Михаил Хлюстов

УЧЕНЫЕ ДОСУГИ НАФ-НАФА

(популярная антропология, написанная свиньей)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эти записи попали в руки автора волей случая. Пачка разрозненных бумаг оказалась частью архива ученого поросенка, сиречь протоколами бесед с братьями и иными лицами. Наф-Наф попытался встать на чужую точку зрения, говоря от имени собеседников влезает в их шкуру. Местами замысел ему удался. Несмотря на огромную степень неопределенности, можно обнаружить в тексте своеобразный диалог.

По всей видимости, Наф-Наф готовил рукописи к публикации, и по этой причине повел в окончательном варианте повествование от лица человека, за которого поросенок так старательно пытался сойти всю жизнь. Слишком все усложнив запутав, свин так и не смог составить целостной картины. Вышло разрозненно, то в лес, то по дрова.

Тем не менее, в записках Наф-Нафа можно проследить попытку научного обобщения, отдельные мысли кажутся автору занятными, поэтому спешу поделиться открытием с публикой.

Спешу не торопясь, тороплюсь не спеша, зная тот еще поросячий ученый нрав, следствием которого у автора в руках может оказаться содержимое мусорной корзины. Хотя, ходят слухи, что для хранения рукописей Наф-Наф ничем иным кроме мусорных корзин не пользовался.

Есть версия, что Наф-Наф сознательно все запутал, заплел, спрятав где-то ключевые главы, вымарав главные положения… Так сказать, подложил свинью. Очень на него похоже. Чего еще ждать от существ его вида?

Рукопись без заглавия.

ЧАСТЬ I. ГОРОД

Сколько ни думаешь о Городе, неизменно в представлении о нем возникает некая тайна, «мистика города». Разгадка этой тайны есть и познание Полиса. В самом деле, чем отличается он от любого другого поселения? От вигвама, от деревни? Только ли тем, что селяне идут из деревни в поле работать, а в город приезжают отовсюду? Город — это вещь в себе, кристалл в растворе страны, где его внутренние точки фокуса, переливы света служат ему одному, а отблески граней, маня и зазывая, разлетаются на весь свет. Где же эти фокусы, где «глаз алмаза», через которые можно обозреть сразу всю вселенную города.

Структуры

Город невероятно формален, привязан к рельефу, к своим «семи холмам». В то же время он сам рельеф, совокупность строений, дорог, мостов, каналов, площадей, остальное смотри в картографической легенде. Город любят сравнивать со слоеным пирогом. Конечно, город немыслим без подземных коммуникаций, подвалов, чердаков и башен. Наличествуют и пригорелое человеческое «дно» города, кишащие подонками, и обывательская начинка, и жесткие корки администрации, и воздушные кремы городской интеллигенции с изюминками высокодуховных чудаков. Omnis comparatio claudicat[1]. Кулинарная метафора привносит мотив «града обреченного» на поедание или протухание в лучшем случае. К сравнению с пирогом можно добавить «запахи», мистику «черных зеркал» — подземный, адский двойник пороков, и зеркал хрустальных — Небесный Град, и кипение вихревых энергетических потоков людского муравейника.

Как ни странно мистический подход убивает мистику города, не столько «магию» — культурный миф, сколь саму жизнь с ее неуловимым мистицизмом. Только развалины кичатся своими градами китежами, воздушными замками, приведениями. У них все в прошлом, остались только призраки минувшего, скелеты в шкафах. Etiam periere ruinae[2].

Настоящий Город наделен живой плотью и кровью. Разумеется, следующая аналогия будет органистической. К скелету присовокупляется сердце, легкие, мышцы, покровные ткани и, конечно, мозг. В таком случае понять город так же просто и столь же сложно, как одного человека. Легко впадаешь в иллюзию общения с «головой» заходя в городскую мэрию. Никто не спрашивает при знакомстве с человеком историю его болезни или кардиограмму. В лучшем случае поинтересуются прошлыми заслугами. Точно так же в мэрии подадут парадную историю города.

При формальном взгляде (особенно на города американские — клеточная структура, словно клетки в тетради по математике) городские структуры более похожи на тартановый узор шотландской юбки. Квадраты кварталов пронизаны множеством разноцветных нитей, и каждый цвет легко различим: телефонная сеть, канализация, водопровод, электричество, газ, транспортные артерии. Внешне хаотично перемешанные, они создают индивидуальный и гармоничный узор. Иноземец видит в тартане только красоту сочетания цветов и размеров клеток, хайлендер читает его, как книгу, где каждый элемент: толщина и цвет нити, расстояние между ними, их количество, цвет фона, многие другие нюансы указывают на область сюзерена, клан, ветвь рода, иные, чисто шотландские тонкости положения обладателя тартанового килта. Похожим образом каждый человек в структуре города зрит свою «нить»: водитель видит магистрали, путепроводы, повороты, перекрестки, светофоры; сантехник — водопроводные и канализационные стоки-истоки, люки, задвижки, сгоны, колена, зачеканенные муфты; электрик — сети разводок, фаз, распределительных щитов, кабелей, проводов, шлейфов, шин; и так далее. На карте все действительно выглядит, как переплетение расчленяющих и вновь сшивающих ткань города нитей. Нити связующие плоть, они же вены-артерии снабжающие всем и отводящие все лишнее.

Плоскость покрывается островами: любой полицейский участок становится островком безопасности, равно как и любой сколько-нибудь захудалый кабак атоллом повышенного риска. Сыпь булочных и парикмахерских, лишаи зеленых насаждений, прыщи административных зданий. От островков распространяются поля как создающие реальные формы, вроде кампусов или чайна-таунов, так и зоны умозрительные но от этого не перестающими быть столь же реальными в сознании людей. Вспомнить хотя бы столь любимое средневековьем деление города на приходы, ставшие во главу угла храмы как центры духовного общения людей с богом и мирского между прихожанами. В век всеобщего утилитаризма церкви легко можно отнести к точкам сферы услуг (специфика не меняет значения) существующие не сами по себе, а тяготеющие к «бойким местам» подчиняясь градостроительным и иным планам и выгоде — порядкам весьма схематичным.

Логические структуры города вступают в противоречие друг с другом, даже если город стоит на совершенно ровном месте (что само по себе нонсенс). Города не возникают просто так, с бухты-барахты. Обычно это реки, удобные для защиты холмы и защищенные от ветров впадины, перекрестки торных дорог: удобный путь, вернее, конец пути. Приютившись на них бедным пасынком, город начинает свое собственное развитие, подчиняясь собственным законам. Холмы со временем осядут или будут срыты, овраги засыпаны, леса сведены. Малые реки заключат в наручники труб, превратят в улицы. Большие водоемы перехватят мостами, загонят в правильные русла гранитных и бетонных набережных, разветвят по мере эстетической и практической надобности каналами. Город позволит существовать остаткам ранее дикого пейзажа лишь в той мере, в какой ему будут необходимы, или насколько у него хватит сил их обуздать. Все предстоит заменить искусственными объектами: парками, прудами, туннелями, улицами. Город станет символом тех умозрительных построений разума человеческого, кой мнит, по скудости своей, необходимую и идеальную среду обитания.

Город сам запутывается в собственной логике. Город — капля упавших на карту чернил, расползающаяся из точки в пятно. Распространяющаяся из цента вширь во все стороны волнами. Застывшие в архитектуре, в культурных слоях волны времени, годичные кольца на срезе дерева, начиная с хилого ростка, продолжаясь корой крепостных стен, кольцами бульваров, обводных магистралей. «Голова» города распространяет поля флюидов, разбегающихся в пространство, несущих свежесть новых наростов.

Но что распирает город? Наполняющая его людская масса. Она переполняет крепкие сосуды кварталов перенаселенностью, разрывает их, выплескиваясь наружу. Определяет коэффициенты сжатия, силу взрывных волн, расползания, разрастания города. Коэффициент плотности людской массы множится на коэффициент ее деловой, производственной и невесть еще какой, активности, что заставляет то тянуться вверх дома, то углубляться в землю, то бежать окраинами пригородов. Скорости вздыбливания и разбегания — скорости исторической жизни города. Словно чертово колесо, раскрутившийся город выбрасывает жителей центробежной силой от центра к окраинам.

На языке психологов от демографии эмоциональной антитезой вынужденного бегства из центра называется «центростремительный восторг» — подсознательного ощущения умножения городских чудес при движении человека (особенно приезжего, особенно провинциала) к центру города. В таком случае должна существовать и «центробежная печаль», грусть исчезновения чудес. Изгнание из рая сопутствующее уходу из центра в спальные районы, где пульс города замирает, а прелести природы грубо лишены невинности и свежести. Теплоте уюта Центра следует душевный холод окраин.

Кругам города противоречат магистрали стремящиеся стать бесконечными, прямыми и ровными в оба своих неуемных конца по правилам геометрии столь замечательно связывающая две точки. Люди хотят передвигаться быстро и экономно. Разбегание города заставляет разбегаться и магистрали, множа и сочленяя их под всевозможными углами и образуя кресты, звезды, пауки развилок. Магистрали начинают прорастать в тело города подобно корневищам, добираясь мелкими отростками тупиков до всякого места. Теоретически пути склонны к формированию треугольных структур, с множеством усеченных секторов, сегментов. Треугольник спорит с окружностью, квадрат — с треугольниками. Города то щетинятся острыми углами, то вдруг выкидывают щупальца новых кварталов вдоль своих прямых. Транспортные артерии, предназначенные разряжать напряжение городской суеты и скученности, связывать разбросанные члены города, ускорять городской гомеостаз, обращаются в самодовлеющих монстров опутывающими и связывающими транспортными узлами, организуя (тем самым лишая свободы) транспортные потоки. Город делается заложником собственного внутреннего движения, прорубленных проспектов. Под их диктат подгоняют строения иначе град обречен завязнуть в болоте узких улочек, на которых не разминуться двум ослам.

Два измерения города: статика и динамика. Динамика — всевозможные магистрали, в своей сути предполагающие движение. Статика — жилища, стабильные, «приземленные» изначально даже если стоят на воде. Что есть город? Клубок улиц, вдоль которых выстроились дома? Или кварталы вынужденно разделяющих себя пространством и образующим проходы разнообразных форм?

Жилище (как правило прямоугольное) привносит свой порядок. Приставляемые один к одному дома неизменно компонуют и воспроизводят свое подобие, заставляя улицы быть строго параллельными и перпендикулярными, а площади и скверы квадратными, как бы уступая этим необходимым архитектурным излишествам территории не построенных домов и кварталов. Не редок продукт расчетливого но недалекого ума — тип города где стремление к квадратному порядку превращает его в подобие обувного склада изготовившегося к ревизии. Передвижение по нему превращается или в тоскливо прямолинейное или раздражающе изломанное, лишенное милых сердцу плавных и непредсказуемых поворотов, неожиданности и запутанности переплетения хоть «неправильных» зато уютных улочек.

Организованный хаос городского пространства просто необходим горожанину, поскольку необходим человеку не сам по себе но как имитация «хаоса природного» перемежующего зрительные, звуковые и запаховые впечатления, чередующего места буйства растительности, нагромождений различных природных неровностей с уголками уединения и покоя.

Искусственная среда… Что может быть страннее и естественнее для человека? Пожалуй, только феномен смерти. Начав с шалаша или навеса (т. е. с гнезда) человек постоянно укреплял его стены, крышу, фундамент. Укрепив расширял. Пока, наконец, не пришел к совмещению жилища с иной его ипостасью — норой, до этого уже успевшей побывать пещерой, землянкой и погребом. Дом современный это одновременно очень крепкий, большой шалаш, и источенная множеством пещер до тонких каменных перемычек гора, или, если хотите, сильно раздутое и перегороженное частными сотами дупло. Одновременно городской дом не только не похож на всех своих предшественников, но и самоуверенной наглостью своей искусственности насмехается над своими убогими прародителями. Дом — жилище человека! Пещеры, норы, гнезда, дупла — обиталища животных.

Дома создают свою собственную структуру, задают ритмы. Сами выстраивают гармонию строения давно понятую людьми. Размеры, периодичность зданий на улице, окон в доме, арок, колон задают застывшие ритмы архитектуры множащиеся в «золотых египетских треугольниках» соотношений ширины улиц и высоты построек. Лепные украшения и архитектурные излишества городского многообразия импровизируют на темы или аранжируют главную градостроительную мелодию плохо ли, хорошо ли выражающую городские традиции. Те самые исторические ритмы. «Музыка, застывшая в камне». Но она, увы, не звучит, если говорить о звуках. Городские шумы — совсем иная музыка.

Город подчиняется диктату жилища будь то жилище человека, бога, закона и порядка, товаров, денег, оружия, смерти, покойников, заточения и прочих совершенно необходимых услуг, работы, отдыха, книг и знаний, зрелищ и развлечений, игр и порока, радостей и печалей. Всех мыслимых и немыслимых человеческих функций. Всех проявлений жизни.

Дом — упаковка, хранилище жизни, но не сама жизнь. Сколько бы ни пытались постичь город как структуру, сколько бы ни вглядывались в карту, ни бродили по улочкам и гоняли на машинах из конца в конец вдоль и поперек, сколь долго ни пялились на здания (особенно на туристские достопримечательности), все равно не постичь магию Города формальным путем. Для магии необходимы живые объекты — реальные люди.

Хаосы

Любой план таит в себе фикцию: измысленную, просчитанную исходя из ограниченных знаний схему. Жизнь подправляет просчеты схемы на каждом шагу то «хаотической застройкой», то коммунальными квартирами, нагромождениями веревок стираного белья, неожиданными свалками мусора, а то и вовсе трущобами.

Хаос приносит ночь полной неупорядоченностью горящих окон, буйством сияющих реклам, суетой ночных улиц с музыкой ночных заведение, с пением, смехом и потасовками. В городской ночи чувствуется необузданный дух свободы, вступающий в противоборство с полицейскими шпалерами уличных фонарей.

Хаос приносит утро броуновскими толпами спешащих по своим делам людей, снующими по всем направлениям автомобилям, хотя и образующих ведомые улицами потоки, но постоянно останавливающихся по своей нужде, загромождающих стоянки и тротуары, создающих пробки, заторы, аварийные ситуации. Мчащийся автомобиль может стать Роком, гласом судьбы для зазевавшегося пешехода или железного собрата.

Одна авария, даже просто поломка автомобиля, может вызвать многокилометровую пробку, что периодически образуется то здесь, то там повсеместно, и созданные чтобы мчаться со скоростью сто миль в час автомобили вынуждены тащиться во сто крат медленней или и вовсе замереть на часы, и тогда даже широкий автобан становится похож на свою фотографию, с застывшим потоком авто. Хаос стремительного потока, суеты уличного движения проходит точку схлопывания, порог насыщения, становясь моментальным застывшим слепком самого себя, хотя, кажется, чего проще понять истину: в ведро бочку воды не вольешь. Но каждый автомобилист тщит себя надеждой: «Вот мне-то как раз повезет, авось проскачу».

Игра с хаосом, как игра со смертью, всегда опасна. Опасна заигрыванием с вышедшем из под контроля монстром непредсказуемости, несущим в пиковом своем проявлении паралич, смерть городу, когда все замирает, останавливается. Ни воды, ни электричества, ни продуктов, ни протока канализации, вывоза мусора, ни пожарных команд, на полиции. Распавшийся на клеточки огромный организм, где каждая клеточка, желая выжить, делается подобной раковой клетке.

Хаос приносит день: люди работают. Всяк стремится упорядочить свой процесс, но таких процессов сотни, тысячи и трудно их согласовать. Все хотят успеть первыми, сделать быстрей. То здесь то там вспыхивают пожары, срываются водопроводные краны, образуя миниатюрные ниагары, и горе соседям внизу! Разверзается прогнившая канализация, возникают скоропалительные споры, брань, скандалы, перерастающие в короткие стычки и кровавые драки, проходят политические манифестации, с угрожающей периодичностью превращающиеся в очередные революции. Город это еще и политическая работа, известная своей непредсказуемостью.

А рынки? Как можно забыть о горах плодов, развесистых тушах, равно как о продаже иных телес, об организованном хаосе преступности. О кучах мусора, о проваливающихся мостовых, о перманентности постоянных стоек, реконструкций, реставраций, модернизаций, благоустройства, ремонтов, переделок и правок в полном разгаре строительного хаоса, о стройках, брошенных на произвол судьбы, хиреющих зданиях, до которых никому нет дела, потому что нет денег, а денег нет потому что историческая застройка не окупается, как нет средств на кварталы бедноты, трущобы, пустыри, квадраты складов и развалины.

Даже легкий дождик напрягает ритмы города, вызывая множество задержек, опозданий «на пятнадцать минут». Что говорить о грозах и ливнях, коротких по меркам деревни, но вовсе останавливающих городскую жизнь на час другой, что само по себе катастрофа. Или снегопадах, наметающих сугробы до верхних этажей, превращая Город в один большой «зимний ГУЛАГ», если этот термин вообще уместен в поэтике свежевыпавшего снега. Или пришедшую тропическую жару посреди лета, растапливающую асфальт и заставляющей горожан передвигаться короткими перебежками от одного магазина с открытым холодильником до другого.

Хаос приносит вечер излиянием потоков усталых людей в их эгоистичном исходе в родные соты, голодном стремлении к миске законного супа. Голодные люди — сердитые люди. Легкий нечаянный толчок и раздражение вырывается наружу, готова ссора, но она обычно скоротечна у всех дома дела поважней. Все устремлены на встречу с семьей, поскольку для большинства людей и восемь часов долгая разлука. Но за этим чувством расставания спрятана тоска по одиночеству, вернее — по уединению. Потому на прямом пути домой через несколько барьеров-магазинов удобно сделать крюк в какую-нибудь забегаловку, где перехватить пару пива и бутерброд, перекинуться парой слов с завсегдатаями, поставив галочку в дневном расписании напротив графы «друзья» перед графой «семья».

Темп жизни ускоряется, горожане движутся все быстрей, скорость только добавляет неразберихи. Горожане живут на скорую руку, хотят успеть всюду и вот в сутках жителя мегаполиса прибавляются часы: 25, 26 часов в сутках, словно они уже в том далеком будущем, когда скорость вращения планеты Земля замедлится на столько, что придется добавлять час-два в день. Таков их темп — semper in motu[3]. Недостающие часы берутся у сна и без чашки крепкого кофе невозможно выйти из дома, невозможно без кофейного перерыва протянуть до обеда, потом до конца рабочего дня. Кофе начинает главенствовать в мировой торговле продовольствием (первое место!), а хлеб стыдливо оттеснен на пятое. Что толку от булки, если от ситного хочется спать, пусть лучше будет сладкое пирожное, питающее глюкозой усталый мозг. Сладкий кофе, сласти, кремы, шоколадки, ореховые батончики в глазури, разнообразный фаст-фуд, порождая ожирение, словно природа человеческого организма сама хочет замедлить бег, увесив тело десятками килограммов лишнего жира. Надо изыскивать дополнительное время на похудание, тем самым открывая новый цикл стремлений, мышечной радости и зависимости от нее, словно от наркотика. Надо вновь бежать. Надо взбадриваться еще сильней. Тоники, таблетки, энергетические напитки, крепкий чай, вновь кофе.

Недосып растворяется в суете, превращая уличные толпы в поток сомнамбул плохо понимающих, куда они бредут и что делают. Усталость снимается алкоголем, доброй порцией чтоб пробрало и встряхнуло, от ночных толп потягивает перегаром, а траектории их движения их более походят на полет в тумане со сломанным автопилотом.

Казалось бы, выходные! Спокойные, тихие субботние утра, ласкающие взор желтовато-серой дымкой пробуждающегося дня, ленивого длинного сна, когда некуда спешить, выходные, сулящие два дня отдыха, должны принести гармонию. Гармонию спокойствия. Но что это? Где-то целыми роями грохочут машины. Это спозаранку вскочивший народ уже мчится из города вон, на лоно природы, на дачи, к рекам, к голубым бассейнам, к изумрудным полянам, под сень желтых дерев на пикники, на белоснежный скрипящий под лыжами наст. В любое время года спешат, бегут подальше, чтобы дышать полной грудью, слушать тишину. Потому что знают: в Городе не отдохнешь. Он изматывает своей хаотической суетой.

Те, кто остался, уже хлопают дверьми, торопятся на рынки, на распродажи закупать продукты питания на неделю[4]. Кто-то спешит за обновками, мечется из магазина в магазин, безразлично пусты эти магазины или переполнены. При пустых прилавках человек метается в поисках хоть чего-нибудь, при изобилии — в поисках той единственной иголки в стоге ненужного сена, а если найдет, то не успокоится пока не отыщет такую же еще в двух местах и купит подешевле. Независимо от строя и формации горожанин не откажет себе в любимом развлечении — шопинге, этом призраке мизерного богатства и свободы выбора, свободы перемещения и общения. А навстречу ему, загруженному свертками и пакетами, движутся потоки приезжих с огромными сумками. Для них Город громадный магазин. С завистью и опаской глазеют провинциалы по сторонам, на витрины и вывески. Ведь за каждой таится соблазн.

В Городе невозможно отдохнуть, но город умеет развлекаться как никто иной. Для развлечений изобретены пятничные, субботние и воскресные вечера, когда потекут толпы праздношатающихся в театры, музеи, библиотеки, кино, бордели, казино, рестораны, кабачки, дансинги, дискотеки, ночные клубы. На скачки, на бега, на приемы, на вернисажи, на презентации с непременными бокалами шампанского. На худой конец в гости посидеть, пообщаться, хорошо поесть и хорошо выпить, хорошо поговорить. Чтобы под утро добрести домой, зацепившись по дороге языком с таким же веселым, бредущим навстречу тоже восвояси. Дома плюхнуться в постель, часто не раздеваясь, с уже сомкнутыми глазами пробурчать заветное: «дома лучше». Чтобы утром проснуться с больной головой, шататься полдня бестолку приходя в себя, размышляя как это с тобой такое могло случиться.

Так заведено в обычные выходные, что же говорить о праздниках, о карнавалах и фестивалях, с их шествиями, салютами, парадами, и прочими торжественными движениями, главенствующими в городе и прекращающие всякое иное движение, кроме хаоса ликующих толп для куража и пущего веселья съедающими и выпивающими втрое, вчетверо против обычного. О, хаос салютов над ликующей толпой! О праздничные мишура уличных украшений и иллюминации! Уставшие от хаоса повседневности горожанин лечится хаосом празднества.

Кажется, что порядок в Городе возможен только с ведением военного положения и комендантского часа, когда в тишине только и услышишь, что равномерный гул кованных сапог патрульных. Пустота на улицах, в подворотнях, подъездах. Словно никто в Городе не живет. Но прислушайтесь, жители притихли в ожидании еще большего хаоса: страшного хаоса восстаний, войны, бомбежек, уличных боев.

И все это рано или поздно случается, поскольку в людском муравейнике всегда избыток недовольных. Марксисты присвоили городским волнениям красивое называние «классовых битв»: то мирные демонстрации, то массовые беспорядки, то забастовки, особенно чувствительные для горожан (в том числе для их обоняния) стачки мусорщиков и транспортников, повергающие город в хаос. Что поделаешь, беспорядки всегда отрицательная эмоциональная величина от празднеств.

Что ж! Надо отметить, что Город довольно прочная структура, раз выдерживает столь разрушительные процессы.

Резонеры запротестуют: хаосы не есть нечто изначально присущее городам, не возникают от простого скопления броуновских частиц, а следствие чьих-то просчетов и недочетов, ошибок, недомыслия и многоумия, халатности, злого умысла, идиллических проектов, годных, скорей, для художественного полотна, чем для реальности земного рельефа. Что ж! хаосы города тоже отрицательная величина от его организованности и порядка, производная от планирования, от формул градостроения.

Укажут пальцем на аккуратные немецкие или голландские городки, словно игрушки из рождественской коробки с подарками. С полицейским на углу, с помадковых цветов почтой, ратушей, больницей, прачечной, с румяным кренделем над пекарней. С парой пивных, где стройно раскачиваются шеренги пьющих в меру и горланящих поросяче веселый «Лорелайн». Это живые, но кастрированные города, от того они еще мертвее, чем руины, чем заведенные «ходики» с кукушкой. В них нет «страшной тайны», магия их — убаюкивающая монотонность толи колыбельной, толи реквиема. Города-игрушки, города-механизмы, где все определенно, все правильно. Но подслушайте, о чем судачат на углу домохозяйки, и вы поймете, что главный предмет их разговоров — нарушение порядка. Как-то: супружеские измены, произвол лавочников с ценами, манипуляции городских голов с бюджетом, тихие семейные ссоры и громкие скандалы. Но даже эти разговоры о жизни подернуты тленом монотонности.

Невольно закрадывается догадка, что горожане готовы мириться с хаосом своей жизни, пока хаос не примет катастрофические масштабы. Но как обычный фон хаос естественен, если не сказать желателен. Людям необходима некая замена природного хаоса, некий организованный, упорядоченный беспорядок — для горожан это их неотъемлемая свобода. Свобода Города, поскольку главный источник хаоса разность желаний, устремлений, движений. Каждого человека «самого по себе». Неотъемлемая часть любимой игры людей — «игры в Город».

Люди города — люди особой породы. Вечно спешащие, вечно пребывающие в делах и заботах. Даже городские нищие имеют чрезвычайно деловой вид. Поэтому Город для самих горожан дела лишен магии как минимум на 99 %. Один процент расчетливо оставлен на время отдыха, позволяющего иногда прогуляться по местам детства, молодости, праздно пошататься по улицам, вместо того, что бы улизнуть на природу или на далекий экзотический курорт. Город горожан есть жизненное пространство. Все «острова и нити», равнозначные для разве что для плана города на путеводителе, имеют совсем иные измерения для старожила: «соседняя булочная», «мой» киоск, «наш бар», «наша футбольная команда», «дешевый рынок», «дорогой» ресторан, «моя работа», «моя квартира» наконец.

Эти заветные точки на карте, иной раз, совершенно неприметные и невзрачные заведения, разрастаются в представлении горожанина в огромные каверны, создавая его собственный мир, отбрасывая все остальное за грань внимания. Равно и улицы, и площади, и скверы окрашены его личным восприятием и памятью. «Вот здесь я обычно назначаю свидания, здесь мне набили лицо, а здесь я был счастлив чрезмерно». Попадаются местечки менее интенсивно освещенные личным восприятием — здесь горожанин превращался в ротозея. «Тут рухнувший балкон придавил двух прохожих, прямо в двух шагах от меня. В этом дворе все время болтался тот шизик-комик, что-то давно его не видно. Да жив ли он?»

Великое тоже порой вспомнится: «Делали историю прямо на моих глазах, а их дубинками, дубинками… вон там, где бабушка кормит голубей, а внучек их гоняет». Места окрашены индивидуальной памятью, все остальное серо и неприметно, хоть и проходил по этому месту тысячу раз.

И так для каждого из людей, коих в городе миллионы. Спектры меняются, пятна сливаются, размываются. В хаос входят системы знаменитыми на весь свет перекрестками, известными местами приятных встреч или неприятных знакомств. Место обрастают молвой, слухами, легендами. К ним тянутся, их бегут. Движения толпы образуют воронки тусовок, и тоже движение воронки рассасывают. Даже если «тусовка» — вековая традиция на манер карнавала или корриды. Традиция, история, логика города, его культурные пласты и магистрали развития, незримо направляющие толпы, городская архитектурная среда, сжимающая толпу ладонями улиц, заталкивающая в разнообразные прорехи и тоннели или горохом рассеивающая по марсовым полям. Мистика прокрадывается в одном из главных городских чудес пребывания и общения: живущие рядом давние приятели не видятся годами — «времени все нет», будто некая магическая сила наложила путы на их ноги и построила невидимые непроницаемые стены. Случайные встречи (на поверку всегда оказывающиеся совершенно неслучайными) потому так радостны или ужасны, что их внутренне ощущение равно впечатлению от неожиданно развеявшихся чар или бетховенского стука судьбы.

Мир знакомых и знакомств образует иной город человека, мир своих людей. Своих друзей и своих врагов, а так же личностей странных или неприятных, а еще знакомых и родственников, до которых нет никакого дела. У них тоже география городских районов «там живет этот, как его…, потому не люблю тот район, здесь — такая-то, и тут я частый гость». Иногда горожанина пронизывает мысль: «Де, город, живет. Ведь известная (нужная), родная человеческая душа, и не раз видели друг друга («знакомое лицо»), но проходили мимо, повода представиться не было». В номенклатуре городских специальностей с десятками тысяч позиций есть профессия, очень близкая к своднику. Человек просто тусуется, постоянно с кем-то знакомится и всех знакомит, сводит воедино угрюмых, замкнутых на себя. Некий подвижный спин, необходимый связующий элемент в среде городской отчужденности, известка меж кирпичами. Iners negotium[5].

Однако память города имеет не только личную «разметку», подобную той которую оставляют собаки все время обходя свою территорию поднимая ногу на каждом пахучем углу. Это не только «личный план города». Он хранит свою метафизику. Отравляясь на promenage[6], горожанин шествует не только и не столько пробудить свою ностальгию по ушедшим детству и юности, не только принять моцион, размять затекшие от сидения на работе чресла, не столько разлечься в попадающихся по пути заведениях или с тайным умыслом случайно повстречать друзей или вовсе незнакомых играя в своеобразную рулетку встреч, что развеют его скуку. Все это есть, и гуляющие люди именно так мотивируют свои походы «в город». Однако сколь часто можно встретить бредущих по бульварам одиноких людей в глубокой задумчивости, пары друзей о чем-то оживленно беседующих или ведущих углубленный спор, для которого словно и не существует вовсе окружающего мира. Даже влюбленные парочки обожают бродить в недрах города, прижиматься, обниматься и целоваться в самых казалось бы неудобных для этого местах.

Отгадка проста. Еще древние греки вывели методику «искусства памяти». Чтобы запомнить длинный текст надо вообразить хорошо знакомое: некое помещение, здание или улицу, и каждому фрагменту привязать определенную фразу текста. Потом, проходя по этому месту и глядя по сторонам последовательно «считывать» текст. Город становится текстом, а текст — городом. Но это только в первом приближении: при частом упражнении памяти город постепенно становится подобием мыслительной машины, хранилищем наслоенных текстов начиная вызывать множество образов и ассоциаций. Город становится участником мыслительного процесса. Потому так отлично думается на прогулке по знакомым места, когда внутренне начинаешь молить, желая чтобы никто из знакомых не попался вдруг, не прервал сладостный поток мысли.

Ну а влюбленные? Они счастливы и размечают своим счастьем улицы, чтобы позже пройдясь по ним уже в одиночестве, на несколько мгновений почувствовать пронизывающее ощущение прошлого счастья взглянув на какой-нибудь фриз или архитрав.

Трагедией выглядит разрушение старого дома, мимо которого ты проходил сотни раз и даже не знаешь как выглядит его парадная лестница, не представляешь кто и как живет в нем. Тем не менее таковые дома кажутся тебе старыми друзьями и проходя мимо ты мысленно раскланиваешься с ними.

Вдруг начинают сносить не просто отдельные дома, но кварталами. Словно стирая память, переформатируя не только пространство, но и время. Стирая возможно самые ценные файлы. Ничего кроне чувства неожиданно упавшего в душу тяжелого камня не вызовет неожиданно появившийся пустырь вместо старинного дома, и ты представляешь, что скоро здесь возникнут строительные леса, потом вырастет новый дом из «стекла и бетона» пусть и загримированный «под старину». И будет словно нувориш среди старой аристократии сиять наглостью и неожиданно свалившимся богатством. Но лоск его будет отражением же пустоты, ведь он занял место члена общества может не столь богатого, но не менее достойного.

Так и ты гуляя по перестроенным районам вдруг начинаешь ловить себя на мысли, что память твоя оскудела, наверное это старость, хотя по годам еще вроде бы рановато. Но все же наверное старость, раз не приходят прежние радужные и глубокие мысли, если не делаешь неожиданного открытия на каждом углу. Старость?… Нет не старость, просто кто-то по злому умыслу или по недомыслию (что еще хуже) решил перестроить твой родной город, создать нечто новое и «эпохальное». И ты со своим «искусством памяти» лишь побочная и незапланированная жертва, и им начхать что у тебя крадут прошлое, крадут мысли, крадут жизнь. И даже счастье — ведь все когда-то были влюблены!

В городской рассеянности знакомства редко носят глубокий характер, люди сходятся и расходятся, меняя партнеров и знакомства словно перчатки. Но, если это глубокая привязанность, то она действительно бесконечна. Это вам не деревенская дружба, где выбор общения невелик, постоянен, опутан условностями. Найти в огромном сонме людей человека по настоящему близкого большая удача. В ней много от колдовства. Город играет во встречи своих горожан, тасует колоды, раскидывает кости, гоняет по кругу улиц шарик рулетки подобно вседержителю. Да Город и есть вседержитель. Правитель собственного малого космоса. Сам в себе.

Каждый горожанин-мирок шариком мечется по флипперному полю родного города, издавая невероятные шумы, даже во время молчания. Сколько сказано и написано о речевом шепоте города, «белом шуме», гургуре, когда обрывки случайно услышанных фраз чужих разговоров, по сути бессмысленные, сливаются в единый диалог, который Город ведет с тобой, и зачастую диалог этот наделен куда большим смыслом и значительно более информативен, чем «осмысленные», но пустые беседы, где собеседники, натянув маски, вершат ритуал «умного разговора».

Горожанин принужден говорить слишком много, и делает это не без удовольствия, подменяя молчаливые раздумья спорами и пересудами. Постоянно вступает в диалог со всем, чем угодно: с радио, с телевизором, с толпой и случайными встречными, часто вовсе не говоря не слова, но при этом произнося длинные внутренние монологи. Посему главный его собеседник — город, говорящий всеми своими частями, не воспринимается человеком как некий мистический объект. Сказка городского волшебства потому и присутствует постоянно, что человек увлеченный этой беседой, игрой в слова не замечает главного собеседника. О звонки трамваев, гудки автомобилей, перезвоны колоколов, треск мотоциклов, гром динамиков, «белый шум» миллионов неслышных разговоров! О, звуки скопища частиц мироздания, свалявшихся в ядра трансуранового ряда, в сложные органические молекулы! Вы подчиняетесь воле формул с огромной неохотой, только силой звучания, а не индивидуальным тембром. Имя вашей музыки — суета. Суета деловитая, суета, неспешная и размеренная, vanitas vanitatum et omnia vanitas[7].

Следуя Экклезиасту можно назвать городскую суету жизнью, ее истинным кипением. Магия суеты суть прострация. Зачумленные суетой люди, кишащие и спешащие, на самом деле находятся в неком трансе, называемом психологами «деятельной прострацией», strenua inertia[8]. Горожане зачарованы, заражены и опьянены кипением городского хаоса. Ему подчинены и ему служат, и все их мелкие и крупные страстишки служат великану урбанизма, повелевающему их действиями, поскольку их истинная человеческая жизнь — жизнь городская. Все прочие лишь имитация. Ein, zwei, drei! Geshwindigkeit ist keine Hexerei[9].

Кризисы

Платон придаваясь мечтам об идеальном Государстве, что для него равнялось мечте об идеальном городе, определил максимальное количество населения. 5064 (пять тысяч шестьдесят четыре) свободных гражданина. Поразительная точность! Впрочем философ исходил из простой посылки что все свободные горожане должны знать друг друга, а больше этого количества знать невозможно. Для древнегреческого полиса такое положение дел было нормальным. Если учесть жен (умножаем на два), так же то обстоятельство что для нормального воспроизводства в семье должно быть не менее двух детей (семейную сумму умножить еще на два). Плюс слуги-рабы, плюс рабы-работники помогающие ремесленникам и следящие за городским хозяйством, плюс наемники, плюс клиенты, плюс приезжие по торговым, семейным и политическим делам гости из других свободных городов, иноземцы и так далее. Всего выходит под пятьдесят тысяч. Население почти немыслимого по размерам Древней Греции полиса. Гипотеза, фантастика. Столь населенным был только тогдашний мегаполис Афины-Пирей.

Кризис настигал греческий полис гораздо раньше, чем он успевал разрастить до таких гигантских размеров. Не выдержав конвульсий города, наиболее активные граждане грузились на корабли и ехали за море основывать новые колонии. Колонии снова перенаселялись, доходили до кризисной черты, почкуя новые колонии. Нормальными, обычными считались полисы с сотней — другой свободных граждан. То есть с населением тысяча — две. И то, случались странные вещи. Множество городов находится ныне в пучине моря. Средиземноморские греческие колонии-полисы обычно располагались у моря и нередко сползали в пучину. Археологи утверждают, что строительство стены порождает скученность каменных зданий нарушало ток подземных вод, город оказывался на наклонной прибрежной глине, словно груженые сани на ледяной горке и от легкого толчка в сейсмической зоне однажды скатывался по ней в море. Это тоже кризис, кризис переполнения. Там где устоит один дом, где устоят десять, там сотня слишком тяжелый груз. Земля не держит слишком много людей на одном месте. Это только единственный кризис из сотен иных.

До сих пор историки ломают голову, почему неожиданно покидали свои города майя. Что конкретно заставило их уйти? Эпидемия, угроза войны, предсказание астрологов, проклятие жрецов? А может обыденные причины — торговый кризис, разорение ремесленников, перемещение торговых путей? Кто знает… Возможно, все сразу. А, возможно, только одно — мудрость, осознание, что большой город все время порождает столь же большие проблемы. Разрешишь одну — тут же возникает иная. Перманентный, непроходящий кризис. Так что лучше бросить все, уйти разбрестись по джунглям, понастроить травяных хижин на каждую семью и жить в свое удовольствие, не заморачивая себе голову проблемами, разрешить которые не в состоянии. А если собираться в деревни, то небольшие, непостоянные. Пусть жилище будет временным бананово-бамбуковым, а не из камня и тяжелых бревен. Ни в коем случае строения не должны быть основательными, чтобы при них не основывались города-монстры. Пусть остальные назовут это деградацией высокой цивилизации майя, но мы-то (майя) знаем что никакая это не деградация, а нормальное решение нормальных людей слишком хорошо понимающих опасность города.

Сегодня пятидесятитысячный город считается ужасным захолустьем, если только это ни престижный курорт, к тому отмеченный присутствием какого-нибудь фестиваля. Город особых кризисов не ведающий. Прогресс градостроительства и градоуправления налицо. Казалось бы, чего проще? Разбить город на районы по пятьдесят тысяч, и управлять ими подобно небольшим городкам.

Но стоит городу приблизиться к роковой отметке населения в миллион человек (куда там Платон с его «пятью с небольшим тысячами свободных граждан»), как с ним что-то начинает происходить, словно бьет его коллапс. Цена земли возрастает неимоверно, на чем начинают играть нечистые на руку спекулянты. Парки, ранее придававшие районам уют, а воздуху относительную чистоту, становятся перовыми жертвами. В самом деле, стоит ли десяток деревьев и несколько чахлых кустиков многоквартирного и многоэтажного дома, вырастающего в мгновение ока на его месте. Цена такого дома подскакивает до нескольких миллионов. Да и сам скверик на земле ценой в десятки миллионов стоит ли того? Ведь этих деревьев в лесу на эти деньги можно накупить… Стоит ли оставлять старую развалину, пусть в ней и останавливался на ночлег известный поэт неизвестно когда и неизвестно останавливался ли вообще. Под снос трущобу! Насельников вон! Теперь здесь место чистой публике. Будут чистые тротуары, дюжий охранник в чистой рубашке будет уныло вышагивать по периметру, а внутри будет восседать швейцар в ливрее цвета бильярдного сукна… Город начинает пожирать свои «бесполезные» пустоты, выедать исторические внутренности, выхолащивать и вылизывать себя, будто кошка элитной породной линии. Дешевые магазины сменят дорогие бутики, роскошные, с огромными зеркальными витринами, заменяющими четвертую стену, словно бутик обязан жить публичной жизнью, быть частью улицы, отгороженный от нее только прозрачной преградой. И в дорогом магазине будет до унылости, до зубной боли пусто, зато цены смогут одними нулями убить обывателя наповал. Вслед за бутиками появятся дорогие и вечно полупустые рестораны и прочие заведения. Цены на землю тем временем возрастут неимоверно, еще бы! Центр превратился в престижный район, а престиж стоит дорого. Вслед за ценами на землю возрастет квартирная плата, а равно и цена услуг, вот уже и богатым не по карману такие цены. Да и жить в душном и шумном центре удовольствие сомнительное. Лучше перебраться поближе к свежему воздуху спальных районов, или в пригород-загород.

Центр начинает вымирать, в старых квартирах располагаются офисы, а самих старых квартир все меньше и меньше, а новых зданий все больше и больше. Под возрастающий поток машин расширяют магистрали, строят стоянки в самых немыслимых местах и все равно мест для парковки не хватает, машины скапливаются, забивая тротуары и проезжую часть. Самопроизвольно возникают пробки. Ну и так далее. С транспортом происходят и вовсе странные вещи. Если раньше потоки машин на скоростных магистралях проветривали город[10], то теперь увеличение потока машин естественным образом снижает среднюю скорость, и автомобиль из вентилятора городских легких становится пожирателем кислорода и источником зловония.

Кислорода автомобиль пожирает как минимум в сто раз больше, чем один житель. Из помощника лимузин становится неудобством, убийцей, отравителем, источником смога, шума, тесноты. Машины, по первоначальной идее предназначенные служить людям, становятся их хозяевами, вершителями судеб, делателями климата и погоды.

Здесь тоже нет преувеличения. Например, климатический эффект «испорченного вик-энда» объясняется не «законом подлости», но вполне реальным техногенным фактором. Во время рабочей недели город излучает тепло от офисов, транспорта, заводов, механизмов. Летом в пятницу вечером излучение резко падает, автомобили массово выезжают загород. Резко меняется температурный режим, что ведет к столь резкому перепаду давления, что влечет конденсацию испаренной мегаполисом влаги, то есть дождями в субботу. Облака закрывают солнце, разогрев и тепловое излучение каменных строений понижается, обеспечивая плохую погоду и на воскресенье. В понедельник город оживает, обилие теплого воздуха от машин, фабрик и офисов испаряет влагу. Вернувшийся после дождливых выходных клерк смотрит на небо и шепчет: «Надо же! Ну, как назло!».

Над каждым большим городом висит купол теплого воздуха, циркулирующего в замкнутом пространстве. Постоянная концентрация в атмосфере «купола» городских выхлопов — причина убийственного смога. Границы купола лежат за 30–50 километров от окраин города. Уезжающий на вик-энд обычно дальше не удаляется. Пробить купол может только сильный ветер или «эффект выходного для». Для современной Европы (и не только для нее) характерны городские агломерации и конурбации шириной в несколько десятков и протяженностью в сотни километров. Можно представить какие «тепловые купола» образуются над ним, и как они влияют на климат этой части континента.

Тем временем возросшая стоимость эксплуатации современного мегаполиса, обслуживание центра, придание ему шика и блеска основательно источает городской бюджет. Хиреют районы бедноты, предоставленные сами себе. Запущенные, они плодят уныние и безысходность, вслед за ними преступность, наркоманию, пьянство. Повсеместная abominatio desolationis[11].

Вступает в силу «закон улицы». Ведь «улица» в городе антипод и антоним понятия «дом». В доме уют семьи, традиции, власть и защита отца-патриарха, достаток, спокойствие, будущее. Улица — хаос. «Тлетворное влияние улицы! Увести детей с улицы», — сводят ладони педагоги. «Улица правит», — вздыхают политики, глядя из окна на взвинченные массовым психозом массы демонстрантов, готовые превратиться в бунтующую толпу. И руки их тянутся к телефону набрать номер полиции. «Уличный мальчишка», «уличная банда», «уличная девка», «уличная брань», «разговор улицы». Улица в Городе — бытовая форма демократии, опускающая все до своего уровня. Уровня простейших понятий. Поэты и музыканты воспевают ее, поскольку только «проверка улицей» есть истинная проверка произведения, рассчитанного на массы. Пока не начнут насвистывать мотивчик или цитировать на каждом углу, нет «истинно народного признания». Увы, цитировать могут и блатные песни, и постоянно крутящиеся по телеку рекламные слоганы, порой заменяя ими всю житейскую мудрость.

Предназначенное по определению для свободного перемещения пространство улицы превращается в толкучку. Пространство свободы, куда дети выходят «погулять», засасывает, расширяется, перешагивая рубежи родительского, воспитательного, полицейского, любого административного контроля и самоорганизуется по законам хаоса. По тем же законам начинает управлять организованными структурами, задавать логику их поведения и развития. «Трущобы» это Улица, победившая Дом, поселившаяся в каждом его уголке и сделавшая любую коморку своим тупичком. В отличие от Пригорода — пристанища «среднего класса», где частный дом полностью побеждает Улицу, где все дома хороши, но все сами по себе и не образуют никакого архитектурного единства, кроме как вереницы маленьких семейных крепостей. В пригороде улица — просто функциональная проезжая часть, пространство между домами, и трудно говорить о каком-то ее мистическом влиянии.

В Городе, особенно кризисном, Улица становится самодовлеющей силой, обладающей абсолютной властью над своими жителями, из функциональной коммуникации превращается в мистическую силу, в Демона разрушающего Город. Чтобы усмирить этого демона, обуздать хаос — потребна твердая рука, вооруженная жесткой иерархической системой принуждения, с четким планом действий.

Однажды на трущобы махнут рукой, плюнут, ведь и так нет средств ни на что. Город влезает в долги, проценты множатся, как снежный ком. Город пора продавать с молотка, только кто его купит, кому он нужен? Все самые жирные куски под застройку давно раскуплены спекулянтами, все прибыльные службы давно в частных руках, а у мэрии остались одни убыточные, плюс социальная сфера и так далее. То, на что никто не польстился.

Тем не менее, еще ни один современный город не продали, ни один не разорился окончательно, если, конечно, государство богатое, и если, конечно, город этот не возник в районе бума золотой, серебряной, каучуковой, нефтяной и всякой прочей лихорадки. Там все раздувается и лопается, подобно мыльному пузырю. Остаются лишь руины былого величия, верней — безумия. Равно как и разрушенные в разгул безумия войны. Nec locus ubi Trija fuit[12].

Иное с городом большим и авторитетным. Всегда можно пошантажировать важных людей в больших столичных кабинетах социальным взрывом, недовольством, революцией. Если не дали денег, то социального взрыва молодых люмпенов не миновать, поскольку давно опустошены социальные фонды, из которых кормились их родители. И толстосумы срочно раскошелятся, подкинут деньжат, которые только растянут кризис, сделают затяжным, привычным, от того кажущимся менее опасным.

Quod ab initio vitisum est, tractu temporis convalescere potest[13]. Действительно, разве кризис настолько редкое явление? Разве присущ только городам современности? До сих пор немалые племена археологов и историков гадают, отчего покинули свои города все те же древние майя. Или еще кто, каковых во всех уголках мира отыщется немало, судя по раскопкам очередной Трои. Ну, война — понятно, ну — эпидемия, тоже допустимо, иже с ними наводнения, засухи и землетрясения. Но чтобы вот так взять все бросить и уйти?.. Непостижимо. Может, эти древние оказались просто мудры, просто поняли, что жить в городе означает жить в кризисе постоянном. Что укрытия от бед мира большого в мирке городской вселенной обмен неравнозначный.

Представьте город средневековый. Теснота плохо проветриваемых улочек, заваленных мусором и экскрементами, то тут, то там в ночи можно увидеть чей-то выставленный на улицу зад, сопровождающий свои испражнения специфическими звуками. В домах копоть факелов, масленых светильников, чад сальных свечей, угар дыма из каминов и кухонных очагов осыпающих на головы прохожих сажу и пепел от сотен направленных в небо каминных труб. Вряд ли легкие средневекового горожанина были чище легких нашего горожанина-современника. Вряд ли каждый мог пользоваться отдельной комнатой, в лучшем случае большинство довольствовалось одной конурой на семью, рост которой не сдерживали контрацептивы. Коптили и воняли ремесленные лавки, где все время что-то жгли, травили, ковали, дубили, вымачивали в моче или щелоке. Пыль и грязь, нечистоты, вонь, теснота. Гужевой транспорт, который испражняется, когда шлея под хвост попадет. Слежавшийся за зиму снежный наст бурый от нечистот, к весне превращающийся в мутный поток.

Представьте себе города времен промышленной революции: покрытые слоями угольной пыли и сажи, с вечно чадящими заводами, со снующими паровозами и пароходами извергающими черный дым. Подземное метро на паровой тяге. Улицы, запруженные кебами и ломовыми извозчиками, омнибусами, верховыми — столпотворение тяги гужевой со все теми же испражнениями.

Есть весьма веские доказательства, что в Новом, еще доколумбовом, Свете подобных проблем от экологии не существовало. Не то, чтобы индейцы все продумывали с самого начала, просто психологические установки индейцев изначально оказались таковы, что всякое дерьмо надо за собой не только в землю зарывать, но зарывать так, чтобы землю не отравить. Ацтеки и майя получали из всех нечистот и мусора прекрасный компост для пригородных огородов. И так во всем прочем: избегали тесноты при застройке, следили за чистотой улиц, как за высшим достижением городской цивилизации… И все майя равно ушли. Сбежали из города, об идеальной планировке, об организации которого будут позже мечтать Томас Мор и Томазо Кампанелла вдохновленные к написанию своих Утопий устройством индейских городов. Позже по этой кальке утопических коммунистов построятся панельные города-сады социализма, и западные коммунисты, пожив в них, напишут восторженные панегирики под многообещающими названиями «Города без кризисов» и тому подобные. В книгах тех будет сквозить желание остаться в таких городах навсегда. Особенно если в номерных городках-оазисах при оборонных гигантах, академгородках или в «городах-выставках социализма». Как-то не замечали пришельцы из капиталистического ада в коммунистический рай, что в кризисе русская деревня, что погрязли в уголовщине и спиваются пригороды, что значительная часть населения этих прекрасных городов мечтает бросить все и удрать в пребывающие в кризисе города проклятого капитализма, где ломятся полки супермаркетов, где вместо тупых и пространных лозунгов на зданиях красуется манящая реклама товаров которые можно купить, а не идей, которые нельзя потрогать.[14]

На помощь «организаторам пространства» пришла реклама. Только в «коммунистическом раю» рекламировали единственное, бывшее в избытке — идеи. Посредством световых вывесок, лозунгов и кумачовых транспарантов. В «раю либеральном» кричащая с каждого угла реклама призывает покупать реальные товары и услуги.

Даже идеи продаются посредством рекламы политиканов и политических лозунгов. Но для Архитектуры и унылые коммунистические растяжки в пол-улицы и сочные рекламы только функция. И то и другое организует пространство типовой застройки, прямых углов и серого железобетона, всех искажений экономного конструирования теперешних домов-«машин для жилья», в отсутствии архитектуры именуемой «архитектурой современной». И при «социалистической» и при «капиталистической» застройке необходимы цветовые пятна, разбивающие унылое, рачереченное прямыми линиями, давящее на психику «серое» городское пространство.

Может, в этом разгадка? «Идеальный город» — манящий рай. Город в кризисе — ад, где вместо бренчания арф раздаются щелчки бича. Пусть и «бича божьего». Кризис — вечная, перманентная проблема любого города, который живет. Он определяет стадии развития, выводя на край, и давая новый импульс развития, называемый «скорейшее преодоление острого кризиса».

В идеальном городе может жить только идеальный человек. Homo quardratus[15], как говаривали древние. Лишенный пороков, не тянущийся в притоны где эти пороки процветают. Homo faber[16] почкующий квадраты новых кварталов. Но где вы видели человека без пороков? В монастыре? Город — вечное скопище пороков, cloaca maxima[17].

Идеальный город устроен с самого начала, это harmonia praestabilita[18], потому у этого «города будущего» все в прошлом. В тот самый момент, когда спланировали его, расчертили в уме и на бумаге, разметили на земле, заложили первый камень, возвели первый храм. Ибо не может быть иначе, без храма. Потому что прекрасное должно иметь зародыш, матрицу, ДНК. На практике строительства реального социализма современности оказывалось, что храм этот очень практичен — плотина какая-нибудь или завод. «Градообразующее предприятие». «Через четыре года здесь будет город-сад», где будет жить ровно столько людей, сколько потребно заводу. И все. То есть все прекрасное уже есть, и оно уже в прошлом. Остается прирастать одинаковыми домами протоплазмы.

И в идеальном городе, когда таковой в развитии своем дошел до реального предела, любой кризис станет непреодолимым. Жить в таком городе станет невозможно, а исправить будет ничего нельзя, только построить все с самого начала. Останется покинуть Город, что и сделали древние майя или кто там еще.

Гармонии

Что может быть противоположней трезвому расчету? Вовсе не хаос, но гармонии. Хаос, если верить Пригожину (а верить хочется), способен к самоорганизации, построению неких упорядоченных структур. Подобен Систем, поддающейся исчислению и дальнейшему воспроизведению. Гармония может возникнуть лишь однажды, причем особым образом: расчеты на уровне высшей математики (композиции, квантовой физики… etc.) вдруг сбиваются в кучу, по ним пробегает хаотическая дрожь — волна Высшего Хаоса, хаоса складывающего воедино, подгоняющего друг к другу острые углы схем. Так в семье, где все давно разложено по полочкам, расставлено по местам в жестком распорядке, с обязанностями каждого члена, в этой семье вдруг появляются дети всё вечно игриво ломающие и шаловливо крушащие. А у родителей радость на душе от неожиданно возникшей семейной гармонии, существующей до поры, пока дети не подрастут. Так и в большой семье замершего Города, пока не прокатит по нему волна жизни.

Гармония возникает. Скалькировать на бумагу ее просто, возможно даже понять, исчислить, вывести законы. Только повторить не удастся. Не сыщется иного подходящего времени и единственного для нее места. Гармония всегда единична, штучна, на то и гармония. Она дает людям новые законы счисления, правила охоты за новыми гармониями. Пищу для новых расчетов.

Расчет… Что может быть негармоничней? Человек исчисляет правильные, гармоничные пропорции, при этом впадая в известный самообман. «Я алгеброй гармонию…». Слова Сольери.

Для сколь-нибудь успешного приложения расчетов к практике необходима толика хаоса. Моцартианского всплеска. Иначе получится жестокий механизм уродующий все вокруг. Какая уж гармония в уродстве.

Большинство архитектурных шедевров готики, потрясающих своей удивительной гармонией… оказывается недостроенны, хоть строительство растягивалось на сотни лет — менялись стили, эпохи, вкусы. Кельнский собор возводился более 300 лет, но сегодня не закончен хотя бы наполовину. Тем не менее восхищает совершенством форм. Работы по достройке храма святого Вита в Праге «закончены» только в 1947 году. Пятисотлетний «долгострой». «Волна хаоса» размазана на половину тысячелетия прихотливой рукой истории. Видимое ныне совсем не то, что представлял в уме архитектор заложивший первый камень, сколь бы прекрасной ни была его архитектурная фантазия. Первоначальный замысел не доведен до конца, поскольку оказался гораздо грандиозней средств воплощения. Существующее ныне заставляет зрителя домысливать, дочувствовать не явленную часть замысла, вообразить изменение готикой пространства.

В китайской живописи большая часть изображения представляет незаполненное белое пространство — там «глаз отдыхает». Но «пустое пространство» го-хуа многозначней изображения: пустота не просто вакуум, она Дао, значит — Космос. Заполнение живописного пространства не только создание изображения — рисунка, но обрамление Пустоты, «рисование невидимого». Так и в недосозданном пространстве города начинает разыгрываться фантазия. Готические соборы взлетающими ввысь бесчисленными зубатыми шпилями словно впиваются и пронизывают плоть неба, заставляя воображать над ним переливчатые струи, тем самым заставляя видеть невидимый глазу сияющий мир. Несмотря на обилие шпилистых деталей, контрфорсов, аркбутанов, аркад, аркатур, сводчатых потолков, цветных витражей, при всем разнообразии готика очень скупа, лаконична поскольку строга формой.

Готические храмы задумывались «штучно», как сияющие своей красотой драгоценные строения организующие пространство вокруг себя. Словно изумруд в перстне, «алмаз в короне». Унылость бесконечной череды бытовых строений из века в век пристраиваемыми этажами вдоль улиц средневекового города словно толпы нищих или ландскнехтов. Полухаотическое сборище строений гармонию находясь в силовом поле собора.

Шли века, соборы «достраивались» одновременно богатели обыватели вокруг, росло желание обозначить свое богатство вмести с ним влияние сиречь власть. Хотелось жить уже не в обшарпанной и закопченной веками халупе — в аккуратном, сеющем чистотой фальверке или вовсе за ярко выкрашенным и усыпанным каменной резьбой фасадом. Возвращаясь домой можно было отметить про себя: «мой дом самый лучший», зная что лучший все же «дом божий».

Принцип прослеживается и в «малых делах». На каждой улице отмеченной долгим бытованием и многократными перестройками обычно стоит «самый красивый дом» — украшение всего ансамбля. Есть еще несколько домов, что хотели бы оказаться «лучше», но согласились на «не хуже». И подражают красоте лидера и спорят с ним, крикливо или тихо претендуя на индивидуальность, на особость. Принадлежащие единому стилю, эти здания в сочетаясь создают легкий диссонанс, скрытый сюжет соперничества придающий улице красоту и гармонию к вящей славе всего города.

Историк искусства Джон Раскин в книге «Семь светил архитектуры» утверждает, что от продуманной красоты здания исчисленной архитектором истинная красота, «художественная» возникает при внесении в нее случайности, что накапливается через сотни лет после окончания стройки. По Раскину время (проще говоря — разрушение) как истинный художник трещинами, патиной, плесенью и даже проросшими на стенах растениями придает созданию человека «поэтический вид». В идеале бы вообще любовался одними поэтическими развалинами, как это делали в XVIII веке, порой устраивая в парках некие возведенные муляжи развалин замков и античных храмов. В этом, без сомнения есть красота, но гармонии увы нет. Где-то внутри человек чувствует, что в построенном доме должны жить люди, иначе дом этот похож на труп. Именно жизнь, ее следы, закопченные стены, следы активной жизни, освоения человеком заумных выкрутасов архитектора, его «архитектурных излишеств» и как сейчас повсеместно «лаконизма», напоминающего выразительны лаконизм голых бетонных стен дота, именно жизнь и есть та «случайность», на поверку оказывающаяся закономерностью. Именно обжитой дом начинает дышать, жить, поскольку жизнь в него вдыхают его жители. Обживают пространство вокруг себя, вокруг дома совершая метаморфозу превращения мертвого в живое.

Гармония… Построим дом на семью — «уютное гнездышко». Закажем архитектору планировку, дизайнеру отделку, ландшафтнику садик. Все готово — готово гнездышко. И тут же надо вносить вещи, покупать новые. Ладно, все расставили, кое-как организовали, иногда даже по первоначальному плану расстановки мебели. Но время и место вносят свои коррективы: или места слишком много (про запас), или его недостает. Пустоты следует заполнить, заторы растолкать. Но даже самая правильно устроенная расстановка однажды приедается, чтобы обновить впечатления, надо делать перестановку. Появляется дети, а это всегда беспорядок. Им тоже нужно место, но, самое главное, меняется их возраст, значит меняется вектор семьи. Нет детей — семья стареет, возникают другие вкусы, отходят в прошлое бурные привычки. Стареет оборудование жизни, ветшают обои, шелушится краска, расшатываются двери, рассыхаются рамы. Дом сотрясают ремонты и прочие неурядицы.

Забиваются чердак и подвал, образуя вещную память дома. Дом вживается в место, в улицу, вживает в себя семью. Вокруг разрастаются деревья, гонят вдоль стен спирали стеблей плющ и дикий виноград. И вот, наконец, наступает краткий миг — всего несколько лет, когда у всякого прохожего, не говоря о гостях, возникает чувство белой зависти: «хорошо бы здесь поселиться». Гармония. Заметьте, отношения в семье пока не принимается во внимание, хоть внешний вид дома напоминает поговорку о «продолжении хозяев», но известно сколь обманчива внешность, сколь дорого стоит поддержание видимости чего-то. Не говоря уже о виде из окна, парадоксе, что вид дома доставляет больше радости соседям и прохожим, а сами хозяева такого дома вполне могут созерцать свалку или завод.

Один дом (квартира) уже замкнутая вселенная, что говорить о Городе, где таковых домом должно быть не менее тысячи. Да еще административные, общественные, складские и всякие иные служебно-декоративные здания. Рассчитай все идеально, город все равно вырастет, изменится, обретет облик подстать своей жизни, характеру. Старое устареет, новое состарится.

Есть несложные расчеты на уровне курьеза: что людям надо? Сколько бы людей не собралось вместе для достаточно долгого пребывания, им всегда нужно есть, спать, укрываться от непогоды, они будут болеть, влюбляться, рожать детей. Следовательно: на сотню человек (или близкое число) обязательно необходим один пекарь, и еще мясник, да еще зеленщик, обязательно нужен строитель, врач. И у каждого из них семья. Детям нужны учителя. Кто-то должен следить за порядком. Если разобраться, то окажется, что все нужны всем. Ну, найдется десяток-другой «лишних людей», «паразитов», при внимательном взгляде тоже оказывающихся кому-то нужными.

В известной абстракции si licet parva componere magnis[19], город предстает муравейником, где отношения в сообществе — всё, а каждый (кроме Матки) — ничто. Матка плодит яйца, няньки возятся с потомством, рабочие занимаются всем от добычи еды и прокладки ходов, строительства до проветриванья, сушки муравейника, выноса мусора. Солдаты стерегут, даже крылатые самцы-тунеядцы время от времени брызжут семенем. Вот она гармония!

На два или более миллиона вечно спешащих муравьев в муравейнике приходится тысяча ходов и несколько сот крупных перекрестков. Но никогда не бывает транспортных заторов и пробок. Причем никакой дорожной полиции и инспекторов. Почему? Ответ прост: муравей, в отличие от человека, начисто лишен чувства индивидуализма, у него нет желания обогнать идущего впереди, успеть первым. Коллективист во всем, мураш спокойно ждет своей очереди на перекрестке. Его внимание переключается, следуя вложенному в него чувству очень похожему на программу, на более важное дело, если произошло нарушение порядка. Как то: втащили слишком большой трупик жука для продуктового склада, произошло обрушение стенки общего жилища, если кабан или медведь сунул в него свою морду, если наступил лось иль человек, если пришел дождь, ураган, зима.

Это гармония насекомых. Их дом не доставляет им эстетического удовольствия. Возможно, таковое удовольствие им доставляет сам процесс жития в муравейнике. Муравьиный дом есть «машина для жилья»

существ с хитиновым покровом.

Расхожие аналогии всегда чреваты опасностью принять оригинальные черты за универсальную типологию, особенно если брать цивилизацию муравьев. Термин «цивилизация» здесь не преувеличение. Их биомасса в несколько раз превосходит «живой вес» человечества, распространены муравьи почти повсеместно. Их виды знают и кочевой образ жизни, и земледелие (растят съедобную плесень), и «скотоводство», то бишь — тляводство, их связанные подземными ходами муравейники могут тянуться на сотни километров, подобно городским агломерациям, хотя муравьи в сотни раз меньше человека и не ведают даже гужевого транспорта. Устройство муравейников вполне сравнимо по сложности со средневековым городом. Мало этого, они знают набеги и войны, когда крепкоголовые мирмики могут устраивать подобие геноцида другим видам. Всем своим существованием муравьи упрекают человека в глубокой не оригинальности, заодно подсказывая что Природа при всем своем многообразии и изобретательности весьма экономна в видах цивилизационного развития, будь то человек, муравей, термит или пчела. Не случайно коллективные насекомые появились гораздо позже динозавров и млекопитающих, и похоже, последним ничего иного не оставалось, как конкурировать с насекомыми на магистральном пути социального прогресса[20]. В таком случае, мы идем с мелкими букашками нос к носу, а коммунизм членистоногие конкуренты построили давным-давно.

Муравьиная модель хороша лишь тем, что иллюстрирует отношения людей безотносительно места их обитания. Так сказать: «In puris naturalibus»[21]. Город — «большой муравейник», проникнутый тысячами разнообразных личных связей, семейных, социальных и прочих взаимоотношений, как, впрочем, любое человеческое поселение. Потому Город не очень годится для анализа, поскольку, для чистоты эксперимента надо брать наиболее простую, четко выраженную модель: семью в степи, изолированную деревню — Не-Город. Город неимоверно усложняет эти отношения, а не какая-нибудь трущоба, «фавелла» — аморфный организм, вроде остановившегося на свалке табора, где каждая клетка сама за себя.

Человеку никогда не достичь общественной гармонии. Всегда кто-то будет недоволен. Меньшая или большая часть, даже один единственный человек. В самой людской природе стремление к лучшему, лучшему для себя только возникающее из реального или мнимого недовольства собой. Возможна лишь иллюзия гармонии, что показывают разнообразные общины сектантов с их вечным медитативным самогипнозом о всеобщем и личном счастье, при реальности полного растворения в коллективном теле сообщества.

Вот один из ответов Города: человек идет в него за счастьем. Идет со своей мечтой о счастье. Идет от Природы, где он, следовательно, несчастен. Город — некий идеальный Небесный град, существующий в мечте, а не наоборот, как думают некоторые, что наши «Святые» города лишь проекция «Небесного града». Как известно, лишь устойчивые миры мечты, именуемые мифами, переносят с грешной Земли на небеса свои проекции (или прячут под землю свои пороки) с тем, чтобы однажды воплотить этот град небесный на тверди.

Всякий раз, закладывая новый город, мыслят его идеальным местом, новым «городом-садом». Но реалии всякий раз вносят свои коррективы, поскольку на мечту никто не ассигнует астрономических сумм. Потому всякий раз выходит то новая крепость — форпост колонизации или ядро обороны, то новая фабрика, в том числе фабрика оружия, то кузнеца кадров, то город-завод, то город-склад и город-биржа, то город-порт… Все хотят есть, потому вынуждены пребывать в заботах земных. Трудиться даже во граде Ватикане или во граде Мекка.

Град духовный, град небесный очень даже воплотим на Земле. Имя ему Монастырь. Чистая духовная жизнь, богословские споры, бдения, посты, моления. Храмы, библиотеки, хозяйственные пристройки, винный погреб (обязательный только для христиан — буддисты и суффии превосходным образом обходятся без него посредством развитых методик медитации). Отгорожен стеной от Мира, храним крепкой стражей. Все хорошо, только люди идут туда не жить, но служить Высшему Началу, потому детей не плодят, но забирают их от Мира. Выходит парадокс: жилище отшельников, деревня сплошных скитов. И чем-то все это напоминает тюрьму, зону с кельями — одиночными камерами, уставом жесткого внутреннего распорядка, иерархией, бесплатной трудовой повинностью, массой ритуальных действий, различного рода наказаниями, обетами безбрачия, покаяния, молчания ибо res sacrosanctae, extra commercium hominum[22]. Впрочем, здесь главное наказание — свобода: «Иди, нечестивец грешный на все четыре стороны. В Миру приживешься».

Град духовный бежит Града земного. Тысячи лет бежит во всех частях света, так и не став примером отцу своему — городу простых людей.

Город очень сложная структура взаимоотношений, куда вплетается множество звеньев, поддерживающих существование этого непростого каменного сооружения. Именно каменного, поскольку город есть основа, «краеугольный камень» цивилизации существовавшей с глубокой древности, основа вновь расцветшая в пору средневековья, в эпоху города-мира, замкнутого на себя настолько, что спокойно мог существовать в форме городов-государств, сотни которых были во все времена разбросаны по эйкумене, даже если подчинялись имперским или иным властям, имели внутреннюю автономию, или нечто похожее на нее.

Расцветшего, чтобы перерасти себя ко времени индустриальной революции и обратиться в теперешнюю «большую деревню».

Классическому граду средневековья необходимы золотарь и ювелир, каменщик и дворник, малеватель вывесок и иконописец. И так далее, поскольку в Городе живущим людям необходимо что-то поглощать в неимоверных количествах, обогреваться, проживать в известном достатке и комфорте, извергать отходы. Город — каменная оболочка людского организма так или иначе приспособленная для жизни этого организма. Сколь ни помпезен Град, живая материя, потребности реальной жизни всегда в нем превалирует.

Даже организован Город, как большая живая клетка: обвод стен с мембранами ворот и вакуолями складов. В центре на главной площади — управа-ратуша, и рядом другая управа — духовная, главный собор. Может присутствовать ядро-цитадель отдельное жилище власти, в ней непременно дворец, поскольку власть должна проживать в огромном символическом доме, показном, роскошном, богато украшенном и богатства прячущем. На всякий случай.

Непременный атрибут каждого города «часы на ратуше», на главном символе власти города. Именно времямерный механизм организуют движение времени а вовсе не Природа с ее убогими закатами и восходами, которые в городе не очень-то и заметны. Человек сам определяет здесь длину дня и ночи, то возжигая огонь то гася его и задергивая шторы. Ход часов подобно метроному задает ритм шагов горожан, частоту и продолжительность их встреч и прощаний. Без чувства времени, все ускоряющегося, дробящегося из времен суток на часы, минуты, даже секунды городской организм разладится, ток жизни его закупорится тромбами, погрузится в анархию, самого страшного испытания больших систем.

Всяк горожанин носит на запястье словно обод кандалов, словно непомерных размеров обручальное кольцо брачующее Город и индивида как дож Венеции обручается с Морем, маленький дубликат тех ратушных часов поминутно изящным и одновременно торопливым жестом поднося руку к лицу, отмечая очередную порцию только что проглоченного времени. Нетерпеливый взгляд на часы зачастую говорит лучше всяких слов, доказывая горожанину его самостоятельность. Нервический жест сухощавой красавицы, отвергающей назойливые ухаживания ловеласа. Неторопливо извлеченная из часового кармана жилетки седоусого старика серебряная луковица позапрошлого века, в момент боя курантов на городской башне — открытая и пустившая солнечный зайчик полированным донышком крышка часов, начало серебристой мелодии «Ach, mein lieber Augustin…»[23], сыгранной серебряным механизмом и прерванный захлопнувшейся круглая серебряная крышечка, на которой выбит барельеф, которому позавидовали бы иные дворцы. И непонятно, сверял ли сей старожил точность своих часов, или проверял по ним ход городских.

«Часы» не обязательно механизм, хоть круглый циферблат и бой курантов наиболее удобны. Может стрелять пушка или пробиваться китайские стражи в гонг на башнях, стучать деревянные колотушки, может трубить горнист. Какой угодно звук, изобретенный человеком, может отсчитывать ритмы биения городского сердца. Когда прокладывали первые железные дороги (разумеется, дело было в Англии), обнаружили, что в каждом городе отсчитываются свое время, что приход полудня мог разниться в соседних городках на час-два. И до поры, пока не понадобилось вводить единое расписание движения поездов, никто на эти мелочи не обращал внимания. Прибывая в новое место, путешественник сверял свои часы-луковицы со стрелкой на городской башне. У каждого города было свое время, пока государство окончательно не слилось в единый организм, установив единообразие в течении времени.

Городская каменная оболочка живет дольше, чем одно поколение людей, рост старых городов явление столетий, смены множества колен. И здесь было время подумать, подогнать все под общую меру. Так возникли стили, главное в которых архитектура. Тон задавали костел и ратуша (вертикаль, взлет, высшая точка), далее оформлялась главная площадь (горизонталь, плоскость) пристанище самых богатых и уважаемых граждан, что могли позволить себе более или менее просторные (следовательно, высокие) дома с архитектурными излишествами. За ними тянулись домовладельцы победней, остальным предписывалось различными самыми разнообразными правилами, установлениями, указами, рескриптами, которые городская власть плодит множество, поскольку эта власть наиболее грамотна.

Так возникли городской ансамбль, планировка, застройка. Центральный квартал превращается в «историческую часть города», хранилище его коллективной памяти живущей в камне, в отделке, в каждом сохранившемся раритете. Даже если не выжили первые здания, то остается жива планировка улиц.

Destruam et aedificabo![24] Снести весь центр и отстроить все наново. Идея уж слишком коммунистическая, чрезмерно футурологическая, хоть и реализуемая во все формации и политические эпохи, но даже у коммунистов в Москве на неё не хватило сил. Изувеченный хрущебами, прошитый прямыми «проспектами будущего» город победил. Проще сносить здание за заданием и на месте его возводить новые. Этот метод и охраняет планировку первых улочек. Много ли осталось в Риме от его первоначального имперского величия? Колизей плюс еще с десяток развалин поменьше. Но сотни раз обновленный город хранит свою матрицу, святость своего места, вмещая то Папу, то Дуче.

Даже идеально рассчитанный, примерно устроенный город, как и один дом, живет под натиском времени, поглощаясь его хаосом. Нужны жирные кварталы богатеям, и под эту застройку самые удобные и красивые места. Нужны тленные кварталы горбатящихся на богатеев бедноты — в неудобья оврагов их, в каменистость пустошей, на склоны холмов — как умоститесь, так и ладно. Городу нужны как чистые площади, так и «отхожие места»-свалки, что вовсе где-нибудь на болоте, где только нежить и живет. Где-то недалеко устроено священное подобие свалки для почивших в бозе. Смиренное кладбище, город мертвецов.

Но время идет. Руины трущоб засыпали овраги, сровняли холмы, на месте болот возвысились курганы давно истлевшего мусора, кресты на переполненном погосте покосились. А новым богатым горожанам тесно в старых домах, и они теснят от центра бедноту, занимают ее место. Veteres migrate coloni[25].

Осваивают переполненные свалки, отвозя свежий мусор подальше на новую помойку, а старую уминают и трамбуют. Дольше всего сопротивляется кладбище, особенно захоронения богатых. Порой это отпор столь жесток, что приходится обходить очаг сопротивления, оставляя в центре города некрополь, то есть вообще дословно «город мертвых». Еще бы, ведь сопротивляется сама История, в лице своих исторических личностей, вкупе с Богатством, Святостью, Властью. Памятники в городе, это памятники мертвым (в основном), даже «вечно живые боги» на манер Нерона или Гитлера — потенциальные покойники. Окаменевшие, омедневшие, обронзовевшие мощи памяти былого величия.

Эта маленькая территориальная уступка прошлому лишь пядь сохраненной земли в победном наступлении. И вот уже над бывшим «двором нищих» выстроен дворец нувориша, а на малярийном болоте, бывшей свалке, возведена церковь. Почва плотно утрамбована паровыми катками, прошита пневматическими копрами, словно ветхая одежда, толстой иглой с крепкими нитками, железобетонными сваями, укреплена мостовыми, прочными фундаментами, пронизана венами дренажей. Где надо подсыпаны песок и щебенка, где-то заполнены бетоном пустоты, даже искусственно заморожен грунт. Словно и не было старых убогих кварталов, словно место взято само по себе из книжки по градостроительству.

Но хаос, если дать ему разыграться сверх меры, или забыть о нем может жестоко отомстить. По дну наспех засыпанного оврага (а на стройках как минимум половина работ ведется впопыхах) на глубине нескольких метров все еще пробивает путь упорный ручей, и мерный ток его вытачивает пустоты, угрожая поспешно возведенным дворцам провалом. Под засыпанной свалкой копит газы и гниль болото, пропитывая смрадной влагой самый прочный фундамент, заставляя новую церкву богатых проседать, уходить под землю и крениться из века в век. Неудобья так и остаются, по сути своей, неудобьями, какой мощной гранитной коркой их не прикрывай.

Историческая матрица выживает и в случае, если город устроен совершенно «рационально», как устраивали его древние китайцы: абсолютно выравнивая местность, определяясь с севером и югом, западом и востоком, прокладывая вдоль параллелей и меридианов улицы. Ровный прямоугольник расчерченного города, легко просчитываемый, так же легко управляемый, где квадраты кварталов вполне заменяемы, как камни в кладке. В таком городе только одна главная улица, она же считается единственной улицей, все остальные — лишь мертвые безымянные зоны между кварталами или домами.

Столь рационально и столь гениально просто устроенный город, тем не менее, подразумевал под собой идеальный организм: обязательный дворец в центре, в плане своем одновременно отображавшем всю вселенную и человеческую голову. Русла протекающих сквозь город рек (обязательный элемент Космоса, равно как и непременный элемент водоснабжения и канализации) хоть и забранные в жесткие русла, всегда упрямились, проявляя характер. Подобным образом вели себя сановники и купцы, все время соперничавшие в роскоши, хотя внешнему взору всегда представали только стена вокруг дома да ворота. То тут, то там стихийно возникали веселые кварталы и кварталы питейные, торговля с лотков всякой снедью равно и другими полезными товарами. Сколь упорно ни стремились китайцы тысячелетиями выстроить идеальный город, никогда этот план не удавалось довести до конца. Все время что-то мешало.

Во все времена практичные китайцы знали, что полная гармония достижима лишь в душе, а во внешнем мире жизнь всегда возьмет свое, что течению реальной жизни надо если не уступить, то поддаться, как поддается изгибам хребтов Великая китайская стена с совершенно одинаковыми башнями и абсолютно равным расстоянием между ними. От «идеальных» китайских городов потомкам остались лишь отдельные образцы дворцов, пагод, мостиков, павильонов, кумирен. Всякая старая столица славилась своими достопримечательностями и не походила на другую, хоть все строились по единому плану, выверенности которого позавидовали бы Кампанелла и Сталин.

Китайцы тиражировали свою столицу с завидным постоянством, всякий раз следуя избранной методе: перенося ее по сторонам света. Северная столица, Восточная столица и так далее, каждый раз повторяя первоначальную матрицу, и всякий раз убегая от своего детища.

Бежали не только от угрозы укрепившихся соседей, бежали от самих себя. От вросших в почву семейных и династических связей, от неизменно возникающей традиции кумовства, перерастающих в коррупцию, разъедавшей тело империи. Новое место — новый чистый воздух, молодые неиспорченные чиновники, «новая» планировка, поскольку старая «испорчена» естественными процессами роста города. В конце концов, столиц накопилось столько, что они стали «кочующими». Их больше не строили, теперь император перебирался на время из одной в другую по мере надобности. И столица была там, где он находился, всегда «в кармане», или, как тогда говорили: «в рукаве», поскольку у древних китайцев карманы были не в штанах, но в рукавах. «В стальном рукаве императора».

Вслед за «великим старшим братом» «закочевали» столицы соседей (корейцев, вьетнамцев, японцев), словно вставая поутру побродить по стране и устраивая себе ложе ближе к вечеру. Дотошным японцам, первоначально стремившимся устроить свою империю в точности «как в Китае», казалось, удалось воплотить идеал. Абсолютно без всяких скидок на «местный геомантический фактор» попросту сровняли все в единое прямоугольное, абсолютно ровное и идеально сориентированное по сторонам света поле и разбили новую столицу — Нару, согласно всем расчетам и профилям, отлично зная, какой срок жизни ей определен.

И столица воссияла, отсияла и погасла оставив после себя лишь несколько отблесков в великолепии древних храмов. Город Нара оставили без видимых внешних причин. Просто предопределенное ей многостолетним генеральным планом время вышло. Устроили новую: Хэйан, нынешний Киото, ничего не изменив в планировке. Слишком тщательное следование правилам внесло серьезное смятение в умы и в окружающий мир. За это пришлось расплачиваться столетиями смут, «бегством столиц» то в Камакуру, то в Эдо, теперешний Токио. Чтобы прервать вечное бегство столиц, равно пресечь смуту, мудрый и жестокие сёгун Токугава Эиасу придумал для Эдо вовсе иную планировку, уже не микро— и макрокосмы человека, но простейшую раковину улитки чтоб ползла она по спирали вокруг единого центра. Так и ползет эта улитка до сих пор словно «по горе Фудзияма» по некоторым оценкам став крупнейшим городом мира.

Лавры первенства у Токио оспаривает Мехико. Тоже древняя столица, импульс развития которой положен множеством жертвоприношений. Удар нефритового ножа, вырванное еще трепещущее в руках жреца сердце, брошенный в кактусовые болота труп. Конкистадоры прервали жертвенный круг, огнем и мечом прошлись по идеально распланированной столице, чтобы упорядочить ее по своему разумению.

Разумение это пришло из иной, римской, древности. От лагеря римского легиона — четкого квадрата Placa Major[26]. Именно таковую планировку предписывали эдикты католичайших императоров всем городам колоний. В таком городе удобней обороняться, в таком городе удобней всего управлять как прилегающей к нему провинцией так и самим городом-лагерем. С той поры жители новосветских латинских колоний немало удручены однообразием планировок полисов своего континента. Только Мехико не удалось обуздать. В нем до сих пор спорят древние планировки двух цивилизаций, рождая самый большой в мире Город. Впрочем, его пальму первенства оспаривает Токио.

