И вышло насквозь. С другой стороны. И милиционер, полицейский в смысле, удивился, как приклеился. А перед этим догадался, сука, что, конечно же, смерть. Отвертка холодная, по гландам, ох, как неприятно скользит. Себя всегда жалко. Себя любишь, как скорая помощь не приедет. Как трахею не зашьют. И, подавившись, умер. А вот, кстати, почему ему-то никто договора не предложил? На пергаменте. Типа, чтобы он в рай, что ли, на хуй, попал? За подвиг в рай. Хотел педофила поймать, а попал в рай. И звонить ни куда не надо, и волноваться.

– Док. Я теперь тебя так и буду звать Док, – засмеялась девочка.

И дала губы, как астры. Первые губы свои, ибо не умела еще. Но я тебя научу. Это же, как сон. Поцелуи, как сон. Платон в пещере образы свои целовал. Только не смотри на солнце, закрой глаза, и увидишь тени. А солнце – каноэ узкие с повешенными. А солнце – с распятыми каяки. Купцы генуэзские торгуют смертью. Не бойся, не бери золото, не бери серебро. Бери оружие. Шелестит порох сухой, как шелк. Нам еще стоять и стоять, и коням нашим стоять с нами. На реках и на морях стоять. А другие воины в тумане. Пять тысяч коней изумрудных. Сорок тысяч сабель и все они не спят. Нет правил для любви. Так гори в моей вере, как зачеркнутая звезда. Чистенькие пусть уходят за холмы. Подписывайте кровью. Не ради корысти продается. И Гамбург – город. Вели же заковать в алмазные и пей сладостными.

И она дала ему маленький рот. Кроме матери, как по углам шарахаются невинные и краснеют. Как в первый раз. И неумело, и сразу. Маленький рот ее был. Как бутон. И, как Платон, раздвинуть надо было. И, как шмель, заползти. И не убеждать, а верить. А глаза закрыты, как начало чего-то другого. Как чего-то большого, чистого и ясного и простого, что я буду с тобой, близко, даже если и далеко.

И он прижал к себе ее маленькое тельце. Как вошел в объятия крепости. И те, кто стоял на крепостных стенах, нерушимы были те. И флаги их были черны. И пожары не смущали. И казни и виселицы не смущали. И что ножами будут резать лица их. И что в глаза будут олово плескать раскаленное. И что в горло свинец будут заливать горящий. И пальцы рубить, как сучья. И ноги, как деревья, пилить. И корчевать оставшееся на четырех кабанах. И голову не отсекать, а ждать. Как начало сентября.

И она сказала:

– Ляжем на рельсы под звездой.

И они легли на трамвайные рельсы. Док только что поцеловал ее в первый раз. И знал, конечно же, и она знала. И им было легко лежать на путях этих неисповедимых, им было пронзительно.

– Разденемся, – сказал он.

– Обнажимся, – она сказала.

– На рельсах стальных.

– На поездах.

– На самолетах.

– На кораблях.

– В туннелях.

– На площадях.

– В супермаркетах.

– С когортой отважных.

И они разделись, и обнажились, и холодная звездная сталь изготовилась жечь их обнаженные тела. И тогда из города N. вышел трамвай, чтобы пересечь пески и барханы, и помчался через песчаный зной, и ветер жег родники. И в том трамвае сидело четыре полковника. И все четверо были в черных фуражках. А из пистолетов они стреляли в иголочное ушко, а скальпелями резали по краю ночи, а пальцами душили без отпечатков пальцев. И один из них убил лично и в упор сто тридцать пять тысяч семьсот девяносто два человека, среди которых половина женщин и половина детей, второй заколол триста сорок два миллиона стариков, третий сварил в котлах в три раза больше беременных девушек, а четвертый убил самого… ну не Христа, конечно, а этого, ну, как его, ну который на горных лижет… патриарха! И были те полковники черные, большие, квадратные и мускулистые, и накачаны были героином, валокордином, нефтью и жидкостью для бритья, напендюрены бриолином и взвинчены до упора, ибо не жрали они с самого утра, не резали никого уже четыре месяца, не насиловали никого семь недель, и голова у них трещала, и глаза вылезали из орбит, и из носа лило ручьями, и горло драло, как перцем, а при мочеиспускании резало, а когда по большому ходили – то даже жгло. И думали они, те полковники черные, – хоть бы кого им зарубить или застрелить на худой случаи, хоть бы кого масенького изнасиловать, хоть бы козявку какую задавить, чтобы полегчало, чтобы отлегло от сердца и чтобы хоть ненадолго отпустило. А тут зной кругом черный кружится, жажда горло дерет, песок стекла царапает, а трамвай, сука, без рессор попался, трясется, подпрыгивает, гад, в жопу бьет, дергает, того и гляди на бок упадет, сука, в бархан, что делать непонятно. И, короче, нажали они все вчетвером на водителя, чтобы он, гад, быстрее ехал, чтобы он свой реостат поганый до упора взвинтил и не жалел, пидор, свои пантографы.

А Док с девочкой на рельсах лежали. Теплое южное лето раскрыло цикадами, и грезило стрекозиными. И звезды были маленькие и светящиеся, а если приглядеться, то как шарики, одни ближе, а другие дальше.

– Я встречаю тебя везде – в магазине, в метро, на улице, – улыбнулся он.

– Я знаю, – улыбнулась она.

– Выхожу купить сигарет, ты сидишь на скамеечке.

– Ага.

– Гуляю в парке, ты катишь навстречу велосипед.

– Это правда.

– Вхожу в лифт, ты живешь этажом ниже.

– Ну да, а что?

– Где я снова встречу тебя?

– Везде.

– И везде будет хотеться так же, как здесь.

– Мало ли, что тебе хочется, – так наша учительница говорила.

– Не верь учительницам.

– Поцелуй меня еще.

– Подожди.

– Но почему?

– Я слышу какой-то гул.

– Какой гул?

– Приложи ухо к рельсам. Это рдеют моторы, это пантографы рычат.

– Что ты выдумываешь?

– Нет, нет, я знаю. Это трамвай вышел из города N.

– Ты не любишь меня.

– Я тебя люблю.

– Нет, ты не любишь меня.

– Нет, я тебя люблю.

– Нет, нет, ты меня не любишь.

– Я люблю тебя, люблю.

– Нет, нет, неправда.

– Правда.

– Нет, не правда.

– Я люблю тебя, слышишь, люблю!

Слепыми, нагими, счастливыми, как снег, яркими, как вечер, глубокими, как крылья, странными, как жизнь, легкими, как паруса, в переулках, на весне, на лете, когда прилетаешь в другую страну, когда тебя никто не видит, когда утром на работу не идти, когда существуют странненькие, когда видят слепые, когда нагим одежды не нужны, ибо счастливые спасены будут, говорю вам на заре, говорю как царь мира… И те, кто не знают, и те, кто знают. И те, кто в первый раз, и те, кто в последний. Те, кто возвращаются, и те, кто никогда не вернется. Те, кто жили когда-то, и те, кто еще не жил. Те, кто верит, и те, кто не верит. Те, кто падает, и те, кто спит. Те, кто просыпается, и те, кто никогда не ложился. Те, кто в горах, и те, кто в кронах лип, в тополей кронах. Те, кто обмануты, и те, кто спасены. Те, кто печален, и те, кто весел. Те, кто проклят, и те, кто благословлен. Те, кто обманет, и те, кто не солжет никогда.

Глава 4

Опера другая

И вот тут-то у одной счастливой пары вдруг прорвало канализацию. Они (пара) были, если честно, совсем из другой оперы. Из той, что начинается в три часа. Ну, конечно же, ночи! Пара жила этажом ниже, на третьем, или, может быть, еще ниже, на втором, хотя все же скорее выше, или, нет, ниже, да, точно, никаких сомнений. И звали их… Ее, типа, Маша что ли… А его… Но они были совсем из другой оперы. Где с треском прорывает канализацию. Все вроде хорошо, все нормально. И так нравится, и этак. И можно подряд два раза, а если суббота, то и все три. И вдруг – бабах! Что такое? А это канализацию прорвало. Трубы-то постепенно заросли, подспудно засорились, – а ты! – да, а я!.. и дуться стали трубы, раздуваться, давление, блин, как на сосуды миокарда, ну и не выдерживают, ночью, как обычно, когда вдруг не получается, то всегда получалось, а тут вдруг не получается, вдруг почему-то не стоит. И тогда прорывается. И во все стороны – на стены, на пол, на потолок! И тогда-то и вызывается Господин Матриарх. Он же, как никак, декан филологического факультета, разумный человек и всегда нащупывает код. Как тот самый кот.

Господин Матриарх ехал вечером на велосипеде, в смысле ночью, в три часа. А у мертвого милиционера все еще шла кровь из горла. Но Матриарх вовремя притормозил и не наехал, не наехал на кровь милиционера, а остановился как раз в аккурат перед чертой, навис шиной над кровью, шиной велосипеда. И догадался. Убийство, блин! Не мог же милиционер сам себя отверткой в горло убить? Он же полицейский. Значит, был геройски убит. А кто его убил? Преступник! Матриарх пошевелил пожевал губами и только-только объехал кровь. Как вдруг видит, на рельсах лежит голый взрослый мужчина с голой маленькой девочкой. А уже три часа ночи. И люди на вызове гибнут, можно сказать, задыхаются от прорыва канализации. И милиционер мертвый, в смысле полицейский. Какая-то, блять, другая опера. А мужчина-то при чем? Откуда он взялся? И Господин Матриарх спросил, как его зовут.

И вместо мужчины Матриарху ответила та самая маленькая голая девочка.

– Док, – сказала она.

– Он тебя изнасиловал? – спросил Матриарх.

– Нет, – засмеялась она. – Мне с ним хорошо. Мы пока только целовались. Но сейчас будем ебаться. Хотите посмотреть? Я в первый раз.

– Нет, нет, что вы.

И Матриарх хотел уже поехать дальше, но вдруг все же обернулся:

– А, кстати, не вы ли убили милиционера, который в смысле полицейский?

– С ботвой?

– Да, с ботвой и с бритвой.

– С ботвой и с бритвой в смысле?

– Ну да, и еще там лужа черной крови.

– А, это мы, – сказала девочка.

– А-аа… ну, ладно, ладно, – сказал Матриарх. – Я никому не скажу.

И он поехал себе дальше с легким сердцем. Как хорошо! Педофил с девочкой, в смысле – педофил, мертвый милиционер… Правда, опять же. И лжи никакой. Три часа ночи. И говно у других. Говно всегда прорывает у других. Стать бы, как тот мужчина нежный. Лежать бы с девочкой. И ни о чем таком не думать. Не спать, а ебаться, ебаться и еще раз ебаться. С пятиклассницей… А то все лекции да лекции про нравственные устои… Матриарх вздохнул. Было уже четверть пятого. Что делать? У кого-то говно, а у кого-то первая любовь. Две вещи несовместные, Горацио. И решил Господин Матриарх взять себе пивка пару и вернуться обратно на факультет. И не ехать никуда, и не чинить канализацию.

И тогда позвали тех самых, с нижнего этажа, и детектив с синими чернилами на рукаве спросил их, не знают ли они некоего Матриарха, который убил милиционера, потому что детектив почему-то хотел уличить супругов. А у них было счастье семейное, как невроз, а детектив хотел, чтобы как психоз. Эти супруги были совсем из другой оперы, они, типа, знали, что все другое, что ад другой, они были, типа, здесь совсем ни при чем, они ждали, сантехника, а он не приехал. И они стояли теперь к плечу плечом, и они сказали, что они не знают никакого Матриарха. И тогда детектив, он же и прокурор, – а был он с дикими черными усами, как дрок, да, как дрок, – решил устроить им проверку, врут они или не врут. А если да, то какою ложью? И стал их допрашивать с пристрастием и стал пить, и положил на столе своем две фотографии с двумя голыми девочками. И спрашивает:

– Ну, господин супруг, говори, какую ты выбираешь?

А сам на супругу смотрит, испытывает она или не испытывает. Трется у нее или не трется. Скрипит она колготками или не скрипит. Ну, супруг (Доктор, в смысле) подумал, подумал и говорит:

– Вот эту.

И показывает.

– Ага, попался, гад! – закричал детектив и в азарте сорвал с себя пиджак и бросил в угол, и галстук сорвал и бросил, и верхнюю пуговицу дрожащими пальцами расстегнул и дышит, и пялится поверх усов своих, как будто нет ни носа у него, ни рта, а только усы.

И достает тогда еще две фотокарточки, а это уже два голых мальчика, и дрожит от счастья, и говорит – а он же не только детектив, он же и прокурор, он же и палач и он же и защитник в одном лице. И обращается теперь к супруге.

– Ну, отвечай, кого бы ты выбрала?

И она задрожала и еле-еле выдавила:

– Вот этого.

Ну, и попалась на крючок, конечно, и затрепыхалась, как рыбка, блестит в свете лучей позднего. А прокурор, он же и палач, он же и защитник, и джентльмен, и министр ее уже пальчиками сладко-сладко так с крючка снимает, и укладывает в ведро с лещами.

– Вот я так и знал, – улыбается.

И на кукан ее, на кукан. А супруг же здесь! Видит здесь же, как ее на кукан, супругу его на кукан! А сказать уже не может, потому что заштопаны у него уже губы машинкой швейной, такой иглой огромной заштопаны нитью суровой, что завязаны узлом.

И так и отправил их прокурор, он же и защитник, домой, что он же и палач, и мудрец, чтобы они сначала друг другу, а потом уже с явкой. Не то, чтобы тайно, а чтобы весь коттеджный поселок знал.

И они пришли домой. А как признаться, как признаться? Задудел, было, супруг там за губами своими, дудит, бубнит, а губы зашитые не дают понять, не раскрываются они, губы, и непонятно, да непонятно, нет, непонятно, что он там хочет сказать, супруг этот. А супруга в ответ хрипит, воздух глотает, у нее, напротив губы разодраны широко, раскрыты настежь и там вставлен кукан, поперек десен, и не соединяется, и только «а» из гласных и «о» из согласных, и никаких там «у» или «е». И она, супруга, стала тогда биться головой об раковину, чтобы кукан этот сбить, чтобы он хотя бы наполовину во рту провернулся, чтобы хотя бы, чтобы «у» хотя бы, про «о» согласные, конечно, и не говорим. А супруг решился нитку суровую об газ сжечь и зажег газ и стал жечь, и обжег лицо себе, а нитка огнеупорная так и осталась. А прокурор был он же палач, он же врач, и смотрел из-за балконной двери, наблюдал через стекло.

– Мокро.

– Еще мокрее.

– Вон он, вон, выплывает из-за кормы!

– Супруга, подцепляй его багром!

– Супруг, я не могу дотянуться.

– Цепляй за шейную аорту!

– Матриарх, дорогой.

– Господин наш чуть не утонул!

– Чуть не уехал на велосипеде!

– А мы тебя не предали.

– Мы тебя ждали.

– Нас пытали. А мы тебя ждали.

– Нас прокурор пытал, но мы тебя не выдали.

– Блять, лучше бы выдали!

– Что ты – Док?

– Купи нам лучше кефир!

– Или зефир.

– Он громоздится, как эфир.

– И горизонтами грозит.

– А сам все с головой своей пиздит.

– Ах, вы коняшки-говняшки! Надышались тут психоанализа на кухне и теперь Господина Матриарха своего палите?! Пустите, кому говорю!

– Нет, уж, господинчик, вылезай. Супруг, багром! Багром его цепляй.

– Продадим-ка мы тебя, пожалуй, прокурору.

– Так вы же не хотели?

– А мы перехотели!

– Прокурор, прокурор, ты где? Мы Господина Патриарха поймали!

– Да не Патриарха, дурочка, а Матриарха.

– Хорошо, тащите его на берег. Ща будем опять пришивать.

– Голову?

– Голову, конечно. А что же еще?

– Пусть разговаривает с ней, пусть бает.

– Лает?

– Икает!

– Дон Мудон, дон Хренаро, помогите! Наутилус, ты где?!

– Ишь ты, корабль стал себе звать. Корабль не собака, уехал, так уехал.

– Я хочу в Эльдорадо!

– А в Мамулу не хочешь? Мы, конечно, рады, но у тебя, господин, теперь другая миссия.

– Держи зубами.

– Да не кто, а что.

– А кого вы хотите?

– А кого вы вызывали?

– Мы никого не вызывали.

– А прокурора не хотите?

– Не хотим, не хотим! Мы Матриарха Господина хотим!

– Ну, так тогда сами и пришивайте ему, сами знаете, что.

– Ишь ты, голодный какой. Ну, на, на, дорогой, покушай. Мы тебя генералом назначим.

– Адмиралом?

– Не-не, сухопутных, чтобы все путем было.

– Будешь нам коммуникации.

– Будешь нам ассенизации.

– Господа, отпустите, пожалуйста, я вам Коровкиного Бога убью!

– А сам сможешь – Коровкиным Богом?

– Не-ет, ни за что!

– Тогда Гогом.

– Или Магогом – Де.

– Заведующим?

– Всеведующим.

– А чем?

– Как чем? Говном, Господин Матриарх. Конечно, говном. Это же опера – другая.

Глава 5

Моби.ру

А мы лежали на рельсах, а мы убили милиционера, и наши звезды отражались в наших глазах. Мы потеряли невинность, я потеряла невинность, ты потерял невинность, он был меня старше на много лет. Мы никогда не знали – как это хорошо. Мы узнали – как это замечательно. И ничего, что в первый раз капелька крови. Значит, мы теперь маленькая женщина. Я маленькая женщина из пятого «а». А он большой мужчина из тридцать пятого «бэ». А у учительницы сухое, как кора бересты дерева. И трется. И натирает. Конечно же, ох как натирает. Но большой мужчина знает, что надо много убиват. Что надо еще и еще убиват. Во-первых, надо убить учительницу, чтобы ей не натирало. Уже легко. Это вазелин – друг детей, а мы хотим без вазелина. Мы хотим на полях, на морях. С черными конями нашими. В гривах с ветрами. С шапками без башен. А где костры точат, а где жгут топоры – какая разница? Черт с ними, с мучителями и палачами. И я так и сказала ему: «Убей учительницу». И Док спросил: «По литературе?» И я добавила: «И по русскому языку». Потому что у нее русский язык с корой бересты. А у нас – без коры и без бересты. У нас русский язык – бессмысленный, яростный и беспощадный. Восхитительный, сладостный и безнаказанный. Смелый у нас язык и наглый. Это на их языке продавали, а на нашем такого слова нет, давали, это, да, это другое дело, а продавали – нет такого! На нашем кони свое берут, а возницы пашут. На нашем сеют, а не в рот суют. Не гландами красив человек. Не зеркало души, а души своими руками. Вот Док и позвонил ей в звонок, учительнице в звонок, что, типа, урок начинается. Наш ей урок нашего русского языка и нашей русской литературы.