Есть странность: как только человек прикладывает разум к городскому устройству он выдумывает примитивный город удивительно похожий на кассу с равными квадратами ящиков. Даже власть разума все равно остается властью, готовой по своей прихоти вынуть ящик из гнезда положить в него что-то или вычистить напусто. Ничего не изменится, останется порожний прямоугольник в регулярной структуре. Отдавая должное сцеженной веками простоте китайской планировки вспомним незатейливость планировки пуританской, каковая определила схемы почти всех американских городов, разбитых на квадраты и прямоугольники вовсе не из высшего замысла воспроизвести макрокосм человеческого тела, не из следования испанско-римским канонам, но из дешевизны градостроительства простоты и удобства сообщения. Все же вольность хаоса прорастает меж прямых углов нарезанных пронумерованными стритами и авеню: вверх-вверх, вниз-вниз. То downtown[27], то пригород, то вновь что-то высокое. Ни одного равного здания, гимн индивидуализму, словно кочки травы и проплешины на неравно политом и дурно удобренном поле. Естественный рост вертикалей.

Всегда возможно изобрести и возвести нечто новое. Прогресс, новые веянья добавят еще лучевую развязку «перспектив» — диагоналей, чтобы не так резко было поворачивать, пробираясь с одного угла города на противоположный. В центре зажигается «солнце — «площадь Звезды», освещающее все дальние уголки города. Власть «короля-солнца» должна излиться на каждого, запечатлевшись в парижских улицах навечно. Идея кампанелловского «города Солнце» задуманного для будущего утопического далека пришлась по сердцу просвещенным монархиям тому же «Королю-солнцу». Возможно что исчисленной утопией отсекающей все лишнее проще управлять чем бурлящей сутолокой спутанных улиц и переулков, где строят дома вдоль протоптанных ослами извилистых закоулков, и не видит и не планирует ничего дальше угла своего квартала.

И утопия расцветет перетекая то в стиль имперский, то империалистический, то в тоталитарный, пока не придет время «свободной» планировки времен Ле Корбузье в «рациональном» смысле которой, в хаосе современной застройки сам черт ногу сломит.

Разобраться сложно пока не придут военные стратеги и скажут: «Это мы попросили архитекторов создать «современные» районы, поскольку современность это не только технологический комфорт, но, прежде всего — новейшие средства поражения. В таких районах, может, жить не очень удобно, зато обороняться хорошо. Сектора обстрела просчитаны, район вполне устойчив против артналетов, бомбежек, даже ударную волну атомного взрыва разобьет, закрутит — основная часть зданий выстоит. Развалится половина домов, но другая-то устоит сохранив живую силу. Безопасность важней всего, особенно когда безвозвратно канули в лету времена крепких городских стен, бастионов, глубоких рвов. Для порядка мы еще пройдемся суровой manu militari[28], раскидаем здесь и там бомбоубежищ, крепких надолбов, нароем пожарных рвов, колодцев, проложим туннели, построим подземные железные дороги и заводы».

Человек нормальный в ужасе отшатнется от такой удивительно бесцеремонной правды. Но военные неожиданно разразятся несвойственными им исполненной поэзией строкой одного из самых страстных «певцов войны» Макса Юнгера: «Я понял: города похожи на сон. Они могут исчезнуть в одну ночь»… и ничего не останется кроме руин, но тот старый город, его вековые здания и мощеные улицы будут жить в глубине памяти, подобно памяти о давнем сне. Генералы уточнят: это он написал, узнав что союзная авиация в одну ночь стерла с лица земли исторический центр его родного старинного германского города. Что вы хотите? Чем больше город — тем больше мишень. Концентрация потенциалов экономических, производственных, финансовых, транспортных, моральных, культурных, ну и людских конечно. Идеальная мишень. Кидай бомбы ковром «по пятну», не промахнешься. И каждая бомбочка окупится: если человека не убьет, то дом разрушит, а дальше пожар все пожрет. Все эти гамбурги, любеки, роттердамы, сталинграды, токио, герники. Так что большой каменный город — самая хрупкая вещь во время войны, беззащитная как младенец. И только мы (военные) можем его спасти, организовать грамотно ПВО и ПРО и прочие разнообразные защиты, которые надо организовать заранее. Vis pacem, para bellum[29].

Подобно бухгалтерам выставят список стертых с лица земли городов только за две большие войны ХХ века, с подробным количеством жертв. Присовокупят Хиросиму и Нагасаки. Напомнят и о старинных и вновьпостроенных разрушенных землетрясениями, пожарами, наводнениями, цунами, ураганами, извержениями вулканов городах, ведь они тоже в какой-то мере в компетенции военных. Во всяком случае в ликвидации последствий. Так что не выпендривайтесь, мирный обыватель, города очень хрупки, их надо всячески укреплять, защищать, организовывать с «точки зрения гражданской обороны», равно и обороны военной.

Обыватель посмотрит список, ужаснется: как это на свете вообще остались города, почему он путешествуя по Европе то и дело попадает в тихие городки с кривыми мощеными улочками, вымытыми особым шампунем, с уютными домиками-фальверками, крошечными площадами с древними фонтанами. Откуда у человечества такой запас городов, если столь много их было разрушено? «Мы их отстояли!» — слукавят военные. — «Будем строить новые укрепления, да так, чтобы были они не очень заметны и не слишком вам мешали». «Как?! Снова жить на потенциальном поле боя?!» — придет в ужас обыватель. Ему-то подавай город-парк с удобными магистралями, стоянками, магазинами, местами культурного и не очень досуга. Человек цивилизованный захочет замешать в одну кучу удобства, красоту и чистый воздух, зелень и технические новшества. И еще, по возможности, чтобы из окна его квартиры не стреляли. Ему нужен современный город: огромная «машина для жилья». Спланированная для человека, под его сегодняшние представления о жизни. Ему подавай окна на юг, чтобы в него влетали солнечные лучи, а не пули или снаряды.

«Стороны» немаловажное место в городе. Кварталы, районы. Своеобразные города в Городе. Это и классовая структура и профессиональная. Наследие древности и средневековья. Часто, в добавок, национальная. Гетто. Но, прежде всего, территориальная. Географическая.

Редок город без реки. В известном смысле город это оазис по той простой причине, что множеству людей нужно много воды. Вода зыбкая, текущая субстанция, символ изменчивости, перемен, времени. «Град на водах» парадокс, периодически становящийся реальностью. Реки-каналы артерии, вечное украшение города. Там где лодки, не нужны телеги и кони. Непроложенная, самотекущая, вечная дорога.

И град, поддавшись течениям, делится на «зареченских» и «тутошних», поскольку «тут» это Центр, где пребывает власть. Заречье — территория второго сорта, Ист-Энд, что стремится всеми силами опровергнуть это утверждение, при этом абсолютизируя свои отличия, свою самость. С прагматичной точки зрения заречье всегда было равнинным предпольем цитадели, основной части города, главного городского холма. Серьезно эту часть города никто оборонять не собирался. Отсюда чувство обреченности зареченских, их повышенная отчаянность. Их анархизм, демократизм, противостояние власти.

Цитадель всегда на холме: Caput mundi[30] — «на пупе Земли» замок вознесенный ввысь смотровыми башнями. Что лучше обозревать? Ширь, простор. По законам географии другой берег ровен, как стол, от того заливаем паводком. Почвы там зыбкие, нетвердые, надежного дома не поставишь. Рисковость населения проявляется и здесь: кто на дом не потратится, тот и потерять его не очень боится. Купчики, стремящиеся быстро обогатиться. Время подгоняет до очередного наводнения или нашествия. И деньга зашибается быстро. Вокруг рискового народа копошится иной люд, спорый на работу для нужд торговли. И заречье растет, как на дрожжах. Народ пришлый, городские чужаки, с которых спрос только на умение.

Власть, любящая стабильность, взирает на дальний, плоский конец города, как на источник потенциальной угрозы. Что за народ там? Не ждать ли бунта? Не перейдут ли мост кулаками помахать? Не попросят ли поделить власть, сообразно нажитому богатству? Нет, не дадим. Мы коренные, исконные. Наши прадеды сей град основали, нам в нем и хозяевать. Тем временем, пока власть раздумывает, из-за реки перебираются в аристократические кварталы «денежные мешки». Из чувства самосохранения. Поближе к спокойствию, излучаемому силой власти. Нет гармонии в мире людей.

Но если река делит город на две равные части, на Буду и Пешт?

Отлежащие и прилежащие друг другу кварталы и гордятся своей оригинальностью, подчеркивая, и стыдятся ее, поскольку район это multum in parvo[31]. Город соперничает своими частями, и соперничество это порой, перетекает во вражду, в стычки и прирастает ими. Соперничество придает городу динамику, определяя ее нескончаемое своеобразие. Квартал — подобие города, со своей властью, со своим народом. Но если присмотреться, то нечто подобное можно увидеть и в соперничестве улиц квартала, домов на улице, квартир в доме, и так до атома, до каждого отдельного горожанина. Фрактальная зависимость, очень четко отраженная и вовне. За пределами города земляки почти родня, но тоже правило и для волости, губернии, области. Дальше — больше: поданные государства, население материка. И все же, главное Город, малая родина, поскольку внутри города существует свой круговорот и человек перемещается по его телу с изменением своего статуса. Выбирает себе новое жилье в соответствии с новыми условиями и возможностями. Меняет одну квартиру на другую, один архитектурный стиль на иной.

Ансамбль. Архитектура и структура. В замкнутом стенами пространстве чтобы построить новый дом, надо снести старый, да еще долго возиться со строительством, таская бревна и камень от ворот до стройки по узким улочкам. Проще перестраивать фасады и наращивать этажи. Новый век — новый этаж. История застывает в камне, чтобы самой строить город по своему образу и подобию.

Здесь опять возникают гармонии. Гармония застывает в камне знаком нового парадокса: человек, так и не сумевшей прийти к гармонии в обществе, откладывает ее на потом, для будущих поколений, чтобы дивились удивительно слаженному стилю городских архитектурных ансамблей, красоте и уюту старых улочек, продуманности коммуникаций. Чтобы толпы туристов из других городов глазели на дворцы, площади, храмы и скверы Флоренции, Парижа, Лондона и сотен иных мест.

Временами гармонии называют правилами градостроения, коих множество. Один из сотен известных примеров: размер окон соседних домов, их ритм и разброс должен быть одинаков. Иначе здание, даже очень красивое само по себе, разрушает гармонию площади или улицы. Примеры можно множить, вспоминая десятки школьных правил, начиная от «золотого сечения» и эвклидовых теорем. Перечисление пропорций бесконечно: соотношение длины и ширины улицы и высоты домов, отношение освещенных и затемненных сторон… Впрочем, люди часто путают разницу между симметрией и гармонией.

И, странное дело, выпадающее из ансамбля строения, особенно уродливых форм, не стоят долго. Подчинясь особому закону, они исчезают. Время историческое весьма надежный и справедливый судья. Это всеобщий закон красоты.

Давно замечено психологами: у большинства красивых людей более добрый характер, им легче находить общий язык с окружающими, легче жить. Просто красота выступает дополнительным располагающим фактором, люди, особенно противоположного пола, стремятся к контакту с ними, предлагают свои услуги, часто вполне бескорыстно. Увы, от некоторой «тепличности» жизни красавцев и красавиц обычно у них не слишком развит интеллект. За ненадобностью в жизни, раз все им дается легче и проще. «Красота это страшная сила».

То же правило действует в приложении и к рукотворной и всякой иной красоте. Удачно созданное строение уже само по себе сокровище, поскольку на его постройку потребно больше времени, средств, мастерства, расчета, таланта. Уродцы создаются быстро: тяп-лап и готово. В них меньше прочности, продуманности, они мозолят глаза, смущают умы, возбуждая желание снести все к черту и построить на этом месте нечто более стоящее. Потому кривострой идет под снос в первую очередь, его разрушают и свои, и пришлые враги, и верховные власти. В нем неудобно жить поскольку все «на соплях», а некрасивый дом не вызывает радости у жителей и они с радостью переменят жилье при первой возможности, от того не слишком заботятся о сохранности и украшении своего жилья при жизни. Вот только и жизнь их становится от этого таковой, словно написана начерно, без заботы о каждом дне. Неказистое разрушается само будучи оставленными и заброшенными. Это не исключает что охочие до скорых денег спекулянты недвижимостью возведут взамен старого уродства новое — столь же быстро.

Красивые здания становятся достопримечательностью города, законной гордостью горожан, даже оправданием их неправедной жизни: «зато у нас есть вот это». И с «этим» не поспоришь, если Кельнский Дом или Кремль стали визитной карточкой города. Их хранят, берегут, подновляют и реставрируют. Здания становятся городскими святынями. Святынями красоты, задающими изначальный стиль Городу, вольно или нет заставляя подгонять под главный архитектурный эталон всю застройку, не вписывать его в архитектурный ансамбль, но вписываться в его неповторимый стиль.

Новые строения, порой, задают новый тон городу, меняя его стиль или со временем врастают в него. Как Эйфелева башня вызвавшая бурю возмущений, вещь дорогая и абсолютно никчемная в момент своего создания, постепенно врастала в силуэт Парижа становясь то смотровой площадкой, то огромной антенной, то метеостанцией, то сигнальной вышкой, даже подставкой под рекламу автомобилей «рено». Сейчас вопросов не возникает: зачем башня? Зачем городам их символы? По современным меркам Эйфелева башня архаична, смотрится раритетом из-за кружева конструкций. Раритетом не столь древним как башня Пизанская, но и не столь «молодым», как небоскреб Empire State Building.

Вопрос сакральный: вертикаль и плоскость. Мир горний и мир дольний. Отношения с богом-духовной сущностью, устремление к нему и дерзкий вызов богам одновременно. Отношения с Местом, по сути, с языческим божеством — genius loci[32], и врастание в него, и поглощение, растворение в протоплазме Города. Духовный вопрос, весьма далекий от сущности человеческих отношений, отвечающий на вопросы сторицей: куда расти Городу ввысь или вширь? Строить ли зиккураты, башни вавилонские или расползаться удобными для семейной жизни одноэтажными пригородами. Какие символы и знаки человек изберет для организации пространства вокруг и как (хаотично или абсолютно упорядоченно) это пространство организуется?

Главный храм города Центральный Собор — главное жилище Бога на земле. Самая любимая игрушка людей, самая большая безделушка. Автор не ставит перед собой задачу переписать наново трактат «О пользе безделушек», лишь вспомнить некоторые его положения.

Что есть безделушка? Вещь не приносящая прямой практической пользы. Игрушка для взрослых. Демонстрация какой никакой роскоши, возможности «позволить себе» бесполезную вещь. Плюс эстетический момент, в этом случае «безделушкой» становится всякое искусство. Стоп!

Безделушка — вещь без которой можно спокойно обойтись, разбить ее, потерять. Вроде бы ничего не изменится. Основное свойство её нарочитая необязательность. Именно отсутствие практической пользы лишает безделушку обязанности что-либо делать, «практичности», «удобности», заставляя лишь имитировать нечто, что позволяет воплотить в ней какие угодно фантазии.

Воплощенная в предмете фантазия предназначена возбуждать эту фантазию в других, в зрителях. Глядя на копеечный сувенир из дальнего края можно вообразить всю страну, ее жителей, климат, нравы, культуру. Конечно это будет вовсе не та реальная страна, скажем Индия или Турция, но фантазия о ней, воплощение своей мечты об экзотике. А на что способны люди с разбуженной фантазией? На очень многое, на Великое в том числе. Развитой фантазией человек отличается от всех иных животных. Он может представать все что угодно: дальние страны, подводный мир, космические бездны. Повелевая своей фантазией, человек становится хозяином пространства, Мира, Вселенной. Он может вообразить прошлое, и, что еще важней — будущее, становясь властелином времени, переносясь во времена далеко отстоящие вперед от его физической кончины. Человек может эту фантазию запечатлеть, затем спланировать свое будущее и осуществить свой план. А для запала этого процесса необходим некий кристалл запускающий механизм фантазирования. Ergo — безделушка вещь стратегически наиболее ценная в человеческом обиходе. L’imagination gouvrne le monde[33].

Какова главная фантазия человека? Бог! Безотносительно есть он или нет, как он выглядит или не-выглядит, бытует или не-бытует религия все равно остается фантазией на тему Бога. Поскольку до конца постигнуть божество возможно только став им. Все остальные уровни постижения все равно остаются уровнями догадок и эмпирий о неизвестном. Трансцендентное божество вообще завернуто в бесконечное множество слоев фантазийной материи. Deus nobis haec otia fecit[34].

Вполне естественно самые фантастические сооружения, самые фантазийные творения посвящены Ему. Храм, будь он жилищем божества, местом общения с ним или просто местом медитации по определению должен отличаться от всех окружающих строений. В нем все необычно, все иное, фантастическое, священное, божественное. На сакральное не стоит скупиться чтобы бога не обидеть, не стоит копировать в храме обыденное жилище. Храм следует украшать, окружать божество невиданной роскошью, услаждать его взор затейливой, наполненной тайными знаками золоченой резьбой. Созидание «от противного» (обыденного), воплощение самых невероятных фантазий.

Где и как иначе возможно воплотить дорогостоящие архитектурные проекты, опробовать новации, отточить мастерство? Как веками скопить умение, довести архитектуру до уровня искусства, воплощающуюся в ажурные своды, тонкие шпили, огромные купола, что постоят столетия? Дойти до полного слияния архитектуры и религии, когда каждая пропорция, всякая колонна и колоннада, амвон, арка, розетка и фасетка, фриз, карниз, архитрав — весь этот антаблемент, любой завиток сообщают нечто о мироздании, Боге и его матери, о Космосе?

Кто заплатит каменотесам, скульпторам, живописцам, витражистам, краснодеревщикам, златошвеям, ювелирам. Храмы, случается, возводятся столетиями, наполняются сокровищами беспрерывно. Ни один купец, ни один король не может позволить такой роскоши. Максимум на что раскошелятся — на фамильную часовню или «церкву». Но всякий имущий может зазвать к себе храмовых мастеров, обладающих бесценными знаниями, построить и для себя нечто попроще, но все же напоминающее Дом Божий.

Удачные решения складываются в стили, воплощенные фантазии приобретают канонические формы, скопленные богатства порождают власть. Возникает канон, следовать которым принуждает церковь, но, прежде всего, вера. Кощунственно строить жилой дом в подражание храму, тем не менее властители, эти «наместники бога на земле», строят дворцы по образу и подобию, а уж за ними все, кто сколь-нибудь чем-нибудь властвует. Вот уже в углу купеческого дома стоит сундук готического стиля, а на воротах красуется оберег замаскированный под античность, фигурка святого или распятье. Вот уже строители храмов возводят городские ворота, башни. Так храм вслед за духовным миром вокруг (церковный приход) организует вокруг себя само пространство, оказавшееся неподвластным построениям власти.

Процесс этот не столь прямолинеен. Порой рачительные горожане понимают, что слишком много вложили в храм, что можно использовать его в иных целях. Как укрытие, как форт во время нашествия (тогда начинает довлеть романский стиль), то вдруг в припадке мистических фантазий их потянет вознестись на небеса иглами готики, то вновь обратят храм в барочный дворец где каждый увесистый «завиток» кричит о своем «поганом» родстве. Языческий дворец христианского бога в котором мессы и проповеди перемежуются комедией del’arte и операми весьма вольного содержания. То устроят в церкви место собраний, торгов, политические клубы.

В конце концов горожане оставят богу богово, цезарю цезарево, себе понастроят опер, театров, синематографов, музеев, библиотек, галерей, клубных зданий, цирков, ипподромов, игорных домов, ресторанов, кабаков, борделей и мест политических собраний. Разложат свою духовную жизнь по полочкам, увеличив количество каменных безделушек до бесконечности. И никто уже не заметит, что во всех них есть что-то неуловимое от церкви.

Жизнь переваривает, адаптирует, приспосабливает мечту под себя. Пространство ставшее городом. «Почва» старательно укрытая мостовыми и асфальтированными тротуарами. Град из камня и высушенного дерева всеми способами уничтожает стихию голой земли, оставляя ей только парки и газоны, со специально натасканным дерном, привезенной издалека землей смешанной с компостом.

Тщетно. Став организмом, город сам начинает существовать по законам жизни. Он пожирает пространство, расползаясь вширь, заглатывая пригород, близлежащие деревни, мызы, слободки. Насытившись на время, город становится лакомой добычей, потому отгораживается от мира стеной, что, как ремень стягивает располневшие телеса, заставляя расти городские строения ввысь, приращивать этаж за этажом. И так до поры, пока гармония вновь не нарушится, пока высоте строений станут безнадежно узки проходы, улицы, все коммуникации. Переросший город начинает отравлять себя, устает от себя, сам себя душит.

Тогда ничего иного не остается, как строиться extra muros[35], возводить новые просторные здания, прокладывать широкие улицы, разбивать клумбы и сады. Тело города разрастется, наполнится соками богатства и придется строить новые дальние валы, на них новое кольцо стен. Законы тела, язычество земных богов роста и плодородия. Внутренняя, старая стена станет обузой, и растворится, переварится во чреве города, оставив о себе память в кольце, и названиях улиц на нем. Вековые кольца на спиле городского пня.

Что может быть практичней фортификации? Всякая ошибка, недосмотр, просчет может оказаться роковым, принести непоправимый вред, гибель всему городу. От того всякая защита прочна, не терпит лишнего, пустых фантазий. Кажущаяся нам изящность старых стен, башен, башенок и шпилей, на самом деле выверена досконально. Даже прилепившаяся сбоку круглая башенка — «чистый декор», на самом деле беседка для часового, что мог укрыться от дождя и снега, не отвлекаясь на ветер, сырость, стужу от несения дозора. Даже выступ на стене, словно выехавшая наружу комната с отдельной крышей и окошечком, всегда удивительно к месту прилаженная к стене. Это туалет, с открытым очком в ров, чтобы стража не гадила, где приспичит, не бегала присесть в закоулке, отвлекаясь от неусыпного бдения, не отравляла Город. Высокий шпиль — сигнальное устройство с взлетающими ввысь вымпелами, значками, подающими воинские сигналы. Чем сложней зубцы на стенах, тем удобней для всякой обороны, для скрытой стрельбы, для полива вражеских голов кипятком и горящим варом. Все продумано, на все случаи пробиты стоки и устроены покатые крыши, на скат снега, равно чтобы упавшие камни и горящие брандскугели скатывались вниз, не чиня ущерба, на отвод дождевой воды, чтобы стены стояли вечно, чтобы ничего не мешало, не текло за воротник, не подмачивало дорогую амуницию, разумно устроены брандмауэры, поскольку si ferrum non sanat, igis sanat[36]…

Даже изукрашенные каменной резьбой арки ворот, вроде бы чистое искусство, несут глубокий военный смысл: город во владении герба навечно, потому это не тряпка, не вывешенный щит. Каменный герб на века, чтобы знал враг сколько средств затрачено на оборону.

Ворота — стык миров, пограничная зона Города и Мира, военного (стража) и гражданского (обыватели). За воротами опасность, беззаконье, разбой. Сколь часто город оглашался истошными криками: «Hannibal ad portas!!! Catilina ante portas!»[37] Внутри порядок, уют, достаток.

Но представьте себе на минуту ночного стража запирающего большим ключом городские ворота в сумеречную пору. Как он поворачивается, с каким прищуром смотрит. И куда смотрит? Потом кладет ключ в карман, хлопает по нему и со спокойной душой идет в караулку. «Спите жители Багдада, в Багдаде все спокойно!» Но! Quis custodiet ipsos custodes?[38]

Город со стенами в пору ночную превращается в тюрьму, в грешный монастырь без Бога. Все жители суть его узники запертые в своих каменных домах-бараках, комнатах-камерах. За безопасность сполна уплачено свободой. Парадоксально, но именно средневековые города-тюрьмы назывались и являлись на деле «вольными городами», гарантирующими наибольшее количество прав и свобод. Свобода внутри стен, к тому же обеспечивалась и гарантировалась в основном кошельком: расходами на стены и стражу, еще более — обильными податями сюзеренам.

Здесь все заключены: и бургомистр, и титулованные особы, и бюргеры-буржуа-мещане (что о разных языцах ведется от одного значения «горожанин» да и превращается в примерно одно и тоже), блюстители, стражники и жулики, священники и стряпчие, гулящие девицы и девицы на выданье. Всех уравнивает скрипучий, лязгающий поворот ключа городских ворот. И всяк горожанин ведает, что Тюрьма это Судьба.

Потому ворота, тонкая перегородка между мирами Покоя и Хаоса прирастает слоями: ров с подъемным мостом, предвратные укрепления, воротные башни. Само укрепление очень скоро превращается в подобие шлюза, состоящего из камер-засад.

Крепость тоже может уйти из города, превратившись в замок. Человек Военный слишком буквально понимает заповедь my house is my castle[39], зная только что «моя крепость — мой дом» означает поселение из одних башен и стен, где все жилые помещения — казармы, где казематы забиты основной утварью военного — оружием. Жилище Силы в чистом виде. Пристанище самодостаточной власти, возвышающейся над округой, подобно готическому костелу. Хотя в практических возвышаться ему надо для лучшего наблюдения за округой, надзором за приближающимся противником который не сможет навязать или сколотить столь высокие лестницы, чтобы взобраться на донжон. Порой, при известном развитии архитектурного искусства, замок оказывается красивей иного собора. Идея власти земной, практичность соперничает с властью духовной, с полетом фантазии. Противоположности сходятся воедино, как в аббатстве Сен-Мишель и во многих прочих, как это сплелось в поздних (по меркам средневековья) замках Луары где эстетика укрепления уже лишенная военного смысла превращается в манифестацию Просвещенной Власти.

Но, странное дело, современному взгляду остатки старинных укреплений представляются чистым декором лишенным всякого военного умысла. Вслед за этим впечатлением рождается представление о прошлых веках как о чем-то игрушечном, детско-юношеском, романтически — куртуазном.

Трудно представить в век ракет, танков, авиабомб и автоматических винтовок как можно было сражаться только копьем и щитом, как можно стрелять только стрелами на сто шагов, как можно биться на винтовых лестницах короткими мечами, резать горло врагу в закоулках. Когда враг глаза в глаза. Когда чудом техники считались катапульта, баллиста и еще более экзотическая фрондибола.

Идея защиты в Городе проникает повсюду. Защитившись прежде всего от непогод, люди строят крепкие дома и амбары против главного своего врага — иных людей. My house is my castle и каждый дом становится крепостью, чтобы и от воров, и от мстительных соседей, от самоуправных властей, а доведется и от пришлого супостата. Главные улицы рассыпаются лабиринтом переулков с множеством поворотов, углов, за каждым из которых может встать баррикада, из каждого окна пролиться кипяток, с каждой крыши падать черепица. Крепкие двери, запираемые на ключи комнаты, прочные ставни и сальные решетки на окнах, дубовые, окованные железом сундуки, а то и сейфы, тайники в стенах, где шкатулки, набитые коробочками со всякой драгоценной бижутерией. Истинная крепость бюргера.

Улочки словно артерии и вены кровотока организма. От артерий «сок жизни» движущийся к капиллярам, все уже и уже превращаются в узость тупиков, куда не только удобно затискивать врага, но можно развивать контратаку, поскольку отбиваемые пяди мостовых будут все шире и шире, словно витки раковины вылезающей на свет божий улитки.

Сытое брюхо, набитый живот, гарантированный достаток, надежно укрытый от напастей вот дом среднего горожанина, крепкого бюргера. Язычество исповедуемое телом, независимо от того чего жаждет душа в данное время. Горожанин — богач в глазах деревенского жителя. Город — сосредоточие богатства, набитый сокровищами каменный сундук, капище прожорливых языческих богов, требующих ежедневных обильных приношений diis ignotis[40], жиреющий и поглощающий окружающие пашни, холмы, болота.

Богатство, разлившись вширь, тем не менее тяготеет к центру. Там, чуть в стороне от власти и от главного храма, вырастает его живое сердце — биржа, бывший рынок. Рынок без товаров, что лежит на дальнем складе на окраине или в чулане у некого иностранца живущего за семью морями. Продаются и покупаются не сами товары, но только бумажки с их названиями и количеством. Вокруг биржи раздуваются финансовые легкие с вакуолями конторок-офисов, нарастающими этажами деловых небоскребов. Это не духовное устремленные ввысь — к Богу, не зубчатые готические шпили, воздушные шары церковных куполов или свечки минаретов. Это не башни власти, возвышающиеся для обозрения окрестностей, символизирующих незыблемость иерархий. Еще более демонстрация возвышения над всеми, поскольку главная услада монарха, его привилегия обозревать свою державу, смотреть на макушки своих подданных сверху.

Нет — небоскребы делового центра сплошь набитые клетушками контор-офисов это стопка монет. Рядом еще одна и еще, и еще вырастают по мере приращения капиталов. Силуэт центра современного города (с его эталоном — Манхэттеном) более всего напоминает столбцы биржевого индекса, ленту индикатора. Там люди не делают ничего осязаемого не пишут картин, не мастерят поделки, не ставят опытов. И при этом у них нет ни минуты свободного времени, поскольку «time is money»[41]. Они постоянно что-то что подсчитывают, плодят бесконечные бумажки, просматривают нескончаемые таблицы индексов, беспрерывно кому-то звонят, принимают партнеров, спешат на деловые встречи, они не съедят завтрак, обед и ужин в простоте, даже не выпьют кофе — обязательно в компании обсуждают нечто важное за пережевыванием бифштекса. Занятие понятное всем горожанам: люди «делают деньги». Небоскреб — столб богатея-столпника взгромоздившегося наверху, демонстрирующего всем свои возможности, поскольку добрая вывеска — реклама солидности, залог вечности богатства. Вспомните название центрального собора Нью-Йорка? Это вам и сами обители «большого яблока» затрудняться назвать. Поскольку соборная площадь «города Желтого Дьявола» — Wall Street[42], а Главный Собор — Биржа.

Богатство, наживаемое в самом сердце города, тоже может его покинуть и уединиться procul negotiis[43] в самых живописных диких уголках, в благоприятном мягком климате. Устроит жилище так, как укажет фантазия не стесненная религиозными догмами или предписаниями и обязанностями власти. Не стесненная ничем, изукрашенная всем, что можно купить за деньги. Дом мечты со всеми возможными удобствами только для себя.

Богатство разобьет вокруг экзотический парк: цветущие растения со всего мира означают власть над флорой. Плавательный бассейн — власть над водной стихией. Каменная ограда — власть над твердью, огромные очаги каминов — власть над стихией огня. Непомерных размеров кухня с холодильниками забитыми яствами со всех концов света овощи, фрукты, коренья, мясо самого тончайшего вкуса, дичь, битая птица, рыба и fruit de mare[44], экзотические орехи, сласти, прочие деликатесы, не говоря уже о винном погребе стоящем целое состояние — всласть над плодами и тварями земли, воды и воздуха. То есть власть над самой Жизнью могущей быть проглоченной в один момент за обильной трапезой. С моря дует сирокко заставляя трепетать опахала пальмовых веток… ветер нетребовательной свободы, свободы покоя и наслаждения.

Называется такой дом виллой. Идеальный дом, наполненный предметами искусства, роскошью, яствами. И современная вилла на Багамах по сути ничем не отличается от виллы императора Веспасиана на Капри.

Одно в ней плохо: хозяину постоянно надо возвращаться в место, откуда сбежал. В свою тюрьму. В ненавистный Город с его теснотой, зажатостью, суетой, чтобы в нем приращивать капитал.

Нет в мире совершенства. Только что возникшая гармония тут же разрушается безудержным ростом или налетом на зажиревшее тело голодных соседей. Потомкам останутся только осколки гармоний, некогда достигнутых в вечной борьбе и взаимном плодотворном сожительстве Природы, плодящейся и размножающейся, Разума стремящегося все упорядочить, всюду посеять рациональное зерно, Фантазии вечно устремляющей то ввысь, то вниз. Ну и Господина Случая, самой закономерной вещи под небесами.

И неожиданно гармония возрождается словно на пустом месте. Но «пустым» его можно назвать лишь условно, ведь Город успел стать местом с названием, говорящим само за себя. Это имя собственное, уже непонятно чем определяемое: архитектурой, историей, традициями, жизненным укладом, нравами и темпераментом жителей. «Париж» это не столько место во Франции, сколь особое состояние, вселенная, раскладываемая только на такие же символические части: Монмартр, Монпарнас, Лувр, Эйфелева башня, Елисейские поля, Плас Пигаль, Сорбона, Нотр Дам де Пари и так далее in infinitum[45].

Старых зданий остались единицы, первого камня не сыщешь, планировку сто раз переменили, темп Города изменился, а большинство исторических событий остались в памяти только чудаков-старожилов. Но осталось иное — характер горожан, хоть и они, в большинстве своем, потомки приезжих. Город переделал их по своему образу и подобию, сплотил в единую массу, и теперь всяк с гордостью бьет себя в грудь, утверждая свое стародавнее родство с Поселением.

ЧАСТЬ II. ПОСЕЛЕНИЯ

В предшествующих рассуждениях исходной посылкой было наличие Полиса как такового, некой самодостаточной сложившейся структуры. Но Город «если смотреть на вопрос философски» полностью лишен этой самодостаточности.

Собравшейся вместе массе людей нужны не только пекари и кузнецы, им нужны зерно, железо и уголь. Задарма огромную ораву никто кормить не будет. От того Город вынужден постоянно что-то фабриковать, чтобы это «что-то» обменивать на растущее на земле и лежащее под землей или за семью морями. Неважно что: плуги и топоры, ружья, картины и телепрограммы, власть, деньги, кредиты, указы и рескрипты, мудрые советы, утешительные проповеди… Все пользующееся успехом за каменными стенами.

Неравнозначный обмен. Город потребляет уничтожая, продавая разрастается. Город вместе со своими товарами экспортирует сам себя, свой образ жизни, повсеместно ставя в зависимость от себя все на свете, всюду воспроизводя элементы городской цивилизации ad majorem hominis gloriam[46] насаждая везде агрессию Города.

Город альтернативное понятие, полюс оппозиции. Нет смысла перечислять все противоречия, как сделали историки античности, обнаружив в древнегреческом полисе семь классических противоречий, благодаря которым полисы распылялись спорами по всей Эйкумене, рассевались подобно семенам мака из лопнувшей перезрелой коробочки, поднимаясь всходами, прораставшие новыми поселениями. С тех давних времен число противоречий только возрастало.

Для краткости все сводится в ряд понятий: «столица» — «провинция» — «деревня» — «дикая природа». Чувствуете стройность как линейного, так и иерархического распределения понятий разлета в плоскости пространства, со всеми кристаллами городов, разбеганием от них дорог, словно ножек паука, словно паутина с ожерельем утренней росы? Каждая бусина этого ожерелья хранит свою правду и «свою истину».

Правды у всех свои разные, это взгляды на «объективную реальность» с разных сторон. Истина одна. Во всяком случае, тому нас учит классическая философия. Одна, даже если эта истина относительна. В данном случае феномен истины препарируется с иной стороны: данность места обитания определяет облик жителей. Вроде бы так…

Пресловутый «чукча» выглядит в столице совершенно инородным элементом, существом с иной планеты. Человек волен первоначально выбирать лишь климатические пояса дикой природной среды, формирующей его облик, в том числе внешний на уровне рас. Остальную среду создает сам — а искусственная среда, его в свою очередь формирует. Ущербный взгляд… Ему противостоит иное суждение: нечто в человеке, архетипы формируются в неких образованиях именуемых «типы поселений» достигая относительной гармонии между миром внешним и внутренним. «Столица» — «провинция» — «деревня» — «дикая природа» лишь материализация частей человеческой психики создающий свою среду и организующий себя в ней. Среда мегаполисов, городков, деревень, лесных заимок — концентрированная психическая среда, где тот или иной тип психики доминирует, достигает пика развития и гармонии. Один из ликов человека превалирует над иными ипостасями. Под этот лик и подгоняются в конечном итоге его жилище поселение, окружающая искусственная среда.

Столицы и Мегаполисы

Столица это Мир. Orbis, non urbs[47]. Мышление в «мировом масштабе», устройство и управление жизнью всей страны, ее «голос в мировом концерте». Провинция это мышление городка организующее под себя окружающую деревенскую среду. Деревня не организует ничего кроме собственной общины, да севооборота на полях вокруг. «Житие на природе» есть самоорганизация индивида, его семейного и социального пространства.

Противоположности сходятся. Кто из столичных жителей хоть на миг не мечтал вырваться из каменных джунглей в джунгли настоящие? Решимости достало единицам.

Житель лесов или степей и тундр воспринимает «природу» — окружающую среду как целокупное понятие, от того безграничное космическое в своей сути. Наделенный свободой передвижения, которая сплошь и рядом оказывается необходимостью, средствами и способами выживания, подчиненный естественным силам движения природы, миграциям ее стад, спасению от ее вечных угроз — словно столичный житель первобытный человек мыслит во всемирном, то бишь во вселенском, космическом масштабе. И не важно сколь велик его Космос, пусть обычно пространство первобытной Вселенной простирается лишь до горизонта.

Деревня сковывает человека по рукам и ногам, привязывает к самой реальной почве, к дому, хозяйству, семье, «обчеству»-общине, кругу рождения и смерти, к «общественному разделению труда» принуждая кидать в ненасытную утробу городов все новые скирды, туши и мешки, получая взамен «соль и спички» тракторов, телевизоров, серпов и молотов, сельскохозяйственных машин, асфальтированных дорог, городских соблазнов. Удел деревни нескончаемый труд, inutile terrae pondus[48], пахота. Исключение лишь кочевое скотоводство. Правда ходят упорные слухи что это путь в Никуда.

Провинция жива заботами окрестностей, соками «деревни», как бы та деревня не называлась: «кочевье», «рыбацкие поселки», «село». «Провинция» не переходный этап между деревней и мегаполисом, но Город в первозданной его сути еще не надевший венца верховной власти, не впавший в амбицию. Место для житья, центр внутреннего обмена, сердце круговорота, точка пересечения ремесла, торговли, не витающей в облаках мировых проблем местной власти. Правда провинциалов — правда разумной, упорядоченной жизни, опоры, кирпича мироздания. Провинция живая клетка государственного организма, до которой он может распасться. Хоть и обезьянничает со столиц, но и сама удала говором, диалектом, местной мыслью и лучшим знанием своей местной истории, собственной культурой, пусть слабой пребывающей в раздрае меж заезжими высокими умами и собственными чудаками. Провинция безжалостно обкатывает практикой идеи пришедшие в воспаленные умы столичных жителей, при этом претендуя на свой голос, на свои права, на свою часть целого будучи самоцельной, готовой отгородиться частоколом удельного княжества, обломав бока соседям. Провинция — незамутненная городская естественность жизни, пик городской цивилизации.

Именно пик, поскольку столица-мегаполис есть отрицание таковой цивилизации. Столица это государство прежде всего, город для государства а не город для жизни — «просто для жизни» горожан. Столица вмещает в свою голову вселенную, что переворачивает, извращает, доводит до абсурда присущие городу черты.

Названия столиц уже сами по себе означают государство «в его политическом аспекте», заменяя лаконизмами вычурные полные названия стран: вместо «внешнеполитический курс Соединенного королевства Великобритании и Северной Ирландии» — «политика Лондона» или: «рука Москвы», «происки Вашингтона», «козни Парижа». Praeterea censeo Carthaginem delendam esse[49].

Маленький нюанс отделяет долгоиграющие государственные стратегии от насущных забот правительства, ныне пребывающего у власти. Здесь калибр пожиже — только адрес дома пусть и не самого маленького: «Даунинг стрит 10», «Кремль», «Белый Дом», «Елисейский дворец».

В ранге столицы Город не волен жить и развиваться, как того хочет или как придется, то есть по законам временно упорядоченного хаоса. Не волен поскольку столица есть обиталище власти. Город для власти почва (если ни «навоз»), среда произрастания. Столица обслуживает государство которое, в свою очередь, служит на потребу своей столицы. Вместилище аппарата, институтов, запутанных внешних и внутренних сношений, полиции, гвардии, генеральных штабов, чиновных структур, министерств, культурных сливок и выпавших в твердый осадок аутсайдеров, политических амбиций, интриг…

Столицу населяют сонмы существ служащих не Городу, но иерархии, стране, и, как многие из них полагают — «всему Миру». Столица кристаллизует науки и искусства в университетах и академиях, разбрасывая их позже щедрыми пригоршнями по всей стане. Столица это monstr monstrum[50], угнездившееся в муравейнике Urbis. Будь это спокойный Геттинген с его толпами веселых школяров. Будь то Нью-Йорк — столица без корон имперской власти, но примеряющий корону власти мировой, от того назвавшей себя Empire City[51], а свой штат — Empire State[52]. Будь то Париж одно время бывший и поныне пытающийся оставить за собой титул «культурной столицы мира».

Творят ли свободные, анархичные художники и пииты в мансардах, корпят ли над формулами ученые в тиши лабораторий, все они производят не только творения ума. Они созидают власть, крепят жесткую диктатуру высшего авторитета мод, стилей, направлений, открытий, технологий становящихся непреложными законами для провинций территориальных, культурных, интеллектуальных. Словно собрание больших умов и талантов в одном месте уже само по себе рождает высшую власть.

Науки и искусства суть только планеты обращающиеся вокруг главного светила, носящего сакральное имя «Власть». По моде последних времен заведено приравнивать власть к столь простым понятийным категориям вроде фабрики производящий «интеллектуальный продукт», в данном случае «управленческие решения» — «политический продукт». Эвфемизм эпохи развитых демократий не допускающих декларации какого либо неравенства, потому опускающаяся до уничижения: «власть есть только нанятые менеджеры отрабатывающие деньги налогоплательщиков». Демократы старательно уверяют в этом всех, прежде всего себя.

Но достаточно бросить взгляд на историю, на максиму «всякая власть от Бога» и на всех «помазанников божьих» чтобы убедиться: и отраженного света власти прошлых веков достаточно для сакрализации любой власти управляющей сегодняшней демократией.

Власть священна всегда, пусть только где-то там — в глубинах сознания. Уже этим она превращает столицу в Auterna urb[53], Святой град. Таковое отношение гнездится на дне душ, вновь приводящее к идее «небесного града». Все божественное строится по принципам небесной иерархии, чему в реальности соответствует развитый аппарат, земное подобие. Пирамида, нарастающая и развивающаяся подобно живому существу.

Оборот чиновной власти нужно обслуживать, равно как и денежные и товарные обороты, проворачиваемые столицами. Денежные мешки проживают рядом с дворцами, власть денег не самая последняя в иерархии властей. В тоже время немалые суммы звенят в государственных карманах. И тех и других просто тянет в объятья друг друга. Потому в словообразовании прямая связь Капитал и Capital словно капитализм родился из столиц, как «буржуазия» из слова «Город»— Burg.

Скрипят перьями департаменты, громогласно устраивают разнос начальники сгорбленным подчиненным и брань эхом отскакивает от стен огромных кабинетов, шаркают по коврам дипломаты, позвякивая хрустальными бокалами официальных приемов, пряча за улыбками мысли, преклоняют подданные колени перед тронами, отдают приказы в генштабах, опускаются кулаки депутатов на головы друг друга на парламентских сессиях — власть живет своей жизнью требуя немалого содержания и достойного поклонения.

Стучат клавишами персональных компьютеров-арифмометров банковские клерки, шуршат купюрами кассиры, не отпускают от уха телефонные трубки дилеры — они созидают власть. Опутывают финансовыми и информационными сетями страну, мир. Словно пауки, словно грибницы прорезающие живые корни деревьев высасывая из них соки. Все покупается и продается. Прежде всего люди, в том числе и женщины, а так же пороки, преступления, политики и сама Власть, стоит ей хоть чуть ослабнуть. Urbs venalis![54]

Сонмы журналистов, телевизионщиков, писак разных мастей, вообще называющие себя «четвертой властью». Словно выстроившийся к кассовому окошку четвертыми в очереди. О, пропаганда, смешанная с рекламой! Мнящая себя созидательницей «общественного мнения» индустрия. Равно обслуживающая и власть и денежные мешки. Равно бунтующая против первого, и против второго, третьего…

Без преувеличения можно утверждать, что в столице власть градообразующее предприятие. Инфраструктура и структура города вообще приспособлена к власти, обслуживает ее, выдает на гора. Даже если бюрократическая система выродилась и работает только на себя, даже если никакой реальной властью подобно японскому императору столица не обладает — механизм работает все равно.

С утверждением представителей прежних ступеней цивилизации, что в городе живут исключительно дармоеды, спорить нелегко. Сегодня нелегко. Вот век назад, в эпоху торжествующего картезианства то бишь промышленной революции, города являлись огромными мастерскими, мануфактурами, фабриками. В отдаленных уголках мира можно было сунуть под нос крестьянину-скептику штуку мануфактуры, сноповязалку, ящик гвоздей и торжествующе произнести: «это сделано в городе». И услышать в ответ только завистливо-восхищенное цоканье языка.

Дальше — больше. Жить рядом с чадящими заводами становилось невмоготу. К тому же заводам требуется пролетариат с которым трудно ладить всякой власти при любом режиме, даже социалистическом. Этот неспокойный элемент всегда похож на бочку пороха у порога департамента. Долой его! Пусть катится подальше.

И промышленность — гордость большого города — уходит. Сначала в промзоны, потом в провинцию. Фабрики-заводы могут переместиться даже в иное государство на «промышленную периферию цивилизации», лишь бы товары возвращались, а доходы от их продажи ссыпались в столичный банк. Город может послать подальше и ученых, которым нужна тишина для спокойной работы, комфорт, минимум суеты. Путь живут в университетских кампусах или академических городках. Кто знает какую химию, какую биозаразу или радиацию они там синтезируют в своих колбах.

Послав всех подальше Город власти останется при своем: будет производить исключительно экологически чистую информацию (и это эвфемизм власти): законы, распоряжения, печатать газеты и журналы, снимать кино и телесериалы, создавать моды и стили, заниматься искусством, рекламой, гонять деньги по кругу, связывать удаленные уголки планеты.

Производить фикцию. Все что современный город может предъявить — несколько картинок: банкноты, глянцевые журналы, на худой конец книги от которых в деревне меньше всего проку особенно если в них полно цифр и формул, бегущие картинки на экране телевизора или на полотне кинотеатра кино, эстрадные клипы с модными шлягерами, заставку на экране компьютера, и еще кипы каких-то документов с печатями. Правда эти картинки из своего потайного кармана Город может вытягивать бесконечной лентой.

Все остальное можно сфабриковать где угодно. Даже пластиковые детские игрушки с успехом штампуют в глухих вьетнамских деревушках, а роскошные авто стоящие порой как вся недвижимость небольшого городка в особом городе-фабрике где все сплошь автостроители стоящие у конвейера или вовсе операторы автоматических линий с рукастыми роботами-манипуляторами, автоматическими сварщиками, программируемыми сверлильщиками и фрезеровщиками, etc.

Столица-мегаполис торжествует, наконец, сделав человека царем природы и царем мира которому осталось не марая рук только шевелить извилинами. Столичный житель воплотился в прямое воплощение власти, «вершину эволюции» городской цивилизации, что автоматически делает его венцом исторического прогресса и эволюции всего живого. Как тут не возгордиться?!

Отсюда особенности столичных нравов. По основному закону Столицы — закону карьеры, жители обязаны восходить к вершинам, «прогрессировать». Даже если им глубоко наплевать на власть реальную, декларативно или искренне во всех своих поступках, делах, творениях они просто обязаны превосходить себя прежнего. Лишь достигнув вершины (своей вершины) могут позволить себе делать, что душе угодно.

Столичный житель вольно или нет, в силу всеобщности коллективного сознания, ощущает над головой бездну. Не страшащую, но манящую. «Сияющие высоты» к которым можно взлететь в единый миг если подвернется удача, взбежать или вскарабкаться по карьерной лестнице, заползти улиткой по склону. Высоты манят, принуждают рисковать. Карьеристов не страшит падение в бездну, ведь падать можно только с кручи, на которую взобрался. Низвержение вниз ожидаемо, психологически подготовлено. Потому страшит не пугая. Всегда выпадет шанс взлететь обратно.

Пугает иное: отступить на ступеньку вниз. Еще страшнее на две, что означает остановиться, застрять навеки. Под ногами не пропасть, но засасывающее болото высасывающее из человека соки времени. Полная безнадежность. Конец жизни, ноги застывшие в цементе. Подавляющему большинству придется это сделать, достигнув своей планки, предела возможностей. Останется создавать лишь видимость.

Столичное сознание всегда иерархично. При встрече люди первым делом стремятся вынюхать место собеседника в иерархии, его силу, степень влияния. Словно матерые преступники определить «кто под кем». А выяснив уже строят планы использования его для собственного возвышения, прикидывают способы манипуляции. Взаимодействие превращается «не в просто общение «просто людей», но в некую запутанную партию, в игру во имя собственной корысти. Избираются стратегии: угодить, повелевать, подкупить, очаровать, «запудрить мозги», «пустить пыль в глаза», обмануть etc.

Столичный житель ведет эту игру всегда вольно или нет поскольку игра в иерархию становится смыслом его жизни, поскольку она — смысл Власти, смысл жизни Столицы. Столичный житель будь он трижды свят и бескорыстен просто не может обойтись без выстраивания и упорядочивания всего и вся. Даже дружеские связи его складываются в некой иерархии: «ближний круг» — «близкие друзья» внутри его круга защиты. Знакомства «для души» просто необходимая вещь чтобы ощущать себя не винтиком механизма, не ступенькой лестницы но человеком. С друзьями можно вести себя «по-человечески», общаться, дурачиться, смеяться, делать глупости. Но только с ними! Даже в семье такого нельзя поскольку семья сама по себе иерархична, сего семья — его крепость, опора. Вольности могут ее разрушить. С близкими друзьями же можно и поругаться, даже порвать в порыве шекспировских страстей чтобы потом помириться и распить мировую. Жить!

Всё что дальше за этим кругом все меньше оставляет не только «простого человеческого общения», но даже эмоций. Чем дальше тем больше преобладает деловой интерес, пока не дойдет до «нужных знакомых». «Нужны» порой оказываются личности весьма сомнительные, даже преступники с которыми можно обделать щекотливые делишки. Выходит что основной круг общения начинают составлять люди «нужные», «выгодные». Те головы, по которым предстоит взбежать или шаг за шагом взобраться на вершину.

В том-то парадокс: для людей «выгодных» ты сам должен представать в том же качестве. Ты сам сознательно превращаешь себя в объект чужой манипуляции, подставляешь свою голову под чужую ногу. Как боксер на ринге чтобы нанести удар ушедшему в глухую защиту, ты сам должен «открыться», сымитировать возможность нанести удар тебе. Чтобы система не развалилась, не сорвалась в хаос помимо внешней власти должен действовать иной закон «обмена ударами». Ты мне — я тебе. Соблюдаться баланс. И столичный житель становится расчетливым как француз, планирует свою жизнь словно схватку, как игру с множеством партий. Он вообще все планирует поскольку живет в состоянии игры, следовательно — неопределенности. Завтра начальство может поглядеть косо и твой карьерный рост замедлится. А карьера в столице не только начальство. Даже самый свободный художник делает карьеру, идя от выставки к выставке, от успеха к успеху. И цены на картины все повышаются и повышаются. Не дай Бог какому-нибудь критику обронить злобную реплику. Не дай Бог изменчивой моде вильнуть хвостом.

Игра таит в себе приятные сюрпризы. Неожиданно откроется вакансия, сулящая прыжок в головокружительные высоты. Не прозевать, не упустить шанс. Всегда надо держать ухо востро, чтобы не упустит случай и в «случай попасть».

Непредсказуемость игры может все поломать. В иерархии все упорядочено, следовательно — довольно предсказуемо. Потому, имя в виду как возможность удачи, так и провала все же следует избирать «средний путь». Исчислить карьеру, расписать календарь, составить график и следовать ему неукоснительно. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой «расти», совершая тысячи ненужных нормальному человеку однако совершенно необходимых человеку иерархии ритуальных движений.

И большая часть времени «делового человека» тратиться на пустоту, на канцелярскую работу, на составление ненужных пустых документов. Одних только праздников сколько, юбилеев, памятных дат. Совершенно необходимо всем составить поздравительные адреса, вовремя разослать их, чтобы получить такую же кипу поздравительных бумаг место которым обычно не находится даже в сортире. Уж больно жестка дорогая бумага.

В цене поздравления только от очень высокого начальства. Их вывешивают на стену как икону чтоб посетители видели что ты «особа приближенная». Насторожить может только отсутствие поздравления! «Ах, он забыл! Следовательно не очень-то я ему стал нужен, а еще, чего доброго, затаил обиду на меня, или вообще стал явным врагом». Нет, отсутствие поздравления определенно настораживает. Поздравления только малая толика «деловой переписки». Все остальное очень похоже на них только ставки в деловых бумагах возрастают.

За стремлением упорядочить свое время на многие годы вперед кроется не только следование правилам аппаратных игр, за ними скрывается большее — выстраивание внутренней иерархии, установление в конце концов собственных правил игры и стремление навязать их всему и всем. В них скрыта воля, амбиции, диктат. Поскольку чтобы обрести власть человек должен не подчиняться а повелевать. Прежде всего, собственным временем, через него — всей жизнью.

Как следствие усердия однажды придет и управление окружающими, подчиненными, иерархией. Берегитесь деловых дневников.

Столичный человек подчиняя себе все, начинает подчинять и мораль. Неукоснительно требуя соблюдения ее от окружающих, он не терпит ее приложения к себе. Ради власти, ради победы в игре за власть он готов переступить и через собственную мораль, через самого себя. Вопрос в цене вопроса. Сколь велика ставка?

Провинциалы не зря недолюбливают и побаиваются столичных жителей именно за это: за возможность совершить то, что им не под силу. За «душевную силу» стать над моралью, на что большинство провинциалов не способны. За возможность попрать все нормы и правила, совершить немыслимое. Бедные провинциалы! в их городках просто нет таких вершин, ради которых стоит совершать такое.

Только приехав в Столицу, став стократ более «столичными» чем аборигены, провинциалы и не на такое становятся способны. Столица ослепляет, развращает, как развращает всякая чрезмерная сила и власть.

Впрочем, достигнув намеченной высоты и понимая, что выше уже некуда, столичный житель прибегает к иной стратегии игры: переходит к обороне. Заняв позицию отпихнуть всех претендентов на твое место, давить всех кто внизу. Становится сатрапом, тираном, мучителем. «Начальником». И начинает играть в начальника.

Так или иначе, игра в «царя горы» становится второй натурой столичного человека, если ни первой. Две натуры, двоемыслие, двоеделие. «Наружная» часть — «форма», даже «униформа» человека демонстрирует безличные качества «винтика», даже если ты огромный «болт» в системе. «Отличный работник» — набор деловых и личных качеств потребных начальству: не счесть эпитетов, которые хочет приложить к нам начальство. Для него подчиненные не люди, но суть служебные функции. От них требуется исполненная работа и еще соблюдение огромного свода корпоративных кодексов. Так же покорность. Раз «покорность», «трудолюбивый, настойчивый, умный» действенны только с уточнением: «но не очень». Мир движут вперед гении и таланты, но стоит мир на посредственностях. И стоять будет «до скончания мира». Потенциальному конкуренту, не дай бог еще и бунтарю «зеленой улицы» никто не предоставит. Поэтому «хороший работник» должен «не высовываться» в значении: «проявлять себя, но не слишком». Недаром к иерархии постоянно прикладываются механистические термины: «машина», «здание», «сошедшие с конвейера».

Большинство играющих в аппаратную игру знают, что все только форма. Но форма в иерархии есть «мундир», следовательно «звание», следовательно «власть». То есть имманентная суть. Все действия предписаны уставом, и выполнять их следует по «уставным нормативам». Во времени и пространстве. От тебя требует функций — «будь добр исполнять». Хочешь или нет, но придется уподобиться автомату, что означает превратиться в посредственность.

Степень твоей власти определяется тоже уставом: «градусом» в пирамиде. Парадокс, но власть представляет восхождение к своим вершинам как восхождение к свободе. Чем выше ты сидишь, тем шире можешь трактовать «уставы», даже нарушать правила. Прочем степень свободы «нарушения правил» тоже «уставная»: от сих до сих.

Если подумать, то посредственности счастливейшие люди на земле: они точно знают что хорошо и плохо, поскольку знают что хорошо им и плохо для них. Следовательно ведают что такое «Добро» и «Зло». Поскольку основной вопрос метафизики для них разрешен, то их вообще не волнуют «основные вопросы философии» — они сугубые материалисты. Их гедонистические интересы ограничены этим миром. Им известно чего надо достичь, в смысле суммы, недвижимости и общественного положения. Следовательно, знают «как этого достичь» — вопрос о цели существования и смысле жизни ими уже решен. Они знают все, от того не любят мудрствовать: в душах гармония, потому пышут бодростью, веселостью, целеустремленностью. Не то что какие-то умники непонятно чем мучимые «наверно, чтоб повыпендриваться» или неудачники, не могущие заработать на жизнь. Посредственности всегда успешны, поскольку их антипод пребывающий на низших ступенях в той или иной степени ущербен (по множеству причин), то есть выделяется из серой массы.

Из досуга посредственности предпочитают развлечения и всегда и везде найдут массу себе подобных, то есть «единомышленников», что за кружкой или стаканчиком быстро превращаются в друзей. Образуются компании, для которых проигрыш своего футбольного клуба страшней кокой-то там войны на другом конце света.

Разумеется у них есть жена, семья, дети в категории ценностей стоящие на уровне «дом, машина», потому не вызывающие бурю страстей, но только эмоции положительные. Счастье!

Но для достижения этого счастья надо порадеть. Именно к такому «раю» стремится большинство карьеристов. Здесь и сокрыта тайна, и если acu rem tetigisti[55] то обнаружишь под маской лани льва. Или шакала — как повезет. Лев жаждет власти, шакал — объедков.

Чтобы двигаться вверх к намеченной цели надо на многое быть готовым, на многое пойти. Прежде всего к труду часто бесполезному, к изматывающему психику повторению одних и тех же функций изо дня в день, из месяца в месяц. Надо запастись терпением и волей. Надо уметь улыбаться начальству и сослуживцам, ненавидя их в душе до чертиков. Надо постоянно скрывать свои чувства, не давать выходы эмоциям подчинив их расчету ради высшей цели.

Для чего же терпеть такие муки? Ради карьеры, что редко дается в один даже два прыжка. Чтобы терпеть надо верить в себя, в свои силы, иметь невероятно высокую самооценку: «я достоин большего». Людям творческим, талантливым свойственно сомневаться в своих способностях, в оценке очередного творения. Карьерист не сомневается никогда — он изначально выше всех, он боле всех достоин высших должностей, на том простом основании что «он это он». Что «иной» — это все другие, в сущности такие же как он, потому обойдут на повороте и ототрут. Он не может позволить себе сомнений, поскольку кроме самоуверенности и эгоизма больше ничего не имеет. Усомниться в себе означает проиграть. Ну уж дудки! Главное не упустить шанс, даже не ждать удачи, а самому ее устроить. То есть заняться интригами. Вот уж занятие для чинуш, их любимая игра заменяющая межличностные отношения на службе. «Перетянуть на свою сторону отдел, добиться симпатий секретарши начальника, попасться в нужный момент на глаза боссу, а главное — пустить слух что этот выскочка NN в курилке хает руководство, рассказывает непристойные анекдоты про правительство и вообще скрытый заговорщик».

Обман, предательство, мелкие пакости, крупные подставы — типичная обстановка «нормально работающей» конторы. Но там все такие, или почти все поскольку нужны еще специалисты могущие дело делать и своим умением вытаскивающие весь отдел. Впрочем это «вечные замы», «вечные и.о.» — их терпят, их поощряют, но и только в силу необходимости, как терпят в полицейском нескольких честных полицейских, что являются вывеской всего предприятия мздоимцев и держиморд.

Основная масса — существа предназначенные «следовать уставу» внутренне оказываются менее всего подходящими для этого личностями. Они всегда готовы нарушить любые законы и правила, предать всех и всегда. Поскольку цель их выедает их изнутри — они радеют только ради своего личного рая проходя через бесконечную череду самоунижений рождающих постное унижение начальством и унижение коллег и подчиненных. По сути это монстры, дай таким власть в чрезвычайных обстоятельствах и они сотрут всех в порошок. Такие, случается, выходят в опереточные диктаторы в трудные времена и развязывают отнюдь не опереточный террор и гонения. Полой даже не из жажды власти, а из стратегии «обороны» — слишком высоко взлетели, потому надо оборонять вершину. Следует заметить, что «великие диктаторы» — личности совсем иного склада — но рано или поздно тоже оказываются в окружении подобных посредственностей: им нужны не соратники, но исполнители, покорные проводники высшей воли.

Воистину если бы не существовало иерархии то ее следовало бы выдумать: как иначе удержать в узде этот паноптикум? Всех в тюрьму не посадишь, в лагеря не загонишь, хоть и случались такие попытки. А тут человек добровольно надевает мундир или униформу, добровольно и почти без принуждения соблюдает законы, правила, порядки и уставы поскольку всю жизнь карабкается по карьерной лестнице, словно ослик за морковкой что подвешена у него перед мордой. Да еще хорошо ли плохо но радеет на благо общества. Лишь бы кара за проступки была достаточно строгой. Если же нет, то формальному «уставу» внутри системы будут противопоставлены «неуставные отношения», то есть произвол, коррупция, взяточничество и воровство. Обычно основная серая масса быстро перенимает правила новой игры и выстраивает удобные для себя отношения. Коррупция неискоренима поскольку послушные власти аппараты управления комплектуются из монстров-карьеристов. Ее можно только свести к приемлемому для социума и государства минимуму.

Не впадая в долгие рассуждения об идеальном государстве остается только обозначить вековой парадокс. Создатели утопий стремились измыслить такую систему управления, которая сама отбирала в управленцы «наиболее достойных». Но что это за система для которой не важны «кадры», которые, как известно «решают все». Будучи заполнены людьми достойными даже самый отсталый аппарат окажется более совершенным. Но какие донкихоты пойдут корпеть в канцелярии? Никакое идеальное устройство государства невозможно, пока не созданы «идеальные управленцы» для него.

Китайцы тысячелетиями пытались идти по такому пути: выращивали кадры «идеальных чиновников». Без получения ранга невозможно было рассчитывать на занятие самой мизерной должности, для чего сдавали экзамены… по каллиграфии, литературе, стихосложению. Чиновник должен быть в первую очередь образован, изящно мыслить, излагать изящные мысли в доступной форме. Китайцы не упускали главное — основное занятие чиновника документы, так чего там мудрствовать. Сочинения вкладывали в чистые конверты, проверялись строгими экзаменаторами, проверявшими знают ли соискатели главную добродетель китайского чиновника: «быть полезным просителям и по возможности облегчать их долю». Ведь в строгих законах и жестоких указах в Поднебесной не ощущалось недостатка во все времена. Равно как в коррупционерах, мздоимцах, расхитителях. До сих пор самое страшное преступление в Китае — коррупция. За нее казнят публично.

Более того, в Китае родилась удивительная религия лишенная богов, чудес и таинств — конфуцианство. Во главу угла ставилось учение о «достойном муже» — «идеальном нравственном человеке» с предписанными нормами поведения в семье, обществе и на государственной службе. Разумеется предназначавшееся прежде всего для чиновников, для кадров государственного аппарата, она стала «нравственной одеждой» всех китайцев. «Уставом», когда как «телом души» — даосизм, а «эфиром души» — тан-буддизм. Но даже на столь прочном основании Поднебесная не избежала пороков иерархии — люди остаются людьми.

Власть слишком уж хорошо думает о себе, полагая что только правильно выстроенным и укомплектованным аппаратом управления, вообще государством, даже социумом можно решить все людские проблемы.

Описание членов столичной иерархии может показаться слишком суровым, от того тенденциозным. Но разве столичный антипод власти — богема сильно от нее разнится? По сути те же установленные нормы «свободной жизни», эксцентричной одежды и поступков, наркотиков, кутежей и пьянства как форма «поведения в обществе». Тот же «террариум единомышленников» в труппах театров, балетов, оркестров и филармоний. Та же скрытая зависть, стремление к собственному доминированию, к «творческой карьере». Тот же вал посредственностей «творческих профессий», постоянное заискивание перед власть и деньги имущими, а если не перед ними, то перед авторитетами «изящных искусств». Те же интриги, кланы, семейства. Коррупция. Принципы схожи даже на полюсах.

Будь столица местом обитания чиновников и только, то казалась бы населена монстрами, ни будь она мегаполисом. Как правило.

В отличие от столицы мегаполис не связан столь жесткими условными связями[56]. Чем больше мегаполис, тем свободней поскольку переходит качественную грань, определенную исторической матрицей средневекового «вольного города» — города за стенами, превращаясь в бесконечный городской пейзаж, в Город-Край, в Город-без-границ, во «вторую Природу». Город от горизонта до горизонта, где житель одного его конца не ведает не только что творится на другом конце, но и вовсе не зная существует ли другой конец вообще. Город с десятками локальных центров заменяющих Единый Центр в принципе бесконечен, поскольку бесконечно для одного его жителя число вариантов движения и перемещения. Мегаполис бесконечен, т. е. бесконечно свободен внутри себя, поскольку не ведает своего конца.

Чем больше поселение, тем больше в нем образуется горизонтальных связей, единых интересов, групп, кружков, партий. В большой куче легче найти единомышленника. Даже анархиста, даже ярого антиурбаниста легче всего найти в большом городе. Поток самых разнообразных идей и мнений циркулирует свободно несмотря на все препоны тоталитарных режимов, на прессы идеологий, на самоцензуру правового общества, погрязшего в судебных исках за случайно брошенное слово. В Мегаполисе легче выбрать-сменить место жительства, следовательно — окружение, соседей, социальную среду обитания. В большом городе легче спрятаться чем в глухой тайге, поскольку город состоит из миллионов сот, лабиринтов, а лес необитаем и в такой пустыни опытный следопыт выследит чужака. В городе все соты проверить невозможно, всегда найдутся трутни умеющие собирать пыльцу и мед оброненные трудолюбивыми пчелами.

Люди столиц устремляясь ввысь мало интересуются мнением окружающих, только мнением «начальства», которое, в перспективе, должно превратиться в «сослуживцев» или «подчиненных». Житель столицы сам себе на уме. Наличие огромного количества специализаций еще больше разобщает соседей. Можно прожить всю жизнь так и не узнав имени человека, живущего за дверью напротив. Правило большого города: безразличие к мнению сторонних людей. Независимость от него. Свобода. Свобода избирать «свой круг» и вращаться в нем.

Мегаполис выявляет звериные стороны человеческой природы. Недаром именно большие города именуют «каменными джунглями», где свобода превращается в безразличие, раз все безразличны к чужому мнению. Свобода показывает агрессивную свою сторону, поскольку неограниченная воля высвобождает все скрытое под культурными и прочими оболочками. Как хорошее так и не очень. Свобода высвобождает скрытую агрессию живого существа, потому необходима жесткая власть. Если таковой нет, скажем центральной власти не до окраинных трущоб, то амбиции местных удальцов скоро организуют собственную местную власть, основанную на законах стаи.

Мегаполис гарантирует любую свободу вплоть до «абсолютной» — романтизированными носителями которой становятся бездомные, верней особая их часть: клошары или «бомжи». Лишенные дома, работы, даже имени и прошлого (они все забыли, чтобы воспоминая о «нормальной жизни» их не мучили) бродяги представляют ярчайшее проявление полной городской свободы. Им абсолютно нечего терять потому жизнь им не особо дорога. У них нет планов на будущее, даже на реальное «завтра», даже на ближайшие часы. Их не тяготит собственность, социальные и семейные обязательства, перипетии политики и экономики, культура, наука, ужасы мнимых и реальных войн, потоки информации, стрессы города. Они ко всему безразличны в том похожи на философов и стоиков во всяком случае в глазах суетных горожан.

Клошары живут случаем: подаянием, мелкой кражей. Их казино — помойка куда то выбросят недоеденный деликатес или поношенную тужурку или то тухлятину и старую газету. Их мир — мир таких же им подобных, потому невелик. Даже в крупнейшем Мегаполисе наберется не более среднего провинциального городка. Вместе же их не собирается более пары сотен.

Что немало: два — четыре на тысячу жителей Мегаполиса (разумеется, в западных Мегаполисах. В Третьем Мире таковых бывает чуть ли не до трети населения). По одному на каждый большой дом. Бомжи находят закоулки, подвалы, подземелья коммуникаций, просто тротуары. Солидные граждане морщатся при встрече с ним, иногда призывают полицию прогнать с глаз долой, но иногда являют милосердие бросив пару монеток успокаивая и очищая на день свою совесть. По большому счету бездомные необходимы «добропорядочным» как упоминание о границах свободы которые не следует переходить, и в то же время напоминание о самой Свободе: «Мы не виноваты! Это их выбор жить как им хочется, и в этом часть нашей Свободы. Мы свободны поскольку свободны они!». «Вынесенная совесть».

На другом полюсе — «управленцы»: «столица» всегда гнездится в Мегаполисе. Посередине — «атомарный субстрат». Свобода предполагает броуновское движение частиц. Пусть даже осознанное. Но в основе его все равно индивидуум-«атом» радеющий прежде всего о своем благе. Пусть жители разбиты на категории, подобно атомам: «водород», «гелий», «уран». Атомам в принципе все равно с кем вступать в электронные связи: со «своим» молекулярным весом или с «чужим». Его протоны столь дистанцированы от других атомов роем электронов что в сущности безразличны к понятию «свой-чужой». До известной степени, конечно.

«Атомарная» модель человека предоставляет его самому себе, бросая в одиночное плаванье по жизни. (Рассматривается идеальная модель). Обостряется инстинкт выживания: строительства защитных барьеров, приобретение «лат и мечей», поскольку «играть» (здесь: жить) предстоит по правилам установленным обществом. Для нормального существования в обществе человеку не так уж много надо, но норма и успех сильно разнятся. Норма есть необходимое для жизни (как известно являющееся одновременно «достаточным») делается совершено «недостаточной» для жизни в обществе. Для «нормы» необходим еще большой «социальный резерв» — независимое положение, «жировой запас» превосходства, ограждающее от растворения в хаосе других «атомов». Из атома (вроде водорода) надо превратиться в «молекулу водорода Н2», то есть в семью проживающую доме на своей земле. «Нормой» становится «успех». Простое чувство самосохранения и собственности развивается в корысть и алчность, поскольку «второй путь» превосходства — богатство.

Первый, как было сказано, власть. Но власть априори дело «избранных», то есть небольшой части общества. Хотя бюрократический аппарат можно раздувать бесконечно, все равно чиновников не может быть бесконечно много — им необходимо управляемое население. «Низы». Каждый этаж иерархической пирамиды на порядок меньше «нижнего», поэтому шансы на его занятие уменьшаются в геометрической прогрессии.

Богатым же теоретически может стать каждый. С каждой монетой отложенной в кубышку, с каждым бонусом полученной прибыли человек автоматически поднимается выше в иерархии богатств. Он может создать собственный аппарат управления и превратится в верховного властелина собственной фирмы.

Другие объяты тем же желанием. Дух всеобщей конкуренции приводит к разнуздыванью основной страсти — корысти, приводя к «ret race»[57]. В конечном итоге «второй путь» становится «первым». Власть же объявляется лишь «слугой народа» и «арбитром» в этих гонках: предоставить всем «равные стартовые возможности». И в определенной степени теряет власть, то есть извращает свое естество. Становясь чем-то похожей на безземельного короля среди «жирных баронов» средневековья. Только баронами теперь становятся «короли нефти», «стальные магнаты» etc.

И «воротилам бизнеса» приходится таким же путем уступать свою власть «обществу», поскольку, став «властью», они должны тоже стать «арбитрами»: делиться с «народом» своей «властью», то есть деньгами. Корпорации становятся акционерными обществами — машинами для извлечения прибылей в пользу акционеров, которыми (тоже теоретически) может стать каждый.

Ложь

В современной интерпретации корысть одна из наиболее привлекательных, «естественных» мотиваций выстраивания индивидом взаимоотношений с людьми. Поскольку эгоизм, забота в первую очередь о личном благе априори не просто заставляет человека трудиться от зари до зари, но и рассчитывать («продумывать») свои действия во благо своего процветания, обуздывать свои страхи и страсти, подчинять их расчету, планировать на месяцы и годы свою карьеру, доходы, жизнь. В том числе личную. С другой стороны мириады эгоистичных атомов в борьбе за лучшую долю создают «здоровую конкуренцию», активируют рыночные механизмы, а конфликты между «атомами» улаживаются посредством суда и права. Таким образом общество приобретает не только инициативу и динамизм питаемые каждой своей клеткой, но и самодисциплинируется, выводя в «управленцы» самых лучших: расчетливых, волевых, трезвомыслящих, напористых, талантливых. Инициатива и трезвый ум которых в свою очередь делает общество «самоуправляющимся».

Не стоит слишком уповать на идиллию «организованного хаоса», поскольку корысть более принадлежит не к миру логики но к вселенной страстей. Прежде всего в своем корне — алчности. Ценностный мир «человека алчущего» приобретает ярко выраженный «марксов» оттенок, то есть в первую очередь сводится к материальной (денежной) оценке всех предметов и явлений. Для корыстной личности все в этом мире имеет цену только на весах с золотыми гирьками, приводя к «монетарному обскурантизму». Человек представляется владельцем товара и покупателем. Нельзя оставаясь в рамках «законного обмена» — быть покупателем товара не будучи продавцом. Всегда надо что-то предложить взамен становясь рыночным субъектом. От простого обмена «ты мне — я тебе», алчность требующая увеличения собственного богатства ведет к иной формуле «Т-Т’ или товар — товар плюс прибыль». Главенствует закон рыночной игры, ставший одновременно нравственным законом[58]: продавец изначально заинтересован в максимальной прибыли для себя, что ведет к манипуляции с покупателем, то есть завуалированном или явном обмане. Что достигается посредством навязывания имиджа своего товара — рекламы.

Уже не сама потребность изначально приведшая покупателя на рынок, но образ товара становится абсолютом в конечном выборе и покупке. Продавец начинает «накачивать» реальное содержание воздухом обмана, чем порождает весьма конкретные понятия фиктивного (теперь еще и виртуального) капитала, ставок по банковским вкладам и ростовщическим процентам, круговорота бирж с их дутыми фьючерсами, информационные и рекламные рынки. В итоге в цене любого товара личного потребления накапливается до двух третей цены фиктивной. Аналогичное явление наблюдается на биржах в периоды бума: до двух третей условной стоимости бумаг — не цена реальных предприятий и фирм, а цена «радужных ожиданий» грядущих прибылей этих заведений.

Политэкономические категории уводят от сферы мотиваций слишком далеко, на каком-то этапе и вовсе абстрагируясь от них. Фиктивный капитал объявляется вполне приемлемой «платой за прогресс». Если западное общество считает это нормой, это дело самого общества где рыночная модель предполагает прежде всего зависимость полностью свободного индивида от рынка, его конъектуры и формируемых им общественных условий, называемых «правилами игры». Чем выше зависимость, тем шире оборот разнообразных товаров и услуг, длинней и ветвистей производственные цепочки — «сложнее» структура общества в конце концов опутывающая этими взаимосвязями весь мир.

В таком мире любой «не я» рассматривается индивидом как реальный или потенциальный объект влияния и использования — как источник выгоды. Или как субъект негативного влияния — конкурент, что в любом конечном итоге делает «другого» противником. Существование «других» становится вызовом личности. Homo homini lupis est[59]. Но, другие смотрят на мир точно так же. Личность вынужденная проявлять «здоровую агрессию» одновременно становится жертвой множества других личностей, поэтому вынуждена наступать и обороняться одновременно. Возникает не только рыночная абстракция «продавец — покупатель» но и властная зависимость «палач — жертва».

«У верблюда два горба, потому что жизнь-борьба». Однако «асфальтовые джунгли» не дикий лес. Здесь все плотно прижато властью, законом, культурой. Демократия есть компромисс в обществе, чтобы составляющие его индивиды не сорвались с цепи[60]. Взяться за топор означает нарушить правила игры и уйти с игрового поля. Играть можно только «цивилизованными методами», то есть с помощью все того же расчета. Потому системы счета, разнообразных «научных» расчетов прогрессируют невероятно, активизируется интерес к информации которая уже сильно искажена рекламой товаров, хотя реклама товаров — частный случай на фоне все того же тотального искажения информации.

Предлагающие себя на продажу люди (на рынке труда, на «ярмарке тщеславия» etc) вынуждены создавать рекламу своему главному товару — самому себе, оценка которого исчисляется в деньгах — главной цели мира расчета. Вольно или невольно даже вопреки внутренним позывам человек вынужден мистифицировать окружающих, навязывать образ своих способностей реализованных в преуспевание, преувеличивать или всячески подчеркивать размеры своего капитала — реального или мнимого, «потенциального и кинетического». Не только денежного но и интеллектуального, духовного, социального. Постоянно внушать всем образ преуспевания, в том числе и самому себе, чтобы не пасть духом равносильному падению в пропасть. Тем самым распространять всеобщий обман не только на других но и на себя. Заниматься самогипнозом собственного превосходства над окружающими, деловитости и удачливости, избегать глубокого самоанализа, рефлексии, уныния, тоски — наркотизировать себя успехом. Реальность собственной личности вытесняется иллюзорным рекламным образом многих, имиджем успеха других, коим следует подражать. Человек попадает в зависимость как от стойких, так и от быстросменяемых рекламных стереотипов. Превращаясь из «человека для себя» (вещь в себе) в «человека для других» (вещь для нас). Нормами поведения становятся нормы стадности в понимании «мода», институированного эгоизма поскольку «стадо» генерирует стереотип личного — индивидуального и индивидуалистского успеха. Человек начинает соответствовать представлениям «Другого» об удаче, успехе и внутренние аспекты его жизни все более становятся привнесенными извне. Вместо самосоздания личности происходит ее внешнее высевание и произрастание, что при абсолютном внешнем влиянии ведет к деградации индивидуальности.

Еще один парадокс — в многогранности природы лжи. В первоначальной основе своей «ложь» есть сознательное искажение фактов с целью корыстного обмана окружающих. Но обман может быть в известной мере бескорыстным: веселым розыгрышем, шуткой чтобы развеселить объект обмана. Сочувствием, состраданием, «ложью во спасение». Банальная ложь возрастает до «всевозвышающего обмана». Дальше — больше. Мечта тоже является обманом, представлением о том чего нет, пока нет. Но к чему следует стремиться, чтобы мечта (ложь) стала реальностью (правдой). Самообман и обман других в мечте заключается только в степени ее достижимости, а достижимость в огромной мере зависит от приложенных усилий, которые в свою очередь возникают из увлеченности мечтой. Грань между мечтой и реальность, правдой и ложью размываются, порой стираясь вовсе.

Следующий парадокс: ложь (мечта) порой более реальна и продуктивна, чем правда (действительность), поскольку задает вектор движения, задает алгоритм действий, то есть стратегию поведения. Обладание стратегией пусть даже ошибочной дает в руки ее обладателя целый ряд преимуществ пред индивидуумом или социумом, вовсе не придерживающегося никакой стратегии. Хотя верная стратегия всегда превосходит ошибочную. Вопрос только какая стратегия и на какой временной отрезок она более эффективна. «Чья ложь правдивей, чья правда более ложна».

Человеку в большинстве случаев дано внутренне чувство отличать реальность от вымысла. Для одних увлечение мечтой занимательная игра, бравая эскапада из «мира лжи» в «мир вымысла» где господствуют мифологические законы рыцарства, чести, есть место волшебству. Для других тоже эскапада но уже на манер седативного наркотика — лекарство от страха, стресса, болезни, боли. Для третьих вполне реализуемое, реально калькулируемое и достижимое: путешествие в экзотические страны, отпуск на островах Теплых Морей, вилла с бассейном, дорогая машина, прекрасная женщина, кругленькая сумма в банке. Последних всегда большинство: они уверяют себя что это и есть цель их жизни, и такой образ жизни действительно становится их целью. Такой ложью-мечтой действительно можно обмануть и соблазнить себя, тем более что окружающие в массе своей тоже поддаются этой лжи.

Круг обмана («искажения информации») возвращается бумерангом. Нельзя обманывать других не обманываясь самому. Поддавшись рекламе и приобретя ненужную вещь, невыносимо осознавать что тебя в очередной раз провели, что ты стал объектом рекламной манипуляции. Для психологической реабилитации необходимо уверить себя, что вещь тебе если и не очень нужна, то все равно делает тебя богаче, поднимает твой престиж в глазах близких, соседей, сослуживцев. Конечно человек по своей природе склонен выбирать необходимые ему вещи, не транжирить деньги на безделицы и в большинстве случаев приобретет «нужный» товар. Но в «обществе успеха» для успешного функционирования просто необходимы «престижные вещи» и приходится немалые деньги инвестировать в престиж. Даже в «необходимых» вещах интегрально заложено до двух третей фиктивной стоимости, что становится очевидным при периодических уценках вещей по мере утраты ими «модности» — актуальности потребления. Рачительные индивиды предпочитают подождать эти полгода-год или отложить покупку до очередной праздничной распродажи. Тем самым играя в игру «обмануть продавца»: измором заставить того назвать «истинную», а не «обманную» цену. У продавца свои козыри: если обыватель покупает «старье», то «портит вывеску» самому себе. «Старье» означает бедность — крах имиджа «успех». Покупка всегда компромисс между откровенной жадностью и расчетом — «отложенной алчность».

Подобные взаимоотношения напоминают азартную игру. Поскольку все знают что все обманывают, тем не менее принимают правила этой игры, то все вывешивают вывеску на фасад «я говорю правду». Игра похожая на парадокс про критских врунов и правдивых когда на вопрос «ты врун?» вдруг следует ответ «да», и вопрошающий остается в замешательстве «кто пред ним?». По правилу игры все отвечают на этот вопрос «нет», и в быту ведут себя «правдиво» опасаясь быть разоблаченным на мелкой лжи. Если признаешься что обманул — проиграл. Подорвал престиж, уронил свой кредит. Внешне такое общество выглядит правдивым, очень щепетильно к явной лжи. Демонстрировать обман означает обнажить правду, в том числе и об устройстве общества, то есть о каждом конкретном индивиде поскольку основное психологическое течение подспудно и «возвратно».

Индивиды изощряются в изобретении способов сокрытия «двойной жизни», ее маскировки. Происходит водораздел «жизнь для общества» напоказ, и «жизнь для себя», то есть «истинная». Парадокс что обе жизни (вернее — обе стороны одной жизни) являются истинными и расщепляются прежде всего в сознании. Причем индивид признает легитимной — «законной и оправданной» скрытую сторону своей жизни не признавая такового права за другими, то есть не признавая за другими право ее демонстрации, что было бы ответом «да» на вопрос «ты врун?», явным покушением на правила игры «тотальный обман».

Не позволяя обманывать себя явно, индивиды мирятся с всеобщим обманом, выступая под маской «честные люди» являются скрытыми обманщиками. Здесь возможна бесконечная череда обменов кредитами доверия, известная как феномен «я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты…». Парадокс что люди мирятся с тотальным обманом поскольку знают истину про каждого (или думают что про каждого). В основе своих движений, в глубинной мотивации своих поступков все одинаково равны раз в каждом сидит стремление обогащаться. Это самая большая святость, это «Бог» каждого. «право личной собственности священно и…».

О Боге всуе не говорят, но знают о постоянном его присутствии. Отсюда истинное знание «почему» (цели) Другого, и незнание «как» (средств достижения). Ощущение себя обнаженным перед другими и масса уловок завернуться в разнообразные «одежки», доказывая другим и себе что ты «не такой». Ложь просто необходима такому обществу, иначе оно погрязнет в бездне стыда и разрушит себя. Порой правду как куски сырого мяса бросают в лицо обывателям различные морализаторы, неожиданно обнаруживающие истинную суть общества. И общество стыдится… на время, исходит праведным гневом играя в игру «обмани».

«Мы» и «Я» — становятся разными категориями, и совесть расщепляется превращаясь в «коллективную» и «личную». Человек может ужаснуться: «неужели мы такие!» при этом не думая: «и я такой». Индивид готов нести коллективную моральную ответственность, но никак не личную. Последняя — только через суд, только за лично совершенные проступки. Он подпишется под коллективным покаянием, но никогда — под личным ибо это есть нарушение не только личных прав, но правил игры в обществе: «презумпция личной невиновности». Позволяя «невинно» обвинить себя индивид нарушает всеобщий закон справедливости. Во всяком случае так думает большинство членов общества, потому готовы глотку перегрызть отстаивая личные права, поскольку этим «борются за права других».

С другой стороны тотальное искажение действительности ведет к тотальным просчетам общества. Система взаиморасчета рушится, приобретая стохастичность, даже хаотичность. Всеобщий расчет ведет к хаосу. Периодически возникающие кризисы — не только и не столько кризисы износа основного оборудования, не столько кризисы неплатежей, накопившегося кома взаимных вексельных обязательств или «перегрева» биржи.

В деиндустриализированных странах современного «информационного общества» кризисы возникаю примерно с той же периодичностью, что и при Рикардо, и при Марксе, и при Кейнсе. Маркс выводил периодичность кризисов из перенакопления капитала, вызванного необходимостью смены устаревших средств производства. Однако уже с середины ХХ века станочный парк, как правило, окупается в первый год-полтора и служит не более пяти-семи — прогресс! Однако период наступления кризисов остался «верен» десятилетнему периоду.

Периодичность экономических кризисов есть периодичность кризисов доверия. Рынок схлопывается: ранее котируемые акции преуспевающих компаний неожиданно превращаются в туалетную бумагу финансовых пирамид, тонкая биржевая игра вдруг обнажает свою сущность детской забавы «веришь — не веришь». В низовой ячейке дело представляется отношением двух субъектов: «я верю что ты мне отдашь — я уверяю что верну». Однако каждый из субъектов входит в такие же отношения с третьим лицом. Дело в том, что в действительности и кредитор, и заемщик говорят друг другу: «я верю что… с вероятностью 99 или 90 процентов». Проценты вероятности «неудачи» означают «если…», обычно означающие «если мне отдаст третий». При таком рассмотрении проценты представляются «платой за риск» и плюсуются в сумму кредита. Разумеется, данная схема не учитывает реальная экономическая модель функционирования ссудного капитала по законам рынка: спрос и предложение на ссудный капитал, поскольку она очень близка к «психологической» модели.

Финансовый кредит представляется «кредитом доверия», проценты — «оценкой недоверия». Ведь низкий процент даже не ссуда ради процента, а «дружеский заем», предоставление собственного капитала в чужое распоряжение. Средняя процентная ставка — «нормальная корысть», жизнь за счет собственных капиталов без особого труда. Очень высокая ставка процента свидетельствует о разыгравшейся алчности, вроде бешеной ставки в казино. «Не верю, но даю».

Из столкновений «атомов» выстраиваются «молекулы» — цепочки взаимных обязательств, ведущих к взаимному учету рисков, фактическому их сложению. «Проценты риска» плюсуются рано или поздно приводя к раздуванию взаимных обязательств. Складывается удивительная ситуация: все знают, что уже не могут отдать долги, соответственно получить назад свои деньги. Остается только получать проценты, поэтому процентные ставки взлетают до небес. Наступает «период бума». Все уверяют друг друга, что дела идут как нельзя лучше, хотя все уже знают «что он знает, что я знаю, что он…». Все ждут когда распространится импульс паники, кто первый посмотрит правде в глаза и спросит: «где мои деньги?». Тогда паника начнет распространятся снежным комом. Чтобы вернуть хоть часть все начнут требовать со своих должников. Игра превратится в свою противоположность: «кто первый успеет вернуть свой капитал». Крах!

Биржа обычно «сдувается» на те две трети фиктивного капитала что присутствуют в любом товаре и услуге. «Истинное положение вещей» это реальные цены товаров, но одновременно и реальная цена доверия. Получилось что общество верившее самому себе («в себя») вдруг в одночасье утратило эту веру. Начинается мучительная посткризисная рефлексия — «застой», стагнация. Взаимное выяснение обид, подсчет убытков, тяжбы.

Схема «застой — оживление — бум — кризис» напоминает классическое построение сюжета «завязка — развитие действия — кульминация — развязка». Следовательно общество живет по законам драмы. Накопление лжи, ее завязка в клубок превращающийся в Гордиев узел, который невозможно распутать, лишь разрубить. «Развитие драматического сюжета» экономического цикла необходимо социуму для полноценной жизни, раз большую часть времени обществу необходимо смотреть на мир через «розовые очки» дабы ценой взаимных иллюзий обогащаться удовлетворяя страсть алчности. Равно необходим периодический взгляд на мир «реальности» через катарсис кризиса.

В пору «классического» развития капитализма «драматическая схема» склонялась к трагедийным развязкам. Множество «субъектов рынка» разорялось вчистую, стрелялось и выбрасывалось из окон, еще больше массами выбрасывались на улицу совершенно лишенными средств к существованию. Рабочие вновь и новь лицезрели «изнанку общества». Вскипал котел классовой ненависти, улицы перегораживались баррикадами, гремели выстрелы, лилась кровь. «Капитализм демонстрировал свой «звериный оскал». «Атомы» ранее вольно переходившие с работы на работу, перекочевывавшие с места на место вслед за большей зарплатой теперь сбивались в макромолекулы — фактически переставая быть атомами и становясь звеньями классовой цепи.

Через пару лет после кризиса те же рабочие вполне лояльно уживались с прежде ненавистным «классовым врагом». Чтобы еще через несколько лет опять быть готовым перерезать ему глотку.

10 лет — период смены поколений. Возможно, здесь одна из разгадок периодичности кризисов: новые поколения не доверяют «старикам» по вполне «естественным» причинам — надежда на реализацию собственных амбиций. «Молодые» желают ухода «старперов» с командных постов. Уже это вызывает взаимное недоверие: идеи старшего и младшего поколения воспринимаются соперниками как демагогия. Ведь всякая вывеска лишь обман, скрывающий истинные цели.

Амбиции поколений лишь внешняя сторона. Как в циклах Шлезингера, так и в циклах Клинберга, причины и последствия «конфликта поколений» гораздо глубже. Собственно и сам «конфликт поколений» может быть только запалом к более глубоким тектоническим подвижкам. С оттенком иронии можно перефразировать тезис Маркса о «смене основных средств воспроизводства» в приложении к воспроизводству самого человека. В данном случае «работника».

Еще одна немаловажная деталь искажения картины мира: всеобщая зацикленность на материальном богатстве, что акцентирует внешнюю сторону материальности, желании представить ее во все большем разнообразии оттенков и форм. Желание удовлетворяется в виде «лавин благ» обрушивающихся на человека. Разрекламированные и не приобретенные блага суть соблазны. Желание владеть всем несоразмерно возможностям, даже если возможности постоянно расширяются. В конечной точке мотив приобретательства утрачивает смысл: никакое богатство уже не в силах расширить возможности потребления. На него нет ни времени, ни сил растраченных на добычу денег или на трату ради получения удовольствия. «Работа» (добыча) конкурирует с «отдыхом» — «чистым» потреблением, а один вид удовольствия (например: секс) начинает конкурировать с другим (например: с чревоугодием). На смену реальному потреблению приходит «виртуальное»: переживание возможности потребления того или иного блага уже тешит чувство обладания собственника. Гипотетическое «обладание всем» превращается в комплекс Креза. Перед мистифицированной рекламой разнообразием товаров возникает чувство нищеты обусловленной нищетой духа. Если нет возможности реально потребить товар, можно потребить его рекламный образ вызвав иллюзию потребления, и уже неважно есть ли для этого средства или нет. В конце концов можно взять кредит. Потребление все больше становится виртуальным. Равенство потребителя перед товарной массой есть равенство перед коллективным обманом.

Не случайно столь часть смакуемый западной культурой процесс выбора товара представляет порой больший источник удовольствия, чем сама покупка и потребление. Выбирая, покупатель потенциально «владеет всем миром» не тратя при этом денег, только время затрачиваемое на виртуальное потребление. Приобретя, он имеет дело с конкретной вещью (услугой) бесконечно малой по сравнению со всей массой товаров на рынке. Купив, потребитель из «богача» превращается в «бедняка».

В итоге обман, надувательство становятся формой жизни. Иначе теряется смысл корысти. Как уже сказано выше установленным внешним «честным» правилам игры следуют реальные правила, которые не воспринимаются обществом как неприемлемые. Стоит открыться нише не перекрытой законом, как начинается «законная» вакханалия грабежа. «Халява». Всеобщий обман обращается в закон, «трезвомыслящее» общество оборачивается обществом надувательства не столько в отношении иных индивидов, сколько самих себя. Трезвый расчет превращается в поиск случая, «конъюнктуры». Общество лжецов делается самонепереносимым, периодически вынуждено испытывать катарсисы «заглядывая в глаза реальности» (что случается во время кризисов и банкротств), или искать простачков на стороне. Например в иных формациях или иных континентах.

Парадокс «поиска реальности» что ищут не реальность а новые иллюзии. Не в реалистичном взгляде на себя, но в создании системы «сдержек и противовесов», строительстве компенсирующих друг друга пирамид обманов. Т. е. «мира наоборот»: мира альтруизма (любви) или миров искусственного избавления от хаоса и всевластия случая — «мира страха» — тоталитаризма и авторитаризма. Поиски мира любви в мире всеобщего расчета идеалистичны, хотя довольно часто можно найти такие мирки как «частный случай» — индивидуальная любовь, семья, круг друзей. Нахождение же миров страха во времена «взгляда в бездну реальности» (то есть тяжелых кризисов) вполне реально.

СМИ вроде бы призванные сообщать людям правду только усиливают иллюзии. Большая часть печатной и телевизионной продукции: сериалы, построенные по законам сказки для взрослых. Как ни странно они оказываются более правдивыми, чем сама жизнь. Зритель-читатель знает что потребляет иллюзорный мир тем самым отбрасывая лицемерную «игру в правду». И в сериалах ему преподносят мир его мечты — то есть реальных желаний. Он хочет видеть мир таким.

Как при всяком равенстве страх отделяется от частного источника и обобщается в носителях. Страх начинает окружать человека всюду: как объект приложения враждебных сил, конъюнктуры, банкротств (боязнь потери части и всего достояния), т. е. обмана человека «случаем». Страх быть ограбленным или убитым грабителем, страхи стать жертвой стихии сменяются боязнью себя — страхом совершить «неверный» шаг, поставить в рулетке жизни не на тот номер. Надо все время следить за «игрой».

Конкретика ежедневного страха превращается в битву за настоящее и боязнь будущего. Человек одновременно и желает перемен и боится их. Однако боязнь будущего есть и борьба с этим будущим. Если борьба за переустройство мира разрушает во имя будущего настоящее, то борьба за настоящее превращается в желание не только сохранить имеющееся, но и потребить все «здесь и сейчас» — в видимом пределе жизни, что подталкивает к истреблению «ничейного» окружающего мира. «Реальное потребление». Иллюзорный мир разрушает не только личность, но и реальность. Самообманывающееся общество рискует остаться у разбитого корыта, когда взаимозависимость индивидуалистических атомов и самонадеянность оказывают ему плохую услугу.

Мир строится на парадоксе обмана, причем прошедшего множество бурных стадий и усложнившегося до невероятности. Общество откровенных алчных хапуг пребывает где-то в далеком пиратском прошлом, бесхитростных обманщиков — исторически где-то ближе, но так же далеко. В этом социуме все давно научены: откровенный обман не выгоден поскольку в обществе всеобщего обмана говорящий правду окажется самым главным обманщиком, будь им хоть сам Сократ. Вариантов обмана может быть бесконечное количество — правда одна. Но поскольку никто не верит никому, то не верят и правдецу, принимая его правду за очередной обман, тем обманываются наверняка не веря в правду. Неверие в ложь подразумевает поиск (разгадывание и угадывание истины), неверие в правду есть самообман. Поэтому правдивый будучи в абсолютном меньшинстве оказывается в выигрыше, подобно тому как лжец выигрывает в обществе абсолютно правдивых.

Делаясь мудрецом и пророком дающим точные предсказания, смельчаком не боящимся сказать правду, надежным партнером, теряющим от обмана других на каждой операции но извлекающим стратегическую пользу из своего образа честного человека тем привлекающего к себе множество клиентов. Завороженные успехом «правдеца», стратегии «правды» начинают следовать многие не склонные по натуре к правде но понимающие ее выгоды. Их поведение есть имитация правды, имиджевая реклама собственной правдивости, честности, неподкупности.

Так социум обмана изобрел изощренную модель: слоеный пирог совести. В нем уже невозможно узнать истину ни коем образом. Невозможно отличить правду ото лжи. Диагноз клинический, поскольку в западной судебной психиатрии «умение отличить правду ото лжи и добро от зла» является первейшим признаком вменяемости подсудимого.

В быту выгодней не обманывать по мелочам[61] поскольку это подрывает репутацию, следовательно благосостояние, личное богатство. Однако о многих вещах говорить «не приято» чтобы не выдать «коммерческих секретов» и не заставить человека врать. Кроме того известную часть своей личной жизни приходится скрывать, другую часть выставлять на показ в известной степени обманывая окружающих, особенно в части о чем говорит не принято.

Существует еще большая доля лжи, которую принято считать правдой. Общепринятый обман: политики делают вид, будто говорят правду избиратели делают вид будто верят им. Мужья и жены притворяются, что говорят друг другу все и честно про свои расходы, друзей и подруг, любовные связи на стороне или вовсе не говорят о них. Обе стороны делают вид что это так и есть, иначе большинство браков распадется под ударами правды.

А бизнес построенный на «создании имиджа» сиречь уже окончательно узаконенном обмане? Но бизнес этот обманывает кого-то Другого — далекого и безличного потребителя, но не соседа или друга с которым «все по честному». Впрочем, обманщики бумерангом подвергаются такому же обезличенному обману со стороны Других.

То есть ложь в таком обществе упакована в такие глянцевые обертки правды и проложена столь мощными «уплотнителями» умолчания, как будто вовсе отсутствует, что есть самый сложный и утонченный способ обмана. Отброшены на периферию правдолюбцы, включенные в сложную структуру взаимоотношений: на манер блюстителей нравов или докторов сообщающих истинный диагноз. Равно отодвинуты откровенные лжецы, поскольку чистая ложь примитивна и долго не живет. Лидерствуют «совмещенные» типы.

Но «плюс на минус дает минус». Манипулирующий правдой и ложью, равно молчанием и секретами — лжец изощренный, циничный. Причем лжец с совестью как орудием лжи, как необходимым для жизни кошельком. Из него он достает благородные поступки, откровенность и одаряет всех кто ему ближе. И почти не остается тем кто «дальше».

Современный человек Мегаполиса самый сложный продукт цивилизации, изделие фабрики «Город». Ему присвоен артикул «полноценная личность» (В научной литературе используется термин «автономная личность», однако он более подходит к социализму, указывая на зависимость, не окончательную замкнутость на себя privacy личности).

Все прежние исторические стадии развития личности совмещены: первобытная правдивость и фанатичное требование правды от других, равно и первобытное чувство свободы, деревенская «роль» в обществе, отражение во мнении провинции, иерархии социального, государственного и корпоративного положения. Венец исторического развития! Атом огромной макромолекулы запутанного социума.

Фактически такая личность уже и есть само общество, как в простом фрактале: сколько его не дроби все время будет воспроизводиться одна и та же структура. В отличие от «совокупной деревенской личности», где мир = личность (об этом подробнее в главе «Деревня del’arte»), здесь формула обратная: личность = мир как весь социум повторяя его многочисленные бумы, стагнации, кризисы: моральный, финансовый etc. Равно похож на личность провинциальную с той лишь разницей, что провинциал похож на каплю ртути отражающую весь мир, а житель мегаполиса на прозрачную каплю воды. Там отражение от поверхности, здесь — в линзе. Ну и упомянутое подобие свободному жителю леса, равно иерархии, будь то воинской орды или тирании.

Взамен столь сложной конструкции горожанами принята упрощенная манихейская схема. Де, в нас поровну «ангельского и дьявольского» и именно это делает нас людьми. Как видно из предыдущих тез в горожанине живет как минимум три стороны (правда, ложь, тайна — «безмолвие») и четыре разных типа личности. Причем ни одна из четырех частей не превалирует в большинстве особей, поскольку их сумма образует совокупную пятую. Чтобы свести концы с концами следует покрывать их изоляцией ложи, поскольку правда как плавиковая кислота может разъесть что угодно[62], а смешавшись разные стороны личности могут дать взрывоопасную смесь.

Социум мегаполисов будет держаться пока обман будет выгоден каждому члену общества. А в атомарном обществе он будет необходим всегда. Каждый атом оставит правду о себе «про себя», для индивидуального пользования. Наружу выйдет только «препарированная правда», удобная для стороннего потребления, то есть с приправами из лжи и обильными гарнирами умолчания. Съеденная другими эта правда «обманет» самого «повара»: «раз они верят, значит это правда, теперь послушаем что расскажут они про себя. Я, конечно, не поверю, но сделаю вид что верю. Хоть из вежливости».

Ложь будет необходима всегда, прежде всего для самообмана. Таким образом само общество может исчезнуть только от глобального самообмана. Например, уверенностью что спокойно можно прожить с одним ребенком или вовсе не имя детей. Отдельно каждая семья — да, народы состоящие из таких семей — нет. Ну и от множества иных иллюзий.

Власть

Мегаполисом трудно управлять, да и нужно ли все заорганизовывать? Если существует возможность лишь задавать векторы движения, «рулить», ведь каждая ступень иерархии это излом, сочленение, искажающее первоначальный импульс. Мощные разовые толчки ни к чему хорошему не приведут, только сломают. Необходимо постоянное давление, чтобы сдвинуть махину с места.

Чем больше столица тем больше власти концентрирует. Еще одно противоречие полиса. Ведь все ее жители, так или иначе, служат власти. Власть есть порядок. В любом случае видимость оного. Механизм более или менее отлаженный. И всякий член его — винтик или зуб шестеренки, будь то глава государства или кухарка.

Перефразируя одного классика можно сказать: «всякая власть тогда чего-нибудь стоит, когда умеет себя защитить». Основное ее занятие — самоутверждение, самоукрепление, борьба с противниками реальными и потенциальными. Превращение их в подданных и управление ими.

Посему столица более всего занята упорядочиванием самой себя, борьбой свободы и власти, причем все тенденции, направления, идеи борьбы так или иначе повторяются и повторяют жизнь всего государства.

В столице все пропитано духом власти, каждый столичный житель в провинции будь он самым последним, самым заштатным червем все равно несет в себе этот заряд, невольно распоряжается словно полномочный представитель на местах. Провинция недолюбливает столичных за этот напор, да и как можно любить людей ведущих себя подобно оккупантам. Сюда же примешивается толика вечного недовольства политикой правительства, отождествляемого с названием столичного города и его жителями.

Для деревенских столичный житель, прежде всего горожанин, возможно, горожанин в квадрате. В любом случае — чужак. А для «лесовика» существо даже более близкое, чем провинциал.

Итак, столица, как мегаполис, обнаруживает один из главных парадоксов человеческой природы: стремление к свободе приводит его в замкнутые стены города-тюрьмы. И, как ни странно, человек более всего получает ее в городе, потому что получает большее количество степеней свободы, значительно больший выбор. То есть иллюзий свободы. Свободы разума, мысли, идей. Главного в человеке. Естественно идеи не произрастают на земле или на асфальте. Место их рождения — головы людей, что движутся по разнообразным кругам и ступеням.

Лесного отшельника тянет к людям, деревенского — в город, провинциала — в столицу. Расширение общества, круга общения, следовательно, перспектив реализации в обществе, в социальной среде. Ток человеческой жизни со стремнинами и заводями, турбулентностью, вихрями, внутренней циркуляцией. Одиночка выдержавший искусы поселения вновь вернется на свою пасеку, крестьянин — к своим баранам, провинциал будет жить мечтой вернуться на родину и всех несказанно удивить.

Столичный житель приговорен карабкается и срываться с лестницы столичной карьеры, но иногда по великим нуждам власти вынужден отправится править службу на окраину считая ее лишь трамплином для триумфального возвращения. В любом случае вернется ли победителем или побежденным, он вернется уже не таким как прежде. «Искупавшись в in medias gentes[63]», даже если этого не случилось на самом деле, даже если изменившиеся взгляды лишь верхоглядство, он будет считать что прошел магический ритуал «припадения к корням».

Достигший своего предела, осуществления своей мечты обладающий достатком столичный житель сбежит из шумного и затхлого центра в пригород, попробует вернуться если не в лоно дикой природы, то во чрево Провинции. На сию патриархальную почву попадет уже обработанный продукт — индивидуалист, поскольку все устремления: служба его, бизнес, «призвание» останутся в Центре. Идиллия прежней провинции не возвратиться, дикая природа не возникнет вновь. Горожанин осядет в собственной даче-коттедже в пограничной полосе загородного столичного поселения.

Скажут: это циркуляция жизни, крови государства через ее сердце, нормальное функционирование государственного организма, все элементы которого находятся во взаимной зависимости, необходимости друг другу, взаимодополняющие, борющиеся и сотрудничающие меж собой. Только в таком единстве создается самодостаточное сообщество. Насколько оно долговечно, гармонично не современникам судить, но лишь потомкам. «Мы созидаем прогресс а в джунглях до сих пор живут племена не знающие железа, порой и огня, и уж точно — всего остального человечества». По крайней мере, жили лет пятнадцать тому назад, пока не настало время тотальной мировой цивилизации, где почти все столицы обречены участи провинциальных центров, а о реальной столице Мира речи пока нет. Во всяком случае никто за таковую не хочет признавать выдвигаемые кандидатуры.

Опасаюсь, что слишком увлекся описанием сего мнимо-сложного, весьма занимательного механизма-организма забыв о приводящих его в движение силах. Может показаться, будто существует столица-мегаполис сама по себе, не затрагивая ничего, что сила его движения происходит из сложившихся совокупностей разнообразных клеток, их стремлений, желаний, общественных законов, личных амбиций, необходимости жить, жрать и творить, плодиться и размножаться, общаться и т. д.

Ничего подобного! Цивилизация существует благодаря некому первоначальному заряду, вытолкнувшему человека из мира Природы в Город, заставившего бежать этого адского рая на земле в райский ад Города, скрываться в пещерах и жилищах, возделывать поля и приручать животных. Бегство — не благо прогресса, но нечто иного. Ведь слово «прогресс» изначально окрашено в розовые тона и надо с этим считаться. Никакого радужного прогресса не было, как не было изначальной свободы выбора, как не было достаточной экологической ниши для свободы выбора. Не было разуму места в Природе. Он ее антагонист.

Natura non nisi parendo vincitur[64]. Всякий мечтающий о мире с внешней природой угнетает природу внутреннюю. Разум дал нам непосильную ношу осознания самих себя, знания о своей кончине, усугубив жесткий природный инстинкт страха смерти. Занес в души людей страх не животной, но несколько иной природы, в той мере насколько уместно говорить о животном-человеке. Породил в нем сознательное желание сохранения жизни, создания новой природы исключительно для себя, построения темницы, склепа, саркофага. Нет слов на этом поприще человек превзошел саму Природу заставив жить себя очень долго.

Парадоксальное бегство! Человек бежит из рая, разрушая и уничтожая этот рай, и оставляя после себя пустыню. Solitudinem facunt, pacem appellant[65]. «Пустыня» главное творение человека, живущего меж диким, кишащим зверями лесом и безжизненной пустыней. «Пустыня» — мертвое и мутное зеркало безжизненных вод, над которыми парит «чистый дух».

Утверждение можно назвать красивой фигурой речи, риторическим оборотом, если бы реальность не стояла за ней. Оставим в стороне давние, потому малодейственные причитания о том, что производство все большего количества предметов потребления уничтожает окружающую среду, что само по себе верно, однако затрагивает человека лишь косвенно. Хотя налицо все та же «Пустыня» позади. Верней обратиться к человеческому эгоизму, а не к альтруистической заботе о «братьях наших меньших».

Второе десятилетие демографы бьют тревогу. «Депопуляция! Смертность превышает рождаемость! Коэффициент фертальности ниже 2!» Чем выше уровень цивилизации тем разрыв больше, тенденция к отрицательному приросту все сильнее. При росте продолжительности жизни увеличивающей долю населения нерепродуктивного возраста (стариков). «Цивилизованная» семья не может позволить себе более двух детей, но правилом становится только один ребенок. Для роста популяции надо минимум трое. За жалобами на дороговизну содержания детей забывается, что уровень жизни даже за последние полвека поднялся в разы, что скученность населения есть тысячелетняя данность Города. Во все века люди плодились и размножались. И вдруг, когда наконец «люди зажили по-человечески» им отказало утробное чувство размножения. Разве содержать пять-шесть детей в бедных странах дешевле?

Глубоким теоретическим просчетом идеологов «общества потребления» оказалось непринятие во внимание банального философского тезиса: «потребитель потребляет, в первую очередь не товары и услуги — но жизнь». Следовательно жизнь в обществе потребления начинает пожирать себя. Что философия ближе всего к реальной жизни показывает демографическая ситуация, которую можно было просчитать загодя. Возрастание товаров и услуг может исчисляться валово, может и на душу потребления. Соответственно, увеличение неработающих членов семьи (детей) снижает «душевое потребление». Даже если установить компенсационные выплаты на детей чтобы внутрисемейный уровень потребления не снижался, мера все равно не решит проблемы. Учитывая что дети тоже являются «фактором потребления» собственными родителями поскольку доставляют им радость — положительные эмоции, будто детство сродни услугам шоу-бизнеса.

Кроме доступного ассортимента потребления товаров-улуг существует еще и фактор времени затрачиваемый на потребление. Дети же отбирают у родителей огромную массу времени. Большинство семей общества потребления нашло «разумный компромисс» заводя только одного ребенка, тем самым оставляя больше времени на личное наслаждение товарами, недвижимостью, услугами, путешествиями, отдыхом и развлечениями. «Общество потребления» пожирает себя, свое живое начало и свое продолжение в собственных потомках обрушиваясь в демографическую бездну.

Сосредоточие пороков — Город всеми своими девиациями делает секс самостоятельным развлечением а не просто приятной прелюдией деторождения. По не волне доказанным утверждениям антропологов так было и в первобытном стаде, когда акт соития и беременность не складывались в умах людей в причинно-следственную связь. Посмотрев на стаю павианов или шимпанзе в это не очень верится.

Ныне в стадии «высококультурной дикости» секс ради удовольствия уже гарантирован от зачатия всей мощью гигиены, санитарии и медицины. К тому же сексменьшинства не принуждаются больше строгим обществом к деторождению, но выделяются в отдельный непродуктивный слой который может разрастись и «сожрать» весь небольшой естественный прирост.

Мегаполисы превращаются в «черные дыры» всасывающие в себя народонаселение Планеты, уничтожающие тысячелетиями создававшийся генофонд. Мегаполис — наглядное опровержение Мальтуса ставившего на голод, войны, эпидемии. Убийственность мегаполисов для Рода Человеческого оказалась страшней Большой Чумы и мировых воин. Мегаполис наглядное опровержение неомальтузианцев упиравших на стерилизацию и контрацепцию. Даже вызывавшие футуристический ужас у западных политологов темпы рождаемости стран «третьего мира» начали стремительно падать. Всего два-три десятка лет назад в «Азии, Африке и Латинской Америке» нормой было 10–12 детей на семью, сегодня 5–6 а еще через лет через десять детей в семьях беднейших стран окажется не более трех. Человечество встало у порога тотальной «депопуляции». Далее — Пустыня. Solitudinem facunt, pacem appellant.

Во что превратятся через полвека огромные города, если население сократится вдвое? Кто-то возрадуется: наконец-то разрешится вечная проблема перенаселенности. Но на поддержание сильно изношенной городской инфраструктуры, на которую и сейчас расходуется уйма средств, начнет уходить так много ресурсов что ни на что иное не хватит. Город замкнется на себя, станет работать только на самосохранение. Бесполезно! Рано или поздно начнется коллапс, поскольку размер города — пропорция к его населению с поправкой на коэффициент уровня цивилизации.

Судороги. Сначала заброшенные районы, потом целые покинутые города. Может, именно такую картину будущего увидели майя в хрустальном черепе для медитаций. И покинули свои города загодя, бросив все в том числе обсерватории, капища, мастерские, пирамиды и храмы. Закопав и магический череп, чтобы потомки не ведали будущей судьбы.

Возможно в этом свойстве «естественная», «природная» архетипическая сущность Мегаполиса. Что разрослось само собой до невероятных размеров агломираций и конурбаций, так же само собой замедляет и направляет вспять вектор размножения. Естественный противовес демографическому взрыву. «Розовый Освенцим».

«Естественный предел». Еще век назад только один процент населения планеты жил в Городе, сегодня — две трети (по другим подсчетам — половина). Рукотворный рай становится Чистилищем. Место где все создано для человека, для его удобства и комфорта, уничтожает человека как вид. Лишает смысла жизни и надежды. Даже уровень самоубийств зависит от уровня жизни: чем лучше жизнь, тем меньше надежды. Бегство от Природы в Город закончилось смертью. Naturam expellas furca, tamen usgue recurret[66].

«Культурная столица»

Феномен культурных столиц следует осветить особо. Их «империи» чаще всего не расчерчены границами, их владения — совершенно разные культурные провинции, разные области все той же культуры. Хотя в основе любой современной культурной столицы лежит «Иерусалим» — Град Небесный., Хотя бы на том простом основании, что современная цивилизация принадлежит «библейской» культуре: христианству, исламу, иудаизму. Все остальное: национальное, историческое, автохтонное — к сожалению лишь декор. «Над небом голубым есть город золотой…». Абсолютная духовная власть, сосредоточие духовности оплодотворяющей весь Мир. Но каждая из вариаций трактовала эту власть по-своему.

Всякая культура стоит на веках традиции, на классическом, неизменном основании. Всякое творчество, по сути своей, создает новое, отрицая старое в той или иной форме этого отрицания. Потому внешне очень похожие «Париж» и «Венеция» — антиподы. «Париж» должен постоянно изменяться, меняемый изнутри молодой порослью, «богемой». Трансформироваться согласно их замыслам, воплощенным в произведения.

«Венеция»

За налетом легкой лени, расслабленности, необязательности, вечного меланхоличеного отдохновения, за растянутой на целый день сиесты скрыты жесткие формулы организованные Городом — бесконечным музеем. Городом согласно Vademecum[67] наполненному множеством чичероне, сонмом праздных трудяг мануфактурным способом редуцирующих вековые традиции и символы: гондолы, коней святого Марка, муранское стекло, тяжелые зеркала под старину, маски баута, маскарадные костюмы «домино»… Город, сумевший канонизировать, превратить в подобие церковное шествия стихию карнавала. Сумевший трансформировать в ненавязчивый канон модернизм и авангард Биеннале[68], новации киноискусства, придав им утонченность за которой таится коварство сладкой смерти. «Смерти в Венеции».

«Венеция» обязана хранить культуру потому оставаться неизменной. Реальный город Венеция давно приспособился к такому состоянию, изменяя приходящих в нее, она продуцирует традиционные формы вовсе не смущаясь что большая часть новых туристов уже японцы и русские. С равным успехом Венеция приспособится и к инопланетянам если у тех отыщется свободно конвертируемая валюта. Венеция абсолютно замкнутая на себя, абсолютно закрытая культурная система и столь же абсолютно доступная, столь же открытая на обозрение всему миру.

Путь традиции — быть принятым, «приобщенным» в клан хранителей вечного мастерства. От ученика к подмастерью старательно впитывать, постигать древние секреты, осваивать становясь подобием древних мастеров. Все возможное на пути «венецианского мастера» — достигнуть к старости уровня великих, перенять в точности их стиль, манеру, виртуозность, чтобы получить титул magister bonarum artium[69]. И передать традицию дальше. Произведение искусства становится не целью и самоцелью, а средством продления традиции, дубликатами Великого, реперными точками показывающими насколько жива традиция.

Цех есть «мафия», поскольку мафия тоже цех — цех преступников, пришедший из средневековья. Всякая цеховая организация уже в своем определении хранит замкнутость, избранный круг, жесткую иерархию и агрессию в отстаивании своих вечных устоев. Цех — реликт времен когда художник еще не делал Искусство но был мастером, представителем цеха исполняющим заказы на роспись, портреты, скульптуру. Одна из древнейших частных монополий. В данном случае монополия на искусство, на культуру, но главное — на культурную традицию, историческую память. Nam tentum scimus, quantum memoria tenemus[70].

Только познавший все, постигший секреты может быть признан в кругу мастеров. Nam tentum possumus, quantum scimus[71]. Только признанный в этом круге имеет право на заработок. Только возведенный на Олимп может претендовать на самые жирные куски крупных заказов. Мастер приводит с собой целую свиту подмастерьев, учеников, чернорабочих. Мастер вычерчивает замысел и лишь в конце проходится «рукой мастера». Размашистая подпись, «продано!» и на вырученные деньги можно строить дворец. Ты академик, «ты бессмертный», ты мастер школы, и к тебе на поклон идут сотни начинающих талантов, что рукой мастера будут отшлифованы словно бриллианты.

Всякий шаг ученика есть открытие для него новой эпохи, очередная ступень посвящения как на масонской лестнице. Если «созерцать историческую перспективу» вольные каменщики переняли от реальных средневековых строителей соборов этот средневековый ритуал назвавшись хранителями «истинного знания», «потаенной культуры», все той же всемирной библиотеки, выкинув из него собственно мастерство, искусство. Ритуал сильнее религии, обряд сильнее божества. Столетиями возводимая пирамида, «храм искусств» увенчан короной — Академией, синклитом избранных стократ руганного за «застывшие формы», за пресловутые «академизм» и «классицизм». Академики вовсе не признают критики, терпя сравнение себя только с давно умершими титанами былых времен, которые ведали какие-то особые секреты мастерства, секреты творчества ныне утраченные. «Мы — современные академики — ниже их только потому, что древние секреты ignoramus et semper ignorabimus[72]».

Утверждения подобного laudator temporis praesentis[73] не лишены резона. Без мастерства нет подлинного искусства, нет глубокого постижения, утверждения непревзойденных образцов, что являются мерилом всех последующих произведений. Без высшей классической школы невозможно движение авангарда, которому постоянно необходимо что-то отвергать и опровергать пытаясь «превзойти» (чаще всего безуспешно), поскольку соревнование с тысячелетним опытом занятие под силу только гениям.

«Венецианский период» наложил неизгладимый отпечаток на все Возрождение и западную цивилизацию в архитектуре и в живописи. Уже тогда тщательно хранимые «венецианские секреты письма» стали объектом охоты художников всей Европы. Дюрер открыл новую эпоху не только как великий мастер и основоположник нового стиля, он покусился на основу основ — цех, введя свободный набор учеников вольных покинуть учителя. Еще один удар по средневековым цеховым устоям Дюрер нанес написав и массово издав трактаты раскрывшие множество секретов живописи. Одним из стимулов к такому шагу великого реформатора изобразительного искусства была борьба с монополией на масляную живопись итальянских мастеров, сковывавшей развитие искусств в Германии.

Несмотря на сложность, метафоричность, аллегоричность и прочую туманность классического искусства оно устроено довольно просто, даже элементарно в динамике развития и постижения: «букварь — словарь — энциклопедия». Ученик постигает мастерство начиная с элементарного, впитывает знания и навыки, пока не перейдет качественную грань. Грань эта — способность создать самостоятельное творение, тоже складываемые от простого к сложному: замысел — эскиз — картина.

Основа универсальна, как текст сам по себе восходящий от простого к сложному по мере этого восхождения вбирающий в себя все больше правил построения текста. Правил создания красоты, гармонии, соразмерности частей и целого, формы и содержания. Чем прилежней новое творение следует высоким образцам, чем больше вбирает их в себя, тем больше насыщается смыслом, словно пустые ячейки огромной кассы заполняются разнообразными драгоценностями. Высшие смыслы в новом произведении возникают словно сами по себе, поскольку уже открыты гениями прежних веков, автор лишь дает к ним отсылку, прилагая новую интерпретацию или собственный смысл.

Словарь и энциклопедия в основе своей остаются букварем, поскольку организованы по алфавитному признаку, отличаясь лишь последовательностью сочетания букв в алфавитном порядке и объемом текстов. Поэтому классика имеет иерархическую систему восприятия и постижения. Даже ребенок может понять фабулу картины «Персей и Андромеда» на уровне понятной ему сказки: принц спасает принцессу от дракона. Возможно ребенок окажется более правым, чем высоколобые критики трактующие ту же картину как «аллегории свободы, разрыв оков тирании в избавлении от химер прошлого посредством образа отрубленной головы Медузы Горгоны, подразумевающей необходимое очистительное зло гильотины». Изначально заложенное множество смыслов порождает многоуровневое восприятие уводя зрителя в чисто эстетические или интеллектуальные эмпирии. Потому одно и тоже классическую ораторию могли слушать и советские солдаты перед боем, и начальник немецкого концлагеря, и американские каратели во Вьетнаме. Потом каждый уходил за своим: одни клали жизни чтобы не было на свете концлагерей, другие шли «на работу» укладывать в печи крематориев очередную партию «неполноценных» третьи — расстреливать сотню-другую «краснопузых желтолицых».

Истинна классики столь высока, затрагивает столь тонкие струны души человеческой, что почти не имеет отношения к современности, к ее морали, политике, нравственности. Воодушевившись классикой, человек больше веруют в правоту своего дела, поскольку классическое произведение «магический кристалл» — многогранник, в котором каждый при желании может нащупать сопричастную со своими мыслями и чувствами грань. Классика вызывает слишком высокие чувства, пробуждает в душе слишком возвышенные стремления, поэтому будет востребована всегда при любом режиме, строе, формации. Говорит о вечном, смыслы ее вечны, приложимы к любому времени и реальности[74].

Достаточно мастерски вложить их, согласовать в новом творении и «вот вам рецепт шедевра. Творите мальчики. Non fingendum aut excogitandum, sed inveniendum, quit scientia antiqua faciat aut ferat»[75].

Необходимо пройти все ступени, приобщиться ко всему, прежде всего к древнему цеховому духу что и есть «дух древности». Самому стать частью этой древности. Только на склоне лет доказав тысячу раз свою профпригодность получаешь из рук академиков «право на творчество», когда творить уже особенно не хочется. Мастер встает на место выпавшего от ветхости куска мозаики, и картина вроде бы остается прежней. Заменивший умершего новый мастер становится главным творением традиции. Культура воспроизводится но ничего не меняется. И ей не надо меняться столетия назад достигшей совершенства, и изменяться не должна, лишь обязана оставаться «живой» (воплощенной в мастере) и насыщать собой все остальное.

Насыщать за счет этого Мира. Подобная система сложилась более четырех веков назад и никакие пертурбации современности ее не смогли поколебать. Первая туристическая Мекка западного мира в пору своего расцвета описанная Вольтером в «Кандиде»: карнавальный рай любви, манифестация творческой свободы, праздника искусств. Система динамичная, суть которой насыщение собственным культурным наследием всего остального мира. Вечное клише, эталон, матрица штампующая оттиски великой культуры.

В том величие сего грандиозного «печатного станка». Культура вещь хрупкая. Много ли остается даже от самых великих мастеров? Крупицы, рассеянные по миру. Что можно увидеть из наследства прошлых блистательных веков если вчерашние отживало, становясь архаикой рушилось, выкидывалось на свалку, безжалостно разрушалось в бессчетных войнах, сгорало в пожарах дворцов и музеев, воровалось и навсегда исчезало в частных собраниях?

Осталось всего несколько городов: Вена, Прага, Венеция. При желании можно назвать еще десяток поменьше, но суть от этого не переменится. Старая культура растворяется в коктейлях новых времен, возможно и вкусных, и манящих запахами, и пьянящих. Но что новомодные коктейли по сравнению со старым выдержанным вином из почерневших от времени бочек? Как в хорошем коньяке в древней культуре смешаны десятки коньячных спиртов, отборный купаж выстоян, насыщен, пропитан вековым ароматом. Его пьют маленькими глотками смакуя каждую молекулу, не торопясь, придаваясь гамме чувств, ассоциаций, аллюзий. Так и картины старых мастеров в музеях словно бочки в покрытом патиной благородной плесени винном погребе. Полотен сотни, каждая достойна отдельного музея, зрительного зала похожего на комнату для медитаций.

Венеция как старое коллекционное вино[76] одаривает вкусом и ароматом прошлых эпох всё новоё, устраивает скороспелым шедеврам испытание вечностью. Здесь, сразу на месте лишний раз доказывая что все нынешние гении стоят на плечах гигантов прошлого. Что будущее не несущее на себе печать, оттиск матрицы великой культуры обязано будет все начинать с варварства.

Как старое вино с годами становится все тоньше и изысканней, так и город древностей делается все ценней век от века. Превращаясь в раритет, где не то что любой дом или мостик, но каждый камень оценивается подстать драгоценности как нерушимая часть матрицы культуры. Тронуть что-то, сломать чтобы построить новое невозможно. Здесь все ценно вечностью. Не удивительно, что город взявший на себя миссию хранить вечные духовные ценности, сам превращается в вечность, в неразрушимый монолит города — идеала. Из современности ей досталась бетонная коробка морского вокзала и огромный асфальтовый прямоугольник Isola Novo[77], от имперского натиска фашизма — монолит вокзала железнодорожного похожего на расплющенный наконечник стрелы-дамбы, ударившийся о гранит древности. Замереть в древностях удел всякой Академии, всякой культурной столицы поднявшей флаг традиции.

Многие в юбилей Бродского, признаваясь в любви к поэту, в свою очередь влюбленного в Венецию, поскольку возрос в городе устроенном по подобию Амстердама — «Северной Венеции», говорили о часто встречающейся метафизической тяге российского поэтического гения именно к Венеции. Когда метафизический вектор совпадает с настроением, со светлой печалью, поэтической музой меланхолии лучше Земли евангелиста Марка не найти. В данном случае настроение некромантии: умирающий город, умерший поэт, кладбище Сан Микеле: Бродский, Стравинский, Дягилев. На глубине «каналов времени» обнаруживается застывший страх. Страх забвения. Ибо Венеция соревнуется не со смертью как таковой, но со страхом утраты памяти, своеобразным старческим маразмом давно существующей культуры. Но память и есть застывшее Время, в том числе «время застывшее в камне». В том парадокс: основная характеристика времени — бег, «ток времен», потому канал с черными гондолами становится метафорой и лодки Хорона, и рекой забвения, и связующей артерией прошлого и настоящего и еще бог весть чем. Медленно текущие воды каналов под ногами стоящих на бесчисленных мостиках туристов становятся черным зеркалом времен и если в них отражается голубое полуденное небо (по иной метафоре делающее всех венецианцев «небожителями» у которых небо не только над головой но и под ногами), то небо это черно, и на нем в ясный день можно увидеть звезды. Во всяком случае так считается, поскольку каналы до сих пор служат одному из своих первоначальных предназначений — канализации.

Венеция, сопротивляясь бегу времени, становится метафорой самой себе — борется с бегом времени подменяя смерть бесконечно растянутым «умиранием», обращаясь в медленно распадающуюся мумию, в безнадежно больного гения на смертном одре, пережившего всех своих розовощеких наследников.

«Столетиями умирающий город» оборачивается хитрой приманкой для туристов. «Мы последние видевшие Венецию. Скоро ее не станет…», — читаешь отзывы литераторов последних 200 лет. А все стоит старушка, пудрится и веселится, пропуская через себя в год миллионы счастливчиков, тешащих себя иллюзиями, что они предпоследние кто застал «еще ту — старую Венецию».

«Париж»

Сознанию активно созидающему, кипящему энергией более близок миф о Париже. О веселой Богеме. Столице искусства, творческой лаборатории мира. Хотя теперь это только миф. Современный Париж превратился в музей недавней культурной славы, и никого из великих в кафе на Монмартре или на Монпарнасе уже не встретишь. Все автографы мастодонтов на стенах кафе старательно забраны под стекло, сами метры в Париж наезжают редко. Миф…

Еще сосем недавно по историческим и по человеческим меркам все кипело. Вскормленный Версалем (в терминологии автора «Москвой» — устойчивым понятием государственного искусства времен социалистического реализма) с неудержимой тягой к имперской роскоши, Париж сделался «жилищем славных муз». Революция вновь обратившаяся Империей внесла свой подтекст: чтоб оказаться впереди планеты всей, чтоб родился очередной ампир время от времени надо устраивать переворот.

Так и было. Обилие коротких и малоудачных революций бурными ливнями с громом и молниями поносилось над Городом вычищая накопившийся академический мусор и обновляя кровь. На искусство в Париже всегда был спрос, имперская столица росла и богатела потребляя невиданное ранее количество скульптур, художественных полотен, опер и оперетт. Пресыщенные жизнью рантье находили в увлечении искусством развлечение, порой перетекающее в азартное увлечение: сегодня за бесценок купить полотно у нищего молодого художника — завтрашнего гения чьи работы оценят в миллионы. Для прижимистого француза подобный шаг кажется весьма рискованным, но ощущение риска купирует атмосфера артистического казино особенно при приеме нескольких стаканчиков абсента. Напитка «превращающего заурядность в гения, а гения — в безумца».

Париж притягивал гениев всего мира не столько перспективой коммерческого успеха, сколько толерантностью ко всему, возможностью творить и быть признанным. Творить в атмосфере «свободы», в окружении разноязыкой толпы таких же гениев, веселых богемных девиц, богатых галерейщиков. Париж — искусство «улиц и площадей». Не карнавалов или политических демонстраций, но открытых выходящих на улицу кафе или отделенных от нее прозрачными витринами.

Парижские кафе отдельный миф внутри большого мифа, выпестованный многими славными и увековеченный монументальной фреской Хемингуэя. Приятное сидение за чашкой кофе превращалось в высший вариант творчества, в спор рождающий высочайшую художественную истину. Миф, поскольку в кафе может родиться отрывок, статья, фельетон, набросок, эскиз. Все монументальное рождается в тиши, в уединении.

«Классический парижский художник» по определению беден, живет в пенале студии-мансарды, где умещаются только мольберт и лежанка, нет места и времени кухне на которой часто нечего приготовить. В коморке общаться с коллегами неудобно поскольку кто-то все время в гостях, а гостю пристало относиться к хозяину подобострастно. Здесь не до свободы мнений.

Папаша Хэм утверждал что ходит в кафе исключительно писать (хотя и не очень в это верится), поскольку дома дети кричат, жена вечно стирает сопливые носовые платки вместо веревок для просушки приклеивая их к оконному стеклу полностью убивая этой бытовой деталью всякое писательское настроение. За мраморным столиком со стаканом рома в руке ты мужчина, рыцарь в своей крепости, в воображении своем бродишь по просторам саванны, рыщешь яхтой в волнах бушующего океана строчка за строчкой ложащихся на белую бумагу. Хэм очень сердился когда к нему подсаживались поболтать знакомые, отвлекая от чистого листа.

Таков миф парижских кафе где мраморная крышка столика с серыми прожилками превращается в разложенную карту мира, рюмки с изумрудным абсентом что через минуту замутит хрустальный цилиндр воды, бокалы кроваво-красного вина, черный кофе в дымящееся черное зеркало которого можно смотреться словно в бездну. Средь сих жертвенных сосудов небрежной рукой раскиданы листы бумаги с быстрыми набросками: планы всемирных завоеваний, строительства империй искусства, чертежи «бомб» что взорвут старый мир. Чуть измяты листы с разноцветными разводами напитков, но листы исписаны бисерным почерком писателей, размашистыми стопами поэтов, быстрыми угольными набросками или сумасшедшей скачкой закорючек нот по пяти линиям нотного стана.

О, «парижские кафе»! столь отличные от венецианских флорианов, куда приходят просто приятно провести время, насладиться деликатесами, вином, коньяком и кофе, отдохнуть от трудов праведных хотя до совершенства искусство «отрыва от искусства» доведено в кафе венских; от «московских» кабаков, куда заглядывают вроде бы «посидеть», но на самом деле нажраться во всех смыслах этого слова, устроить разгул — некое подобие призрачного праздника, который возможен только в мечтах, а в жизни получается массовая гулянка с непредсказуемыми последствиями; от «нью-йоркских» баров, куда тянет народ на деловые встречи, но чаще насладиться одиночеством. В парижские кафе приходят «жить полной духовной жизнью» словно в храмы с обильным причастием, где ритуал и служба всегда один бесконечный спор «об искусстве».

Проза парижских кафе тоже тень «прозы Парижа». Мифологическое представление о «наследнице славной Лютеции» — лучезарный, залитый солнцем свободы город, словно светящийся изнутри в противовес «туманному Лондону». В силу близости к морю, к теплому Гольфстриму Париж тоже часто погружен в туман, зимой стыл и пронизывающе холоден. Каждый третий день дождлив. Кафе функционально необходимы чтоб согреться порцией коньяка или кальвадоса, взбодриться чашкой кофе. При перенаселенности в свое время заставившие тянуться дома вверх и обживать мансарды, кафе стали местом соседских встреч, своеобразными клубами в том числе и «клубами по интересам». В эту атмосферу и внедрились со своими «интересами» художники.

С «бедного художника» трактирщик (этакий образ доброго но расчетливого парижского «папаши») мало что мог взять разве что полотно. Вместо картины лучше хрусткое полотно купюры что в карманах художника редкий гость. Полотно неизвестного художника не деньги, а билет лотереи срок розыгрыша которой неизвестен и шансы на выигрыш не так уж велики. Трактирщику нужны завсегдатаи с полными карманами. Нужны богатые посетители — «богема», где пребывают личности с тугими кошельками и с гениальностью во взоре, ведущие умные разговоры, со всеми знакомые, всюду вхожие, «очень талантливые», только есть одно маленькое «но»… но никто никогда не видел хоть наброска их рук, хоть одной стихотворной строчки. Таких типов обоих полов обретается во множестве, вечно толкующихся, вечно мешающих работать «настоящим художникам».

Самые выдающиеся из богемных бездельников донаторы или вообще меценаты. Тонкие ценители прекрасного самые прекрасные из зрителей, поскольку не вкладывают деньги в искусство, не ждут приращения капитала но каптал тратят. Тратят на искусство. Пусть обычно меценат надутый индюк, жертва самолюбования, самообольщения, самообмана и саморекламы. Sint Maecenates, non deerunt, Flacce, Marones[78]. Равно в посредниках — содержателях и содержательницах салонов, людей малоталантливых на ниве искусства но талантливых в общении, благотворительном бизнесе, и в устройстве личных дел. Верхний слой богемы, «сливки общества».

«Богема» терпима буржуа пока приносит доход, пока завораживает своей вольностью, пока в кафе на нее ходят поглазеть обыватели. Так и протекает жизнь. До поры, пока парижане не начнут выкидывать мебель на улицу и строить баррикады, пока Делакруа не напишет «Свободу на баррикадах».

В «Париж» едут не столько за признанием, не столько за научением, не столько за богатством и властью. В основном туда направляются устраивать революцию в искусстве, совершать вселенский переворот. «Бедный художник», ощущающий себя гением, лелеет свою нищету, поскольку нищета мучительна. Мучения суть испытания, жертва, искус выдерживаемый перед золотым водопадом будущей славы. Тащиться в такую даль с окраины мира стоит только ради покорения этого мира. Победить или погибнуть, оказаться гением «на самом деле» или полной бездарностью и тогда погибнуть от тоски. Погибнуть утонув как в болоте в сладкой богемной гнили. «Бедный художник» отлично знает, что это еще не смерть поскольку канет в безвестность и никто о нем не вспомнит, поскольку вспоминать стоит только гения, безвестность же лишена позора. Для художника страшней всего падение, ведь он отлично знает что ждет от него публика, как в мановение ока стать известным и богатым. Во всяком случае, думает что знает. Достаточно «продаться», пойти на поводу пошлого буржуазного мира, который он приехал свергать своей революцией. Начать работать на рекламу, на живопись салонную, начать штамповать бульварные романы… Вот бездна — несостоявшаяся жизнь, проданный талант, навеки опороченное имя.

Всякому революционеру разжиревшая толпа ненавистна больше, чем тираны. У серой толпы свои художественные фабрики: дома моделей, ювелирные мастерские, мебельные, обойные, керамические ателье живущие соками «богемы», ее находками и открытиями, ее массой дезертиров не вынесшей испытания бедностью. Мода и роскошь приносят невероятный не сравнимый с оборотом художественного рынка доход. Потому что фабрика — производство массовое.

Диктатура моды самая свободная из всех диктатур, потому самая непреодолимая. Диктатору еще можно сопротивляться, моде — нет. Просто не сыщешь в магазине ничего иного разве что моду прошлогоднюю или раритет. «Париж» диктует свою моду всему миру, состригая купоны не хуже доходов с далеких колоний. Революция импонирует моде до поры пока революция только в искусстве. Ведь мода живет обновлением, ей необходимо обесценивать груды поделок еще вчера бывших «ультрамодными», чтобы продать коллекции нового сезона. Время от времени моде необходимы радикальные смены стиля…

Но мода не только тряпки, пудреницы и зонты. Не только шлягеры, рестораны, варьете, дансинги, синематографы. Модными становятся писатели и художники причем независимо от их направления. Модным может стать и Достоевский, и Пруст, и Сименон, и Пикассо, Хемингуэй как, впрочем и сотни взлетевших на вершины и забытых. Формально никакой «продажи души» художник не совершает. Вовремя «открытые» искусствоведами, галерейщиками, издателями они при жизни объявляются гениями, «на следующий день просыпаются знаменитыми». Они омываемы неожиданно пролившимся «золотым дождем», их приглашают в салоны львицы высшего света известные «коллекционированием гениев», их дружбы ищут политики, небескорыстно конечно, но политики — «сильные мира сего». Коморку можно поменять на просторную студию, жить можно в «нормальной» квартире превращающейся в салон искусств. Вроде больше не надо искать куска хлеба и все время можно посвятить творчеству. Но приемы, банкеты, визиты, вернисажи, выставки, презентации! Надо быть на виду чтобы больше продаваться, чтобы первый всплеск популярности не оказался последним. Не корысти ради — ради торжества собственного искусства. Ради столь высокой цели можно брать заказы от правительства, салонных львов, банкиров, политических деятелей. Однако донаты начинают диктовать свои вкусы, волю, взгляды художнику. Поначалу ненавязчиво, в виде «пожеланий».

За произведения нужно драть с разжиревшей буржуазии три шкуры, с нее не убудет все равно потом перекупщики накрутят цены вдесятеро, неслыханно обогатившись на его гении. А деньги? Что ж деньги можно вкладывать в искусство, в том числе раритетное, во все чего коснулась длань искусства: загородные дома, виллы, богатые коллекции, шикарные ювелирные изделия, редкости. Так незаметно гаснет любая революция в искусстве, погрязая в богатстве и роскоши. И художник с удивлением озирается вокруг не понимая как же это произошло, как свершившаяся революция, его личная революция привела его в ряды тех, с кем он так отчаянно боролся.

Но чем изобильней богатство, чем пышнее роскошь бьющая в глаза только что сошедшему на вокзале новичку с мольбертом подмышкой, тем сильнее желание ее взорвать. Ira facit poetam[79].

Не удивительно что революции все время происходили. Гений всегда одиночка, революционер никогда не бывает один. Парадоксальным компромиссом революции и гениальности становятся новые направления искусства опровергающие «старые школы». Новое направление — новая идеология. Революция по сути не столь отвержение старого, сколь созидание нового. Революция всегда учение подобное учению Христа. Все начинается с манифеста даже если это манифест анархизма. Революцию делает новый стиль.

Революция всегда центробежна, поскольку вся она — максимализм предполагающий вселенский размах. Всякое новое направление искусства разлетаются по миру подобно искрам фейерверка. Полпреды, уполномоченные новой культурной революции все те же художники в свое время прибывшие в Париж покорить Мир. Поварившись в бурлящем котле, пройдя жесткие штудии, «партийные школы» нового искусства они приобрели новый взгляд на жизнь, на мир, культуру, вселенную. И вот уже усаживаются в вагоны и спешат обратно на родину устраивать «революцию на местах», провожаемые удивленным взором вновьприбывших. Ветераны Парижа несут домой не отпечаток венецианской матрицы, они Прометеи — носители негасимого огня поджигающего мир, чтобы тот возродился вновь как феникс.

Но и вновьприбывшие не так просты. Провинциалы не пустышки, не порожние сосуды жаждущие наполниться до краев и переполниться мастерством. Это личности которым тесно, душно в их провинциальных мирках, их гонят в путь их мысли, их талант, их необычность. С собой привозят не только себя но и срез своей родины, языка, обычаев, самобытной культуры, обломки которой станут сухими дровами в топке разгорающейся культурной революции. Грубая статуэтка черного дерева вышедшая из рук ремесленника в далеком Сенегале, может быть объявлена в Париже культурной ценность выше Мадонны Рафаэля. В определенный момент, конечно, в миг острой нехватки новых эстетических норм.

Как всякая столица вбирающая и выталкивающая вовне живую кровь, Париж подобен бьющемуся сердцу творящему вселенский круговорот крови искусства (антипод крови искусственной). Заставить биться такое сердце может только очень мощный импульс, и имя этому импульсу Революция. Основой искусства Парижа становится не классический текст, но послание Миру, message[80]. Сверхидея, транстекст, «культурная бомба» способная взорвать старый мир, старые взгляды на искусство, культуру, саму Жизнь. Изменить ход истории и цивилизации.

В свое время обретение реалистичности живописью, прочие открытия искусства Возрождения став de facto отвержением иконописи, всего пласта религиозного искусства производили не меньший взрывной эффект. Довольно быстро новый стиль «ушел в античность», стал косной структурой классицизма, опровергаемой барокко, рококо, реализмом. «И так весь мир вертится».

Художники Ренессанса отвергали старые формы, смете с ним и сами каноны религии подготавливая Реформацию, но сами все еще отстояли от политической борьбы, поскольку политика творилась не «массами». Хотя уже злели зарева первых революций, но сферой художников оставалась только сфера искусств, тоже весьма рискованная, поскольку время от времени инквизиция сжигала дерзкие полотна, иногда и их авторов.

«Новая богема» привнесла в искусство злободневный «политический уклон». Давид стал глашатаем революционных идей, получая политический заказ на картины прямо с трибуны конвента.

В 20-е годы ХХ века членство в объединении сюрреалистов означало членство в компартии, а исключение из партии коммунистов означало автоматическое исключение из рядов сюрреалистов. Совершив переворот гении, конечно, переругались. Одним из первых покинул ряды Дали ценивший свой коммерческий успех выше иных. Но уже будучи миллионером гений с тараканьими усами до конца дней продолжал числить себя коммунистом правда иногда признаваясь и в своих симпатиях и к фашизму. Для сюрреалиста выбор коммунизма оказывался в первую очередь шагом эстетическим — поскольку отождествлял себя с грядущей революцией, освобождением масс, следовательно освобождением «коллективного бессознательного». И это направление было объявлено в официозной Москве чуть ли ни главным жупелом буржуазного вырождения и упадничества!

Пикассо до самой смерти поддерживал различных леваков. Но не деньгами — исключительно собственными картинами, передавая из рук в руки свои холсты, что оказывались надежней и ценней любого банковского чека, поскольку росли в цене с каждым днем. А сколько направлений создал Пикассо! Все его творческие периоды порождали новые школы и направления вроде кубизма, а неистовый Пабло все бросал, уходил в иную сторону соревнуясь с созданным, сторонясь собственных старых «периодов» как нового академизма. Гений всегда выламывается из любых рамок, даже самим сотворенных. Но как говорил пушкинский Сольери: «наследника нам не оставит он».

Суть богемы не в свободе высказываний, не в спорах, не в состязании. Истинный смысл ее существования в обмене идеями на самом разном уровне, погружении в среду, абстрагировании от жизни «вовне» и продуцирование, продуцирование, продуцирование. Ничего не напоминает? Вот именно — мозг. Получающий информацию, разгоняющий ее во взаимное подергивание миллионов нейронов и неожиданным образом выдающий мысль. Так и богема постоянно поглощает все касаемое искусства, генерирует художественные идеи в виде потока произведений. Хотя каждый художник в ней индивидуален — заурядность бесполезна и вредна для генерации нового — каждый создает присущее только ему, но в каждом произведении есть отблеск общего дела, коллективного художественного процесса, высшей формы коллективного творчества. «Богема истинная» порождающая свои отражения в виде разгульных богемных компаний посредственностей, пытающихся копировать гениальность, но не понимающих что можно продуцировать идеи не пья вина, не потребляя женщин и наркотики — в строгой, почти лабораторной холодности обмена идеями. Не столь важно как работает мозг, важно насколько велики мысли зарождающиеся этом мозге.

Как далек сей образ от клишированного, штампованного по миру имиджа парижской богемы погруженной в лихой разгул и веселый разврат, втыкающей павлиньи перья в анальное отверстие, стоящей на ушах и еще бог весть что творящей под лозунгом doctoribus atque poetis licent[81] пародируя самоназвание «богема» от цыганского табора, ежедневно пребывающего в песнях и плясках под хлопанье пробок шампанского. Богема знаменита, не потому что гуляет, но потому что напряженно трудится в студиях и кабинетах выдавая на гора подобно шахтерам тонны полезнейших «ископаемых».

С другой стороны рекламное представление о развеселой богеме отражает иной лик Януса. Похотливая, склонная к разгульной компании девица не может вечно порхать от вечеринки в вечеринке, прыгать из постели в постель, поскольку рано или поздно встает вопрос о средствах к существованию: или выти замуж и тогда «прощай веселая жизнь», или иди на панель «торговать дыркой» пребывая в вечном ресторанно-постельном угаре. Её пребывание на празднике и угощение от стола и карнавального веселья обусловлено только тем, что девица доступна, что вступила в обмен предлагая свое тело в качестве угощения. Также и основная масса художников достигшая мастерства, но не сумевшая найти в себе сил или таланта перешагнуть грань за которой становятся революционерами, готова предложить свои услуги на своеобразной «панели»: на набережной Сены, уставленной рукописными «видами Парижа» — большими туристическими открытками, в импровизированных «домах терпимости» — художественных галереях, салонах, выставках. Продажность происходит от «прозы жизни» необходимости поддерживать жизнь в бренном теле. Хотя, по большому счету, на художественной панели оказываются не от отсутствия средств, а от недостатка больших тем или возможностей их реализовать.

Как только из искусства уходят гении оно превращается в пустышку, в продажную девку. Его удел пребывать в ожидании прихода нового мессии, который подымет знамя и позовет на баррикады. В промежутке ожидания надо как-то жить, устраиваться. В промежутке «между гениями» можно и себя выдать за такового. Не среди своих судящих «по гамбургскому счету» но исключительно в глазах покупателя. Счастье проститутки «подцепить богатого клиента». Присосаться к нему, раскрутить и высосать. Без любви, без эмоций. Так и «праздник, который всегда с тобой» зачастую бездушно перемалывает все чувства и мысли.

Трагедия «веселой богемы» в утробном непонимании собственной сути: искусство только средство достижения чего-то иного, неких иных трансцендентных и метафизических целей. Концепция l’art pour l’art[82] возникает в противовес излишней политической или социальной ангажированности. При «тирании сутенеров». Диктат вызывает порыв к свободе. Свобода обретенная рождает праздник, иллюзию рая. «Будем пить и веселиться, пока нас не снесли на кладбище. И не важно, кто оплачивает банкет, главное мы свободны и веселы, потому можем творить все что угодно».

Разгул быстро истощает фантазию, притупляет эмоции. Праздник не может продолжаться вечно, хоть атмосфера праздника рождает чувство свободы и счастья, которые, в свою очередь являются атмосферой artes leberales[83] по определению. Свобода в наличии но фантазия иссякает, выгорает как порох. От того суррогаты: вино, абсент, опий, ЛСД, бодлеровский «клуб гашишиедов» ныне выродившийся до банальной самокрутки с «травкой». «Если ты не творишь — ты никто». Ни денег, ни славы, ни надежды.

«Париж» сжигает своих детей, поедает как всякая революция: слишком много свободного воздуха, слишком много «кислорода» в котором все горит ярко и жарко. Богема — общество без стариков, без старости потому что до нее никто не доживет, даже если доживет. Мир «зрелой молодости» молодости мастерства. Старость означает смерть эмоций, желаний, сил. Потому старик из богемы вечно молод, а юноша уже стар. Общество без возраста. Вечность.

Примечательно сколь незначительно богема повлияла на градостроительство. Увлеченным глобальными преобразованиями в области духа художникам не до прозы жизни. Богема если можно так выразиться «паразитирует» в постройках иных типов культурных столиц. Она не может создать градостроительных форм, адекватных своим революционным замыслам, поскольку перестройка города сметет само сообщество. Внутри богемы как внутри всякого организма заложен механизм самосохранения. Самые революционные идеи она ретранслирует вовне, внутри оставаясь цельной колонией индивидуалов. Системой.

Сказанное не означает что глобальные архитектурные идеи не возникают «в Париже», скорей наоборот. Пример тому Ле Корбузье в некоторой степени Фернан Леже, многие прочие современные архитекторы. Бодливой корове бог не дает рогов, революционерам — средств на революцию. Возможностей хватает только на отдельные экспериментальные здания: Tour Eiffel, Centre National d’art et de culture G. Pompdou, U.N.E.S.C.O, mason Radio France, musee d’art Moderne[84]. Пять! Можно перечислить буквально по пальцам одной руки. Меньше чем построил в Барселоне художник от архитектуры Гауди. Парижу для реализации глобальных замыслов нужен имперский размах. Массовая застройка Парижа доходными домами увенчанными столь «любимыми» художниками мансардами, прямизна des Champs Elysees[85], лучевое разбегание улиц от Place L’etoile[86] — нынешней Place Sharles De Gaulle[87], кольцо Больших Бульваров — наследие Третьей империи, вновь освоенное и заселенное вольными художниками.

Даже немецкая оккупация не смогла сломить гордый парижский дух. Хотя возможно надломила. Париж при немцах отнюдь не являл пример «уснувшего града». Покинутый многими звездами искусства, но не всеми. Часть примкнула к Сопротивлению. «Молчаливое большинство» ушло в «вечные темы» искусства, создав шедевры вроде «Детей райка». В городе где властвует фашизм нет места Пикассо! А вот звезды шоу-бизнеса засияли еще ярче. В представлении «покорителей Европы» Париж в первую очередь оставался роскошным кафешантаном и борделем, потому сделался «главным курортом» вермахта. Платежеспособный спрос нашел обильное предложение, особенно при дефиците еды и самых необходимых вещей. У оккупантов в изобилии водились не только рейхсмарки, но и полноценно отовариваемые талоны и карточки. День и ночь не закрывались театры, дансинги, кафе, дома моделей, варьете и прочие увеселительные заведения. Коко Шанель искала совершенство в «большом стиле» фашизма, в оточенных эстетических образцах черной формы SS, как бы походя с «творческим процессом» прыгая из постелей нацистских бонз в объятия генералов Вермахта. «Черпала вдохновение».

Вместо жгучих брюнеток и сексуальных шатенок в примы вышли дородные блондинки, ранее пребывавшие на вторых ролях. Скульпторы с энтузиазмом принялись за ваяние арийских торсов и изящных головок фюрера, сонм художников принялся писать холсты во славу «Новой Европы». Геббельс приветствовал подобный «расцвет арийского искусства в культурной столице Европы».

Тем тяжелее оказалось послевоенное похмелье. Вернувшиеся из эмиграции и вышедшие из подполья художники отплатили коллаборационистам самым суровым образом, вплоть до линчевания и больших сроков заключения. Повторился очередной «вечный сюжет искусства»: вернувшийся Хозе жестоко отомстил проститутке Кармен «за измену» с воинственным тореадором. А в очередной раз принявшие как образ жизни продажную сторону искусства оказались жертвами разборки жестоких «сутенеров». Между победителями и «предателями» пролег жесткий водораздел разделивший мир искусств на долгие годы, надорвав творческую силу Парижа.

Затишье авангарда под фашистским сапогом сменилось всеобщим увлечением американизмом с его свингами и джазами принесшим новое ощущение свободы. Свободы по-американски сытой, самоуверенной в свой силе, свободы не завоеванной-«обретенной», а данной с рождения. Одновременно внесшей окончательную коммерциализацию парижского искусства.

Война, как всякое кровопускание, да еще таких масштабов, «обновляет кровь», продлив агонию Парижа. Участники сопротивления (в том числе Годар) чтобы запечатлеть оккупацию, «рассказать правду» снимали скрытой камерой немецкие войска в Париже — кинохроника передавалась английской разведке для анализа номеров частей и техники.

После войны те же режиссеры-операторы теми же приемами съемки и восприятия материала создали «новую волну». Для них их привычный город оказался оккупирован странными личностями вроде героев «Безумного Пьеро». Новая эстетика выразив новую картину Мира в свою очередь подготовила «студенческую революцию 68-го года». История словно повторялась: взлет левой культуры Парижа обрек на провал заговор «белых крестов» 35-года, и невероятный успех Народного Фронта в завоевании социального равенства.

Как большинство революций Парижа «студенческая революция» утонула в испуге перемен массы паразитов-буржуа, и была легко пресечена железной рукой Де Голя. Париж предпочел мирную эволюцию раньте. Сытую, декорированную, богато обставленную изысканными яствами и напитками. Но в плату за просвещенную сытость утратил статус культурной столицы мира потеряв творческую потенцию — способность совершать революции.

«Париж» сменился «Нью-Йорком». В торговой суете сделалось не до революций. Пузырь лопнул в 68-м. Болото коммерции засосало остатки. Новый Париж разделен на части, одна дрейфует в сторону «Венеции», другая мчится к «Нью-Йорку». Разделившийся дом, как известно, не устоит.

Его закат начался раньше 68-го. «Веселящийся Лондон»[88] и Ливерпуль 60-х были свободней. С Твигги и мини-юбками, с «Битлз» и «Ролинг Стоунс», лозунгом «sex, drugs and rock’n’roll[89]». «Париж» начал расползаться в разные стороны словно логово растревоженных тараканов. Может от того что Мир стал превращаться в большую деревню. Возможно (и в этом больше резонов), «парижская жизнь», богема, сам механизм-система «культурной столицы» с ее круговоротом «культурных революций» превратилась в анахронизм, «академизм и классику», преданье старины глубокой. Новая жизнь потребовала новых форм. Особенно в пору интернета и повального цифрового творчества.

Современный Париж превращается в очередную «Венецию», торговца славой времен Бодлера, Пруста, Бреттона и Хемингуэя. Новым «Парижам» нужны свежие места где на молодежь не цыкают академики. В тоже время места достаточно обжитые: крупные города с насыщенной культурной популяцией. В противном случае не с кем будет «поговорить об искусстве», не говоря уже о достойной оценке произведений

Недавно «новым Парижем»— городом куда едут молодые художники и поэты со всей Европы потусоваться назвали Кельн-Дюссельдорф города слитые в один большой конгломерат. Сейчас «Новым Парижем» величают Прагу. Сухое вино, абсент и крепкие сигары сменились пилзнером, шнапсом, ромом и косячками с марихуаной. Тяжелая смесь.

Можно предположить что восточный вектор перемещения «Парижа» не уткнется в Прагу но продвинется до Москвы. Фантазия — не более того. Москве далеко до Европы. Маловато уютных заведений, мало узких кривых улочек в европейском их понимании, поскольку арбатские скривленные переулки шире и прямей главных улиц Праги. Но главное в московских кафе почти везде напряженная атмосфера воровской сходки. Не расслабишься. Кто знает? Может однажды спокойствие Запада приведет его к импотенции и тогда взыскует энергетики. Здесь у России серьезные конкуренты в лице Латинской Америки.

Фантазии. Главное не в форме проявления, даже не в месте. Когда есть что сказать, найдется куда выплеснуться. Если пустота — сколько денег в искусство не вкладывай, все пойдет пеплом на ветер пустых разговоров «об искусстве» в кабаке.

«Москва»

Для полноты реестра «культурных столиц» невозможно обойтись без «Москвы» — столицы официозного искусства «времен тоталитаризма». Очень хорошо управляемого (насколько этим процессом вообще можно управлять) посредством союзов, академий и прочих политуправлений. Через госзаказы, премии, квартиры, дачи, зарубежные поездки. Равно угроз всего этого лишиться и тонких намеков на опалу или даже посажения в тюрьму или отсечения головы.

Название «Москва» с успехом можно заменить на «Рим» — Москва в периоды имперских припадков звалась «Третьим Римом». На «Берлин» или на «Пекин». Государство имеет неутолимую потребность в общении с массами подданных, в имперских символах величия, в пропаганде и агитации — размещает заказ который в любых условиях окажется идеологическим. «Мудрое государство» (что не похвала, лишь название стадии), вкладывает средства в «свободное искусство», нарабатывая престиж сторицей, считая разъезжающие по миру труппы, передвижные выставки или постановщиков собственными культурными полпредами.

Столетие назад для Дягелевского балета выход на парижскую сцену показался приездом талантливого провинциала в столицу мира, открытием для Европы экзотической культуры. Чем не преминул воспользоваться российский МИД до этого вкладывавший огромные средства на подкуп французской прессы (по большей части безуспешный) для создания благоприятного образа царизма. Разовая вспышка осталась вспышкой пусть и доказавшей что коммерчески выгодные «русские сезоны» сделали не меньше чем полвека усилий и миллионные затраты царских дипломатов на имидж.

Ныне как и во все времена самым ярым поборником культурной экспансии является государство. Чем больше у государства амбиций, тем яростнее оно в поддержке собственного «независимого искусства». Ярчайший пример: США и «массовое американское искусство» с пресловутым Голливудом. «Культурное влияние американизма» есть сложная смесь культурной, экономической и политической экспансии. «Мудрая стадия», патернализм государства-отца к неразумным детям-художникам.

В стадиях более молодых, да ранних искусство — орудие и оружие. По большому счету государству наплевать на всякое искусство как таковое, «искусство для искусства» поскольку государство исповедует наиболее трезвый взгляд на сей предмет: «Искусство есть только метод, только аппарат выражения идей», как всякие прочие «науки и образования». Прежние достижения искусства, предшествующая культура нужны лишь постольку, поскольку льют воду на мельницу государства. Если «против» то подлежат безжалостному уничтожению, остракизму и забвению в лучшем случае. В зависимости от настроения можно разжечь на улицах костры из книг, картин, разбить скульптуры, растопить на золото иконостасы. Во все века так.

Если нужно мобилизовать массы то на потребу политике будет востребовано все мировое культурное наследие прежде всего в монументальных формах. Огромные, видимые издалека здания, стелы, колонны, триумфальные арки, увенчанные скульптурами правителей и грозными символами имперской власти. Стиль зачавшийся во времена Александра Македонского, стиль вобравший греческий классицизм, роскошь и размах Востока, монументальность Египта. Стиль имперский расцветший пышным цветом во времена Рима.

Для древних латинян отношение к искусству градостроения было сакральным. Все его составляющие в отдельности: архитектура, скульптура, мозаика, монументальная живопись, фортификация, планировка города и жилища являли для них священные ремесла. Однако исключительно ремесла. Только сложенные вместе и приложенные к данному хорошо выбранному месту они становились священнодействием. Уже упоминалось что лагеря легионов четко распланированные и впоследствии оставленные положили начало планировке городов Иберийского полуострова, распространенного на весь испанский колониальный мир лишь pars pro toto[90], закономерная случайность. Для римлян, особенно римлян имперских возведение городов на вновь завоеванных землях превратилось в манию. Отчасти объясняется традицией унаследованной от разбегающихся в пространстве античных полисов. Но в отличие от греков римляне видели в градостроении главное свое предназначение, козырное оправдание мерзостей завоевательных походов и насаждения рабовладения во всех уголках Империи, разрушение иных культур, названных «варварскими», но разве можно назвать варварами утонченных парфян, подвижных умом греков, пришедших из пирамидной глубины веков египтян?

Строительство городов для римлян означало насаждением цивилизации, служение ей как высшей форме развития человеческого общества и культуры. Что осталось от древних римских городов? Склады, крепостные стены, дворцы, храмы? Лишь в своей малой части. Главные туристические достопримечательности сегодняшней поры сохранившиеся optima forma[91], подаваемые как античные имперские древности: дороги, термы, акведуки, стадионы. Отличительные признаки цивилизованности, цивилизации как modus vivendi[92]. Получилось что не зря старались.

С той поры, чтобы ни строили императоры Средневековья, Нового времени и Современности все время выходит Рим. Будь то ампир времен Империи Наполеона, Николая I, империй Сталина или Гитлера — все те же купола, колонны (ионические, дорические, коринфские и т. д.), стелы, триумфальные арки…

Страна Советов начала со смелой «революции авангарда». Москва взяла на себя роль нового Парижа и создала удивительно смелую футуристическую культуру и стиль конструктивизма чтобы через десятилетие закончить ревизионизм в стиле «сталинских ампиров, барокко, готики» etc. Находки 20-х растиражированные по всему миру, на родине на полвека задвинули в дальний угол на фоне помпезного марша подражания римскому величию.