– Где кора?! – закричал он с порога.

– Господи, боже ты мой, какая кора? Кто вы? Что вам надо?!

Бедняжка была в одном халатике, бедняжка брила ноги в ванной своей и предавалась фантазмам, как ее насилует слон, ну или кит, а тут кто-то и позвонил. Кит позвонил или слон.

– А ну давай кора! – закричал Док и схватил учительницу за волосы и приподнял, так, что у нее натянулось лицо.

– И дулгу буду тюм любузюн ю нуруду…

– Чег-о-о?!

И она посмотрела на него умоляюще и заморгала натянутыми веками и сказала ему натянутым ртом:

– Что сенсес добрые я лирой возбуждал.

– Ах, сенсес, говоришь, – зловеще прошептал Док.

И запел, запел в самые ее уши, зарычал и захрипел, как кит, как Моби Дик, русский Моби Дик, большой и усталый Моби Дик, которому теперь все можно, Моби Дик, который всех теперь видал в гробу, Моби Дик, который любит маленькую девочку, Моби Дик, который и сахар и молоко любит, а в магазин ходить не любит, Моби Дик, потому что кит не ходит в магазин, запомни, падла! И когда он запел ей про кору бересты, бедняжка догадалась и она заплакала, и она взмолилась, что, блять, опять про добрые чувства, а он все не отпускал ее уши, и все пел и пел ей в них, про кварки ножные, трубил про кору бересты… пока она не умерла. А когда она умерла, он еще взял ее и задушил. А когда задушил, то еще взял и прихлопнул ее по голове, да так, что у нее в ушах зазвенело, но она уже не слышала, как зазвенело и что зазвенело.

А Док тогда поднялся, и вылетел в окно на плаще своем черном, как красный язык, и его увидели слепые и услышали глухие. И те, которые с инфарктами лежали, поднялись. И те, которые в инсультах корчились, распрямились. И пошли к женам своим. А у кого жен не было, – к любовницам. А у кого любовниц не было, – к девкам. И девки им дали, им всем, и туберкулезным дали, и одноногим, и у кого не было носа, и кто ласт своих стеснялся, и кому забыли вырезать аппендицит, и кому прописали фурацилин, а он не полоскал.

А когда Док прилетел обратно, взвизгнув, как молния на зиппере, с громом ясным и слепым, то девочки не было.

Глава 6

Матриарх

И вот тут-то один кот нащупал код, и стал его опровергать. А одна собака унюхала год, с которого все начинается. А одна прачка – у нее на кухне была жрачка – сварила не гречку, а затопила, сука, печку. И тут приходит другой кот, и вновь нащупывает код. Как быть? Позвали прокурора. Прокурор получился такой большой, пузатый, с усами, краснощекий и с молотком. Ну, постукал он, постукал – по коленкам, по грудной клетке, бом, бом, бом, и говорит: «Все в порядке, так жизнь устроена». А мы ему: «Но ведь скучно же, прокурор, скучно». А он: «Вот вам старая таблетка, вбросьте в новый элексир, поболтайте, пошукайте и набросьте на эфир». «На зефир?» «Нет, – говорит, прокурор (гад), – на эфир». Ну мы и это, того самого, вбросили. Поболтали, в смысле, пошукали и набросили. Да не на зефир, а на эфир. И вот тут-то вдруг чья-то голова (конечно же, голова!), пробив эфир и пролетая через зефир – тьфу ты, черт, да не через зефир, а через зенит, – догадалась, и как зазвенит, ну и попала, типа, в зенит на хер (в смысле трех букв) и через надир продралась и вылетела к Лупе, и уже там-то что есть силы и вдарилась – бом! – в Лушу эту ебаную и отскочила, и полетела с удвоенной скоростью к Солнцу и с утроенной вдарилась – бум! – в Марс и отскочила уже с удесятеренной или даже еще круче, как когда сварены в кипятке, и понеслась дальше с такой уже скоростью бешеной, что все коровки, те самые, с филологического факультета, где Господин Матриарх деканом был, завидев ее из-за вершин снеговых прибрежных сочинских ялтинских, бросились в рассыпную. Объятые ужасом, они побежали через степи, через поля и леса, и стали врываться в города, стали пугать конину и сметать рынки, жрать котов и затаптывать собак, врываться на станцию «Маяковская», срывать рогами поручни эскалаторов, чтобы не было дороги обратно, и тогда дороги обратно и не стало. Вырвавшись, наконец, со станции «Маяковская», но где-то уже в районе «Динамо», коровки стали врываться в квартиры, стали мучить, давить ногтями и забивать копытами пенсионеров, начали жарить живьем на газу дошкольных детей. Коровки, конечно, искали мать, они заглядывали под диваны, под шкафы, под перья страуса, но матери нигде не было. Девочки маленькие были, а матери не было. Тогда они (коровки – они) стали рвать лифты и выбрасывать их (лифты) из домов. Но мать, как пропала куда, как будто выплыла по делам в супермаркет и не явилась. Разломали и домофон. Тем временем Господин Матриарх, сантехник и по совместительству декан того же самого, филологического, факультета, уже ехал на велосипеде по вызову. И вдруг видит – вырывается на него из домофона стадо коровок: сто тысяч коровок, даже сто пятьдесят миллионов коровок и за ними еще триста пятнадцать миллиардов. И они все мчатся на него, и мычат, ме-е, мычат, ме-е, и рычат так, и снова мчатся, и на ходу мочатся грозными охапками желтой жидкости и щелкают ужасно квадратными хвостами, и все по ушам, блять, вот тебе, по ушам, слушай, говорим, слушай. И как захотел, было, Матриарх дунуть прочь от этих ужасных коровок, и тут вдруг такая боль его поражает, такая боль колом в спину вступает, что Матриарх никаких педалей не может провернуть и уже почти равновесие потерял. Ну что делать? А коровки-то все ближе и ближе, и мычат, и мчатся, и рычат. Вот сейчас мы тебе, ужо, покажем! Вот сейчас мы на тебе рубашку разорвем! Ишь ты, какой Матриарх Господин нашелся! А вот исколем тебя рогами своими и зубами своими изжуем, будешь знать! Вот был ты, типа, как джентльмен, как декан, министр или мудрец, а станешь как фарш мясной! И уже приближаются они, приближаются, подкрадываются на полусогнутых на цыпочках на своих к Матриарху, и головами мотают радостно, как собаки, и пузырится на раскрытых ртах их желтая слюна… И тут вдруг, как их всех сразу, все сто пятьдесят миллионов, все триста пятнадцать миллиардов с семнадцатью секстильонами накрывает сверху тенью громадной темно-синей. А это, оказывается, из-за прибрежных сочинских и ялтинских вылетела голова. Она разогналась, голова, от Луны и от Солнца отстегнувшись ударом бешеным и разгонялась уже все скорее и быстрее, как Лао-цзы, и уже пошла на низком, на таком, сука, на бреющем, и взяла, наконец, в прицел, взяла в перекрестье одну, потом вторую, пятую и восьмидесятую и… по холкам, блять, по холкам им, как начала брить очередью из разрывных. Как же они тогда завизжали, бедняжки мои маленькие! Как заорали! А струйки-то такие кровавые – брынц, брынц, брынц – как из спринцовки, а ошметки-то мяса – шух, шух, шух. Вот вам, за джентльменов, сучки мои маленькие, получайте, за мудрецов, за министров, за пенсионерчиков, за дошколяток безбилетных! Получайте, пиздюшки ебаные, получайте! А еще маму мою хотели съесть? Да, мамочку мою? Вот вам, вот вам! И тогда от ужаса они, коровки эти, кто куда, врассыпную помчались, в окна полезли, в двери, в автобусы стали набиваться, в такси маршрутные, суки, а голова снова подлетает на бреющем и – та-та-та! ту-ту-ту! – их очередями поливает, и наповал валит скотину ебаную эту, прямо с подножки с автобусной навзничь. А другие-то, в которых не попало, задрожали, падлы, заикали, как консьержки какие, и взяли, да и обосрались со страху, да еще и обоссались от ужаса, и не знают, куда им плыть и легли, и ждут конца и молятся своему коровьему богу. И тут удары такие – бом, бом, бом! А это снизу в люк канализационный и забил их коровий бог, был он тут рядом неподалеку, ну и прополз, сука, по трубе, по этой своих спасать, и забил в люк снизу, типа, счас я вылезу, коровки мои, счас, миленькие, счас я вам помогу, счас я вас спасу. А Господин-то Матриарх все на велосипеде балансирует, никак не может педаль крутануть, и тут вдруг отпускает его, Матриарха, радикулит его, типа, свободен ты, Господин Матриарх, ну и сорвался он тогда, дал с места на велосипеде, аж на заднее колесо встал и рванул на заднем, что было мочи. А навстречу-то уже люк открывается и оттуда поднимается тот самый коровий бог, не сын, не отец и не брат, а Матриарх-то на него уже несется, кричит, прочь, сука, убью! А тот ни с места, ну и тогда Матриарх со всего маху, как шарахнет коровкиного бога в лоб передним колесом, так, что тот не выдержал, не вынес удара и копыта откинул, в смысле опять в люк этот ебнулся, в трубы свои, огонь и воду назад провалился…

Глава 7

Сплошное надувательство

Господин Матриарх дул. Он надувал, пока не поздно, Коровкиного Бога. И наконец надул. И отныне Коровкин Бог стал во всем. Слепленные из кала фигурки поначалу жались. Не хотели спасаться. Хотели держаться. А что может быть легче стула своего? Ничто. Но никто почему-то не хотел держаться за ничто. Все хотели держаться за что-то. За семью, за работу, за стул, за университеты, за путешествие в другую страну. Другая страна была за семью морями. Но Господин Матриарх задул и туда. Ох, сколько дыма напустил! Но ведь спасаться, так спасаться. Стали кашлять. Давиться. Стали сморкаться. Не помогло. И тогда-то и закричали:

– Пожалей нас, о, Коровкин Бог!

И тут-то и вылез из люка канализационного Господин Матриарх (да-да, это снова был он вместо прежнего). И лицо его было вписано в квадрат круглой неистощимой злобы. И на круглых зубах Матриарха скрипела круглая человечья шерсть. И глаза Матриарха сверкали круглым огнем. Ибо в их конце было их начало. А как хотите, так и понимайте. А черное, кровавое, зверское, круглое марево застилало временами взгляд его, это да. И, не отходя от кассы, он стал коровок своих жалеть. А заодно и супругу, и супруга. По попочке, по попочке… Вот вам, вот вам, коровки, отпускаю вам грехи ваши. И опять, юрк через люк творожный в трубу канализационную, и сидит там, и ждет. И дышит, и рычит. А тут какая никакая Марь Иванна, ну, не тварь, конечно, а так, задница широкая, как села, так что пол города не видно, и кряхтит, и ноги поджала, и ногтями по кафелю скрипит. Да так душераздирающе, что нет сил слушать. Что в столице даже траур объявили. Что хоть ложись на асфальт и бирушами уши затыкай, да одеялами ватными накрывайся. Что делать? Как ее лечить? Филармония ни при чем. В аптеку звонить бесполезно. Разве что свечку поставить. И вот решили поставить Марь Иванне свечку. И стали Коровьему Богу молиться. Молиться-то, молились, а Матриарх (а это, конечно же, опять был он) вылезать-то теперь не хочет. Не-a, говорит, теперь не вылезу. Его и так стали упрашивать и сяк, и чем только не задабривали, и фруктами, и овощами. А он – не вылезу, и не просите! Что делать? Собрались коровки в кружок, скинулись. И поднесли Господину Матриарху на таком большом пребольшом подносе, понимаете ли. А он не берет. Сосать, говорит, буду, а вот брать – ни за что не возьму, я же вам не кто-нибудь, а Коровкин Бог. Ну, тут даже некоторые возмутились. Как это так, мол, сосать? Чего сосать, кого сосать? А каждый сам о себе, конечно, думает. Каждая коровка о своей морковке. Забыли морковки-то на поднос положить! Ой, как не стыдно, ох, буренушки. Все положили, и капусту порезали, и огурцы, а вот морковки свои, типа, забыли. И отвернулись. Мы, типа, здесь ни при чем. Нет, буренушки мои, при чем! И стал тут Господин Матрарх сосать им морковки. Сосал-сосал, пока его супруги не оттащили.

– Ты же, – говорят, – Коровкин Бог. Как тебе не стыдно?

А он:

– Стыдно, у кого видно. А не тот, кто воды боится.

И был, надо сказать, по-своему прав.

Глава 8

Никто никого никогда не знал

Но, конечно же, рано или поздно они должны были встретиться – Док и Господин Матриарх – и вот и встретились.

– Ты меня знаешь? – спросил Док.

– Нет.

– И я тебя не знаю.

– Ну и я тебя.

– А где девочка?

– Какая девочка?

– Я тебе жизнь спас, сука!

– А я тебе не спас?

И тогда, как ни в чем не бывало, Матриарх достал гаечные ключи и подкрутил там маленько и снял заслонку. И стал вынимать ее, ну эту, как ее, учительницу. А она не вынимается. Он и так ее и сяк, а она не пролезает. Но, наконец, голова прошла. А вот нога не прошла! Зацепилась мертвая нога и никак не проходила. Была она голая, нога. Была она из-под халата и закоченела из-под халата. Ибо холодная была та нога и злая. С заиндевелой корой. И на усах ее блистал иней. А Дед Мороз был синеносый и, видать, в морге уже постарался. Тер, тер, трудился, трудился, и никак оттереть не мог. Дышал морозным своим грудным на кору, а отодрать не пришлось. А Матриарх уже нервничать стал и дергать, что надо было бы уже давно и отодрать, и вынуть, а нога все не пролезала. Твердая не пролезала ему нога, дикая и неумолимая. И тогда-то и дернул он, наконец, что было силы, что даже треснуло там. А вот нога неумолимая не треснула. Ну, решил Господин Матриарх отдышаться и подождать. Две минуты ждал, три… И ёкнуло, наконец, в суставе том заветном! Как куранты ёкнуло. Как под где-то за над ягодицей в тазу ледяном. Но не сломалось, да, не сломалось, а лишь разошлось, как две слезинки детские, и пропустило. И тогда-то и вытащил, наконец, Матриарх учительницу из трубы. С вывернутой открытой ногой, и с отторгнутым суставом бараньим.

Ну, тут и коровки, конечно, набежали. И мутанты с орангутангами тут как тут. И клопы – из вшей своих кровь сосут. Слоны брезгуют. А один орангутанг, самый главный орангутанг в танк залез и командует. А мыши крысам уши надирают. Низя сыр есть, низя! А один карась в воду ухнул, и наглотался, и стал блевать. Пол Москвы заблевал. А один гусь сел в свою карету и сбил всех пешеходов на Тверской. И стали они кидать и сыпать. И стали менять и сорить. Барсук урну перевернул и поджег. Крот увидел и доложил. Барсуку кусачками хер откусили. И поставили на скачивание. А барин на котлах плясал. А кувшин все не проливался и не проливался, пока Магомет на коне своем торрентами не закусил.

– Вот видишь, – сказал супруг супруге.

– Вот видишь, – сказала супруга супругу.

И она пожарила ему блины. И он пожарил ей оладьи. И они стали есть, пальцами в сметану макая. И нажрались до отвала животов своих. И у супруга встал тогда мощно, как прожектор. Так, что пуговицы посыпались с ширинки. И навалился на супругу. На кухне, на плите. И в порыве азарта, пока скачивалось, столкнули они с плиты кастрюлю с мясом и сковородку с борщом, и кастрюля со сковородкой загремели на весь поселок коттеджный. И все услышали и все узнали, что у супруга с супругой снова получилось. И они, супруг с супругой, поехали в Чикаго, как искатели, и дивились там на ихние университеты, а потом поехали в Нью Йорк, и тоже дивились там на ихние университеты. А откуда деньги? Откуда деньги, блин?! Так им же прокурор за Матриарха дал, забыли? Триста баксов!

– Нет, все равно я тебя не знаю, – сказал Док.

– А я-то помню, что ты когда-то хотел роман написать, – ответил Матриарх.

И тогда учительница мертвая встала и говорит Доку, чтобы он, Док повисел пока маленько на телеграфных проводах. Чтобы в проводах зазвенело. Чтобы ток высоковольтный зазвенел. Пока полковники не подъедут. С напряжением чтобы пока свадьбу свою справил, ток. Входил мучительно, а выходил с соком сладким. Сладко скользил бы большим-большим таким влажным, как ампер. До бела. Пока заря не займется полоской лакмусовой. Как в американских университетах. Где гигиену изучали? В нигде!

Ну, тут и орангутанги завизжали. Главнейший из них танк прорвал. И вылез из разорванного танка. И говорит:

– В пизде, конечно, они изучали, в пизде…

А учительница Доку:

– А я тебя look, ученичок ты мой! Коса в небе стрижет, как молния. Чтобы show тебе. А береза качается, как ветер. Что потемнело, что гроза. Чтобы встал у тебя на проводах телеграфных. Да если ты старшо брат, как Пруст, то должно бит кий по май луза. И должен загонят шары, чтобы не лезли уже, что уже давило бы горло в сок. Что уже размозжили уши лошадям и кони смотреть не мог. Что ты are старшо брат. Что ты ар старшо соль. Что, мей би, твой и не хотеть, а долг is долг. Понял? Твой должен тереть моя береза коры, если don’t уонт смерть. А не читать на ночь Марселя Пруста.