Причина очевидна: римское величие вобрав в себя классику всего древнего Средиземноморья (в Рим свозили диковинки со всего света прежде всего из Греции), за долгие века обкатало и выверило имперские символы: батоги свитые в фаши, колосья собранные в снопы — все превращается в колоны подпирающие небо, т. е. саму Верховную Власть. Сочетание египетских стел и колонн Парфенона теперь несущих не геометрически правильный антаблемент, но единственную статую императора. Стройные колоннады выставленные в рад подобно легионерам в когорте сообщают о незыблемом порядке имперского строя, раньше символизировали обратное: единство фаланги вольных афинских граждан. Но долгий путь большинства античных демократий разросшихся республик вел в одну сторону — дорогой Александра Македонского и Гая Юлия Цезаря к мировому господству.

Купола — символ замкнутой на себя вселенной, сиречь государства-империи. От этого яйца будут разрастаться Мир. В этом «яйце» суть всей империи власти. Caput mundi[93]. Если «Париж» хочет разнести по всему миру революцию, то имперская столица «Рим» желает того же самого но с совершенно противоположной целью. Рим хочет разрастись до размеров вселенной и установить в ней жесткий порядок. Структуру, иерархию. Стать Космосом. Горе городу лежащему в подножие имперской столицы: его разрежут по живому, безжалостно уничтожат следы прежней, своей, местной истории и культуры если она не служит умножению имперской славы. Словно раковая опухоль помпезные имперские строения пожрут естественную застройку, создадут из живого города мертвую матрицу Столицы Империи. Stat pro ratione voluntas[94]. Из кащеева ab ovo[95] вылезут железные иглы, пронизывающие пространство паутиной — решеткой.

Недаром диктаторы всех времен обожают купольные здания. Гитлер вынашивал свое «кащеево яйцо» — Гроссе Халле, рядом с которым купол Рейхстага выглядел бы не больше перепелиного яичка подле страусового яйца. Под проект предполагалось снести большую часть исторической застройки. «Берлин должен полностью изменить свое лицо, чтобы быть готовым к новой миссии». — подытожил фюрер. Место расчистила авиация союзников и пушки армий Жукова и Конева. Над Берлином вознеслось иное яйцо — шар на игле башни национального телевидения ГДР.

Купола обожают не только диктаторы, что доказывает здание недавно возведенного лондонского «Миллениума». Никто сегодня не знает для чего возводился Пантеон, для чего собраны все боги Империи под одним сводом, но все помнят что почти полторы тысячи лет это был самый большой каменный купол Мира. Мировое яйцо — «мировая душа». Из него вылупились все купола империи, все купола сегодняшние.

«Половинки яиц» вдавленные землю: стадионы, срезы вселенной, населенной «белком» праздной публики трибун под неусыпным взором из «зародыша» — «царской ложи», с пульсацией жизни в «желтке» подиума. Там мечутся колесницы, там сходятся гладиаторы поскольку для империи жизнь вечное первенство, вечная война. Многочисленные статуи победителей, приметные мощными торсами и маленькими головами с большими подбородками. Культ силы, здоровья, брутальности.

Прямые via Appia[96] бесконечная голгофа рабских жертв, предшественники автобанов и сабвеев с грандиозными мостами-путепроводами. Акведуки. Храмы многочисленных божеств. И конечно дворцы-виллы словно гербовыми печатями покрытые символами власти: орлами, львами, мечами, жезлами. Множественно повторенными позже в гербах, эмблемах, свастиках, серпах и молотах, застывших мраморных молниях, белоголовых орланах. Повсюду сияет позолота — символ богатства, поблескивает сталь — синоним силы. Классическая белизна мрамора, кричащий кровавый пурпур и кумач полотен знамен.

Уже из этого перечня ясно что вся мишура искусства волнует Государство не сама по себе. Что ему орел-животное? Что ему эстетические обводы статуй и строгость колон? Будь они хоть из гипса, лишь бы читались скрытые в них смыслы: высшая власть, ее незыблемость и вечность. Искусство имперское — искусство подтекста, подразумеваемого высшего смысла под внешними формами. Глубоко символично и метафорично, глубже самого символизма и метафоризма. Только подразумевает не неуловимые сущности или сверхчувственные миры, но вполне конкретные силу, власть, богатство.

Si monumentum reguiris, corcumpice[97] и увидишь повсюду статуи императоров — живых божеств, символы вездесущести всевидящей власти, идолища в капищах раскиданных по всей стране. Триумфы, парады, торжественные шествия, гимны, оды, славицы — текущее по проспектам Величие. Вечный стиль Вечного Города. Стиль на века и тысячелетия. Где бы ни зарождалась новая империя, на каких угодно новых принципах однажды она востребует триумфальные арки, капитолии и колизеи. Все повторится вновь. Рим воскреснет как феникс из пепла.

Не случайно Рим утвердившись уже центром христианского мира и католической вселенной тут же заказал Микельанжело самый большой в мире купол собора Петра разумеется с грандиозными колоннадами. Новый капитолий на макушке которого крестик распятия кажется игрушкой. Власть попирает бога, даже если это власть церкви поскольку для власти Бог лишь метафора, абсолютная фантазия о самой власти воплощенная в высшем абсолюте. Власть тотального авторитета. Таковой власть видит себя в мечтах: божественной, сакральной, культовой, когда все подданные поклоняются ей как божеству. В формуле «всякая власть от Бога» правителей интересует власть, а не Бог. Отсюда обожествление власти и ее носителей. Ее таинство и метафизика. Нерон и Калигула вслед за ними и большая часть императоров Рима спешили присвоить себе титулы живого бога, возводили храмы в свою честь украшая их статуями имярек, требуя принесения пожертвований, воздаяния молитв и земных поклонов.

Боги Рима, античности вообще, были вполне телесными существами, в отличие от последующих библейских абстракций. Воспринимались поклонниками наподобие современного «супермена» из комикса — живого бессметного существа, обладающего невероятными способностями, например вмешиваться в судьбы людей. Поэтому объявление себя «живым богом» не выглядело таким уж неслыханным святотатством.

Египтяне вообще возвели здание своей империи на теократическом основании заменив налоги принесением тягловым населением пожертвованиями в честь многочисленных египетских божеств или отработки «на бога» при строительстве храмов, каналов, плотин. На эти «пожертвования» существовала каста жрецов-управленцев распределявшая «прибавочный продукт» на строительство многочисленных храмов и пирамид не забывая и о насущном: поддержании ирригационной системы Нила в исправном состоянии. Тотальная сакральность власти позволила египетской экономике просуществовать несколько тысячелетий, а миру увидеть ее абсолютные воплощения в пирамидах Гизы и статуях Абу-Симбела.

Важны не исторические корни, но сами принципы власти, ее самообожествление. В архетипах сознания раз от раза порождающих сильных и жестоких божеств, богов-воителей, тиранов, насылателей казней египетских, строгих небесных судей в ликах которых правители земные стремятся как в зеркале увидеть свое собственное отражение. Дело в метафизике высшей власти.

Тогда почему в заголовке «Москва» а не «Рим»? Выбор Москвы как объекта исследования не случаен, хотя найдется еще десятки городов на роль образцовой имперской столицы: от Пекина и Берлина до полупровинциального Бухареста времен Чаушеску. Не только потому что Москва по догме Филафея есть «Третий Рим». Недавняя Москва всего ближе к современности, демонстрируя что Империи умирая не умирают, но продолжают жить хотя бы в архитектуре — тем самым в сознании. Рим — исток, Москва — итог.

Еще будучи столицей небольшого княжества Москва возводилась деревянной, и иначе чем из дерева строиться не умела. Возведение первой каменной церкви в XIV веке уже при пошедшем в рост государстве стало событием эпохальным… По незнанию церкву возвели на деревянном фундаменте скоро подгнившем. К немалому изумлению кремлевских жителей прежде чем рухнуть стены ее поначалу заходили волнами. Тогда пригласили фряжсих мастеров — итальянцев, которые не только вновь научили русских каменному строению (в домонгольскую эпоху из камня строили и резали неплохо), но обучили обжигать кирпич. На дворе стоял ХV век, вся Европа была каменно-кирпичной, а москвичи дивились на чудо из глины, вскоре переняв «кремлевское строение» в виде «каменной» русской печи. Кирпичный «кремль» окруженный деревянной избой — городом. Город строился «от детинца»-кремля, дом — «от печки». Сгорит изба — не беда, отстроим новую лишь бы печь оказалась цела.

Татаро-монголы во многом посодействовали отсутствию каменного строения в Москве. Местные насельники имели обычай при набеге супостата запираться в детинце за крепкими дубовыми стенами на земляных валах и пережидать сумятицу. Оставленный деревянный пригород выжигали, создавая труднопреодолимое предполье. Так продолжалось плоть до начала ХVII века на протяжении 400 лет. Не исключено что генетическая память питает весьма вольное обращение с архитектурным обликом современной Москвы. Всякий новый правитель без тени сомнения сносит «малоценную» прежнюю застройку, чтобы построить на ее месте нечто великое для будущего.

Легко представить во что бы обратилась Москва оставь ее Петр I главной столицей. Достаточно взглянуть на Петербург, кажется, обретший раз и навсегда неизменный облик. Никакие революции и военные испытания не смогли его истребить.

Москва же осталась верна старой традиции «спалить себя», вновь обратившись выжженным предпольем перед армий Наполеона, сгорев своей деревянной частью как в стародавние времена татарских набегов. В эпоху бурного развития капитализма конца ХIХ века пролили немало слез над старой Москвой, на самом деле «послепожарной» — городскими усадьбами помещиков, отступавшими перед шествием «доходных домов».

«Слезы старины» оказались лишь росинками по сравнению с дождевым плачем, когда Москва превратилась в столицу новой империи под именем «СССР». Вновь не ограниченные ничем новаторы создали советский конструктивизм, перевернувший мировую архитектуру, заложившим бурное массовое строительство ХХ века. Стиль этот мог возникнуть только в охваченной революционным энтузиазмом Москве, где сам вид старой во многом провинциальной Москвы теребил желание обновления.

Не отошла Москва от обычая самосожжения уже расставшись с коммунистическим прошлым. Именно сейчас приверженцы архитектурной традиции поняли весь масштаб бедствия: беспринципная жажда наживы на строительстве оказалась куда разрушительней для исторического облика города чем расчистка места под имперское возведение мегалитов ради «высших принципов».

Москва осталась верна себе в «выжигании предместья», деревянная в своей ментальной основе, в отношении к архитектуре, к наследию, к истории: все сгниет, истлеет, сгорит однажды обратившись в труху и прах. Из ростка вновь вырастет древо, что можно спилить и из него построить нечто или обогреться дровами.

Именно этой стороной Москва наиболее близка идее имперского Рима, также горевшего при Нероне и прочих диктаторах, горевшего ради расчистки кварталов на черных пепелищах которых возведены новые цирки, Колизей, термы, рынки достойные имперского величия. Лучше всего сохраняется в Москве именно государственные монументальные символы: Кремль, Иван Великий. Город всегда обречен обращаться для власти в навоз из которого произрастет новое имперское величие… в том виде, каком власть видит его в данный короткий промежуток Истории.

Пожар — парадоксальный символ имперской столицы, что не может претендовать на имперское звание если не сгорала почти дотла. К упомянутым пожарам Рима времен Нерона и Москвы при Наполеоне следует присовокупить согласно логике и пожары во «Втором Риме» Византии-Константинополе-Стамбуле где стали почти заурядным явлением. Даже среди них знаменит пожар Четвертого Крестового Похода прокладывающий мост между разграблением и сожжением Рима вандалами к наполеоновскому грабежу и пожару Москвы[98]. Уместно вспомнить и Большой Лондонский Пожар в ожидании апокалипсиса в 1666 году, пожары Берлина и Токио современной эры.

С точки зрения теории катастроф имперская столица слишком быстро вбирает ресурсы, слишком торопливо их складирует, слишком открыто выставляет напоказ. Образуется «избыток горючего материала» и большой пожар становится делом времени, «закономерной случайности». Недаром по преданиям Москва «сгорает от копеечной свечки», а Рим «от искры из опрокинутой жаровни».

В имперских пожарах скрыт и сакральный смысл: накопленное богатство становится обузой на плечах в походе за еще большим богатством, а главное — не за богатствами вовсе, а за властью над миром. И сгоревшие сокровища суть жертва на пути к имперской славе. Как обретенный Александром Македонским и сожженный Персиполь.

Государство рождает единый «большой стиль» в котором царит единство во всем, подчиненное «генеральной линии». Во все времена. Особенно государство исповедующее имперскую идею. Но особенно тяжело, когда на «чисто государственный» имперский интерес (Британия или Пруссия), наслаивается интерес религиозный, как в империи Испанской, или империи идеологический, как Третий Рейх или СССР и КНР. Тогда возникает жесткий канон. Отступление от него граничит с преступлением, с государственной изменой.

Здесь «Москва» встречается с «Венецией» как главной хранительницей канонов. Не удивительно! Венеция безусловно женщина, предназначение которой хранить очаг, в данном случае «очаг культуры». Оборотной стороной женской натуры оказывается «Великая блудница» готовая отдаться сильному и властному мужчине. К тому же Венеция — женщина стареющая, гордящаяся пусть великой и совершенной но былой красотой. Женщина жаждущая любви ласки, а еще пуще денег. Она с легкостью ложится под всякого, кто готов оросить ее лоно.

Еще в эпоху Ренессанса само название которого означает возрождение античности, с его вольным духом, невероятной смелостью, граничащей с революционностью выросли из земли колонны, словно из могил восстали статуи. Новые статуи диктаторов, тиранов, кондотьеров. Палаццо принялись строить на античный манер, но собственно «четверик с колоннами» рожденный там же возрос рядом, на падуанской почве, где граждане республики (пусть primus inter pares[99], но равные) выступали в роли владетельных сеньоров, «просвещенных феодалов» желавших иметь виллы подобные древнеримским. Империя рождается не на огромных пространствах, она эти пространства завоевывает. Имперская идея вылупляется из яиц тщеславия, личинок вселенских амбиций. Итальянцы эпох треченто — квадраченто мечтали о возрождении не только культуры Демосфена и Цицерона но воссоздании всемирной Римской империи. Мечта погнала Колумба за моря, коварное семейство Медичи — в Париж. Так сложился архитектурный стиль зданий с античными колоннадами и портиками ныне узнаваемый в обликах усыпальниц американских миллионеров, фасадах бирж, равно в антаблементах рабочих и сельских клубов сталинской эпохи в каком-нибудь Мухосранске.

«Академия» всегда готова извлечь из анналов чертежи и эскизы опробованные тысячелетиями, сказав при этом: «наконец пришло наше время — время утверждения вечных ценностей» и опираясь на безграничные возможности имперской казны начать насаждать классические формы повсюду. Не все что они умеют, лишь малая часть — но зато насколько востребованная! Уж порадеем на благо, мы — мастера без работы не можем, а на имперских просторах ее непочатый край. Только дайте нам место, установите чин, чтобы шло жалование, чтобы нас уважали не хуже иных чинуш.

И Моцарт хлопочет о месте придворного капельмейстера, как прежде хлопотал Гайдн, как еще раньше Бах[100]. Что перечислять, почти все великие. Гойя выходит в главные придворные живописцы. Список чиновных художников почти бесконечен. Пушкин при всем личном свободолюбии принимает должность придворного историографа, Мольер просто убит отказом в монаршей милости своему театру. Великие пииты обижаются, если при восшествии на престол новых коронованных особ им не заказывают хвалебных од. Государство самый надежный меценат. Эти «преступления» с точки зрения современной морали от искусства[101] создали великую мировую культуру.

Парадокс свободы: свободно творить возможно когда не давят заботы материальные или политические, не терзает мысль о завтрашнем дне. Но меценатов немного — государство существует всегда, всегда платит своим чиновникам, особо не терзает художника если тому не вздумается лезть в политику. Нивы искусства и политики хоть расположены рядом но взрастают на них разные злаки.

Художник sub specie rei publicae[102] лишь мастеровой, в лучшем случае мастер от которого требуется воплощение канонов могущества, увеселения публики или утверждения суровой морали на злобу политического момента. Умело ваять и строить, крепить и проводить линию выдерживая идеологическую правильность которая важней художественной ценности. Тонкий вкус редкость, торжествует помпезность, оборотная сторона монументальности. К услугам художников самый большой кошелек, самый большой карман, самая крепкая рука карающая и ласкающая, порой спасающая. Художника могут допустить в святая святых власти конфиденциально поведав государственные секреты ежели таковой творец признан того достойным, а у государства особые виды на новый монументальный проект.

Правило более действенно для художников-визуалистов (архитекторов, скульпторов, собственно художников и т. д.) и менее для представителей иных искусств. Развитая власть не может без аппарата, аппарат не может не плодить множества текстов. Всякий документ имеет иерархию государственной значимости, потому всякий пишущий имеет некоторое касательство к власти. Лишь бы чиновник умел читать и писать остальному научится изучив очередной циркуляр.

В древнем Китае (столь частые отсылки к его истории в данном тексте закономерны, потому что это почти единственно древнее образование, кое-как дожившее до наших дней) на протяжении тысячелетий невозможно было стать чиновником любого ранга, не сдав экзамена на одну из трех ученых степеней. Зачем это было нужно если в будущем чиновнику предстояло рыть каналы, строить стены, заготавливать зерно? Общий культурный уровень ценился выше узкопрофессинальных знаний, поскольку делал чиновника универсалом, хорошо заменяемым кирпичиком в государственной пирамиде. Отмечены случаи, когда знатоки каллиграфии вели совершенно ненужную переписку с ямынями — уездными управами ведавшими административными и полицейскими делами — с единственной целью получить официальную отписку начертанную быстрой кистью секретаря самого низшего ранга по имени Чжан Сюй оказавшегося реформатором иероглифического письма.

В Системе всякий человек причастен к государственной иерархии, в той или иной мере является государственным человеком: чиновником, служащим, солдатом, рабочим трудовой армии. Ему присвоен чин, определены обязанности. По исполнению этих обязанностей и строгий спрос, и оплата согласно рангу в пирамиде, и награда согласно статуту совершенных подвигов.

Мудрость государственной машины желающей простоять долго состоит не в противопоставлении себя людям творческим, но в их «утилизации». В идеале всякий занимающий должность должен обладать избытком достоинств для исполнения должностных обязанностей и дальнейшего карьерного продвижения. Иначе интриги, коррупция, развал. Но как определить этот избыток и что с ним делать дальше?

Экзамены, порядок прохождения беспорочной службы еще как-то определяются инструкциями. Избыток же достоинств перетекает в область искусств, в круг творческого общения одаренных людей. Таков идеал. Правилом хорошего тона для аристократии становятся не профессиональные служебные знания — «обязанность»— но «бесполезные» науки: иностранный язык, умение сносно рисовать, петь, музицировать, изъясняться в стихотворной форме — «роскошь». Что отличает «белую кость» от необразованной деревенщины. Презрение к «подлой пользе» символизирует высшее предназначение всего класса.

Стихи, каллиграфия, акварель, поэтические турниры — прекрасный мир древнеяпонской прозы и старокитайской поэзии. Празднества, балы, писание стишков «ненароком», издание их практически задаром — «золотой век» поэзии русской. Поручик Лермонтов, камер-паж Пушкин, дипломат Грибоедов. Все состояли при службе, но за литературу с них спрашивали не как с чиновников, но как с лиц частных еще более как с «членов высшего общества». При любой системе гений не вписывается ни в какие рамки, всюду творит свой личный «Париж». От того в том же «идеальном» древнем Китае мудрецы предпочитали оставлять ранги придворных советников, занимать должности незначительные или вовсе удаляться в горы, проводя время в пьяных беседах в стиле «ветра и потока».

Во времена индивидуализма всяк художник мнит себя гением, всякое государство став сверхидеологизированным считает себя абсолютом. Нанятому мастеровому присваивают творческий чин, требуя исполнения согласно регламенту чина. Можешь выйти в «писательские генералы» или «киномаршалы».

Для художника который жить не может без края пропасти на государственном поприще разверзаются бездны. Художник — индивидуал и индивидуалист исторгающий творческий продукт из глубин души остро чувствует пресс власти. «Независимое искусство» в той или иной мере становится искусством протестным, сиречь политическим. Даже уход в «чистое искусство» шаг уже политический демонстрирующий личную независимость, подспудно утверждающий свободу творчества и отвергающий всякий контроль. Современные психологи утверждают, будто творчество невозможно под дулом пистолета. Отчасти так, если заставляют против желания творить «во славу». В любом случае получается халтура. Пусть и сверкнет в золе сожженного таланта позолота, все равно выйдет фальшиво, неискренне. Но если творить «вопреки», то всякая работа станет «на грани бездны», то есть на грани расстрела или сожжения на костре. Тогда потребуется вся сила таланта, вся сила горения, чтобы сотворить артефакт, при этом сохранить не только творение, но и саму жизнь. И мучаются в веках Гойя и Брейгель Мужицкий и сонм художников ХХ столетия.

Так государство установив над всем тотальный контроль становится основным стимулом, главным вдохновителем оппозиционного искусства. Сколь много создано на этом пути! Сколь остры переживания художников! Сколь высоко ценятся его произведения в среде единомышленников, там паче — врагов государства. И по закону тоталитарного искусства содержание, особенно политический текст и подтекст, становятся важней самого искусства. Государство держит самую крупную фигу в кармане, манипулирует общественным мнением, искажает факты, скрывает правду, заменяет истину официозным мифом. Так отплатим монстру его же монетой! Опытный читатель поймет намек, прочтет между строк, увидит сатиру на власть даже там, где ее никогда не было. Мастерски спрятанное всем очевидное. Все вокруг рукоплещут, а художник чрезвычайно горд: снискал народную славу вопреки высшей воле.

Как видится такому творцу главное в его искусстве — борьба художника с Режимом. Борется он всего-то за банальную свободу творчества, и борьба становится важней конечной цели. Стоит такому художнику вырваться «на волю», как он начинает петь что твой соловей весной. Но придет сытное лето и затоскует художник по потерянным цепям. Еще бы! художник лишен очень мощного энергетического пресса, он был плотиной сдерживающий поток, пропускал стремнину через водяные колеса мельницы своего вдохновения. Поток иссяк поскольку популярность художник снискал в качестве оппозиционного политика, а вовсе не как художественный талант.

Неожиданно в крыльях мельницы задует свежий ветерок: художник начнет доказывать тем — ставшимся за занавесом что он великий, могучий и талантливый. Заодно всем окружающим, но «во имя тех» оставшихся, «во имя всего человечества». Свобода творчества оказывается пшиком — тирания живет в самом художнике, присутствует в нем виртуально даже после крушения колосса, даже во время макабрических плясок над имперским трупом.

Сонмы художников после падения диктатуры эволюционируют в сторону диктатуры внутренней, становясь страшней любого цензора, суровей любого диктатора по отношению к зависимым от них им людям, в их новых творениях начинает задувать сквозняк нового авторитаризма.

Бездна иного выбора: искреннего решения художника служить на благо Государства имеет столь много осей координат, что трудно перечислить, поскольку почти утрачивая «свободу от» художник приобретает почти неограниченную «свободу для». Всякий новый госзаказ таит в себе вариант русской рулетки за неудачное исполнение которого — голову долой. Jus vitae ac necis[103] в природе власти жестокой, где все близкое к ней — и полководцы, и палачи играют в «русскую рулетку», поскольку власть тираническая живет репрессиями, в том числе и руководства.

В лучшем случае соскользнешь вниз, в бездну официального забвения. Но тоже государство может обеспечить своим любимцам поистине императорский триумф и почести, пантеоны, взлеты, звания, что лишь ничтожная часть успеха как и несметные материальные блага. Наиболее заманчиво для настоящего художника иное: Государство может дать в твое распоряжение громадные средства, любые ресурсы в том числе и людские. Если ты веришь во благо государственной линии, тем более — искренне веришь, то масштаб твоего творчества не ограничен ничем. Такого размаха, такой свободы творчества, если alea jacta est[104] не снилась ни одному «свободному» художнику.

Может создать и трагедию, и комедию, и пафосную эпопею. Можно построить египетские пирамиды, Парфенон, Версаль. Несть ему границ. Прибавьте сюда возможность создать нечто на века, аудиторию размером во все население страны. Если население готово жадно внимать речам вождя и с восторгами обращать внимание на указанные им творения. При удаче раздаются рукоплескание миллионных толп, с ними творец сливается в едином порыве. Где существует творчество в котором каждый шаг — мгновенное «мировое признание» и шаг в вечность «большого стиля», там обязательно найдутся свои Риффенштали и Александровы. Художник созидает власть больше самой власти, поскольку толпы дарят ему искреннюю, «чистую», незамутненную ничем любовь, тогда как любовь к вождям всегда пополам со страхом. Художник увековечивает власть не в заваленных бумагами чиновничьих институтах, не в карательных органах, не на полях грандиозных битв, но в умах сограждан. От чего получает дополнительное удовольствие за которое и жизнь отдать не жалко, пожертвовать многим.

Грозя и пугая, награждая и милуя Государство награждает художника смелостью размаха. Мало кто из «академиков» может решиться на эпохальное, масштабное полотно не испытывая при этом страха неудачи. Государство купирует эту боязнь. Малые формы не его стихия. Художник обязан дерзать по крупному. Требуется размах «Броненосца «Потемкина».

Наградой оказывается не только эйфория, высший творческий «массовый экстаз». Художник становится даже большей властью, чем сама Власть, что чревато еще одной бедой. Превращением в официоз когда каждое слово каждый шаг отягощен политической ответственностью за «политически правильное решение» (что справедливо и для крупных оппозиционных фигур от искусства). Творящий монументы сам обращается в монумент. Власть заковывает его в гранит и камень, художник приемлет эти узы.

Не то что бы сей факт очень нравилось художнику, не то, чтобы и самой власти импонировал. Но иначе нельзя потому что власть безгласна, не может говорить на человеческом языке. Говорить с людьми. Власть может общаться только казенным языком приказов, рескриптов, ордонансов, эдиктов, протоколов, реляций, постановлений, параграфов законов и многочисленных подзаконных актов, донесений, доносов, резолюций… Терминов наберется на несколько глав бесконечного словаря канцелярита.

От того власть прибегает к художнику чтобы говорить с массами (иная аудитория Власти неинтересна) языком искусства зная невероятную его силу. У оснований империй стоят люди, «небезгрешные» в творческом отношении. Достаточно назвать имена художника Гитлера или писателя Юлия Цезаря прославившегося «Записками о галльской войне», Ивана Грозного — музыка и литература, Муссолини — журналиста по основной специальности. Даже Сталин в юности баловался стишками, попав в дореволюционный грузинский букварь.

Став диктатором — воплощенной Властью — человек уже не имеет права на личное творчество. Даже если диктатор гениально пишет и произносит речи он все равно «теряет голос». Больше не генерирует образы прекрасного, но творит жесткий вселенский порядок. Искусство заведомо имеет право на ошибку, Власть не может ошибаться заковывая себя в латы сверхсерьезности. Власть не может «потерять лицо». Ей нужен рупор которым становится художник готовый «пропиарить» все на свете. Рупор этот в крепких руках.

Сводить потребность власти в искусстве к банальной «монументальной пропаганде» слишком просто. Можно подумать, что если бы ни агитация, диктаторы ютились бы в кельях. На каком-то этапе т. е. на этапе абсолютизма во всех его старых и новых формах, власти становится наплевать на народ, на мнение заграницы, на всех и вся. Весь имперский стиль нужен как декорация собственного нескончаемого праздничного парада. Власть особенно монархическая обожает пользоваться благами мобилизованного искусства, впадая в имперское самолюбование, переходящее в блаженный самогипноз.

Порой Власть увлекается мобилизацией искусства чрезмерно. Чего стоит пример семейства Гонзаго соперничавшего с правителями всей Италией в роскоши и меценатстве, столь увлекшееся поощрением искусств и возведением дворцов в стиле Ренессанс, что привело к упадку свое герцогство безнадежно проиграв политическое соперничество. По дворцам Гонзаго в Мантуе сегодня можно пройтись дивясь величию итальянского гения.

Аналогично поступал Людвиг II Баварский, строивший во второй половине ХIХ века фантастические замки и долгое время содержавший Вагнера, потакавший всем его желаниям и амбициозным проектам. Отсутствие интересов к государственным делам Людвига привело к поражению в войне с Пруссией и утрате независимости Баварским королевством. Грандиозное, но практически бесполезное строительство подорвало баварские финансы. Зато сегодня знаменитый «Лебединый замок» стал визитной карточкой Германии, самым популярным изображением на немецких постерах. А байретский фестиваль вагнеровской музыки пережил все превратности ХХ века и до сих пор остается заметным культурным событием.

Во времена блистательного Версаля ничего более масштабного с точки зрения стиля не происходило, хотя конкуренция была огромная в лице имперских дворов Европы, а особенно со стороны голландской живописи подпитываемой из увесистых кошельков стремительно богатевших на торговле бюргеров.

Всех превзошла версальская роскошь. Собранные в огромном количестве таланты ваявшие дворцы, сады и парки, фонтаны, мебель, картины и гардины, ювелирные украшения, костюмы, фейерверки и увеселения, изящную музыку, балет и театр задали всемирную моду когда самой лестной похвалой столице или имению некого принца крови оказывалось определение «второй Версаль». Стилю Версаля подражали все цивилизованные дворы мира, и пресловутая «богема» зачата именно в тени той роскоши во многом переняв свободные придворные нравы.

Нравы придворные всегда «распутны», но Государство смотрит на них сквозь пальцы. Свои же люди. Государственная служба «тяжела и опасна», требует большого душевного напряжения, снять которое можно и разгулом. Пусть так выходит пар иначе перегретый котел может взорваться заговором. Разгул не богемный в угаре вечно что-то созидающая и созидающая неподконтрольно. Художники своими творениями должны насаждать имперское величие и высокую мораль, славить исторических героев и теперешних политических деятелей, не впадая в противоправительственные и антигосударственные вольности, чуждаясь вольности нравов и всякой «свободы искусства». Sub specie rei publicae[105] и никак иначе, поскольку для Государства искусство мощный поток, который необходимо направлять в нужное русло. Всякое хаотическое роение как проявление Хаоса потенциально разрушает иерархию, следовательно, подрывает само Государство, покушается на его основы и устои. «Свобода может быть лишь там, где разрешена». Vivat цензорам! Vivat Lex Heinze![106]

Брезгливо не принявших золотое ярмо государственного культпросвета то же государство продолжает кормить если не с рук, то из кормушки. Голодный художник — «злой гений», сытый — гений самодовольный. Частный покупатель редок, а расписывать стены и рисовать аршинные плакаты вы не желаете. Что ж! хоть соблюдайте правила игры. Государственные музеи распахивают свои объятья скупая пейзажи и натюрморты, анималистику, жанровые и фольклорные сценки, портреты, исторические полотна. Издательства заказывают графику и книжную иллюстрацию, размещают заказы на лирику поэтов, романы «про жизнь» в подражание классикам, сборники юмористических рассказов, разнообразных писаний для детей, переводы, сказки. Даже газеты и журналы не прочь заполнить свои «подвалы» добротно прописанной беллетристикой, фельетонами, очерками. На жизнь, «на хлеб с маслом» хватит подавляющей массе художников-писателей, что желает жить сообразно представлениям о материальном достатке «духовной элиты» не желая при этом пачкать совести и рук. Пусть себе чешут языки на кухнях или на верандах дач, костеря существующие порядки. Своим «четным заработком» они, возможно, делают больше чем набившие оскомину пропагандисты: создают иллюзию нормальной жизни, в том числе и культурной, навевая на обывателя покой, и столь необходимое тому чувство уюта. Хоть отчасти.

Империя в период экспансии самодостаточна в том числе в культуре, в «большом стиле», хотя достаточность ее динамична. Подобно магниту, империя втягивает богатства провинций, всего света, в том числе богатства культурные. Монолит начинает идти трещинами, внутри него разгорается культурная борьба. Наступает «спокойная» — «мудрая» фаза эклектизма, наслаждения богатством. Империя от жесткого насаждения имперского стиля может перейти к известному плюрализму. В начале славных дел «иное» невозможно, имперский стиль необходим для утверждения империи, то есть для стадий становления и развития. Наслаждение богатством предполагает процессы интимные, частные. Государство начинает смотреть сквозь пальцы на вольности художников, поощряя их в «экспортном» варианте. Но рано или поздно хаос вольности источит империю изнутри, она рассыплется оставив в память о себе громады имперских колоссов.

«Москва» — Система рухнула, но вновь и вновь ищет своего возрождения в официальных формах. Дело не в уровне таланта того или иного соискателя, дело в самом принципе. В системном подходе. Поскольку в каждом желании возродиться, в каждом массовом стремлении есть множество привлекательных сторон и положительных качеств.

Но так ли стремление к «большому стилю» присуще только имперскому? Закладывая новый монумент в уездном городе N, не проращивает в своей душе местный градоначальник семена его, посеянные властью, мня свой город пусть маленькой, но столицей?

«Нью-Йорк»

В расцвет движения битников, особенно в бурные 60-е казалось что новым «Парижем» станет Нью-Йорк. Еще бы! Одних художников в нем почти 100 000 (сто тысяч!). Париж никогда не мог похвастаться и половиной этого количества, не говоря о Москве под конец «застоя» набиравшей чуть более 8 тысяч художников и скульпторов считая «несоюзных».

Но град Нью-Йорк не «Париж», он самостоятельное явление где приживается только авангард, где коммерция от искусства есть самостоятельное искусство.

Система коммерции порождает «богему» эшелонированную, иерархизированную, изъеденную конкуренцией и поиском хлебных покупателей. В ней перейти в надстоящий класс весьма непросто. Рынок рождает интенсивное производство, вал «раскрученных» талантов, где тут до свободного течения мысли и обмена идей. Mediocribius esse poetis Non homines, non di, non concessere columnae[107]. Свобода творчества декларируются, на практике авторов просто разово нанимают на очередной проект под конкретный, жестко оговоренный по содержанию и смете заказ. Солидному покупателю не нужны проститутки от искусства, ему потребны мастеровые. Желателен автор с именем, обязателен договор и денежки в срок. По заверению многих «людей творческих» в Нью-Йорке очень хорошо работается, однако жить неуютно. «Жить» в их представлении почти что синоним «общаться».

В принцип возводится так ужасающий «бедного парижского художника» коммерческий успех. Свобода «Нью-Йорка» прежде всего свобода рынка. Покупатель признает талант платя звонкой монетой, критикует не покупая.

На первый взгляд искусство «Нью-Йорка» родилось из простого малевания вывески над лавкой. Тот самый рецепт богатства про который «знает» бедный парижский гений. Рецепт действенный, пока большинство увлечено деланьем «чистого и высокого искусства», нацелено на создание шедевров и совершение революций. При иных ориентирах масса талантов приливает в коммерцию и все невероятно усложняется. Нарисовать вывеску дело нехитрое покуда вывеска примитивна. Но когда кисти прикладывают мастера? Когда предложение превышает спрос? Реклама становится искусством, причем весьма сложным и утонченным. Одновременно само Высокое Искусство превращается в рекламу. Всякое произведение делается рекламой стиля, формы, направления, но, прежде всего самого художника. «Я» как бренд, как торговая марка. Динамика развития искусства равна скорости «раскрутки» товара на vanity fair[108].

На рынке идеи обретают твердую цену, продаются. Не парижское ателье с «эксклюзивом», здесь процветает плагиат, откровенное воровство раз коммерческий успех главный критерий, а способы его достижения вторичны. Здесь, в «городе «желтого дьявола» художественные идеи «свободно обмениваться» могут только на рынке посредством купли-продажи, регулируясь политэкономическими законами, в отличие от «Парижа» где новые идеи устанавливают новые законы жизни, где mens agitat moles[109].

Dura lex… закон суров, поскольку закон, и противоречив при этом. С одной стороны товар должен быть технологичен и легко продаваем массе покупателей. Покупатель не дурак, он покупает штучный товар под названием «искусство». Художественный рынок в обществе дублей, дубликатов, конвейеров, дешевых штамповок, массового производства изобретает универсальный бренд «искусство», каждый артефакт которого неповторим, потому обладает только ему одному присущему качествами и способами оценки. В типовом мире конвейерных моделей и номерных каталожных марок всех окружающих человека вещей каждый может приобрести уникальную, неповторимую, «только для него предназначенную вещь». Искусство начинает продуцировать «неповторимые» поделки, что растут в цене год от года. Прекрасный механизм, самый выгодный объект приложения капиталов, сулящий самые большие проценты. Единственное ограничение объем самого рынка искусств пухнущий год от года.

Особо ценимы произведения проверенные временем, лучше всего веками. Если классика, то обязательно раритет, редкость из далеких времен. «Рембрандт» штамп качества. Все остальное из классики может быть только копиями не дорогого ценящимися: материал плюс мастерство копииста.

На рынке раритетов тоже не очень чисто. Точнее: совсем нечисто. По уверению «независимых экспертов» на современном рынке обращается не более десяти процентов подлинников Великих Мастеров «класса Ван-Гога или Ван-Дейка». Остальные девять десятых «фальшаки» признанные подлинниками. Эксперты более пристрастные указывают более размытые границы: 15–25 % фальшивок. В любом случае немало.

Спрос всюду спрос, особенно когда полотна ценятся в десятки миллионов. Подлинниками считаются раритеты с определенной долей достоверности, то есть «Рембрандт с вероятностью 68 %». За «процентами» тоже обычно скрывается лукавство: старые мастера имели когорту учеников и подмастерьев, наметив контуры картины предоставляли заполнение красочного пространства учениками, потом проходились «рукой мастера» и ставили подпись. Если матер признал картину своей, значит она его кисти. И что с того, что на парадных конных портретах пейзаж писал один мастер, коня — другой, тело и костюм — третий. «Основной подрядчик» выписывал только лицо. Его маленькая художественная фабрика одновременна вела работу над десятками картин, все выходили под его раскрученным «брендом». В дальнейшем ученики и подмастерья начинали свой путь с копий картин своего учителя. Так на рынке появились многочисленные полотна «школы имярек», даже «круга имярек». Авторство размывается словно капля лекарства в гомеопатическом растворе, вновь и вновь разбавляемом водой.

Тем не менее, огромный спрос устанавливает традицию считать данную картину «подлинником». Время от времени рынок раритетов потрясают «разоблачительные» скандалы. Экспертам необходимо подтверждать свою компетентность и высокий уровень: умение отличать подлинник от копии. Скандал один из лучших рекламных ходов. Но скандалы быстро вспыхивают и столь же быстро гаснут и забываются. Что станет с рынком антиквариата, куда пойдет армия искусствоведов и экспертов если провести беспристрастную инвентаризацию? Западной культуре, всему мировому искусству будет нанесен нокаутирующий удар. Поэтому «мировая культурная общественность» вынуждена мириться с великой фикцией, признать плагиат поддельщиков прошлых столетий по сути ничем неотличимый от фабрикации современного искусства заложенной в самой природе рынка, в том числе рынка искусств.

С другой стороны не нужны покупателю-обывателю и революционные страсти. Состоятельный покупатель законченный буржуа, революционный товар берет когда революции отгремели. Он закупает их как экзотику, как персидские ковры и статуэтки острова Бали, вывешивает в кухне полотно соцреализма с урожаем и колхозниками словно шкуру убитого тигра, знаменитый лик Че Гевары водружают на стену как выделанную таксидермистом голову тигра над камином в охотничьем зале. Такие вещи подбрасывают адреналин в кровь при одном взгляде на них. При повальном сенсорном голодании созерцание предметов революционного содержания может даже доктор прописать.

На счет современных символов и лозунгов воплощенных в искусство, до обыватель не очень падок. И в душе против, да и «что люди скажут». Исключение составляют работы признанных гениев, неважно кем признанных раз они признаны рынком, раз работы их стоят немало. Современный покупатель не может без искусства — оно необходимого ему для украшения гостиной, спальни, загородного дома. В «современном пространстве», то есть незаполненном архитектурой пространстве «голых стен» из бетона постоянно требуются «дизайнерские решения». Не социалистические транспаранты или неоновую рекламу прикажите вешать, хоть время от времени находятся такие чудаки. Заполнение внутреннего пространства жилища требует «цветовых пятен» на стены, завитушек и прочего, что не утомляет глаз.

Немаловажно что искусство прекрасное помещение капитала, страховка на случай кризиса или очередного витка инфляции, «несгораемый банковский вклад». Из чувства имперского патриотизма можно заиметь некий артефакт, нечто звездно-полосатое, но как единичный символ поскольку империя лишает уюта что в доме главней всего. С одной стороны дом должен радовать глаз, с другой стать сейфом.

Поэтому, несмотря на все разнообразие рынка (развитый рынок по своему определению должен представлять весь ассортимент товаров), у художника выбор в создании произведений невелик. Некое «ни то, ни се». Отчасти спасает массовый вкус что по природе в той или иной степени «дурен». Дурен от неразвитости, малообразованности или узкообразованности потребительской массы. Не воспитан, не рафинирован. В тоже время космополитичен — мало кто из горожан хочет всерьез прослыть деревенщиной натаскав в дом лоскутные одеяла и ковбойские шляпы. Массовый вкус признает лишь общие очертания, узнаваемые крупные детали, при этом артефакты должны быть функциональны, создавать все те же цветные пятна на стенах, организовывать пространство комнат, улиц городов, стран.

Для художника такое искусство конвейер, растворение в массе покупателей средней руки, в конце концов, забвение. Неуспех, в том числе и финансовый.

Спасают идеи. Произведение должно производить художественный эффект, прежде всего и только. Если таковой наличествует, акт творчества состоялся. Выкладывайте денежки! Произведение не обязательно должно быть понятно и не надо объяснять «что это такое». Наоборот, ценится загадка, ребус, интеллектуальная головоломка. Ars adeo latet arte sua[110]. Каждое утро по пути из спальни в уборную и дальше в кухню бросать взгляд на полотно и озадачиваться: «что же это такое в самом деле?». Если непонятно остается лишь внушить, что это и есть истинное искусство истинного гения. «Раскрутить» товар, «промоутировать». Вот тут-то потребна толпа критиков, галерейщиков, искусствоведов. Презентации, рекламные кампании, мало чем отличающиеся от рекламы мыла. Наиболее показателен путь концептуализма, начавшего как вызов буржуазному массовому искусству и превратившийся в самую характерную реализацию «буржуазного элитарного искусства», очень быстро ставшего частью масскульта. Круг замкнулся.

Одной рекламы «которой под силу все» все равно недостаточно. В самих творениях должно присутствовать нечто кричащее во всю глотку, что оно и есть самое настоящее, самое всамделишнее искусство, не туфта какая-то. Должна отражаться как явная, так и скрытая самореклама. Круг замыкается. Замыкается в цепь, где все звенья имеют одно название: «реклама». Потому «Банка супа …» (не стоит еще раз рекламировать марку) Уорхолла произвела революцию. Как и сами технологии тиражирования его произведений. Сегодня продукцию «фабрики Уорхолла» отказываются признавать подлинниками, за каковые еще вчера выкладывали сотни тысяч.

Основную ценность приобретают идеи, мастерство воплощения не так важно. Идеи попадают в собственность. Истинный плагиат возможен только в «Нью-Йорке», где становится кражей. В самом деле, неужели академисту потратившему годы на копирование классических образцов, придет в голову мысль что совершает плагиат у Тициана или Шекспира. Ни в коей мере! Мастер только пытается приблизиться к их уровню, научиться, постичь утерянные секреты. Высшая похвала академиков — сравнение с классиками. Расстроится ли горящий идеями сюрреализма или импрессионизма обитатель Монмартра если рожденное его трудами и муками направление вдруг начнет шествие по миру? Возликует! Не говоря уже об имперских канонах, где все словно написано или сваяно одной рукой.

Только рынок начинает не ценить а оценивать художественную идею в которой остается все меньше художественности, поскольку хорошо продаются произведения производящие не просто художественный эффект, но благоприятный художественный эффект, в той или иной мере функциональные. Картина Гогена ценна сама по себе веси она на стене нового здания Лувра, в великосветском салоне уставленном дорогой старинной мебелью или на не штукатуренной бетонной стене современной выставки. Даже в репродукции будет вызывать восхищение, «эстетический эффект».

Не то с новым искусством. Концептуальные полотна хороши только в окружении вещей себе подобных, «в контексте» подобно товарам в супермаркете, упакованным в разнообразные привлекательные упаковки под которыми скрывается в сущности одно и тоже. Репродукции работ Лихтенштайна выглядят комиксами, поскольку они и есть комиксы увеличенные до размеров невероятных. Будучи уменьшены до размера репродукций в художественном альбоме, они снова обращаются в картинки из комиксов.

Контекстное наполнение искусства «Нью-Йорка», его глубинное содержание, его суть — прежде всего дизайн. Стремление сделать мир удобным, функциональным. Все должно быть встроено, пригнано друг к другу, и смотреться, как небоскребы Манхэттена: каждый сам по себе, все вместе ансамбль в меру хаотичный, в той же мере гармоничный.

Такое искусство не всегда сплошь фикция, как обвиняли его идеологические критики от социалистического реализма. Отнюдь! Здесь у художников свои бездны. Ведь и Бах, и старые голландцы творили на заказ, как простые мастеровые, размеренно, буднично, выдавая раз в неделю по одной мессе, как сегодня композиторы выпекают расхожий шлягер. По одной картине в неделю, как в современном «художественном фотоателье». Тем не менее сумели подняться до высот недостижимых, при этом торгуясь с заказчиками из-за каждого талера. Ларчик открывается просто: они жили не в «обществе потребления», а в «обществе накопления». Быт бюргера конца эпохи Барокко отличался скромностью несмотря на нажитое богатство. В те времена удобный, функциональный мир сугубой реальности был заботой немногих избранных правителей. Роскошествовали дворяне, неумолимо двигавшиеся к разорению. Первые буржуа шли к процветанию размеренными шагами по «лестнице в небо». Эти бюргеры недавно своими руками совершили первую в мире буржуазную революцию — «революцию городов», противопоставивших свои бурги феодалам с их замками. Они искренне считали, что совершили революцию не классовую но протестантскую, сиречь духовную. Экс-революционерам в первую очередь потребен был удобный духовный мир. Не мирок еще, но весь Мир очищенный от скверны. Позволительной роскошью считалось разве что увековеченье самого себя, поскольку человек создан ad modum[111], равно запечтлевать на холстах божье творение: природу, плоды земли, воды, воздуха. Особенно когда сваленные на стол. Перед такими натюрмортами впору читать «Отче наш». Если внимательно приглядеться к ним, то можно увидеть весь мир, отражающийся в пузатых кувшинах и стеклянных стаканах. Лицезреть Мир, наконец обретший Бога совсем недавно по историческим меркам. Своего пуританского Бога. Скованный религиозными нормами благочестивый быт, тем не менее, предполагал невероятную свободу в том числе свободу в рамках нового религиозного канона — невероятную духовную свободу в Вере. Ограненная на столь жестком оселке, россыпь алмазов талантов «Больших и Малых голландцев» сияла, переливаясь невероятными гранями. Звучала фугами Баха и Куперена, Телемана, Бекстехудэ.

Однажды раскрытая рынком духовная бездна не закрылась и для «нью-йоркского» художника — неограниченная свобода практически во всем. В том числе свобода играть не по правилам, свобода дарить свое искусство на площадях первым встречным, не обставляя акт творчества под лицемерную благотворительность. Расцветают хепенниги, равно вовсе произвольные часто непристойные граффити демонстрирующие полную свободу самовыражения.

Свобода говорить все что угодно ограничивается только одним — степенью внутренней несвободы. Страшная проверка. Прискорбная если искренняя, лишенная эпатажа, поскольку в этом городе (являющегося тотальной рекламой) все становится рекламой. Огромен риск оказаться непонятым, получить плевок в разодранную душу. Свобода в «Нью-Йорке» окрашена в тона страха, причем совсем иного свойства чем страх в «Москве».

У Баха и иных его современников в душе рдел страх Божий. Преодоление его рождало невероятную, невиданную смелость, открывало океан, космос свободы. Высокое мастерство было спасительной шлюпкой, вспомогающей держаться на плаву в этом бурном океане. Чтобы выплыть, нудно понять нрав бездны, чтобы понять — создать целостную картину, чтобы создать — надо ее описать. Фуги и токкаты Баха и есть описания вселенной божественного.

В «обществе потребления» Бога сменила Толпа скрытая под личиной безличного Рынка. Вернее — сожрала, ведь толпа потребителей не распинает на крестах, а пожирает все. Тоже Океан похожий на Саргасово море с мирной поверхностью, с налипающими вокруг корабля островами водорослей, с периодически возникающими тайфунами (экономическими кризисами), с ребрами Бермудского треугольника засасывающего в безвестность сотни суденышек.

Творческий мир Нью-Йорка похож на Космос сплетенный из живых змей, лягушек, крыс. Куда не наступишь что-нибудь обязательно запищит или зашипит, зашевелится, укусит. Здесь нет ни «звездной бездны над головой, ни нравственного закона внутри нас», есть только живая плоть людской вселенной, где мастерство, смелость революционера, государственный заказ — мертвые догмы или бесплотные потуги духа. Босхианские миры, черные тени божественной веры, круги ада, таящиеся под оболочкой любого уютного мирка до поры надежно скованные свинцовой печатью священных семейных уз.

Стоит погрузиться в эту вселенную и ощутить единственную возможность стать художником. В этом клубке создать оболочку некого монстра, гомункула — нового существа (не искусство, но собственный образ-имидж в искусстве) чтобы стать отличным от этого мира, тем самым обратить на себя внимание, через него утвердить себя в этой кишащей вселенной.

От того Нью-Йорк также беззастенчиво, так же вселенски амбициозен как Венеция, Париж или Москва. Потому что мировой рынок по определению больше, чем один, пусть даже самый большой и богатый город этого мира. В Мире больше покупателей, больше денег, больше возможностей продать побольше и подороже. Только сделай хорошую рекламу…

Реклама как суть и цель процесса лежит на поверхности, в глубине таится иное. Всякая неограниченная хаотическая структура склонна к бесконечному саморазвитию. Газ будет заполнять пустоты без изьяна. Движению хаоса невозможно противостоять — он стихиен. Так же стихийна и природа рынка, стихийна природа живого, которая заполонит все несмотря ни на какие препятствия. «Естественный процесс».

Всякий хаос в ограниченном пространстве самоорганизуется — на всяком свободном и ничем не контролируемом рынке возникают монополии. Так и на свободном рынке искусств появляются «звезды», семейные кланы художников и продукты Нового времени: продюсеры держащие в своих руках потоки заказов, профсоюзы. Заказывая дизайн сложноотличимый от халтуры, крупные «солидные» фирмы нуждаются в гарантии, в «штампе качества» известных художников. Возникает «обойма», «элита» — монополия снимающая сливки с самых выгодных подрядов. Основная масса не пробившихся довольствуется крохами с обильного стола. Подобное монопольное сообщество напоминает тресты и синдикаты, поскольку основная их цель получение прибыли. Объединения остальных «не раскрученных» художников-«пролетариев» чем-то напоминают профсоюзы или кибутцы, хоть влиятельную силу, но не самую мощную.

Следует напомнить еще раз что «объединения художников» присуще любому виду культурных столиц. Ведь в «Венеции» главный организатор — цех, в Париже — «коммуна» ныне превратившаяся в профсоюзы и «творческие союзы» жестко стоящие на защите «авторских прав» своих членов. В «Москве» — государственные творческие союзы, распределяющие заказы и блага от государства.

По тем же законам свободного рынка должны возникнуть финансовые монополии с неизменными контрольными пакетами акций, корпоративной этикой, советами директоров, менеджментом. Современными корпорациями, главная целевая установка которых — деньги, прибыльность. Не важно в сфере нефти или шоу-бизнеса. Художественный процесс организовывают корпорации, оттесняя на второй план кустарей занятых саморекламой. Хотите «раскрутиться», предоставьте это профессионалам от рекламы все равно в вашем искусстве реклама главное, так зачем лицемерить. Отдайте нам коммерческие функции творчества, мы умеем торговать, а вы будите творить… по нашему заказу. Издательства-монстры обзаводятся своими армиями авторов, и неизвестно уже какая часть текста написана возведенной на читательский Олимп «звездой», какая «литературными неграми»[112]. Крупные аукционы имеют свои батальоны художников, скульпторов, ювелиров. Основное занятие продюсеров — «деланье звезд»…

Как и в «Москве» организовывать, управлять искусством начинают люди и процессы весьма далекие от искусства. В лучших традициях диктаторов, продюсеры предпочитают иметь дело не самими творцами, а «с массами», поскольку «массы» самый большой сегмент рынка. Массы во все века и тысячелетия еще со времен античных требуют panem et circenses[113]. Спрос рождает предложение, но реклама создает спрос.

«Благодаря вседозволенности, бизнесу на пороках, на «низменных страстях» происходит упадок нравов!» — извечные доводы критиков-моралистов. Смотря с чем сравнивать. Уж не с Римом ли эпохи упадка? Благодаря свободе рано или поздно восторжествует принцип: «Quae fuerunt vitia, meres sunt[114]». Разрешение вечного спора о властвующих в шоу-бизнесе «диктатуре рынка» и «диктатуре рекламы» формирующей массовые вкусы, лежит вне этого противопоставления. Внутри парадигмы спор неразрешим, поскольку оба понятия взаимозависимы. Аналогично имперскому искусству где идеология насаждается в массы, а массы редуцируют эту идеологию активно потребляя плоды имперского, в том числе и колониального могущества.

Будь все так скверно, как утверждают моралисты, на рынке преобладали бы порнография, насилие и садизм. В конце концов признанные сегментами рынка «искусства порока» пребывают на уровне резерваций — «специализированных магазинов». Их нельзя приобрести в супермаркете, где делают покупки всей семьей, их нельзя потреблять открыто.

Хотя приобрести и потребить не проблема. Спрос на них широк в тоже время носит полулегальный характер. Причем не столько за счет запретов властей или недремлющего ока «бдительной общественности» сколько из-за поведения самих потребителей. Вкус «запретного плода» — немаловажный бонус к банальной дешевой порнографии, потому основная масса потребителей не склонна афишировать подобные покупки. Как не старайся нарочно развратить общественный вкус он все равно не упадет ниже определенной планки[115]. Рынок быстро затоварится.

Ортега-и-Гассет в «Восстании масс» первым указал на американские корни («нью-йоркские» — в терминологии данного текста) феномена массового искусства. Практически с момента образования США отличались самым высоким в мире уровнем жизни. Здесь впервые в новейшей истории (вспомним Голландию) возник массовый платежеспособный спрос на искусство, сформировав массовый рынок искусств. И искусства стали массовыми, сиречь «коммерческими». В первую голову «виноват» Голливуд, но не только он. В «литературе» наступило засилье детективов, триллеров, дамских романов. Танцевальных шлягеров и «розовых хитов» в музыке, комиксов в изобразительном искусстве, шоу в театре, бесконечных сериалов и квизов на телевидение. Вот основной спектр «рынка массового искусства», а вовсе не подача публике грубого насилия вкупе с порнографией. Никто иллюзий не питает: как покупатели потребляющие разнообразие рынка на манер fast-food[116], ни художники этот «фастфуд» фабрикующие словно тинейджеры у плит в Макдональдсе. Хотя художники получают несколько большую плату за труд чем продавцы еды, в сущности мало от них отличающиеся.

«Нью-Йорк» воспроизводит обывательские, провинциальные вкусы, на их удовлетворение ориентирован, поэтому не может стать «новым Парижем». Не может создавать новые образцы высокого искусства. Впрочем, исходя из своей концепции искусства «Нью-Йорку» какое-то глубинное наполнение не требуется, поскольку что угодно можно объявить «новым открытием в мировом искусстве» и с помощью массированной рекламной кампании навязать симулякр всему миру. И за руку никого не поймаешь поскольку по окончании сезона продаж ходового товара рынок выдвинет следующую новинку, соответственно свергающую, отправляющую на свалку все предшествующие «модели». Нью-Йорк продает не искусство, но его торговый image[117].

Если «венецианские» творения — энциклопедии, «парижские» — транстексты, «московские» — агитки, то «нью-йоркские» — гипертексты. В низ есть ссылки по которым можно пойти, словно по лабиринту. Но ссылки не есть смысл — они лишь короткие примечания, в лучшем случае комментарии. Не добавляют смысла, но лишь каталогизируют гипермаркет искусств. «Нью-Йорк» пожирает все предыдущие достижения искусства и культуры. Сам процесс переваривания для него благотворен, но на выходе получаются, извините, экскременты. Академизм, классика отвергаемые «Парижем» за архаичность, за обскурантизм, свергаемые с пьедестала во имя утверждения новых форм и новых идей в «Нью-Йорке» чувствуют себя превосходно подобно дорогим ресторанам французской и любой иной классической кухни на Пятой авеню.

Однако только в варианте антиквариата. Казалось бы, что сегодня мешает писать музыку или холсты в старой манере? Оказывается — внутренняя логика. «Нью-Йорк» с его неумолимым механизмом конкуренции явился гигантским катализатором процессов. Развитие искусство пошло на основе классического опыта, но со слишком большой скоростью когда формальное развитие много опередило внутреннее наполнение. И логика развития искусства зашла в тупик.

Наиболее показательной иллюстрацией процесса — «прогресс» музыки. Шаг за шагом ее магистральное движение привело к появлению «новой музыки», затем додекафонии. Современная «классическая» музыка человеку стороннему предстает «сумбуром вместо музыки», детским хаотичным нажиманием клавиш пианино. На поверку все новейшие произведения созданы в соответствии со строгими классическими правилами написания музыки, выстроены по законам композиции.

Главное отличие от «старой доброй классики»: из новой музыки ушло главное — мелодии. Все более усложнявшийся мелодичный строй столь поражающий слушателя Моцарта, Баха, Бетховена сначала был сломан, потом вовсе изгнан из «современной классической музыки». Трагедия что изучив все достижения классической музыки на сегодняшний день уже невозможно создать нечто подобное Моцарту. Счастье Моцарта в его «необразованности», гений мог открывать горизонты, мог творить непринужденно и весело, выпекая хиты на «уровне первого курса консерватории». Сегодня публике надо долго внушать в чем состоит прелесть современной музыки, например Шнитке, которую надо не переживать, но в первую очередь «понимать». Все те же концептуальные головоломки. Распевая их на баррикады народ не пойдет. Современную классику вообще невозможно напеть. А напевая бетховенскую «Оду к радости» толпы идут грудью на резиновые дубинки и штыки[118]. Похожие явления происходят с иной «классикой». Нью-Йорк убил классическое искусство превратив его в музейную мумию.

Параллельно не понимаемой подавляющим большинством «новой классической музыке» изливается поток «попсы». В расшифровке «популярной музыки», хлоп слово «pop» означающее «хлоп!» первоначально обозначало новое направление авангарда, призванное удивлять и шокировать. Поп-арт заигрывал с массовым искусством будучи утонченной пародией на него. Однако колосс сожрал и переварил авангардистский концепт, превратившись в индустрию выпекания шлягеров и прочих поделок. Ныне шлягер произведение сугубо практическое — музыкальное оформление современных танцев. Главенствует нехитрый ритм и примитивная мелодия «трех аккордов». Есть четкие руководства написания «хитов», что пишутся на музыкальных компьютерах. Поскольку поколение пацанов сегодня мало интересуется музыкой и танцульками, предпочитая компьютерные игры, основным потребителем становятся молодые девушки живущие в «розовых мечтах». Отсюда мода на «розовые хиты». В противовес им развивается культура речёвок рэпа, замешанная на уголовных текстах: для маргиналов из бедных районов, предпочитающих компьютеру наркотики и вандализм.

Остальным потребителям рынок предоставляет мнимое разнообразие: хочешь классических мелодий — иди на концерт Бетховена, хочешь необычного — вот тебе «фольк», этномузыка, фольклор всех народов мира от андийских свирелей до армянских дудуков. Хочешь оторваться — классика рока, хард-рок, для публики постарше джаз, танго и все наследие мировой танцевальной музыки. Для оригиналов военные марши и польки. Десятки тысяч мелодий. Какой «новизны» тебе еще надо?

Вот только каждому времени соответствуют свои оригинальные мелодии и сюжеты — выражающие способ, формулу мышления времени. Моцарта могли насвистывать уличные мальчишки на улицах Вены и те же искусно исполняемые камерными капеллами мелодии подавались в музыкальных салонах как изысканное блюдо. Во времена без радио, магнитофонов и телевиденья знали только «прямую трансляцию». Музыка была «в цене», хотя большинство музыкантов нуждалось. Впрочем, музыкальное мастерство этого «большинства» оставляло желать лучшего. Процветало домашнее музицированние, бродячие музыканты. Всем требовались понятные, не слишком сложные к исполнению мелодии. Но таковым же люди хотели видеть весь мир! Им нужны были формулы познания, общения, единения. Порой — всей нации, как объединила французов «Марсельеза».

ХХ век оказался «веком музыки». Никогда еще на человека не обрушивалось такого количества мелодий. Сколько сегодня их слышит в сутки горожанин? Из телевизора, радио, реклам, позывных мобильных телефонов? Мелодии спорили с друг другом, даже воевали как «Хорст Вессель» с «Интернационалом», в свою очередь противостоявшего свингам, джазу, рок-н-роллам. Во второй половине века мелодии захватывали мир моментально, несмотря на границы, социальные системы, языки. Музыка превратилась в знамя, язык протеста, борьбы. Именно она стала во многом формировать стиль мышления общества, создала новые типы субкультур превратившись в их стержень: джазовую, свинговую, рок-н-ролльную и вообще в «стиле рок», «диско», «танго» и много иных. Сознание стало массовым, массовым стало и мышление. «Великие мелодии века» означали очень многое: настроение и идеалы, устремления целых поколений и миров. Можно долго описывать время, но наиболее емко можно познать эпоху услышав «Широка страна моя родная» или «Yesterday». Если «универсальных» мелодий нет, то парадоксально «обратное действие» — нет самого времени. Время останавливается, словно наступил фукиямовсвский «Конец истории».

Безусловно сегодня новые мелодии появляются, но уже не стол часто. Еще реже «выходят в хиты». Их аудитория ограничена поэтому нет «механизма их продвижения на рынок». А механизма нет, поскольку нет «спроса». Платежеспособного спроса. Довольные нынешнем положением «массы» и «элита» не жаждут перемен, хотят чтобы умножались «блага», особенно технические, чтобы возрастало потребление, система их производящая сохранялась неизменной. Менялась «форма» но не «содержание».

Аналогичная ситуация сложилась в литературе основной вал которой помимо instant books[119] все те же «дамские» романы, детективы, триллеры, авантюры и маскирующиеся под «серьезную» литературу их производные. Их основа нехитрый сюжет, понятный домохозяйке, картонные клишированные герои, ритмичный, упрощенный «хорошо проглатываемый» язык. Полная аналогия «поп-музыке». Противовес — «серьезная» литература построенная на интеллектуальной игре, изощренности языка, запутанной композиции — скачки во времени и в пространствах всех видов на деле оказывающихся воображаемыми, на фантасмогорических образах, порой на абсурде, почти всегда на патологии сознания. Постмодернизм. Единственное что «западло» в «высокой» литературе — четко прописанный сложный сюжет, изгнанный совершенно. Совсем как в «современной классической музыке», да и во всех иных жанрах искусств тоже. В кино, на телевидение, скульптуре, архитектуре. Есть мастерство, но нет «мелодии».

Рынок утилизировал революционные порывы. Революция альтруистична, следовательно «даровой», бросовый товар. Даровое по определению продать нельзя — его никто не купит. Например, приглашение Диего Риверы в рокфеллеровкий центр. Феска еще до окончания работы над ней была признанной гениальной, «вершиной творчества Риверы» и оказалась тут же разбита за «коммунистическое содержание».

Государство же по классическому определению «свободного рынка» не может выступать товаропроизводителем. Только потребителем и донатором. Поэтому не может хозяйничать на художественном рынке.

Из этого следует что «обладающий безграничной свободой творчества художник» может творить все что вздумается. При этом художник состоится только в случае если его купят, причем купят публично — как хорошо разрекламированный товар. Поэтому автор не должен творить в классической манере, не должен совершать революций в искусстве и в общественной жизни, не должен предаваться патриотическим порывам, равно как и религиозным. Не стоит заниматься массовой продукцией, чтобы не затеряться в многотысячной толпе себе подобных. Остается только l’art pour l’art[120] в самом ни на есть «чистом», то есть концептуальном виде, конечной фазой которого является посмодернизм — вольно брать из всего мирового наследия «кирпичики», складывая из них все что вздумается. Эклектика на концептуальной основе, не имеющая ничего внутри, поскольку если будет нечто «внутри» — то это будет завуалированная классика, модернизм, или соцреализм прибегать к которым не стоит по определению. Свобода есть, но реальные возможности реализации ее лежат в узком русле.

Столь пугающий имперское единство хаос не деле оказывается не столь опасным, поскольку приводит к тому же — к единообразию. Противоположности тоталитаризм — либерализм несмотря на свою непримиримость приходят к схожим результатам, поскольку лежат вне рамок искусства, но в политической и экономической плоскостях.

Спор же: «Венеция» — «Париж» есть спор самого поля искусства, хотя «Венеция» больше тяготеет к Империи, как к отбору устойчивых форм, а «Париж» — к Свободе поскольку предпочитает формы изменчивые: Как место революционное «Париж» может спровоцировать Революцию, развитие которой неизбежно приводит к диктатуре, превращающую «жилище муз» в тоталитарную «Москву». Берлин времен Веймарской республики соперничавший в творческих исканиях и кипении культурной жизни с тогдашним Парижем очень скоро превратился в монолит «арийского искусства».

Увы, «Нью-Йорк» для реального города Нью-Йорка, пожалуй еще хуже чем имперская «Москва» для Москвы. Основанный в XVII столетии город не сохранил ни одного здания от первого века своего существования, лишь пару строений от века следующего, и небольшую часть застройки XIX века где ныне обитают те же художники. Ставшие нерентабельными строения безжалостно сносятся, за каждое более-менее «культовое» задние культурной общественности приходится сражаться. Нью-Йорк постоянно обновляется, избавляется от исторического и культурного наследия в угоду сегодняшней моде и прибыли. Рыночные механизмы еще более безжалостны чем прихоти «великих диктаторов», чем вкусы и воля отдельного человека или партии. Хаос разъедает кристаллические структуры, образуя новые наносы. Хотя к проектированию новых небоскребов привлекаются лучшие архитекторы, дизайнеры и художники — концепция «стеклянного столба» оставляет не такой уж большой простор для «архитектурных излишеств» или художественных фантазий. Мир потребления признает только «сегодня» и ближайшее «завтра», предполагая что здания сколь хороши бы они ни были, будут снесены после истечения срока годности или еще раньше если подскочит цена на землю. Нью-Йорк не способен создавать «вечные ценности искусства», поскольку рынок не ориентируется на столь большие сроки. «Вечность» для рынка синоним слова «никогда». «Нью-Йорк» слишком похож на живой организм, в котором все клетки обновляется помногу раз, то есть рождаются, делятся, отмирают, сам организм тем не менее продолжает жить.

Где же истина? Что же является «истинным искусством»? Об искусстве судят по его высшим образцам — созданиям гениев. Как «выходят гении»? В «Венеции» искусство по определению аристократическое. Именно аристократия — главный принцип организации. «Просвещенная верхушка». Избранный круг допускающий в свою среду столь же избранных, что не отменяет сложной закулисной борьбы кланов, групп, партий. «Заговоров» как главной формы существования аристократии. Покупатель — тоже аристократ. Просвещенный, богатый, родовитый. С врожденным и прилежно воспитанным «чувством прекрасного». Он доверяет выбору иной — «художественной аристократии». Истинный гений конечно ломает такую систему — обычно он не вписывается в клан, группу. Выделяется из цеха и существует одиночкой, сопровождаемый только учениками. Оценить его могут тоже только «одиночки». Даже во времена Да Винчи и Бах таких оказывалось немного.

«Москва» те же цеха, только «генералов» назначает государство, которому нужны «заслуги». Во многом объективно, поскольку оценивают не по внутрицеховой иерархии, но по реальным заслугам — «по делам». Государство властной рукой вырывает художника из зацикленности на проблемах искусства, обращая «лицом к миру». Иное дело что дела художника служат не искусству, но потребностям власти. Поэтому в равной мере на верху может оказаться и гений и посредственность. Современникам и потомкам приходится только строить догадки об «истинном замысле» художника, безотносительно был ли таковой или нет.

«Париж» судит по гамбургскому счету, поскольку «богема» устроена по принципу равенства. Только признанный большинством членов считается гением. Более того — непризнание публикой есть заслуга, а не провал. «Публика» по определению не может распознать гения. Только революционер может оценить всю прогрессивность идеи. Иное дело, что эпитет «гений» богема присваивает слишком часто, но это имманентный признак революции, поскольку она совершается «здесь и сейчас», оценивая только реальные шаги в сторону «прогресса».

«Нью-Йорк» дает пожалуй самую простую и самую буквальную гения — в суммах гонораров. На первый взгляд все верно: «Если ты такой умный, почему такой бедный?» Как видно из предыдущего разбора то между рынком и художником стоит торговец, что может быть совмещен в одном лице с художником, но в любом случае это две разные профессии. С точки зрения рынка гений тот, кого «оплатит» большая часть покупателей. Определение в своем корне абсурдное.

То есть истины нет? Пожалуй в «культурных столицах» ее сложно сыскать, поскольку это лишь механизмы, «фабрики художественных изделий». Вопрос придут ли на них гении или посредственности уже совсем иной.

Как всякому развитому организму необходима ДНК (Венеция), сердце и мозг (Париж), жесткий скелет и развитая нервная система (Москва), так же необходимо ему деление и обновление клеток их рост и развитие (Нью-Йорк). Рассмотренные выше схемы культурных столиц лишь жалкие схемы, плоские упрощения. Если воспринимать понятия буквально, то вообще окажется невозможно созидание. В реальной жизни художественные города-символы сосуществуют совместно. В каждой «столице» свои пропорции: «академики» / «авангардисты» / «госслужащие» / «коммерсанты». В каждом случае доминирует своя тенденция определяя парадигму искусства конкретной столицы.

Так в «Москве», где все подчинено единому, одни будут утверждать «незыблемость вечной традиции» отчего расплодятся когорты различных «-ведов», вроде пушкинистов. Другие будут вольничать сверх меры, третьи стеной стоять на страже искусства социалистического реализма утверждая и насаждая его даже в туалете, четвертые будут видеть в любых, даже самых сверхидеологизированных подрядах только кормушку. Все за государственный счет, поскольку иного нет или альтернатива слишком ненадежна.

Художники всегда будут выделять «доминанту», одновременно сохраняя в голове все четыре стремления, создавая невероятную путаницу и подмену понятий. Будут вечно метаться от «Москвы» до «Нью-Йорка», к «Парижу» в сторону «Венеции». Поскольку всегда будет тяга у творцов как к «высшему призванию и служению»[121]; и тяготение к богатой и насыщенной работой жизни; равно как и страсть устроить переворот в искусстве — к созданию шедевров, что будут оценены не рынком, не государством, не толпой, но гениями подстать тебе самому; так и извечное желание приобщится к высшим достижениям культуры, желание встать в ряд с великими бессмертными из далекого Ренессанса. В этом стремлении к туманным горизонтам будут художники маяться в круге пока не потянет в «Барбизон».

Сложно удержаться от еще одной аллегории: общение с «Венецией» можно сравнить с бурным романом со стареющей умной и невероятно красивой женщиной, с морщинками у глаз и дряблой кожей на шее, каковые похотливы (ведь скоро климакс!), изобретательны и опытны, потому всегда доминируют в паре. «Париж» — разнузданный промискуитет со сверстницами и молодухами, трахающимися более от нечего делать или подражая окружающим. Еще неизвестно что из этого получится: венерическая болезнь или случайно зачатый ребенок. Где лидируешь насколько потенции хватает, поскольку секс здесь не только образ жизни богемы, но подобно абсенту путешествие за вдохновением. «Нью-Йорк» — жизнью с женой (контракты с галереями и продюсерами подобны браку), самозабвенно, размеренно или вяло, чинно или скандально, чтобы на первых полосах таблоидов аршинными буквами, но всегда вместе… Ну а «Москва», тут уж задницу подставлять надо. С охотой или без, это уж как кому нравится. «Будет ли она подмахивать?»

Конечно культура не сводится к искусству, а искусство исключительно к художественному творчеству. Тут наука, образование, все что угодно вплоть до культуры политической и бытовой. Говоря о «культурных столицах» подразумевается культура больших городов, где стилистически все переплетено и связано, образует единую культуру для которой органично и логичны все ее проявления. Достаточно понять что небоскребы Нью-Йорка, уже не символического, но реального, вырастают из того же места, где зародилась идея атомной бомбы, мастодонтов-авианосцев и голливудских блокбастеров. Из фантазий вооруженных «культурой» — наукой и массовым искусством. Фантазий разросшихся до гигантомании вселенских амбиций, как и акт публичного разрушения нью-йоркских «близнецов» — самым великим хеппенингом — продуктом одновременно модернисткой (революция), и постмодернистской (концепт) и массовой культуры.

«Культурные столицы» — даже не все искусство, даже не самая большая ее часть. Сколов и срезов можно увидеть великое множество. Например: искусство религиозное и искусство светское, искусства элитарное и массовое — как бы порожденное «потребностью масс» на поверку оказывающейся «потребностью провинциала». «Наив» вкупе с так называемым народным искусством-фольклором и творчеством, исторгающимся из деревенского мироощущения. Еще более глубокий пласт — архаика густо замешанная на первобытной мистике, на традиции. Есть еще «свободные радикалы» предпочитающие уединенье кельи или бродящие где придется, как одинокие волки не собирающиеся прибиться к стае. Они как правило погоды не делают, Лишь позволят иногда заглянуть за край, углубиться в чащу у обочин торных дорог цивилизации.

Эти понятия неразделимы. Всякое искусство в своей основе религиозно, поскольку оперирует образами, абстракциями, фантазиями, и всякое искусство в той или иной мере «светское», поскольку выражает образы, фантазии и абстракции посредством предметов «этого мира». Даже рисуя ангела, ему придают человеческий лик, а за ликом чудовища подразумевается искаженная образина зверя. В тех же разнообразных пропорциях сосуществуют «элитарное и массовое». Поскольку «элитарное» является всего-навсего «hi-tech» для конвейера «массового». Всякое искусство активирует архаичные стереотипы восприятия, но по разному, в той или иной мере «народно». И так далее.

Зазеркалье провинции

Если в деревне роли распределены изначально: кулак, пьяница, давалка, дурачок и выстраиваются «сами собой», если в большом городе выделение из безликой массы возможно только посредством некой экстравагантности, нарочито выпяченной неординарности, то в провинции манифестация индивидуальности — грех, подлежащий, если не гонению, как в сельской общине, где талант — вызов устоям, сельские таланты кочуют из деревни в деревню, образуя артельное братство, то тихому презрению, ползучему остракизму. Человека лишают «нормального» общения, принуждая его замыкаться в себе, еще глубже погружаться в замкнутый внутренний мир.

Провинциальные обыватели живут в не жестко связанном мире, где роли продиктованы не общинным, но общественным мнением. Провинция более свободна, чем деревня, но ее ханжество является необходимой связующей добавкой в цемент стабильности. Свобода здесь достаточна, но необходима, предоставляя выбор нескольких «канонических» линий поведения, вместо изобретения собственных. В деревне человек не может выйти из амплуа навсегда отведенной ему роли.

Ключевое понятие Провинции, ее базовая формула: Rumor publicus[122]. «Что люди скажут?». «Соседи» определяют этапы становления и характер поведения личности. Люди смотрят на себя глазами соседей, стремясь не уронить в этих глазах собственный образ (имидж), в тоже время смотрят на окружающих глазами общественного мнения, «коллективной совести».

Провинция — это фантастика, которую никто не замечает, она обыденна до оскомины. «Соседи» превращаются в коллективное зеркало, постоянно обращенное на тебя, но и ты являешься частью этого зеркала, fac-simile[123], отражением всего провинциального мира. Отраженные образы гуляет меж зеркалами словно призраки. Призраки осязаемы, они — мнение выражаемое в постоянно циркулирующих слухах и пересудах. В провинции нельзя шагу ступить за порог дома чтобы об этом не узнали и не обсудили. Ближайшие соседи наиболее близкое зеркало, мнение другого конца города волнует меньше. Улицы образуют зеркальный лабиринт. Не случайно одно из любимейших развлечений провинции смотреть на улицу из окна или сидя на лавочке во дворе. Вариант южный и более цивилизованный: кафе со столиками на улице, кофейня восточного базара где каждый проходящий мимо десятков устремленных на него пар глаз образует плотный шлейф разговоров о себе. Русские бабки сидят на завалинке перед домом, так же немецкие обыватели вместо телевизора созерцают из окна жизнь улицы положив на подоконник подушку и чашечкой сложенных ладоней подопря подбородок.

Чтобы увидеть свое отражение в чужом зеркале надо манифестировать себя в простых внешних эффектах, надо быть «ярким», броским реализуя тягу к показному, нарочитому. К фарфоровым лебедям и розочкам, к сплошной сусальной позолоте и глянцу, бахроме и плюшу. Садовым гномикам кричащих расцветок, портретам розовощеких младенцев. К красивости вместо красоты, к бытовой пошлости. В Провинции все слишком, словно в пародии на себя. Эффект зеркального отражения усиливает изображение объекта. Wenn ein Affe in den Spiegel hineinguckt, kann kein Apostol heraussehen[124].

Подразумевается что частная, скрытая от чужих глаз личная жизнь обывателей состоит из сплошных отступлений от общепринятых норм поведения. Что делает провинциальную жизнь «частной»: тайное нарушение общепринятых норм создает иллюзию «истинного» существования. «Если все чисто, зачем скрывать?». Твоя жизнь вызывает пристальный интерес соседей заставляя вечно бдеть «всеобщее недремлющее око».

Условием игры является правило скрытия от глаз соседей своей «частной жизни». Каждый семейный дом превращается в «дом волшебный», в подобие «чудесной» китайской шкатулки с двойным (или тройным) дном, потайными отделениями, выскакивающими чертиками, острыми иглами в пазах, и какими-нибудь копеечными бусами речного жемчуга под кнопкой «с секретом». Вместо собственных особенностей нарочито выставляется напоказ уютный и тихий уголок в достатке и покое. За неимением явных девиаций соседи выискивают отклонения в канонической расстановке комодов и слоников, поскольку именно отклонения от нормы дают основную пищу разговорам.

Складывается стандарт, «норма» определяемая формулой: «все как у людей». Проекция во вне представления об идеальном жилице как идеальном устройстве мира. Нечто «сверх нормы» допускается, но не более одного-двух наименований — предмет законной гордости хозяев и законной зависти соседей. Отличие, «самость», вид соревнования, временного возвышения пока и у соседа не появится (отразится) подобная вещь. Игра должна вестись по правилам: богатство, если таковое имеется, нельзя выставлять все и сразу. Риск оставить соседей далеко внизу, выпасть из их круга еще не войдя в иной круг общения достойный твоих сокровищ. Бессмысленно выигрывать в игре если выигрыш лишает тебя твоего мира. Куда достойней всю жизнь соревноваться, разделяя время жизни на череду маленьких но гарантированных триумфов.

В соревновании новинок сквозит иная потаенная страсть от которой показно отказываются. Таимая, она остается у всех, становится скрытой пружиной жизни. У них есть мечта! главная и тайная греза их жизни ради которой ежедневно откладываются гроши в мошну, копят на «черный день», на образование детей, на обзаведение собственным делом или частным домом. Стать выше других, больше своего отражения! Вырваться из суровых пут и встать над миром. Сделаться самым богатым, самым знаменитым, самым, самым… свободным. «Выйти в люди». Вырваться из пут чужого мнения, плюя на всех, самому устанавливать законы мирозданья. Бездна над головой. Только бы набраться смелости.

Смелости этой как раз не хватает — общественное мнение здесь самая надежная страховка. Горе если обыватель из зазеркалья однажды увидит воплощение своей мечты, если все вокруг вдруг наберутся смелости. Горе коричневого цвета.