И коровки загалдели:

– Чем больше любовь, тем больше боль!

И орангутанг самый главный:

– Ты делаешь больно кому-то, а танк делает больно тебе…

И учительница:

– Твой шуровать в мой шурф. Уйти в шахту по яйца энд find там, именно там сокровище.

И вот тут-то встала и настала пауза дикая. Недоумение, непонимание, отвращение, злость отразились. Зачем, делать так было, конечно, непонятно, как будто собака глодала кость, дикая, как Динго. Зачем, зачем это все, думали они, как-будто кто-то сверлил и сверлил в дупло, расширял им дупло. Матриарх молчал. Молчал и Док. Они же друг друга не знали. Хотя. Может, и знали, но это не важно. Долго стояли они, как на сцене, а учительница стояла сзади, как на кулисе. И наконец, когда стало невыносимо, когда стало трясти, стало корежить, пробивать, как электричеством, и нерв, да, дергать нерв, да что же ты делаешь! Да, ведь так нельзя! Да ты не имеешь, сука, права! Поворачивай, кому говорю! Они же знают! Они видели!

И тогда-то учительница и выхватила тонкий хлыст и закричала:

– А ну-ка раздевайт его!

И строго, трагично заискрились газированные напитки.

– Класть!

И засиял торжественно сыр.

– Ты на мои лекции ходил. Не знаю я тебя, – сказал Матриарх.

– Я на твои лекции ходил. И я не хочу тебя знать, – ответил Док.

– Скотина.

– Сам ты скотина.

– А ну ложиться на stone плита! – закричала учительница.

Орангутанги уже сковывали Доку запястья, и защелкивали лодыжки. И клали на огромную каменную плиту, плавающую в майкельсон-морлиевской ртути. Мгновение – и Док…

«О, боже, какая холодная, ледяная…»

И уже обжигала сечь с тонким свистом.

– Алло, кто говорить?.. Май сейчас занята, send май смс… Да, я пороть Док… Я сечь хлыстом… И пороть будем долго and аккуратно… Иес, пока у него не встать… Что, не вспороть, о’кеу, кто говорит?.. Поролон?.. Не поставить на перпендикуляр?.. Ноу-ноу, не поставить на шары, ту говорить… Да, как Пикассо, ничего страшный… Да, а потом is голубой период… A you как думать?.. Нет, розы мои не из морг… Что, вы, как хороши, как свежи были… Да-да, оф коре, май запоминай, что your советовать на природоведений… Анна Каренин погиб под колесами поездъ…

Глава 9

Плиз please начинай

Сечь висящего на семи столбах. Прыгнувшего с балкона. Спрятавшегося в кукурузе. Сечь по другим глазам мальчика, который не видит. Сечь по другим глазам мальчика, который видит. Как голенькие девочки китайские идут по полям. По ушам сечь его, чтобы не слышал, как колоски золотистых злаков нежно звенят, касаясь промежности их. Как несут они подарки воздушные. Как гирлянды опиумные через нос. Так пропускайте же и вы золотые тазы между двух. А чем игрек хуже икса?

И тогда-то и заржал баритоном прокурор и вышел из-за занавески на копытах на своих на конских. И пропел басом, глядя на голого:

– Так вот кто не знает про поезд.

– Который срезать our бэби розу, – вздохнула учительница.

– Который не хотеть надевать ваш воротничок из слив.

– Sir, так постригите же!

– Мадам… но это же ваш урожай.

– Но стричь машинки!

– Чушь собачья. Урожаи коты собирают.

– Сэр, но я же woman род!

– Ну, хорошо-хорошо, – сказал прокурор, – Если вы не возражаете, я только сниму сливки.

И прокурор снял сюртук.

– Мне все же want бы напоследок… – вздохнула учительница.

– Да-да, я понимаю.

– No-no… Бедняжка хотя бы see южный ночь.

– Он увидит ее на кресте, мадам, – милостиво улыбнулся прокурор, – к которому приколачивают звездами.

– Вот именно! – завизжали коровки.

– Голый Док лежит на плите!

– Которая плавает в ртути, смотрите!

– Да не на ртуть смотрите, а на Дока смотрите.

– Ах, какая попочка очаровательная, му-му-муу…

– Ну, эй, вы там, поосторожнее, ему же стыдно.

– А не надо было нас расстреливать из головы! Из-за ялтинских с сочинскими!

– Значит, надо наказать-с.

– Так его и так наказывают. Смотрите, какая взрытая.

– Это учительница взрыла его хлыстом. Как по швам рассекла.

– А сейчас еще и прокурор.

– Гвоздями ржавыми приколачивать.

– Бр-рр! Аж мурашки по ляжкам побежали.

– Му-у-у.

– Свистать всех наверх!

– А Господин Матриарх наш куда-то отлучился.

– Это он за подносами уехал на велике.

– Какое мерзкое это ваше русское велике.

– И скоро привезет нам морковки на завтрак.

– А он Дока освободит?

– Не сможет.

– Пари хотите?

– На рогах что ли пари?

– Хотите, можем не на рогах, а на хвостах или на вымени.

– Тока носки сначала снимите, а то капать будет.

– А мы не гордые, мы подотрем.

– Копытами, смотрите, не наследите.

– А мы и копыта подотрем.

– А если строем втроем, то как?

– Ну, можно и втроем строем.

– А вымя не помешает?

– Вымя можно и за плечо закинуть, господа.

– Вот мы и говорим, господа.

И тогда-то господин прокурор и перевернул Дока на спину.

– Уж лучше бы в морг сразу, зачем мучить, – сказали коровки и облизнулись.

– Звездами, говорите, и на кресте?

– Все равно бы расшибся, а так маленькую девочку попробовал.

– А учительницу не захотел.

– Ну, вы, батенька, циник.

– А я вам не батенька, а старшая сестра!

– Медицинская что ли? Так идите и работайте на скорой помощи.

– Вот я тебе сейчас покажу скорую помощь!

– Ладно, ладно, вон уже, смотрите, господин прокурор уже за шею пристегнул.

– Как только не стыдно насиловать маленьких девочек!

– Кому?

– Кому, кому… Не тебе же.

– Прыгнул бы и дело с концом. А так… о, Господи, какое мучение.

– Тсс-с… Тихо… Господин Матриарх уже подвозит морковки.

И тогда учительница и сказала:

– Пожалуйста, please, начинать.

Глава 10

Бэд Цэппелин

От экрана не в силах оторваться, нажали, было, тогда они на пейдж даун. Адвокаты, юристы, литературоведы, менеджеры, колхозники, грибники, стилисты, секретарши, охранники, пенсионеры, продавцы в супермаркетах, ди-джеи, страховые агенты, радиодикторы, журналисты, телеведущие и прочие борцы за прогноз погоды. Нажали-то, нажали, навалились-то, хоть и всей толпой, да не тут-то было. Ибо такой это огромный пейдж даун оказался, что не по силам было им его перевернуть. Они и так его, и сяк – а ни подцепить его ни ногтями, ни копытцами. Блин, а так хочется, что дальше, посмотреть! Как сустав тазобедренный Доку ломают. Как лимфу его спускают в бидон. Как сперму сцеживают. А потом распинают, как Христа. Патаму стё в гюсский литегатуга далжна пгисутствоват казн! И какога хега (где хег – буква), не пегевогачиватца стганитца? Да только вот пейдж даун оказался, как назло огромный такой, как слон. Как Моби Дик. Как Пейдж Джимми оказался Пейдж Даун. С тяжелым роком, и с магазинчиком оккультным. И все никак не хотел переворачиваться. А они-то, опять напряглись, и… типа, пошел, пошел, наконец, господа! Пейдж Даун пошел, смотрите, переворачивается! Они и морковки свои уже от радости теребят, и слюнки у них потекли. У морковок потекли. Ан, нет, морковки, рановато! Пейдж-то Даун пошел, да только не вперед, а назад. Не хочет переворачиваться. Они опять ухватились. А он все никак. Такой большой, сука, попался, такой неудобный. Скользит, как торт, блять, а твердый, вроде, как айсберг. Уже поставили, было, на грани фола. Модельеры тужатся, топ-модели бюстгальтерами скрипят, один продавец книжный не выдержал и перднул, его сразу без пособия уволили, с менеджеров пот вонючий ручьем, с редакторш колготки слезают. А Пейдж Даун стоит, сука, и не пахнет. Красавец ледяной, громадный такой, как Эльбрус, блять, как Эверест, сука! Ай да Лэд Цеппелин ты наш родной, Родион ты наш незабвенный Раскольников, ай да лестница в небо! И вдруг опять качнулся, блять, как тот самый Кетцалькоатль. И… опять назад пошел! На адвокатов назад, на юристов назад, на фермеров, на пенсов с проходами засохшими, на элиту с политурой, на детективщиц с морщинистыми, на фантасток с розовым пушком над нижней, на эзотериков с их ренегенонами. Да не хуя, блин, нас ренегенонами, да мы, блин, и сами просвечивать хороши!

Дави их, Пейдж Даун. Дави всех. Пусть трещат их мозги, как корки арбузные. Как грецкие орехи дверью, колются. Лопаются, как клюква, и размазываются, как сметана. К ногтю, сука, всех передавлю!

– Давай! – закричал дон Хренаро.

– Мочи! – подхватил дон Мудон.

– Расстреливай, режь и вешай всю эту сволочь!

– Захуяривай по лбу!

– Пизди по яйцам!

– Дави их, как вшей!

– Как орангутангов, мочи в сортирах и в танках!

– Доставай с деревьев спрятавшихся и добивай!

– Жги их редакции!

– Чтобы в подштанниках выбегали продавцы справедливости и полу чали по пиздам!

– Чтобы рекламные агенты правды не успевали маек своих потных поменять, как оседали уже без своих зловредных хуишек!

– Чтобы ди-джеи морали пальцами своими отрезанными не крутили нам у виска!

– Чтобы попсу оккультную вешали на казармах!

– А младенцам засовывали в задницу дэна брауна их!

– А метахимикам надували «пежо»!

– Большое такое «пежо» с желтыми яйцами!

– И давили животы публично!

– Взять всех!

– Всех насосавшихся на времени нашем.

– Нанизать на нитку, как бусы, и спустить в сортир.

– Сегодня есть, а завтра нет.

– Типа, канули в Хуанпу.

– А на дворе уже Хуанпу.

И тогда-то разволновались и коровки. Да что же это такое творится? Да эдак и за нас возьмутся? Да вы посмотрите, че тут твориться собирается!

– Где его мать?!

– Позовите его мать!

– Скорее, мать его.

– Быстрее, мать его.

– Еб его мать, чего счас наделает-то!

– Зовите ее скорее с рынка!

– А то че она там все кефиры, да зефиры?

– Блять, эфир горит!

– Выключай, на хуй, телевизор!

– Кашпировский ебаный…

– Мне уже плохо.

– А мне, думаешь, хорошо?

– Отсос энергии пошел!

– Как надулся, смотрите, гад.

– Вот это зубочистка!

– Никогда такого не читала.

– С пейдж дауном, сволочь, надул!

– А пятиклассница наверняка…

– Проститутка!

– А брат ее…

– Сутенер!

– Сговорились, падлы.

– Я же говорила, что спят втроем.

– Молчи, Буренка, прорвемся!

И они поползли, коровки, по полям, по лесам, ползут, ползут, расползаются по тропинкам, а тут из-за леса опять выкатывает на колесах соловьиных своих этот Пейдж Даун ебаный, вырастает до небес и давит их вместе с тропинками и с лесом. Деревья, блять, как спички трещат. Какие тут тропинки?! Куда ползти неизвестно! А тут еще и четыре полковника на барабанах трамвайных налетели. Как дробь перед залпом. И так и дали по ушам. Что аж все перепонки полопались. Что аж кровь хлынула изо рта. Давить, так давить, да Пейдж Даун? Да, Кетцалькоатль? В небе ток с громом удивляются. Вот это героин! Паранойя, так паранойя! Держать зеркало перед природой, как нам Вильям Достоевский завещал.

Ибо все вы – какая вам цена? Исчезнете, как ячмень под коровьим зобом. Выдадите – как младенца. А зря не искупили. Не прощу. Ледяная гора моя встанет над университетами вашими. Заблестит над лесами. Сосать айсберг будете до гланд. Я говорю, как право имеющий. Как начертано на котлах моих. Ибо стоит айсберг мой на котлах.

Глава 11

До зари

Потому что мы мчимся с тобой по ювенильному морю. Потому что волнение волнуется через нас. И потому что есть еще синева – блистательная. И волнение, подступает к горлу криком чайки. И оно, волнение, ищет, как бы взволноваться ему. И любовь ищет, как любить ей. А ненависть – ненавидеть. Так окликните же по имени, чтобы и мы могли не нарадоваться. Чтобы и мы могли поспешить в палату мертвых. Ибо и я вместе с вами возвращаюсь в ад ваш, как Орфей за Эвридикой своей. Ибо и я Беатриче свою стерегу на просторах стигийских, как Дант. Распусти волосы, Лолита. Соблазни Адама, Лилит. Чем ниже опускаемся мы, тем выше. Чем выше поднимаемся, тем больше любви. Сжальтесь над Орфеем, пусть не оглядывается Дант.

И тогда ледяные пальцы свои распростер. Что дочь разврата, и сестра разврата и мать невинная раздвинула свои врата. Кому дала ты, капитану Немо? Останься, прошу тебя, не уходи. Гори, как новогодняя сказка. Такая маленькая, что все еще впереди. Такая большая, когда все уже можно. Не спите с глазами своими. Не возвращайтесь в город большой, как корабли. Не верьте учительницам. Будьте, как мудрецы и министры. Ибо уже Светозарное подступает и настает и облизывает на палочке. Ибо дерн, да дерн. Открывайте же люки и прыгайте, святотатцы. Ваш Люцифер вас ждет. Он проверяет билеты – кто первый, а кто последний. Кто в партере, а кто в фойе. И не надо сапоги чистить, это не помогало никогда и никому. Ибо пилочка не для ногтей дана была, а для дерна. И на развязках браузерных не ищите, где легче, а ищите труднее где. Ибо там, где легче, выбирает природа, но вы – не от камней с растениями и животных. Вы как лилии филогенетические, – говорит профессор. Он мудрец, а хочет стать министром. А почему? Там же, где газеты всего мира. Не спорьте с ним, он напишет о вас. В газовых урнах урана бесплодного. В Ришелье кардиналах мушкетеров поддельных. Сдерите же кожу с лицемерного барабана. А мы все равно ничего не добьемся, мы все обречены. Так отпустите бороду счастья. До колен, до яиц. Что ждет нас всех в прихожей Люцифер. Что дождь будет в понедельник во дворце Дожей. Что Жижек не прав. И Лакан лакал из корыта. А Фрейд брился лишь Брейвиком. Устали мы все, господа, это правда. А с веничком Люцифер, конечно, морозный, взбодрит. Да потому что он не устал. Он бабочке снился. А вы говорите Лао-Цзы. Да на хуй Лао-цзы! Да ебать я хотел вашего Лао-Цзы! Да я сам, блять, сука, Лао-Цзы!

– Роман, спускай шлюзы!

– Роман, плюй на все!

– Роман, плюй на карликов, на учителей, на депутатов, адвокатов, милиционеров…

– Редакторов журналов, министров культуры, контролеров метро…

– Плюй на директора издательства «Новый мир», он же просто мудак полный, наикруглейший.

– На олигархов, дайверов, пенсионеров, финансовых аналитиков, гастербайтеров, гештальт-психологов, топ-моделей, креативщиков, трамвайщиков, стилистов…

– На лауреатов букеровских и хуюкеровских!

– На всю эту сволочь бездарную и тупую. Стань им всем поперек горла, Роман, пусть, они, суки, подавятся!

Глава 12

Предчувствие

Я люблю, когда новый читатель поднимается от зари. Я люблю всех тех, кто еще жаждет Нового Слова. С чувством превосходства заряжаю я его кварки. Я знаю – новый читатель алчет нового. Так смотрите же – еще не потеряны пространства. Еще сияет лигурийская синева и блещет море обоих Сиртов. Встаньте же и вы на кончике иглы. И смотрите. Ад ваш здесь, а даль ваша там. И потому что даль ваша там, ад ваш здесь. Очнитесь ото сна, взгляните пронзительно. И не отказывайтесь, ибо отказаться невозможно. И не берите с собой, ибо отныне с вами будет везде. Кричат на каждом углу колбасники. Но уже шепчет неумолимым приливом вечное море. Взывают под фонарями справедливцы. Верьте лишь блистающей синеве над заливами обоих Сиртов.

Глава 13

Вечное возвращение

– Роман, бей критиков!

– Бей адвокатов, бей журналистов!

– Роман, бей кандидатов наук, бей рабочих и фермеров!

– Бей их всех по голове, Роман!

– Да пусть же очнутся, наконец, да пусть встряхнутся.

– Да им же пора читать твой роман, Роман.

– Да им же пора учиться, учиться и еще раз учиться.

– Пора ебаться с Новым Словом, ибо это не то, что в поле или с журнальной статьей.

– Это же не пропеллерный реализм крутить.

– Да на хуй вам этот пропеллерный реализм крутить, господа? Его не усовершенствовать винтами, да болтами!

– Из него не сделать реактивный.

– А этот реактивный!

– Этот реализм кварковый!

– В этом реализме отбираются Менделя гены.

– В этом романе хранятся архетипы Юнга.

– И парятся три кварка для Мюстера Марка.

– Этот роман – нового поколения роман!

– Правда, Роман?

– Ну что ты молчишь?

– Это действительно правда, господа.

– Да потому что Роман догадался, что не герой любит героиню.

– А через героя и героиню любит читателя…

– Кто?

– Что!

– Им же говорили, а они не поверили. Что они все – лишь адепты. Так зачем сдерживаете? Зачем искажаете? А, ну, ну, как молиться, так молиться… Так это еще и рабочие с колхозниками горазды были. А хуй им, не отпустим им их грехи!

– Грехи ваши – на орехи, а грехи героя нашего с героиней – на героин!

– Ну что же, Хренаро, позволить птице умереть, или подняться в воздух так, чтобы это дало ей знание, как родиться заново?