Еще одна любимая игра зазеркалья: «погоня за призраком». Поскольку истинных новостей нет, все про всех давно известно — все является лишь отражением отражений, начинается поиск «первого отражения». «Я первый об этом узнал!». «Первое» значит «истинное», наименее искаженное. «Первый» означает «приближенный к истине», «заслуживающий истинного доверия». То есть «первое зеркало». Достаточно чтобы тебе пожал руку градоначальник, чтобы прослыть чуть ли ни его «особо приближенным лицом» и потом еще долго ходить выпятив грудь колесом. Отсюда маниакальная погоня за новостями, слухами. «Услышать первым» означает практически «стать первым». За этим кроется желание стать истинно первым, при всей невозможности превратиться в news-maker[125]. В мире Провинции нельзя стать истинно оригинальным — оригинал противоречит основным законам существования этого мира. «Истинное» где-то там, далеко, точнее «высоко» — в столицах. Только там знают высшую истину, не потому что знают, но потому что достигли высокого положения — «начальство».

«Здесь» невозможно беспристрастно оценить что-нибудь. Оценить по существу дела. Высшую оценку дает исключительно успех в глазах толпы, причем толпы «столичной», «высшей». Не сыскавший признания в столице, тем паче не найдет его дома. Но достаточно лишь короткой заметки в столичной газетенке, чтоб в родном городке «гения» вознесли до небес.

Какой триумф приезд столичной знаменитости! Бог спускается на Землю, рукопожатием благословляя и вразумляя неразумных тварей. В темное царство зазеркалья падает сверху луч «истинного» света и долго блуждает в отражениях. Выше «столичного» только международный уровень, что вообще нечто запредельное. Знаменитость «мировая» авторитет непререкаемый. Помаду поцелуя Мэри Пикфорд не смывают с румяных щек годами.

За неимением настоящего «генерала» сгодится и «свадебный». Разница невелика, ведь важно мнение только собственного сообщества. Провинция — рай для заезжих Хлестаковых.

В отсутствии отступлений от устоявшихся норм жизни их место занимают домыслы, ведь все имеют достаточно большой кусок «спрятанной» жизни. Сплетни непременное условие функционирования провинциального ханжества, брожение жизненных соков в стоячем болоте.

Слухи имеют иерархию:

Самый обыденный, «бытовой» — простая констатация фактов: кто куда пошел, с кем встретился, о чем говорили. Обычно циркулируют в отсутствии иных новостей служа доказательством собственной осведомленности — отражением своей значимости в глазах других.

Бытовой слух основной по объему разговоров раз описывает «событие» в собственной интерпретации, в своем отражении: обычные события и происшествия. Например: детальные описания походов в гости, кушаний, нарядов и прочего. Происшествия соседских семьях, мелкие отклонения в рамках обыденности.

Вторая ступень «бытовухи» — основное поле слухов из постоянных сравнений и взвешиваний, результатов подглядыванья и подслушиванья (двойные отражения), искажения чужой прямой речи, пересказов чужих разговоров и суждений о том и о сем — третичное отражение образов. По законам отражения всякое отображение всякий раз перевертывается, потому прямое суждение всегда ложно, второй пересказ ближе к истине. По особым законам функционирования слухов (тем же законам оптики) на определенных этапах их передачи содержание «месседжа» меняется на противоположное. Причем отбирается единственный интересующий слушателей спектр.

В смысловом отражении особое внимание взгляду, поскольку речам доверять не стоит, они лишь отражение отражений. В суждениях преобладает внешние признаки: подчеркнутое внимание одежде, строю речи, подбору употребленных слов произносимых с особым тщанием. Только нюансы, детали, мелочи могут рассказать правду. Достаточно намека на возможность определенного поступка или будущих отношений, чтобы они превратились в «общеизвестный факт».

Так воспринимает мир особый тип личности, клетка аморфного сообщества получившая возможность поупражнять свою фантазию. Фантазии и домыслы словно в ревербераторе раздуваются, наслаиваются друг на друга, превращаясь в нечто фантастическое, невероятное. Тем не менее этим слухам верят больше чем правде, даже если противоречат фактам, очевидному, зато идеально соответствует стереотипу, внутреннему архетипу представления о жизни провинциала.

Не стоит удивляться популярности «мыльных опер» на латино— или североамериканский манер. Переселенные в мегаполис люди местечка не утрачивает своей сути, но ограниченны в главном удовольствии — в возможностях вуйаризма. Ведь «соседи» уже существа случайные, «нарушение норм» скорей правило мегаполиса чем исключение, поэтому «не интресно», раз сосед реагирует не так, как реагируешь ты.

«Мыльные оперы» предоставляют суррогатную иллюзию наблюдения «чужой» («соседской») жизни организованной сценаристами по всем правилам событий достойных превратиться в слухи: кто, с кем, когда, где, от кого, кому et sic in infinitum[126]. Сериалы рассказывают «о главном»: о скрытой частной жизни «людей как мы». Созерцание зеркала экрана, дало наконец полную иллюзию «истинного» существования зазеркалья, победив эрзацы романов с продолжением, дамского и криминального чтива. Обыватель не то чтобы не замечает разницы между событиями сериала и «правдой жизни», он отдает предпочтение «мылу» как отражению собственного внутреннего мира, тем самым осуществляя стремление «подглядывать за самим собой» — обольщаться самолюбованием. Телесериал его мечта о «времяпрепровождении жизни». Подсмотренные страсти с красивостью пошлости вынесенной на экран.

Увлечение сериалами лишний раз доказывает виртуальность мира провинциального сознания. Сотни «мыльных опер» поглотили свободное время некогда буйной Латинской Америки. Заняли умы большей части взрослого населения в то время как значительная часть молодежи погружается в мир компьютерных игр, а население развитых стран все глубже подсаживается на «иглу интернета». Прогресс в области СМИ и коммуникаций сделал естественным переход зазеркального провинциального сознания в мир виртуальной реальности.

Третий — опасный род слухов, обычно потрясающий провинциальную жизнь. Известия о «чудовищных» нарушениях норм морали. Выхваченные (подсмотренные) реальные факты скрытой «частной» жизни не предназначенные к разглашению. Нарушение нравственности состоит не столько в самом проступке — «все грешны» — но в открытии факта проступка миру, что воспринимается как акт эксгибиционизма. Обнажение перед зеркалом rumor publicus в чем видится вызов обществу, покушение на устои. Своего рода бунт. Естественно, подобные акты подлежат всеобщему порицанию, одновременно вызывая тайную зависть, скрытое стремление индивидуумов выйти из-под опеки всевидящего ока, встать над толпой попирая ее.

Реальных рычагов пресечения «безнравственности» в руках общества немного. Власть в провинции часть жизни, поскольку все представители власти одновременно являются соседями. Обращение к властям означает отстранение власти от жизни, что наносит больший вред обществу, чем обвиняемому. К тому же в силу вступает Закон, с ним отношения особые. Закон сильно разнится с общественной моралью. Тяжба может затянуться, наказание оказаться недостаточно жестким или наоборот слишком жестоким. К закону прибегают в экстренных случаях против особо злостных, неисправимых нарушителей. По той же причине редко прибегают к самосуду. Церковь может грехи отпустить, с Богом легко договориться — что знает каждый.

Единственным действенным рычагом воздействия остается Общественное Мнение. Для натур плоть от плоти этой среды кроме своего городка не существует иного мира. Общественный остракизм выкидывает индивида из мира делая бессмысленным существование. Дом, накопленное богатство, семья теряют смысл. До поры в них можно укрыться, но спасительная ячейка семьи оказывается так же отторгнутой, выкинутой из мира территориально оставаясь в нем. Можно переехать в иной город и начать все с начала, но тогда утрачивается большая часть социальной части богатства, главное в котором достигнутый статус «достойного члена общества». Общественное осуждение, превращение в изгоя может довести человека до самоубийства, поскольку развивает чувство отчужденности, особую болезнь под названием «постылось жизни» — taedium vitae[127]. Хрестоматийный пример: средневековая Япония, где самоубийство в подобных случаях считалось обязательным.

Для натур независимого образа мысли общественное осуждение имеет вполне осязаемую сторону, даже если исключить устройство мелких пакостей, массированное применение которых кого угодно сведет с ума. В арсенале средств общественного воздействия припасен круговой бойкот означающий расстройство дел, банкротство, разорение, нищету. Пока не обратишься в пыль земную тебе черствой булки не продадут.

Не удастся искупить свою вину повинившись перед «всем миром» (как в деревне). Провинция организм аморфный не имеющий жесткой необходимости к сплочению, потеря одной клеточки не таит в себе угрозы разрушения всего сообщества. Потому кроме публичного покаяния провинившийся должен демонстративно понизить свой статус, позволить каждому вытереть о себя ноги, затем долго демонстрировать самую высокую мораль, изображая смирение и покаяние. Такого поведения ждет «зеркало», именно к этому приводят вращающиеся вокруг вихри скандала. Фантом проступка будет еще долго циркулировать по лабиринтам. Только время сотрет остроту, приглушит детали драмы. Общество замрет в ожидании следующей встряски и следующей жертвы. Очередной скандал «отменит» предыдущий, но не сотрет пятна с «героя» до конца дней.

Подобные встряски время от времени необходимы для подкрепления провинциальной морали путем единения «столпов общества» в едином порыве осуждения, для ощущения «массами» собственного превосходства над нарушителями. Для всеобщих излияний праведного негодования накопленного за годы давления общественного диктата. В скандале общественная мораль кристаллизуется встав в оппозицию «нравственность — недопустимый проступок», заставляя всех публично выказывать громогласное осуждение, одновременно служа громким предупреждением каждому своему члену: «поосторожней, не то и тебя так» — «все не без греха». Общество и боится и ищет таких скандалов. Живет в их ожидании, не желая их вскрытия и зная о неизбежности.

Существуют вполне легитимный род скандалов, предоставляющий каждому дать выход накопившимся эмоциям. Устроить взрыв эмоций показав «истинное лицо». Затаенное лицемерие вырывается наружу: «мы давно знали, что они сволочи», — рассуждают стороны. «Мы выведем их на чистую воду, пусть все узнают». Самомнение возрастает в конфликте поляризующем эмоции.

Наиболее часты споры из-за раздела наследства среди родственников, тянущиеся годами, приводящие к разрывам, даже дракам и убийствам. Имея законное право поскандалить никто не хочет уступать, боясь потерять лицо.

В редких случаях наследство большое, то есть дает возможность осуществиться мечте провинциала мгновенно вознестись над всеми. Такой шанс нельзя упускать ни в коем случае. Иначе общественное мнение тоже осудит. Ведь глядя на взлет соседа остальные испытывают невероятную гамму чувств: «значит такое возможно! Значит и я однажды…», «повезло дураку! недостоин он такого богатства. Я же знаю — ведь он…», «я бы на его месте не так эти деньги потратил…», «вот скандал так скандал, чуть до смертоубийства не дошло…», «не так то это и много, вот если бы миллион…». До бесконечности.

Свары возникают и по ничтожному в денежном выражении наследству. Наследство — лотерейный билет выпадения выигрыша по которому ждут годами. Большое наследство законный повод материального возвышения в глазах соседей, в свою очередь тешащий самолюбие наследователя. Своего рода «божий дар». Упустить его значит опростоволоситься, опозориться навек. С другой стороны уступить в мелочах — унизиться. Публично означить себя как дурака, труса, бесхарактерную тряпку. Тяжба втягивает человека без остатка, становясь смыслом его жизни, давая «реальное» занятие. Столь же законны и конфликты между соседи по проведению границ. «Где стоять забору». Уступать обычно никто не намерен.

Подобным (скандальным) образом воспринимается вторжение в мир отражений чужака, который по определению не такой и никогда не сможет стать подобным другим. Чужак — заведомо искаженное, «дурное» зеркало. Будь то целый мир чужаков организованный по тем же законам зазеркалья. Но они «Другие». Не принять их, изгнать означает сохранить свой мир в целостности. Здесь приемлем весь спектр скандалов: от тихого презрения, до погрома.

Скандал — символическое «разбитие зеркала», поскольку зеркало одновременно достоверность и обман. На правду надо периодически обижаться, хоть на зеркало пенять, как известно, да при кривой-то роже. Иногда надо резать правду-матку в глаза, рубить с плеча etc. Иными словами бросать взгляд на мир не смотрясь в зеркало, а воспринимать адекватно. Но только бросить взгляд, убедившись что реальный мир все еще существует. При длительном созерцании реальности зазеркальный мир разрушится представ в истинном свете. Зеркала превратятся в прозрачное стекло.

При длительном отсутствии скандала, зазеркалье покрывается рябью ссор, где противники выступают по отношению друг к другу как занавешенные зеркала. «В упор друг друга не видят». Основным орудием ссоры выступает не столько клевета, сколько частички правды о противнике.

Правда необходима даже с самой прозаической точки зрения — для ведения дел. Иначе убытки, понижение материального статуса. Провинция и здесь находит выход. Но не в осознании истины, а через ступени доверительности, в дозированном к ней приближении. Поскольку всей правды провинциал не скажет и самому себе. Будет говорить, только то «что надо сказать в таких случаях».

Существует четвертый вид слухов — самый редкий. «О происходящем вне зеркал», то есть во внешнем мире. Провинциальный мирок устроен и отрегулирован идеально, в нем не существует внутренних причин могущих его разрушить. Все угрозы могут приходить только извне. Внешний мир заведомо воспринимается как угроза и плохие новости «оттуда» педалируются, раздуваются, словно предвестники грядущего конца света. С дугой стороны большой мир привлекает и манит если привносит дозированные изменения, если рассказывает о чудачествах и курьезах, иными словами повествуя о «Других» за которыми тоже интересно подглядывать, одновременно идентифицируя себя как «Мы».

Подобную схему описывал Лакан вводя понятие «Другой» для идентификации «Я». Допущение вполне обоснованное, поскольку исходит из индивидуалистической установки ценностей западного мира. «Я» поставлено в центр психологической вселенной и у Фрейда, и у Лакана.

Однако источник идентификации человека в социуме, где любое «Я» определяется как «Мы», следовательно «Другой» — «Другие». Человеческие дети, воспитанные животными — «феномен Маугли» — определяют себя как особь воспитавшего их вида: собака, кошка, обезьяна, волк, и воспроизводят идентификацию соответствующим поведением. Для них «Я» часть стайного «Мы». Адепты лакановской школы в данном случае утверждают, что подобные особи только генетически являются людьми, по психике звери, что только человеку присуще полное осознание своего «Я». Но это представление о человеческом «Я» может быть сформировано только посредством «Мы», т. е. человеческого социума.

Только Бог может разрушить «зеркальный лабиринт» — то есть проявления Его гнева: войны, катастрофы, иные бедствия при которых люди должны взглянуть на все трезвыми глазами, воспринимать случившееся адекватно. Страх бедствий в Провинции есть не только боязнь собственно испытаний и трагедий, но еще дополнительная боязнь потери собственного мира-мирка, боязнь оказаться «голым», «самим собой» на глазах у всего мира. Явить свое «истинное Я» и увидеть «Я» других. Может так статься, что на свет из расколотого стеклянного мира выйдут монстры, до поры скованные цепями общественного мнения. Но существует способ их обуздания — коллективное сплочение, слияние в Толпу.

Отражение приходит в семейные отношения. Как иначе соблюсти стереотип? В известных внутрисемейных групповых рамках: родители-дети, мужчины — женщины, семья — родня истинное приближение существует при соблюдении клановых законов тайны внутри семьи, между друзьями, собутыльниками, соучастниками… Конечного приближения не существует, поскольку все отражения при формировании личности наслаиваются друг на друга. Если снять все луковые кожурки отражений, то откроется слаборазвитая обывательская, ханжеская, эгоистичная личность лишенная всякой индивидуальности. Хайдеггеров «man»[128]. Все мыследвижения организованы извне чужими суждениями-отражениями.

Если движение общества не организуют но лишь поддерживают самые сильные личности, что создает эти наслоения? В первом приближении традиции поскольку (и это успокаивает) всякая мораль даже ханжеская устанавливает нормы и уровни, в том числе образовательные, нравственные и религиозные, которых следует достигнуть и сохранить — пронести через всю жизнь, мало того, привить детям и внукам. Успехи в образовании, карьере и бизнесе при учете не слишком быстрого взлета легитимным образом уже возвышают одного над другим, быстрое и нарочито легкое превышение этих социально-нравственных уровней есть тот же бунт против общества.

Дети это и генетическое совмещение отражений отца и матери, и сознательно прививаемое отражение родителей. Те, в свою очередь, отражение своих, и воспитаны ad modum[129]. Бесконечный ряд ведет к пестованию культа некого мифического предка, основоположника фамилии, растворение в генеалогическом древе и сетевых родственных связях. Городской первопредок не несет жесткого тотемического начала, очень многое определяющего в жизни первобытного рода. Предок лишь одна из многих проекций, отражение прошлого в будущее, где настоящее лишь зеркало для этого отражения, что сильно рознит провинциальный город со столицей, где взгляд на прошлое всегда воспринимается с позиций будущего, а будущее представляет собой амбициозные мечты разобщенного с обществом индивида, в свою очередь являющиеся тенью его прошлого.

Временной континуум в провинциальном сознании пребывает в статике. Общественное мнение стремится к стабильности и страшится перемен пытаясь остановить бег времени. Время подрывает хрупкое сообщество постоянно разбивая зеркала. Много раз осмеянный и осужденный моралистами меркантилизм провинции в известной степени бескорыстен, направлен на консервацию устоев, на укрепление все время размываемого нравственного фундамента «дома-крепости». Чрезмерное богатство возвышает над всеми — тот же вызов обществу. Погоня за ним во все тяжкие создает недопустимое ускорение, граничащее с революционным порывом. Достаток есть достаточное — не чрезмерное богатство. Не беспокоящее, не подрывающее устои и нравственные нормы. Потом добытый достаток означает личную страховку каждой семьи от потрясений не так уж частых в провинции. Может быть потому не частых, что припасов для борьбы с потрясениями накоплено с троекратным запасом.

Погоня за достатком — с одной стороны игра отражений, соревнование с соседями. С другой — нехитрая игра обывателя с самим собой: «упорный труд — законная награда». Доходное времяпрепровождение, приносящая еженедельные призы покупок: новых игрушек в виде кофемолок и кофеварок, подушек и кроватей, обнов и прочая… Игра в стяжательство главное связующее звено с реальностью, с грубой, но все же подчиняющейся материей. Подчиняющейся труду, трудом организуемая, и большей частью своей переносимая в мир «дома-семьи». Nil sine magno vita labore dedit mortalibus[130].

Распахивается еще одна бездна — Страх. Страх не бедствий и лишений, но некого «черного дня» на языке обывателя означающий отсутствие платежных средств. За слишком долгим «черным днем» последует развал дома, превращающегося в карточный. Безнадежность нищеты. Страх падения «вниз» — в финансовую пропасть. Еще более страшный чем взлет. Утрата «соседского» мира навсегда поскольку бедность в этом мире порок, нарушение самой главной добродетели трудового накопления. Бедность воспринимается не как социальное, но исключительно нравственное явление. Нищета лишь внешняя сторона, за ее фасадом всегда подозревается скрытые пороки лености, праздности, пьянства, мотовства, игрового азарта, разврата, то есть гульбы на стороне осуждаемой не как сексуальное деяние, но растранжиривания семейного богатства «на девок».

Несть конца перечню пороков ведущих к краху. К поркам относятся и разнообразные занятия, не приносящие дохода: дорогие увлечения, творчество, «бесплодные фантазии». Сиречь блажь приносящая семье одно разорение. Без семьи же не существует дома «как у людей». Табуируется даже истовая религиозность почти всегда влекущая нестяжательство. Истовой вере противопоставляется религиозное ханжество как еще один предохранительный клапан от однажды ворвавшегося в зеркальный лабиринт и многократно отразившегося разрушителя мира богатства Савонаролы.

Всякие чудачества в этом мире опасны именно потому, что кажутся опасным балансированием над бездной нищеты. Вредные, опасные, заразительные игры. Увлеченный человек может забросить зарабатывание на жизнь, на дом, на семью, тем схож с самоубийцей и с детоубийцей. Опасен! Провинциал более всего боится прослыть странным, смешным, поскольку «прослыть» в мире отражений уже «стать» или «быть».

Единственной легитимной страстью здесь становится плохо скрываемая зависть, вновь реализуемая через порок стяжательства. «Быть как все» одновременно означает «Быть не хуже других». Несколько предметов превосходства подобно линзе фокусируют в себе желание стать primus inter pares[131], что в истоке выражения означает «стать королем», калифом на час. Неким призрачным образцом для подражания, пусть временного идеала.

Если впавшая в религиозный аскетизм Провинция в исключительных случаях может свернуться улиткой, то правилом является движение изнутри перламутровой раковины наружу, бесконечно повторяя одни и те же витки жизни, становящиеся с каждым разом все толще: образ рога изобилия извергающего все увеличивающийся поток жизненных благ. Стабильность существования легко заменяется стабильностью приращения, вечного приобретения и расширения, если это позволяют производственные и финансовые возможности цивилизации. За неимением достаточных средств, возможна раскрутка кредитной спирали, тоже бесконечной, засасывающей самые благополучные обывательские общества.

Страх «черного дня» сменяется страхом остановки, боязнью «нулевого прироста уровня жизни» порождая пресловутые rat race[132]. Парадоксальным образом этот страх назван «верой в прогресс» и положен целью существования homo urbis. Эту истину вам на пальцах докажет любой современный политик, сегодня всякая борьба становится борьбой за «рост уровня жизни населения». Вопрос в частностях: каким способом и какой именно части населения.

Страхи провинции не реальные страхи перед действительными несчастиями, бедствиями, поджидающие селянина или жителя леса. Страхи гнездятся внутри человека, произрастают из внутреннего мира. Сам человек с его необузданными желаниями и страстями представляется и является самой большой опасностью, будучи наделен действительной свободой, может разрушить этот мир. Потому свобода в этом мире всегда тотально ограничивается самыми жестокими (точнее — липкими) рамками: общественным сознанием, всеобщим мнением, жесткими нормами морали, переступить которые могут только единицы.

Провинция идеал гармонии внутрисоциальных отношений где человек огражден но не удален от природы, помещен в социум почти лишенный насилия и основной элемент принуждения — общественное мнение. Где индивид задействован в этот социум. Где невозможно обойтись без культуры, не «высокой культуры» столиц но базовых ее элементов. Провинциалы не могут без морали, пусть и с сильным элементом ханжества, без столь же ханжеской религии — необходимой как дополнительный элемент общения в церкви, как источник дополнительных условностей, моральных норм и установлений, но особенно, как неиссякаемый источник различных обрядов и празднеств. Не могут без минимального интеллекта, в тоже время не испытывая особой нужды слишком часто интеллект напрягать.

Может создаться впечатление будто автор из непримиримого осуждения провинциального сознания впадет в его идеализацию. Отнюдь. Провинция ключ к пониманию обыденного существования человека, когда складывается иллюзия, что такую жизнь задают традиции, нравственность и религия. Что не так. Эти три кита лишь окрашивают жизнь в самые разнообразные колориты: от древнеримского до китайского или до современного американского.

Фантасмагория провинции отвечает на глубокий философский вопрос. Вопрос о смысле жизни человека. Не философскими максимами и сентенциями, но образом, укладом, самой организацией жизни. Отвечает с одной маленькой оговоркой: о смысле жизни подавляющего большинства людей, но далеко не всех. Насколько этот стиль существования является целью жизни или, наоборот, базой для дальнейших возможно весьма рискованных поисков смысла — вопрос в данном контексте излишний. Если представить идеал «просто жизни», то лучше Провинции не сыскать. Люди ограждены от стихий, от невзгод непосильного труда, от глубоких трещин цивилизации, ее «проклятых вопросов».

Провинциальные обыватели посильно трудятся, живут в достатке, строят дома, растят детей, украшают жизнь, обставляют дома, ухаживают за палисадником, следят за порядком, блюдут мораль, ходят в пивную по субботам и в церковь по воскресеньям.

Люди сами создали этот мирок. Все глобальные вопросы, вселенские амбиции не их ума дело. Они равно удалены и равно приближены ко всему, на дистанцию баланса, стойкого равновесия. Удалены от дикой природы на безопасное расстояния, но живут невдалеке от нее, чтобы не идеализировать, но знать ей цену и использовать по-хозяйски. Их не заманишь на поселение в лесу или в деревню, для них это не какое-то иное состояние жизни, но понижение в статусе. Ученье стоиков редко находит приверженцев в их среде. Их полис невелик, но самодостаточен. Уютен. Для них это и есть Город, вершина цивилизации, венец стремлений человечества.

Таким образом второе приближение к сути провинциального «man» — отсутствие всякой иной основы кроме архетипа самого человека.

Что подтверждает современное бытие. Оставляя в стороне глобализим, геополитику, столкновение религий, идеологий, цивилизаций можно увидеть, что является penctum saliens[133] современной политики. Декларируются странами «идущими в авангарде прогресса» установление повсеместной демократии и соблюдение прав человека, a priori подразумевает, что люди должны «жить в мире, достатке и благополучии». То есть в спокойствии как внутри— и внешне— государственном, социальном, в личной безопасности, в сытости, комфорте, без потрясений. Таков идеал для 99 % политиков, именно такую жизнь они обещают своим избирателям, именно этого ждут от правителей подданные. Социалиста «беднейшим слоям трудящегося населения», для либерала — «экономически активной части населения», т. е. для «среднего класса» и толстосумов. Консерватор обещает возврат в «старую, добрую, нормальную жизнь», националист — «жизнь обывателя без пришельцев». Даже «имперский государственник» и тот обещает возвысить «простого гражданина» до хозяина мира, подразумевая, что богатства мира поплывут к обывателю сами собой.

Оставшийся 1 % политиков обещает радикальной молодежи «освобождение» от диктата условностей обывательской морали, жизнь полную «кайфа, братства, приключений и секса» играя на молодежных комплексах.

Что это как не идеалы провинциального мироустройства и образа жизни? Ради их воплощения политики устраивают грязные закулисные игры, развязывают войны. А большая часть населения готово все «терпеть и прощать» своим вождям, покуда те стараются ради «мира, процветания и благоденствия». Для личного мира буржуа, личного его процветания и благоденствия. Если ради зазеркальной жизни надо бросать бомбы где-то на другом краю земли, пусть бросают, пусть забомбят дикарей обратно в каменный век лишь бы не росли цены на бензин и бананы. Ведь никто не знает сколько надо человеку для достатка. Провинциалу всегда будет не хватить еще чего-то для полного счастья, еще какой-нибудь вещи, вершка земли, еще одного благосклонного кивка начальства. Осознающий себя вечной посредственностью вечно будет выбиваться «в люди», бесконечно «повышать свой уровень жизни». И все для жизни «как все». Тихо, спокойно, сытно, уютно.

Новый Единый Мир принято считать «Большой Деревней», но вернее назвать его «Большой Провинцией», «Большим Местечком» или «Всемирной Пеорией», «Урюпинск Magna[134]» поскольку в новом мире главенствующим становится никое не деревенское а провинциальное сознание. За примерами далеко ходить не надо, достаточно взглянуть на вывески «всемирно известных фирм» вокруг. Прохладительных напитков и алкоголя, пива, сигарет, автомашин, бытовой техники, мебели, одежды всего-всего на свете. И конечно «ресторанов-закусочных», надо же так умудриться: «и вашим — и нашим», еще «хижин-дворцов» не хватает на потребу вселеско-ханжеской скромности и гордыне обывателя. Как только дело доходит до «типовых строений», всего типового как у людей, с подглядыванием за чужие занавески и в кастрюли — так речь непременно идет об отраженном сознании. Не важно что оно одинаково может изобрести мещанский коммунизм в коммунальных квартирах, или полное удовлетворение потребностей во всемирном масштабе, чтобы все курили сигареты сорта «как у людей», пили и ели в «Макдональдсах».

Словно сама Природа заложила в человека программу пройти через первобытную и деревенскую стадии, начать строить города, чтобы жить в них в свое удовольствие. Во всяком случае так считают живущие в них люди. Идеальное место поселения оказывается тупиком.

Конечно современные политики все отлично понимают: и мировые проблемы, и новейшие политические теории, тенденции и все такое прочее. Их публичные политические программы — сплошное лукавство ради обретения и сохранения голосов избирателей. Но лозунги продукт одноразового потребления если не подкреплены реальными политическими шагами. Политики ныне соревнуются в ублажении провинциального сознания: повышают уровень жизни, комфорт, «социальную защищенность», безопасность общественную и личную. Растят обывателя наполняя его кормушку и ограждая от стрессов словно свинок жировой породы. В место реальной информации напускают в зеркальные лабиринты легко усваиваемую «пищу для ума» — «развлекалочку». С тупым общественным мнением проще.

Стоит напомнить политикам-популистам о существовании нескольких видов морских кишечноротых — книдарий (или гидрозой) склизких и прозрачных как стекло. В стадии развития личинок-планул похожи на рыб, имеют нервную систему, могут плавать, прятаться или убегать от хищников, находить еду. Стоит планулам подрасти, нагулять тела, как личинки начинают искать камень где прикрепиться. Закрепившись книдарии заживают новой жизнью весь смысл которой состоит в прокачиваньи через свою кишечную полость воду с планктоном и в глотании свободноплавающих кусков более крупной пищи. В начале рта-кишки образуется ободок со стрекательными отростками чтоб самих не съели. Так гидрозоям суждено провести остаток жизни: навсегда прикрепившись к одному месту, фильтруя пищу, грозя хищникам. Нервная система книдарий отмирает и поглощается телом без остатка за ненадобностью. Если бы не позывы к выбросу очередных порций спермы и неоплодотворенных личинок, то жизнь их длилась бы вечно.

В природе действует принцип универсальности: повтор морфологии одних систем с других. Прекрасный пример для всего человечества провозгласившего своей главной целью «неуклонной рост уровня жизни». Даже религиозные общества с их прозелитизмом и мессианством, даже колонизаторы с их «цивилизаторской миссией», не говоря о коммунистах или фашистах с всемирными идеями кажутся по сравнению с целью современного общества просто святыми подвижниками во имя высшего смысла. Ведь никто из них не провозглашал своей целью сознательную деградацию. Хоть и кончались их потуги пеплом по ветру.

Стоит «утешиться»: так не бывает. Не бывает спокойной и сытой жизни всего общества практически лишенной духовных потребностей на продолжительном отрезке исторического времени. Засидевшегося гидрозоя однажды сожрут или он сам потеряет потенцию и вымрет. Что имеет сегодня «цивилизованный человек» в виде катастрофической депопуляции. Иногода случается что следующее поколение книдарий мимикрирует в медуз или в планктон, путешествует пока не найдет новый камушек для следующего «сидячего поколения». А изменившиеся условия среды жестко ставящие вопрос выживания вновь вызовут к жизни поколение гирозои похожее на мудрых рыб.

Что вполне здраво, естественно, даже необходимо для небольшого городка, даже для небольшой страны, зажатой меж крупных соседей, невозможно на уровне стран-лидеров. Отомрет нервная система. Клетки мозга сменятся клетками жира. Остается мутировать «в медуз»: не только обывательское сознание становится всеобщим, но «столичное» тоже все сильней вторгается всюду, населяя «зеркальный лабиринт» различными сложными образами, созданными отнюдь не в Провинциях но в Культурных Столицах.

Структуру провинциальной жизни задает городской тип отношений, относительная, не чрезмерная концентрация популяции в поселении, поскольку огромные столичные города прошлого — не самые большие провинциальные городки настоящего. Сам тип отношений формирует (концентрирует) в себе черты, так или иначе присущие другим типам поселений.

Насколько действенно общественное мнение (отражение) в театре, именуемом деревней, где роли всегда однозначно задают реплики и поступки персонажей? Или в лесу, где вообще отсутствует прямое отражение, как таковое — лишь прямой, действенный контакт со средой?

Или в столице, системе изначально динамичной, потому не слишком устойчивой, более того, парадоксальной, ибо покой это смерть столицы, залог ее устойчивости — интенсивное движение. В вовлечении в себя, в свои орбиты, в шестеренки механизма разнообразных форм власти своих членов. Откуда следует необходимость постоянного изменения политических линий, самого облика столиц, изменения столичных жителей в соответствии с требованиями времени. Условия успешного существования жителя столицы постоянное изменение собственного статуса: образовательного, социального, семейного, материального. Всех статусов на ступеньках самых разных карьер.

Но какой столичный житель избавлен от контакта со средой — пусть пульсы и ритмы природы заменены для него динамичной людской средой, скорей враждебной к нему, чем благоприятной. Избавлен от отражения в общественном мнении или от маски-роли?

Иное дело, что мнение это постоянно меняется в зависимости от того, насколько хорошо или плохо житель мегаполиса играет свою роль, а маски и роли для него припасены столь разнообразные, равно как и репертуар пьес, разыгрываемых на столичных подмостках.

Провинциальная психологическая модель более развита по сравнению с деревенской поскольку лишена жесткой социальной роли. Человек здесь формально атомарен, обязан иметь все присущие человеку признаки, в том числе и цельную психику (сумасшедший по определению не может быть ровней обывателю), и все психологические атрибуты (правда, без особых глубин), что проявляется в презрении к «деревенщине». Провинциал презирает всех, кто ниже него, завидует всем кто выше. Провинциальное сознание проще («ущербней») по сравнению со столичным. Более того, сознательно стремится к упрощению чтобы не «усложнять жизнь», ибо сложность мысли есть заразная болезнь чудаков.

Именно собственная простота вызывает чувство ущербности провинциалов, их зеркало не в силах отразить все сложности столичного образа мысли, изощренность мышления, что оборачивается агрессивностью к отношению к различным столичным штучкам… или копированием самых «ярких», бьющих в глаза образцов. О, пресловутые провинциальные моды! «Бездна вкуса»!!! Примечательно, что моды эти «работают» (т. е. производят ожидаемый эффект) только в «своем кругу», кругу знакомых. «Провинциал» идущий по улице большого города по привычке отслеживает в окружающих отражение самого себя. Но большинство прохожих он видит в первый и последний раз, столичные жители независимы в своем мнении от того более искренни в первых реакциях на провинциала. Тысячи встречных лиц мелькают перед ним словно маленькие зеркальца вращающегося дискотечного шара для создания световых брызг. Не успев зафиксировать свое внимание, прохожий тут же отвлекается на что-то другое, успев однозначно отреагировать на причудливого провинциала для которого смотрящие на него люди с одинаковым выражением лица становятся похожи друг на друга словно две капли воды.

Такая реакция не устраивает провинциала: он в городе не для дел, но чтобы «на других посмотреть и себя показать», а естественную негативную реакцию на свою полупризрачную персону принимает за высокомерие и спесь «столичных штучек».

Можно обвинить провинциальную модель сознания в маргинальности, поскольку она не столь организует жизнь, как деревенская, и не столь многопланова, как столичная. Ни то, ни сё: не деревенское и не «современное цивилизованное». Но провинциальное сознание самодостаточно — потому оригинально. Зациклено на себя, на круг своего местечка, как некое вогнутое, даже шарообразное зеркало.

Город есть специализация. Соседи имеют городские профессии слагая мелкобуржуазный мир разных по занятиям и положению людей движущихся по разнонаправленным векторам. Провинциальное сознание нивелирует векторы создавая связанную воедино общность, каждый обитатель которой формально связан с соседом только местом проживания. Тем не менее единое сознание заставляет членов этого сообщества действовать, поступать, даже мыслить в общепринятых рамках не прибегая к принуждению и насилию, в конечном итоге снижая уровень социальной напряженности.

Провинция не извергает таланты с такой силой, как деревня, но хоронит их пытаясь «организовать», сделать коллективным лицом для остального мира. Будь то живопись, литература, музыка, — стремится всякий талант согнуть, типизировать под себя, в тоже время раздуть свою значимость до вселенских размеров раздувая посмертную славу «местного гения» на пресловутых музейных «родинах писателей и композиторов». «Они любить умеют только мертвых».

В характерным для провинциала высказывании: «не считай себя умнее других», подразумевается: «Ты унижаешь нас своим умом. Будешь умничать — это для тебя плохо кончится» Естественное желание для отражения всего во всем: «протереть зеркало».

Умный человек выводит из зеркального лабиринта в реальность где живут и умные и глупые, образованные и невежды. Умный человек должен быть всеми признан за такового — тогда его сочтут «умным». В провинции такое возможно только в варианте «ты начальник — я дурак». Выставлять свой ум в провинции означает не быть умным, но выказывать свое превосходство. Что означает для всех «вести себя «как умный», «умничать в укор другим».

«Мы тоже умные, но не показываем это никому, и другим не дадим унижать нас подобным образом». Действительно, умный человек и так поймет насколько силен рикошет от выставленного на показ ума и не вступит в пререкание с дураками. Однажды выйдя больше не войдет в зеркальный лабиринт. Правда если достанет сил на гордое одиночество, на противостояние. Общественное мнение может сломить даже умного, принудить «опроститься» под всеобщий эталон.

«Отраженное сознание» в интеллектуальном мире претерпевает невероятные метаморфозы. У Льюиса Кэрролла становится утонченной интеллектуальной игрой, выстраивает парадоксы отражения создающие лабиринты смыслов по которым блуждает девочка Алиса из «приличной семьи» английской провинции викторианской эпохи. Кэрролл идеализирует мирок провинциальных университетских городков, «отражает» его в мире своей научной фантазии, поскольку не желает взглянуть действительности в лицо. К чему реализм если вышло столь чудесно, хотя на поверку оказывается, что реальный мир провинции фантастичней любой фантазии о нем. Но, не случайно карточные домики рушатся и путешествие Алисы заканчивается когда она осознает, что мнение сказочных персонажей ей не страшно и не имеет для нее никакого значения. Глубокий смысл.

Гениальный певец теплых блестящих кафелем печек и кремовых занавесок способных оградить от Революции — Михаил Булгаков. Его главный роман «Мастер и Маргарита» по праву можно считать наивысшей апологетикой мещанства. Как сказал о нем Э. Лимонов: «Хрустальная мечта обывателя: возвысить свое подсолнечное масло, примус, ночной горшок, ЖЭК до уровня Иисуса Христа и прокуратора Иудеи…» Что оказалось удивительно созвучно времени выхода романа в свет — поре меркантилизации советского общества.

Булгаков берет «чистое зеркало»: образец высшей духовности Иисуса Христа. «Истинный образ» Иисус не оставил по себе ни строчки, поэтому явлен только со слов (в отражении) других: в евангелиях, посланиях апостолов и устной традиции. Из-за множественности отраженный в отражениях его «истинный» облик «теряется». В беседе на Патриарших звучит тезис, что его не существовало вовсе. Цель романа: отбросив отражения — «сотря случайные черты» вернуть «истинного Христа» современности погрязшей в бесовщине социума под пятой безбожной власти. Достойная пера Зощенко сатира на современников обличает жизнь утратившего Бога обывателя (на самом деле не бога а ханжескую мораль) и не получивший взамен иной «духовности», даже дьявольской.

Герои Зощенко и Булгакова, отчасти Ильфа и Петрова в разоренной послереволюционной стране отчаянно борются за восстановление разрушенного личного удобного мирка, видя в нем залог личного спасения. Только Булгаков видит восстановление гармонии этого мирка во Христе, Зощенко — избавление от ханжеской морали в «советской нравственности», чуть позже — в психоанализе собственного извода, Ильф и Петров — в следовании социалистическим идеалам. Поскольку мещанские типы лишь утрированное сатириками реально существовавшее массовое явления, из сатиры 20-30-х гг. можно многое узнать о 37-м годе. Кто и с какой целью писал доносы и почему доносительство приняло массовый характер.

Ленин (тоже провинциал) хоть боролся всю жизнь с крупным капиталом — очевидным врагом, более всего ненавидел родной ему провинциальный мир. Самая едкая критика, самая непримиримая, доходящая до мелочности ненависть Ильича направлена против «мелкобуржуазности», ее распознавание всюду, изобличение и уничтожение. Если в борьбе с капиталом Ленин опирался на фундамент трудов Маркса и Энгельса, то в сражении с провинциальным сознанием больше полагался на личные впечатления детства и юности. Даже в сильно отредактированных цензорами от идеологии воспоминаниях современников Ленин предстает взбунтовавшимся провинциальным гением плоть от плоти, мысль от мысли провинции. «Вождь мирового пролетариата» ощущая себя «зеркалом марксизма» в России постоянно прибегал к метафорам зеркала, например в статье «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Венцом его философских изысканий стала теория искусства как «отражения действительности» в свою очередь являющейся отражением идей почерпнутых из диссертации об искусстве его кумира — Чернышевского.

В годы правления Ленина и в партийной жизни процветали всевозможные отражения в виде внутрипартийных дискуссий, в искусстве господствовал авангард — лабиринт отражений. Стоило власти и идеологии кристаллизоваться на основе ленинских максим, как очень скоро партия слилась в зеркальный монолит а искусство «социалистического реализма» превратилось в род постановочной фотографии «отражающей оптимизм окружающей действительности», затем вовсе сделалось «самоотражением» — настолько все произведения соцреализма стали похожи друг на друга.

Драма Ленина: всю жизнь непримиримый борец за правду занимался «разбиванием зеркал» стремясь обнажить реальность, представить все в истинном свете. Ради достижения цели в «тактических целях» пошел на искажение истины, а на склоне жизни оказался полностью изолированным от дела всей жизни своими же соратниками, получал тщательно фильтруемую информацию, оказался в «коконе лжи». «Борьба с зеркалами» дошла до буквальности: по свидетельству очевидцев Ленин последние десять лет жизни избегал зеркал, ни разу в них не посмотрелся. В тщательно воссозданных мемориальных комнатах не найти ни одного зеркала.

Ленин оказался прав в сути: реальный социализм рухнул под натиском «мещанства». Недаром именно «борьба с мещанством» стала последней крупной идеологической кампанией предшествующей Перестройке. Сам по себе социализм мог бы существовать сколь угодно долго, подобно древним Китаю и Японии, если бы не смотрелся в «западное зеркало». Подобно цивилизациям Дальнего Востока СССР был вынужден занавешиваться от мира «железным занавесом», оказавшимся лишь временной мерой. «Хомо советикусы» смотрели на витрину Запада как тогда и сейчас лишь малую но «лучшую» часть всего мира. По мере как революционный дух улетучивался, СССР превратился в провинцию Запада с преобладающим провинциальным сознанием, быстро воспринимавшую западную буржуазность, обезьянничая с «западного образа жизни». Дни реального социализма с этого момента оказались сосчитаны. Не капитализм победил, мелкобуржуазное провинциальное сознание разложило народ и правящую верхушку.

До поры Запад тоже с опаской поглядывал в «зеркало социализма», наблюдая в нем черты собственной деградации и старательно омолаживался перенимая то социальные гарантии, то бесплатные образование и медицину, и многие иные «завоевания социализма». «Запад» и «Восток» оказались двумя «зеркалами», друг на друга смотрящими и отражающиеся друг в друге. Социализм обуржуазился, капитализм социализировался. Благодаря «зеркальной конвергенции» возникли гибриды вроде «скандинавской модели

В противоположность Ленину его современница китайская императрица Ци Си, доживала свой век и век старого Китая в полном одиночестве поскольку никого на свете ни считала равной себе. По свидетельствам очевидцев императрица никого не пускала за свой стол: все для нее были «рожденными в травах» — низкорожденные, потому принимала пищу сидя перед большим зеркалом в павильоне «Мраморный корабль» отражаясь еще и в водах пруда. Только ее собственные отражения были достойны взирать на трапезу властительницы Поднебесной. Ну и кто она после этого?

Homo provincialis[135] — отражение единого, обобщенного, «идеального» человека — обывателя. В стеклянном лабиринте есть только зеркала отражающие не существующий на самом деле образ, но лишь фантом «идеального человека» в «идеальном мирке» который принимается за реальность.

«Optimus mundus»[136], мираж жизни насквозь пропитанной духом меркантилизма и стяжательства, жизни озабоченной обустройством семейных гнездышек обставленных слониками, бонбоньерками, плюшевыми диванчиками укрывающимися от взгляда с улицы за кремовыми занавесками с рюшечками. Самый фантастический мир на Земле. Провинция.

Деревня «del’arte»

Актерский театр, театр режиссерский, капустники, народные балаганы не входят данного исследования, поскольку главный театр человеческой жизни — деревня. Театр масок, следовательно — ролей.

Внешняя ролевая обусловленность малой сельской общины есть по сути специализация малого сообщества. Деревня — первая ступень подчиненной природы управляемой трудом, умением, агрикультурой. Но человек пока находится от нее в полной зависимости. Как принято говорить: зависит «от земли». По причине что главной заботой его, осью жизни остается сельскохозяйственное «производство». Забота par exilence[137] о желудке, о еде. Эта всеобщая уравновешивающая сила устраняет производственную специализацию оставив сообществу чистую психологию. Все члены сообщества заняты одинаковым делом — следовательно все равны, опричь нескольких специалистов: кузнеца, пастуха, шорника, знахаря и попа.

В обществе равных возникает дифференциация на основе психологических типов, и их постоянный ансамбль — рождается театр. Роли заданы на поколение и имеют свойство передаваться по наследству. Зрители и участники совмещены в одних лицах. Или почти совмещены: бездеятельная по причине немощи старость более склонна зрительствовать и критиковать, неразумная буйная молодая поросль — учится играть и искать своих ролей. Людям зрелого возраста, который в деревне наступает рано, роли «розданы» и уже не могут быть изменены равно как и маски ролей.

Типичные маски в деревенском театре: «лидер-вожак», «мудрец», «донжуан», «дурак» плюс «сумасшедший» (эти две роли в деревне строго разделены, более того, закреплены каждая строго по одной за каждой персоной — в деревне не место лишним ртам), «потаскуха», «горький пьяница», «мелкий пакостник», «воришка», «бедный, но гордый» и множество иных. Конечно «хор» — как в древнегреческом театре — все население деревне не занятое в конкретной «постановке». Чем больше в деревне жителей, тем больше нюансов и оттенков ролей — пресловутых «типажей» миллионы раз обыгранных в фольклоре, в прозвищах и прибаутках. Mundus universus exercet histrioniam[138].

Феномен сельской жизни выдвигает вперед или задвигает человека, имеющего ярко выраженную склонность к той или иной роли. То есть главную черту характера. Однажды выбранный путь накладывает нелегкий крест, заставляя принять его, нести всю жизнь. Чем талантливее человек, тем лучше он «играет», а излишнее старание при наличии успехов делает изгоем, выводит в ранг полусумасшедшего. Стереотип мышления сельской жизни, вообще замкнутого сообщества, определяет поступки в их ролевой окраске. Даже на пришлых деревня надевает маски: «городской», «бродяга», «калик перехожий», «конокрад», «торговец-офеня», «цыган» и другие. Все необычные определяется термином «чудак».

Вне ролевой классификации для сельской общины-труппы людей не существует. Omnes homines agunt histrionen[139]. «Роль» понятие скорей условное, по смыслу ближе к характеру, персонажу, типажу, маске. Роль «не по тексту» заданному сценарием, но в импровизации поступков, типе поведения, обусловленном внутренней иерархией сообщества и его горизонтальными связями.

Жесткая иерархия вынесенная из первичной среды более свойственна «большим» или «малым» типам семей, где роли хоть и существуют, но не столь явно выражены. В семьях ролевое поведение обусловлено иерархическими ступенями и нишами: «родители — дети», «муж-жена» и прочие, занимаемые при замене старшего поколения младшим с течением времени. Глава семейства всегда останется таковым сколько бы поколений старших сыновей не вступило в права владения хозяйством-домом. Однако «не выраженность» роли в семье обусловлена иной, более патриархальной альтернативой. Семья заимствована из глубин веков когда человек уже стал человеком и пробыл им довольно долго. Только дома крестьянин может на время снять маску. Разобравшись с домашними хозяйственными делами, все попрятав по амбарам, расставив по полочкам, наказав шаловливых детей и попинав жене, в общем — укрепив собственную власть и закрепив камни иерархии, хозяин может расслабиться: превратиться в обычного человека. Напиться, подурачиться, выкинуть все, что угодно. Кругом свои: только жена и дети. Ничто не выйдет за стены хаты. Только своим можно доверить главную тайну: «я не маска, я не орган общины — я человек». Но это тоже игра — все всем известно, но соседи играют роль что «не видят и не слышат».

Быть полноценным человеком внутри общины опасно поскольку становишься частью равной целому. Такое не прощается: в лучшем случае выселки, изгнание, если ни красный петух над крышей, а то и тихо забьют дрекольем в вечеру. Деревенские жутко недоверчивы несмотря на свою наивность. Круг их доверия не дальше жены и детей. Отсюда высокие и прочные заборы в деревне, которая, кажется, вообще должна быть сплошным кибутцем.

Для чего вводить вместо термина «сельская община» понятие «труппа»? Поскольку социальные связи представляют деревню все-таки во внешней среде, внутренние же взаимоотношения близки к игре. Единство действия во множестве ритуалов и предрассудков свято соблюдается в неизменности в неизменности самого действа.

Старость и смерть освобождают амплуа, делая роли вакантными, что вызывает постоянные но не столь частые, «актерские» свары. Пресловутая тяга деревни к «наиву» есть рисование масок и театральных ситуаций. Общественное мнение деревни, в отличие от Провинции не предполагает сокрытия каких-то семейных тайн, все и так всем известно. Отчасти от скученности, прижатости друг к другу небольшого круга людей, ограниченности тем разговоров и обмена мнений. Отчасти из-за предопределенности роли. Например: «у неумехи всегда все вкривь и вкось» — сломанная ступица в колесе его телеги воспринимается, как норма, а неожиданный «склад да лад», как настоящая сенсация.

Чужая семейная жизнь в деревне часть театральной игры, позволяющей другим семьям на время превратиться из актеров в зрителей, которые обращаются в подобие древнегреческого театрального хора, обладающего единым суждением, обычно «по совести». Мнение людей, исключительно «своих» — соседей, обычно родственников различной степени удаленности родства, в силу близких браков создающих иллюзию «большой семьи», «вселенского родства» не столько отражение в зеркале, сколько вынос на общую сцену внутрисемейных дел, расширение семейного круга до уровня родственной общины. Важно не отраженное мнение, но прямое, обязательно коллективное решение, «суд» сельского круга: «Что люди скажут, то и будет, как «обтчество» решит». Невозможно идти в труппе против всех. Маска не может существовать без других масок. Театр — без их совокупности.

Индивидуальность изначально прессуется маской, постепенно становящейся истинной натурой человека оставляя ему вместо истинной жизни ролевую. Что снимает огромное количество проблем поиска и выбора, разрешение которых весьма обременительно в малом сообществе вся жизнь которого подчинена работе, существованию в сельскохозяйственном цикле, заботах об урожае, взращиванию колосьев и потомства, балансу: «рабочие руки — рты». Обществе взятом в заложники процессов воспроизводства не только сельхозпродукции но и потомства как основы незыблемости существования хозяйства-дома. По большому счету — воспроизводства всего Человечества.

«Роль» самый удобный механизм регулирования внутриобщинных отношений, для которых самое страшное — размыкание сельского круга, внесения сложности и психологической неопределенности, потеря «лица» то есть маски — вслед за ней личности. Будущего.

Община, если угодно — социокосм[140], особая вселенная, слепок большой Вселенной, где человек лишь орган Большого организма малоспособный к самостоятельной полноценной личной жизни индивидуума. Для такового поступка крестьянин должен превратиться в хуторянина-фермера. Отшельника.

Ролевая сущность хуторянина не претерпит особых изменений. Просто в жесткую иерархию отпочковавшейся семьи войдет больше театра, вынесенного из общины. Обратный путь в лоно «дикой природы» невозможен, отделившийся несет в себе иные, нежели первобытный охотник, социальные модели. Лишившись роли в сообществе, изгнанник надевает маску «отщепенца», даже если переселяется в город, крестьянин везде будет нести незыблемую ролевую доктрину села. Незыблемую в «сухом остатке» минитеатра: «община — семья».

Сельский театр возникает не столько от склонности человеческой природы к игре. Игра в деревне не блажь но необходимость когда условия жизни не жестокие, однако чрезвычайно трудные. Сложным психологическим метаниям нет достаточного поля, а человек остается человеком. Поэтому в малом сообществе происходит разделение психологического труда.

Самостоятельной, следовательно самодостаточной личности в деревне нет места. Как говорилось это обреченный на изгнание изгой. Только вся сельская община в своей совокупности образует единую самодостаточную личность, целой купностью своих членов. Коллективная жизнь в возможных вариантах демонстрирует жизнедеятельность этой «общинной» личности: на сходе деревня — коллективный мудрец когда «глас народа» становится «гласом божьим», на праздниках все как один — ухарь, удалой молодец, и поплясать и покалякать, ближе к вечеру горький пьяница, ближе к ночи драчун.

Праздники определенные основными циклами воспроизводства (окончание сбора урожая, свадьбы, первая борозда, сев, похороны, рождение) предоставляют возможности «слиться в экстазе». На празднике ранее разделенная на роли труппа становится единой толпой. «Слияние» дает возможность на время не играть свою роль, просто вести себя как все окружающие, держась установленного порядка. Более того один — два раза в год можно устроить карнавал, скрыть под личиной беса или черта свое истинное лицо, играя роль воплощенного в маске порока, отказаться от разыгрывания собственной роли. На время отдохнуть не только от тягот труда, но и от тяготы игры социальной роли. Обрести свободу делать что угодно… в разумных пределах и на очень короткий срок разумеется. Карнавал масочным действием пародирует истинное социально-театральное действо, своей условностью снимая напряженность игры-жизни. Праздник делает всех эмоционально равными словно новорожденные младенцы, тем самым возвращая в детство лишенное чувства социальной ответственности, лишенное «греха» (и его маски) к акту рождения личности.

Но праздников в деревне слишком мало. Ровно столько, чтобы взять роздых от трудов правильных. Ровно столько, сколько позволяет сельскохоязяйсвенный цикл. Примерно в такой же пропорции существуют беды. Как естественные: смерть, болезни, так и «непредвиденные» но вполне прогнозируемые: засухи, неурожаи, пожары, или невзгоды приносимые внешним миром (из-за «границы вселенной») — войны, эпидемии, притеснения властей. В каждом случае реакция на них строго подчинена правилам, традициям, ритуалу. Usus tyrranus[141]. Никакой свободы выбора действия, следовательно — никакой личной жизни.

Времени на «праздность» остается немного, заменой «праздности» выступают театральное действо. Метаниям, психологическим переживаниям отнимающим много времени и сил у каждой отдельной личности, противопоставляется расщепление цельной личности на отдельные составляющие, приобретающие характер «ролей». Все фигуры в деревне персонажи для других — считающих себя более или менее «нормальными». Персонажи играют свою характерную роль доставляя другим эмпатийные чувства. Однако подавляющее большинство «других» (совокупность масок), обычно относящихся к такому поведению с осуждением, никогда не давая тому или иному «пороку» возобладать.

Коллективное осуждение порока и поощрение добродетели предотвращает длительную душевную борьбу, терзания ставя в финале пьесы точку коллективного мнения. Парадоксально коллективное осуждение не исправляет человека, но только заставляет его сыграв роль удалиться со сцены, отойти в толпу зрителей уступив место следующему «пороку». Чем лучше сыграна роль, чем сильней проявлена главная, характерная черта маски, тем выше удовлетворение публики.

«Пьяница» должен упиться в грязь, изваляться в луже на глазах всей деревни, пока жена его не утащит домой. О проступке будут судачить месяц да так что не только провинившийся глаз от стыда на соседей не посмеет поднять, но и его жена и домочадцы. Долго еще будут ему поминать «тот случай».

«Скупердяй» должен уж очень сильно пожадничать, чтобы быть публично осужденным, чтобы люди цокали языками и руки не подавали. Должен «чахнуть над богатством», говорить «это моё», зная что в деревне «моё» в известной мере условно, поскольку «наше» всегда перевесит. Однажды не вынести осуждения, привести конягу чтобы сосед съездил в город — «моя-то лошаденка болеет». Да еще публично покаяться устроив щедрую «круговую».

Потаскушка время от времени должна «гульнуть ненароком», уличена законным супругом и отхожена вожжами, поднять вой слышимый и на другом конце деревни. В предупреждение всем иным женам. А их мужей имевших с потаскушкой грех, потупить очи долу и подозрительно молчать.

Правдолюбец обязан иногда резануть кому-нибудь в глаза правду-матку, получить по роже, утереться, сплюнуть, назидательно замолчав до следующего раза. Но «мир правду узнает». Мир правду и так знает, но не говорит — это роль правдолюбца. Тогда все заговорят о «правде» открыто.

В любом случае хорошо сыгранная роль оставляет долго не стирающийся в памяти эмоциональный след. Вечная пьеса экономит рачительным селянам множество так необходимых для иных забот душевных сил.

Как обобщение характеров деревенской труппы в деревне обязательно должен существовать дурачок. Человек ведущий себя не так как все, поступающий «от противного». Один не больше, как справедливо заметил в романе «Футбол 1860 года» Кэндзабуро Оэ: «Как только на деревне умирал дурак, тут же объявлялся другой». Дело не только в потребности замкнутого общества в шуте (общество по отношению к нему выступает коллективным тираном, «царем на троне», поскольку коллективная личность имеет и властную сторону), но и в соответствующем предохранительном клапане от коллективного сумасшествия. Ведь всей замкнутой общине — «единой сельской личности» сойти с ума так же просто, как и отдельному человеку. Коллективное сумасшествие случается не так уж редко если в неустойчивое время в деревню, особенно изолированную, попадет личность обладающая даже самой ничтожной харизмой: коммунистический агитатор, сектант-проповедник или кто-то еще в этом духе. Придя в движение деревенский мир — театральный круг — начнет искать равновесие, бурлить пока не обретет его и (уж будьте покойны!) будет стойко стоять на своем. Порой так упорно что скорей даст спалить себя в ските, чем отступить от однажды обретенного сценария «своей пьесы».

Небольшое уточнение: на деревне есть один дурак плюс еще один сумасшедший. Он же «чудак» или «блаженный». Причем над «дурачком» все смеются на совершенно законных основаниях, он и сам знает что веселит народ, подыгрывая насмешникам за что получает еду. «Чудак» серьезен над ним иногда посмеиваются, но не в лицо, чаще жалеют чуточку побаиваясь. Обычно это женщина, очень часто безумная старуха пережившая страшную трагедию или вечно мастерящий нечто нелепое бобыль балансирующий на грани сумасшествия. Сумасшествия боятся больше, чем дурости.

В обоих случаях в театре демонстрируется типы поведения «другого». Антипода. На них показывают пальцами и говорят детям: «не будь таким». Оба типа самые колоритные персонажи на деревне, наиболее свободные от условностей, от принятых норм поведения, отчасти и от самой игры. Им прощается любая импровизация, любая дерзость, любая правда в глаза. Потому — пять парадокс — «дурак и блаженный» зачастую наиболее трезвы в открытой словесной оценке окружающих, поскольку им дозволено говорить правду всегда: «Что с дурака взять?» За свою свободу под видом дурости, шутовства, чудачества, сумасшествия им приходится расплачиваться не только психическим здоровьем. На них возложен еще один груз: явленная коллективная совесть, закономерный разрыв условностей сельского театра. Дураки и чудаки на деревне никогда не переведутся.

В противовес комичности «дурака и чудака» существует «серьезное» противостояние «сильных» домов. Своеобразные «Монтекки — Капулетти» деревни, двое соперничающих «крепких хозяина». Противостояние бесконечно чередой взаимных обид, оскорблений, мести. Соперничество тоже социальный клапан. Кипение страстей нешуточных на грани смертоубийства, потенциальная трагедия, которой, благодаря коллективному надзору, обычно так и не дано случиться. Если «дано» то редко, если в театре не достает «трагедийного репертуара». Оба клана бойцы — опора деревни в противостоянии внешнему миру. Накопленный ими заряд взаимной ненависти легко может выплеснуться наружу вне деревенского круга. «Своих не выдаем».

Беда деревне если один из ненавистников возьмет верх. Его агрессия обратится против всей общины. Победитель сделается кулаком, феодалом, барином. Скрутит всех в бараний рог, став мироедом. Разумеется логика замкнутого круга его исторгнет, но чисто территориально превратив кулака в надстоящую силу. Кулаку в деревне мало места, чаще всего отъезжает на хутор.

В репертуаре деревенского театра присутствуют все жанры: комедия (дурачок), плутовская буффонада, драма, трагедия, мелодрама, любовные похождения. Вариаций множество но все они слагаются в «эпическое полотно жизни». Репертуар скуден: содержит лишь необходимое и достаточное количество «пьес», по числу основных масок-ролей играющих заглавные партии. Мелодрамы постоянно протекают под ежедневные сплетни на завалинках. Трагедий не должно быть много, иначе социальный организм разрушится от потрясений, даже если эти потрясения вызывают очищение катарсиса. По одной трагедии на память каждому поколению. Драм несколько больше. Часто связанных с любовью противоречащей родительскому выбору жениха-невесты для чада.

Трагедия приходит в деревенский театр с длительной чередой неурожаев, ведущих к голоду. Поскольку большинство действий подчинено практике, то «практичность» сюжетов массовых действий бытует в определенных пропорциях. С одной стороны сельская община — единый организм и большинство сюжетов подчинено сплочение этого организма и переживания «совокупной личностью» полноценных переживаний. Залогом единства служит сельское равенство: никто не должен кормить другую семью, поскольку не должен жить за чужой счет. Если община кого-то кормит, то в обмен на определенную работу. Например кузнеца, пастуха, деревенского дурачка. Даже на общие праздники каждый несет примерно на свою семью, хотя угощаются вместе, но получается что каждый съедает свое. Угощения всей деревни в праздники компенсируются подарками, и тем что однажды такой праздник будет у соседа, и так обойдет каждый дом.

С другой стороны клетки этого организма — семьи. На благосостоянии каждой из них держится вся община. В голодные годы возникает угроза всеобщего вымирания. Но вот что удивительно: даже в нищих странах с частыми и сильными голодовками, где умирают сразу миллионы в каждом отдельном поселении в среднем голодная смерть забирает 10–15 % жителей. Как только наступает угроза голода на роль жертвы общинным мнением негласно назначается определенная семья. Обычно многодетная с малым достатком и запасами. Никакие просьбы не смогут разжалобить соседей — община демонстрирует звериную волю к выживанию жертвуя наименее ценными. В лучшим случае возьмут одного младенца на прокорм «чтобы семя не пропала», к тому же разыгрывая сюжет «милосердие». Но только одного. Наиболее богатые семьи, как ни странно могут поддержать середнячков, но почти никогда — беднейшего. Голодная смерть семейства повисает на совести всей общины — и все коллективно переживают. Но против законов выживания не попрешь — чтобы выжило большинство кто-то должен пойти на Голгофу.

Одно из редких действ окутанных тайной — «мистерии». Глухие деревни пронизаны языческим духом и суевериями. Ежедневно кто-то три раза плюет через плечо, стучит о порог, ругает бабу с пустыми ведрами, рефлекторно совершает сотни иных ритуальных действий даже не задумываясь. Вместе справляют «Ивана-Купалу», «Красную горку», празднуют масленицу, гадают на святки. Черты мистерий сохранили коллективные работы, в большей мере — посиделки зимними вечерами, когда поют или затевают игры. Характерно что в мистериях участники отходят от своей характерной роли в общине и начинают игры «понарошку», то есть изображать подобие театра. Играть туже жизнь, но в перевернутом или утрированном виде. Об этом выпукло выписано у Бахтина (право, Бахтин принял такую игру за чистую монету).

В деревнях более-менее цивилизованных почти вытесненные церковными ритуалами и праздниками, сохранившиеся в варианте карнавала, традиций жениховства, свадеб, похорон, рождений, обрядов связанных с землей и скотом.

Чему отдаются всей душой так это смеху. Радость осмеяния, возвышающая человека в собственных глазах — «я на такое не способен» — сплачивающая в гогочущую зрительскую толпу, совершенно законно давая быстрое отдохновение от праведных трудов. Смех как коллективное действо лучше всего снимает накопившиеся противоречия. Но к комедии нельзя прибегать слишком часто: над дурачками смеяться скоро надоедает, а слишком частый смех над соседями может вызвать озлобление. «Законно» смеяться можно когда сосед попадает впросак и сам признает, удивленно почесывая затылок: «и как на такое сподобился?».

Как ни скуден репертуар «деревенского театра» из него возникло многообразие театра, кино, телевиденья. Родились высокие и низкие жанры.

Полноценно играть роли могут только высшие представители семейных иерархий: отцы семейств. Остальные члены семей лишены права на роль. Они угнетаемы старшим в доме, «поражены в правах». Деревня — царство мужчин, даже если в доме верховодит хозяйка (только нескольким бабам достаются незавидные «женские роли» в театре). Более того — царство мужиков. Подростки пока не подросли не игроки.

В деревенском театре актеры достигают полного перевоплощения, полного слияния со своим персонажем, с маской. Если «актер» сможет менять маски, даже амплуа, распадется весь театр — исчезнет определенность в жизни. Правило деревенского театра: всяк играет «перед всем миром» свою роль по настоящему, проживает свой характер. Только это условие дает возможность полноценно жить всему общинному личности-организму. Всякий сыграв свою роль совершает реальный поступок осуждаемый или поощряемый «зрителями». Разумеется пьеса деревенской жизни тоже подчинена сельскохозяйственному кругу, интермедии и репризы не должны играться ни слишком часто, ни слишком редко. Ровно столько, сколько необходимо деревенскому организму, для свершения всех необходимых человеку душевных движений.

В «первичном» театре бытует фантастичность. Описанная выше фантастичность игры, театра — условного мира. Самая реальная психология в прямом смысле стоящая обеими ногами на земле являет удивительный пример искусственного мира. Ибо хорошая актерская игра уже искусство. За искусство игры расплачиваются не только деревенские дурачки. Приходится расплачиваться всем пейзанам, недаром слывущими у горожан мягко говоря «простаками».

На самом деле деревенские не в силах понять городской мир, поскольку он им не нужен. Все его тонкости, большей части на деревенский взгляд условные. С другой город демонстрирует явное превосходство, как и горожане, что заведомо умны как немцы, который как известно «обезьяну выдумали». Деревенский в городе прежде всего обостряет хитрость: «как бы городские умники не облапошили» и надевает маску простачка. Его «театр» скукоживается до «театра одного актера», он внимательно изучает всякого с кем приходится иметь дело и «ломает комедию». Если не «выигрывает» в этой игре, то чаще всего остается «при своих». Отсюда еще одно городское определение деревенских: «хитрованы». И «простота» и «хитрость» противоречиво соединенные в оном лице суть маски, сыгранные роли. Сторонним людям свою роль не открывают — не разомкнуть деревенский круг. Каково «истинное лицо» деревенского можно узнать только пожив в его селе известное время. В городе мы видим только простака, почти идиота.

Многие исследователи объясняют «деревенский идиотизм» инцестом, вынужденным обилием соседских близкородственных браков, ведущих к «сельской деградации», что имеет место. Однако всецело возлагать на генетику вину все же не следует.

Несмотря на внешнюю «примитивность» организм села не так уж прост и обладает огромным потенциалом жизнестойкости. Традиционно залогом выживания сельской семьи чисто математически было обилие детей как необходимый элемент наследования хозяйства, непрерывности его функционирования, некоторого избытка рабочих рук, эксплуатации старшими младших и других факторов. Отсюда высокая детская смертность, «естественным» путем выбраковывающая «генетический мусор». Еще одним «фильтром» был тяжелый труд оставляющий мало шансов ущербным. Вернее один шанс — занять место «дурака» или «чудака» если оно вакантно. «Относительное сельское перенаселение» добавляет к этим фактором отток в иные места «ненужного человеческого материала». Не нужного прежде всего самой деревне, что означает выбытие людей неспособных вести хозяйство. Дополнительную «селекцию» производили разнообразные несчастья помимо прочего способствовавшие притоку «свежей крови» в самом разнообразном виде. Сумма неблагоприятных факторов стохастически уравнивает тенденции генетического вырождения и прогресса, оставляя в конечном итоге наиболее приспособленные к жизни на земле биотипы.

Горожане представляющие деревню по поведению и облику деревенских, равно и по обрывочным воспоминаниям кратких наездов в сельскую местность — источнику чистого воздуха, прозрачных рек, зеленых лугов и лесов, кладезю копеечных продуктов «только что из-под коровы», вздыхающих, подобно древним, вспоминая сию идиллию: «O rus! Ouando ego te aspiciam!»[142]. «Городские» находятся в шорах стереотипов восприятия и оценки деревенских личностей что проецируется и на научные оценки сельской жизни, на стратегию отношений город-деревня. Жестко подчиненный циклу селянин менее волен в импровизациях и в мыслях на разнообразные отвлеченные темы. Темпы и ритмы его жизни совсем иные, к городским вывертам он не привык. Деревенский воспроизводит свой естественный для него образ мысли, горожанину кажущийся «излишне простоватым».

Деревенская жизнь оставляет человеку слишком мало от «полноценной личности». То есть немало, ровно столько, сколько необходимое ему для поддержания иерархии его семейных отношений, плюс «роль-характер» в деревенском театре-социуме. Не более. За эту жертву мы (горожане) должны благодарить нашего крестьянина будь он японцем, китайцем, индусом, русским, американцем или французом. Благодарить, за то что едим три раза в день.

В фигуральном смысле горожанин является «людоедом», поскольку является «психофагом» — пожирателем душ. Вместе с едой он поглощает часть души, часть «несостоявшейся полноценной личности» каждого крестьянина.

Положа руку на сердце, не замечали ли вы в своих, городских рабочих коллективах или в дружеских компаниях, как распределяются и вдохновенно играются роли? Если нет, то в вашем восприятии hodieque manent vestigia ruris[143].

Роли могут выстроится и в других замкнутых сообществах, например в уголовном (да простится такое сравнение). Уголовный мир одновременно проще и сложней сельского. «Проще» поскольку лишен семейных иерархических пирамид, неким подобием которых являются мафиозные кланы и сложившиеся шайки, т. е. представляет собой довольно ровное «поле». «Сложней» поскольку разделен на собственно активно «работающее» сообщество мобильных и самостоятельных членов и на его «теневую» часть — сидящих в тюрьме. Собственно тюремные отношения и являют собой пример вынужденного замкнутого сообщества противостоящего тюремной администрации. Дополнительные факторы добавляются уже из первобытной среды: борьба за лидерство, за место в иерархии. Занятое место становится маской-ролью: «петух», «шестерка», «мужик», «пахан». В этом случае игра определяется очень жестким внутренним кодексом организующим практически весь характер поведения личности «на зоне».

Нельзя говорить о прямом соответствии театра тюрьмы театру деревни или армейской жизни, можно — лишь о типологии. Тюремная гиньоль в большинстве случаев не представляет едино живущего сложного организма. Организуемое ею действо ближе к законам поведения толпе, где происходит полное растворение личности в этом временно возникшем сообществе, ведущим себя по законам психической жизни организма более примитивного чем человек. Толпа способна только на достаточно рудиментарные эмоции: страх, гнев, экзальтация, агрессия. Причем эмоции активные иначе толпа распадается. Тюремное сообщество сложней, но не так как деревенское, поскольку в среде уголовников слишком сложна иерархия и специализация. И сами побудительные мотивы «играть театр» иные чем деревне.

Замкнутые коллективы — в основном производственные. В них единство достигается равенством производственных обязанностей большинства членов, представляют совмещение и «деревенского театра» и «провинциального зеркала», служа основой «корпоративной этики», в которую вносится иерархия, чем-то похожая на уголовную. Ограниченность рабочего времени, совмещенные «психологические типы поселений» не дают в полной мере выстроится на производстве как театру, так и «зеркальному миру», лишь окрашивая межличностные отношения на производстве. Корпоративные установки, система привнесенных высшими менеджерами отношений доводит формирование до нужной грани внося в труппу непоколебимую диктатуру «режиссера» — руководства корпорации. Вымученные «американские улыбки» «обязательные для персонала нашей фирмы» и прочие варианты производственного лицедейства, «кодексы поведения», униформа выстраивают новый театр вновь надевая на людей маски если те хотят «зарабатывать как можно больше». Новый коллективный организм — производственный, выстраивается сознательно с целью заполучить класс «новых крепостных крестьян» повязанных круговой порукой и выпячивающих навязанные руководством маски-роли для создания «делового климата» в коллективе и представления во вне «лица сотрудников фирмы» под личиной слащавой образины.

Постоянное присутствие игры, личин и масок, возникновение «театральных трупп» замкнутых сообществ указывает что театр ролей никуда не делся из нашей жизни. Наоборот лицедейство невероятно разрослось и усложнилось.

Стремясь к единству социальному и психологическому деревня нивелирует социальное расслоение заменяя имущественное неравенство неравенством психологическим: каждая роль не равна по значению другой. В деревне «все равны» как члены общинного круга и неравны как носители характерных ролей и психологических типов.

Социальное распределение ролей превращается в классовые роли, их носители приобретают характерное классовые отличия в поведении, которые становятся стереотипами. Интересный феномен: классы общества начинают выступать в отношении друг друга с позиций социальных ролей, а внутриклассовые отношения вновь приобретают игру характерных ролей. Классы образуют замкнутые сообщества, поскольку существуют не только как «слои общества» и сословия в государстве, но и группы в каждом отдельном городе, поселении, на фабрике или рынке. В средневековье четкое деление на общины переходит в город, образуя цеховые структуры. В городской фазе круг ролей обычно разомкнут, что позволяет представителям разных классов и социальных групп «менять маски и роли» — стремиться выйти из одного амплуа, например «бедняка», и перейти в иной статус, то есть «надеть маску» богача. Личина предоставляет ее носителям представляться не тем кем они есть, но кем хотят выглядеть в глазах других. По большей части своей мечты — кем хотят стать. Лицедейство становится частным делом каждого, в конце концов маска начинает скрывать от самих индивидуумов их истинную сущность. Человек не то что он думает о себе, тем более что воображает. Познание своей истинной сути становится отдельным испытанием в жизни человека, многие не выдерживают его, часто вообще не проходят.

Игровой театр в таких условиях отделяется от театра жизни. Начиная представлять сначала типизированные образы — утрированные характеры, он постепенно движется к реализму. По мере того, как члены общества все более надевают личины, театр начинает представлять на сцене все более реальных людей показывая зрителям их самих в самых разнообразных обстоятельствах: трагедии, драме, комедии, мелодраме. Углубляясь в лабиринт зазеркалья люди стремятся увидеть свое истинное лицо в отображении театра. Не случайно театр не пользуется популярностью у деревенских — он адекватен жизни, более того во многом адекватен их театру с одной существенной разницей: актеры «изображают», кривляются, представляют понарошку. А у них в деревне театр жизни. Все тоже самое, но без зауми и на самом деле. Первые бродячие труппы кочуют от ярмарки к церковному празднику, оттуда к замку сеньора, оттуда в столицу. Город — арена театра. Театральному феномену предстояло разрастись до «второй реальности» по мере того, как все росли города и городское население. Ныне мы свидетели торжества второй реальности когда различные варианты культурного воздействия от самых примитивных до утонченных форм формируют наше представление о человеке, о жизни.

Откуда возникают эти миры повсеместно именуемые «прозой жизни», (если ни самой жизнью) на поверку оказывающиеся мирами насквозь фантастическими? Почему деревня театр, провинция — зеркальный лабиринт? Отчего все настолько затерто что никто или почти никто этого не замечает? Порой остается лишь догадывается подобно драматургу Островскому.

Знание реальности оказывается не самым главным в жизни человека уже потому что «познать всю реальность невозможно». Хотя подобный довод схоластическая увертка интеллектуалов. Человек может отлично вызнать все нюансы своей обитаемой ниши. Но реальность жизни его убивает, как всякая объективная реальность. Что с того, что человек знает, как все бренно в этом мире, что однажды он умрет и не обязательно от старости. Есть множество иных причин, по которым все может остановиться в следующий миг. Omnia vanitas[144].

Животным проще — ими движут инстинкты. Человеку с его разумом… Казалось бы в экстремальных условиях, к примеру на войне, знание реальности должно превалировать, а ошибка в оценке ситуации чаще всего становится роковой. Будь так на самом деле, более слабая сторона должна подбив баланс сразу поднять руки вверх.

Но люди сражаются и погибают одержимые надеждой выжить. Самую надежную гарантию дает победа и ради нее творятся множество чудес вопреки логике и здравому смыслу. И желающие победить побеждают несмотря на силу врага, его численное и всякое прочее превосходство.

Тоже наблюдается и в «реальной» (читай: обычной) жизни, хоть не в столь явном виде. Крестьянин должен знать все о зерне падающем в землю, как и о самой земле. Это его «объективная реальность». Но засевая поле он надеется на урожай. Надеется а не уверен. Он должен жить этой мечтой, ведая о засухах и заморозках. Должен знать все о повадках и норове тягловых лошадей, об устройстве плугов и тракторов, удобрениях и землепользовании, и лучше бы ему не знать о проделках собственной жены, недосмотревшей за тестом и случайно запекшей в каравай таракана, тем паче спутавшейся с кем-то на стороне, и молчащей по гроб жизни, что наследник крепкого хозяйства созданного потом и горбом от соседа. Подобное знание слишком большой удар по самолюбию мужика-хозяина и порой он предпочтет ее не замечать. Есть иерархия реальности сплетенной с иллюзией подобно черному и белому в даоской монаде Тай-и в просторечии именуемой «знаком инь-ян».

Точное знание реальности есть подчинение ей, тогда как большинство стратегий выживания основано на навязывание окружению, «среде» своей воли к жизни, утверждение и торжество собственной модели жизни даже если это жизнь смиренного монаха, даже всем уступающего нищего. Модели выживания-развития человек выстраивает по уму — соответственно уровню интеллекта. По традиции — следуя укладу, обычаям среды. Ему необходим некий умозрительный, «осмысленный» в широком смысле этого слова мир основанный на спасительной иллюзии дающей надежду. Будь это представление о мире как о кромешном аде кишащем чудовищами в человеческом облике, Будь это абсолютно циничное представление о мире. Но «Ад» столь же фантастическая территория, как и «Рай». В любом случае это только «представление» человека о сущности мира и себя самом.

Большинство жителей Земли не стремятся понять своей сущности, не желают взглянуть на себя со стороны. Иначе не смогли бы жить. Во всяком случае жить как прежде. Потому считают свои фантастические миры мирами реальными, лишенными загадочности. Не такие уж дураки эти люди: все ведь понимают, но поделать ничего не могут, более того — не хотят. Скорей и то, и другое вместе. Вот и ломают комедию, смотрятся в пустые зеркала не в силах противится законам природы прущие из них помимо их воли и желания.

Люди не властны над своей внутренней природой, природой человека, природой социума. Поскольку каждая из ступеней цивилизации есть шаг к обузданию собственной природы, своеобразный компромисс, закрепление достигнутое status quo. Не более того об абсолютной власти речи нет. Оставив в лоне природы нечто, бросив в лесных дебрях часть себя, люди вынуждены мириться с ее — Природой — присутствием. То есть воспринимать за реальность лишь некоторые выпяченные ей проявления.

«Природа не смотрится в зеркала». Чушь! Всякое живое существо склонно оценивать себя по поведению себе подобных. Прежде всего членов стаи, брачного партнера, жертвы, хищника, и так далее, видит себя (точнее — свои качества) в живом зеркале окружающего мира. «Не слишком ли медленно я бегу?» — думает заяц убегая от волка, в тоже время боясь растратить силы на слишком быстрый бег. «Не слишком ли медленно я бегу?» — думает волк. Посмотрите погоню не на смонтированной кино хронике, а распутывая волчьи и заячьи следы на снегу.

Каждая живая тварь играет свою роль в стаде, в экологической нише. Везде. Она выбирает и придерживается своей модели поведения. То есть роли. Ее выживание основано на искусстве игры.

Все живое активно мыслит как в каждой конкретной ситуации, в стратегии выживания и развития. Чем сложнее существо, те большее значение приобретают импровизация и фантазия.

«Ханты»

Заблуждения на свежем воздухе

Говоря о первобытности стоило бы начать с гармонии первобытного человека и окружающей среды. С идиллии… Но идиллии этой в Природе не существует! Она присутствует только в представлениях горожанина. Житель мегаполиса мыслит в основном мифами о первобытном, из которых два важнейших: «назад к Природе» и «варвар». Причем «варвар» не обязательно уничижительный термин но всегда стоящий ниже. Первобытный человек — «дитя в колыбели человечества». Горожанин представляет из себя продукт очень сложной социальной эволюции. Только городские дети почему-то не очень-то выживают будучи брошенные в лесу. Разве что в детских книжках про Маугли и Тарзана.