Глава 14

Либо

Ты учишься в третьем классе, а может быть, и во-втором, или даже в первом, и ты еще не умеешь читать. Ты читаешь только по-китайски, если уж честно, потому что это интернат для девочек. По ночам вы спите с бантиками на губах. Но однажды днем ты все же просыпаешься. Сколько тебе лет? Восемь? Семь? Пора в ад, милая моя. Детство такое беззащитное. Кому-то суждена иная судьба – осторожное взросление назад, к самым истокам. А иначе, какая же ты Беатриче? Мне возразят, что Данту было тогда девять! Но разве время не есть наглая иллюзия, которой мы распоряжаемся произвольно? Мы все подвешены и висим, пока еще не успели. Жизнь – это падение.

– Дядя, а мы с тобой где-то встречались?

– Ага. Только тогда ты была чуть постарше.

– А сколько тебе лет?

– Тридцать, сорок или пятьдесят.

– У тебя есть жена?

– Есть.

– А дети?

– И у меня есть и дети.

– А они маленькие или большие?

– Они такие, как ты. Только мальчики.

– А жена у тебя хорошая?

– Ну, вообще-то… да.

– А зачем же ты тогда прыгнул?

Теплая осень. Воскресный день. В пятницу первоклассницу забрали из интерната. Мазда, лексус или форд? Три автомобиля в одном. Чудо прогресса. А в Интернете можно быть сразу в разных районах мира. Например, в автомобиле и на Тибете. На переднем Тибете папа любит порносайты, а мама – на заднем – про любовь. Мне не нравятся мои штаны – всегда какие-то проблемы, и кисти ног из них вылезают! Потому что я девочка, а забрали меня из интерната в штанишках. Чего ты висишь-то? Хватит висеть уже, пошли.

Вот так она и вышла в город с взрослым дядей. Он прыгнул с балкона своего, чтобы снова войти в свой дом. Мы, конечно, поднимемся на лифте в его коттеджик, но не сразу. Он сказал, что в судьбе есть некое предназначение. А в парке тихо, и они сели на скамеечку. Я никогда не была такая голая и никогда раньше не мылась в акриловой ванне. Он обнял меня и положил руку на плечи, как будто бы мы были друзья. А я вспомнила про котенка, которого они с мальчиками мучили в прошлом году на даче. Говорят, львы могут семьдесят раз подряд с интервалом в двадцать минут. Это папа тихо вздохнул. Вечно у них с мамой какие-то проблемы. Возятся, возятся, а ничегошеньки и не получается. То ли дело интернат. Ли Во, наверное, давно уже спит. Либо Ли Бо не спит. Кто говорил, что у Моцарта было недоразвито среднее ухо? Как приятно, когда тебе гладят волосы большой рукой. И вкусно пахнет лосьоном… А щека, хоть и небритая, а все же такая теплая. Этот дядя, наверное, очень добрый. Он купил мне апельсин и сказал, что мы поедем в Америку. Он показал рукой на дерево и кивнул на пруд. Он прищурился на мамочек с колясками и сказал: «Тат-твам-аси». И я вспомнила: «И это есть ты». Так нам перевел Ли Бо. Конечно, и дерево, и пруд и коляски – это я. И тела мои копошатся в песочницах, и чертят на доске мелом, и держат в руках книжки. Это потому что мы все писаем на корточках. А когда залезаем на лестницы, то видно, что там у нас ничего нет. А почему Ли Бо никогда не говорил нам, что у нас там ничего нет? Либо Ли Бо врал? Мне стало стыдно. А дядя меня успокаивал и раздевал. Зачем согласилась? Парки – богини судьбы. В парке деревья, пруд и асфальтовые дорожки. «Не красней, красавица ты моя». Он так и сказал. Ах, ну, да, еще и трусики… Голенькую, он посадил меня на брюки. Не я села, а он меня посадил. Сам в пиджаке, в белой рубашке и с галстуком. А я была голенькая. А он меня посадил. А я была, да, голенькая. А он меня, посадил. Все маленькие девочки должны спать. Темная комната, а я не боялась. Потому что писечку мою голенькую надо охранять. Потому что волосики на ней еще не растут. А такой большой лохматый профессор с длинными бровями, по фамилии Люцифер. Что может быть прекраснее названия люстры? В лодке, да, в лодке мы качались с дядей в лодке. А потом будем качаться в Америке. Америка сильная страна. Но тактичная. А Россия сейчас слабая и больная.

Итак, господа, начинается Светозарное! Из дальних, где не видят ничего! Из дальних – где глазам темно, потому что есть только ладони дяди! А так еще и Заратустра говорил. Тат-твам-аси! Что надо потерпеть, чтобы оправдать. Потому что, когда уже надо оправдал, то хорошо. Как под сводами большого зала. Что уже можно двигаться и дальше, продвигаться вперед, а с факелами все ближе и ближе. Вдоль каменных стен, где мы выходили замуж в пещере Платоновой. Где мы женились на корточках и не видели органов светящихся своих. А где оно, кстати, лицо? Так и жрецы говорили. Разрушая нас каменными ножами. Принося корзины плодов в день первого солнца. Там, впереди, – говорили они, – близко-близко. Там есть выход из пещеры. Где была расщелина скалы, где я забыла кувшин. А дальше, в темноте другая земля. А звезды те же.

Ты хочешь жить со мной, Док? Ты хочешь, чтобы у нас были дети? Осторожно, не задень кувшин. Протискивайся. Пока ночь, спустимся в долину. Видишь – это хижина из бамбука с широкими пальмовыми листьями вместо крыши. Мы будем жить в этом маленьком домике. Там посередине каменный очаг. А над ним отверстие, через которое дым поднимается. Потому что дым заклинает звезды. А ты иди на охоту и убей зубра. И мы съедим его мясо. Оно сладкое, как баранина. И нам захочется снова ебаться. На листьях мятного дерева. На постных пирогах. С красным перцем. У реки, где пасутся носороги. А любопытным учительницам подглядывать из-за своих строгих очков – не спать! Не подглядывайте, учительницы. У вас слишком длинные шеи, чтобы наклоняться. Вас заметит прокурор и у печет в тюрьму. А мы все равно будем ебаться, ебаться и еще раз ебаться. А на каноэ или не на каноэ – какая разница? Мы расставим сети и наловим небесных рыб, и будем жарить их на костре. Чтобы фосфор. Выпаривался из рыб наших и шипел. Чтобы был, есть, будет светиться в темноте есмь фосфор наш! Как Ван Гог. Как Френсис Бэкон. Как Леонардо. Давай сделаем через тыкву? Не сзади и не спереди, а впереди. Нет, мне так не больно. Пусти птиц через открытый цветок пиона. А теперь подожди. На тебя смотрит твоя красавица-лисица. Но ты должен ее перехитрить. Как зайчик, которого раньше времени не съели. Лучше позавтракай с ней в кустах. Тебе предстоит долгое плавание.

Глава 15

Дорогая моя гильотина

И вот тут-то чем-то зачем-то и постучали. И кому-то пришлось нажать на паузу и выключить экран. Легким движением руки кто-то отодвинул кронштейн, никелированный норвежский. Постучали опять. Кто-то отстегнул мышку и прислушался. Было тихо…

Док спустил ноги с дивана и, не надевая тапочек, осторожно в одних носках подошел к двери. Пластик оказался липкий и холодный, и к уху стало прилипать, да-с, потненько так прилипать. Расслышать или не расслышать? Там, явно кто-то дышал – ху-хх… ху-хх… Вдруг в самое ухо слуха его, в проход длинный, слуховой, который вел в его голову, дико постучали опять, так застучали, так, блин, забарабанили, что даже закружились фонари в сознании в направлении глаз (если смотреть изнутри головы) – малиновые и фиолетовые.

– Открывайте! – властно сказал Дож.

А это был, конечно же, Дож, венецианский, напудренный. Он должен был прийти, была договоренность насчет памяти, на сей раз венгерской. Но голос был какой-то странный, немного другой, не такой, как у Дожа.

– Это Дож? – тихо спросил Док в дверь, в упор.

И был ему ответ:

– Да.

Док повернул замок ключа и открыл. Никого… И вдруг – р-раз! – из-за угла сразу вкатили гильотину и схватили его под мышцы и стали укладывать на спину, стали заламывать руки за спину и укладывать на руки, на запястья, и в желобок, в желобок, чтобы ехал на спине, ибо было синхронизовано, не думая, что на запястьях спиной неудобно, ибо не до того, нож, а не Дож, трехтонный уже блестел над ним. У одного из нападавших был черный галстук, и сбился галстук и болтался, обнажая гусиное его лицо.

– Как мы тебя наебали, – шептал налетчик, ухмыляясь.

– Я ни в чем не виноват!

– Сейчас мы тебе покажем!

– За что?! Что я такого сделал?!

– И сейчас мы его тебе… – засмеялся тот, с галстуком.

Они уже привязывали его веревками на гильотину и поднимали, чтобы распять, чтобы солнце там, луна, грачи и слоны, и чтобы на запястьях, да, неразрезанный, повисел он немного, пока не упадет сверху… Зрение вернулось тут к нему, нож увидел он трехтонный черный с зачищенным до бела лезвием, ибо лезвие то и было, блестело оно, звало уже, ж-жжик, чтобы отрезать ему голову, в мыслях бы мог и не подумать, а уже катилась в опилки, но пока еще не отрезало, а только, зачем, зачем ты, гад, жил? а? не помнишь? отвечай! при чем здесь деньги? при чем здесь интернет? а в Шанхае на горных катался или не катался?! Лезвие слепило грозно. Док уже быстро спускался с горы, легко отталкиваясь палками и перенося вес тела с одной лыжи на другую, прыжком, да, прыжком, укол палкой перед носком, на прыжок перепрыгнуть, на кант внутренний присесть, упереться, а другую можно и не опускать, можно даже приподнять, прислоняя ботинок к ботинку, и так плавно и войти в поворот, и… бесполезно. Ибо нож уже нарастал, огромный грохотал по рельсам станины, разгонялся и ехал с лучезарной высоты, да – черное пламя разума и воли, тонким разрезом, как косой, как серпом, брызнуть должно было от давления, брызнуть на три метра. Светозарное Зеленоглазое вползало уже медленно, и урчало, предвкушая, Светозарное знало, что никаких ласточек нет, что нарастает уже под силами тяготения другое, гамма на эм один, на эм два, где эм один – масса ножа трехтонного, а эм два – масса Земли родной, разделить на квадрат радиуса расстояния… Док крикнул уже было почти от ужаса, думая, что срезало, а еще не срезало, это был только еще вопль его, влажный такой вопль, в носовом платке, в соплях, как-будто отваливалось уже с гландами скользкими, лечили-лечили пломбиром и не удалось, лечили-лечили эскимо и опять не удалось, и решили, да, решили огромным таким с острым, заточенным о шкуру окаменевшего животного, да сколько же можно?! перестаньте длить! перестаньте мучать! давайте, отрубайте быстрее! скорее отрубайте! ведь здесь же и дети его, и жена его и мать его, дурно ей, матери его, тошнит ее, мать его, а вырвать не может, а она – мать его, а вырвать не может, а она мать его, и в обморок не падает никак, и дети смотрят, смотрят, не могут оторваться! как от туловища отца их отделяется и никак не может отделиться, о, Господи, да помогите же, хоть кто-нибудь, рабы, вы все рыбные рабы, крабы ползучие, гады вы, скоты беспочвенные, креста на вас нет, не висит сердце в груди вашей!

И тогда пришла смс и король ударов срочно выслал навстречу дона Хренаро и дона Мудона. Они, дон Мудон и дон Хренаро, лежали в это время в комнате на спинах своих и смотрели, как вплывает и вплывает в комнату капитан Немо, который ничего не говорил, который молчал. И тут пришла CMC.

– Капитан Немо, мы должны поехать, – сказал, садясь сидя, дон Мудон.

– Капитан Немо, мы должны уехать, – уточнил, стоя вставая, дон Хренаро.

А Немо им не отвечал, ибо был он, как отец Гамлета и как учитель географии прилюдной. И дон Хренаро с доном Мудоном все поняли без слов и вот уже вскочили легко и поскакали на своих мясных мотоциклах кровавых, как олени, и ковыряли в носах своих мудрых и ни о чем таком не думали. Попонами были устланы цилиндры их. Перепрыгивали они через бугры. Знали они, что не в смыслах дело. А в чем дело? В розовых бутонах гнойной тайги? В масле сливочном? Береги себя и пальто свое береги. Напяливайся, если говорить проще. Хотя куда уж проще. Сколько было простоты, да где она? Сколько было надежды – грачи зачистили. Даже социус и тот в бочке яйцами давно хрустит. Но это – так, лирическое отступление в квадратах расстояния до, ре, ми, фа, соль, ля, си. А ведь нож-то трехтонный наезжает уже сверху. Даже если ты и красив сам собою, и классный у тебя ноутбук, и кронштейн норвежский, и горные лыжи… Блять, но ведь это же нож наезжает! Дон Хренаро, дон Мудон, миленькие, спасите Дока! Разве Король ударов не послал вам смс?

И тогда подъехали они на рогах своих оленьих и говорят:

– Король ударов прислал нам смс, чтобы мы тебя спасли. Но… только вот скажи честно, хороший ли ты человек?

И Док им ответил:

– Хороший, конечно, хороший!

И тогда они спросили:

– А скажи нам, хороший человек, длинные ли у тебя мысли?

– Длинные, конечно же, длинные! – ответил с достоинством Док, и начал было демонстрировать и излагать, стал рассуждать про добро, про интернет, про сюжет, смысл и психологию жизни…

– Не мешало бы укоротить-с! – завизжал тут вдруг дон Мудон.

И ухмыльнулся как-то странно… слово даже трудно подобрать… сладострастно, да вот именно что – сладострастно!

И тогда Док догадался и закричал:

– Нет, нет, дон Мудон, дон Хренаро, прошу вас, пожалуйста, не надо!

– Да ты не бойсь, всего-то на длину…

– Нет, нет, пожалуйста!

– А че ты тогда все пиздишь тут, признавайся?

– Не буду больше, не буду!

– Не смей больше про всю эту хуйню, – строго сказал дон Хренаро.

– И на работу не смей ходить, – добавил дон Мудон сурово.

– Что? – переспросил Док.

– На работу, говорим, не ходи.

И тут нож этот, сука, запел там, в высоте, на полозьях.

– Не буду, миленькие, родненькие, спасите, а то ведь наезжает уже!

– А ноутбук выбросишь?

– Выброшу!

– А кронштейн норвежский вырвешь с корнем?

– Вырву!

– Из головы?

– Из головы!

– И фейсбук свой выблюешь из мозгов своих мудацких?

– Вы-блю-ю!

И тогда дон Мудон и дон Хренаро переглянулись.

– А как насчет Беатриче? – спросил дон Мудон.

И Док не ответил.

– Да, как насчет Альбертины, Жильберты или Лилит? – усмехнулся дон Хренаро.

И Док отвел взгляд.

– А туда же, как Пруст.

– Он забыл, для кого пишется роман.

И тогда дон Мудон и дон Хренаро отстегнулись, наконец, от цилиндров своих ляжками и рогами. И подошли к Доку вплотную. А бедняга-то лежит на желобке! А нож-то тяжелый уже летит, разгоняется на станине, едет по рельсам со свистом и поет, хоть и смазаны рельсы маслом сливочным, мчится на светофор зеленый, чтобы успеть через тэ-образный перекресток жизни его, типа, а какой в ней смысл, а зачем? одной больше, одной меньше. А дон Мудон и дон Хренаро все почему-то медлят и медлят, ждут, мерзавцы, бом, бом, бом, отпустить ли его или не отпустить?! Предан он или не предан, и ласточки, да есть или нет, ласточки? Да сколько же можно жить ему под потолком из говна? С кронштейном в голове норвежским для ноутбука? С мудацким этим софтом коммуникации?! Так пусть же треснет софт коммуникации и разойдется! Какайте же птицы небесные на голову Доку, на мозги! Какайте на кронштейн его нелицензионный, на смыслы онкологические какайте, на мысли ортопедические какайте! Ибо он все равно ничего не понял. Так пусть возьмет же в рот, ибо в нем самом его рот, и так возьми же в рот и соси, пока дон Хренаро и дон Мудон не решат, спасать тебя или не спасать, и волом замычишь тогда себе, наконец-то, по выям яйценосным, пусть таращить будешь глаза, чуять, как бьется в висках кровь, пусть будешь хрипеть…

И тогда подумали-подумали дон Хренаро и дон Мудон, и решили-таки отпустить его, и говорят:

– Кашляй, сука, кашляй, хуже не станет!

– Отхаркиваться надо, гад.

А Док им:

– Тут у вас ад какой-то мокрый.

А они:

– Да заткнись ты! Ниже давай, ниже, да не давись, не кишку же гастрологическую глотаешь, ниже, говорим.

– Наклоняйся в пупок, в даньтянь свой.

– Видишь Ахерон? Это Ахерон твой, а это мы, дон Хренаро и дон Мудон, друзья твои старинные, и сейчас мы будем лечить тебя на санках, на коньках, ну, давай, да не бойся ты, не бойся, тебе же сказали, что на бобслей это, на бобслей.

И тут-то и загремело, и быстро и внезапно подъехало по штокам вертикальным, и резануло-таки ему этим тяжелым и крутым, так, что брызнуло, как из брандспойта, как когда давление дали. И мир отделился, завертелся и полетел, и шлепнулся на опилки. И вырвало, наконец, мать его, и дети его глубоко и облегченно вздохнули. И захохотала жена его Машка. И встал тогда он без головы, и пошел без головы. На закат рассвета пошел он, на рассвет заката.

– Ну-с, одного спасли! – сглотнул дон Мудон, оглядываясь на опилки, вот это убрать бы только, но не сказал, м-мм, не сказал.

– Да, рвануло аж до потолка. Видать, сильный был у него, в смысле давления, – поддакнул дон Хренаро, и, сплюнул на кровь его.

И дал что было силы по голове ногой.

Нах, все выше и выше, прорывая атмосферу снов твоих, сквозь тучи иллюзий твоих, нах, все ниже и ниже, в грязное твое и порочное, все выше и выше в чистое твое и святое, все левее в блистательное, все правее в дурное, все выше в комическое, все ниже в трагическое…

Часть 4

Вечное возвращение

Глава 1

Гребаная квартирка

Кубы реальности и воображения шары, а я ведь без облаков обклеивал, да, обклеивал, что правды нет…

После развода, переехав в эту квартирку без мебели с коробками, собранными по магазинам – из-под бутылок с вином, пачек стирального порошка и прочая – в которых перевез свои книги и нехитрые шмотки. Коробки так и остались вместо мебели, и чтобы это не выглядело так убого, я обклеил их иллюстрациями, вырезанными из старых журналов «Pschegland Artistishne», доставшихся мне в наследство от отца. Это были иллюстрации картин Мунка, Ван Гога, Шиле и, конечно же, Бэкона. А через несколько месяцев, вернувшись из Флоренции, я приклеил скотчем на стену против солнца еще и репродукции картин Леонардо и Боттичелли.

Увы, со всей несомненностью я снова настигал себя в своей квартирке. Осмотрев свои толстые бычьи пальцы – конечно же, это были они, и я все еще был и длился и в них тоже со всей своей несомненностью – я все же выглянул с надеждой в окно. Зеленые мусорные баки с грязными крышками, загаженные голубями, развеяли последние остатки моих иллюзий. В мой взгляд, как грязь в лобовое стекло, впечатывалась Москва. И правда словно бы была в том, что я никуда не уезжал. А просто тупо сидел посреди этой своей квартирки на старинном, бабушкином еще, стуле, который-таки навязала мне при переезде мать, и который я терпеть не мог, поскольку он всегда мне напоминал о моей никчемной жизни. Я почему-то всегда чувствовал себя никем или ничем, как будто меня и вовсе не существовало, особенно же после развода. Это странное чувство отсутствия себя, своей ценности что ли, часто выталкивало меня из мира взрослых, даже когда я и сам уже был далеко не юноша. Даже со своими друзьями, которые, кстати, были младше меня, я чувствовал себя, «как сын, брошенный в топку отцов», как однажды выразился Док. И, если честно, то хорошо мне было всегда только с маленькими детьми да с собаками, с последними я мог играть и дурачиться часами. С детьми и с животными можно быть никем и одновременно – всеми призраками и всеми героями всех книг, всеми мстящими этому миру злодеями, на которых еще только и полагаются вечерние струи медленно остывающего летнего воздуха, пока спасительная прохлада уже подступающей ночной тьмы, не настигнет своих избранников под далеким светом предутренней звезды…

Глава 2

Как будто

Скрежетание ключа в замочной скважине, словно бы в самом сердце, где оставалась еще надежда спрятаться, жить на этих странных изгибах, то внезапно вспыхивающих подобно фейерверкам, поднимающимся вверх и сверкающими как магма, выбрасываемая из вулкана, а то уже грустно опадающими подобно осенним листьям или медальонами с волосиками нерожденных младенцев – встреча аллюзий и ассоциаций, лотреамоновских зонтиков и швейных машинок на письменном столе… И вдруг этот внезапный скрежет – длинный, твердый, зазубренный, продолжающийся с какой-то неизменной ожесточенностью ножа, змеиной неумолимостью, скрежет, поворачивающийся и поворачиваемый железным ключом в какой-то странной непрерывности, в каком-то мучительном постоянстве того, что называют реальностью и что почему-то неспособно измениться и стать внезапно чем-то иным, медальоном или фейерверком, чайкой или верблюдом, чертополохом на даче или оранжевым лицом беспечного господина, вот именно, что… Но уже с каким-то обыденным, до боли знакомым и отвратительным клацаньем и скрипом, дверь открывалась, и уже входил кто-то другой, словно бы приносящий вместе с собой, вместе со своей спиной огромный нелепый рюкзак, набитый все той же ненужной мне обыденностью, которую я должен был снова заставлять себя терпеть, да, как над тазом, терпеть, несмотря на то, что мучительно хочется освободиться, а вынужден сидеть с голыми ногами и корчиться, коря себя самого за то, что не получается вывернуть до дна, за то, что рано, за то, что поздно, за то, что не надо, что надо подождать, и не надо мучить себя и мучиться, а надо еще потерпеть, когда уже будет наверняка, что когда пойдет все сразу и само…

И вдруг в самое, что ни на есть из тех отверстых и уже не принадлежащих и отъявленных, где уже кончается свое и где уже начинается чужое, вдруг как догадаться, как вознадеяться последней надеждой, кто должен войти и кто уже почти входит, да, кто вдруг обретает плоть там, в прихожей, за моей спиной, пока я так непрерывно сижу за своим письменным столом, так тупо уставившись в это ненавистное мне окно. Кто должен вступить, как королевская тема «Karn Evil IX» с обратной стороны диска Эмерсона «Brain Salad Surgery», и что это входит, да входит именно тот, кого я искал, тот к кому я хотел приблизиться, кого хотел найти и кому я хотел стать как мистический брат, чтобы найти, камень, Ребис и его Андрогин, цветок Асгарда, стать повелителем черных бездн недозволенностей, адептом светлых хаосов откровений, что не дозвонишься ты никогда и никому в зубы, Роман, что бей в зеркало, Роман, ибо ты – это не только ты, ибо взбивать, как яичный и пить как болезненный, обжигаясь о солнечный и настаивая до настурций, деля трещинами до звезд и дотрагиваясь до дна… Что это, конечно же, входит дон Хренаро! И за ним в проеме двери ледники, ледяные поля с голубыми глубокими разломами, с подтаявшими лунками по краям от садящихся на лед бабочек, перелетающих через перевалы, дон Хренаро, как немецкий барс из дивизии «Мертвая голова», он стоит передо мной в черных очках, голый по пояс, загорелый и мускулистый, как кентавр, смеющийся, обтирающийся чистым слепящим снегом, и вокруг вместо стен эти ослепительные ледяные склоны, этого лежащего посреди вершин ледника под небом захватывающей дух синевы, где эти горные вершины реют в безоблачном, чистом…

Глава 3

Как бы

– Ты неплохо поработал, – сказал, вваливаясь, Док, весь какой-то мокрый, в клубах пара. – А я принес тебе продукты.

И он стал доставать из рюкзака (у него действительно оказался рюкзак) какие-то банки и коробки.

– Это шпроты, это сыр, это икра за сто двадцать, как ты просил…

(Но я же ничего и ни у кого не просил!)

– … это твой любимый черный бородинский, сардины, а это вот от меня – ломоть вяленного бекона…

– Док!

– Что?

Толстое, сальное, как обычно угреватое и какое-то по-прежнему слегка резиновое на вид, как маска Фантомаса, лицо Дока вскинулось, приподнялось над разверстым жерлом рюкзака. И глаза его – белые, как обычно, набычившиеся, с кровяными прожилками, с неумолимой насмешкой, чтобы вот именно, чтобы ранить, произнести то, что обычно скрывают, что есть и чего как бы нет, что умалчивается, потому что слишком хорошо известно, чего не спрятать, чтобы не попасться, и что нельзя, нельзя называть, ни в коем случае, потому как это будет, как намеренное оскорбление, как выкапывание необъяснимых и блистательных язв, как вынимание почвы из земли, выбивание из-под ног табуретки, как хватание и скручивание, а следовательно, и как спазм, да, спазм – ибо шея, да, шея, дергание и взбалтывание, как яичный желток, как уже грезящая ангина в горле, электрическая гроза и разламывание седьмого позвонка, невозможность собраться в магазин за овощами смыслов, за пшеницей хрипящей тишины… А произнести то же самое за спиной, да, лишь бы не в присутствии, потому что в присутствии ты не имеешь права, и у тебя никогда не хватит духу, какая бы не томила тебя нестерпимая жажда, от которой так томится изнутри, что пролетает по параболам и гиперболам в мнимые слуховые оконца, что разрывается симпозиумами отчаянных брызг, потому что, повторяем, ты не имеешь права, и я не имею права, а только Док, да, вот именно что только Док, с вот этими его белками с красными прожилками, что как на вершинах отчаяний можно все, как на звезде можно все, ибо на звезде все звездное, и говорение, высказывание того, чего высказать нельзя, что не позволено другим, потому что им позволено лишь бояться, что потому что, как воздух для многих, чтобы надуваться и от возмущения задыхаться – то для одного, как дышать и достигать. Раз и – достиг, и уже попало, во, как попало, что аж пучится и урчит, как все равно что проглочено, а надо скрывать и вид делать, что не у тебя и не оно именно урчит, и не в животе, а тем временем уже прилепляется и к слизистой, и начинает подсасывать, и жизнь самостоятельную вести, правда, пока еще доброкачественную, зато уже когда сама захочет, просыпается, сама встает, потягивается и сосет, сладко так сосет… а как будто ничего и не слышали, что, как будто и мимо ушей пропустили, что посеялось-то да, посеялось теперь навсегда, и теперь с гирями на дно никогда не вытащить, что будешь, будешь, будешь молчать в присутствии подспудно, что как лампа Алладина, да, между ляжками протереть – нехилое, в общем-то дело, а лишь бы не получить больше по мордасам, в словесном, разумеется смысле, ибо не в сараях темноты, где прижмут, бывалыча, так, что мало и не покажется, что аж ребра затрещат, а ты не пикни звука и за кадык не проглоти, и не икай, а то, бр-рр-р, еще, да, да, поглубже, и острым, и непромокаемым по ночам, да еще в лифтах, и в троллейбусах непромокаемым, что когда даже ешь, вилкой там или ложкой, и давишься, закашливаешься случайно, от удушья или багровея, что ни хуя не понимаешь, а теперь, да, при встрече, доброжелательно лишь поддакивать и улыбаться, как ни в чем не бывало, и поддакивать – да, да, да – что ты, типа, все понял, но забыл, что ты, типа, ничего не помнишь, и болезненно, очень даже болезненно, совсем и не страдаешь, и что дико тебе как-то хорошо, очень, очень даже хорошо, все хорошо, все, все, все, потому что это и есть замечательный закон присутствия, начинающийся с двух, трех, четырех или пяти…

– Ты хорошо поработал, дружище! – закричал Док, весь какой-то розовый и жужжащий. – Хватит!

Он вытер пот, не переставая повторять:

– Блестяще, блестяще, – и продолжал с невероятной быстротой вынимать предметы из рюкзака. – Я думаю, что не то, что Прусту с его избыточностью, но даже и Беккету с его вычитаниями и с его поисками словесного ничто было бы просто стыдно отрицать то неисчислимое присутствие языка и ту несоизмеримую волю к власти, которой буквально пронизаны твои слова, которой твое письмо буквально лучится, как будто бы оно и есть то заветное послание утренней и вечерней звезды, разворачивающееся в непререкаемости своего довлеющего над всеми нами имени непокорного и восставшего…

Мурашки побежали у меня по спине, мурашки какого-то неизмеримого блаженства, маленькие и как бы с огромными изумрудными глазами, исполненными одновременно и наслаждения, и какого-то священного ужаса, к которому приготовляет нас все неизвестное, все, что предвещает нам наше избранничество. И я сладострастно застыл, словно бы в невыносимую солнечную жару вдруг погружался в ледяную воду.

– Вот, кстати, и кефирчик, – достал Док коробочку «Био-Макса». – Им очень хорошо похмеляться.

И я вдруг, как ударился копчиком о каменистое ледяное дно.

– Док…

– Да?

– А что, собственно, происходит?

– Что ты имеешь ввиду?

– Ну… Был я там или не был?

– Где?

– В Шанхае.

Док как-то странно помолчал.

– Ты ешь, ешь, сынок, – ласково пододвинул он мне упаковку с палтусом.

– Док!

Он вздохнул.

– Да дело ведь не в Шанхае, ты знаешь…

– А в чем?

Он снова вздохнул.

– Давай… давай завтракай. Потому что нас уже ждут.

– Кто ждет?

Он помолчал, потом сухо покашлял, отводя в сторону свой взгляд. И тихо сказал:

– Беатриче.

Глава 4

Маски

Мы быстро вышли и пошли как-то под углом, наклонившись над тротуарами. Со всей неотвратимостью это, конечно же, был Шанхай. Плоские китайские рожи – с маленькими поросячьими носами, с хитрыми прищуренными глазками. Какие-то зазывалы предлагали нам детские лазеры.

– Нанкинская, – кивнул, не обращая на них внимания, Док.

Сотни пешеходов, не пропуская машин, вдруг затолпились на перекрестке. Автобусы раздвигали, как ледоколы, толпу, и плыли на красный свет. Мотороллеры и велосипедисты выезжали за осевую, виляя между рядами встречных. Хаос, кругом клубился этот восточный хаос, какая-то странная метафизическая дыра, неуничтожимое и вечное пространство, в которое все почему-то так свободно и непринужденно помещалось, вращаясь без всякой причинности и организованности, без всякого центра, и как-то само собой. Многоуровневые развязки кружились над моей головой. Внизу из причудливых бистро доносились запахи свежесваренного риса и баранины. Через дорогу, в парке целая армия маленьких девочек в розовых кимоно медленно разучивало тайцзи. А над шанхайской рекой Хуанпу реяло огромное полотнище с портретом Мао.

Мы приближались к мосту.

– Куда мы идем, Док?

Гигантская башня небоскреба синим кристаллом уже вырастала нам навстречу. Срезанная ее вершина словно бы терялась где-то высоко в небе, отражая в своих высоких стеклах прозрачную утреннюю голубизну.

– Помнишь Лэд Цеппелин? – как-то странно спросил меня Док.

И я догадался, что он подразумевал «Лестницу в небо».

Реальность довольно часто повторяет воображаемые нами сюжеты. Но все же не совсем так, как бы этого нам хотелось. Когда никого нет рядом, когда мы одни и наш ум свободен от впечатлений внешнего мира, наши идеальные цели как бы приближаются. И неуловимые образы идеальных сущностей, которые хоть и не принадлежат нам, мы видим ясно и отчетливо. Но потом, возвращаясь в так называемый реальный мир, мы почему-то перестаем увиденному доверять. И теперь уже с другой ясностью – реального (приземленного) зрения мы вдруг видим, что здесь все устроено совсем иначе и даже прямо наоборот. И тогда, оставаясь в этом настоящем мире среди этой настоящей реальности, мы подчас с ужасом думаем о том, каковы были бы последствия наших поступков, если бы мы доверились тем идеальным целям, к которым влекли нас наши желания. Но, увы, наши желания нам не принадлежат. Скорее мы принадлежим им и почитаем за разум им же сопротивляться. Так мы призываем на помощь реальных богов. А обо всем идеальном думаем, как о дьявольском соблазне, не догадываясь или делая вид, что не догадываемся, что наши желания все равно рано или поздно нам отомстят. И что, прежде всего они начнут мстить тем реальным маскам, искажающим наши идеальные лица. Но наши реальные боги представляют из себя не более, чем законы природы, законы причины и следствия. Но разве не настаивали духовидцы, что эти законы могут присниться и бабочке? И что ни причина, ни следствие никогда не отменят прихотливой беспечности ее полета?

Бесконечный синий кристалл уже возвышался над нами, словно бы поджидая во исполнение своих идеальных целей. И через минуту уже поглощал в прохладе своего полутемного фойе. Со всех сторон ненавязчиво мерцали экраны, и тихо играла музыка. Док щелкнул пластиковой карточкой, и нас пропустил через себя какой-то блестящий, похожий на томограф, аппарат. Мой друг что-то сказал подкатившему к нам на роликах служителю, и тот указал на дальний лифт – тем одаривающим жестом слабой власти знающего, которой невозможно не подчиниться.

– Это и есть тот самый стиль, о котором я тебе говорил, – как-то пространно выговорил Док.

Я, однако же, не помнил, чтобы он мне что-то такое говорил. И думал о «Лестнице в небо». Лифт уже неспешно и как-то, как мне показалось, печально открывал свои бархатные черные шторки, приглашая нас внутрь своей узкой продолговатой кабины, обитой изнутри красноватой кожей. Я уже не сомневался, что сейчас Док нажмет на кнопку последнего этажа… я почему-то не сомневался и что на смотровой площадке нас встретит ветер, что та маленькая прозрачная дверца, которая выбивается ударом ноги, где как в отверстый люк реющего, как перед прыжками затяжным парашютистов, и где они с Беатриче будут меня так беспощадно выталкивать…

И Док нажал. И с какой-то ужасающей неотвратимостью, как когда из-под ног внезапно выбивают табуретку, лифт почему-то пошел вниз.

Глава 5

Зеленоглазое

Яркая накаляющая лицо икра, ослепительные, испускающие жар, сверкающие яйца, непомерная, мельтешащая, теснящаяся прожекторная кутерьма… И вдруг догадаться, что это, конечно же, софиты.

– Назад, господа! – закричал какой-то высокий упругий мажордом в огромной раскрашенной фуражке, блестящей, словно бы это была крыша автомобиля. И он выкинул перед толпой свои ослепительно белые пальцы.

Хищно защелкали затворы камер и наглые любопытные объективы, словно бы поблескивая на своих губах сладострастной слюной, стали жадно поглощать мое эфемерное изображение, очевидно, с наслаждением принимая его за меня самого.

Какой-то тип на портативном кране, оборудованном телекамерой, завис, как птеродактиль, прямо над моей головой, выдвигая к моему рту длинную продолговатую головку микрофона. Но уже налетали полицейские в желтых китайских плащах, и распихивали всех этих наглых папарацци своими огромными желтыми крагами. Птеродактиль на кране, что едва не засунул мне в рот микрофон, что я уже представлял, как буду давиться, словно бы глотая гастроскопическую кишку, вдруг резко, как на подтяжках, взмыл и уже отлетал на своей алюминиевой стреле куда-то в сторону.