Есть множество расхожих клише гуманистов отсылающих «к Природе», произносимых со вздохом. Вроде следующей сентенции которую надо тянуть, воздав очи горе словно созерцая стаи перелетных птиц: «Это человек придумал границы, в природе нет никаких границ». Устойчивое заблуждение, подобно всякому заблуждению таящее опасность. Опасность для городского невежды вырвавшегося порезвиться на природу.

Дикая Природа вся исчерчена очевидными и невидимыми границами. Высокие горы, реки, берега морей, болота, пустыни, холодные и теплые климатические зоны, высотные пояса и так далее. Всякий раз надо иметь средство или умение чтобы перейти границу: лодку или умение плавать чтобы переплыть реку, сноровку альпиниста чтобы перевалить через хребет, выносливость бедуина чтобы пересечь пустыню, «индейскую» или «пигмейскую стопу» для простого пребывания в сельве.

Животные очерчивают свой ареал, стада — пастбища, птицы — гнездовья. Попробуйте подобраться к птичьему базару и вы позавидуете героям хичкоковских «Птиц». Хищники «демаркируют границы» своей территории отметками когтей, запахом, струями мочи. Стоит вторгнуться чужаку как случается пограничный конфликт, порой кровавый ведущий к смертоубийству. Чужак даже своего вида покушается на жизнь хозяина места уже тем, что должен охотится, следовательно отнимать пищу у хозяина или стаи хозяев, потому подлежит изгнанию в лучшем случае. Шимпанзе как природная пародия на род людской ведут хорошо спланированные внутривидовые территориальные войны временами раздирая чужака-шимпанзе на части, или коллективно забрасывая камнями и палками приблизившегося леопарда.

Границы служат не столько внутривидовой конкуренции, сколь внутривидовому сотрудничеству. Наличие границы означает что на данной территории ресурса хватит лишь на одного обитателя, одну семью, стаю, прайд. Пришельцу нечего здесь делать, напрасно расходовать силы на поиск добычи, на борьбу за территорию — экономичней приискать иную незанятую лакуну. Лишь занятие всех мест обитания представителями данного вида заставляет их вступать в соперничество за ареал. В разметке своей территории животные достигают известной изощренности: помимо стойкого запаха границы стаи, животные часто выделяют острый, но быстро улетучивающийся секрет сообщающий другим членам стаи что один из его членов уже проверил это место на предмет наличия пищи и другим следует поискать в иных местах.

Одна и та же территория одновременно является владением сотен и тысяч разнообразных насекомых, птиц, пресмыкающихся, травоядных, хищников. Всякое вторжение вызывает пристальное внимание к нарушителю границ. Где-то заверещит сорока, вспорхнет стайка пичуг, встрепенуться зайцы, издалека вас начнут «провожать» невидимые вам хищные звери. Дикая природа будет следить тысячами ушей и глаз за беспечным туристом мурлыкающим себе под нос песенки о манящей романтике далей.

Всякое животное обладает чувством дистанции обычно соответствующее расстоянию прямой угрозы, при нарушении которой зверь затаивается или бросается наутек или атакует. Атаковать может кто угодно если приближаешься к гнезду, к потомству, потревожишь брачные игры или даешь почувствовать в тебе лакомый кусок. И в этот мир вторгается человек переступая десятки границ.

Еще одна давняя банальность: как мог выжить человек, не имея крепких когтей, клыков, меховой шкуры, силы медведя, быстрых ног оленя, лосиных рогов? В зависимости от умонастроений эпохи всякий раз отвечали по-разному но в едином ключе: «благодаря Разуму, благодаря промыслу Божьему, благодаря изготовлению замены шкурам и клыкам в виде одежды и оружия». Мало кому приходило в голову что нужна решимость одиночки сделать шаг Наружу, чувство авантюризма, отвага наконец. И еще нечто, что вытолкнуло бы человека из стаи подобной стае шимпанзе в Дикою Природу ad bestias[145]. Человеку свойственно бояться больше всего себе подобного. Правильно делает поскольку страшнее человека зверя нет. Природа еще не придумала.

«Из семьи» человек ушел тогда, когда в стаде его ждала неминуемая смерть, а в Природе оставалась пусть небольшая надежда выжить. Изгнанника не обязательно должны были убить, просто окружить стеной отчуждения, перестать делиться едой. Человек вышел на Природу… пожрать, встав на узкую тропу индивидуализма, приведшую его на широкий тракт цивилизации в лабиринт города.

Человек животное общественное (вот банальность так банальность!!!). Изначально — стадное животное. Племена, обнаруженные в глубине джунглей Новой Гвинеи лишенные общения с соседями сотни лет, пребывают в социальном состоянии которое можно назвать скорей стаей, чем племенем. Чтобы выйти на Природу в одиночку человеку надо сделать очень большой шаг.

Еще одно заблуждение. Де, у человека нехитрый выбор общения с Природой: или приспособиться к среде или приспособить ее под себя. Выбор гораздо шире. Человек может сняться с одного места и приискать себе климат, флору и фауну более подходящие. Может искать все всю жизнь, жизнь нескольких поколений, пока не обнаружит что превратился в кочевника. Есть еще варианты весьма редкие, когда природа вживается в человека а он в нее. Как айны. Natura non nisi parendo vincitur[146]. Человечество изобрело десятки, если ни сотни подходов общения с природой, успешных и не очень с точки зрения стратегии выживания. Вживания в конкретные условия, «врастания в почву».

«На конкретной почве растут только определенные злаки (читай: растения)». Что тоже не совсем так. Иначе картошка, паприка и кукуруза не прижились бы в Европе, соя — в Америке. Растения очень быстро становятся почвой, как становится почвой все живущее на ней. Все живущее, все взрастающее на земле приспосабливается к ней. Иного выхода нет. Но и все живое, пока не издохло пытается взять от окружения все возможное, оно же необходимое. Поскольку живое. Человек коренным образом ничем не отличается от среды. Биоценоз.

«Почва» на взгляд тех же «почвенников» — ареал обитания, «жизненное пространство». «Климат, рельеф, границы. Автохтонность, аборигенность». Но когда начинается «самость»? Где есть место на Земле где нет заимствований? Перелетные птицы приносят на лапах своих икринки из водоемов за тысячи миль, а в желудках — экзотические семена, с пометом падающие где придется. Ветры из далеких пустынь переносят через Атлантику не только песчаную пыль создавая прекрасные пляжи на Багамах, но и множество разнообразной пыльцы, не говоря о бактериях. По водам мирового океана дрейфуют кокосовые и сейшельские орехи и нет практически ни одного островка в Теплых Морях кроме нескольких абсолютно безжизненных скал, где не тянулись бы к солнцу стройные пальмы. Если столь удивительные примеры перемещений демонстрируют растения, что говорить о более сложных организмах, таких как человек.

На каком уровне происходит адаптация? Когда и как пришлый человек полностью становится частью окружающей его местности. Статическая картина все прекрасно описывает, но ничего не объясняет. Уровень генетики? Культуры? Языка? Картины мира? Сколько надо времени на приспособление?

Чтобы полностью адаптироваться к конкретной климатической среде людям необходимо всего четыре поколения. Это в крайнем случае столетие. Вот только из десяти тысяч поселенных в тундре негров в первом поколении выживет не более десятка. И только их праправнуки перестанут мерзнуть. Похожая трансформация произойдет с чукчами в джунглях, но лучше избегать таких экспериментов с великим переселением народов в сталинском стиле.

Как показала история при переселении в тундру и джунгли лучше всего выживает люди белой расы. Принимая этот многократно подтвержденный факт следует отбросить всякие расовые и национальные предрассудки состоящие не только и не столько в утверждении врожденного превосходства человека одной расы над другой, сколько в действии обратном.

Высшим проявлением расизма есть признание всех рас совершенно одинаковыми во всем. Это же противоречит очевидному! Иезуитский выверт — сознательное не упоминание о расовом делении называют «политкорректностью» словно пол, раса, нация есть политическая партия, порок, словно надо стесняться своих отличительных признаков. Политкорректность более всего унижает расы, обесценивает плоды их тысячелетнего развития. Каждая раса, каждый народ приспособлены к своим природным и климатическим условиям, к инородному и социальному окружению, которое тоже можно считать формой «природных условий» — тоже живая среда. В этом их сильная сторона, здесь с ними мало кто может соперничать. Аборигены славны качествами, выдвинутыми вперед в процессе эволюции их расы или народа на данном месте за истекший исторический срок «выше» всех остальных. Разумеется, к другим условиям они приспособлены хуже, а то и вовсе негодны если брать полярные случаи. То есть «ниже».

Белый человек вырос в «средних условиях»: или условиях средних широт и «среднего» климата — от умеренного морского до умеренно континентального. Имеет больший чем иные расы потенциал приспособления. Слишком суровые условия (пустыня, тундра, джунгли, высокогорье) проводили слишком жесткую селекцию, создавая узконаправленные подвиды.

Универсальная приспособляемость предопределила белую экспансию и колонизацию континентов. Через 3–4 поколения после высадки первых поселенцев появлялись креолы, хорошо адаптированные к местным условиям. Еще более действенным методом оказалась метисация позволившая потомкам переселенцев успешно выжить в новых условиях. Третьим подспорьем стала цивилизация (уже безотносительно к цвету кожи), давшая возможность воспроизводить и продуцировать первоначальную среду существования, принеся с собой прохладу в тропики, укрытие от ветра в горах и степи, тепло на крайний Север. Цивилизация выказывала не только комфортные но и агрессивные свои грани давая в руки колонизаторов преимущества в оружии, транспорте, производстве всего необходимого не только на первоначальном этапе в борьбе с аборигенами, но в дальнейшем обуздании новой окружающей среды. Колонизатор всегда хищник в большинстве случаев ведет себя подобающим образом.

Но в итоге всей многотрудной истории колонизации белым удалось освоить только области, климатически более всего походящие на Европу: умеренные и субтропические широты. Чем ближе к тропикам, тем меньше в них обитает «чистых» европеоидов, зато возрастает процент метисов и мулатов. Не случайно самой «белая» страна Латинской Америки — Аргентина имеет наиболее холодный климат на континенте. По преимуществу европейцами заселены Австралия, Новая Зеландия, США, Канада. В Южной Африке иногда идет снег. Можно говорить об образовании «европеоидных поясов» в умеренных и субтропических широтах обеих полушарий.

Белому человеку для нормального существования в районе экватора надо жить на маленьком продуваемом острове. В ином случае придется следовать образу жизни негров или постоянно пользоваться кондиционером. Но на улице кондиционер не поставишь. Сами природные условия выдавили «универсальных» европейцев в более благоприятные районы обитания.

Всякие чрезмерные усилия в экваториальной жаре и духоте выводят европейца из строя на долгое время. О какой-нибудь продолжительной эффективности его действий говорить не имеет смысла. Пока колониальный грабеж приносил большие прибыли, издержками на существование в тяжелом климате можно было пренебречь. В современной стадии при нахождении более эффективные способы вывоза ресурсов из бывших колоний произошел массовый исход белых или их отчаянная метисация.

В среде расистов циркулирует устойчивый миф о лености негров. Как и правда о их невероятной физической силе и «взрывных» способностях. Ничего удивительного — среда формировала не только облик, черную кожу и курчавые волосы, но и способ работы: несколько часов утром и несколько вечером. Ночью темно и опасно, днем слишком жарко — перетруждаться на жаре смертельно опасно и для негра. Выложиться на работе он обязан за несколько часов. Европейские колонизаторы в жарких странах с удовольствием переняли у испанцев с португальцами обычай сиесты, отказав в этом праве «ленивым» темнокожим.

Неолитический кризис коммунизма

Приспособляемость определяет промежуток поясности? Суровость среды более заставляет человека приспосабливаться к ней, чем переиначивать. Попробуй голыми руками переиначить тундру или пустыню. Именно на столь суровых просторах человек живет в «гармонии» с Природой, поскольку среда гнет человека, формирует, подгоняет под себя, возводит на вершины пищевых пирамид, заполняя им различные экологические ниши. Человек в свою очередь только приспосабливает для своего выживания отдельные элементы: собаку, оленя, лошадь, верблюда. Природа (окружающая среда) там диктатор, авторитарный правитель. Шаг вправо, шаг влево и не выживешь. Поневоле приходится подчиняться.

Стоит природным вожжам ослабнуть, как человек приобретает некоторую свободу действий, и тут же пускается во все тяжкие. В местах с климатом благодатным человек существенно изменил природную среду вокруг себя. Вполне естественно человеку было поселиться в «раю», или говоря научно «в золотом поясе цивилизации» где средняя температура 20–22 градусов по Цельсию. Не холодно и не слишком жарко. Растительность обильная, земля плодоносная, потому немало травоядных, но не так много как в степях. Как же быстро человек изменил этот рай — превратил в поля, города, свалки, парки или вовсе оставил после себя пустыню!

Судя по результатам деятельности даже в доисторические времена, человек находится в жутком противоречии с Природой. У него своя программа. Вопрос: какая? Парадокс, но ничего существующего вне самой Природы, вне Земной Жизни найти невозможно[147]. Природа-Жизнь сама породила человека, как элемент активного самоизменения.

Человек появился на Земле катастрофически вовремя ибо для всякой катастрофы потребен потенциал. Сложно представить лесной пожар в молодом зеленеющем березняке после дождя, но в старом дремучем лесу полном сухостоя жарким и засушливым летом пожар неизбежен. Сила катастрофы определяется количеством свободного «горючего материала», разницей потенциалов, меж которыми проскакивает разряд молнии. Теория «случайности» катастроф, например, таких как, падение на Землю крупных метеоритов, выводит их зависимость только от вероятности, «случайности выпадения шарика в космической рулетке». Но вероятность определяет событие в течении некоторого времени. По истечении этого срока вероятность становится равной единице. Потому и у «случайных» катастроф накапливается потенциал — истекающее время как возрастающая вероятность.

Во времена зарождения первых «протолюдей», тогда еще только слезших с деревьев гоменид, Земля представляла собой царство травоядных млекопитающих. Время их «триумфа». Повсюду бродили стада гигантских травоядных: мамонтов, бизонов, носорогов, гигантских лосей и оленей. Появились столь же огромные хищники вроде саблезубых тигров и пещерных медведей, но подорвать численность огромных стада они не могли. Нанести урон стаду мамонтов даже стае саблезубых тигров явно не под силу.

Обилие гигантских травоядных, очевидно, сильно подрывало флору Земли, превращало леса и джунгли в степи и пустыни. На определенных этапах популяция регулируется соотношением кормовой базы и численности популяции, с другой стороны — хищниками. Но только до определенного предела, за которым начинается деградация среды. Тогда совершается качественный скачек, появляются новые классы живых организмов, посредством катастрофы выравнивающего баланс.

«Новым видом» в данном случае оказался человек — людская стая хищников применивших метод коллективной охоты на гигантских млекопитающих не имевших механизмов защиты от нового типа угроз. Вряд ли охота на мамонта была простым и безопасным делом для людей, но люди научились делать это лучше тигров, волков и медведей. Разумней. Мозг их стал в два раза больше чем у первых гоменид — 1000 кубических сантиметров. 1 литр.

Рудименты состояния времен палеолита почти дожили до недавнего времени. Еще в середине ХIХ века по равнинам прерий бродили миллионные стада бизонов, за которыми следовали стаи волков, медведи, пумы и… индейцы. Так продолжалось тысячи лет до прихода европейцев с нарезным оружием. Буквально за десять лет исчезли бизоны, вмести с ними прерия, вместе с ней индейцы. Словно по мановению палочки злого волшебника просторы Среднего Запада превратились в пшеничные поля.

Мир африканских саванн продержался еще век во многом напоминая «эпоху мастодонтов», только безволосых — слонов, носорогов. Обилие травоядных приводило к дифференциации: жирафы «вытянули шеи» чтобы поедать листву зарослей и деревьев, бегемоты заняли пищевую нишу водной растительности. Саванна — место острой межвидовой борьбы прежде всего между травоядными. Самые крупные хищники львы довольствовались копытными, очень редко нападая на слонов, носорогов, бегемотов. Остальные хищники тоже специализировались на более мелкой дичи, лишь иногда нападая на детенышей гигантов. Немногие туземные племена довольствовались охотой (занятием опасным), большинство давно освоило технологии цивилизации — менее рискованные но примитивные скотоводство и земледелие, что позволило сохраниться африканскому уголку дикого мира до новейшей исторической эпохи. Лишь интенсификация агрикультуры усилила антропогенный прессинг на африканские саванны и джунгли, но теперь основной целью сделались не мясо и шкуры диких травоядных, а сам ареал их обитания. Главной ценностью стала земля.

Плодородные почвы саван и степей сосредотачивают быстро воспроизводимую растительную массу трав на уровне земли, делая ее легкодоступной для дикого скота. В джунглях растительная масса немалой частью находится в несъедобной древесине, а лиственный покров распределен на труднодоступной многометровой высоте. Травяной покров в джунглях почти отсутствует, его заменяет толстый слой опавшей листвы. Не случайно в джунглях очень мало травоядных, там, порой отсутствуют даже гнилостные бактерии разлагающие мясо, поскольку вся белковая пища мгновенно «утилизируется» другими животными и насекомыми.

Биоценоз прерий и саванн в «нетронутом» виде предохраняет их от деградации в пустыни, он же препятствует распространению лесов: побеги деревьев поедаются травоядными, семена — грызунами. Саванна в виде своих крупных обитателей постоянно наступает на границу леса, уничтожая зоны кустарников.

Однако вторжение человека, на этот раз цивилизованного, вновь повторило историю «неолитического кризиса».

В эпоху мезолита заполучение в прямом смысле гор мяса создало идеальные условия для роста человеческой популяции. Не ограниченный в пищевых ресурсах, агрессивный и вооруженный примитивным оружием, да еще огнем, сбитый в стаю человек представлял значительно менее выгодную добычу для хищников чем копытные. То есть хищники нападали, но не так часто. Именно присутствие сильных хищников не давало человеческой стае распасться на отдельные семьи, не могло сделать массовым явлением одиночную охоту.

Человек тысячелетиями размножался и заселял Планету. Относительное «природное равновесие» тянулось тысячелетиями, можно было бы говорить о «достигнутой гармонии», что большая часть истории Homo sapiens (десятки тысячелетий) прошли в эпоху «благоденствия», в состоянии «первобытного коммунизма»: социальная общность, внутривидовая сплоченность и солидарность, неограниченная база потребления тогда означавшую отсутствие ограничений в питании. «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Общество атеистов, поскольку бога еще не придумали не имея в нем потребности. Коммунизм в первобытном виде вовсе не «светлое будущее», а «темное прошлое» человечества, его самый продолжительный исторический период. «Почти вечность» с точки зрения одной человеческой жизни.

Появление первых предков человека антропологи относят к 20–15 млн. лет назад. Скачек приведший к появлению современного человека датируется 40–30 тысячами лет. Возраст останков последних ископаемых мамонтов определен в 8 тысяч лет, а появление первых цивилизаций датируется 6–5 тысячами лет тому назад. Десятки миллионов лет у гоменид ушли на «превращение в человека», десятки тысяч — на пребывание в «первобытном коммунизме». На собственно «историческую» часть развития понадобилось немногим более 10 % времени существования окончательно сформировавшегося вида.

Крупный изъян классической коммунистической теории — закладывая в базис своего существования неограниченное потребление («потребление по потребностям») не заложен бесконечный природный ресурс. Иначе откуда возьмется бесконечное количество предметов потребления? Карл Маркс строил модель коммунистического общества исходя из уровня существовавших на вторую половину ХIХ «производительных сил» и среднем уровне тогдашнего потребления.

Хотя природные ресурсы в те времена представлялись практически неограниченными, затраты на их добычу и транспортировку составляли большую часть стоимости самого ресурса. Поэтому Маркс в целом пренебрегал ценой ресурса всецело сосредоточившись на «трудовой теории стоимости», появлению прибавочной стоимости и ее грядущем «справедливом перераспределении».

Однако теоретически коммунизм возможен только при наличии нескончаемых и легкодоступных жизненно важных ресурсов. Т. е. невозможен практически, поскольку таковые ресурсы быстро истощится. Дефицит потребления ведет к обострению внутривидовой конкуренции (в данном случае классовых и геополитических противоречий), что порождает неравенство различных уровней, соответственно — перераспределение. В большинстве сообществ различных видов животных можно наблюдать иерархию подобного распределения.

С трансформацией классического капитализма эта скрытая максима становилась все более актуальной. Фокус внимания с предметов потребления начал перемещаться на средства производства, далее на питающие их сырьевые источники. Недаром Ленин делал акцент на электрификации, стремясь заполучить «бесплатные» энергетические гидроресурсы, хватался за различные авантюрные проекты, типа выжигания пластов угля под землей для получения горящего шахтного газа. Реальный социализм строился на огромных нефтяных богатствах эффективность использования которых была чуть выше уровня каменного века. В «эпоху НТР» понимание необходимости открытия бесконечных ресурсов признали парадигмой. Так главный герой фильма М. Ромма «Девять дней одного года» физик Гусев заявляет: неограниченный источник энергии «это… в конце концов коммунизм». Но управляемой термоядерной реакции не получено до сих пор, как нет и построенного коммунистического общества.

Неограниченно потребляя мясо гигантских травоядных человечество восходило к доминированию по экспоненте, проживало свои «лучшие годы» (точнее — тысячелетия) пока не столкнулось с неолитическим кризисом. Количество людей-хищников превысило возможности кормовой базы. Не обязательно истреблять всех, достаточно подорвать численность популяции гигантов, как остальные неблагоприятные факторы стремительно развили процессы деградации биоценоза. Не истребленные человеком мамонты вымерли. Вслед за ними прекратили свое существование прочие огромные «мешки мяса».

Далее ситуация «схлопнулась» для самого тогдашнего человечества привыкшего почивать на готовом, потому потерявшего от голода 9/10 своей численности. Вероятно, основная часть сохранившейся популяции обитала на границе леса и лесостепи, где имелись дополнительные альтернативные источники пропитания.

Ценой столь гигантских жертв, в том числе среди людей «глобальное природное равновесие» оказалось восстановленным. Царству гигантских травоядных пришел конец.

Malum nullum est sine aliquo bono[148]. Вслед за крупными млекопитающими исчезли особо опасные крупные хищники: пещерные медведи и саблезубые тигры. Осталась «мелочь», остатки которой дожили до сего дня. У человека не осталось крупных конкурентов. Планета лежала у его ног, осталось только вновь заселить ее. Возникла угроза иного рода — постоянный голод. Прежние территории составлявшие ареал обитания людских стад уже не содержали столь большого количества легкодоступных пищевых ресурсов. Исчезновение крупных травоядных повлияло на изменение природных зон: вновь разрослись лес, быстро заселяемые мелкой живностью, наполнились водами реки, набухли влагой болота.

Пришлось учиться добывать мелких зверушек, ловить рыбу, переходить на растительную пищу. Поедать вообще все съедобное. Концентрация людей в больших стаях ранее удобная для охоты на большого зверя и необходимая для защиты от крупных хищников превратилась в источник проблем.

Вполне возможно, что «неолитический кризис» привел к вымиранию не только крупных хищников, но и неандертальцев тоже не сумевших перейти на иные источники пищи. К тому же по одной из гипотез имевших из-за строения гортани меньше возможностей общения, то есть к планированию и организации облавных охот.

Дойдя до пика развития доминирования крупных организмов (как когда-то динозавров, теперь мастодонтов) вектор эволюции вновь повернул в сторону прогресса малых форм. Соответственно паразитировавшая на добыче крупных животных человеческая популяция должна была измениться вслед за «генеральной линией» эволюции. Для выживания появилась необходимость в более развитой «сетевой» структуре, оптимизация численности стад-племен, встраивания человека в новую пищевую пирамиду, достижения оптимума «социум — индивид» чтобы племя в случае чего могло защитить одиночку или одинокую семью, с другой стороны дать этой семье достаточно свободы для самостоятельного выживания и развития.

Кризис всегда обостряет внутривидовую конкуренцию. Впервые человек ощутил ненависть к самому себе, впервые начал выказывать абсолютный эгоизм на уровне homo homini lupis est[149]. Одиночки начали выдавливаться «наружу».

Существует множество теорий в которых человек не является главным виновником «неолитического кризиса». Виновны изменения климата (оледенения) или возникновение особо смертоносных видов инфекций мамонтов, даже очередное падение крупного метеорита.

Однако в современной истории есть немало примеров «малых неолитических кризисов», свидетельствующих о не случайности, закономерности первого и самого большого антропогенного катаклизма. В XII–XIII веках н. э. предки современных маори высадились в необитаемой Новой Зеландии, бывшей, по прихоти эволюции «царством птиц». Экологическую нишу травоядных занимали гигантские страусы, на которых охотились гигантские орлы, способные унести в небо и сожрать человека. Судя по найденным ископаемым останкам животных на стоянках пришельцев, людям хватило двух веков для уничтожения 12 видов страусов достигавших размера доброго теленка, оставив только два самых мелких вида. Естественно, что вслед за жертвами исчезли и хищники. Процесс усугублялся «фактором беспечности» пришельцев: из всех «домашних животных» люди умудрились привести с собой только корабельных крыс, оказавшихся чрезвычайно охочими до птичьих яиц. Страусы просто не успевали нормально воспроизводиться.

После такой «зачистки» на островах почти не осталось источников белковой пищи, а людей развелось превеликое множество. Последовал всплеск внутривидовой конкуренции, приведшей к жестоким межплеменным войнам главной целью которых стал каннибализм как основной источник животных протеинов. В таком виде и застали маори английские колонисты в свою очередь «зачистившие» остров от каннибалов, чтобы разводить овец.

Как только предоставляется ресурс — «девственная природа» — человек неизменно воспроизводит «неолитический кризис». Что почти не отличает его от иных агрессивных видов попадающих в замкнутые экосистемы: змеи-птицееды, попавшие на Гуам, не знавший хищников или «австралийские кролики».

Современному горожанину воспринимающему вылазки на лоно природы как своеобразный прорыв к Свободе, как «припадание к корням» не стоит романтизировать волевой импульс гонящий человека в лес (Именно в Лес, поскольку в степи одиночке без эффективного оружия и лошади выжить практически невозможно) подобно волку. Чувство простое, примитивное, животное, подчинение необходимости, следование закону природы, причем закону часто встречающемуся. Молодые львы изгоняются из прайда, чтобы стать бродягами-отшельниками, выжить, возмужать, войти в силу и однажды найти подходящий прайд с престарелым львом, сразиться и изгнать его, отправить умирать в одиночестве в саванне, передушить всех львят от него, начать огуливать самок самому. Столь же часто молодые самцы изгоняются из стад горилл и шимпанзе, чтобы не составлять конкуренцию вожаку.

Зоологи объясняют подобное явление необходимостью генетического обмена, предохраняющего замкнутые стайные сообщества от вырождения. Только новый самец ставший вожаком, может внести в замкнутую и строго иерархизированную популяцию «свежую кровь».

Природе важен переизбыток самцов. Количество самок определяет численность популяции (отец может быть в стае один) зато крепкие самцы создают силу популяции, ее выживаемость. Самок и детенышей от них всегда столько, сколько прокормит Природа, самцов же избыток, словно именно в них концентрируется избыточный разум живого.

Ушедшие самцы-одиночки volens nolens[150] вынуждены самостоятельно решать все проблемы выживания ранее решавшиеся коллективно, выполнять в одиночку все функции стаи. Тем самым превратиться в первых универсалов и первыми обрести «полноценную» человеческую личность. Еще довольно примитивную но вполне самостоятельную. В стаде-стае скорей всего существовало функциональное поведенческое разделение, наверняка мало отличавшееся от подобного разделения в стаях других хищников. Например, волков (или павианов но это человеку обидней). Имелся вожак, и гаремные самки, молодежь, дети, зрелые самцы. В отличие от «деревенского театра» роль являлась социальной стратой в иерархии, реально необходимой детерминацией в жизнедеятельности первичного социума. Даже самый сильный и волевой член стаи — вожак, оказывался зависим от своей функции. Руководителю всегда нужны подчиненные, без них главарь никто. Не каждый вожак сможет выжить в одиночку.

Единственное что не мог отшельник обеспечивавший себя всем — воспроизводиться. Удовлетворить сексуальное влечение обеспечив увеличение продолжительности собственной жизни: дети, как подчиненные должны в старости обеспечить родителя. Проблема сравнительно легко решалась: женщину-самку можно похитить и начать с ней жить на обустроенном месте в освоенных угодьях одиночки, или вернуться в племя и свергнуть престарелого вожака однажды исторгнувшего тебя из стаи. Новый вожак — бывший отшельник — привносил немалый опыт выживания и (это, возможно, главное) новое представление о человеческой личности, более самостоятельной и гармоничной. Само собой он активно насаждал собственный образ мышления и представления о мире. В первую очередь личным примером, и вновь осваиваемыми способами общения. Одиночка быстро отвыкает от людей.

Духи vs Боги

Возникла первая дилемма с приспособлением Природы под человека и человека под Природу. Пока человек пользовался неограниченным пищевым ресурсом особых проблем с приспособлением у него не возникало.

Приспособленная под человека природа стала искусственной средой первых порядков. Первым кругом оказалась «позаимствованная у природы» одежда (шкуры убитых животных), вторым — жилище еще мало разнящееся с гнездами и берлогами животных, далее шли: круг поселения, «круг безопасной дистанции». «Дальним кругом» являлся горизонт обитания — границы племенного охотничьего участка. Природа осваивалась пошагового, концентрическими кругами в центре которых стоял Человек. Чтобы выстроить эти круги надо выстроить аналогичные барьеры в сознании.

Существует гипотеза, что генезис языка и первичного пантеона, всей Картины мира происходил одновременно. Первый творческий акт оказался двояким по сути: приспособиться к среде, чтобы приспособить ее под себя.

Окружающий мир ранее бывший простым (добыча бродящая вокруг которую надо убить и съесть), теперь невероятно усложнился (добычу надо найти, поймать, сохранить — надо выжить). Он превратился в magnum ignotum[151]. Непонятное всегда таит в себе явную или скрытую угрозу, порождает страх чтобы заглушить который люди сбиваются в кучу. Primus in orbe deos fesit timor[152]. Больная куча людей обречена на голодную смерть или на «оптимизацию» путем кровавой и жестокой внутренней борьбы за выживание. Да, богов создал страх, но не столько страх перед Природой, страх перед стихией. Богов создал страх человека перед себе подобными. И перед голодом.

Для эффективного обитания Мир должен был упрощен до «работающей» модели картины Мира. Самой простой метод представить неизвестное известным. Лучше всего человек знал и понимал окружающих людей, сородичей и самого себя. При проекции модели поведения человека вовне, все в окружающем мире приобрело антропоморфные формы. Картина мира стала похожа на организм человека (Большого Бога), на его жилище, на поселение. Так его домом стал весь доступный ему мир. Человек вынужден был познать каждый предмет окружающего мира, каждый вид растения или животного (прежде всего съедобных), найти их взаимосвязи. «Адам стал давать названия вещам». Назвав их, он «заговорил» с ними, начал общение с целью поимки. В его «Большом Доме» живые существа стали жителями, близкими или дальними родственниками, соседями: «на реке живет племя бобров, в лесу — племя оленей, бродит одинокий охотник — волк».

Однажды открытая метода стала универсальной. Человек повсеместно заселял живых существ подобных людям: сначала подобных людям животных, затем антропоморфных духов или их «отражения» — зооморфные и бестелесные, наделенные лишь одни живым качеством. Шаг за шагом человек осваивал элементы окружающей среды умозрительно превращая их в «стихии». Картина мира становясь понятной, все усложнялась. Человек постоянно ее осмыслял, добавлял вновьназванные элементы к уже известным, сочленял их, подгонял друг к другу как элементы головоломки. Начал мыслить и фантазировать, освоил игры ума в свою очередь усложнившие, следовательно сделавшие более гибкими и эластичными внутривидовые и внутрисоцальные отношения. Что в свою очередь потребовало усложнения и развития языка. Первичное осмысление внешней вселенной, вселенной социума и космоса внутреннего мира состоялась. Столь значительные изменения сознания (следовательно — мировосприятия) привели к столь масштабным изменениям в материальной культуре, что антропологи назвали их «неолитической революцией». Как всякая революция она оказалась реакцией на «неолитический кризис».

Проторелигия называемая «анимизм» — означает одушевление всех явлений вокруг, наделение «anima[153]». В определении присутствует снисходительность как цивилизованного, так и религиозного сознания к «братьям меньшим». «Люди не могли объяснить окружающий мир, потому его обожествили». Вот ведь недоразвитые сознания, не чета нам — разумным все могущим исчислить, знающим, что Земля вращается вокруг Солнца, а гроза от трения водных капелек обо что-то там в воздухе.

Для монотеистов «анимисты» сиречь язычники. Полуневинные-полупорочные существа существующие себе в эпоху до божественного откровения. Большая часть их фантазий лишь смутные догадки об истинном величии Бога, иная часть от Лукавого. Святая обязанность приобщить их вере. К вере, уточнит атеист, возникшей путем долгой эволюции из тех же анимиских культов.

Только зачем первобытному человеку про трение знать да про счисление небесных сфер? Для этого надо овладеть математикой, основным своим корпусом ему совершенно бесполезной. Бесполезной для выживания в первобытных условиях, разумеется. Высшую математику можно применить только в соответствующей, цивилизованной среде. Конечно, существуют исключения, обычно приводимые археологами: Стоунхендж, менгиры и прочие мегалиты. Их астрономическая точность впечатляет, особенно вопрос: «как это могли вычислить?». Увы, пока неизвестны ни истинные цели возведения, ни методы их проектирования и постройки. Поэтому говорить о «высокой математике» времен неолита преждевременно. Не исключены альтернативные источники познания небесной механики.

Вот в городе без высшей математики шагу не ступишь, она впрессована всюду: в стены, в механизмы, в улицы, даже в продукты, не говоря о разнообразной электронике. Прежде всего в деньги и производное от них — бухгалтерию.

В Природе существует только «природная» математика, неоткрытая и не изобретенная, не исчисленная человеком. Только «чистые» пропорции живого и мертвого, симметрия разных порядков и асимметрия, бесконечные циклы и ритмы.

Зачем первобытному человеку знать о вращении Солнца и Луны, о трении капель, если он не может позволить себе лишнего, не может терять времени на ерунду. Даже фантазии его должны отвечать практическим задачам. Не обязательно на уровне сегодняшнего дня, не обязательно личного выживания. Но дальние его края: «завтра», «все племя» и не более того. Ему потребно знать, что багровый восход означает предвестие непогоды: если лик восходящего Солнца налит кровью, то сегодня светило со зла устроит всем суровую проверку, а белесый восход означает, что светило где-то шлялось всю ночь, устало и встало бледно с лица, от того весь день будет отдыхать и нежиться в тепле. Фантазия — самая практическая вещь, поскольку определяет варианты стратегии выживания. Nihil est in religione, guit non fuerit in vita[154].

Точно так же не нужны ему богословские абстракции про мионофизитскую природу единого в трех лицах бога. Его верховные боги на своих местах отвечают за свое, его духи на месте, и сейчас попросит духа озера об удачной рыбалке. Сосредоточится, прикинет откуда ветер. Если ветер северный, то дух озера мерзнет, злится, загоняет рыбу под коряги. Нет, не будет сегодня рыбалки!

Общаясь с богами элементов, со Стихиями, очеловечивая их человек входит с ними в психологический контакт подобный контакту с сородичами. Так человек сотворил живую, психологическую картину мира. Все природные явления ожили, наделялись разумом и душой, персонифицировались. «Странности поведения» смерчей, ураганов, превращения вод то в пар, то в лед и снег, стали различиями — идентификационными признаками, отдельными элементами, понятиями: вода, огонь, камень, дерево…

Элементы суть вещества, субстанции. Косная, мертвая материя. Чтобы превратиться в стихии им надо обрести жизнь, то есть движение. Стихия по определению отличается своей неподвластностью человеку, бушует по своим законам (воле). У всякого природного явления есть свои закономерности, своя «стратегия», своя логика развития. Понимание этих законов есть первый шаг если ни к их обузданию, то к «мирному сосуществованию».

Человек приручает стихии, как приручает животных, как одомашнивает растения. Скорей всего, процессы шли параллельно, ведь существенной разницы в восприятии «живое — неживое» у первобытных людей не было. Что дикий зверь, что лесной пожар, что ураган — все в той или иной мере «живое».

Стихии начинают служить людям: дождь, очаг, дом, живой колос. Несмотря на «приручение» всегда остается неосвоенная, неподвластная часть стихии. Как у всякого прирученного животного время от времени прорезается норов, как всякий культурный злак время от времени не желает плодоносить, так и прирученные элементы время от времени обращаются стихиями: пожаром, наводнением или его оборотной стороной — засухой, ураганом, землетрясением. Неподвластное отходит в епархию богов. Можно вступить с богами в контакт (жертвенный), задобрить, напугать, обмануть. С ними можно жить бок о бок, живя — познавать их крутой нрав. Прирученной стихией можно распоряжаться подобно богу, и первыми попадают в руки человека стихии разрушения.

Всякая стихия палка о двух концах: огонь это и «пламень небесный», и мирное тепло — укрощенный жар. Его оппозиции уже обходящиеся без процесса горения: жара и холод, на своих географических полюсах Полюсе и Экваторе то есть в пустыне — в тундре могут стать главными агрессивными факторами среды. Так же как стихия водная: океан, наводнение, засуха. Как ураган и воздух застойный, гнилой, заразный (пусть губителен только в болотах и глубоких ямах). Как твердь, таящая опасность землетрясения, еще чаще — неурожая. Последнее более от противоречий стихий растительной жизни.

Самая мощная стихия, противостоящая и служащая человеку: стихия жизни. Жизнь стихия абсолютная, наделенная большей разумностью, проникающая всюду различными формами: от бактерий и саранчи, до войн и революций. Живая стихия первая основа человека, потому перестройка собственной природы становится борьбой с высшей стихией, в развитых культурах обращается богоборческим актом раз человек создан «по образу и подобию».

Какими только способами человек ни пытается укротить собственную жизненную стихию: культурой, традицией, воспитанием, законами, насилием, репрессивным аппаратом, селекцией и отбором всех видов. Несмотря на тысячелетние старания все равно прет из человека животная стихия. Если индивид еще волен обуздать свои страсти, если общество в силах это сделать с отдельным членом и целой группой, то само общество обуздать себя едва ли способно, тем паче если это стихия общественного прогресса.

«Природа» — не люди. Вернее не только и не столько люди. В общении с ней возникает третий иерархический слой, поскольку человек всегда каким-то боком близок к природе. Всегда ест, всегда пьет от нее. Природа это «быт».

Ключ к благам земным лежит через небеса и вручается избранному с соизволения богов, высших правителей и покровителей. Установив однажды психологический контакт, попав в зависимость от него, человеку требуется всестороннее расширение общения.

Ключ на небесах где небесный счет в движении дневных и ночных светил, звезд, планет и созвездий, странный танец которых образует год — вечный цикл жизни земной со всеми сезонами: теплым летом и насыщающей осенью, зимней борьбой с холодом и с весенним голодом. Запомнивший, записавший знаками небесное расписание имеет возможность рассчитать собственную стратегию выживания сложив в голове (или выложив камнями в удобном месте) календарь. Но ведь «все врут календари» и сезоны различаются год от года сроком своего прихода.

Подобно тому как вновьпоявляющиеся слова описывают окружающий мир складываясь в лингвистическую картину мироздания, требуется кодификация и полученных психологических навыков общения с миром. Удачно найденный рецепт общения нуждается в закреплении. Возникает обряд — последовательность психологических шагов перед определенным необходимым действием: охотой, рыбалкой, дальним походом, посевом, сбором урожая. Неважно если молодые не понимают сути ритуального действия, им можно придумать красивую сказку лишь бы переняли и повторили все в точности. Хорошо проведенный обряд гарантирует от эксцессов или сведение их к минимуму.

Так постепенно, шаг за шагом человек выстраивает все возможные отношения с окружающим миром, устанавливает наработанные двусторонние связи со всеми предметами и явлениями вокруг, подчиняясь уже не фантазии и импульсам, но следуя наработанным ритуалам. Вписывается в Природу уже не как зверь но «по-человечески». Жизнь его становится ритуальной, «символической». На пути к природе встают уже не только духи, но незыблемые правила общения с ними, свод законов психологической подготовки и проведения действия. Кроме непосредственно жизни (еда, сон, добыча, самовоспроизведение) возникает обрядовая жизнь, занимающая большую часть свободного времени. Четко выстроенная система ритуалов встраивает человека в Природу, схлопывая систему первобытного общества, зацикливая его на себя, делая самодостаточным и невероятно устойчивым к мощным потрясениям, заменяя программу выживания в суровых условиях на программу более-менее комфортного проживания в этих условиях. Природа когда может встраивает в себя человека — регулятор естественного биоценоза. Человек встраивается в нее посредством ритуала[155].

Всякое психологическое действие обоюдно, то есть двухсторонне. Речь не идет об апологии колдовства, хотя во всех первобытных культурах существуют заклинатели погоды. Стали бы верить колдунам, не демонстрируй они время от времени эффективность[156].

Иной путь к Природе — путь «посредников»: прирученных животных и растений. Маргиналов, «предателей» дикой природы перешедших на службу к человеку. Слишком близко вошедших с ним в контакт зверей и плодов, позволивших превратиться своему злейшему врагу в скотовода и земледельца. Впрочем, человеку достались от природы не только друзья. Зная что человек всегда сумеет раздобыть пищу, частью которой можно поживиться под бок к нему перебрались паразиты: крысы, вредители, etc.

Психологический контакт со зверьем найти проще поскольку в их поведении наблюдается «звериная психология» в большей или меньшей степени присуща самому человеку. Поведение животных принято называть «инстинктивным», способы мышления «эмоциональными». Животные вообще живут «чувствами»: не осмысляют, но «ощущают» пространство обитания. Повадки животных, их умение приспособиться, охотится и добывать корм, прятаться, убегать имело обратное психологическое действие, вызывало подражание развившееся до тотемных культов. Человек надевал маску этого животного, стремясь занять его место в Природе: быть всегда с добычей как лев, с рыбой как выдра, быть быстрым и ловким как олень, свирепым как медведь, мастеровитым как бобер.

До сих пор используются способы охоты «с переодеванием», когда охотник надевает шкуру зверя и приближается к нему на близкое расстояние. Распространена охота с «подсадкой» или с чучелами. Во времена примитивных орудий охоты охотнику значительно чаще приходилось изображать диких зверей, в прямом смысле влезая в их шкуру и надевая их маску.

Чаще всего тотемы-хищники, но могут оказаться те же бобры или кенгуру, даже крысы. Бесчисленное количество преданий о животных как правило выделяют у того или иного зверя особо характерную черту, роднящую его с человеком. Что объясняет как поведение самого зверя, так и истоки подобных черт у человека. Тем самым объясняя огромное количество казуальных связей в окружающем мире. Например: почему животные не говорят на человеческом языке, почему встает Солнце, почему у дятла красная головка, почему беспечна и забывчива выдра? Ответов у каждого народа множество, порой совершенно противоположных, как «ролей» и звериных масок у самой Природы.

Во многом человек стал человеком когда начал изображать животных, копировать их повадки, понимать и общаться с ними. Он впервые получил возможность посмотреть на себя со стороны, увидеть свое отражение в природном зеркале и идентифицировать себя не как еще одного зверя, но как человека.

Однажды отойдя от Природы, позиционировав себя как нечто иное, человек возвращается в нее чтобы изменить. Как массы теплого и холодного воздуха (самой естественной среды обитания живого) накопившись в избытке становятся торнадо и тайфунами сметающими все живое на своем пути, так и человек определив себя к природе как тело инородное вторгается в нее, забирает, что может взять. Ставя себе на службу хищников (собака, кошка, хищные птицы), патиентов (птицы и травоядные), паразитов (бродильные бактерии) и эфемеры (цветы).

Создание вокруг искусственной среды «изгоняет Адама из рая», на самом деле «изгоняя рай» из окружения человека. Человек сам становится главной собственной окружающей средой. Природные процессы ранее протекавшие без него но вокруг него, вдруг начинают происходить в нем и с ним, с его организмом и социумом, в его искусственном окружении.

Формы «созидания» человека эгоистичны. Первобытный человек «дружил» с природой чтобы выжить в ней, не погибнуть. Сегодня заботясь о сохранении среды, отдельных видов, человек прежде всего заботится о сохранении себя в среде — поскольку гибель «окружающей среды» ознаечает и его гибель. Для таких казалось бы «очевидных» вещей ему приходится прилагать массу интеллектуальных и волевых усилий. Для «защиты окружающей среды» приходится растрачивать огромные материальные и временные ресурсы. Столь же дорого обходится поддержание островков дикой природы в «первоначальном состоянии». А для того, чтобы явить свою разрушительную «звериную» сущность человеку надо просто начать вести себя «естественно», просто «отпустить вожжи», выпустить стихию из себя и положиться на нее. Чем цивилизованней человек (технически оснащен) тем ужасней его лик, тем страшнее разрушения «стихией человека».

Заменив Natura naturans[157] на Natura naturata[158], создав «вторую и третью» искусственную окружающую среду — земледелие и городскую цивилизацию, человек мигрирует в города, где возникает новый уже человеческий способ приспособления к искусственной природе что в корне ничего не меняет. Дуализм тот же от Natura[159]: переиначить или переиначиться. Вот вам и «назад к Природе».

Необходимая свобода и «осознанная необходимость»

Свобода человека на лоне природы тоже чрезвычайно идиллизирована. Ближе чем Руссо к ней подошел Энгельс с его «осознанной необходимостью». «Свобода» как понятие изобретена (верней сформулирована) горожанами. Можно сидеть весь прекрасный цветущий день любуясь природой. Но как возможно спокойно придаваться эстетическим переживаниям, если знаешь, что до вечера надо собрать кучу хвороста чтобы ночью подкидывать в костер, иначе закоченеешь насмерть или растерзает тебя дикий зверь circuit quaerens quem devoret[160].

Человеку леса знакомо чувство тонкого переживания явлений Природы. Он может восторгаться буйством золотой осени, но на ходу — тропя зверя, оглядываясь вокруг лишь на миг, от понимания, что в эту пору день год кормит, и если не успеешь добыть и насушить мяса, то до весны точно не доживешь. Осенний лес красив, он видит это, пока не увидит на земле след добычи.

Чтобы предпочесть эстетические переживания потребностям жизни, необходимо определенное мужество родственное самурайскому любованию окружающим миром перед сепукку. Так воин окидывает взором свой край, идя на битву. В том числе и воин лесной. Лишь горожанин с его хорошо обеспеченным тылом, с городской инфраструктурой разнообразных кротовых запасов, может позволить себе беспечность.

Сходное положение со свободой перемещения: «собрал нехитрые пожитки и двинулся куда потянуло». Ubi bene, ibi patria[161]. Певобытный человек уходит в неизвестность. А если известное, то определенно известно и нечто не очень хорошее. В ином случае почему бы сразу не занять лучшее место? Ведь тянет в места лучшие, а приходится довольствоваться тем что есть. Или «лучшее» место занято другим и не обязательно человеком, или на старом месте стало худо. Ведь человеку в дикой природе достаточно ареала обитания. Угодий. Его ниши. Sufficit ad id natura, guod poscit[162].

Что городской человек называет «первобытной свободой» для «первобытного человека» является dura necessitas[163]. Вынужденным отдохновением, которое горожанину кажется бездельем, возникающем от избытка свободы. Что-то лесные люди мало трудятся! Слишком свободны праздные бездельники, строили бы чего, мастерили или лишний раз сходили бы на рыбалку, все лишняя еда будет.

Добывать излишнее в диких условиях — напрасная растрата сил. Лишнее все равно не пригодиться, пропадет. Угодья полные зверья, ягод, рыбы — они огромный загон для скота, и огород, и садок полный живой пищи. Зачем истреблять ее бестолку? Необходимое одновременно является достаточным. Излишек времени тратится частью на ремесла, основной частью на «отдых», который никогда не бывает абсолютно беспечностью, всегда имеет оттенок ожидания невзгод. Даже игры «дикарей» являются суровым тренингом воина и охотника (особо показательны «игры народов Севера», по которым сегодня проводятся своеобразные олимпийские игры), даже оправление культов — психотренинг. Известная медлительность «дикарей», «заторможенность», даже «лень» объясняется именно суровостью условий жизни. Жизнь на Природе это не постоянные перегрузки подобно гнету у конвейера, а нагрузки «пиковые»: суровые сезоны года, голодные времена, разнообразные ненастья, бури, вьюги, ураганы, пожары, наводненья. Да что там наводнения!? Любая охота таит в себе большие нагрузки и немалую опасность. Охотник даже в схватке с рогатым копытным рискует, не говоря о возможности самому обратиться из добытчика в добычу хищника. Добытого лося хватит надолго и туша сохатого будет использована полностью, отходов не будет. Шкуру на одежду, жилы на нитки, кости на каркасы.

Любая травма в лесу для одинокого охотника может стать роковой. Понадобятся невероятные усилья, чтобы добраться до дома в спасительный круг семьи. У городских о таких — раненых, ползущих километры по морозу — называют героями, о них слагают легенды. Для первобытных людей обыденность — в подвиги не зачисляется.

Болезни, передаваемые от добычи, отрава, таящаяся в живых соках. Реестр природных испытаний слишком широк. Даже без учета встречи с воинственными соседями. Перетруженный, утомленный человек не сможет пережить череду пиковых нагрузок. Охотник всегда должен быть не просто сыт и здоров, он должен иметь запас сил «на всякий случай» что непременно подвернется. «Запас лени».

Суета цивилизации не уничтожила окончательно «первобытную свободу». Ей суждено было развиться в кочевом пастушьем образе жизни, где 300 дней в году отведено спокойному созерцанию пастырем своих мирно пасущихся стад, остальное — пиковые нагрузки откочевок, стрижки, забоя, отела и прочих нескончаемых дел по несколько суток без сна и отдыха.

В «дикой природе» человек существует в необъятном поле ограничений. Не только разнообразные границы, но прежде всего иерархии. Скучные названия придуманы им: «вершина пищевой пирамиды» и ему подобные.

«Лесной человек» сохранившийся сейчас в основном в тайге, в непроходимых джунглях и в степях, по своей природе Зверь. Зверь умный, «зверь мудрый». Природное, звериное чутье для него немаловажно. Чувствовать, ощущать природу он вынужден вовсе не из эстетических побуждений. Обостренное чувство опасности усиливает энергетику организма. Человек физически ощущает все происходящее, знает и помнит при этом все необходимое. Ощущения складываются в четкое веданье.

Удивительно как врачи умеют распознавать больные органы! В памяти с института хранится не только знание о здоровом органе, но о десятках его патологий. Хоть абсолютно здоровых людей один на тысячу, чем не менее есть представление о «нормальных организмах», органах и болезнях.

Живой лес тоже никогда не бывает «нормальным», раз живой. Житель леса всегда распознает «патологию», то есть изменения: вот утром здесь прошмыгнула лисица, а ночью вон там спал заяц, и вообще день сегодня будет не очень, вон небо как заходится, глухой отзвук вокруг, птахи приумолкли. Но непогода не страшна, дождик поморосит и кончится, к вечеру распогодится. Пойду распадком, сверху, аккурат к развилке звериных троп, где вечером пройдет выводок лосей, засяду тихо почти не дыша, по влажному воздуху звук хорошо слышен, но зверь ноздрям доверяет больше и по дождю не учуют.

Что такой человек? иголка в стогу сена, былинка на ветру. Живет и выживает. Да еще процветает поскольку знает об окружающем реальном мире все, в том числе точно знает свое место в этом мире. Как ни ограничен его ареал, называемый угодьями это его космос. Огромная от небес до глубин почв вселенная, пронизанная сонмом взаимосвязей, в одни из которых человек может вмешаться, в другие — никогда, иначе смерть. Хоть думать о смерти в его положении вредно, но не помнить опасно.

В одиночестве человеку не с кем общаться только с самим собой, накручивать собственные мысли на веретено жизни, вступать в бесконечные монологи. Никто не ответит, даже глядящая преданным взором собака, даже загнанная дичь или напавший хищник. Хоть кричи, хоть вой, хоть шепчи себе под нос или рассуждай степенно. Никто не ответит.

Тем не менее тысячи людей преспокойно живут отшельниками. Кто неделями, кто месяцами, кто годами, а кто и всю жизнь. Общения с собой им хватает вполне поскольку в себе носят эти люди весь свой космос. Такие люди встроены в иерархию Природы, и не обязательно вознесены на самую вершину. Живут себе обходя владения, по ночам созерцает звезды, мурлычет «песни акына» — «что вижу, то пою», на самом деле записывая словами свой путь и происшествия на бесконечную ленту памяти, чтобы вновь пройдя по тем местам вспомнить все, даже неожиданно вставшего столбиком еврашку. Описательный ритмизированный монолог может мгновенно стать диалогом, в котором человек про себя обращается ко всякому зверю, птице, дереву, камню, ручью, дождю, ветру. Даже горожанин выбравшийся на облавную охоту «разговаривает» с дичью, как с не очень разумным, но одушевленным существом. У язычника подобный диалог много богаче: за ним глубокая первобытная культура.

Его внутренний диалог очень напоминает «провинциальное зеркало» в которое человек смотрится, и отмечает реакцию Природы на себя, на свое присутствие. Очеловечив все вокруг он в своем сознании все занял собой. Не собой лично — но Человеком. Осталось только заполнить это «свое» пространство материальными свидетельствами: потомством, поселениями, пашнями, дорогами, мостами, городами. В «природном человеке» есть все, что в последствии станет основным в натуре homo sapiens. Уже таятся в зародышах община-деревня, провинция, мегаполис, блистательные столицы. Стоит только развиться всходу из зерна упавшего на благоприятную почву.

Проводившиеся последние полвека исследования приматов, в первую очередь человекообразных, позволили развеять огромное количество мифов, зародившихся еще во времена актуальности споров «считать ли негра-раба человеком или животным[164]? Есть ли у индейца душа?». Оказалось, что шимпанзе используют палки и камни при отражении нападений на стадо, умеют очистить от коры и очинить палочку нужного размера, послюнявив оную засунуть в узкую щель чтобы добыть муравьев для пропитания. То есть умеют изготавливать и использовать примитивные орудия и оружие. Высшие обезьяны ведут «внешние» и внутривидовые войны, имеют сложную иерархию.

Эксперименты с обучением обезьян языку немых проводившиеся во множестве стран поначалу признали неудачными: обученная обезьяна разговаривала с человеком на уровне трехлетнего ребенка, но ей и в голову не приходило говорить на этом языке с сородичами. Так шло до момента пока одна из подопытных самок не роила дочь и самостоятельно обучила ту языку жестов. Мать и дочь начали общаться на языке глухонемых, пробудив любопытство сородичей. Способная ученица передала навыки всему стаду обитавшему в вольере. Вскоре любимым занятием всей популяции шимпанзе стали разговоры.

Анализ содержания обезьяньей болтовни дал удручающие результаты: 80 % их разговоров состояло из сплетен о членах стаи и из обмана, лишь одна пятая часть «касалась дела»: кормежки, игр, поведения людей-экспериментаторов. Человекообразные обезьяны по уровню интеллекта, сложности эмоциональной и социальной жизни оказывались гораздо ближе к человеку, чем принято было считать. Пожалуй, единственное, что они не умеют — пользоваться огнем. Известно не до конца достоверное наблюдение середины ХIХ века стаи шимпанзе, освещавшей себе путь в ночи факелами. Те же прирученные шимпанзе курят, зажигают газ. Видимо, и употребление огня дело привычки. Анализ содержания разговоров членов преступных банд выявил примерно такую же пропорцию: четыре пятых разговоров ведется о совершенных преступлениях — «кто из «своих», где, когда, как и кого «мочил». Десять процентов отводится планированию очередных преступлений, «легавым», разделу добытого, выяснению взаимных претензий (установлению и корректировке иерархических отношений). Оставшиеся десять — мечты о «красивой жизни»: «кабак, вино, бабы», на «порожняк» отведены десятые доли процента

На сегодняшний день считается что около 30 % необходимой информации человекообразные обезьяны получают от родителей, достигая интеллектуального уровня 3-х летнего человеческого ребенка. Остальные 70 % реализуется за счет врожденных навыков. У человека «обратная пропорция»: до 70 % навыков человек приобретает из окружающего социума. При ближайшем рассмотрении разница оказывается не столь разительной, всего одна треть.

Недавние исследования американских антропологов вообще разделили фифти-фифти влияние «семьи и школы» (то есть общества и семьи). Вполне можно понять их «обнуление» врожденных навыков сославшись на политкорректность. Легче сразу задекларировать равные стартовые условия для всех, «отметя» физиологические и генетические различия. Подобные исследования следует признать сами по себе некорректными: очевидно что многие вещи в дальнейшем формирующие личность закладываются с рождения. Психики и личности силача и болезного как и жизненные пути формирующие личность очевидно будут различны.

Если взять «маугли» выросших среди животных можно констатировать, что у них не развились навыки прямохождения, ergo — даже столь базовая способность зависит от общества. Но ведь все дети (опричь калек от рождения) начинают ползать на четвереньках, потом вставать и ходить самостоятельно, повинуясь внутренней программе развития. У «маугли» этот навык не поддерживается дальнейшим звериным воспитанием. Человеку сотни раз в жизни приходится «вставать на ноги», то есть открывать в себе те или иные способности… или обнаруживать их отсутствие. Столь же очевидно, что личность талантливого человека будет во многом определяться его талантом. Даже если талант так и на разовьется, разовьются глубокие комплексы «несостоявшейся жизни».

Сама по себе тройственность влияния генетических данных, семьи, социума на формирование личности представляется натяжкой. В более широкой интерпретации термина генетика подразумевает Природу. Прежде всего климатический фактор тапа расхожей оппозиции «южный темперамент — северная сдержанность». Чем «ближе к природе», чем более человек зависит от нее, тем более ее влияние на формирование личности, темперамент, даже комплекцию и физиологию.

В городах особенно в комфорте современной цивилизации влияние природно-климатического фактора нивелируется. Возникает «нелинейный член уравнения», исключенный американцами, то есть влияние Природы в самых разнообразных видах: генетика, климат, питание, «окружающая среда».

Но все еще сложней. Археологам известен «феномен великанов» в древних захоронениях. Это воины — привилегированное сословие, с детских лет взращиваемое на «мясе и пиве». Что разительно бросается в глаза на соседние скелеты крестьян, выросших при дефиците белка и изнуряющем пожизненном труде. Конечно такие факты можно интерпретировать как часть влияния социума, однако… Однако подобных примеров наберется в избытке.

На формирование личности так же влияют болезни, особенно перенесенные в детстве, да еще если оставляют след в виде изъянов или немощей. Равно болезни хронические, например хромота Тамерлана. Более того, психические болезни вообще изменяют личность, а в латентной форме им всегда подвержена значительная часть человеческой популяции. Даже вещный мир, материальное окружение, особенно культурный его аспект оказывают сильное влияние на личность. Например доказанный факт: «современная» типовая застройка новых районов ведет к оскуднению, даже деградации личности. Тоже «часть общества»? Или «часть природы»? Или «окружающая среда»?

Четко выделить в каждом конкретном случае влияние сложно. «Нелинейный член» либо рассматривается как малая величена, либо вообще исключается.

Приматы в естественных условиях лишены «искусственной среды» и полностью погружены в природную. Поэтому на их примере можно наблюдать «чистоту эксперимента». Поведение горных горилл и их равнинных собратьев не слишком разнится, однако эти различия есть. Даже социальные в виде размеров стай и построения иерархии в них. Что тогда говорить о человеке?

Поведение высших приматов показывает что при исчезновении вида homo sapiens с лица Земли, из их рядов при необходимых условиях может выделиться новый отряд приматов способный занять место человека и повторить его эволюцию вновь. У человекообразных в зачатке уже есть все необходимое для «замены» человека, как у первобытных людей есть все зародыши из которых может развиться цивилизация, история, культура. «Природная страховка» в случае «случайного исчезновения вида» заложена на всех ступенях лестницы живых организмов.

Первобытный человек — «человек в чистом виде» — часть Природы отъедающий от нее, но ей же и дающий, привносящий в нее разумное человеческое начало, а также очеловечивающий (тем самым обожествляющий) все природные явления. Природа отражается в зеркале Человека, тем самым сморится и видит себя в своем «любимом создании».

Космос первобытного человека сопряжен с большой Вселенной, хотя связан очень практичной стороной по той простой причине, что иной роскоши отшельник не может себе позволить. Солнце его греет, светит ему, освещает его ночи Луна. Звезды указывают путь. А движение светил для одинокого охотника лишь забавная игра небес — Календарный счет связан со стратегией выживания больших социумов, ведется кастой жрецов-шаманов.

На небесной карте охотник знает лишь ориентиры, указывающие путь по ночам. Как таковой подробный календарь ему не надобен, одиночка сам себе календарь и сам себе термометр, все узнает по собственной шкуре. Весна может запоздать, зима нагрянуть неожиданно, вопреки всем календарным срокам и надо всегда надо предугадать в какой момент это произойдет. И охотник узнает по приметам, по поведению птиц и зверей, деревьев, трав, цветов. Во все времена деревья лучше любого метеоролога покажут каким быть лету или зиме. Даже запах снега может подсказать, что перелет птиц, ход рыбы на нерест в этом году запоздает. Количество прожитых и будущих лет неважно, важен конкретно проживаемый год, что всегда может стать последним несмотря на твое здоровье. Всегда щедрая на сюрпризы Природа нуждается в присмотре в пристальном наблюдении, в постоянном созерцательном контроле.

Одиночка не «слит» с природой, как утверждают некоторые горожане. С Природой сливаются тихие созерцатели, монахи-отшельники, постигающие суть вещей, поскольку их задача не «просто жить» но постигать и прозревать, сливаться с Абсолютом дойдя до смысла: he is made one with Nature[165]. Созерцание монахов может растянуться на годы. Всякий отшельник созерцатель. Только цель жизни монаха сильно разнится с целью жизни охотника.

Созерцательный порыв и навык тоже коренится в «первобытности», однако скорости созерцаний различны. Увидеть выскочившего на тебя зверя и за полсекунды созерцания проникнуть в суть происходящего, вызвать ответный, совершенно правильный импульс: уклониться и победить. Расчетливый разум на подхвате: определяет изначальную стратегию, в нужную минуту вычисляет, выдает решение борющемуся телу.

Подобный тип «мгновенного созерцательного мышления» является основой психотренинга в дальневосточных школах единоборств. Сократив время созерцания мира до краткого мига озарения заставить организм вести себя «естественно», без участия сознания — на уровне рефлекторных реакций. Нужно мгновенно воспринимать выпады врага и выдавать молниеносный ответ. Более того — навязать свою инициативу — «думать» и действовать быстрей врага. Сознание не отключается, оно сосредотачивается на мгновенном созерцании, т. е. созерцании мига.

Так рыбак созерцает поплавок на воде. Разум его может помыслить о сотне вещей, но стоит пойти поклевке, как следует мгновенная подсечка и серебристый карась бьется в подсачике. Человек постигает суть процесса, «сливается» с ним поскольку действует один. Стать частью Природы возможно только заняв свою собственную позицию-нишу в ней. И охотник, и хищник, и «трепетная лань» встроены в природную экосистему, поскольку занимают «свой шесток». У них собственный тип поведения, свойственный только ему, внешний облик и предназначение. Все элементы экосистемы — конкретные части целого. Часть — не Целое.

Всякое «полное слияние с Природой» лишь заблуждение или абстракция ума. Истинное слияние в умении выжить, умении брать необходимое, использовать «по назначению и предназначению» части Целого тратя лишь достаточные усилия, в том числе и умственные. Разум пригодится для более важных вещей.

Стоя вечером на краю обрыва над излучиной реки горожанин любуется закатом, охотник в том же мете и в тоже время видит плещущуюся в реке рыбу и пролетающих птиц, слышит ревущих в лесу кабанов: звуки потенциальной пища. Краски заката его настораживают или радуют в зависимости от цвета: какому дню быть завтра. Охотник не может укрыться в чреве каменного дома, его шалаш средь леса.

Лишь оценив обстановку, охотник напоследок отвесит достойный поклон солнцу. «Дикарь» тоже общается с Природой, общается с ней постоянно, в основном… через посредников. Всюду поселив духов, охотник придумал множество примет, обрядов, жертвоприношений. Со всяким духом может общаться на равных, говорить, просить, требовать, молить. Будь это дух водопада, ущелья, ложбины, болота, неба. Даже в доме живут домашние божки и домовые. Порой, если отношения с природой глубоко гармонизировались как у айнов, то боги проникают всюду образуя столь удивительные взаимосвязи и иерархии, что человек в этом мире начинает мостится где-то сбоку. Одушевляется и обожествляется все: дом и домашний очаг, даже предметы утвари, даже отхожие места. Всюду свой «дух-начальник» и айн нужду спокойно оправить не может, не пообщавшись с духом отхожего места. Что говорить о мире за частоколом поселения населенном духами плотнее чем Шанхай китайцами.

Проза жизни для первобытных людей. Недаром даже лесные племена живущие общим поселением с большой опаской относятся к сородичам-отшельникам. Природный взгляд на мир заставляет смотреть на животных, как на братьев меньших. «Тоже люди, только рубашка другой», — говорил про зверей Дерсу Узала. Старый гольд обладал редкой душевной теплотой, но подобный взгляд на природу живого может дать «обратный перенос»: убить человека, все равно что убить зверя. Дальнейший путь лежит к человеческим жертвоприношениям, ритуальному каннибализму — темным сторонам язычества. К войнам, взаимному истреблению. Немногие, подобно Дерсу, обладают волей и разумом чтобы в одиночестве возвыситься. Большинство дичает, особенно утратившие первобытные генетические задатки цивилизованные люди не прошедшие курса выживания в экстремальных условиях.

Одичавшие долго не живут. Подобно Робинзону (вернее, его прототипу Селькирку) забывают человеческий язык, теряют людской облик, становятся подобны дикому зверю, рвущему живое мясо руками и жадно пожирающие все без разбора. Хуже шимпанзе. Утрачивается главное преимущество человека — разум, вместе с ним потенциальное превосходство над средой. Конечный результат всех ошибок одиночки один: преждевременная смерть.

Еще одна иллюзия века Просвещения: есть «благородные дикари», в которых лежат зачатки всего человеческого благородства, которые чистой душой внимают природе, невинные словно дети. Есть дикари-«варвары» — воплощение темных сторон природы или утратившие невинность и перенявшие пороки цивилизации, опять же надо полагать от избытка невинности. «Испорченные дети».

«Дикарь» до сих пор успешно эксплуатируемая мифологема западного сознания. «Плохие дикари» служат врагам, подобно гуронам Фенимора Купера, а «благородные «могикане» — нашим. Банальный шаг к разрешению очевидных противоречий путем внесения дуализма, хотя первобытный мир много богаче наших представлений о нем, в том числе представлений автора этих строк. Богаче уж тем, что несет в себе матрицу всех будущих цивилизаций, всей будущей всемирной истории. В том числе ее жестокости «вынужденной» природной и собственно человеческой социально-культурной. Жестокость человека по отношению к себе подобным превзошла все виданное в дикой природе. Сегодня человек гордится своей высокой материальной и духовной культурой, стыдливо задвигая на задний план главные успехи цивилизации: военную технику, всегда сосредотачивавшую самые передовые технические и научные достижения, равно историю и культуру войн.

Робинзонада

Всегда интересно закинуть человека одного в дикие условия и посмотреть как он выкрутится. Очень популярный сюжет в подростковом возрасте, когда тинейджер мечтает наконец освободиться от опеки родителей. Более зрелым читателям-зрителям любопытней варианты замкунтого коллектива. Оно и понятно: семья, работа…

Для исследователя робинзонада остается одной из лучших «лабораторных» моделей, где легче всего исследовать сущность человека, попытаться понять, что за зверь homo sapiens. Поселение, дом, утварь, одежда, еда и питьё оказывается не исчерпывают потребностей человека, ни его возможностей. «Робинзонада» нижний, базовый предел — пища для рассуждений о минимуме необходимого для жизни.

Из этого минимума вырастает все остальное, словно из микрокосма, поскольку малый космос — первичное точное знание о реальном мире пусть и с не очень верными теоретическими обобщениями. Знание о предназначении человека не сформулированное вербально, только чувствуемое и ощущаемое на подсознательном уровне. Как Мегаполис (макрокосм) является на сегодня конечным реализованным знанием о природе человека, его предназначении, увы, столь разнообразно сформулированное в различных скрижалях что разум не в силах уже собрать все знания воедино чтобы отжать умственный экстракт. Чувства в городе приравнены к эмоциям и не имеют никакой силы доказательства.

Маркс утверждал: все достижения Робинзона происходят от уровня производственных отношений, которые тот нес в себе. В ХIХ веке все сделанное Робинзоном еще считалось достижениями. В ремейке «Робинзона Крузо» Жуль Верн в «Таинственном острове» даже фабрики и верфи. Кем был Робинзон у Даниеля Дефо? Горожанином… Построил не дом, но маленький городок на одного человека со стеной-частоколом с бойницами и мушкетами в них. Городок с городскими часами — столб на котором Робинзон вручную отмерял не часы а дни пребывания на острове. Пытался строить корабли и рыть каналы, рубил просеки. Окрест города завел злаковые поля, устроил ферму. Но спать (жить) отправлялся в свой «город». Робинзон оттиснул матрицу не своего социума на дикую природу, поскольку был один и до появления Пятницы ее просто не было социума на который можно ее оттиснуть. Но своего типа поселения и устройства мира вокруг него.

Пришелец из другого («дикого») мира Пятница с удивлением взглянул на неожиданно возникшую цивилизацию. Во многом нелепую на его взгляд, поскольку Пятница естественен для этой среды и большинство робинзоновых штучек казались ему излишними. С его точки зрения для выживания на необитаемом острове требовалось намного меньше и совсем иное.

Во многом умозрительные образы Робинзон и Пятница соответствовали фантазмам века Просвещения: l’homme civil[166] — «человеку просвещенному» и l’homme sauvage[167] — «благородному дикарю». Дикарь благодушно внимал учителю открывая для себя чудеса (вернее — чудесные штучки) цивилизации. По сути Пятница был колонизирован Робинзоном вместе с островом по праву «дикости» аборигена. Для убедительности «невероятной дикости» Пятницы — индеец выведен людоедом, как и его враги. «Невинный каннибал» совершающий один из страшнейших смертных грехов «по неведенью».

Парадоксально, но по сюжету книги каннибалом является и сам колонизатор. Еще до уединения на острове после кораблекрушения Робинзон испытал с избытком опасных приключений в надежде разбогатеть. В одном из них после бегства из мавританского плена продал в рабство мальчишку спасшему ему жизнь. Продал несмотря на слезы своего юного спасителя, поскольку сам Робинзон «был голоден». И плыл Робинзон в жаркие Карибы с целью обзавестись рабами и устроить плантацию.

Необитаемый остров и Пятница понадобились Даниелю Дефо для дидактики: не только Цивилизация провещает Варварство, но и Дикая Природа и Первобытность возвращают Цивилизацию к основам бытия, тем самым «улучшая» и «облагораживая». Умозрительному Робинзону-одиночке понадобилось слишком много, ему потребовалась цивилизация не для просто выживания, но для «полноценной жизни» с его точки зрения. Как говорилось выше прототип Робинзона Селькирк прожил на острове четыре года и утратил почти все человеческие черты. Дефо понимал что на острове надо не просто выжить, но сохранить человеческий облик. Для этого нужно еще что-то кроме еды. «Что-то» — малая модель цивилизации.

Робинзон несет крест цивилизации в дикую природу — «Крузо» означает «крест». Что потребно Пятнице Робинзон даже не принял во внимание. Не случайно Пятница очевидно лучше знавший флору и фауну островов, методы их добычи и употребления почти ничему и не научил Робинзона. «Необходимое» всегда определяется не собственно потребностями некого абстрактного человека — столько килограмм пищи в день, столько-то питья, жилище, одежда, огонь — но потребностями конкретного человека принадлежащего конкретному типу цивилизации. Робинзон цивилизовал остров поскольку не умел довольствоваться малым. Ему потребовалось слишком много. Деньги найденные на остатках затонувшего корабля Робинзона в течение всего времени пребывания на острове никак ему не пригодились, в отличие от топоров, лопат, кортиков, ружей, рома и табака. Однако по возвращению в цивилизацию Робинзон оставил все нажитое на острове наказанным корабельным бунтарям, забрав с собой только золото и сокровища. Книга оканчивается хеппи-эндом. Читатель пребывает в уверенности что Робинзон зажил в Англии богато и счастливо вкупе с Пятницей. Дефо не позволил ему остепениться, послал в последующих томах вновь бродить по свету, занеся между прочим и в Россию, где Робинзон похитил у самоедов золотую бабу. То есть в цивилизованном обществе Робинзону вновь не хватило главного в цивилизации — денег. Однако дальнейшие похождения Робинзона неизвестны широкой публике — они ничем не выделяются среди подобного им массового чтива той поры.

К реальности рассуждения о робинзонаде хоть имеют самое прямое касание, однако о робинзонадах современные «лесные люди» знают иное: каждый человек рожден матерью и у каждого должен быть отец. Ребенок вскормлен молоком и вынянчен, чтобы из кровяного комочка превратиться в существо о двух ногах. Только от родителей или их родственников можно получить знание как выжить в одиночку в лесу, только они проведут его в тот космос где жить одному. Старики нужны детям своим знанием, своим опытом, конечным итогом самостоятельной жизни и размышлений. Главное богатство стариков — мудрость, хотя есть большое подозрение, что человек не может стать мудрым, может только развить, закалить испытаниями, отточить размышлениями разум. По своему мудры дети, среди подростков есть свои «мудрецы», даже средний возраст известен прекрасно мыслящими особями. Особенностью первобытности остается постоянная нужда в приложении максимума возможностей на протяжении всей жизни. Среди детей выживают самые проворные, среди юношей — быстрые и ловкие, среди взрослых — самые сильные. До немощной старости доживают только мудрые. Остальные уходят из жизни как только иссякает их «основной ресурс».

Дети нужны старикам, чтобы прожить старость сытно, в почете, уважении и спокойствии после полной невзгод и приключений жизни. Один из лучших способов быстро вправить юноше мозги, чтобы брал не только силой и ловкостью, но умом и опытом — оправить на годик пожить одному в диком лесу. Будьте покойны, одиночке даже год в Лесу или Степи предоставит множество очень бурных и, большей частью, очень опасных приключений. Experientia docet[168].

В 50-е годы миссионеры в Кении обращавшие в истинную веру масаев, столкнулись со стойким неприятием учениками католических интернатов авторитета преподавателей. Единственно весомыми словами для молодежи были только наставления племенных старейшин. Патеры «разоблачили» перед учениками главный «трюк» старейшин: умение поразмыслив всего минуту составить план удачного набега. Благосостояние масаев зиждилось на поголовье крупного рогатого скота пополняемого угонами у соседей. Святые отцы предложили ученикам понаблюдать, что происходит до того, как старец будет спрошен. Оказалось все его родственники отправляются на разведку, вызнавая все о поголовье, местах выпаса, охране предназначенного к угону стада. Потому старик, после недолгого углубленного размышления выдавал правильный совет, производя на племя неизгладимое впечатление своей непостижимой мудростью. Ларчик открывался просто, большинство учеников испытали разочарование: «старики нас обманывают».

Лишь некоторые изумились: не есть ли подобное поведение истинная мудрость — плод опыта долгой жизни? Точно такие же секреты хранят старики всего мира знающие что и как надо сделать чтобы достичь результата.

Потребность в обучении и передаче необходимого знания создает так называемую «нуклеарную» семью. Человек в ней устанавливает «природный» порядок — прежде всего иерархию. Глава семьи не просто администратор но и воинский начальник поскольку добытчик-охотник, ведущий ежедневную войну с диким зверем. «Главный воин» в семье, ее защитник, охранник территории.

Непреложные законы главенства патриарха, подчинения младших старшим, слабых — сильным, разделение на более и менее ценных членов семьи. Малые дети как то ни жестоко в качестве наиболее слабых, первыми окажутся в «расходном списке», следующие на очереди дряхлые старики. Их содержат до поры пока жесткие внешние условия не сожмут свои челюсти. Тогда закон иерархии вступит в силу: детей отнесут в лес со слезами подчиняясь необходимости или умереть всем, или только младенцам. «В следующем году новых нарожаем».

Так же поступят с ветхими стариками и старухами. Из них выжали все знания, или почти все, а что не узнали, можно позже заново открыть самому. Хоть и жалко родителей, но rebus distantibus[169]. В самых суровых условиях остается только голый костяк семьи: отец и мать. Вечные Адам и Ева перед лицом «закона оптимального выживания» все еще жестокого но уже обретающего рамки разумности, уже отличающегося от «природного», где самки могут вступить в схватку с самцом ради детенышей.

Вопрос о власти первейший, поскольку решает в высшем своем проявлении вопрос жизни и смерти: кому умереть, кому жить дальше. Власть выявляет ценность человеческой жизни, оценку значимости каждого индивида даже для малого общества. Равно столь важную категорию как Свобода, через ограничение желаний человека, подчинение чужой воли и навязывание другим своей. Неволя фигурирует как «свободный выбор», правда в основном для мужчин: всегда можно превратиться в одинокого бродягу, устранив социальное давление, заменив его давлением обстоятельств окружающей среды. В ином варианте придется бросить вызов вожаку и сразиться с ним.

В своем зачатке эти проблемы уже ключевые для личности и социума. Попытками разрешить их человек дошел до страшных мер, так и не разрешив вопроса с «идеальной властью», поскольку его разрешение решает одновременно вопрос «идеального общества» и «идеального человека». В жестких условиях волевой вождь автоматически навязывает свою волю не только сородичам, но и окружающей Природе и соседним племенам.

В своем нормальном, не экстремальном бытовании власть противоположна столь крайним экзистенциональным формам. Для управления нужен не вождь, а старейшина. Эффективность его решений состоит в том, чтобы никогда не понадобился вождь, чтобы не доводить ситуации до крайностей, просто жить в спокойствии и достатке. То есть мудрый старейшина нужен для жизни, вождь — для всех вариантов войны.

«Малой» семьей социум не ограничивается. Человек должен овладеть разговорным языком, а его может дать только «большая семья» (в данном случае термин употреблен не совсем корректно с точки зрения демографии или этнографии) или племя. Именно такой размер социума является «большой оптимумом» выживания. Социум очень похожий на деревню — в нем уже надеваются маски, и уже поблескивают «зеркала» мнения «других». Первобытное племя — большая семья, общественный организм еще не закрепленный очень жестко на земле. Он еще перемещается по своей территории, еще распадается на отдельные клетки нуклеарных семей что могут откочевать в глушь, даже на атомы бродячих охотников-одиночек. Но социум племени уже совокупен.

Единый язык общения, общий мир, общие боги. Племя-государство, прообраз города-государства, вообще любых государственных форм. Уже есть вожди, шаманы, старейшины что тоже можно назвать специализацией, но пока еще это развитие принципов иерархии. Всякий выделившийся не по территориальному, а по профессиональному признаку встает «над» остальной массой, приобретает статус «наиболее ценного». Например лекарь-шаман или мастер по изготовлению кремневых ножей.

«Сознательная иерархия», «первобытная демократия» в фазе обострения мгновенно превращающаяся в «первобытную деспотию». Тяжелые времена наступают едва ли ни каждый год, но так же часто отступают, и вожжи вождизма столь же «естественно», повинуясь природным циклам очередного благоденствия, ослабевают чтобы не лишиться власти совсем. Племя становится «обществом равных»: равных глав нуклеарных семей, общиной, живущей по принципам «деревни del’arte» и «зазеркалья».

Племя это «минимальное человечество» способное к сколь угодно долгому выживанию и проживанию в Природе. На Новой Гвинее до сих пор существуют племена ничего не знающие о внешнем мире. Их orbis terrarum[170] от одного хребта до другого, сходящихся у вершины горы, и до непролазного болота меж хребтами и дремучим лесом в отрогах хребтов. Вся существующая Земля.