И ярко освещенное пространство, в которое я должен был только вступить, уже раскрывалось и раскатывалось передо мной. Да, теперь только вступить, а дальше оно уже само, как ослепительная радостная и оживляющая окрестности гроза, подхватит и понесет, с тем самым, исполненным еще бредящих, еще невысказанных молний, с могучим и широким, темным облаком в авангарде – как громоздящееся предназначение, как черный плащ, скрывающий небесные намерения, как темный стрекозиный трепет, дрожание на кончике, мучительное и сладостное, и… как блеск… как ослепительный блеск… И словно бы уже догоняло и уже содрогало, гремело и двигало, опрокидывало навзничь и оставляло, и теперь, шурша, как первый радостный весенний дождь…

Как все они, вся эта восторженная, с обожающими любовными взорами, словно бы вырезанная из наэлектризованного кружева, толпа, как они все сейчас бросятся меня раздевать, покрывать поцелуями, ласкать, блаженно сосать, шлепая по лужам, подставляя непокрытые истерические свои лица под льющуюся потоками свыше благодать, и как я буду преображаться, как я буду истаивать в этом их непомерном обожании, становиться им, этим глубоким обожанием – как чистое, как истовое, как прозрачное.

И вдруг, глядя на эти перекошенные от восторга рожи, я почувствовал, как за шиворот мне кладут кусок льда – вся эта истекающая от слоновьего сладострастия толпа, ревущая от восторга и разбрызгивающая свои наэлектризованные слюни – господи! – это же, оказывается, и были те самые адвокаты справедливости, шоколадные топ-менеджеры надежды, ушастые попы прав человека, стилисты и юристы пластмассового добра, доброжелательные агенты кока-колы, гайморитные продавцы памперсов, визгливые бездельницы из фитнес-клубов йоги и тайцзи, стеклянноглазые завсегдатаи вокзальных пивных и вонючих баров, офисные гении и салонные остроумцы, профессура с набитыми ртами прописных истин, армии добропорядочных мамашек и папашек с какашками морали, упакованными в глазурь и целлофан то бишь, вся эта пошлая сволочь, бесплатно пользующаяся отсутствием рабочего класса, неумолимых контролеров в вагонах метро, стоматологов мудрости, жестоких и циничных крановщиков, эвакуирующими из автомобильных пробок в один мах, в два маха, ну, хорошо, пусть в три… А поверх толпы уже лез целоваться Андрюшка Василевский, директор аквариума, подплывал со своими вспученными губами, со своими зардевшимися, словно бы ягодицы, щеками, и стрекозиными глазами, исполненными нестерпимой голубизны, но, слава богу, уже и его отталкивали спереди, оттягивали сзади за фалды пиджака, принимали за ляжки и натягивали за подтяжки, и бедняга уже рыдал от наслаждения, красный и красногрудый, как с выпертой синей опушкой удод. И уже скандировали, напирая с задних рядов рогами, и подвинчивали в спины впередистоящих. И уже вырывалось языкастое и пламенное коровкино: «Ра-а-аман! Ра-а-аман!» Хлопало дымными клубами: «Да-ешь!..» И между вымени сисек рогов, копыт и сосков протискивались в декольте голубоглазые лохматые телочки, катились кругленькими, головотяпными зайчатками, мочились от удовольствия енотной мелюзгой, и выкатывались к моим ногам, и уже упруго подпрыгивали и резиновыми подскакивали мячишками, пытаясь ткнуться мне в ладошки своими влажными горячими носами. И тогда вдруг, закусив губу, сам Господин Матриарх, украшенный усами белых лилий, с муравьиной своей бородой, с синим гусиным подбородком, утопающим в белоснежном жабо густых подосиновиков уже выезжал мне навстречу на этом блестящем, вылепленном из овечьих, смуглых, если не сказать иссиня-черных каловых шариков, на своем Великом Коровьем Божестве, и в руках его плавала пальмовая ветвь Каннского кинофестиваля, а на груди блестел надраенный до невозможности значок с фон Триером. А из-за спины Коровьего Божества, из-за смородинового куста насмешки уже высился худой и с простреленной грудью прокурор, и, как зубастая, скалилась, пролетая и звеня восторженными ежами, ятями и твердыми знаками мертвая учительница-валькирия.

– Док… ты же… ты же обещал… Беатриче?

Лицо Дока – потное, глянцевое – блестело от удовольствия, я так и чувствовал, как оно возвышается над моими ушами; как оно благоухает духами, заглушая резкий резиновый запах новенького, только что купленного, мяча.

– Нет, нет, это же не порок, это же добродетель, – бормотал он еле слышно, вывернутыми от волнения губами, слегка побрызгивая мне в слуховой проход и на мочки прохладной, быстровысыхающей слюнцой. – Гордыня и гордость – разные вещи, держи удила, на тебя смотрит весь мир.

– Док, ты обещал мне Беатриче.

– Тиш-ш-ше… – прошипел он, больно задавливая мизинец у самого моего ногтя, так, что я чуть не закричал.

А рядом уже вырастал на глянцевой овечьей скульптуре Коровьего Божества высоко гласный Господин Матриарх, и уже величественно склонялся ко мне с потолка своего прободения, как люстра, отмахиваясь полупрозрачной пальмовою ветвью от надоедливо жужжащей учительницы, и торжественно поблескивая фон-триеровским значком.

– Наш, наш, – уже лобызал он меня в обе щеки с высоты Коровьего Божества, – наконец-то у нас появляется свой, свой!

И его дыхание, чудесное, кариесное, волшебное, смешанное с ароматом лилий и густым гусиным запахом подгнивших подосиновиков, обдало тонкими невидимыми брызгами все мое, до самых кончиков ушей лицо, и уже невинной принцессой входило это облако мельчайших брызг в мои королевские ноздри, неслышными туфельками пробегало через дыхательное горло в бронх, опускалось, покашливая черноватой кашицей в легкие. Головокружение, радужное, карусельное, тошнотворное, заставило меня прикрыть глаза и я с наслаждением уже терял сознание.

– Скорее! Скорее! – теребил меня за руку, как краб, как будто хотел оторвать, Матриарх. – Скорее на встречу с Беатриче!

Грянул, оглушая и ослепляя литаврами, оркестр. Загудели и засияли, налетевшие вдруг невесть откуда, духовые трубы. И Матриарх, величественно помахивая пальмовой ветвью, повлек меня за руку на высокую, залитую ярким светом, сцену, украшенную розоватыми бумажными цветами, посредине которой возвышалась огромная белоснежная кровать.

Но лишь только я поднялся по ступенькам, как ко мне вдруг подскочил Док и яростно, со всей силы ударил меня кулаком по лицу. И малиновый гул звонко, как от колокола, закачался в моей голове.

– Отвечай, кто есмь Беатриче?! – закричал он мне в самое нутро слухового прохода, где все еще раскачивалось и плыло стеганое колокольное одеяло.

– Китаянка?!

И он оглушил меня новым ударом своего тяжелого, как свинцовое ядро, кулака.

– Бывшая жена?!

Еще один громадный удар накрыл меня звонким малиновым ознобом.

– Сестра дона Хренаро?!

В каком-то иссиня-вафельном глубоком обмороке, среди каких-то африканских роз я повалился лицом вниз на белоснежные пододеяльники и, прорывая тонкие кружева, полетел вниз… прорывая кальсоны, малосольные огурцы, обрекая наивность маленьких свекольных мальчиков, издаивая козьих и черных шлагбаумообразных козлов… полетел глубоко вниз, в какую-то багряную раскаленную шахту, где навстречу мне уже свистело и мяукало, гикало и хохотало, и веяло чем-то ледяным, что я видел, да, видел, как в зрачки, да, в зрачки, как резью, да, как резью, ибо крошевом острым, да, крошевом мучительным, и как кто-то уже приоткрывал на порошках зеленоглазый, и как кто-то уже освещал светозарный, какое-то промерзшее до голубизны… И уже пело надсадно и гундосило в нос, и прижимало, как Солнце и Луну, чтобы дышать стало труднее, и назначало на длинных струнах, и встреча, да, налетала встреча, с Беатриче, да, налетала с Беатриче…

Глава 6

Пруст и Рембо

Поэт пишет для Музы, подобно Прусту или Рембо он преследует в себе идеальные цели. Каждый художник озабочен, прежде всего, поисками своего и только своего пути. Траектория же его поисков вторична. Пруст обретает время не в воспоминаниях о своей жизни, а в том, какие сущности он собирает. Он находит, прежде всего, трансцендентное знание о мире, а его «обретенное время» – всего лишь метки. Пруста притягивают идеальные сущности, и он отдается их притяжению, догадываясь, что, в конце концов, один идеальный образ просвечивает и через Жильберту, и через Альбертину, и через все другие его любови, среди которых могли бы быть и другие встреченные им женщины, как например, мадмуазель Стемарья или Андре, или даже сама герцогиня Германтская, как ими, быть может, была и его мать, и его бабушка. Потому что возлюбленная всегда одна и та же, как это постиг еще и его старший друг, узнавая в Одетте творение Боттичелли. Так разворачивается бесконечная линия – последовательность подаренных Марселю Любовей, его вечное возвращение. И Пруст – не гений памяти, он гений реальности, потому что для него все здесь и ничего нет там. Пруст – гениальный разгадыватель знаков. Задачу искусства он видит в познании, Пруст философ, надсмехающийся над претензиями логических построений; он верит лишь своим ощущениям и проясняет для себя их идеальность. И сама Муза помогает ему искать Себя. Он приходит к познанию, что все, что с нами происходит, даже если это и несет нам страдание и боль, имеет божественное происхождение, ибо так и только так могут донести до нас свое послание наши скрытые идеальные сущности, и лишь в горести этого пути можно обрести ту странную ясность, которая открывается нам в искусстве, которая только и остается нам в радость и в утешение. Нет ничего случайного в этом мире. То, что следовало бы назвать случайным, не должно задерживаться в памяти, ненужное и пустое, оно не должно и обретаться. Но из мимолетного впечатления от вкуса размоченного в чае пирожного «Мадлен» может вырасти воспоминание о Комбре – стране детства. И Пруст обретает себя, а не Жильберту или Альбертину, воспоминание о матери или о бабушке, он обретает и исполняет свое предназначение. Он разгадывает всю загадку широты жизни во всех ее, данных ему, проявлениях – и в ужимках светского салона Вердюренов, и в разговорах с бароном де Шарлю. Пруст пытается разобраться во всем случившемся, во всем происходящем, как это делает детектив, отделяя правду от фальши, а истину от лжи, выкристаллизовывая по крупинкам золото того, что есть, и не доверяя тому, что хочет только казаться. Пошлость, пронизанную глубокомысленными фразами, помпезную пустоту так называемого знания, с особой прозорливостью Пруст наблюдает в докторе Котаре, это медицинское светило материалистического мира наследует в свой «духовный мир» бестактности грубых причинно-следственных отношений с таблетками. Но даже и блестящий аристократ де Шарлю оказывается на поверку низменным, порочным извращенцем, которым управляет плоть, а не дух.

Но если все истины только здесь, и никаких других истин нет, то тогда зачем воображение? По Прусту для обретения реальности и познания себя достаточно лишь тонкого и разумного всматривания в свои ощущения, ему не нужен философский метод. Достаточно только Платоновской метафизики идей. Нет никакой другой жизни, и она и не нужна. Задача присутствия – принять свою собственную судьбу.

И вот здесь мы задумываемся об опыте Рембо как кардинальной попытке отказаться. Отказаться не только разгадывать те или иные знаки – отказаться от всего поля их многообразия, от всех ощущений и впечатлений, от всей так называемой реальности, сознательно и бесповоротно деформировать все свои чувства. Не для того, чтобы придумать, создать другую реальность, а для того, чтобы дать какую-то другую, абсурдную возможность проникнуть в себя все тем же изначальным сущностям, которые так зловеще искажены этой реальностью в тех образах, чувствах и ощущениях, которыми непосредственно представлен для нас этот мир; тем сущностям, которые уже не могут к нам пробиться, потому что этот мир давно уже стал воплощением великой лжи, маревом иллюзий – с какой-то адской целью увлекающих нас прочь от истинного мира платоновских идей. Осознав безнадежность положения, Рембо доверяет теперь лишь своему «Пьяному Кораблю», он догадывается, что надо умертвить экипаж, подставив его под дикие стрелы индейцев. Ибо только сам, без правил, в своем священном безумии, отдаваясь всем ураганам и страстям, минуя опасные «невероятные Флориды», Корабль сможет прорваться сквозь железную паутину причинно-следственной лжи, пробить стену этого лживого неистинного, навязанного нам кем-то «багрового неба», спасаясь посредством своего и только лишь своего воображения. Наши чувства ведут нас только в этот мир, в мир лживых повторений. Наш повседневный опыт и наше обращение к законам природы лишь превращают нас в неумолимый закон, приправленный для новизны восприятия ничему не обязывающей алеоторностью. И только воображение с его непредсказуемостью, с его дикостью разрывов и скачков еще остается нашей последней надеждой. Таково обретение времени по Рембо. Не в реальности, а в воображении ищет Рембо свою идеальную возлюбленную. Подобно древнему Адаму, он творит ее сам, мистикой своего ребра придавая ей родство с самим собою; ибо его возлюбленная – это его сестра. Рембо творит свою возлюбленную в вихре своих ледяных видений, задыхаясь от сорокоградусной жары в Абиссинии, в городке под названием Аден – Аден и есть Ад, недаром же он воздвигнут на месте кратера потухшего вулкана – Рембо творит свой идеал из самого себя, по ночам сжимая в объятиях случайную девочку абиссинку. Так, подобно Данту, проходит Рембо «ад женщин там внизу», так алчет он инферно своих расчленений и разрывов. Так собирает в себе единую и единственную возлюбленную, мистическую сестру – Диану – и Беатриче.

Пруст говорит нам только об этом мире, заданном раз и навсегда, он говорит о невозможности иных миров. Пруст оставляет нам лишь горькую радость угадывания.

Рембо же отвергает Демиурга. Он разрушает все знаки Его реальности, и, в конце концов, разрушает и самого себя, отказываясь и от писем провидца. Рембо выбирает Люцифера.

Глава 7

Собор

Резкий и тонкий запах апельсина. Он обернулся. Вагон качало. Одна из сидящих высасывала апельсин. Ее губы растягивались; крупные, красные, они обволакивали оранжевое и снова сжимались, оставляя на кожуре мокрый, быстро высыхающий след. Она была увлечена, и ее колени в коротенькой юбочке непроизвольно раздвинулись. Он не мог отвести взгляд. «Почему у них там ничего нет?..» – была мучительная мысль. Трамвай остановился, и Роман вышел.

– После алгебры хорошо, да? – звонко, соблазнительно рассмеялись за спиной.

Он хотел выбрать другую дорогу, но выбрал эту. Тропинка шла мимо озера. Три разукрашенных автофургона с надписью «Мороженое» застыли на берегу. Шоферы курили. Сидя на корточках, они смотрели на купальщиков.

Он вспомнил каток, который был здесь в феврале, когда она так смешно скользила и падала. Она каталась с пакетиком воздушной кукурузы, он зашнуровывал ей коньки. Тогда они кружили здесь вокруг странного сооружения из стекла – тысяча маленьких зеркал, словно осколки одного большого зеркала. Она не умела поворачивать и смешно, как цапля, переставляла ноги, а он говорил ей: «Пригнись, согни их в коленях». Он смотрел на нее, и для него она была только девочкой с длинной косой, в белой кофточке, в черном трико, карие глаза, она поджимала губки, как ребенок, да она и была для него ребенком, ведь он был старше ее на много лет. Потом он провожал ее домой, и она рассказывала, какая она дура; она хотела казаться взрослой и рассказывала, как напилась со школьной подругой и падала во все лужи, и ее поднимали незнакомые мужчины, и каждый хотел проводить.

Чумазый шофер пальцами выстрелил «бычок»; другой, полуголый и мускулистый, уже равнодушно накачивал баллон. Три девочки топили мальчика, по очереди подныривая под него. «Ты держи, а я сорву!» – кричала одна. Они хищно окружали его, оттесняя на глубину.

Солнце садилось. Он вспомнил его блеск в иллюминаторе и то, как тень одного человека совместилась с другим, когда самолет заходил на посадку.

Еще вчера – нарядный, как шкатулка, собор Санта-Мария-дель-Фьере, красный подиум, и два бронзовых пеликана, и бронзовый змей, обвивающий подсвечник; распятие было рядом, но он не мог себя заставить думать о Боге. Теперь он стоял в своей комнате. Солнце село. Звонить ей не было смысла: все было кончено еще в марте. Никто никого никогда не вернет.

– Беатриче… – закрыл он глаза и заплакал как ребенок.

«Почему же все так случилось? В твоей комнате зеленая лампа, а под ней иконка Богоматери всех скорбей, бабушка входит и зовет тебя ужинать, и ты говоришь «сейчас», а сама включаешь зеленую лампу, потому что солнце село, уже скрылось и трудно читать, наступили сумерки – время, когда и ты вспоминаешь, что могла бы быть счастливой…»

За окном забренчали на гитаре, запели. Роман вздрогнул, открыл и вытер глаза. «Частная жизнь» – так называлась газета, которую он купил в аэропорту, она лежала на столе. Там были эти телефоны – фирма «Марина» и фирма «Настя», фирма «Ольга»… «Наши девушки самые лучшие в мире, они помогут вам забыть обо всем».

За окном скандировали:

– Горько! Горько!..

Агент привез через два часа. Крепкий парень с тонким разрезом на шее, он долго подобострастно извинялся, выпрашивая еще десять долларов на такси («Сломалась наша машина», – объяснял агент), и Роман согласился, опасаясь, как бы тот не увез девушку обратно. От парня пахло мазью Вишневского (шрам был свежий). Он с детства ненавидел этот запах: когда-то ему покрывали мазью Вишневского сильный ожог.

– Значит, поднимаем, – сладко, противно закивал парень.

«И чего такой?» – подумал Роман.

Ее подняли в лифте – агент и еще двое молодцов. Маленькая, взгляд волчком.

«Не принцесса».

Ее провинциальная стрижка под мальчика, тонкая шея, тонкие обнаженные руки в коротких рукавах – ее хрупкость рядом с бычьей фигурой агента, пожалуй, внушала бы жалость, если бы не все тот же дерзкий, вызывающий взгляд.

Он расплатился – помятая стодолларовая бумажка – и дал еще, по обещанию, десять.

– Один на один? – спросил агент, осторожно заглядывая в кухню и комнату. Парни стояли как каменные.

– Один на один, – подтвердил он, как и по телефону.

– Мы вернемся ровно через два часа, – сказал на прощание агент, с неприязнью взглянув в глаза. – Будь уже готов.

– Мне хватит, – ответил, не отводя взгляда.

Он закрыл дверь, и они остались одни. Она стояла у зеркала, скорее всего произнося в себе «чи-и-из», чтобы губы непроизвольно раздвинулись в дружелюбной улыбке, но взгляд по-прежнему выдавал ее.

Она все же улыбнулась.

– Туфли снимать? – спросила с фальшивой послушностью.

– Да, – глухо ответил он.

Она сняла и прошла быстро в комнату, села сразу на диван. После улицы пол, очевидно, показался ей холодным, она поджала одну ногу к другой.

«Как в милиции».

Сейчас, вот сейчас она разденется без лишних слов, чтобы он сделал с ней то, что хочет, чтобы забыть, забыться, что теперь один, один.

«Беатриче, почему так жестока жизнь и так горька и сладка подмена…»

Он посмотрел на девочку и спросил:

– Как тебя зовут?

– Оля, – оживилась она. – А мы будем пить вино?

– Вино. – Он горько усмехнулся.

– Да?

Она вдруг весело засмеялась.

«Очевидно, внешне я все же не так ужасен», – усмехнулся и он.

– А как тебя? – спросила она.

– Что?

– Зовут?

Он налил кьянти, красное, которое привез из Флоренции, и усмехнулся.

– Дон Хренаро.

– За любовь, дон Хренаро, – усмехнулась и она, поднимая бокал.

И он снова заметил в ее взгляде то же дерзкое выражение.

Они чокнулись и выпили.

– Ну, ближе к телу, как говорил Ги де Мопассан, – сказал он, поставив бокал обратно. – Прими-ка душ иди, а я потом сам тебе принесу полотенце.

Она медлила.

– А еще? – вдруг подняла бокал.

Он пожал плечами и разлил опять. Она выпила и показала мизинцем на книги:

– Ты математик?

Это были книги Дока.

– Естествоиспытатель, – усмехнулся Роман.

«Когда-то мне казалось, что это просто, что это слишком просто: возвратно-поступательное движение шатуна, который входит и выходит в – из хорошо смазанной муфты – когда-то я все мечтал изучить квантовую механику, как дон Хренаро».

– А это что? – кивнула она на мраморный предмет.

– Собор Санта-Мария-дель-Фьере.

Он посмотрел на макет.

– Ты там был?

Дуомо, где он сидел еще вчера, слушая, как настраивают орган. В соборе было холодно. Мастер играл, а ученица спускалась вниз и слушала, а потом что-то громко говорила мастеру, лица которого не было видно, а он очень хотел увидеть его лицо. В соборе было холодно, а в комнате на одной из улиц вблизи вокзала Санта-Мария-Новелла было жарко: два электрокамина, каждый по тысяче ватт, один стоял у широкого окна, где, расставив ноги в черных чулках, сидела проститутка…

– В ванну иди, – глухо приказал он.

Она фыркнула и поднялась, дрогнув всем телом так, что его внезапно и остро пронзило желание.

– Или нет… Сюда.

Он грубо схватил ее и завалил на диван, одной рукой держа за шею, а другой нащупывая узкие трусики. Она не сопротивлялась и даже изогнулась в спине, помогая ему.

– Только не рви белье.

– Я не рву.

Он повернул ее голову, поймал губы, рот, расстегнул брюки, закрывая глаза и вздрагивая от горячего прикосновения ее пизды.

Делать, делать, делать, ибо это делается. Надевать, надевать, надевать, ибо это снимается и надевается опять…

– Е-е-е, – попробовала она вырваться.

– Потерпи! – рот ей зажал.

И наконец, приподнялся и откинулся наискось, дернулся и обмяк.

– Фотограф, – захихикала под ним блядь.

…собор Санта-Мария-дель-Фьере и эти низкие флорентийские стулья с высокими спинками-полочками. Молящиеся вставали и шелестели листами псалмов. Если откинуть голову, думал он, голова ляжет точно на полочку, и это будет как гильотина. Он знал, что Бог есть и что Бог есть любовь.

Она внезапно выскользнула и, отодвинувшись, стала разглядывать его лицо.

– Ты такой жадный. У тебя что, давно не было?

– Чего?

– Любви.

– Любви?!

Он засмеялся. И мучительно закашлялся.

– Что с тобой? – Она испуганно отодвинулась. – Ты что, с ума сошел?

Он поднял голову и посмотрел на эту маленькую, голую. Она отпрыгнула и, поджав ноги, села на ягодицы, ее колени были разведены, и это, маленькое, аккуратное…

«Почему у них там ничего нет?»

И вспомнил вдруг, как украл у Беатриче ее старый читательский билет: там была ее фотография.

– Что ты так смотришь? – испуганно сказала девочка. – Налей мне еще вина.

Она взяла со столика у дивана пустой бокал и играючи протянула к нему. Он нехотя поднялся, облапив по дороге ее маленькую грудь, ткнулся носом в шею, потом налил – все же сначала себе и только потом ей.

– У тебя есть кто-то постоянный? – спросил.

Подумав: «Что за дурацкий вопрос…»

– У меня есть муж, – усмехнулась она, глядя на него поверх бокала.

– И кто он?

– Крупье.

– Крупье?

Он с удивлением посмотрел на нее.

– Так, значит, ты богата?

– Да. – Она зажигательно засмеялась и поджала плечо так, что он снова услышал в себе, как шевельнулось это – слепое, мучительное.

– Он что, старик?

– Он такой, как ты.

– Ты… любишь его?

– Да-a!

Она звонко засмеялась, глядя с насмешкой.

– Тогда зачем ты делаешь это?

– Нравится, – ответила вдруг бесстыдно и дерзко.

И, не отводя взгляда, еще слегка раздвинула колени.

– Ты просто блядь, – сказал он, чувствуя снова, как разгорается кровь.

– Это правда, – ответила она с какой-то ослепительной ненавистью, прекрасной ненавистью, словно освобождаясь от чего-то.

Он взял медленно из ее рук бокал и поставил. А потом тяжело, жадно навалился, подминая под себя. Подрагивая в его объятиях, она сначала нарочно уклонялась, распаляя и распаляя еще, и вдруг замерла. Он начал.

«Зачем, зачем такое наслаждение, Господи?!»

Потом приподнялся на руках, чтобы взглянуть под себя, чтобы увидеть эту последнюю правду: как там, под ним, его тело входит в ее. Она усмехнулась, безжизненно и глупо скосила глаза, открыла рот и перестала дышать.

«Играешь…» – Он вдруг разозлился и теперь продолжал, двигаясь все резче и резче.

Резче, еще и еще, ловя себя на просыпающейся жестокости. Она задышала, нелепо изображая теперь предсмертные судороги.

«За что, Беатриче?!» – вдруг ощутил горечь слез.

Его рука скользнула вдоль тоненькой ключицы и неумолимо легла на горло этой маленькой кривляке.

– Кричи! – сжал вдруг со всей силы под кадык.

Она захрипела, испуганно тараща глаза:

– Ты ш-што, дура-а-ахк?

Забилась, толкая коленкой, хотела вырваться. Но он навалился крепко и сжал еще, не отрывая взгляда от ее перекошенного от ужаса лица.

– Па-шэ-му? – прохрипела она с каким-то страшным детским удивлением.

– Потому что любовь смертельна, – тихо ответил он.

Глава 8

Мистическая caca

Точильное солнце, вращающийся жаждущий наждак, вакуум ноздрей, густой бойлерный вдох, простота расширения грудной клетки, геометрия проникновений, спазм, внезапное мучительное сияние выточенных и сверкающих, падающий вниз по касательной Брэгг, голод волков на воде. Таков фокус, обман и поворот вокруг пальца. Таков и Karn Evil IX, император Онтыяон, выезжающий на кровяных мотоциклах на последние страницы «Brain Salad Surgery» с пронзительностью крика голого ночного велосипедиста. Прочь, прочь, прочь, дилетанты фейсбучной машинерии, паровозные разработчики лайков, вам не поймать Пьяный Корабль. Подобно фаршу воскресения Корабль пролезает в свежее мясо, дышащее в расщелинах звезд. О, невидимый предстоящий факт наших единственных антимиров, о, громадина Контрнового Завета, о, скрытый в темных чертогах хаосов ослепительнейший и блистательнейший Олимп Иллюзий.

О, Беатриче…

Как циклы Кали Юги, просыпаются наши взгляды, как пьяные корабли продирают они наши веки, трут солнечными и наждачными, открывая ворота разбитого вдребезги мира. О, бритва Оккама, обнажи наше дымящееся нутро, и пусть чудовищные нутрии поднимутся из глубин нашей ночи. Так вечером мы призываем золотую воду из недр разорванной земли. Кто учится плавать в широких маяках за шиворотом, уж не сам ли Кетцалькоатль? Так снова мы бьем бурятов по головам, и буряты вращаются, как белки, в лестничных клетках, вдоль вымазанных рыбьим жиром перил. А мы снова напеваем регтайм с первой стороны «Brain Salad Surgery» про вышибалу Бенни. И допив кефир, конечно же, выезжаем.

– Послушай, Хренаро, – сказал Дон Мудон, – по-моему, мы их классно наебали.

– Не дыши летом вокруг широкой листвы.

– Только голубая тропинка лунного тихо, как чу?

– Тогда и козырьки крон и строгие, как сторожа, деревья.

– В просветах за черными их силуэтами на синем Млечный Путь.

– Ну и что, что наебали, – пожал плечами Дон Хренаро.

И, присев над мотоциклом, подтянул задние гайки переднего тормоза бесстрашных.

Топливо было в баках, конечно же, А-93. Все честно, без размесов, без спекуляций и эякуляций над радужно-гнойными идеалами правильного письма, все по-честному.

– А если они догадаются? – все же спросил на всякий случай Дон Мудон.

– Ни хуя они не догадаются, – сказал Дон Хренаро. – Только не ссать в бензин.

– Пригодится из колодца напиться?

– Я тебя знаю, стоит отвернуться.

– Дон Хренаро, неужели ты обо мне такого плохого мнения? – расхохотался Дон Мудон.

А Дон Хренаро вынул из бака заправочный, хуй его знает, откуда взявшийся пистолет.

И уже готовы были кровяные мотоциклы завестись с пол оборота, стоило кому-то свыше изречь гортанный изыск. Как…

– Переночуем? – спросил вдруг почему-то Дон Хренаро.

– Замужем, – согласился Дон Мудон.

Ночь тихо заблестела на поляне. Чуть ниже, по дороге, где лес поднимался, оттачивая выпью синь (а что, разве выпь не птица?), как флаги реяли и бесшумно развевались поверх лохматых ночные молчания тишины. Знобило филином и совой, и уже отпускало, как будто светился на вылете – найди где – звездный час. В кончиках пальцев как Большой Медведицы, так и Малой стояла Полярная звезда.

– Слышишь, поворачивается? – прислушался к скрипу Дон Хренаро.

Он был склонён в перпендикуляре прислушиваний, и Дон Мудон ясно увидел его на картине ночного. В правом нижнем углу, как по диагонали, когда вскидывается проблеск.

– Надо ехать, – тревожно сказал дон Хренаро.

– Мы же хотели переночевать?

– Нельзя кроватей.

– Анзер не ждет.

– Анзер? Ты сказал – Анзер?

– А ты что думал?

– Это ты думал, что только Шанхай.

– Но Дока не обманешь.

– А при чем здесь Док?

– Потому что ты и есть Док.

– Послушай, Дон Хренаро… Если я Док, то ты…

Дон Хренаро нахмурился. Он должен был нахмуриться в тени самого темного из деревьев, в ночи, в том дупле скрытого до пуповины ребенка, которого уже хотели купать в эмалированной ванночке, поставив ее на горящий примусный газ, – а он еще не родился. Влажный мокрый и окровавленный он лез через матку, расширяя себе проход теменем с редкими золотистыми волосинками, зализанными предродовыми водами, отошедшими и ушедшими издалека, как очки для компьютерной близи.

– Мистическая саса, – прошептал Дон Мудон губами леса, скрытых караулящими карликами пней и белых гандикапных грибов.

Длинная полуразлагающаяся гадюка с желтыми злыми треугольниками глаз уже выползала на дорогу.

– Пс-сс, фельдфебель, – усмехнулся Дон Хренаро. – На время операции звать Романом.

– А если не получится?

– Дон Мудон, ты же и есть хлеб и вино. Так притворись же. Разве ты не знаешь истину? Как будто.

Гадюка зашуршала и поползла, оставаясь как будто на месте. Она была уже совсем близко, уже можно было наклоняться, и хватать ее, и подбрасывать, и ловить ртом и глотать, проглатывая на самую глубину горла, в звенящее голубым кефиром сердце, куда она, соскальзывая, уже устремляла бы свою треугольную голову с кривым острым зубом, исполненным синего красивого яда, но это было бы ошибкой, поддельным деланием, всего лишь задевшим за звезды, а надо было действовать наверняка. Дон Хренаро все знал очень, очень, очень, осень, а не очень, ведь это было лето, сезон в аду, и значит, все-таки очень – хорошо. Как разрешение в жару и бородатое бросание с мостков в ледяную воду озера. И потому, что он не утонул, а, схватив за хвост вспенившуюся и обнажившуюся вдруг змею, вывинтил ее в воздухе и, раскрутив по орбите, забросил в зашуршавшие и побежавшие, как голой золотой жопой, кусты.

– Кончай наяривать, поехали, – закричал тогда Дон Мудон, усаживаясь на понное и нипельное и дергая кикстартер гнезда с двумя дикими птенцами-газами, которые тоже были те самые неистовые ангелы-глаза, изображенные Леонардо и Боттичелли.

И тогда Звезда Утренняя и Вечерняя заблестела на горизонте.

Глава 9

Приближение к дону Хренаро

Роман падал в шахту, в которую его сбросил Док. Это была славная шахта, пробитая сквозь антрацит гордыни, где внизу уже блестел добрый Люцифер. Это блестел его левый глаз, глаз лакея и старика, прислуживающего гордецам и освобождающего, как пенный из серии огнетушительных аплодисментов, каркающих летающих пизд, стареющих карликов молодежного жюри и прочая, прочая.

И здесь никогда не было Беатриче. Роман знал, что ведь она же не рыба, клюющая на вокзал.

Но был и другой Люцифер, и его другой глаз – утренний, правый, навстречу которому Роман сейчас мчался по одинокой лесной дороге. Это было шоссе, едва обозначенное на карте, региональная дорога, проходящая среди заброшенных поселков и городков, в низинах обычности русских пастбищ, скрытых в предутренних туманах, и весь неброский реализм этой последней поездки казалось бы восставал сейчас неясными контурами, что кто-то, возможно, уже вдыхал запахи свежих после дождя жасминовых кустов, безумно и весело пролезающих через покосившийся деревянный забор, и, вздыхая отмечал бы загадочное совпадение своих воспоминаний, ведь тогда Дон Хренаро наверняка останавливался у одной из таких калиток, замечая девушку в белом, поливавшую из ковшика цветы.

Это могло бы случиться и во Флоренции, куда он приехал опять же один, пусть и не на мотоцикле, а прилетел, как обычный человек, на самолете, много лет спустя или гораздо раньше, а может, и немного позже, разумеется, авиалайнер возможностей это позволял, прямые рейсы воображений, такое до боли простое и знакомое, повседневное и банальное, за которым никогда не откроется никакое Комбре. Впрочем, дон Хренаро был уже далеко и не мальчик, когда его мистический брак со своей маленькой сестренкой был уже и предтечей, и разрешением, и началом серии и ее концом. Он знал, что, конечно же, каждый раз обманывается, что каждый раз он что-то придумывает сам себе, и что это и не может кончиться ничем иным, кроме… Ведь первая любовь зародилась не в этой истории, а была всего лишь возможностью, к которой только и стоит устремляться без всякой надежды на возвращение.

Дон Хренаро, конечно же, знал, что возвращаться было нельзя, потому и выбрал это странное, довольно опасное средство, которое обычно используют те, кто не доверяет закрытому пространству кабины и прозрачной стене лобового стекла, несмотря на знаки разбитого зеркала.

Конечно же, это могло случиться и на Ангаре, о чем так любил вспоминать Док. Это были их подвиги с прыжками с моторной лодки на борт старенького теплоходика. В те времена они заколачивали шифер на крышах Манзи. И как-то, в один из выходных пошли прогуляться вдоль каменистого русла узкой реки с тем же грустным названием, они решили посмотреть тайгу. Роман тогда остался на берегу другой – широкой – реки под широким названием Ангара. Он решил провести воскресенье, загорая в мелкой заводи, созерцая мальков хариуса, так невинно пощипывающих его за золотистые волосики обнаженного тела. И Роман не видел, как дон Хренаро полез на высокую скалу и чуть не убился, застряв на одном из карнизов. Он не знал, как спуститься. А внизу были острые камни обмелевшего русла реки с грустным названием… Это могло произойти и в Приэльбрусье, ведь дон Хренаро всегда так любил высоту – слепящий снег, белизна ледников и пронзительная синь распятого неба… Еще одной из возможностей было мало кому известное путешествие на Камчатку. Многие знали, что дон Хренаро обожал вулканы, он часто рассказывал о них, искал в интернете фотографии извержений.

Но что бы это было за приближение к дону Хренаро, если бы Роман полетел на Камчатку, а не в Шанхай. И не было бы это лишь одной из уже когда-то найденных иллюзий, представить себе, как подобно Финнегану дон Хренаро в своем предсмертном сне, глядя, как из кратера к нему спускается огненная река, видит все отражения своей зеркальной комнаты? Док однажды сказал, что, скорее всего, дон Хренаро бросился в жерло еще до извержения и предпочел исчезнуть, сгореть и развеяться, как пепел, лишь бы никто не узнал его тайны, но на поверку это оказалась лишь красивая ложь.

Невысказанное молчание, чему бы только и следовало посвятить эти исследования, осталось далеко позади, так же как и девушка в белом с кустом жасмина, с которой Роман всего лишь обменялся многозначительностью взглядов, и которая тоже имела шанс когда-нибудь назваться Беатриче.