Возможно прокладка авиатрассы из Сингапура в Австралию лет 50 назад означала для них изменение мироздания, предзнаменование скорой гибели мира, когда по небу стали летать ревущие птицы железные птицы (хотя железа они не знают), а ночью по небу начали перемещаться красные или зеленые звезды. Поскольку ничего фатального не случилось подобные изменения в мире аборигены восприняли как должное и сегодня рассказывают сказки своим детям о боге на севере каждую ночь посылающем красную стрелу богу на юге, а тот в ответ шлет стрелу зеленую. «И так будет всегда, пока стоит мир». Какие-нибудь забастовки авиадиспетчеров или крах авиакомпании приведут к отмене рейсов, вызвав новые эсхатологические ожидания и социальные волнения в неизвестном миру племени меж двумя хребтами в зеленых джунглях.

Страшно представить если разразившаяся какая-нибудь атомная война (или иная ей подобная) погубит этих людей так и не узнавших за что. Возможно для них всемирный катаклизм явит волю богов, ведь все они, в отличие от нас, готовы к смерти. Явись перед ними люди цивилизованные, дикари примут пришельцев за богов или за инопланетян, что с их очки будет правильным.

Их мир очень мал, но это Вселенная. Мир их под воздействием цивилизации претерпит удивительные метаморфозы, породив совершенно удивительные интерпретации «карго-культов». Если останутся только они во всем свете, то рано или поздно какие-нибудь отверженные смельчаки перевалят через хребты, форсируют болота и начнут заселять Мир заново. Gens una sumus[171].

Экология, будь она неладна!

Дотошные ученые просчитали максимум численности людского рода, в качестве вершины пищевой пирамиды в дикой природе, т. е. если бы сейчас вместо городов и пашен были только леса и степи. Получили 500 миллионов человек. Предел Дикой Природы. Тысячелетия прогресса понадобились чтобы на планете Земля жило в 12 раз больше, да и то половина пухла от голода. Достойный промежуточный финиш!

Те же ученые ввели понятие «экологических» или «биоценозных» войн. Что-то сродни «относительному сельскому перенаселению». Когда слишком размножившаяся людская популяция начинала угрожать всему региональному биоценозу, обострялась межплеменная пищевая конкуренция, «восставал род на род», сходился в беспощадной схватке, выживал сильнейший, людское поголовье уменьшалось как минимум вдвое, гармония пищевых пирамид восстанавливалась. Самые первые войны в жизни человека.

Только чем такие войны отличаются от столкновений шимпанзе? Будь утверждение об «экологических» войнах на 100 % верным, Земля бы до сего времени оставалась бы «планетой обезьян». Шимпанзе как и человек — «вид сбоку» на стройную иерархию «травоядные — хищники». Странный вид животных пожирает все, что съедобно, изготавливает для этого орудия. Универсальный вид, наделенный избыточным разумом. Всеядное существо, подобно кабану или медведю.

Вопрос не академический — вопрос ключевой: о «Добре» и «Зле». Относится ли человеческий вид к хищникам или травоядным? Поскольку затрагивает природу человека, соотношение в нем воинственности и миролюбия. «Всеядность» человека не позволяет четко разделить в нем пропорции, подобно формулам вроде: «человек агрессивен на 30 %, поскольку треть проблем склонен решать конфликтным путем, остальные — мирными».

В южноамериканских джунглях нет столь разумных человекообразных обезьян как в Африке или на Борнео, однако сельва полна жизни настолько, что ее называют «зеленым адом». Даже присутствие лесных индейцев регулирует круговорот на жалких клочках территорий их племен, вокруг на сотни километров может быть ни души. Что-то в теории «биоценозных войн» не сходится. Ведь даже эти разобщенные сотнями километров «зеленого ада» племена воюют меж собой, совершают далекие марши с риском бить убитыми врагами или погибнуть в жестоких условиях похода.

Элементы жесткой «экологической» регуляции несомненно присутствуют и прослеживаются на протяжении всей человеческой, но насколько глубоко их влияние, насколько определяюще?

Пусть сельское перенаселение порождает борьбу за пахотные и орошаемые земли («войну за землю», «войну за воду»), городское перенаселение — кризисы революций или государственную экспансию («битву за ресурсы»). Прав Мальтус? Чем больше людей, тем больше войн. Когда население Земли стали считать на миллиарды, гекатомбы стали миллионными, потери в войнах обернулись десятками миллионов. Таким способом регулируется мировой баланс? «Окинул взором… и душа моя страданием людским уязвлена стала».

Положим мировые войны выравнивают политические и экономические дисбалансы, называемые в политике «противоречиями», подобно грозам выравнивающим разницы электрических потенциалов или ураганам, приводящим в равновесие разницу атмосферного давления. Уместней говорить о неком универсальном механизме, единстве и подобии совершаемых действий. Ведь выравнивание потенциалов одно, война — несколько иное. В торжестве принципа равновесия мы имеем дело с циклическими процессами и саморегуляцией. В войнах сильный побеждает слабого и мир меняется.

Мир людей особенно. Агрессор захватывает колонии, истребляет народы и заселяет их земли. Приносит пусть подобный, но несколько иной тип цивилизации. Можно ли назвать такие войны «прогрессом» или «регрессом»? «Прогрессивными» историки пытаются назвать различные типы войн, вроде завоеваний Македонского, «регрессивными» — разрушение варварами Рима. Или противоположные им марксистские интерпретации: захватнические-«несправедливые» и освободительные-«справедливые». Вся история человечества не слишком прилаживается к сему предмету поскольку подавляющее большинство войн ведется вовсе не по морально-нравственным соображениям.

Рассмотрение нюансов феномена войны не входит в задачу автора, разве в части «войны человека с Природой» то есть биологическом ее аспекте, известном по еще одной терминологической путанице гуманитариев: «Если мы начнем воевать с Природой, она нас сметет. Природа мстит».

Интеллигентская ремиссия первобытных страхов хтонических сил Природы. Так и кажется, что вдруг обрушатся на мирно спящие города из стекла и бетона десять казней египетских. Цунами, ураганы, землетрясения, наводнения, нашествия жаб, насекомых и птиц, засухи, пыльные бури, эпидемии, снегопады и новое наступление ледников — весь грозный и примитивный арсенал «разгневанных духов Природы». Стихии.

Чтобы победить человека, тем паче смести его с лица Земли, Природа должна обладать многократным превосходством, да еще стать сверхагрессивной, да еще специфически агрессивной. Должна накопить чудовищный потенциал катастрофы, чтобы уничтожить столь выживаемый вид как человек, обрушить его разом, заодно сметя и большинство иных экосистем. Тотальная война Природы с человеком, безусловно превратится в тотальное саморазрушение природы.

Природа всегда экономна в своих методах. Если ей угодно будет смести с лица земли доминирующий вид пришедшей к гипертрофии, избавиться от очередных динозавров и мамонтов, то или появится новый вид, или новые формы организации прежних видов. Новые хищники окажутся не примитивней, но гораздо разумней и организованней человека, будут превосходить его во всем. Уже homo sapiens предстанет хтонической «требующей обуздания» силой природы для новых «люденов». Сметет человека не Хаос, а Разум.

Страхи появления подобного Разума очень часто проявляются в фантазиях о Супермозге или Суперкомпьютере, захвативших власть над Миром, например в фабуле всех трех серий «Терминатора». Социалистической интерпретацией этого страха стали «людены» Стругацких.

Пока такого вида не обнаружено, уместней говорить о самом человеке, как суицидальном виде «подорвавшем природное равновесие или вовсе уничтожив окружающую среду…» ну и так далее по буклетам «зеленых», вариантов множество, в том числе техногенных или тех же военных в «атомный век». Разве человека «забывшего» вычистить выгребную яму и однажды задохнувшийся в сортире можно назвать «жертвой мести Природы»?

Заблуждений и иллюзий на счет Природы и Человека у «людей цивилизованных» превеликое множество, и вовсе не из скудоумия или многоумия. Чем дальше удаляется исследователь от предмета исследования, тем больше аберраций, тем больше умозрительных представлений о природе подменяет реальное знание. Пусть он смотрит на предмет через микроскопы и телескопы и накапливает эвересты монографий — он все равно смотрит из уютного и хорошо защищенного домика, имея психологию одомашненного человека. Но даже не в «объективности взгляда» дело. Иллюзии и заблуждения возникают из глубоко реальных потребностей цивилизации.

Всякий раз, на очередном витке развития нарушая баланс (он нарушается, прежде всего, в душе, когда подрывается те ценностные установки, что ныне модно называть «экологией сознания».) между цивилизаций и природой, человек вновь ощущает потребность в восстановлении гармонии, всякий раз продуцирует «идеальные формы» своих представлений о ней. Сочиняет музыкальные циклы «Времена года», создает различные утопии о «естественном человеке», «благородном дикаре».

Пока над сознанием властвовали боги очень многое можно было поместить в «черный ящик» трансцендентности божественного. До поры пока ящик не оказался переполнен. Стоило наступить Возрождению, как вместо единого «государственного» бога со свитой ангелов и святых (армией вторжения на территорию природной и людской дикости) на волю вырвались полчища богов античных — языческих, тоже достаточно цивилизованных, но природному естеству более близких.

Параллельно возник невиданный прежде интерес к устройству мира, к далеким экзотическим краям, к диковинкам. Неожиданно Природа, все живое сделалось невероятно занимательным. Открылось что у таракана 6 ног, а не 8 как считалось почти две тысячи лет. Удивительно, как этого не заметили раньше!? Попросту не присматривались. Первые шаги сделала анатомия, открылась «внутренняя» природа человека. Мир прежде посвященный почти всецело духовно-религиозному исканию, нежданно наполнился природной силой и натиском. Самоуверенная поступь Гаргентюа, восторженно распевающих гимны Жизни и Природе, вскоре обрела себя в витальном духе Барокко.

Вскоре натиск ослабел: открывшиеся дали, горизонты и перспективы сделались привычными, освоенными. Наступил манерный век буколик и пасторалей с пастушками и панами меж тучных стад на зеленых лугах. Таковой природа виделась из Версаля. Барокко подобно сильному но недалекому рудокопу извлекло на свет столько чудес, сокровищ, диковин что россыпи их сияли повсюду. От того обесценились. На смену плотоядной ненасытности Ренессанса, нарочитой грубости Барокко пришло изящество Рококо.

Новую картину следовало осмыслить, вписать в нее новую реальность, и господа Вольтер и Руссо заточили перья. Для своего века плеяда Энциклопедии потрудилась на славу, вписав весь мир в энциклопедический свод. Что возможно систематизировали собрав в Ламаркову систему, что не смогли — заменили иным сводом и поныне действующих иллюзий и заблуждений. Иллюзии оказались просто необходимы: неоязычество свергло с пьедесталов богов, заменив их Природой ставшей и Богом и Храмом, тем самым произведя удивительную революцию в сознании. А революции в сознании всегда сопутствуют социальные революции.

Довольно скоро мир убедился в иллюзорности «природных образов», россыпи сокровищ утилизировал запрятав по ящичкам «научного знания». Вновь открытый природный мир подлежал исчислению, его можно было разобрать на шестеренки как часовой механизм, отремонтировать, модернизировать и собрать вновь, чтоб служил на благо прогресса. Мир классицизма и точной механики, время индустриального наступления на Природу. Вернее, «на окружающую среду».

За долгое «историческое время» человек обзавелся искусственной средой. Пейзаж Западной Европы эпохи Просвещения мало отличался от пейзажа конца Средневековья: обилие мощеных дорог, замки-поместья, мосты, множество прудов и каналов, сплошные пашни, выпасы, бесчисленные конюшни, повозки — медлительный гужевой транспорт. Лесов едва ли больше чем сегодня заповедников и парков: импорт основных продуктов питания дорог и затруднителен, поэтому требовались посевные площади и выпасы, население и промышленность нуждались в огромном количестве топлива. Добыча каменного угля только зарождалась. Леса шли на дрова везти которые за тридевять земель накладно. Освободившиеся вырубки становились полями с рожью и овсом. Гужевой транспорт требовал корма.

Сельско-городскую идиллию предстояло изменить: отрыть угольные и рудные шахты, понастроить фабрик и заводов с прилегающими к ним рабочими кварталами, закоптить небо, всюду проложить железные дороги, понатыкать столбов для телеграфных линий, замостить шоссе, спустить в море тысячи пароходов везших из-за океана все что угодно, в том числе мясо и пшеницу. Предстояло создать промышленную цивилизацию загнав предшествующую в резервации небольших провинциальных городков. Мир в очередной раз изменился действительно став похожим на стальной механизм, поползший по белу свету.

Уже тогда разница между городской цивилизацией и Природой разительно бросалась в глаза. Возникло новое благоговение перед Натурой. Стоило выехать на пикник, что сделалось простым предприятием для многих благодаря новым видам транспорта, стоило вдохнуть чистого воздуха, увидеть зеленую траву и прозрачную воду, как прилив сил давал горожанину понять сколь ценна Природа. Два мира жили в относительном равновесии и с этим мирились. Город считался «фабрикой цивилизации», природа ее «легкими». Пусть Город отравляет, но плюсов у него все равно больше чем минусов. Минусы можно легко исправить сбежав в деревню, на горные воды, на Ривьеру. Наука всемогуща, со временем разрешит все вопросы, преодолеет все трудности, создаст механизмы разрешающие любые проблемы.

На пике промышленной цивилизации наук и плодов их появилось столько, что каждая стала двигаться по своим рельсам, открывая свою дверцу в Природу, вовсе не ведая, что происходит в соседнем «купе», «вагоне», не говоря о других «поездах и путях». Пока зрима отдача человечеству было не до Природы. Тем более что человечество занялось своим «исконным делом»: с помощью машинерии переделывало мир и само себя. Самые совершенные машины человека в те времена за редким исключением в первую очередь предназначалась для войны или для производства вооружений.

Пока кипели мировые войны и революции, шел дележ колоний и ресурсов успели так основательно все загадить что никакие природные механизмы регуляции выровнять баланс уже не могли. Все вокруг оказалось отравлено, убито, разорено, обращено в пустыню или свалку. Чего еще было ждать от людей произносивших: «Природа не Храм, но мастерская» кроме финала «Terra, aqua, aere et igni interdicti sumus[172]». Резонный вопрос обычного человека: «Где мне теперь жить?» слился в непрерывный вопль экологов. Как всякая бурная эмоция экологизм быстро перетек в действие. Или обратное данности: «не строить заводы» (нечто подобное новым луддитам), или продолжение техногенного подхода ведшего к стерильности: «задача мусорящего — построить очистные сооружения».

Появилась еще одна — «зеленая» наука. Еще один класс, структура, партия, движение. В идеологии вновь вернулись к идеям Просвещения. Правда кое-кто пошел «дальше»: к дзен-буддизму и даосизму, к ведическим культам, язычеству, индейским верования. Разброс базовых идеологий показывает что панацеи пока не найдено, поскольку сохраняют методу предыдущих эпох: или научный подход и технологическое решение вопроса, или создание новых идеальных образов. Цивилизация подобна циклам новых штаммов вирусов в чашке Петри: первая колония разрастается, умирает, возникает видоизмененный вид, вновь разрастающийся и умирающий, и вновь сменяемый… Попытки вернуться назад, означают попытку вычислить каким был штамм N n, имея штамм N n+2. Возврат невозможен, и по большому счету всерьез его никто не желает.

Казалось бы перед человечеством стоит не вселенская но очередная локальная задача: в очередной раз обрести гармонию, как достигали ее в предыдущие исторические эпохи. Хотя бы на время и хотя бы в душе.

Но, нет. Сегодняшняя ситуация усугублена казуальными связями, комплексом вины за погубленную природу перед своими детьми и будущими поколениями, перед самой Природой. Более всего (и в этом глубоко скрытый эгоизм) страхом за собственную жизнь. Глобальным незнанием что мы едим, что мы пьем, чем дышим. Не несет ли все это смерть, не содержит ли чего ядовитого, радиоактивного, генетически измененного. Ощущение костлявой руки на горле делает горожанина истеричным и суетным. Он ищет не гармонии в душе, но изыскивает моментальные средств спасения. Какое уж тут спокойное осмысление, да еще при комплексах цейтнота городской жизни. Чем больше человек суетится, тем хуже у него получается.

Время идет, ничего не делается, а что делается то поспешно, без осмысления балансов и гармоний. А четвертая (индустриальная) искусственная окружающаяся среда сменяется новым типом цивилизации. Индустриальное и постиндустриальное общество переходит в общество информационное. Вопрос с достижением гармонии с Природой так и не разрешенный потихоньку уходит в прошлое. Речь уже не о банальном загрязнении окружающей среды (подобная постановка вопроса предполагает ответ очевидно не очень верный: очистка, «стерилизация»), а об изменении природы восприятия и течения психических процессов человека в условиях виртуализации всего окружения.

Каков же выход? Предложений может быть много, но все их можно свести в группы, отражающие мировоззренческий подход различных типов поселений:

«Назад к природе!».

«Пусть каждый (человек, народ, государство) возьмет на себя ту роль, которую он может играть лучше всего!»

«Давайте поделим все природные ресурсы поровну! И будем следить, чтобы никто не нарушал и не превышал»,

«Вперед, к прогрессу! Если Природа не справляется, к черту природу! Индустриально создадим ей замену еще более лучшую».

Всякий тип поселения — тип человеческой психики, согласно законам которой человек не только устраивает себе поселения, но выдает советы вселенского размаха.

Очевидно, что невозможен возврат к природе для большинства, что большинство это хочет вернуться на природу со всеми благами цивилизации.

Что специализация привела к глобализации, где одним отведена роль «золотого миллиарда», а целым континентам отвела роль убогих деревенских дурачков — чадящих индустриальных окраин,

Что консерватизм это, как не крути, консервация, следовательно — усугубление положения.

Что технократия вообще истребит на Земле все живое, приведет планету в «стерильный вид». Не случайно у «самых смелых» фантастов дано зародилась мысль посадить человечество на космолеты и перебраться на «невинную» планету. Дерзновенная мечта! Узнай люди что есть еще где-то во вселенной уголки пригодные для жизни, человечество придет к плачевному результату. Землю загадят вконец и значительно более быстрыми темпами.

Словно подготавливая сценарии такого переселения массовую публику пугают нескончаемыми голливудскими страшилками о вторжении инопланетян на Землю. Но надо беречь инопланетян от нас, а не нас от них. Это человек гробит землю и все живое. Это человек мечтает улететь подальше. «Инопланетяне» — то «Мы» видящие себя в образе «Других». Лучше бы инопланетянам в ближайшем будущем вообще не появляться. Иначе людям конец. Иначе знание об иных пригодных для жизни космических местах заставит смотреть на жизнь на Земле, на историю как на своеобразный «черновик» который можно переписать «набело» на другой планете.

Первая «революция городов»

Что же человек напишет «заново»? Что он вообще может сделать, наново заселяя девственную планету? Что произошло после неолитической революции?

Во времена доисторические движение человеческих стай обуславливалось миграцией крупной добычи. Такие миграции существовали или воспроизводилось вновь до недавнего времени в прериях или саваннах где племена охотников кочевали за огромными стадами бизонов или гну. Первоначальное расселение человечества шло по следам мамонтов. Деление племен напоминало простое деление клетки: от переизбытка размножившихся членов стая делалась малоуправляемой, что снижало эффективность добычи. Возникал локальный кризис, появлялся альтернативный вожак уводивший часть стаи за собой. Нечто подобное роению пчел.

После неолитического кризиса оптимальное количество членов племени определялось количеством пищевого ресурса на территории. Размер территории племени равнялся радиусу охотничьего похода (не более двух-трех дней пути) — ну и соответственно «пи-эр квадрат». Необходимый минимум угодий к которому прилагался «резервный фонд» — какая-нибудь «священная роща». Неприкосновенный запас принуждавший племя время от времени откочевывать на зимовья, уходить в леса заповедные чтобы на основной территории восстановилось поголовье диких животных и растительный потенциал. Минимальный размер племени определялся оптимумом выживания: количеством охотников-воинов способных обеспечить племя добычей и защитить от природных напастей. Максимальная численность популяции всегда определяется количеством самок. В итоге племя оказывалось не слишком большим и постоянно извергало из себя излишек отшельников-одиночек в последствии уводивших за собой женщин. Очень большая естественная смертность вкупе с природными напастями являлась дополнительным ограничителями роста.

Одиночки селились за охотничьим радиусом племени оставаясь в границах его силового поля. Дальний круг проживания нуклеарных семей определял границу племенного расселения. Такое положение существовало пока одиночки одного племени не начали сталкиваться с такими же выходцами из других племен. Одиночкам до поры удавалось договориться друг с другом, но уже возникла межплеменная напряженность заворачивающая вектор разбегания популяции обратно.

Центробежная тенденция замирает, возобладает центростремительная. Одиночки, ища защиты от давления иноплеменных чужаков начинают возвращаться в племя тем самым обостряя внутриплеменную напряженность. Отшельник обладает повышенным уровнем агрессивности — иначе не выжил бы один, привык мыслить эгоистично — тоже необходимый фактор одиночного выживания, поэтому при захвате власти в племени столь же эгоистично мыслит о территории племени. Первые межплеменные столкновения еще мало отличаются от территориальных войн шимпанзе.

Качественное отличие обозначается с выделением нового психического типа: воина. Охотника на людей как высшей степени развития типа охотника. Культура охоты трансформируется в культуру войны. Для эффективного ведения боевых действий воины должны: уделять большое время подготовке оружия и личной тренировки боевых навыков (эффект личного превосходства), изучать приемы боя и ведения войны (эффект тактического превосходства), объединиться в команду (эффект численного превосходства), действиями которой необходимо руководить (эффект умелого командования — преимущества стратегии и оперативного искусства ведения войны). Следовательно для победы нужен предводитель, командир в свою очередь преобразующий строй племени по подобию военного лагеря. Комбинация даже нескольких эффектов позволяет одерживать уверенные победы в войнах — Так при подавляющем численном превосходстве можно не особо беспокоиться об умелом военачальнике, хотя история войн показывает, что умелый полководец и малым войском может рассеять огромные армии. Но именно концентрация всех эффектов делает войско наиболее сильным. Следовательно все племя — победителем.

Военная метаморфоза привносит в племя большую социальную стабильность и большую вариабельность. Диктатура вождя согласуется как с военной демократией (в случае гибели вождя в бою ему необходима мгновенная замена, чтобы не нанести ущерба всему войску) так и «со стратегическим планированием» боевых действий, для которого необходим «генеральный штаб», то есть совет старейшин. Обостряется нужда в стариках-хранителях мудрости, знаний, опыта. Происходит первое разделение труда — «умственного и физического», а вовсе не «третье», как принято считать по Марксу-Энгельсу. Постепенное «выделение умственного труда» началось гораздо раньше. Когда человек ощутил потребность в развитой фантазии и в формах ее воплощения: искусстве, знаниях, религии. Параллельно начинается «отделение ремесла». Человек стал нуждаться в охотничьем оружии, предметах ловли зверя, одежде и утвари для хранения припасов, воплощенной в орудиях фантазии.

Большую часть археологических находок периода неолита составляют кремневые ножи, топоры и наконечники стрел, достигшие столь высокого мастерства обработки, что сегодня невозможно воспроизвести его технологию. Последний мастер кремневых ножей — южноамериканский индеец — умер в 1915 году. Чтобы возродить методику, правильно рассчитать сколы слоев кремния понадобилась сверхсложная компьютерная программа, включившая в себя столько операций, сколько необходимо для производства самого компьютера.

Война потребовала совершенствования орудий убийства, теперь от оружия зависела не только судьба добычи, но сама жизнь воина. Произошла «обратная конверсия»: хорошие боевое оружие (лук, стрелы, копье, дротик, нож, праща) способствовало более эффективной охоте.

В племенах происходит накопление воинов, поскольку одиночкам все труднее нейти незанятые угодья. Было ослабшее благодаря воинской дисциплине внутрисоциальное напряжение вновь начинает возрастать по мере истощения племенных охотничьих угодий. До поры племя готово терпеть нужду и жить впроголодь лишь бы собрать больше воинов способных племя защитить.

Ухудшение условий жизни конденсирует заряд напряженности. Агрессия выплескивается вовне. Появляется новый тип войны разрешающей не столько межплеменные территориальные споры, сколько внутренние противоречия племени. Объективный фактор «первобытного перенаселения» порождает первичную геополитическую экспансию. Она встречается с аналогичной экспансией других племен.

Война требует пресловутого «излишка запасов». Раньше племя нуждалось в сезонных запасах пищи чтобы пережить неблагоприятные для охоты и собирательства зимы, еще в небольших экстренных запасах на случай природных катаклизмов. В ином случае усердие в накоплении могло обернуться подрывом экосистемы, как с мамонтами, истреблением «своего промыслового стада». Теперь потребен дополнительный запас на случай войны, долгого похода, равно запас и для оставшихся в племени женщин, детей и стариков не могущих полноценно добывать зверя.

С другой стороны наличие аналогичных запасов у врага делало войну привлекательной с точки зрения захвата добычи. Вред своим угодьям начинает компенсироваться за счет угодий противника. Война становится элементом глобального «экологического регулирования». Зверь уходит на территорию побежденных где сильно уменьшилось количество воинов-охотников с территории победителей, где охотники не только сохранились, но начали активно размножаться. Человек в очередной раз активно регулирует экосистему.

Война начинает приносить добычу, очищать от конкурентов угодья. Появляются пленные. Прежде всего женщины становящиеся «младшими женами» воинов, первыми рабами, которым поручаются тяжелые и грязные работы. Они же исполняют важную биологическую роль: в замкнувшееся на себя племени привносится свежий генофонд, давая необходимое генное разнообразие — защиту от вырождения. В итоге захват пленниц приводит к новому всплеску популяции. Гибель на войне мужчин приносит лишь временный эффект ослабления антропогенного прессинга на экосистему до появления следующего поколения. Подобный довод делает столь же ограниченным применение теории «биоценозных войн»

Все сильней ощущается тенденция на первый взгляд иррациональной «идеологической войны» — войны как порождения природы человеческого социума, поскольку возрастает роль религии как единой идеологии.

В разделение «умственного и физического труда» включается каста шаманов-жрецов (их роль несколько шире собственно идеологии, но об этом ниже в разделе «Мудрость болезни»). Анимизм переходит в язычество, появляются «специализированные боги». В отличие от ранее наделенных душой объектов природы возникают абстрактные боги — проекция человеческих качеств во вне: боги войны, боги удачи (прежде всего в охоте и войне). Абстрактные «зло и добро» воплощаются в злых и добрых богах не ассоциируемых ни с одним из предметов и явлений окружающего мира. У племени образуется не только свой идентификационный признак — собственный язык, но и духовная (мифологическая) общность — религия. Свои священные и запретные места, где боги являют свой лик, где с ними можно общаться, договариваться, молить об удаче и делиться с богами добытой добычей. Свои мифические первопредки. Тотемные животные. In rebus bellicis maxime dominatur Fortuna[173] и человек всеми способами хотел заполучить эту удачу в руки («умолить Судьбу»), управлять ей, хотя бы с помощью запредельных сил.

Мифотворчество превращается в идеологическое оружие, поскольку миф концентрирует морально-нравственные и социальные императивы, выстраивает картину мира с определением цели жизни человека и социума, равно способами достижения этой цели. Миф представляет обобщение нравственных ценностей, за которые можно пойти на смертный бой. Идеология превращается в один из главных ресурсов войны. Хищные инстинкты, алчность и кровожадность первобытного воина дополняются мощнейшими стимулами стойкости и самопожертвования: борьбой за нравственные ценности, защитой не себя лично, но семьи, рода, племени, языка, своих богов. Самоотречение во имя высшей цели позволяет выдерживать невероятные трудности походов, голод, боль, переступить инстинкт самосохранения и презреть смерть. Презрение к смерти значительно повышает боевые качества воина, становится залогом его победы даже над численно значительно превосходящим врагом[174].

Стойкость мифа, его действенность апробируется на главном «испытательном стенде» — на войне. В роль идеологии и лежащих в их основе мифов будет только возрастать, что приведет в дальнейшем к религиозным и идеологическим войнам.

Если войны начали влиять на экосистемы, то естественным образом затронули ядро этих систем, вершину пищевой пирамиды самого первобытного человека. Организация жизни военным лагерем, доминирование воинской психологии приводит к войне как modus vivendi[175]. Воинская доблесть не может быть только декорацией, игрой. Как выразился Мао по несколько иному поводу: «У каждого поколения должна быть своя война». Иначе сами понятия «воин» и «военный лагерь» теряют смысл. Поэтому возникли и существуют походы за тридевять земель на первый взгляд абсолютно бессмысленные, поэтому война может стать неким ритуалом, но обязательно с реальными человеческими жертвами. Порой, до первой и единственной жертвы, как ведутся по сей день войны у папуасов Новой Гвинеи. Или «войной цветов» ацтеков требовавших от подвластных народов защищаться используя в качестве «оружия» против нефритовых ножей и деревянных дубинок… орхидеи.

Заменив внутрисоциальные конфликты соперничеством воинов, чаще всего реализовавшихся во внешних конфликтах, война сделалась неотъемлемой частью жизни. Теперь она должна вестись для внутреннего единения племени, для стабильности воинского сообщества, иначе неминуемо перерастет в войну гражданскую. На новом витке кризиса агрессивная природа человека излилась наружу, обеспечив мирное существование внутри замкнутых социумов. Ранее устойчивый мир «первобытного коммунизма» обеспечивался реализацией агрессивной природы человека через насилие над крупной добычей, фактическим состоянием войны с дикой природой. Иного способа люди не знали, поскольку не нуждались в нем. Только кризис мог стать стимулом к новой революции, и кризис этот наступал — «военно-продовольственный».

Принципиальной ошибкой в извечном споре пацифистов и милитаристов является максималистское определение природы человека: человек по природе своей миролюбив или воинственен. То есть, лежит ли в его основе Добро или Зло, что имеет свою проекцию в будущее: возможно ли установление «Вечного Мира». Пацифистский взгляд напоминает представления о «добром дикаре» «испорченном плохими людьми», о войнах как «ошибках истории», закрывая глаза на историю цивилизации как историю нескончаемых войн. Милитаристы верят в воинственность как в доблесть и высшее достоинство человека, находят сотни аргументов в оправдание войны. Что ж, апофеозом истории войн, высшей логической точкой её развития могла бы стать всеобщая атомная бойня, в результате которой любоваться доблестью не придется даже бактериям.

В споре о человеческой природе необходимо сменить понятие «воинственность» на «агрессивность» и признать, что человек агрессивен по природе поскольку долгое время развивался как хищник-охотник. Он в силах варьировать уровень своей агрессивности в зависимости от ситуации, условий жизни, социальных и нравственных установок, но только варьировать от максимума к минимуму.

Гораздо важней не сам факт агрессивности, а направленность вектора агрессивности. Агрессивные (суровые) природные условия компенсируют людскую агрессию направленную вовне, порой заставляя человека «держать глухую оборону». Агрессивная природа человека здесь всецело служит его выживанию и созиданию. Более мягкие условия позволяют человеку «перейти в наступление» даже если комфорт размягчают нравы. Если отсутствует открытые проявления агрессивности, все равно существует скрытый прессинг на природу, на социум, на индивида.

Внутривидовая направленность вектора агрессии делает человека воинственным и здесь агрессию человека (социума, государства) может компенсировать только противоположно направленный вектор другого человека (социума, государства) равной силы. Баланс силы всегда очень шаток и хрупок, легко нарушаем. Мечтающим о вечном мире стоит задуматься не об исправлении природы человека (его символическом «оскоплении»), но о направлении агрессивной природы человека в созидательное русло.

В ходе «первой революции городов» метаморфоза произошла не только с социумом, но со всей материальной культурой. Изменились типы поселений. Одни превратились в укрепленные лагеря, которые при случае могли защитить оставшаяся часть племени в отсутствии воинов пребывающих в походах. Другие трансформировались в мобильные кочевья, легко разворачиваемые и сворачиваемые в зависимости от военной ситуации. Возникают стационарные общественные сооружения: стены-частоколы, ворота, общественные хранилища провизии, общественные жилища для «больших семей», культовые сооружения и места общественных собраний. Параллельно появляется тип мобильного жилища: что-то вроде чума-вигвама, предшественника юрты. Оседлый и кочевой образы жизни расходятся раньше, чем происходит «разделение скотоводства и земледелия».

Ресурсы потребления воинского племени ограничены. Хотя начинается «круговорот» одиночек, происходит убыль мужского части населения в конфликтах, мужчин рождается больше чем умирает. Племена проходят демографический максимум и вновь начинают исторгать лишних. Уже не одиночек, но ватаги молодых воинов уходящие в неизвестность[176]. Племя перенаселено, излишек людей исторгается, но пойти ему некуда, поскольку все вокруг занято. Возможен только качественный социальный скачек, открытие новой ниши, куда излишек сможет «приткнуться».

Как показывают история вкупе с археологией, возникновение городов происходило независимо друг от друга в разных частях света. Даже в изолированном от остального мира Новом Свете самостоятельно зародились города. Следовательно их появление архетипично, предопределено морфологией человеческой природы, социальной генетикой.

Именно Город становится следующим этапом социально-биологической эволюции homo sapiens. Неужели это столь сложный этап что его нужно подробно описывать? Неужели для определения «город» недостаточно частокола и ворот вокруг поселения?

Прямолинейная экстраполяция мало что дает, поскольку военный лагерь еще не есть Город. Подобное поселение подобно котану (поселению, огороженному частоколом) айнов — народа охотников, рыболовов, собирателей. Возможно, путь айну когда-нибудь явил миру принципиально иной вид цивилизации, но был прерван жестоким натиском воинственных самураев.

«Город» же неотъемлемая составная часть окружающей территории, существующая в симбиотической связи с противополжностью города — «деревней». Для подобного противопоставления необходимо разделение труда. Как явствует из поселенческих психотипов необходим переход от психологии «деревенского театра» — то есть деревни к «зеркальному лабиринту сознания» — небольшому городу.

На сегодняшний день ведущая в научной исторической школе, столь часто подвергнутая автором критике, концепция «разделения труда» основана на постулате соотношения «производительные силы — производственные отношения». У автора возникает несколько «наивных» вопросов к расшифровке тезиса: «Постепенный прогресс производительных сил». Почему постепенный и почему прогресс? Как отмечалось сложное гидротехническое сооружение для ловли рыбы ныне применяемое хантами ничем не отличается от таких же, сооружаемых три тысячи лет назад. Предметы сильно изменившие и облегчивших жизнь и быт охотников (ружье, мотонарты, алкоголь) привнесены хантам извне цивилизацией.

Если нет стимулов меняться и развиваться, если для жизни достаточно имеющегося откуда возьмется «постепенное изменение производительных сил»? Ведь жили же люди в эпоху мамонтов несколько тысячелетий не испытывая особой тяги к прогрессу, но только к размножению.

Аналогичные вопросы возникают при описаниях «разложения первобытного слоя», расслоения архаического общества, появление классов и зарождения эксплуатации человека человеком. Появление богатых и бедных не всегда означает несправедливость, скорей наоборот. Более сильный или более умный приносит больше добычи, содержит большую семью, создает больше материальных ценностей чем хилый или тупой. В этом никой несправедливости нет. Тем более «период отшельников» выработал психотип индивидуала соизмеряющий личные и общественные потребности. В племени такому трудно особо разбогатеть (правило провинции), поскольку богатством он противопоставит себя остальным. Вырабатываются социальные демпфирующие механизмы, снижающие внутриплеменную напряженность привносимую богатством, реализуя принцип «успех одного есть успех всего племени». Долгие времена у индейских племен в районе Ванкувера существовал обычай под названием потлач, требовавший чтобы разбогатевший однажды устроил пир и на нем торжественно роздал имущество соплеменникам. Индейцы Ванкувера богатели быстрее других аборигенов, поскольку копя личные богатства человек одновременно старался и для себя и на благо всего племени, а устроив потлач становился одним из самых уважаемых его членов, что автоматически обеспечивало наивысший социальный статус и общественную экономическую защиту. Парадоксально! превратившись из богача в бедняка человек оказывался в экономическом выигрыше. Разумеется, ни о каком классовом расслоении такого общества и речи быть не могло. Материальная и духовная культура расцветала, высочайшего мастерства достигла обработка дерева: строились лодки способные вместить до полусотни человек, а деревянная скульптура достигла такой выразительности, что ее образцы украшают многое художественные музеи мира.

Потлач чрезвычайно возмущал американские власти вынужденные терпеть подобную «наглядную коммунистическую агитацию» у себя под носом, хотя язычники на глазах у ярых христиан следовали одному из главных наущений Христа: «раздай все имущество бедным». Очевидно в представлении «истинно верующих» действительно верблюду легче пройти через игольное ушко.

Борьба с потлачем длилась почти столетие, и особенно обострилась, когда индейцы стали накапливать большие суммы денег. Наконец в 20-х годах ХХ века власти резерваций полностью запретили потлач, хотя случаи нелегального оправления обряда отмечались до 50-х годов. С момента запрета потлача социум индейцев Ванкувера стремительно деградировал.

Подобные потлачу механизмы социального регулирования в той или иной форме обнаружены у всех первобытных народов. «Первобытный» строй — базовый, оптимальный для организации жизни внутри Природы, равно как и первобытная (архаичная) психика. Поэтому все первобытное очень стойко само по себе, подлежит эрозии только при наличии более развитой формации, могущей предложить альтернативу. Теоретически и практически только внешняя сила может разрушить первобытность.

Процессы «разложения первобытного строя» обычно прогрессировали при контакте с цивилизацией и ее потоком благ: промышленными предметами потребления, торговлей, деньгами, особенно алкоголем. Тогда же эти процессы и описывались исследователями от цивилизации. Но как можно было «разложиться извне» если живешь в окружении себе подобных? Первобытные племена должны были исторгнуть вовне нечто (а единственное, что может исторгать социум это люди), чтобы это нечто там видоизменилось, превратившись в иную формацию и вернулось обратно уже «в цивилизованном виде» чтобы детонировать «процессы разложения первобытнообщинного строя».

На каком этапе земледелие отделилось от скотоводства? Правильный ответ: «ни на каком». По двум основным причинам: земледелец нуждался в тягловой силе и в постоянном источнике пищевых белков. Пахарь всегда содержал скотину и мелкую живность, поедает их мясо, выделывает шкуры, удобряет их пометом поля. Крестьянин в большинстве случаев одновременно скотовод. Исключения имеются, например цивилизации Мезоамерики. Там вообще не было тягловых животных. Но не было и кочевых скотоводов. Только инки приручили лам используемых их в качестве вьючного скота и источника шерсти. Но инки — цивилизованные земледельцы.

Кочевой вариант скотоводства можно считать особым случаем мирового скотоводства, способом выживания жителей степей. Ведь при «чистом» (теоретическом) варианте подобного разделения мгновенно должен возникнуть товарообмен, чего на самом деле не происходило поскольку у земледельцев в достатке мяса и шкур животных. Перегон стада из степей в другую климатическую область хлопотен и накладен. Единственное что могут предложить кочевники земледельцам — хороших скаковых коней, но потребность в них возникнет гораздо позже с появлением регулярных армий и развитием транспортной сети внутри земледельческой цивилизации. Долгое время кочевники пребывали «сами по себе» значительно больше заинтересованные в получении продуктов земледельческой цивилизации чем земледельцы в продуктах кочевого скотоводства. Поэтому номады зачастую вместо несостоявшегося товарообмена забирали необходимое силой, а при перенаселении степей (абсолютном или относительном) устраивали нашествия на цивилизованные края. За неимением полноценного обмена кочевники сумели наладить самостоятельные производства первостепенно необходимых ремесленных изделий, достигнув стадии высокого искусства, О чем свидетельствуют многочисленные образчики «скифского золота», «звериного стиля» не говоря о предметах степной упряжи и оружия, выделки кожи и ткачества из шерсти и войлока.

От чего отделились земледелие и скотоводство? От охоты и собирательства? В логике «первого разделения» (по Марксу) не достает ключевого звена. Прямой путь выяснения обстоятельств «трех разделений труда» оказывается самым сложным и терпит крах.

Стоит вернуться к извергнутому из племен «избытку жизни» превратившемуся в ватаги агрессивной молодежи. Их банды для «легитимных поселенцев» становятся дополнительным фактором агрессии окружающей среды. Нуждающиеся в пропитании молодцы вынуждены добывать ее на чужой территории, тем самым вступать в конфликт с автохтонным населением. С другой стороны удальцы оказались ненужными ни своим племенам, ни чужим. Если не считать племена недавно потерпевшие поражение в войнах и нуждающиеся в пополнении военной силы.

Простейший способ добычи для таких ватаг состоит не в выталкивании одиночек с их угодий — что хватает одному человеку или одной семье недостаточно для банды — но нападение на поселения и заполучение добычи: излишков на случай зимы, бедствия, войны. Формируется новый тип войны — «экономический», то есть ведущийся исключительно ради добычи.

Фактор дополнительной агрессии заставляет племена еще сильней укреплять поселения, развивать дружины. Для нового витка мобилизации и милитаризации нужна пища, увеличение ее запасов. Возникает острая потребность в новых источниках пропитания, скорейшем воспроизводстве и длительном хранении. Мясо животных можно хранить в живом виде, причем у человека накоплен опыт приручения собак и использования их на охоте и охране жилищ. Почему бы ни сделать этот опыт всеобъемлющим?

Есть отдельные места произрастания плодоносящих деревьев (но их плоды скоропортящиеся, для длительного хранения непригодны), почему бы ни защитить рощи от пищевых конкурентов из дикой природы. Злаки и зерновые оказываются еще более подходящими для культивации поскольку идеальны для длительного хранения, всегда пригодны в пищу и для посева. Первобытный человек прекрасно понимает причинно-следственную связь явлений природы, и в частности ведает тайну рождения колоса из зерна. В условиях очередного пищевого кризиса вызванного перманентной агрессией и войной сельское хозяйство становится революционным выходом в получении стратегических пищевых запасов.

Скорей всего сельское хозяйство родилось из поисков способа надежного хранения пищи, в свою очередь вызванных острой необходимостью такие запасы иметь. Поймать здоровое животное гораздо трудней чем раненое, сложнее чем убить. Но люди шли на трудности, поскольку сохранить мясо сложней, чем живую дичь. Появление привесов и потомства от плененной живности, приручение диких животных к кормежке натолкнуло на мысль о регулярном животноводстве. Путь земледелия более сложен. Оно, вероятно, зародилось в жарком и влажном климате. Когда хранимые злаки начали вновь прорастать, стал очевидным способ: лучшее место хранения зерна — земля, которая через треть-половину года принесет зерен много больше, чем было спрятано.

Увеличение пищевых запасов в поселениях делает их еще более притягательным объектом нападения. С другой стороны возросшая агрессивность доходит до известного предела грозя превратиться в самоистребление рода человеческого. Направленный вовне социума вектор агрессии заполнил весь мир, сделав главным принципом жизни homo homini monstrum est[177]. Возникла острейшая необходимость вновь загнать агрессию внутрь социума, где она окажется под контролем. Что удается с «открытием» классового разделения и появлением классового антагонизма.

Одним из вариантов зарождения первичного неравенства представляется победа банды над воинами племени, захват власти с последующим обложением покоренных продуктовой повинностью. Победители становятся завоевателями — чужаками, вынужденными укрыться в собственном защищенном поселении расположенного внутри уже существующего. Иной вариант — обложение победителями данью племени побежденных.

Подобную ситуацию но в розовых тонах Руссо назвал «общественным договором»: воины «обязались защищать» земледельцев в обмен на производимые теми продукты. По Руссо «общественный договор» однажды был нарушен, что привело к социальной несправедливости. В действительности общественного договора никогда не существовало. Захватчики в силу необходимости вынуждены были защищать приобретенные владения и своих данников от себе подобных соискателей.

Подобный вариант чреват быстрым регрессом к statu quo ante[178]. Настоящего воина практически невозможно превратить в раба, он скорей предпочтет столб пыток и смерть, чем стерпит позор рабства. Очень сложно обложить данью воинственное племя на длительный срок. Поэтому единственным выходом у завоевателей остается истребить или изгнать аборигенных воинов и занять их место в племени. Тогда все возвращается на круги своя, племя вновь обретает «первобытность» поскольку вновь делается сбалансированным. Впрочем, данный силлогизм верен только для обществ одной формации. Если объектом агрессии становятся более развитые общества, то их захват ведет к регрессу несколько иного рода. Например, ватаги удальцов — викингов оставили глубочайший след в истории раннего средневековья.

Чтобы появился эксплуатируемый класс необходимо накопление более «спокойного» генетического материала. Под защитой гордых и воинственных бойцов должны выжить и воспроизвестись мужчины склонные к копанию в земле, к корпению над глиняным горшком, к спокойному ужению рыбы. Должно произойти окончательное «разделение умственного и физического труда» — выделение не только вождей (управленцев), старейшин (учителей), жрецов (идеологов и врачей), но отделение целого класса профессиональных воинов от «тягловой массы». Но что такое отделившаяся от племени ватага как ни самая характерная часть этого разделения? При удачном случае ее можно нанять для войны с кем угодно. Что имело место на протяжении всей истории воин, отчасти сохранилось и сегодня в институте наемничества и «частных охранных бюро»

Возможен еще один путь, скорей всего ставший самым распространенным. Ватаги молодых воинов оказывались меж двух огней: между силовыми полями двух племен. Победить каждое в отдельности они не имели возможности. С другой стороны, выйдя из поселения удальцы уже несли умозрительное клише конечной цели своей жизни: они должны обосноваться в поселении, обзавестись жилищем, женами, проживать в сытости и достатке до конца своих дней, что возможно только при обзаведении потомством согласным кормить папашу. Осуществление мечты возможно только при нахождении оптимального места поселения. Ключевой поворот истории на этот раз определялся географией.

Место поселения покинутого племени прежде всего зависело от пищевого богатства окружающих угодий, поэтому располагалось в их географическом центре. Война привнесла новые условия: появились стратегически выгодные места для ведения военных действий, ключевые точки контроля над территорией и передвижений по ней. Достаточно было поставить укрепленное поселение у какого-нибудь брода, выхода из долины, перемычки между реками, озерами — и маленькая крепость уравновешивала шансы небольшого войска в борьбе с гораздо более сильным противником. Особо ценным качеством новой крепости оказывалась ее неприступность, поэтому новым наиболее выгодным местом поселения становится труднодоступный холм, доминирующий над окрестностями. В отличие от прежнего места «в долине» где в лесах больше живности, чем на холмах, а в широких реках больше рыбы, чем в горных ручьях.

В военном отношении возвышенность дает несколько преимуществ над противником: обеспечивает широкий визуальный контроль над большой территорией и перемещениям по ней, ее атака требует больших затрат физических сил и проистекает медленно. Наоборот атака с возвышенности легка и стремительна. В стратегическом плане холм имеет важный недостаток: обычно нет воды. Впрочем, даже хилый родник может обеспечить водой небольшой гарнизон, не говоря о глубоком колодце.

Устроив форт, ватага прежде всего приступала к производству оружия: необходимо еще добыть женщин, обеспечить себя съестными припасами. Первым ремеслом становится оружейное, вторым — керамическое. Ценность провизии, ее сохранность приравнивается к цене жизни.

Ремесло и высокая степень организации являются ментальными структурами из которых вырастает Город. Стремление заполучить стратегические, оперативные и тактические преимущества в борьбе с воинами иных племен ведет к совершенствованию оружия и оборонительных сооружений. Что развивает ремесла; улучшает индивидуальную подготовку воинов (во многом они схожи с отшельниками-одиночками, способными себя защитить в любой ситуации); требует выстраивания воинского строя, управления, тактических приемов боя, что приводит к многоступенчатой иерархии. На первых порах только в бою — подобно пиратским ватагам. Позже закрепляется как обычай. Не вожди и старейшины, но бандитские атаманы становятся первыми ханами. Они привносят новые повадки в племена откуда вышли, провоцируя «разложение первобытнообщинного строя». Ремесло и власть (предтечи Искусства и Империи) рождают Город

Это уже город первых градостроителей строящих поселение ради поселения — укрытия. Его населяют воины-ремесленники, он пока зависит от окружающего мира. По характеру (племя покидал особый психологический тип индивидуала-отшельника), по возрасту (молодые), по боевым возможностям, по судьбе все члены шайки схожи словно отраженные в зеркале. Единое сознание, единые цели и задачи порождают единый образ жизни и мысли. Они уже вошли в «зеркальный лабиринт».

Градостроители обзаводятся женами-пленницами, потомством от них. Остается ликвидировать последнюю жесткую зависимость от войны — продовольственную. Новое поселение становится центром кристаллизации в перенасыщенном растворе кишащем молодыми воинами-изгнанниками из племен, поэтому определенное, порой довольно длительное время может за счет привлечения ресурса новых воинов жить грабежом. С неизбежным взрослением коренных воинов обзаведшихся семьями, грабеж ради продовольствия становится все более трудным и рискованным делом. Гораздо проще поселить вокруг такого города земледельцев и в обмен на выделенный надел обязать их кормить горожан.

Еще один классический тезис связанный с «производительными силами» объясняет отсутствие рабства в первобытном строе: дескать, производительные силы были столь неразвиты, что военнопленный мог прокормить только самого себя, потому держать его было невыгодно и пленных попросту убивали. Но уже по определению охотник-воин должен был прокормить не только себя, но и свою нуклеарную семью. То есть еще как минимум трех человек: жену сына и дочь. Теоретически «взамен» своей семьи пленник мог прокормить семью эксплуататора, но здесь возникала «нерентабельность» иного свойства. Уже отмечалось что воина очень сложно обратить в раба и заставить работать, тем более охотится на просторах леса. Отпустить опытного охотника в лес да еще с орудием лова, означает выпустить на свободу воина с оружием, зная что бывший пленник затаил обиду, следовательно отомстит.

Зачем своими руками создавать врага? Пленных убивали именно за несгибаемость характера, за невозможностью заставить добывать и из-за необходимости кормить. Пленный превращался в пищевую обузу, к тому же очень опасную, думающую только о побеге и мести. Доверь такому мотыгу — неизвестно еще воткнется она в землю или тебе в живот. «Поневоле» прибегали к «вынужденному истреблению» если не имели возможности выменять пленника у его сородичей на что-то ценное. Например на попавшего в плен сородича.

Иное дело обращать в рабов женщин, в последствии детей от них, равно захваченных у врага младенцев, детей, незрелых юношей не прошедших инициацию. Сызмальства приучать к повиновению, к тяжелым, недостойным воина работам и послушной манере поведения. Растить породу «крестьян».

Обычай поголовного истребления племени побежденных врагов существовал еще в эпоху Чингисхана: щадили только мальчиков ростом «ниже оси телеги». Повзрослев, такие пленные забывали свое происхождение и не таили мыслей о мести. Из сильных детей воспитывали воинов, из более слабых — рабов. Обычай этот нашел активное развитие при формировании гвардии янычар в Османской империи.

Значение института рабства вообще сильно преувеличено. В древнем Риме максимальное число рабов никогда не превышало одной пятой населения империи. Прямое принуждение раба всегда сосуществовало бок о бок с феодальной (оброк, барщина и личная зависимость при наличии личного хозяйства) и деспотической (государственное тягло и налогообложение) формами эксплуатации. Проще поселить безвольного человека на землю, дав ему жену и хижину, чтобы забирать большую часть выращенной им еды. Ни в какой лес он не убежит, поскольку у него нет воли, нет навыков выживания в Дикой Природе. С другой стороны: есть гарантированный собственным тяжким трудом кусок хлеба, кров над головой, какая ни есть но защита хозяина от «чужих», радость секса и некая социальная гарантия в лице детей, которые в старости худо-бедно но прокормят престарелого родителя.

Стратегически выгодно расположенный город имел вокруг себя мало хороших угодий (лучшие давно заняты племенами), а ему требовалось получать с них не меньше продовольствия, чем давали угодья богатые. Владелец рабов мог выступать организатором сельскохозяйственного производства, присваивать весь урожай или приплод-привес, мог поселить «на землю» младшую жену или воспитанного в подчинении подростка. Вариантов множество.

Первоначально сельское хозяйство по параметру «трудозатраты — результат» не было столь продуктивным как охота или собирательство (поскольку и злаковые культуры и животные являлись дикими, взяты прямо из природы, агрикультура только родилась, что предопределило ее крайнюю примитивность и низкую урожайность, навык ухода за скотом тоже был невелик), но давало важнейшие преимущества: человек более не зависел от контроля над большой дикой территорией — хватало клочка возделываемой земли. Не зависел от миграции диких животных, от совокупности случайных факторов имеющих для охоты большое значение. Он получил пусть минимальный, но стабильный источник пищи, всегда имел ее запас и возможность ее воспроизводства по своему усмотрению.

Новые поселения приобрели несколько стратегических факторов. Прежде всего сократился периметр обороны. Для прокормления одной семьи охотников требовалось минимум несколько десятков квадратных километров дикого леса, а для племени — несколько сот квадратных километров. Теперь для семьи хватало одного квадратного километра сельхозугодий (пашня плюс сенокосы-выпасы для скота), для городка — несколько десятков. Для обороны меньшей территории, да еще под защитой укрепленного и выгодно расположенного города требуется гораздо меньше воинов, что способствует успешной выработке военной стратегии: сочетанию обороны, контрнаступлений и дальних походов.

Еще одним важнейшим фактором стал «крепкий тыл». Надежность обеспечивалась укреплениями, запасами провианта, ремесленным производством оружия и снаряжения, сельскохозяйственными угодьями с работающим на них крестьянами.

Ко всем прилагалась новая форма организации усилий: дисперсное распределением агрессии от ее сосредоточия (воина) на три равновеликие части. Воин еще долго оставался охотником, но теперь натиск на дикую природу ослаб, компенсируясь давлением крестьянина на возделываемую землю. Но теперь воин давил на крестьянина, чтобы держать его в подчинении силовым внутрисоциальным принуждением. Избыток агрессии изливался на чужие социумы.

Очевидно что давление на каждую из трех сторон в три раза слабее чем ранее направленное только в одну сторону — на агрессивную грабительскую войну. В дополнение к войне человек полиса заполучил целый букет новых видов спирально закрученных внутри социума войн: «экономическая» (грабительская) война трансмутировала в классовую; «геополитическая» превратилась в «политическую» (внутриполитическую) впитав в себя архаику межродовых и семейных конфликтов. Власть, сила, богатство, роскошь концентрирующиеся внутри полиса становятся все более привлекательной добычей для воинственных и эгоистичных обитателей самого полиса.

Следует учитывать «созидательной вектор агрессии» направленный на строительство, ремесла, науку, искусства, торговлю, письменность. Немаловажным «громоотводом» прежней агрессии помимо классового противоречия, стала внутриклассовая борьба за власть: заговоры, вооруженные перевороты.

В результате первой «революции городов» очередной кризис развития оказался преодолен. Возникла очередная «гармония»[179]. Парадоксальным образом bellum omnium contra omnes[180] велась в конечном итоге pro mundi beneficio[181], поскольку породила мирные профессии землепашца и ремесленника, поколения их не воинственных потомков ныне составляющих большую часть населения Земли. Создала города, в конечном итоге — цивилизацию[182]. Ничего удивительного: очередной вариант проявления более общего закона иерархии в биологических сообществах. При установлении социальной иерархии внутри сообщества снижается уровень внутривидовой агрессии. На этот раз иерархия получила не только социальную, но и территориальную привязку и разделение типов поселения «на город и деревню». Следует отметить что человек на этом этапе социальной эволюции всего лишь догнал общественных насекомых миллионы лет знавших разделение на рабочих особей, воинов, маток-управителей и трутней. «Социальный прогресс» в очередной раз только повторил уже множество раз «обкатанную» Природой оптимальную социальную схему. Вновь торжествовал первейший природный принцип универсализма.

Еще один из реализованных вариантов «старения» ватаги молодых отщепенцев, основавших поселение состоял в метаморфозе в торговый город. Сначала продажа оружия, потом и строительных навыков тем же племенам с дальнейшей аккумуляцией в городе различных ремесел. Стратегически важный контроль над территорией дает еще одно немаловажное преимущество — контроль над обменом, а, в последствии и его концентрация в руках горожан. Первоначально обмен велся стратегическими товарами: металлами, оружием[183], керамикой для хранения еды. Солью поскольку соль самый простой и надежный консервант, сильно увеличивающий продовольственный потенциал племени. Особенно военный поскольку в походах оптимальным питанием воина (вес, калорийность, питательность) всегда были сушено-соленые мясо и рыба. Лишь позже в номенклатуру обмена добавились остальные ремесленные изделия и продовольствие. Поскольку мало шансов выжить у племени, самостоятельно не способного обеспечить себя пропитанием, в межплеменном обмене продовольствие не играет особой роли. Зато очень важно при обмене с городом.

К более поздним временам относятся следы наркотиков. Возможно тогда же предметом торговли стал алкоголь, следы которого обнаружить трудно. Алкалоиды, очевидно, употреблялись в медицинских (лечение ран и заражений), анастезирующих и опьяняющих целях для преодоления чувства усталости, страха, психотропного средства снятия стресса. Т. е. наиболее подходили для «полевой медицины».

В «первой революции городов» альтернативы Городу Иные варианты без сомнения тоже имели место: классическим военным приемом является маскировка. Поэтому ватаги занимали и труднодоступные или хорошо укрытые места, создавая там классические «логова разбойников», пример которого можно увидеть в фильме Куросавы «Семь самураев». Но тактический выигрыш приводил к стратегическому проигрышу: у обитавшего там разбойника оставалась только одна перспектива — погибнуть рано или поздно, поскольку состарившись он сильно уступал молодым воинам. Слишком хорошие укрытия оказывались слишком неудобны для воспроизводства и развития. Накопленные богатства шли прахом. Выжили только города. Тем не менее, разбойничьи логова с известным постоянством воспроизводились на протяжении всей человеческой истории, претерпев различные метаморфозы от партизанского лагеря до воровской «малины».

Именно Город явился революционным выходом из военно-продовольственного кризиса, приняв на себя роль демпфера агрессии ставшей излишне агрессивной среды. Рассеянные банды молодцов теперь концентрировались в нем, ослабив дисперсный прессинг на всю территорию. Опасность оказалась локализована, строго привязана к месту, что определило вектор угрозы. В спорах между двумя племенами появилась третья сторона, пребывавшей в стратегическом равновесии. С ней можно было договориться или дать укорот силой. Третья сторона дала племенам возможность дипломатического маневра, возможности выбора союзника в борьбе с главным врагом, отдав за это часть добычи или захваченных угодий побежденного.

В свою очередь город использовал дипломатическую игру активней и чаще, поскольку концентрировал воинов воюющих только лично за себя и за свою шайку, а не за какие-то там общие интересы племени, семьи, тем более за божественные указания и заповеди. Даже занимая территорию несколько сот квадратных метров, скрывая за валом, частоколом или каменной оградой только один общий дом воинов Город представлял качественно иной психологический тип мировосприятия: сообщество индивидуалистов объединенных только единой внешней целью, понявших что можно жить иначе, не играя в игры обычаев племени. Кристаллизовавшись в бродячих ватагах новый («зеркальный») психотип нашел свою материализацию в новом, приспособленном под себя типе поселения. Что предопределило двойственность природы города: вольность городского населения, подобное положению воинов в обществе «военной демократии», и сосредоточие власти воинского вождя. В последствии из этих эмбрионов развились и демократии, и тирании городского типа.

Индивидуализм стал новым принципом, перенесся на социум. От общинных заповедей жизни ex providentia majorum[184], от внутриплеменной «деревни del’arte», через театр воровского сообщества возник мирок будущей провинции. Пока еще воинственный, с выпяченным наружу эгоизмом, отвергшим старые первобытные представления о морали, нормах поведения и ведения войн, и еще не выработавший новых устойчивых обычаев и правил нового образа жизни. Поэтому вероломный, коварный, жестокий. Dolus an virtus quis in hoste requirat?[185]

Озабоченный собственным выживанием Город в значительно большей степени оказывался заинтересован в разжигании войн между племенами, в их взаимном ослаблении. Ватаги жили и кормились войной: наёмничеством, мародерством, разбоем, данью, захватом пленных ради выкупа. Потому в дипломатии руководствовались принципом duobus certantibus terjus gaudet[186]. Еще более обострилась потребность в решительном вожде, в мудрых, искушенных в военных переговорах старейшинах.

Стратегически Город выиграл. Поскольку племена пребывали в стабильном состоянии в размере своей численности завися от пищевого ресурса занимаемой территории, а город постоянно накапливал силы принимая излишек горячих голов и свободных рук. Став сосредоточием силы, город начал распространять Власть. Заодно новый сельскохозяйственный тип цивилизации. Дикая природа отделенная от «цивилизованной», теперь могла «вернуться» только в виде пустынь, как нынешняя Сахара пришла в некогда процветавший край, где человек мотыгой и плугом уничтожил плодородные почвы. Тому способствовали и климатические факторы — переход ранее влажного пояса в засушливую зону рискованного земледелия. Возможно из-за изменения наклона земной оси.

И тогда произошла следующая метаморфоза: от выбора выгодного в военно-стратегическом плане места поселения, цивилизация перешла в фазу глобального стратегического выигрыша новых типов поселения. То есть для сельскохозяйственной цивилизации требовался уже не только неприступный замок, но и урожайная земля вокруг него. Дальше — больше. Выигрывал тот сельскохозяйственный социум, который занимал наиболее плодородные почвы. Теперь столичный город оказался в подчинении занимаемой территории, в ее центре, как раньше племя занимало центр охотничьих угодий. Конечно с учетом приобретенного военного и торгового опыта, навыков расположения пунктов обороны и обмена. Новым стратегически важным фактором стало удобство управления подчиненной территорией. Столица должна быть по возможности «удобной во всех отношениях»

Круг замкнулся. Холмы, водные преграды, каменные отвесы теперь можно создавать искусственно: валы, рвы, стены, башни. Хватало бы рабочей силы, которой теперь становилось в избытке, поскольку с территории занятой полями и пастбищами могло прокормиться в десять раз больше пейзан чем раньше кормилось охотников-рыболовов.

Взлет «бандитских первогородов» оказался кратким мигом в истории цивилизации, но мигом ослепительным.

Дальнейшие шаги человечества, по мнению автора, более согласуются с общепринятыми теориями. Город превратился в «универсальный рецепт» выживания и процветания. Его подобием обзавелись и «базовые племена», образовав дальнюю охотничью периферию, позаимствовав сельское хозяйство, составившее ближний сельскохозяйственный круг. Переняли собственно город — укрепление — столицу, как защиту всех соплеменников, сосредоточие ремесла и торговли, обитель власти и силы. Рецепт преодоления кризиса оказывается универсальным.

Так или иначе но воинственную стадию первобытнообщинного строя прошли практически все живущие на Земле народы, породив как череду бесконечных войн, так и «перековку мечей на орала»: изобретя сельское хозяйство, выделив ремесла, управление, науки и искусства, создав первые Города. «Искусственную», собственно человеческую среду.

Город живет специализацией, специализация порождает неравенство. Вслед за ним приходит эксплуатация. Дальнейшим магистральным путем развития является распространение агрессии города вширь. Там уж и рабство, и феодализм, и восточная деспотия. Шествие на пути городского прогресса продолжается до сих пор.

Кризис породил множество первичных форм будущих «формаций». Стройная марксова «пятичленка» выводит последовательную смену формаций. De facto она состоит из шести «членов»: первобытнообщинный строй, рабовладение, феодализм, восточная деспотия, капитализм, коммунизм. Однако все формации стартовали из одной точки то доминируя, то латентно сохраняясь внутри иных формаций в виде идеологий. Через всю историю Средиземноморья со времен доисторических проходят торговые города (в основном республики) строивших свое процветание на торговом капитале. Древняя Финикия и средневековая Венеция разбогатели на торговле солью.

Рабство и феодализм известны с тех же пор и пережив периоды расцвета сохранились до наших дней на периферии цивилизации. Если рассматривать заключение в тюрьму как форму цивилизованного рабства на срок заключения — то повсеместно, а условное наказание по месту проживания под надзором полиции, как феодальную санкцию демократического общества, то можно считать, что обе формации благополучно дожили до наших дней в самом сердце современной цивилизации.

Тезис распространяется и на восточную деспотию если строить ее аналогию с бюрократическим аппаратом развитых стран с современной системой налогообложения до 70 % доходов граждан и корпораций в пользу государства. Справедлив он и для коммунизма начиная от «первобытного коммунизма» до всех форм реализации идеи на всех этапах мировой истории.

Природа человеческая не меняется — лишь развивается. Поэтому все присущее ей сейчас уже заложено в зародыше первобытности.

Смысл жизни в первом приближении

Совместить все полярные взгляды на природу невозможно, как невозможно совместить Мегаполис и Дикий Лес. Как невозможно совместить все типы мышления, как невозможно соединить воедино четыре типа темперамента. Таковые попытки дадут или совершенно неврастеничную личность или полного кретина. Высшее знание лежит не в плоскости четырех углов психики, а в ином измерении сознания. Сознании «над». В знании «для чего и во имя чего».

Всякий вопрос разбивается о скалу «во имя чего?» и «есть ли он, высший смысл, замысел, или все так течет себе и течет?». Если нет замысла тогда ничто не имеет значения, вся история человека, всех видов, всей Жизни не имеет значения. Роение мошек. Если же конечный замысел существует, то пока он не реализуется нам его до конца не постичь. Если «замысел» воспринимать с религиозных позиций, то можно превратиться в фаталиста и плюнуть на все: «Будем реалистами, ничего лучше Страшного Суда нас не ждет».

Допустим, есть во всем смысл, замысел и умысел. Ведь находят отдельные люди смысл своей жизни, даже высший ее смысл находят. Следовательно есть он во всем, в каждом мгновении, в каждой былинке, в каждом вирусе. Все равно, что роение броуновских частиц. Такая мелочь этот высший смысл: что есть, что нет.

Если в желудок человека попало шесть дизентерийных палочек, то все они почти наверняка переварятся, если восемь, то одна почти наверняка выживет и начнет размножаться. Тогда человеку прикованному к кровати и судну, будет все равно сколько у него внутри развелось этих палочек: миллион или миллиард. Все равно дристать. Статистика смысла жизни бактерий. Если мы горим о смысле Жизни на Земле, то в праве ли отказывать в таковом любому проявлению живого. Человек выйдя на скотный двор, может упереть кулаки в бока, взглянуть на некую хрюшку и уверенно заявить: «Смысл жизни этой свиньи быть сегодня съеденной». И будет прав. Только бы не вышел кто иной и не глянул на этого человека оценивающе…

Если бы не эволюция порождающая все более сложные, все более сознательные формы жизни, то можно бы успокоиться. Если бы не геологические эпохи, не культурные слои, исторические этапы, смены типов цивилизаций, рукотворные шедевры, памятники взлетов человеческого духа. Если бы можно было махнуть на все рукой, промолвив: «Omnia vanitas[187]».

Non fingendum aut excogitandum, sed inveniendum, quit natura faciat aut ferat[188]. За время своего существования вид homo sapiens успел поработать в «мультипрограммном режиме». Был катастрофической силой уничтожившей крупных травоядных, поспособствовав вымиранию мамонтов что расплодились, словно динозавры в каменноугольную эпоху тем самым первый раз изменив облик планеты. Взгромоздился и долго стоял на вершинах пищевых пирамид, регулируя биоценозы. Приручил скот и покрыл стадами просторы бескрайних степей, сильно видоизменив степную флору и фауну. Засеял поля злаками, распахав оазис, кое-где создав удивительные цивилизации, а кое-где оставив после себя пустыню. Свел под корень большую часть лесов на суше, заменив их пашнями и выпасами. Понастроил городов, дорог, даже отвоевал куски дна у моря, устроил орошаемые террасы в горах. Вновь круто изменил облик планеты, даже геологию оболочки, создав антропогенные геологические «культурные» слои — отложения цивилизации. Нарыл шахты и карьеры, набурил скважины, выдал на гора горы углерода, накапливаемые миллионами лет, равно серы, железа, редких металлов и минералов, словно накапливая исходный материал для всплеска новых форм жизни. Сильно изгадил атмосферу, создал искусственную флору и фауну, умудрился взорвать атомные бомбы и рассеять на гигантских территориях радиацию. О пейзаже и говорить нечего: в очагах цивилизации он стал городским. Биоценоз человек больше не регулирует, он сам себе биоценоз с собственным индустриальным сельским хозяйством.

Много чего натворил человек причем на разных этапах выступая то как катастрофический разрушитель, то как созидатель, как охранник дикой природы и преумножитель жизни, как блюститель природных законов и самый отъявленный их нарушитель. Очевидно что человек действовал на многих этапах и во многих случаях по совершенно разным программам. Если встречался с неограниченным ресурсом, то вел себя как «первобытный коммунист», а при жестком ограничении всех ресурсов пытается жить в гармонии со средой, и все же попытался заменить природную среду искусственной, создать цивилизацию и «зажить по-человечески».

Существо универсальное, инструмент абсолютный не в собственных руках (это очевидно), и не в божьих (что скорой всего). В руках Жизни. Остается понять зачем этот универсальный инструмент нужен Жизни, что невозможно узнать пока нет ответа, зачем нужна сама Жизнь. Такой вопрос является сущей абстракцией для Человека, поскольку отводит ему роль сержанта бесчисленной армии. Человек же привык ставить себя Caput mundi[189], что самонадеянно, но очень практично.

Большей частью человек или оглядывается назад или озирается вокруг себя. Касательно будущего он более всего озабочен вопросом, как сохранить и преумножить. Были светлые головы познавшие наверно в чем смысл жизни и навевавшие золотые сны о прекрасных, столь же светлых и разнообразных будущих. Только скептики говорили: все это зря, что это сказки для детей рассказанные с единственной целью чтоб в своем беспросветном настоящем люди вконец не отчаялись, не оскотинились, но бодрились стройными рядами маршируя навстречу заре. Тысячелетние марш-броски к светлому будущему неизменно заводили в тупики, вызывая все большее уныния из которого выводил и строил в колонны очередной пророк.

От чего-то рассуждения о смысле жизни хороши в двух случаях: у тихого камелька в зимнюю ночь или под дулом пистолета. В последнем случае мысли коротки как полет пули, хватает лишь сказать себе что ты лично прожил жизнь не напрасно… или наоборот.

У огонька спокойней. Со стаканом глинтвейна после ужина из зажаренного на вертеле фазана политого чем-то очень пахучим, с покалыванием уставших за день мышц шерстью толстого свитера, под мерное покачиванье кресла-качалки, под вой ветра с горных вершин за толстыми бревнами коттеджа, меж непринужденно текущей беседы с разогретым винными парами соседом «случайно» оказавшимся профессором социологии и доктором философии рассуждающем о «конце истории» и «финале философии», выстраивающего силлогизмы под блеск глаз в полумраке, блеск глаз девиц приглушенно и придурковато хихикающих, ничего в разговоре не понимающих, но кажущихся обольстительными. Под все это философское спокойствие на ум приходят удивительные мысли, суть которых проста: «что еще человеку надо? Nulla est homini causa philosophandi, nisi ut beatus sit[190]».

Потрескивание поленьев в камине пробуждает вспоминания о совсем ином вечере в тайге, когда заваливаешься в стойбище среди ночи ужасно довольный, что выбрался из этой круговерти, а казалось бы полная безнадега. Крепчающий мороз, вой волков вдали и скрип снега под лапами кружащей неподалеку росомахи, торопливое перебирание примерзающих к ладоням латунных гильз: пули и картечь в карман, дробь в сумку — не пригодится. Колдовство проводника ханта над безнадежно сломавшимися мотонартами. Все это было час назад, а сейчас ты уже греешься у маленькой поленицы дров зажженной прямо на земляном полу, прихлебываешь суп-бульон вылавливая из него куски мяса белой куропатки, сознавая что уже сутки ничего не ел, в жизни не ел ничего вкусней такого мяса. И слушаешь рассказ спутника-ханта своим соплеменникам, как ловко застрелили выдру, еще пару белок. И так вскользь: засели в болоте, поломались, но все обошлось. Про хищное зверье ни слова. Старик хант в углу кивает головой и цокает языком, в его прищуренных хитрых глазах проблескивают искры знания: «Пустяки, в жизни и не такое бывает».

Сильнее крепкого отдающего дымом чая, горячей еды, огня и душевного тепла простых людей тебя греет сознание: не замерз, не сожран дикими зверьми, что все обошлось очень удачно. Думаешь еще: «У этих людей такое счастье почти каждый день». Primum vivere, deinde philosophari[191]!

Два очень похожих по температуре за окном и по погоде вечера, а какая разница! Закрадывается подозрение, что там в тайге ты знал о жизни больше и понимал ее глубже чем среди замысловато сплетенных доказательств и безупречно выстроенных силлогизмов. Уж не забыли мы что-то подобно Zauberlehrling[192]. Забыли нечто не позволяющее нам понимать простые вещи. Можем ли сказать подобно Экзюпери: «Я понял: солнце, лес, поля».

Воистину, в первобытном обществе есть все, что будет, но в руках у них нет почти ничего. Этого «ничего» достаточно, чтобы жить.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. МУДРОСТЬ БОЛЕЗНИ

Сколько сказано-пересказано о детских и старческих болезнях. О болезнях вообще! Миллионы томов, библиотеки в фундаменте медицины. Институты, научные центры, клиники, учебные заведения, профессура, звания! Монстр, монолит! Есть, конечно, уязвимые места для критики: рак, СПИД, гигантские расходы. Но это так — мелочи, поскольку каждый аргумент побивается козырем: они вылечивают, они врачуют, сохраняют и продлевают жизнь, борются с эпидемиями, вытаскивают людей с того света пачками, с помощью горы накопленных за тысячелетия знаний.

Не ведающий основ медицины простой смертный покорно опускает голову стоит почувствовать легкое недомогание непонятной этимологии. Предчувствие неизменно подкатывает что-то нехорошее, в душе шевельнулся страх смерти. Незнание подогревает страхи. Если недомогание не отступает, переходит в боль — человек со всех ног мчится к врачам, если есть чем бежать. Бежит от тайны своего организма.

Если вылечили, тем самым указав способ врачевания, то при возвращении симптомов больно может заняться самолечением. Сам себе лекарь. Знаток, эксперт познавший болезнь на собственной шкуре. Facile omnes, cum velemus, resta consilia aergotis damus[193]. Особенно человек любит лечиться от насморков и простуд. Здесь у каждого свой собственный рецепт, своя метода. Но, как говорят мудрые китайцы: «Человек властен против болезни, но не властен против судьбы».

В описании феномена болезни важно не впасть в крайности, первейшая из которых сугубо медицинская, глубоко профессиональная. «Симптом — болезнь — лечение». Нет слов, пожалуй, это самый разумный подход, для тех, кого все, или почти все, в жизни устраивает. Равно для вставших на край. Методологически постулат медицины прост, но реализация его сложна и трудна чрезвычайно. Постулат этот: «причина — следствие», позволяет все в жизни разложить все по полочкам, разгрести по кучкам мусора. Вжик! — болезни детские, вжик! — инфекционные, вжик! — гинекология. Medicina fructuosior ars nulla![194] Вжик! — онкология. Стоп! Прагматика данности, конкретики болезни превалирует, равно как смирение с болезней (со смертью?) и противостоящего смирению страха. Есть болезнь — надо лечить, иначе рано или поздно окажешься во гробе. Просто и понятно, остается доработать кое-какие мелочи.

Монстр медицины наступает как одно из главных благ общества потребления. Как часть высокого уровня жизни здоровым образом и подобием жизни, санитарией и гигиеной, напрочь изводящей всю микрофлору и микрофауну экологической стерильностью и гринписовским радикализмом. Что здесь критиковать — все правильно: вырезаются опухоли, вживляются искусственные органы, множатся «стволовые клетки», клонируются «здоровые» гены, заглатываются монбланы и эвересты таблеток. Результаты налицо. Бодрые западные старики в основной массе умирают не от сопутствующих старости болезней: не от инфарктов или раков, просто без всяких видимых причин, словно останавливаются однажды заведенные часы, как растворяются тени при ярком свете. По традиции в диагнозе смерти ставят привычные аномалии, не может же медицина публично расписаться в своем незнании. Но факты говорят сами за себя: продолжительность жизни растет, смерть приходит к старикам во сне, непринужденно и безболезненно. Превосходно! О чем говорить? Don’t treat me!!![195]

Иная крайность: человеческая природа. При-рода — вселенная организма, столь возлюбленная Востоком и Средними веками. Природу здоровья надо трактовать как гармонию, а болезнь — как нарушение вселенского равновесия. Функция врача не собственно лечение, но внесение во вселенную недостающих элементов, монад, смыслов. Акт уравновешенья вселенских весов. Natura sanat, medicus curat morbos[196]. Тоже неплохо! Дальневосточный арсенал акупунктуры, йогические практики телесных тренингов против душевных недугов, духовные практики против хворей телесных, аптеки экзотических трав, камней, животных, насекомых, целебная пища, диеты, медитации.

Где-то посередине гнездятся, несут яйца и зреют в этих же гнездах новые подходы вроде фрейдизма и неофрейдизма, исчисляющих зарождение болезни в трещинах психологических стыков сознательного и бессознательного. Генетика тоже хороша непроходимой казуальностью: наследственная предрасположенность, врожденность, видовые изменения, адаптация к среде и мутации, «эгоистичные гены». Замечательно!

Только вот я, ничто же сумляшийся, существо слегка генетически побитое (увы, как и большинство в наш век развитой генетики, все заглянули в бездну своего генетического корда), переболевший тяжелыми и легкими инфекционными болезнями, раненый тяжело, обмороженный (но не слишком), не раз потравленный химикалиями, токсинами — бутулинами, лекарствами, алкоголем и еще черт знает чем, то хромающий, то хватающийся за сердце, то за живот, то за замигренившею голову, по утрам харкающий табачным дегтем с кровью, с нездоровыми зубами (чем бы вас еще припугнуть?), ах да! с явными признаками ожирения, и проч., проч. Так вот! Я НЕ ЗНАЮ хороша ли болезнь или плоха. Да, не знаю!

Хвастать хворями не стану, хоть врачи меня поймут. Они то измучены легионами ипохондриков и псисхосоматиков сверх всякой меры. Врачи знают что «состояние болезни» в современном обществе есть более состояние психики а не тела, что страсть лечиться лечится психотерапией а не лекарствами, что будучи не излеченной рано или поздно перейдет на тело.

Кто-то вспомнит о магической силе прививок и вакцин. Но большинство покрутит пальчиком у виска и ехидно спросит: «Чего хорошего в болезни?»

Действительно, чего в ней хорошего? Был человек здоров и весел, румян и бодр, вдруг сделался бледен и немощен, слезлив и вял. Болезнь вырывает нас из класса здоровых, низводя до категории ущербных. Все знают, уверены, надеются: «это временно». На время взрослый «человек сам по себе» низводится до положения дитяти или старика и по социальным законам всех обществ к нему обязаны проявить снисхождение, окружить заботой, осыпать лаской, организовать уход, питание, лечение, оградить от потрясений, тяжестей работы, забот, предоставить покой. Слаб человек, даже самый сильный слаб! Отчего не укрыться на время в категории убогих, стать любимым всеми? Почему бы обратить заботу на себя, замкнуть вокруг койки больного круги суеты, придать людям веса в своих глазах, предоставить ближним счастливую возможность проявить милосердие и власть (какое милосердие без власти?). Ты выздоровел, и все стало по-прежнему. Хотя немного иначе.

Ладно, не слаб человек. Силен как бог. Здоровье его обращено наружу в бурный поток жизни, здоровый увлечение жизнью, играется ее внешними атрибутами: добычей денег, женщин, еды, власти. Здоровый человек — человек суетный. И тут откуда не возьмись болезнь! Значит — боль, страдание. Etiam innocentes cogit mentiri dolor[197]. Боль заставляет быть осторожным, носить собственное тело, как драгоценную ношу, каждое резкое движение мучительно. Фокус внимания обращается во внутрь. Прежде всего, ощущаешь, что ты — живая душонка а не какой-то ходячий робот. Затюканный и затырканный, тюкающий и тыркающий но человек! А какова радость быстрого избавления от боли, особенно долгой и сильной. Счастье! Одна из самых больших радостей на свете. Всякий может припомнить как у него убийственно разболелась голова и не проходила весь день, или ныл зуб. Вдруг таблетка, укол, проста перемена атмосферного давления — и человек понимает как относительны его представления о жизни и ее ценностях, о радости и счастье…

Боль — «бетховенский» стук судьбы в дверь в тональности momento mori[198] с ответным ему capre diem[199]. Ты вырван из суеты, погружен в пучину страдания, отчего отлично осознаешь, как это хорошо — жить, как ты любишь это дело, как не хочется умирать. Для здорового день пролетает мигом, для больного неизмеримо долго тянутся минуты. Каждую секунду терпеть боль, превозмогать недуг становясь в этой борьбе чуть ли не властелином собственного времени. По крайней мере, остатка своего времени отведенного на размышления, на осмысление своего бытия. Опытные врачи часто ставят диагноз обострения язвы или приступов сердечных болезней по одному очень характерному высказыванью пациента: «К чему эта суета, посмотрите, как прекрасна природа вокруг, как хорош самый обычный день. Что еще надо человеку в жизни?». Врач кивнет головой: «Что, так сильно болит?».