Во Флоренции Роман, конечно же, посетил ту самую галерею Уффици, где его давно уже ожидали две неслучайные картины. Одна – его любимый Боттичелли, хотя и ни «Весна», и ни «Рождение Венеры» (он, конечно же, останавливался и перед ними – о, эти несколько длящихся часами минут), но теперь, почему-то, его поразило «Благовещение», где ангел был скорее испуган своею вестью, и где Дева Мария словно бы отказывалась принять эту весть, как будто бы знала, чем это все, в конце концов, кончится. Но одежды будущей Богоматери, эротизм хитона, похожего на раскрывающееся лоно… Все же это была мечта, вся эта история, и, как всякая мечта, она была и неясна, и прозрачна, как всё то, что должно было бы быть, и пока еще не знало, а стоит ли становиться. В соседнем зале Романа нашел тот же самый сюжет, только исполненный на много лет раньше самим Леонардо. На картине да Винчи ангел был совсем другим, не трепетным и не идеальным, как у Боттичелли, а земным. Реальный ангел, во взгляде которого читалась реальная власть, и чьи крылья, в отличие от призрачных крыльев ангела Сандро, были плотными и тяжелыми, как у орла. Эти крылья отбрасывали реальную тень, и такому ангелу уже нельзя было не подчиниться, как и его вести, которая уже раскрывалась и в книге, лежащей перед Девой Марией. Этот первый, а не второй, ангел был словно бы явлен самой природой, и так его и написал Леонардо – припавшим к земле на фоне кипарисов земного пейзажа. И даже священный жест ангельской руки являлся словно бы из разрыва каменной балюстрады, за которой опять же проглядывала цветущая земля, с уходящей вдаль и чуть в сторону рекою, с виднеющимися кораблями, и где на горизонте поднимались земные реальные горы.

А потом был домик Данте, идеальная цель идеального путешествия, скромная комната под самой крышей, где были написаны бессмертные стихи, кровать, маленький стол у окна и низкий бельевой ящик. И вид из окна, из которого Алигьери когда-то в первый раз увидел Беатриче. В соседней комнате на стене Роман увидел изображение Инферно, та самая узкая воронка, по краю которой можно было спуститься к ледяному озеру Коцит, где в Джудекке пребывал сам Люцифер.

Но ведь не мог же Дон Хренаро проглотить здесь какие-нибудь снотворные таблетки, это был бы полнейший кич, и тогда со всей несомненностью бедняга попал бы в рай. Но если взросление есть избавление от восторженностей, то как все же быть с непонятностью и абсурдностью нашей жизни? Поступать или не поступать, тратить или не тратить? Или, в конце концов, дело не в этом? Любимые, кстати, слова Дона Хренаро. Ну, да – дело не в этом. Но тогда в чем?

После исчезновения Хренаро исчезла и его младшая сестра. Кто-то из наших знакомых (присутствовавших на том памятном дне рождения Дока) сказал, что ее видели в Белозерске, и что она собралась с некой реставраторской группой на Белое море, и что в разговоре она упомянула остров Анзер. Но почему для поездки в Архангельск, откуда можно было переправиться на острова, Дону Хренаро нужно было выбрать именно «ямаху»? Этого Роман и сам не мог понять. Скорее всего, это было одной из тех иллюзий, к Олимпу которых он был так устремлен.

До самого конца Роман все еще надеялся, что все это некий спектакль, разыгрываемый перед самим собой и, не будем скрывать истины, и перед другими, и что он никуда не поедет. Роман не догадывался, что уже не принадлежит сам себе и что им завладели те самые, идеальные, сущности. Он собирался продать мотоцикл в Архангельске и с неплохой суммой денег переправиться на катере на острова.

Глава 10

Karn Evil IX

Это была красивая дорога, ветер в лицо, дань Элюару, ветер, чьи прохладные руки Роман ощущал под рубашкой. То налетал, щелкая белыми столбиками, мост, и тогда сквозь их бегущую кутерьму весело поблескивала река. То плавно открывались новые повороты, наклоняясь в которые низко вместе с мотоциклом и почти касаясь коленом быстро вращающегося внизу асфальта, Роман испытывал на себе центробежную силу Земли. А то, взлетая на пригорок, – центростремительное притяжение Солнца.

Светило было уже высоко, оно весело постреливало из-за верхушек гроздьями радужных вспышек, как будто бы во всю мощь зазвучал вдруг эмерсоновский «Karn Evil IX». Непримиримое торжество жизни, звенящая вера в свое избранничество и раскрывающееся пространство, весело разбегающееся вперед, поднимающее взлетающих с обочины птиц. Роман не помнил наизусть слов этой пьесы, единственное, что он знал с этой пластинки это «Still… you turn me on». Ну, хорошо, ведь за синтезатором все равно Эмерсон, беззвучно рассмеялся Роман, да, за синтезатором Дон Хренаро. Слева налетал голубой магазин. Какой-то маляр с широко раскрытым ртом, жмурясь от солнца, красил забор.

Do you wanna be an angel

Do you wanna be a star

Do you wanna play some magic

On my gitar…

Самосвал выскочил из-за угла. Рев сигнала, перекошенное лицо шофера, огромная черная баранка и неумолимость налетающей балки бампера. Бесшумный хлопок. Белый и ослепительный свет…

– Роман! – заорал Док, наклоняясь в самое жерло вертикально уходящей вниз шахты, откуда эхом доносился нестерпимый металлический лязг, остатки какого-то страшного скрежета.

Он присел на розовую подушку кровати и дико, дико расхохотался. От смеховой судороги поджало живот и слезы выступили на глазах.

– Вот тебе и катастрофа замысла.

Из жерла потянуло гарью. На задних копытцах застыли коровки. На глянцевом Коровкином Божестве замер Господин Матриарх. И неслышная тишина поразила зал. Скорбь нестерпимая сковала в недвижности многочисленные члены, как будто невидимый мороз пронзил и пронизал невидимыми нитями все пространство огромного зала. В горло уже протискивалась судорога. «Пустите, пустите», – умоляла она, сглатывая и сглатывая. И что-то напрягалось в горький комок и подступало к самому горлу, что уже не в силах, что уже невозможно терпеть никак, как будто рушится с дерева тяжелая свинцовая сова со стеклянными ржаными провидцами, что как острый надсадный клюв, как уже разрывается в крике…

Разорвавшая кожу кость, дрожащая как от холода жила, осколки зеркала в мозговой каше, погнутый руль, лопнувший бак, кровь, бензин… Маляр застыл, капала на его ботинок краска.

– Беатриче.

Нет ответа. Кто это сказал? Чей это был голос? Ответа нет.

– Беатриче.

Кто-то опять, кто это сказал? Кто посмел, сука, гадина?! И снова тишина. Как будто никто ничего и не говорил. Как будто никого нет, и никогда никого и не было. И никто никогда ничего не говорил. Что ты только лишь всегда обманывал сам себя, Дон Хренаро?

– Беатриче, прошу тебя, ответь.

… как из Москвы в Шанхай или Архангельск, а какая разница, пункт А или пункт Б, и не просто ли метим мы словами, если ты, о Муза, так жестока?

Люцифер утренний уже запрягал лучи лучезарного Корабля. Мохнатая нежная звезда, которую на предутренних дымках ресниц когда-то называли Венерой, уже бежала сказать ему, что она ждет, в маленьких башмачках, с голыми коленками, спотыкаясь о камни, что она, да, задыхаясь, что, и… переводя дыхание, что и она тоже… да, тоже ждет его, маленького мальчика, не хотевшего взрослеть, хотя он и так уже был такой взрослый, в тени деревьев, на закате. А лучше сказать, на рассвете, что она сама такая глупая, что все так случилось, и что он ни в чем, ни капельки не виноват, и что как тот, кто стал, наконец, Доном Хренаро, как Рембо, кто стал Доком, как Пруст, и Романом – Доном Мудоном, стал и ее мистическим братом, разбившись где-то у Белозерска…

Глава 11

Вечное возвращение

О, Роман, мимолетное и преждевременное касается твоего лица. На вдохе ближе. А на выдохе дальше. Что там, на берегу, белый парус. Что не дави на грудь. Что тебе дали в руки весло. И что рыбы твои птицами стали. Ибо планы земли твоей давно уже врезаны в планы моря. И посреди неба разлита земля хризантем. О, Роман, зимы твои не бедны. И далекий дым не богат. Помни же, что побеждают кондотьеры. И даль воплощена в солнце.

Как древний Уроборос, который порождает миры, ты один посреди океана. Обломок мачты от «Наутилуса»? Планеты, дома, железнодорожные вокзалы, чьи-то носовые платки. Соль океана высыхает на твоем лице. Тротуары мыслей. Утренняя планета – вечерняя звезда. Куда понесет тебя ветер? Как много тех, кто хотел разжать. Жизнь – лишь маленькая смерть. Или мы по-прежнему снимся бабочке? Которая летит над океаном? Отнесло ее ветром с берегов ее. Какая Африка Западная и какой из островов Анзер? А кто твой отец? Может быть, твой отец это также и твоя мать? Чтобы ты снился бабочке? Что пустыня врезана в океан, Роман. И что не разбит твой мотоцикл. И еще реют наши черные паруса и желтые реи. И запечатана в Солнце кровавая Луна. Наперекор, вопреки, назло. Это подельники пусть по понедельникам моются. А наша звезда называется Люцифер. Она врезана в бесконечность, как врезаны в океан аорты и вены, поршни и клапана, и даже церкви ваши с лыжами и вальдшнепами. На куполах ваших альпинисты ваши висят. Забавно видеть, как они болтаются, срываясь, на своих страховках. Но у тех, кто правит свой путь в Эльдорадо, Анзер, Асгард или в город Цезарей страховки нет. У них банк другой. Держать такой банк не под силу ни одному из сильных мира сего. Эге-ге, попробуйте-ка заплатить по счетам Роману. Это вам не хухры-мухры.

«Наутилус», полный вперед!

Солнце запечатано в Луну и чудеснейший утренний зефир благоухает сиренью. С ветерком, с брамселями, что пролетают под светофорами, как давно созревшие виноградные грачи. Лицо Капитана Немо высечено из скалы молчаний. Остроконечный взгляд его колет, как стилет. Грезить Эльдорадо и Анзер – закон. Тот, кто точит ножи и пистолеты, уже готовит дыба и плахи. Пора плавить олово на ковшах. Нажимать и раскачивать под ногами. Не успели побриться, брадобреи? Пусть валятся с верхних полок. Кто порежется, тому первому повезёт в любви. Пусть летят чудесные бедняжки, ломая об осины спины, разбивая лбы о дубы, пусть разбрызгиваются и рассеиваются их мозги по опушкам. Вы упали не с вершины. Так перестаньте же ужинать с коммивояжерами и разделять трапезу с адвокатами и продавцами… И никаких, слышите, никаких разговоров о смысле жизни!

– Я зарабатываю довольно много.

– Больше двоих в квадрате?

– Троих в кубе.

– Кто знает, что куб – это третья степень, тот не может быть ни в чем уличен.

– Секреты на секстильон.

– Вы верите в секс?

– Я пью только кровь, миссис Кекс.

Открылись двери, закрылись двери. Роман вышел. Бабочка летела над Белым морем. Вокзал был маленький, а «Наутилус» стальной. Оставалось только раздвинуть рельсы. И пойти по пескам.

Коммивояжеры, агенты по недвижимости и прочая сволочь сидели, как воробьи. Как в рот воды набрали.

– Отвечайте, суки, где моя сестра!

А они сидели как мухи, пойманные за яйца. И у двоих из них было завязано. Они просто прикинулись воробьями, как Пикассо.

– Отвечай, где моя сестра! – схватил Роман одного из них за грудки и стал бить головой о перрон.

Но губы его не развязывались. Они были стянуты плотно.

– Гад! – Роман схватил мерзавца за волосы и потащил по коридорам.

Двери тамбура были вывернуты наизнанку. Высадившись на крыло, он нагнулся и стал бить коммивояжера головой о бушприт, потом об Эйфелеву башню, об носовые платки, о купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре и, наконец, о выхлопную трубу «ямахи». «Наутилус» шел через леса и моря, перекрестки и площади где-то под сто сорок тысяч миль в час. Капитан Немо лишь усмехался. Каждый удар коммивояжера о тендер стоил примерно около миллиарда.

– Отвечай, скот, где моя сестра?!

Мерзавец молчал и отхаркивался.

– Получай еще!

И Роман снова бил его о витрину, о пролетающие мимо провода, модемы, железнодорожные вокзалы и мачты. И фейсбучные лайки летели из-под его копыт.

Почему эти голуби сидели с завязанными губами и косили налево? Они хотели сходить налево и просто сходили налево, воспользовавшись моей сестрицей, как посудой? Мерзавцы… Роман возвратился обратно в тамбур мотоцикла, держа окровавленного коммивояжера подмышкой, как скатанный браузер. Второй по-прежнему сидел в углу и делал вид, что он здесь ни при чем. И вдруг! Вдруг…

Разошелся песок пустыни, разошлись волны. И в каюту вошла сестра. О, как она была хороша! Она села на лавочку напротив. Раскрыла бювет. И уже расчесывала свои дивные волосы. Она смотрела на Романа, как смотрят только раз в жизни.

– Я искал тебя.

– Я знаю.

– Я люблю тебя.

– Подожди…

В темных елках, проносящихся в дроке поезда, все еще скрипели слоны. Они ударялись лбами о шершавые стволы баобабов и смыслы их гирляндами рассеивались по полям. Альпинисты справляли Пасху. Один из коммивояжеров закашлял. Вероятно, ему стало стыдно. Он не хотел присутствия на сцене.

– Убей его, – просто сказала она.

– Ты хочешь, чтобы я убил его?

– Да.

– Как?

– Аккуратно разбей его череп славным белым топором.

– Я сделаю это.

– Развяжи ему губы, вставь в ухо стило и пусть заиграет музыка.

– А какая?

– «Brain Salad Surgery», конечно.

Бедняжка коммивояжер сидел, как пингвин. Он не смел даже пукнуть, он только тикал и икал, как часы. Словно бы ждал белого коня. И белый конь к нему вышел. Это был, конечно же, он – снова Роман, жрец невозможного. Погарцевав, он отхлестал мерзавца для начала хвостом. По щекам, разумеется, хотя их можно было бы назвать и ягодицами.

– На колени!

Коммивояжер зарыдал.

Роман ударил копытом ему в грудь, потом еще и еще, входя в раж. Бедняга обоссался.

– Где твоя жизнь?

Тот достал.

– Это все?

Коммивояжер кивнул.

– Почему так мало? Здесь всего тысяча евро в месяц.

Тот достал из-за пазухи еще две, или три…

– Кончай скорее, – сказала она. – И начинаем.

– Держи, – сказал Роман коммивояжеру.

И поджег.

И засунул коммивояжеру обратно за пазуху. Пламя зашуршало, пожирая бумажки.

– А теперь…

И Роман достал тот самый белый славный топор.

– Клянусь, я сделаю все, как ты сказала. Как ты сказала, мать моя алмазная, девочка моя хрустальная, любимая и блистательная моя сестра. Как ты нашептала мне – моя Эвридика, Диана, Лилит, Беатриче.

– Я… люблю тебя, Роман.

И тогда-то и заволновались коровки. Они подплыли незаметно. Конечно же, по волнам. И стали шумно взбираться по канатам на борт «Наутилуса».

– Послушайте, Роман, хоть сегодня и ваш день рождения, но не стоит так, однако.

– Эль, – произнес, не обращая внимания, он.

– Вы же знаете – зло бессмысленно.

– До.

– Вы все равно заплатите нам за все.

– Ра.

– Вы будете прокляты навеки.

– До.

– Ваше имя вычеркнут из энциклопедий.

– Ре.

– От вас не останется ничего.

– Ми.

– Послушайте, Роман, скажем вам по секрету, даже так вы не добьетесь справедливости и милосердия.

– Фа.

– Покоритесь, пока не поздно, закону сильных мира сего!

– Соль.

– Вы не сможете преступить.

– Ля.

– Мы просим вас, Роман, пока нас никто не слышит. Не стоит отрицать общепринятые ценности, даже если это – ложь.

– Си.

– Вы же обрекаете себя на вечные муки!

– До.

Примечания

1

«Мозг Салат Хирургия» – название диска группы «Эмерсон, Лейк энд Палмер» (прим. автора).

2

Френсис Бэкон – английский художник (прим. автора).

3

Лестница в небо (англ.).

Content

Андрей Станиславович Бычков
Олимп иллюзий

Часть 1 От королевской боли

Глава 1 Светозарное

Глава 2 Два романа

Глава 3 Лунный свет

Глава 4 Китаянка

Глава 5 Кефир и живопись

Глава 6 Вечное возвращение

Глава 7  «Brain Salad Surgery»

Глава 8 Прозрачная земля

Глава 9 Жиры прустианские

Глава 10 На погребальных кострах

Часть 2 На Бычьей звезде

Глава 1 Голос и голоса

Глава 2 Слепой должен встать

Глава 3 Башня

Глава 4 К мудрецам и министрам

Глава 5 Шанхай

Глава 6 Попирание праха

Часть 3 Олимп иллюзий

Глава 1 Вторая попытка

Глава 2 Где чернильница?

Глава 3 Слепыми, как ветер

Глава 4 Опера другая

Глава 5 Моби.ру

Глава 6 Матриарх

Глава 7 Сплошное надувательство

Глава 8 Никто никого никогда не знал

Глава 9 Плиз please начинай

Глава 10 Бэд Цэппелин

Глава 11 До зари

Глава 12 Предчувствие

Глава 13 Вечное возвращение

Глава 14 Либо

Глава 15 Дорогая моя гильотина

Часть 4 Вечное возвращение

Глава 1 Гребаная квартирка

Глава 2 Как будто

Глава 3 Как бы

Глава 4 Маски

Глава 5 Зеленоглазое

Глава 6 Пруст и Рембо

Глава 7 Собор

Глава 8 Мистическая caca

Глава 9 Приближение к дону Хренаро

Глава 10 Karn Evil IX

Глава 11 Вечное возвращение

Примечания