Что говорить о самых простых психологических ходах сознательных и подсознательных. Болезнь — лучшее избавление от тягот работы, опасностей службы (даже если отбросить симулянтов и «самострелов»), от смертельной усталости, от запутанных личных катаклизмов, от «трудных времен», от нежелательных встреч и принятия тяжелых решений. В болезни все решается и «рассасывается словно само собой». От всего на свете можно укрыться под больничным одеялом, обрести отдых, покой, уединение. Стать философом, избавившись от докуки. Лучше болезни в качестве универсального рецепта от суетной жизни «можно прописать» только смерть.

А сама костлявая? Сколько тонких и глубоких переживаний доставляет нам пребывание на грани. Благо состояния эти многократно описаны, иначе многое можно порассказать. Человек чуть ли ни Богом становишься, победив Смерть!

Мнительность тоже неплоха: «что-то мне неможется. Может, помру?» Прекрасная замена встречи лицом к лицу с костлявой. Сколь сладки твои подозрения если в глубине себя уверен, что завтра, минимум через неделю, будешь резвиться на лужайке как нив чем ни бывало.

Смотрите сколько радостей в болезни, хоть показан лишь самый краешек айсберга «счастья болеть».

А сколь радостно выздоровление. Встав с постели еще слабый, шатающийся, ты уже уверяешь себя что именно ты главный победитель хвори. Врачи так… мастеровые, подручные. Ты крепок духом, любишь себя, уважаешь за стойкость в страданиях. Сладостно приобщаешься вновь ко всем благам здоровой жизни, что приобретают новый вкус и аромат. Как радостна мысль, что все недуги уже позади, что пора задышать полной грудью. Мазохизм? Еще какой! Всеобщий неосознанный, полуосознанный и вполне, вполне осознанный.

Выходит болеть хорошо? Не хорошо и не плохо — «нормально», поскольку болезнь данность жизни, если ни сама жизнь. Мы переболеваем возрастом, страной, идеями, религиями, страстями, мыслями, конфликтами, любовью, человеком. Все мы, в известном смысле, больны. Что говорить о женщинах, которых Бог (простите, Природа) заставляет болеть раз в месяц, а мы — грешные, трясомые ferbuis erotica[200] периодически заражаем их новыми чадами, внося инфекцию сперматозоидов. Ничего, терпят.

Грешно смеяться над больными людьми! Грешно. Только нельзя иначе. Все мы грешны, да и сама церковь учит нас помнить о «биче Господнем», то бишь о болезнях. Де, праведники в награду за безгреховную жизнь вовсе не болеют, а если болеют, то во испытание духа, а если не во испытание, так в искупление страданием, а если не в искупление, то уж точно во спасение. И крест животворящий врачует, и святыни исцеляют, и незрячие прозревают, и глухие услышат, и немые воспоют. В церкви все однозначно, как в клинике: «грех — страдание — искупление — спасение». Божий промысел.

Что глаголили иные религии о болезни? Человек это Вселенная, самое главное в нем Жизнь-Природа. Почему, в таком случае, не является вселенной орангутанг, дельфин, акула, амеба, былинка? Где грань примитива? Где грань усложнения?

Что для человека в Природе главное? «Отбор, выживает сильнейший». Этакий жесткий инструментарий в руках Матери-Природы на пути к совершенствованию видов и разрастанию вселенской гармонии. Слабый умирает. Следовательно, больной обречен? Что, конечно, не всегда и не везде так. В больших животных сообществах солидарность видовая, семейная социальная порой важней силы. Животные склонны лечиться, зарываться в грязь, пожирать коренья, травы, плоды и минералы, поститься, затаиваться и отлеживаться, совершать множество действий, будто им это доктор-ветеринар прописал. Не люди придумали болезни, не они изобрели и лечение.

Болезнь это неотъемлемое свойство живой природы, ее второе естество, поскольку в природе не существует Смерти. То есть смерти как игры воображения, той смерти, о которой люди привыкли говорить и думать. Вечно довлеющей, культовой. «Смерти как представления о ней». В Природе есть страх, даже не страх собственно смерти, но страх опасности, угрозы. В своем внутреннем ощущении животные бессмертны, иногда у высших млекопитающих проявляется желание скончаться в одиночку, лишь у приматов наблюдается особое отношение к умершим сородичам. Для животных существует только mors immortalis[201].

Столь же дико для животного желание самоубиться. Попадаются тому довольно редкие исключения призванные правила подтверждать. Поэтому животное не властно над своей жизнью, в конечном итоге над судьбой и болезнями. Ergo: болезни для человека (равно инстинкты) есть инструмент жизни, ее мудрости, внутренне знание кривых дорожек окрест торного пути, который, как известно определен как: «шаг влево, шаг вправо — побег, прыжок на месте — провокация».

Шаг человека из животного мира явился осознанием ценности собственной жизни, ее конечности и самоценности. Далее начался прогресс, когда всякая ценность обречена стать разменной монетой в круге иных ценностей. Конечно и волчица, и травоядная скотинка зачастую готовы пожертвовать жизнью защищая потомство, тигр или медведь драться насмерть за территорию. Но животные не осознают опасности борьбы до конца, поскольку «бессмертны». Они гуманны, поскольку не имеют представления о страданиях и мучениях других. Матери-самки по писку детенышей узнают, что те голодны или больны, но писк активирует материнский инстинкт, но не память о подобных же страданиях собственного детства.

Человеку дано неоспоримое преимущество перед остальным миром: знание о своем конце, ему же придано прекрасное орудие познания — болезнь. Червь, источающий душу мыслями о смерти.

Надо болеть или нет? Надо ли лечить? Безусловно надо»! Но как? Раз людям ведомы прививки, так, почему бы, не научится управлять болезнями, не сделать их вторым естеством. С точки зрения медицины — ересь и чушь, но имейте терпение читайте дальше.

Болезни мудры: точно оценивают как физический, так и психологический, моральный, интеллектуальный и все прочие ресурсы организма. Не потенциал, а именно ресурс. Болезни удивительно психологичны, более того, неотъемлемая часть психической жизни. Болезни на удивление логичны.

Не только мудрецам в башнях из слоновой кости под силу постичь удивительную логику, неизбежность, закономерность каждой болезни или раны в жизни каждого конкретного человека. Болезни это «продукты жизнедеятельности», подспудное alter ego[202], человека. Барьеры за которые хода нет — иначе смерть или возможное бессмертие поскольку излечившийся от смертельной болезни получает «второй», «посмертный» срок дополнительной жизни. Так зачем с ними так рьяно бороться? Бороться с усердием, сравнимым только с усердием истребления природы вокруг себя и насаждение искусственной среды.

Человек борется не только с собственными болезнями, но и с болезнями искусственной среды: домашних животных, культурных растений. Борется с вредителями посредством гербицидов и дефолиантов, даже бактериологическим оружием. Заражает вредителей-насекомых и «вредных» животных всякой заразой. Замахивается на вредителей лесов, считая леса своей непреложной собственностью, источником ценной древесины и чистого воздуха. Опрыскивает леса химикалиями, уничтожает малярийные болота, травит самих малярийных комаров. Его карающая длань дотягивается до всех созданий «извергнутых адом». Человек вычищает Природу под себя, стремясь стерилизовать ее, как собственное жилище.

Invitum qui servat idem facit occidenti[203]. Выбирая между болезнью и смертью, люди в подавляющем большинстве выбирают первое. Лишь немногие просят об эвтоназии (автоназии). Болезнь мудра, поскольку точно знает о нас самих, чего мы не знаем сами: наш предел. Знают сколько мы можем работать, сколь тяжелый камень поднять, сколько и какой дряни есть, в каких худых местах сколько сможем прожить, сколько можем совершить половых актов и с кем. До какого предела, до каких пор можем во имя и во благо своей жизни совершать насилие над собой, над своим телом, над собственными мыслями, что приказывают телу. Не секрет, что большинство болезней проистекают от Болезней Духа и Разума. Болезнь всему ставит внутренний предел внутри нас, как снаружи ставят его увечья и гибель.

В стародавние времена не столь далекие по историческим меркам болезни обладали жестокой евгенической мудростью спартанских стариков. Решали кому жить, кому умереть определяя главное: «от какой болезни кому умереть». До «победы» над оспой и туберкулезом (главными причинами смерти еще какие-то 200–300 лет назад) именно болезни сотни тысяч лет формировали генетический и прочие облики человечества. О внешнем облике особенно «заботилась» оспа.

Если разобраться, смерть весьма логична в сюжете жизни каждого человека, каждого существа. Vita incerta, mors certissima[204]. Но человек уносит эту мудрость урока смерти с собой. Только он может понять свою смерть, постигнуть ее причину. Остальным остается лишь догадываться.

В отличие от смерти болезнь многократна, поэтому учит большему, преподносит урок, устраивает экзамен и переводит в следующий класс в школе жизни. Учит того, кто намерен учиться.

«Первый класс» — выработка своеобразных условных рефлексов: если постоянно копаешься в грязи, то получай дизентерию, а то и холеру, весь букет «болезней грязных рук». Соблюдай чистоту!

«Второй класс» — если жить в стерильной чистоте, то с большой вероятность заполучишь астму, что может оказаться смертельна. Иммунная система не получая притока «внешних врагов» займется разрушением организма. Так что современный лозунг звучит уже так: «соблюдай чистоту, но не увлекайся!»

«Старшие классы» учат осознанию причинно-следственных связей: если пристрастен к выпивке, то, в конце концов, получишь цирроз печени и алкогольную деградацию личности.

«Школа» — самые очевидные связи, примитивные наглядные уроки где «оставляют на второй год», устраивают «переэкзаменовку», чтобы вечно не ходить «в двоечниках». Примеров тысячи, и они составляют большинство причин заболеваний в той или иной форме.

Болезнь погружает организм в пучину боли и страданий, тем самым, обучая мириться с ними и преодолевать, закаливая дух. Учат терпеть, концентрировать волю, сосредотачиваться на самом главном. В конце концов обучают управлять своим организмом, властвовать над своей личной, главной Болезнью. Если болезнь хроническая (а болезни духа именно такие, а от них проистекает большая часть остальных болезней) например туберкулез, диабет или язва человек учится существовать с ними, выработать modus vivendi[205], длительную стратегию жизни и лечения, преодоления приступов. «Хроник» всегда помнит о болезни, которая во многом определяет его поведение и черты характера, вторым естеством. Многолетняя война учит побеждать в мелких схватках, продвигаясь шаг за шагом, чтобы в конце концов победить и избавиться от недуга. Учит быть терпеливым и мудрым.

Причиняемая болезнью боль и прочие страдания концентрируют на них разум, сосредотачивают волю только на одной цели тем самым предоставляя организму «мыслить» самостоятельно, включить защитные механизмы, предоставляя ему самому реагировать естественным образом как следует заработать иммунитету. Разум понуждает тело собраться с силами, напрячься, вывести себя из психологического состояния «разбитого организма». Остальное сделают «здоровые силы организма», его внутренняя способность мыслить, действующая даже в состоянии комы и смерти мозга.

Нечто мощное внутри человека мыслит и действует «от имени его тела», разговаривая с разумом в основном на языке болезни. Разуму свойственно переоценивать собственные силы и ресурсы, свойственно сосредотачиваться на цели и упорно ее достигать, свойственно подчиняться чужому разуму и воле, браться за выполнение задач непосильных.

Разум ради пустяков тщеславия, карьеры, «жизненной необходимости» может загнать организм в тупик, поставить его на грань, вовсе не думая о последствиях. Il fine giustifica i mezzi[206]. Сколь жестока эта теза в отношении собственного тела! Отдохнуть от изнуряющей работы, даже подлечиться можно потом, когда-нибудь. Тогда организм остается один на один с угрозой, ставится пред выбором: «или тяжелое нервное истощение или неделя гриппа». Естественно организм, блюдя свой интерес, выбирает более безобидный грипп предоставляя разуму вполне корректное оправдание. Болезнь всегда оправдание особенно если ей предшествовало длительное напряжение сил.

Точно также ведет себя организм если человек стоит перед неразрешимым нравственным выбором, суровым противоречием между эмоциями и разумом. В таком случае случится не просто «грипп», поскольку отговорка «заболел» не избавит разум от нравственных мук, являясь вариантом душевной слабости, симуляции, ухода от ситуации, проигрыш. Человек должен продемонстрировать мужество, способность разрешить ситуацию после выздоровления. «Идеален» для такой ситуации несчастный случай с не фатальными, но болезненными увечьями. «Травматическое заболевание». Если человек чувствует, что после возвращения к ситуации у него не хватит воли и душевных сил разрешить ее в свою пользу, то может случиться и сумасшествие — извечный вариант вечного ухода слабых духом от неразрешимой ситуации. «Болезнь психики». Соматическое мышление организма здесь встречается с мышлением подсознания.

В только что описанной ситуации человек с довольно сильными моральными установками при невозможности открыто разрешить сложную психологическую проблему, в то же время, соблюдая запрет на самоубийство или считая наложение на себя рук проявлением недостойной слабости, может спровоцировать смертельный несчастный случай. «Смерти ищет» говорят про таких. Увязка разнонаправленных векторов «разум — подсознание — инстинкты» с одной стороны и «рефлексы — «соматическое мышление» в сумме создают довольно сложные модели поведения.

Например, перед боем разум понимает что лучше не есть, двигаться будет тяжело, а в случае ранения в брюшную полость рана может быть смертельной, но подсознательно человек желает отвлечься и получить удовольствие — хоть от пищи (пусть в последний раз), взволнованный мозг требует притока глюкозы. Часто в такой ситуации бойцы действительно начинают «жрать, как сумасшедшие», и, все же у большинства «кусок в горло не лезет». Срабатывает соматическая защитная реакция. Бывают в бою и «запоздалые соматические реакции организма» с непроизвольной рвотой и кало-мочеотделением — организм избавляет желудок и кишечник от опасной в данный момент пищи. Хотя внешним побудительным фактором к таким «слабостям» является приступ страха. Кстати, при виде трупов, особенно убитых непривычного человека тоже охватывает приступ рвоты: организм получает сигнал о попадании в смертельно опасную ситуацию, и готовит к ней желудок. Иногда рвотрный рефлекс вызывает трупный запах, по той же причине. Только «тренированная» психика может подавить эти приступы, но все же профессионалы знают — лучше поесть потом.

К счастью большинство ситуаций в жизни человека дифференцированы и детерминированы. В зависимости от характера ситуации тот или иной из уровней мышления выступает на первый, предназначенный именно для него план. Уровни чаще выступают не как антагонисты, но как приводная взаимозависимая система что открывает широкие поистине глобальные горизонты «соматического мышления».

Существует еще более высокий уровень общения организма с Болезнью и способы «мышления болезнями» во имя спасения жизни.

Стоит только начать искать определения жизни в развернутом виде (хотя автор этого делать пока не собирается) неизбежно приходишь к понятию болезни. Возможно, вирусы не болеют, но они умирают. Болеют ли бактерии? Да! Вирусу или микробу все равно на какой организм нападать. Цель его жизни проникнуть всего в одну клетку, не важно в многоклеточном или одноклеточном организме. Потом другая, третья.

До сих пор наука биология не может уверенно ответить на вопрос: живой вирус или нет? У вируса нет всех признаков живого существа, как у науки точной формулировки живого. «Размножаются, стало быть живые», — утверждают одни. «Не питаются, стало быть не живые», — резонируют другие. «У вируса процессы питания и размножения слиты», — подытоживают третьи.

Но болеют ли вирусы? Ведь болезнь существует, как промежуточное состояние между жизнью и смертью. Споры вируса могут пролежать в толще тысячи лет и прорости, будучи высеяны. Были ли вирусы живы это тысячелетие? Без сомнения. Но можно ли их летаргию назвать жизнью? Вряд ли. Скорей всего это сон матрицы жизни, ее свертыш. Были ли эти споры больны? В обычном понимании нет, ни в коем случае. Всякая клетка, собравшаяся делиться, «нормальна» ли она? Нет. Здорова ли? Возможно, если можно назвать здоровьем переизбыток жизни. Сама необходимость делиться и размножаться есть необходимость избегать смерти, обманывать злодейку по закону больших чисел. Истинно здоровый организм есть существо идеальное, не подверженное никаким угрозам, лишено самой сути жизни — изменений. Для идеального животного необходима стабильная во всех параметрах среда. Возможно, стабильная в своей динамике.

Реальность никогда не предоставит таковой возможности, она слишком сложна для стерильности. Потому всякое изменение идеала есть уже признак внутренних изменений. Отклонений от идеала. Ergo: болезнь заложена в самой сути жизни, это росток смерти, заставляющий существо жить. Болезнь — органические изменения, это бег времени. Вся остальная жизнь индивида: только нажраться — запастись ресурсами для следующего размножения. И это — жизнь? Это норма? Se la vie[207].

Избыток здоровья тоже можно назвать болезнью. Весьма условно конечно. Избыток этот заставляет забыть о болезнях, даже о смерти, создавая иллюзию бессмертия. Физическая сила утверждает индивида в глазах иных, «хилых», противопоставляя им себя. Сила и разум очень редкое сочетание. На буйного ухаря всегда найдется коллективный «укорот». На всякую силу — еще большая сила. Даже без буйства силач будет искать границы своему здоровью, тягать тяжелые валуны пока не надорвется. Будет пить без меры, раз здоровье позволяет, растрачивать себя в разгуле, похождениях. Не имея возможности играть с болезнью, человек начинает играть со смертью. Типичный портрет молодых людей «красиво празднующих молодость» и очень быстро себя растрачивающих. Зрелость наступает с известной фразой: «если после сорока лет вы проснулись, и у вас ничего не болит значит вы умерли».

Современный спорт обозначил границу человеческих возможностей. Все рекорды, все максимальные пределы физической силы, которые можно было достичь, уже достигнуты к 80-м годам ХХ века. Дальнейший процесс оказался возможен только через допинг. Сколько допингов наизобретали! Один только список запрещенных препаратов может соперничать с фармакопейным справочником, а по утверждению антидопинговых комитетов многих стран оборот допингов намного превышает нелегальный оборот наркотиков. Заметьте — «нелегальный», легальный оборот много шире нелегального, но об этом не принято говорить.

Силы берутся у будущего, у самого себя лет через 5-10. У своего здоровья. Но за годы спортивной карьеры можно обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь, и большинство молодых «людей с данными» зарабатывают зрелищами. Новые «цивилизованные» гладиаторы у которых каждый новый рекорд отнимает десяток лет жизни. Спортсмен умрет не на глазах публики, но публика об этом знает. Во имя чего? Чтобы сказать что человек способен прыгнуть на сантиметр выше чем кто-то прыгнул в прошлый раз? Человек так велик, раз жертвует жизнью чтобы что-то доказать!? Все доказано, все пределы здорового организма выявлены.

Иной путь: фитнес-клубы и тренажерные залы, утренняя пробежка трусцой. Всеобщая мода на здоровье, на грани мании. Здоровье в моде, следовательно в цене. Что это, как ни зарабатывание здоровья, словно умножение капитала. «Чем здоровее живешь, тем дольше проживешь». Мотив обратный карьерным устремлениям профессионального спортсмена: чем дольше проживешь тем дольше будешь наслаждаться жизнью. Только здоровье в банк не положишь, это не только образ жизни — это нечто иное. Врачи бьют тревогу: зависимость от выброса гормонов и адреналина все больше напоминает наркоманию.

Любой, даже самый здоровый и жизнерадостный самец хранит в осадке свой души предощущение болезни. Все прочие болезни результат прогрессирования той, Большой Болезни — матери всех малых болячек. Даже чумы, не щадящей ни правого, ни виноватого, ни больного, ни здорового! Попадались счастливчики, переболевшие бубонной и прочими разновидностями чумы. Случаи столь редки, что подобная статистика для людей со слабым иммунитетом значения не имеет. Противостоять чуме лицом к лицу могут лишь люди пораженные иной Болезнью.

Не болезнь ли: забраться в грязный муравейник города, находясь от носителя инфекции на расстоянии втрое меньше безопасного? Не болезнь ли искать убежища от цунами эпидемии в ее рассаднике? Эпидемии разгоняют горожан по лесам и пустошам. Возможно, не самых крепких, скорей всего, самых сообразительных. Помните сюжет «Декамерона»? Нет, не каждой их сотни историй, а сто первой (или нулевой) — самой главной. Десять юношей и девушек бежали из города от чумы в горное уединение и «от нечего делать» каждый ежедневно рассказывал по истории. За десять дней набралось 100 рассказов. Почему компания находилась вместе именно десять дней?

Ответ прост: время инкубации большинства разновидностей чумы составляет максимум девять дней. На десятый день все становится ясно: здоровье или могила. Беглецы предпочли жизнь проводя время в куртуазии и пересказе гривуазных историй. Десять затворников нашептывали почти языческие гимны Любви поклоняясь акту зачатия. Следовательно, и рождения! Гимн новой жизни на фоне всеобщей смерти. Очень разумная стратегия поведения. Внутренне чутье молодой, взыскующей продолжения жизни, желающей избежать опасности. Для нас — людей современных — завязка и развязка «Декамерона» кажется формальным авторским ходом, мало ли за всю историю литературы запирали героев в замкнутое пространство. Однако для времен пиров во время чумы, «обрамление сюжета» лишено банальности. Действительно если из зараженных городов людей не выпускали карантины, то оставалось только запереться в доме и никого не впускать. И предаваться страху смерти, что убивал не хуже самой заразы, разрушая постоянным стрессом именную систему. А весельчаки закатывали пир, и веселей этих пиров на собственных поминках человечество не знало! Как ни странно многие выживали — радость поднимает иммунный статус. Выживали еще одержимые фанатики не боявшиеся смерти вроде св. Франциска. Впрочем выжившиз во всех случаях оказывались единицы.

Однако путь указанный героями «Декамерона» — и есть Высший Уровень «мышления Болезнью» когда наивысшая «мудрость организма» вступает в гармонию с разумом, их обоюдное понимание ситуации и векторы мышления совпадают абсолютно. В военной стратегии наиболее успешным вариантом победы считается ее достижение без боя. Точно так же наилучшим вариантом преодоления смертельно опасной болезни остается вовсе не переболеть ей, не дразнить ее, распаляя ресурсы своего организма, а исключить все возможные варианты заражения.

Болезнь живет в нас. Она неистребима, поскольку природная данность, такая же, как стихийные бедствия и катастрофы. Болезнь ужасна, особенно болезнь смертельная или болезнь мучительная. Болезнь — агрессивное естество Природы, ее «месячные». Как всякая периодическая катастрофа болезни вписаны в жизнь Природы, поскольку катаклизмы необходимы для воспроизводства жизни. К примеру: только лесные пожары могут вызвать прорастание семян многих видов хвойных лесов — основы экосистем обширных регионов. Обильные дожди в пустыне вызывают всплески размножения саранчи, наводнения пробуждают от спячки в пересохших руслах множество видов рыб, ураганы разносят на дальние расстояния множества спор и семян. Огромный дремлющий потенциал только и ждет катастроф, замирая от случая до случая, пока остальная трудолюбивая флора и фауна накопит достаточно горючего материала для вспышки.

Точно так же существует особая «иерархия» эпидемий, их очередность и периодичность. Ожидают своего срока бактерии, вирусы и ретровирусы чтобы наброситься эпидемиями на пострадавшее от стихий население. Даже отдельные малоизученные фрагменты этого механизма поражают воображение. Стоило победить оспу, как мир поразил СПИД. Цепочки передачи ВИЧ очень тонки, инкубация продолжительна, а заразность низка в силу специфичности контактов. Вспышки оспы успевали прерывать эти цепочки, до поры пока человечество не отпраздновало «окончательную победу» над оспой. Далась же ВОЗ эта дикая оспа, учитывая что человечество столетиями привыкло прививать себе ее культурную форму. Но оспа выглядела лакомым куском, чтобы провозгласить «побуду над эпидемиями». Природа более приспособила свои низшие виды к урчанию в животе. Один лишь человек страдает от них искренне и безутешно, обижаясь на Натуру и Бога за ниспосланные несчастья. И вычищает эту натуру от «вредных видов». «На земле нет места эпидемиям! Или человечество — или они!». Хотя тысячи лет было по иному: и они, и человечество.

С равным усердием ополчается человек на собственную внутреннюю природу: на болезни, на все отклонения от «нормы». Может, человеку хочется стать роботом, запрограммированным «исправленным» геномом? Может, хочет «загнать в пробирку» компьютера свой разум соборно объединив его с общечеловеческим посредством Интернета? Его дело. Бунт богоборцев сегодня выливается в бунт против Природы. Создание Природы отпадает от создателя. Убивает в ее лице Отца и Мать.

Человек — ошибка Природы? Ее выкидыш? Внебрачный сын? Что вы! Такая же данность, закономерность что и ураган или лесной пожар. Человек самое грозное и ужасное, самое прекрасное и опасное явление Природы. Люди не амебы, не слизняки. Люди вовсе не le roseau pensant[208]. Скорей уж «мыслящая саранча» активно изменяющая биосферу и ландшафт. Люди — все возможное в этом мире. И, как всякий ураган, человечество можем исчезнуть, загинуть в никуда также неожиданно как пришло в этот мир.

К чести человечества будет сказано, что не все люди столь к агрессивны. Люди разнообразны в своих вихрях и кручениях. Одни даже приятны, другие — черти чего!

Окончательно заселив планету Человек-ураган закрутил спирали искусственной среды, и теперь движется вдоль этих спиралей. В настоящий момент люди западной цивилизации уже стали смерчем на планете остальных людей. Они стремятся дальше заменить Природу вокруг себя искусственной средой или «исправленной» природой. И внутри себя тоже.

Но чем грандиозней они в своей деятельности, тем сильней где-то на дне сознания растет подозрение что иной Природы не может быть вообще. Что Природа живет в людях, в каждом нашем гене, в каждой клетке и однажды велит каждому из нас погибнуть. Человек не может перешагнуть через им же открытый «закон скачка численности популяции». Люди — зараза, бактерии, все эпидемии и эпизоотии сразу. Их сжигают ураганы страстей, страхов, идей, они не в силах противостоять желанию миллионов людей-бактерий размножаться. Они не в силах противостоять собственной Природе.

Лишь когда человек найдет способ обуздать именно эту природу в противовес всем прочим, когда укротит пожар бьющего через край желания быть здоровым, человечество выживет, не сгорит. И помогут ему в этом болезни. Когда люди поймут, что болезни это благо. Не страдания, причиняемые болезнями (пострадать все мастера) но сами болезни. Сейчас их боятся как огня, называют «мировым злом». Потому и борются с ними ни на живот, а на смерть, поскольку борется одновременно со страхом смерти.

Трус не наделен мудростью, он в лучшем случае хитер. Человечество должно научиться болеть, как научились делать прививки. Болеть разумно, сдержанно, без перегибов, без свойственных человеку страстей. Как человек ежедневно приходит на работу, также должен работать болея. Вместо химической отравы россыпей таблеток в аптеках стоит завести штаммы болезней. Выписывать рецепты на них должны, прежде всего психологи. И однажды врачи научатся выписывать не только лекарства, но и болезни. Во избежание болезней роковых прописывать болезни ведущие к Здоровью.

Звучит до крайности абсурдно, но ни абсурдно ли звучало век назад предложение в случае смертельно опасных заболеваний употреблять ядовитую плесень. До открытия Флемингом пенициллина с вполне обоснованной научной точки зрения такое утверждение казалось полной нелепицей. Подобных курьезов история медицины насчитывает великое множество. За предписание мыть руки с мылом врачам в качестве основного средства от «родовой горячки» одного австрийского врача полтора века назад упекли в сумасшедший дом. На всю жизнь! И только после его смерти поняли правоту! Что, трудно было руки помыть!?

Ничего парадоксального в утверждении пользы «лечебной заразы» нет, поскольку известен механизм тренинга организма: на большинство инфекционных болезней вырабатывается иммунитет. Переболев, организм становится более здоровым, менее уязвимым для других болезней. Болезнь ведет к здоровью. И наоборот: «здоровье приводит к болезни». Например к аллергии, как следствию тотального ослабления иммунитета человечества, как следствие злоупотребления химическими лекарствами[209].

Более того! человек и его побежденная болезнь становятся единым целым. То есть человек приобретает свойства бактерий — это научный факт. И пересадка генов здесь не при чем. Объяснение феномена простое: для приобретения иммунитета организм должен научиться распознавать «противника», «запомнить его». То есть встроить в себя часть ДНК-кода бациллы или вируса к которым приобретен иммунитет. Поэтому переливание крови переболевшего гепатитом приводит к заражению не болевшего реципиента «болезнью Боткина». «Все мы немного лошади» почти в буквальном смысле: «немного вирусы».

Лечение болезней болезнями не авторское ноу-хау: известны факты успешного излечения больных шизофренией посредством лихорадки примерно сто лет назад. Пока это только единичные случаи, но дайте срок.

Только какой доктор сегодня возьмет на себя ответственность поставить даже неизлечимого психа на грань смерти? Из многомиллионной армии врачевателей вызовутся единицы. Те немногие, что помогают добровольной эвтаназии, спасаясь от судебных преследований.

Эскулапы

Если взглянуть на медицину изнутри, то можно узнать, что, несмотря на клятву Гиппократа «всемирное братство врачей» (которое так же называют «врачебной мафией») втихоря списывает такое количество фатальных ошибок коллег, что знаменитая Коза Ностра по сравнению с ними просто собрание невинных младенцев. Корпоративная солидарность во врачебной среде развита даже выше, чем в преступной, поскольку врачи понимают насколько часто возможна ошибка. Очень сложен организм, присущих человеку болезней десятки тысяч — на порядок больше количество симптомов и вариантов течения. Беда врачей — «относительная нехватка знаний», хотя знают они очень много. Недаром курс обучения врача один из самых продолжительных по сравнению с иными науками. Обилие знаний о болезнях порождает страх перед ними, и врачи более других людей боятся заболеть. Страх болезни уже сам по себе является болезнью. Medice, cura te ipsum[210]. И врачи усердно лечатся, врачуя других, тем самым доказывая себе свою власть над болезнью, в том числе над собственной. Доказывают самим себе.

Вероятно профессию врача избирают именно люди с изначально гипертрофированным страхом болезни. Сложно представить, что нормальный человек пойдет в хирурги резать живых людей, или в терапевты чтобы постоянно созерцать болячки, язвы, гной и сыпь, эпидемиолог с детства мечтает иметь дело с заразными больными, психиатр — с душевнобольными и так далее. Только большая любовь к людям, гипертрофированное сострадание может заставить сделать человека такой шаг. Но часто ли вы встречали святых? Основная масса врачей — «профессиональные циники», иначе психика не выдержала бы и сотой доли встречающегося на их пути человеческого страдания. Страх болезни и страх смерти основные побудительные мотивы стать врачом. От этих страхов возникают постоянные «ошибки» которые их столь же боязливые коллеги «прощают».

Речь, разумеется о врачах по призванию, поскольку профессия врача позволяет обогащаться за счет больных. Таких тоже немало. Широкое распространение болезней в человеческой популяции превратило лечение в один из самых доходных видов бизнеса, поэтому корпоративная врачебная этика, во многом напоминает круговую поруку во имя сохранения доходов, которых у этой хорошо организованной и оплачиваемой мафии побольше, чем у «Мафии Всемирной».

На начало второго тысячелетия легальная продажа лекарств в США по в денежном исчислении в шесть раз превзошла продажу вооружений крупнейшим в мире американским ВПК (половина всех мировых расходов на вооружение). Что говорить о доходах всей американской медицины! Об опасности американского военно-промышленного лобби знает весь мир, но что знает он об опасности лобби медицинского?

Методы Медицины отработаны гораздо лучше, чем рафинированные методы «цивилизованной» преступности. Попробуйте дать лишь тень надежду больному раком четвертой (самой безнадежной) стадии. Сколько он отдаст из своего достояния? Отдаст все, даже за несколько лишних месяцев жизни, поскольку рак — смертный приговор. Пострашней любого рэкета, и ни в какую полицию не пожалуешься. Все легально, перечень врачебных услуг и расценки согласно прейскуранту.

Врачи вынуждены мириться с системой, как уживаются со своей средой бандиты. Вынуждены мириться даже когда на их руках умирает близкий родственник. Чувства их как в хороших книжках «про врачей», но Система предлагает им удобную жизнь выстроенную на страданиях.

К сожалению, как это ни парадоксально преступление, скрыто в самой природе врачевания! Преступники тоже предлагают способы «излечения»: «тотальный» медицинский препарат — наркотики, продажный (доступный) секс, шоковую терапию страха смерти. Преступники в глубинной психологической основе очень близки врачам. Пусть сия максима звучит ересью, но в этом больше правды и больше смысла, чем во всех повестях о людях «в белых халатах», поскольку они родственны на генетическом уровне — на уровне Болезни. Как родственны Болезни тела и Болезни социума.

Однако впрямую обвинять медицину как главный источник телесных недугов означает поставить все с ног на голову. Все равно, что придумывать «всемирный заговор международной медицинской мафии» очень напоминающий подобные же конспирологические теории про масонов, евреев, коммунистов. Речь о тектонических основах социума, на уровне рассмотрения дихотомии «преступник — полицейский», когда обе оппозиции являются частью целого явления, а психология антагонистов представляет собой две крайности одного психотипа. В «нормальном обществе» преступники — закоренело порочные люди а полицейские — наиболее законопослушные граждане. Это in rerum natura[211], но одновременно преступное поведение может быть формой социального протеста, а функции полиции — подавление такового, вплоть до социального насилия и политического террора. Обе субстанции имманентны для «криминальной составляющей общественной жизни». Равно задачи любой армии — «оборона страны», сплошь и рядом оборачивающейся агрессией против соседей, образование — «воспитание юношества», равно инструмент идеологической обработки и принуждения к учебе. Даже аппарат церкви не лишен неприглядных качеств, почему же медицина должна оставаться «непогрешимей самого Папы». Разве ее природе не присущ дуализм любого социального инструмента?

Современная медицина — развитая индустрия с огромными оборотами капиталов и гигантскими доходами. Система приобретшая вид монстра развивается по закону Системы со всеми присущими Системе чертами. Инерционностью, замедлением движения по мере роста.

Развитая фарминдустрия выкидывает на рынок миллионы названий лекарств, миллионы врачей их настоятельно прописывают, назначают лечение ориентируясь на размеры кошельков клиентов. Тысячи научных клиник ведут изыскания. Обилие названий препаратов свидетельствует, что панацеи нет и ее появление в ближайшем будущем вряд ли предвидится. В случае ее появления что прикажите делать с развитой индустрией лекарств?

Исследовательские институты пожирают сотни миллиардов на выработку методик борьбы с «актуальными болезнями», неожиданно оказываясь от намеченной цели дальше, чем находились вначале. Действенная методика излечения означает прекращение прежних объемов финансирования, закрытие направлений и самих институтов. Такое же положение вещей с дорогими клиниками, больницами, санаториями. Невероятно развилась медицинская бюрократия когда хождение по врачебным кабинетам из-за насморка напоминает хождение по коридорам власти ради пустяшной справки. Отлично устроившиеся на вершинах управления медицинской иерархией «светила медицины» без зазрения совести набивающие карманы. Факторы объективные, системные, инерционные. Кто-то из светил науки осознает их лучше, кто-то хуже, но их «заговор» по обогащению проистекает не из злокозненности отдельных личностей, но по внутрисистемным причинам. Подобные «заговоры систем» существуют в большинстве прибыльных отраслей. Рассуждениями о «всемирных заговорах мировой» финансовой, компьютерной, нефтяной, наркотической и прочих мафий [212] можно объяснить любые беды человека, социума, государства, мирового сообщества, хотя максимум в чем можно обвинить всех монополистов — в добросовестной службе на свою Систему к наибольшей личной выгоде. Но зачем удивляться состоянию медицины как огромному бизнесу, когда существуют транснациональные компании-монстры? Когда государства раздирает коррупция, казнокрадство? Когда процветают международные мафии и торговля оружием? Чем врачи хуже? Как сказал один классик: «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества». Почему врачи должны превратиться в монахов францисканцев, когда сами монахи больше не желают претерпевать лишения «во имя Господа»?

Критиковать врачей принято еще меньше, чем священников. Отчасти из суеверного страха истоки которого лежат в той же проторелигиозной сфере: плюя в сторону монаха можно накликать на себя несчастье, в сторону врача — накликаешь болезнь. Только в силу проклятья сейчас мало кто верит, а вот что обиженный врач властен над болезнью и пропишет тебе не то лекарство — с эти рискует столкнуться каждый. Куда опасней критиковать всю медицинскую корпорацию. Автор «Мнимого больного» еще мог на это решиться: в его годы в ходу был термин «верить в медицину», можно было и не верить. Медицина тогда не была всесильной. Не всесильна она и до сего дня, но старательно создает иллюзию что почти все в ее силах. Покуситься на нее страшней, чем на институт церкви. Вот уж точно «никто не избегнет». Так зачем же усердствовать? Вопросы медицины запутаны еще большей, чем физики микромира, в них сам черт ногу сломит. Лучше подождать случая, когда из недр корпорации конкуренты сами вынесут «компромат». Но часто ли мафиози доносят прессе друг на друга?

Состояние медицины зависит, прежде всего, от основной парадигмы общества, его ценностных установок. Проще говоря: «каково общество, такова и его медицина». Зависит от взглядов на Природу, поскольку это взгляды и на природу человеческого организма.

В эпоху «божественного промысла» Средневековья медицина пребывала в полузнахарском-полурелигиозном состоянии, напоминало рафинированное шаманство с причащениями и соборованиями, окуриваниями и заклинаниями, с примесью медицинских знаний. Все же, при всей примитивности тогдашней медицины, она смогла выделиться в особый городской цех, отойти от религиозной функции в абсолютно практическую плоскость, кое-как освоив азы древнегреческих и арабских классиков врачевания. Возрождение напирало на буйство Жизни, от того большое внимание уделяло «сокам жизни» — крови и моче. Кровопускание сделалось основной методикой лечения, вкупе с клистирами, мазями и растворами. Возвращались в оборот труды Гиппократа, Авецены, Галена. Начал широко применяться крепкий алкоголь, особый интерес вызывали жидкие препараты природного происхождения: животного, растительного, минерального. Одновременно большой шаг вперед сделала наука отравления и ядов было придумано превеликое множество. Клистирные трубки осмеивал еще Рабле, Мольер посвятил «Мнимого больного» тогдашним эскулапам и методам их лечения.

Эпоха Рококо ознаменовалась появлением ньютоновской картины вселенной, на мир стали смотреть, как на часовой механизм. Развелось огромное количество «механиков» настраивавшими механизм-организм клещами и шприцами, скальпелями и пилами. Внешний вид этих инструментов с той поры практически не изменился.

В эпоху промышленной революции к лечению стали подходить промышленным способом опираясь, прежде всего, на развитую химию. Открытие новых видов состояния материи мгновенно стремились использовать в лечении или диагностике: рентген, радиоизлучение, электромагнитные, ультракороткие волны, ультрафиолет, лазер. Изобрели искусственные органы, машины заменяющие почки, сердце, легкие, барокамеры и много других «лечащих машин» превратив клиники в подобие заводов. «Заводы здоровья».

Постиндустиальное общество вывело вперед ранее подспудно развивавшиеся биохимию, микробиологию, генетику. С ними пришли генетические препараты, лекарства на основе сложных молекул, искусственные заменители крови, тканей и прочие. Прогнозируется появление нанопрепаратов: этаких микроскопических машинок размером с бактерию, выедающих что-то больное внутри или убивающее «вредные клетки», распознающие и убивающие даже вирусы.

Информационное общество, конечно же, решило все просчитать с помощью своих магических орудий — компьютеров. Прежде все код человеческой ДНК, ну и так поменьше: медицинские препараты созданные с помощью генной инженерии.

Очевидно, что все вертится вокруг закономерного последнего шага — привития болезней. Зачем изготавливать невероятно дорогую механическую бактерию, если вдоволь живых с теми же функциями? Зачем создавать сверхбольшие молекулы по сложности превосходящие устройство вируса? Зачем конструировать новые коды ДНК если предостаточно старых, доказавших свою эффективность? Ответ прост: «Мы так видим», словно художники-авангардисты отвечают исследователи. «Мы так видим будущее медицины, науки, прогресса, общества». «Мы так видим Мир». Так взгляните на него с другой стороны!

С момента появления этой идеи прошло немало лет, и наметился робкий поворот в иную сторону. В начале нового тысячелетия шотландские врачи провели смелый эксперимент: неоперабельному больному с опухолью мозга ввели под череп вирус герпеса. Оставалось жить максимум полгода, однако уже более четырех лет опухоль не растет, а больной испытывает стабильное улучшение самочувствия. Лиха беда начала!

По большому счету, Медицина нужна человеку для познания своей Природы. Чтобы научить человека болеть и умирать без страха. Болеть, а не вылечиваться. Болеть, чтобы стать здоровым. Сделать Болезнь не главным нашим Врагом, но главным нашим помощником в жизни.

Итак, да здравствуют разумные болезни! Через них мы познаём и обретаем мудрость. Каждую болезнь стоит понимать, постигать ее внутреннюю причину и помнить, как афоризм, поскольку болезнь пребывает в самой возможности болезни, как смерть гнездится в самой возможности смерти.

К чему эти призывы? Ни много, ни мало не к войне, но к миру с болезнями. К мирному сотрудничеству. В обращение их во благо, в инструмент созидания души и тела.

Слабо?! Твари дрожащие! Слабо заразиться и не выжить, как делали самые лучшие и отважные врачи — исследователи болезней на собственном организме. Слабо создать в себе нечто новое, с риском сгинуть, не вынеся испытания medicamenta heroica[213]. Проще держаться известных форм и авторитетных мнений. Так зачем вам тогда рецепт бессмертия? Мрите под ножами и капельницами. Дальше — тишина… Кто смелый — удачи! В успокоение остальным следующие главы.

Болезнь versus Поселения

Жить человеку хотелось всегда, быть здоровым тоже. Поэтому человечество всегда исходило из «высшего» уровня постижения Болезни, то есть медицинского, сиречь специального научного дающего надежду победить болезнь.

Главной абстракцией и основной посылкой данного исследования является, что типы человеческого мировоззрения определяются типом цивилизации, то есть типом поселения и общежития, независимо от того мировоззрение ли формирует тип поселения или наоборот. «Высшие» типы мышления, суть идеологий, религий, политических доктрин отброшены. Оставлена только «база», основа миропостроения. Приняты во внимание только статические факторы существования и развития, подспудно накапливающие материал для быстротекущих исторических событий.

В соответствии с этой посылкой в первобытном обществе всякой хвори будет определено свое место в зависимости от тяжести болезни, как угрозе жизни, поскольку первобытный человек имеет мало запасов, и с известной периодичностью должен совершать походы в Природу. Для одиночки даже неопасная для здоровья, но продолжительная хвороба может оказаться роковой, поскольку приведет к голодной смерти. Простой насморк может обернуться голодом, поскольку чих разносится далеко и отпугивает потенциальную добычу. Долго голодающий человек теряет подвижность, агрессивность в том числе и в умственной сфере. Впадает в апатию, что для охотника равно смерти.

Основным источником заболеваний в первобытном обществе является окружающая среда как в агрессивном проявлении, так и в «обычном» ее состоянии. Картина болезней человека мало отличается от болезней животных, с небольшим числом заболеваний специфической для людей этимологии. Охотник контактирует с добычей в дикой среде в большей или меньшей степени зараженной паразитами, с животными подверженными эпизоотиям, ест рыбу, пьет воду из природных источников, постоянно задевает почву.

Природа — среда повышенного травматизма, открытых порезов и ран, следующих за ними нагноений, источник множества инфекций, паразитов, кровососущих насекомых — разносчиков инфекций. В большинстве случаев первобытные люди понимают причинно-следственную связь возникновения болезней, используют весь нехитрый арсенал врачевания и «природную аптеку». Об окружающей природе эти люди знают почти все, как и об анатомии большинства животных, птиц, насекомых. Вопреки распространенному в цивилизованном мире представлению о грязном и вонючем дикаре, первобытные люди блюдут основы гигиены и личной чистоты. Физически и генетически крепкий первобытный человек мало подвержен мелким хворобам, столь часто терзающим горожан. Полная стерильность столь же опасна для здоровья, как и грязь с нечистотами, в природной среде необходим «гигиенический оптимум» с постоянной провокацией иммунитета.

Представления о «грязном дикаре» объясняются во многом высокомерием самого «цивилизованного человека» долженствующего во всем превосходить «дикаря». Во все времена контакты обычно начинались со встречи воинов, которые всегда в боевых условиях пахнут не лучшим образом и не являются образцами чистоплотности. Как правило, контакт с цивилизацией очень быстро приводил первобытные племена к алкогольной деградации. Алкоголики же и наркоманы, мягко говоря, не самые большие ревнители чистоты в любой обстановке. Тем не менее, факты свидетельствуют, что первые уроки гигиены средневековым европейцам преподнесли арабы, и в дальнейшем нередко сталкивались с народами куда чистоплотней себя. В массе своей «цивилизованные белые люди» окончательно усвоили правила чистоты только к середине ХХ века.

Болезнь не была бы Болезнью, если бы не являлась одним из главных факторов формирования homo sapiens. Рано или поздно заболевает и лесной житель. Тяжело, «беспричинно».

Для первобытного человека «An non spiritus existunt?[214]» — вопрос праздный. Верный своей анимистской методе — везде поселять духов, он одушевляет и болезнь, обращает ее в злого духа поселившегося в теле. Чаще всего с этим духом общается посредник-шаман. Методики лечения-камлания «изгнания духов болезни» прежде всего направлены на вселение в больного уверенности в своих силах, максимальной их мобилизации, способной силою одного самовнушения победить болезнь. На уровне «первобытного простодушия» такая методика лечения срабатывает. Больной подобно Лазарю оживает от слов: «встань и иди!», и бельма спадают с его глаз при магическом пассе: «иди и смотри». Ведь особого выбора нет: смерти от естественного течения болезни человек предпочитает перенапрячь все силы организма в попытке излечиться. Методы борьбы парадоксальны: действовать от противного: clavum clavo[215], войдя в мир чудесного, самому совершить чудо.

Сильный организм при максимальной мобилизации может преодолеть большинство болезней, смертельных для цивилизованного человека. Большинство, но не все. Выстраивается иерархия духов болезней от «мелких бесов» до «верховного демона Зла», с которыми общаются подобно наработанным навыкам общения с иными духами Природы. Духа можно не только победить или испугать, можно умалить, договориться с ним, принести ему жертву в том числе и вместо себя. Жертвой духу болезни может оказаться сложное снадобье или простое питье, что просит больной поскольку окружающим порой кажется, что это не бредящий в горячке больной говорит с ними, но поселившийся в его теле дух.

Болезнь становится частью Картины Мира, ее частной функцией, сюжетом в жизни потусторонних сил весьма реальных в представлении архаичного человека. Борьба с болезнью означает вмешательство в эту жизнь, проникновение в мир иной и участие в жизни параллельных миров. Необходим сведущий в жизни иной специалист.

Шаман спускается в нижние миры, чтобы выкрасть душу больного у похитившего ее демона, либо взлететь в миры верхние где заручиться поддержкой высших сил. Для чего погрузиться в транс, заодно введя в особое состояние духа самого больного. В этом состоянии организм больного сам выбирает: жить ему или умереть без вмешательства цепляющегося за жизнь разума. Мудрость болезни соревнуется с мудростью организма, течение этой схватки не больного ума дело. Разум нужен только на стадии предотвращения болезни или выздоровления. Над кризисом властен только «сторонний наблюдатель» — шаман, главная задача которого активировать vis medicatrix naturae[216].

Нет сомнений, что шаманы открыли первые действенные лекарства растительного и животного происхождения. Во времена голодовок племени пробовали все, что можно запихнуть в рот — от кожи палаток, до коры деревьев, травы и земли. Кто-то травился, кто-то выживал. Мудрые подмечали свойства: рвотное, отхаркивающее, усыпляющее и так далее. С веками накопился немалый опыт природной аптеки. Азы знали все скорей на зверином уровне, подобно медведям поедающим малину или лосям — мухоморы, так и человек паутину со слюной на рану. Все-таки отшельнику нужна походная аптечка на всякий случай. Но варить сложные лекарства, составлять смеси, распознавать различных духов болезни.

Так формируется первоначальная медицина с ее шаманами, стариками-старухами знахарями накопившими немалый опыт. Большинство рецептов на удивление просты и столь же удивительно действенны. Шаман берет на себя функцию врача врачующего все племя, за что племя содержит его в форме приношений богам. Совместно с вождем племени шаман — первый специалист умственного труда живущий за счет «общественных отчислений». Примечательно, что власти достается жребий решать вопрос самый главный вопрос в жизни человека: «жизнь — смерть» в самых примитивных формах уже тем, что воины доверяют вождю свои жизни. На первых порах почти добровольно. Шаманам ответ на тот же вопрос дан в форме «здоровье — болезнь», причем он почти что равен по остроте вопросу власти. Распознай шаман у заболевшего симптомы смертельно опасной инфекции — заразного тут же изгонят из племени и уже не подпустят никогда. Если тот силой самовнушения не убьёт себя на месте. И те и другие случаи зафиксированы. В первобытном обществе его член абсолютно социален, включен в единый организм племени еще сильней, чем крестьянин в организм деревни. Племя — его большая семья, от того вопрос личное — общественное почти всегда решается в пользу второго. Иным решением может быть только изгнание и смерть. К тому же у племени нет больших ресурсов содержать иждивенцев — лишь несколько человек при больших заслугах, следовательно — опыте. Есть же еще старики и старухи, кроме того подрастают дети, рождаются младенцы. А их в худую зиму зачастую относят в лес — лишние рты. Где уж тут содержать больных и калек? С другой стороны кто не калечился — не имеет шрамов от диких животных и рубцов от оружия врагов — тот не воин. А воинов надо беречь, они главные защитники и добытчики. Первобытное существование всегда жесткая, даже жестокая пропорция между необходимым и достаточным. Не стоит забывать, что племя живет в сильной зависимости от законов природы, от биоценоза и факторов его естественной регуляции, среди которых эпизоотии стоит не на последнем месте. Следовательно и эпидемии в человеческой среде включенной в пищевую пирамиду до определенного предела тоже фактор естественной регуляции биоценоза. В какой-то мере шаман это понимает: «Болезнь наслали боги». Противиться воле богов опасно и противно миропорядку, с другой стороны боги тоже не абсолютные владыки — рабства еще нет, следовательно нет и «рабов божьих» — и можно потягаться со злой волей богов, Судьбой и Роком.

Обычно шаман до конца верит в свои силы, верит в духов, верит в загробные миры. Потому будет биться-камлать до последней возможности, оставив инфицированного в племени или недалеко от стойбища. Все-таки свой человек, и все-таки «врачебный кодекс» начал складываться задолго до Гиппократа.

Появление профессии врачевателя свидетельствует об острейшей необходимости в лечении. Можно представить, сколь сильно терзали болезни даже столь крепкие организмы как первобытные. Примечательная деталь: шаман одновременно сочетает в себе функции врача, священника и идеолога, что говорит о семантической близости понятий Болезнь и Смерть, Духи и Боги, Смысл Жизни. Первоначально переплетенные в сознании, поэтому методы разрешения связанных с ними вопросов оказывались примерно одинаковы.

Если настигнет большая эпидемия, то лесные люди воспримут ее довольно спокойно как очередное природное бедствие. Они-то сознают что в Лесу раскидано множество одиночек и одиноко живущих семей соплеменников, состоящих в разной степени родства с больным со смерть которого не пресечется семейный род, извод племенной, род всего человечества. Уединение и отшельничество надежные гарантии от возможного истребления человека эпидемиями. Малочисленность рода людского и его рассеянье по свету гарантирует что эпидемия не разовьется пандемию.

Говоря о страхах гонящих человека их первобытного стада, заставляющих жить одиночкой, страх Болезни оказывался не на последнем месте. На первоначальных этапах малоотличимый от стадного чувства коллективизм способствовал лучшему выживанию «первобытного стада», добыче пропитания, защите от хищников и прочих природных напастей, выживанию и воспитанию детей. В конечном итоге — всплеску численности популяции. Но прирезком росте населения вступали в действие математические законы регуляции численности популяции: истощалась естественная кормовая база, уничтожались крупные источники мяса, иные легкодоступные питательные продукты естественного происхождения. Наступал голод, приводивший к ослаблению популяции. Большое количество и скученность особей ослабленных голодом, особенно если проживали на постоянной стоянке, как при всяком скачке популяции, приводило к всплеску инфекционных заболеваний что «естественном образом», регулировало численность стада. При повальном заболевании особей наиболее здоровых и сильных из стада гнал страх болезни и смерти породившей «боязнь коллектива», «страх толпы» как источника смерти. Страх этот постоянно подкреплялся фактами заболеваний, а впоследствии и ужесточением социальных законов. Коллектив не только источник инфекционных болезней, но и социальных кар вплоть до смертных приговоров, внутрисоциальных стычек, конфликтов, войн, голода как последствия конкуренции за источники питания.

Словно перезрелый плод большой коллектив впадал в деградацию в том числе в форме массовых заболеваний, рассевал семена индивидуалистов-поселенцев по окружающему девственному полю, вскоре обзаводившиеся спутницами. Пары превращались в нуклеарные семьи и продуцировали развитие новых племен-коллективов. Мир был заселен.

Для «деревенского театра» болезнь включена в «репертуар». Драма или трагедия (в зависимости от исхода) которая время от времени должна быть разыграна. При громадной детской смертности на селе смерть малолетних отпрысков оказывалась трагедией только для них самих. Для окружающих — только драма, сколь ни кощунственно звучит такое замечание. Родители горюют, жалеют дитятко, им сочувствует вся деревня, играя роль трагического хора. Все вспоминают, что смертны, на короткий миг погружаясь в себя, и примеряя роль покойника к себе. Об умершем младенце забудут на следующий день, поскольку этому актеру надо скорей сробить замену на супружеском ложе, доказав всему миру что Жизнь сильнее Смерти. Через девять месяцев народится новое дитя. Выживаемость детей в сельской местности до ХХ столетия составляла примерно один к двум — один к одному. Большинство деревенского населения умирало (то есть населения Мира) так и не став взрослыми. Выжившим приходилось жить не только за себя, но и «за умерших».

Болезнь взрослого человека вырывала его из постоянного круговорота трудовой деятельности, несло убыток семье. Особенно если заболевал глава семейства. Но доктор на селе всегда слишком большая роскошь. Как является роскошью сама болезнь: расслабляться некогда. Земля, Хозяйство, Здоровье — вот три кита, три столпа деревенской жизни. Простая, грубая, без изысков, «экологически чистая» пища. Физический труд на чистом воздухе, размеренность жизни, редкие стрессы — идеал «здорового образа жизни». Labor quasi callum quoddam obduecit dolori[217].

Крестьянин сведущ в болезнях и здоровье по определению. Подобно лесному жителю он не только отлично знает анатомию животных, но не хуже любого ветеринара должен суметь самостоятельно определять породистось, возраст, состояние здоровья домашних животных. Крестьянин обязан знать правила ухода за живностью, при случае предвидеть и предотвращать заболевания, отделять «паршивых овец», излечивать, подковывать и запрягать, лечить сломанные ноги, вправлять вывихи, принимать роды у скотины, поддерживать породу грамотным спариванием. Скот его собственность, основа прокорма, тягловая сила. Чтобы случайно не его загубить необходимо знать предел возможностей животного, не перетрудить скотину, помнить еще о сотне разных «пере-«через которые нельзя переступать.

Крестьянин так же обязан распознать заболевания культурных растений, самой земли, прилагать силы к их излечению. Схожим образом он относится к себе и членам семьи, большинство болезней лечил простыми и грубыми «народными средствами», не столь изощренными как в дикой природе, но весьма эффективными как у коновала. Физический труд на «свежем воздухе», свежие продукты в достатке, большая детская смертность формируют здоровый физически и психологически не обремененный тип, мало подверженного болезням, не столь уж частую гостью в крестьянских домах. Болезнь исключительное состояние, тем не менее неизбежное. Если уж крестьянин заболел — дело серьезное.

С болезнью в нескончаемое сельское представление вступает тема Рока. Деревня — совокупный психологический организм — не может позволить себе излишнее количество больных, что означает для него всеобщее заболевание. Деревенский дурачок символизировал и реально воплощал сумасшествие этого организма. Он один избавляет от психического недуга всю деревню, личное страдание убогого становится страданием за весь коллектив и всего коллектива, поэтому дурочка носящего в себе свой «сумасшедший домик» содержал «весь мир».

Нормальный селянин — полноценный работник заболев подрывает баланс здоровья всей деревни. Парадокс, большинство болезней в деревне происходят от тяжелого труда. Сельский труженик надрывается, как в прямом смысле так и перетруживая организм, делаясь уязвимым для болезней.

В первую очередь Болезнь это расплата за трудовую гонку, наказание за неразумную растрату «капитала здоровья», поэтому звучит как предупреждение всем о необходимости «экономии здоровья». Умножение «капитала хозяйства» происходит за счет «каптала здоровья», частично «каптала земля». Чрезмерное умножение накопленного богатства подрывает баланс крестьянина с внутренней природой собственного организма, с природой внешней, в том числе и с социальной — деревенским обществом. Стремясь сделаться богатым, крестьянин выказывает стремление сменить роль, выйти в «мироеды» чем нарушает разделение ролей в общине. Жить в деревне надо в гармонии с Природой во всех ее ипостасях, соблюдая баланс.

Пейзан уже не житель Дикой Природы. Качественный скачек Болезни в дерене является скачком Цивилизации, поскольку крестьянин в основном подвержен уже специфически человеческому спектру заболеваний. Контакты крестьянина с «дикой природой» ограничены носят эпизодический и прикладной характер: заготовка дров и строительной древесины, сезонный сбор лесных плодов, лишь иногда — охота и рыбалка.

Данные антропометрии ископаемых останков древних людей свидетельствуют: как только начинается переход в культурном слое от охотничьей культуры к сельскохозяйственной, обнаруживается резкий скачек ухудшения здоровья умерших. Суставы изношены переносом тяжестей, зубы источены постоянным пережевыванием растительной пищи, общие поражения костной структуры из-за дефицита мясной пищи, следы многочисленных заболеваний. Ранее встречающиеся скелеты охотников представляют собой останки атлетически сложенных, физически развитых людей с отличными зубами и крепкими суставами. Вообще следов заболеваний среди останков охотничьих народов очень мало. Да и сохранившиеся до сих пор коренные народы Севера признаны врачами наиболее правильно сложенными и генетически здоровыми людьми. При условии, если этнос не деградировал при встрече с «цивилизацией» — тогда генотип основательно подпорчен наследственным алкоголизмом.

Основные контакты селян внутриобщинные поэтому риск распространения инфекции внутри сообщества велик. От хозяйства не уйдешь, нажитое тяжким трудом очень трудно бросить. Часты контакты крестьянина с домашними животными и открытой землей. При долгом проживании на одном месте в почве накапливаются опасные миазмы в том числе специфически людских инфекций и заболеваний домашнего скота. Почва под отхожими местами и скотными дворами на метры пропитывается остатками испражнений. Образуются многолетние свалки, скотомогильники, людские кладбища. Вскрывать их не рекомендуется[218], поскольку вероятность вынести из почвы затаившиеся там «споры смерти» резко возрастает[219].

Особо уязвимы для инфекций ослабленные организмы. Конечно, дает о себе знать и «сельская деградация» из-за близкородсвенных связей ведущая к накоплению наследственной предрасположенности к болезням. Влияет обилие испражнений людей и скота используемых как удобрения и прирост населения деревни с одновременным увеличением поголовья скота. Рост сельской популяции способствует инкубации опасных заболеваний. Накапливается сумма опасных факторов, болезнь существует латентно, выжидая подходящих условий — ослабленных организмов.

Основной источником ослабления организма в деревне — непосильный труд. Целенаправленный подрыв ресурсов организма возможен только в людской среде. Болезнь превращается в социальное заболевание. В Природе надорваться может только жертва, убегающая от хищника.

Пьеса «Болезнь» отыгрывается в своей завязке (как с умершим дитятей). Сам больной должен выступить главным героем. Взяв на себя роль «больного» вступить на путь излечения и найти в себе силы выздороветь, тем самым излечив Всех, то есть спасти весь деревенский Мир. Для этого ему придется войти в первобытный мир, из которого вышли его предки, вернуться в архаичное прошлое активизировав в себе пласт древнего сознания. В действии пьесы это означает пойти к колдуну за снадобьем.

Такой шаг не похож на обыденный визит горожанина к лечащему врачу, на кон ставится душа которую колдун может забрать в обмен на лечение. А то и сама жизнь. Известно какие эскулапы сельские знахари. С другой стороны знахарь единственное существо по поверьям властное над людскими болезнями. Властвующий над жизнью, властен и над смертью. Поэтому сельская публика внимательно следит за действиями больного, напоминающего всем сколь опасно переусердствовать в труде.

На всякий случай мир держится от больного подальше. Больной опасен психологически, но главное — такова его роль, и заразу от него можно подцепить. Заболевший должен совершить подвиг: на время выпасть из сельского психологического круга, стать личностью способной совершить поступок и выиграть собственную битву со смертью. Больной отправляется в неизвестность: в темный лес или на болото к знахарю, поскольку только знахарь самодостаточен в этом мире, подобно Бабе Яге. Больной или его посланец: жена, сын, дочь уходят в темную дремучую чащу, чтобы вернуться со склянкой неизвестной жидкости («лекарство-яд»). Больной обязан иметь смелость выпить это зелье… и выздороветь. Далее сюжет развивается в жанре мистической пьесы. Ведь никто не знает что потребовал знахарь взамен. Забрал или нет душу больного. Сельская «труппа» пребывает на пороге тайны. К выздоравливающему подходят с опаской, словно к зомби, к заговоренному или зачарованному. Практически излечившись он может оставаться носителем инфекции.

Подрыв собственного здоровья личная, внутренняя причина таящаяся внутри человека. Его собственная проблема. Завязка трагедии где качества главного героя вступают в неразрешимый конфликт с миром. Разрешить конфликт может только фатальная развязка. Смерть кормильца случай исключительный, действительно трагичный, поэтому допускается в сюжете пьесы только в случаях исключительных. В иных жанрах причина должна лежать вне самого героя, но дальше круга общественного театра выйти не может. Происходит «анимация» болезни, хотя не в образе злого духа но в «персонифицированном» виде.

Источник, причина болезни — человек. Скрытый враг, тайный недоброжелатель «сглазивший» старательного и трудолюбивого работника, позавидовавший его семейному счастью, достатку. Или вовсе «наведший порчу». «Без ведьмы не обошлось!».

Иногда подобные подозрения имеет под собой основание, когда двое в роли непримиримых врагов всячески досаждают друг другу не брезгуя подсыпать отраву. Разыграется сельский детектив: «поиск ведьмы», поскольку обладающий такими опасными способностями представляет потенциальную угрозу для всей деревни (скрытый носитель инфекции). Характерно проявление «бытовой магии», обыденное существование чудесного рядом поскольку в театре возможно и допустимо все а присущая человеку тяга к фантазии в крестьянской среде должна находить выход в совершенно конкретных и осязаемых проявлениях. Крестьянин неисправимый «материалист и язычник», для него не существует того что нельзя пощупать или увидеть. Даже Бога он представляет по образу в церкви.

В первую очередь подозрение падает на знахаря, поскольку держащий в руках ключи от жизни, одновременно может спрятать в рукаве ключи от смерти. Но знахарь-колдун необходим деревне как врач и как персонаж. Живет на болоте, ни с кем не общается, потому никого не знает, в том числе и с плохой стороны. Если осерчает, то на весь мир что для него равносильно гибели. По правилам детектива очевидный злодей обычно таковым не является. Настоящий преступник таится под личиной агнца всеми способами стремясь отвести подозрения от себя. Найти его не сложно, он уже «назначен» на эту роль как назначаются актеры в труппе.

Община может принять самые крутые карантинные меры спалив «ведьмака» со всем хозяйством, скарбом, скотом и домочадцами. Чаще прибегают к карантину изгнания, тем самым совершая символический акт не только бактериологической, но и социальной гигиены. Изгнанный из мира символически умирает для него, что лежит вне круга общинных земель то «мир иной».

Какой бы ни был конец пьесы, все ее финалы уже прописаны в сценариях. Умрет больной — выйдет трагедия, выздоровеет — получится героическая поэма, будет долго хворать и угасать на руках у родных — драма. В любом случае болезнь парадоксальным образом оздоровит общинный организм, заставит его психологически переболеть этой болезнью поскольку все переживут одни и те же страхи. И на поминках, и на круговой по случаю выздоровления все будут печалиться или радоваться одному и тому же: избавлению от Рока.

«Сельский театр» жестокий в тоже время необходимый механизм позволяющий пережить страдания ближнего в известной степени легко, «понарошку». Если было бы иначе, если бы все страдания соседей воспринимались как свои собственные то не осталось бы ни времени, ни душевных сил вести хозяйство и возделывать землю.

В противоположность первобытному племени Болезнь не изгоняет людей из коллектива, наоборот, приводит к его сплочению, замыканию «на себя»[220]. Пришлые, чужаки всегда могут оказаться носителями инфекции, даже особо опасной. Деревня-организм изолируется от опасного мира. В тоже время условия «сельского театра» создают внутренний карантин вокруг заболевшего, обрекая его на принятие скорейших мер по форсированию течения болезни: или скорейшему ее излечению, или быстрой смерти. Тем самым сокращая время пребывания больного (прежде всего инфекционного) внутри коллектива.

Город — «идеальная среда обитания человека», продукт сложных отношений с миром Природы. Он огражден как от прямых контактов с Дикой Природой, так и от сельских «инкубационных» контактов. Болеть в городе нормально. Ведь здесь обитает многочисленное племя докторов способных излечить многие болезни. Страта медицины — социальный иммунитет Организма Города против болезней. Организм горожан значительно слабей крестьянского или «дикарского», поскольку выживаемость высокая а условия жизни «менее здоровые». Всем горожанам время от времени требуются врачебные услуги. Профилактические визиты к врачу одновременно являются необходимым условием гигиены, способом существования и времяпрепровождения. Возможность лечиться означает демонстрацию достатка, социального статуса. Способ вызвать сочувствие к себе, проверка своих отражений «на подлинность». В традициях города визиты близких к больному, принесение подарков, организация ухода и внимания. Наносящий визит демонстрирует свое великодушие, щедрость, выказывает особое расположение к больному. Визитер поднимает свой статус в глазах окружающих, но прежде всего личное самомнение: «какой я хороший». Больной и его домашние отслеживают состав и количество визитеров, их статус, все так же видя в этом собственное отражение. Болезнь — «смотрины перед зеркалом».

Подобное поведение объясняется тем, что городские заболевания — «болезни цивилизации». Инфекционные болезни здесь не смертельно опасны, наоборот, обычны. Постоянный грипп является отдыхом от работы, сменой психологической обстановки. Простуда естественный, порой даже желанный период. В большинстве случаев заболевание не несет непосредственной угрозы окружающим, общественному организму, самому больному. Перерыв в работе не может привести к подрыву семьи или хозяйства, не говоря уже об опасности смерти от посторонних причин.

При победе медицины над опасными инфекционными заболеваниями, на первый план вышли болезни внутренние, «внутрипричинные». Болезнь стала следствием и частью как городского образа жизни, так и личного поведения больного — следствием его «пороков».

Особенно распространено выпячивание возрастных заболеваний, «болезней старости» течение которых становятся чуть ли ни главной темой разговоров горожан преклонного возраста. В лесном становище все старики здоровы, бодры, в здравом уме — поучают молодежь.

В деревне старики тоже крепки, но уже «на пенсии»: передали хозяйство сыновьям, потому помогают советом, но иногда и построгать-смастерить что-нибудь могут. Большую часть времени проводят со сверстниками вспоминая ранее сыгранные «пьесы». Старость в деревне понятие не календарное, а физическое. Работник старится не когда приходят пенсионный возраст, а когда иссякают силы для работы и руководства хозяйством. Деревенская старость это «немощь». Болезнь может вывести в понятие «старик» вполне молодого по городским меркам человека, но главная «болезнь» деревни — работа на износ. Именно она сильней всего старит крестьянина.

Только в городе понятие старик синоним слова «больной». Таков город, таков горожанин. «Бодрый старик» в городе сочетание почти абсурдное. Рассуждая о болезнях своих и чужих, старики психологически подготавливают себя к предстоящей смерти, свыкаются с ней. Разговор о смерти табуирован, поскольку говорить такое означает заглянуть в глаза собственной смерти. Такой взгляд означает встать на краю могилы. Поэтому о неизбежном говорится через отражение, разговор о смерти ведется под маской разговора о болезни. Но даже о болезни говорится не напрямую, но тоже через очередные «отражение» и «отражения отражений»: обсуждаются методы лечения, свойства лекарств, условия пребывания в клиниках и лечебницах, профессионализм врачей и их персональные качества. И, разумеется, цена лечения которая всегда слишком высока.

Выказывая положенное сочувствие заболевшему в рамках приличий, в отраженном сознании присутствует осуждение болезни. Объективно в этом присутствует доля истины: раз в городе превалируют внутренние причины болезни, то большинство заболевших сами «виновны» в своем заболевании. За глаза говорится вовсе не то, что говорится в глаза. «Не надо было столько пить, гулять, жрать, читать» и так далее… Всякая эмоция в «зеркальном» ханжеском обществе расцепляется, словно белый луч на радужный спектр в стеклянной призме. «Положительное» выпячивается, «отрицательное» скрывается в том числе и в черном ящике семьи. Болезнь несет печали, страдания, труд ухода за больным, расходы на лечение и лекарства. Разумеется, семья принимает вид скорбящих, обычно в рассказах о болезни значительно преувеличивая свои трудности, иногда устраивая из них показуху.

Внутри семьи заболевание (подобно общине-организму деревне) является заболеванием совокупного организма-семьи. В той или иной мере хворью эмпатийно болеют все, что ведет к череде внутренних напряжений, порой скандалов и ссор. Но внешне все благопристойно. В той же мере соседи пытаются по косвенным признакам определить насколько действительно тяжела болезнь, и та ли это вообще болезнь о которой им рассказывают. Поскольку существует целый класс болезней, что следует скрывать от общества. Здесь уж точно «люди ничего хорошего не скажут», поскольку такие болезни не столько опасны для окружающих сами по себе, сколько выдают «порочный образ жизни». В первую очередь, разумеется венерические заболевания. «Неприличные», излечиваемые тайно посредством сделки с врачами в данном конкретном случае чем-то напоминающих знахарей. «Не котируются» в общественном мнении цирроз печени как результат пристрастия к винопитию, не вызывает сочувствия ожирение — следствие чревоугодия, заболевания легких как финал табакокурения. Даже язва подозрительна, как естественный результат желчного и неуживчивого характера. Наркомания вовсе не признается болезнью — только пороком.

«Зеркальность» при неблагоприятных условиях может сослужить дурную услугу, стоит смениться обывательскому мировосприятию которое является «психологическим цементом» городского мира. Вследствие деградации района или закрытия градообразующего предприятия пьянство или наркомания может стать «нормой», обычаем, в конечном итоге «средой обитания». Тогда «окружающая социальная среда» начнет формировать деградирующий тип поведения, в которой не пить или не колоться станет вызовом обществу, угрозой.

В больших городах таковыми часто становятся традиционно замкнутые кварталы люмпенов и бедноты. В последнее время с появлением в Европе и Америке класса «новых бедных» подобные кварталы резко разрастаются, занимая значительные площади мегаполисов, например Амстердама, Лондона, Нью-Йорка.

Отношение к «постыдным» болезням являются лакмусом состояния общества, социальный остракизм к их носителям выявляет «моральное здоровье» общества. Заражение резко понижает статус человека в глазах общества, приводит в действие механизм скандала. Так Болезнь в Провинции косвенно формируют мораль, страх болезни служит социальной гигиене. Страшна не сама болезнь но ее осуждение окружающими. Страх перестать быть полноценным членом общества «разбить собственное отражение», утратить свою личность. Впрочем, болезни и связанные с их лечением хлопоты во многом считается «закономерным наказанием», и не ведут к излишне суровому социальному осуждению. «Выпивает» большая половина населения, примерно столько же ходит «налево». За внешним благополучием и его непременным атрибутом — здоровьем, очень часто обитает порок и его следствие — болезнь. Unde fames homini vetorum tanta ciborum est?[221]

«Осуждаемая болезнь» как следствие порока, является лишь отражением но не самим пороком. Если ее скрыть, или вовсе не заразиться означает «скрыть отражение», предстать перед публикой полностью «невинным». При известной осторожности соблюдая гигиену многих болезней можно избежать. Но из этой логики следует, что не демонстрируя последствий (отражений) порока формально можно избежать самого порока. Равно и многих иных «прегрешений» к которым относятся физические изъяны, внешние проявления бедности и тому подобное. Никому не хочется видеть своим отражением уродливое лицо. Расцветает косметическая медицина продуцирующая кукольные личики, подправляющая бюсты и торсы. Начинается соревнование искусственных лиц, форм. Идет борьба с бегом времени — с последствиями образа жизни. «Отражение» становится основным методом лечения. Лечат уже не болезнь, но симптомы. Чем больше мир превращается в «большую деревню», чем больше превалирует провинциальное сознание, тем шире медицина превращается в свое отражение.

Понятие «неприличных болезней» принуждает больных не только их скрывать и подозревать у других эти же тщательно скрываемые хвори, но и самим таить свои болячки различной этимологии, лишь бы другие не подумали чего дурного. Большинство заболеваний «неприличных мест» самой заштатной этимологии табуировано, как и многие обычные болезни симптомы которых отдаленно напоминают «неприличные». Врачам стоит больших трудов добиться от пациентов прямого ответа о симптомах.

Процветает мнительность. Больной боится рассказать не только окружающим, но и признаться себе в тяжести своей болезни, поскольку боится смерти, подозревая что окружающие «не говорят ему самое худшее». Болезнь начинает теряться в своих отражениях. Все запутываются, кивая в сторону медицины: «Врачи ничего точно не знают и в наших болезнях не понимают». Отсюда один шаг до ипохондрии, тоже цветущей пышным цветом. Больной стремится встретится не с болезнью, но с ее призрачным отражением, обмануть Болезнь и укрыться в лабиринте отражений, таким мистическим способом обмануть и саму Смерть, представив ей не себя, но отраженный собственный призрак.

На практике сия абстракция означает, что больной начинает бояться визита врача, видя в нем «вестника смерти», боится лишний раз сходить к зубному, опасаясь зубной боли и расходов. Он вообще боится врачей, будто они и есть болезнь, а не ее зеркальное отражение. Вычитывает какие-то странные рецепты в газетах и дешевых брошюрах. Именно дешевых! Если книга дорогая — значит научная. А в науках с врачом соревноваться бесполезно.

Провинциал при всей своей фантастичности остается человеком практичным. «Начать ходить по врачам» для него означает перейти в страту больного человека, признать себя больным и внушить подобную уверенность окружающим. То есть в известной степени заняться самовнушением: «я больной» снижая сопротивляемость организма болезням. Если долго считать себя больным то реальная болезнь обязательно придет, поскольку «болезнь» не столько само заболевание, сколько состояние психики. Лучше (и дешевле) считать себя здоровым: «авось само рассосется», вести образ жизни нормального (не болеющего) человека надеясь на спасительные резервы организма. Поскольку болезнь значительной частью мнительность, а мнительность в отражениях и есть реальность, то во многих случаях такая «метода лечения» оказывается действенной. Но, разумеется, не во всех. Если болезнь настигает провинциала, то уж непременно нечто существенное.

«Предосудительным» оказывается и класс психических заболеваний, хоть город их главный инкубатор. Как и в деревне здесь есть свои «дурачки», проходящие под маркой «городские сумасшедшие». Не столько ретро-элемент привнесенный из деревни страхующий от коллективного сумасшествия, сколько индикатор всеобщего нездоровья. Ведь в Провинции люди большей частью обеспокоены не собственно болезнью (большинство болезней не смертельны) сколько тем, как выглядит их болезнь в глазах окружающих. Страхующим элементом здесь является «всеобщее зеркало» мнения. Поэтому собственные «тараканы» можно скрывать сколь угодно долго, при условии пристойного поведения на людях. Отсюда вялотекущая форма всеобщего психического заболевания.

Если общество впадают в массовые психозы типа фашизма, национализма, доносительства, то «отражение в зеркалах» очень быстро делает заразу всеобщей, стоит лишь слегка сместиться планке «нормы». Психозы это болезненное течение «моды», поскольку люди живут в сюрреалистическом мире зазеркалья, где психические нормы искажены и вывернуты. «Городские сумасшедшие» только вершины айсбергов. Приобретя большую целостность, личность теперь обязана сама преодолевать собственные психические недуги, хранить внутреннее психологическое единство. От того сдерживать порывы безумия в первую очередь под давлением великого «что люди скажут».

Более гуманная среда не отсеивает и не уничтожает людей с психическими отклонениями, до известной степени их изолирует если больные представляют угрозу обществу.

Но выясняется что депрессии в той или иной форме подвержена большая часть городского населения, столь же велики проценты предрасположенности к психическим заболеваниям. «Городской нормой» является болезнь и в каждом собеседнике горожанин вольно или нет подозревает психа, хотя часто у такового только иная форма заболевания. «Псих» звучит как приговор, однако это состояние не следствие личных качеств, пороков, но Судьба, Промысел, Приговор Божий. Quos deus perdere vult, dementral prius[222].

В языке горожан огромное количество вариантов обозначения ненормальных состояний психики: «сойти с ума, помешаться, рехнуться, сбрендить, тронуться, ополоуметь, чокнуться, свихнуться, попить молочка бешенной коровы, сбеситься «и так далее, за каждым из которых стоит особое отношение к сумасшествию. Разные причины, разные временные промежутки течения и обострения болезней, их острота и опасность. Присутствие столь тонких оттенков свидетельствует о широком распространении, обычности, «нормальности» подобных заболеваний.

«Система зеркал» служит своеобразным страхующим механизмом от развития психических недугов. «Явной» функцией заставляет каждого члена общества «держать себя в узде», не дает выплескиваться эмоциям, прогрессировать расстройствам. «Скрытой» стороной подобно «волшебному» китайскому зеркалу[223] отражает не только отражение, но и оттиснутые на зеркале знаки. В том числе и «знаки» болезни — неявно проявляющиеся симптомы.

Поскольку психические заболевания сопровождаются повышенным эмоциональным фоном, то вызывают невольный эффект подражания, являясь «заразительными» в театральной интерпретации этого слова. В итоге «отраженная личность» становится сотканной из отражений сотен разнообразных психических болезней с единым «размытым симптомом», пародией на нормальность, сложившейся из множества разнонаправленных векторов.

Мир романов Достоевского, где всем героям можно поставить клинический диагноз, оказывается более соответствующим действительности чем реализм бытописателей, рассматривающих обывателей, как людей изначально нормальных.

Промежуточным состоянием между провинциалом и жителем мегаполиса обозначен столичный горожанин. То есть человек иерархии. Поэтому в его поведении сильны мотивации горожанина и в провинциальном и в «мегаполисном» звучании. Но что же отличает собственно его? Разумеется иерархия: как в распределении врачебного ресурса, так и самой болезни. С первым все просто: на государственном поприще чем выше ранг занимает служащий тем он «ценней для общества», его болезнь наносит больший урон исполнению его обязанностей, поэтому государство обязано мобилизовать лучшие силы медицины на его излечение. В подспудной практике все, разумеется представляется наоборот — чем больше власти в руках сатрапа, тем больше ресурсов он может задействовать. Ведь он ценит свою жизнь в соответствии с градусом служебной лестницы. Соответственно в частной корпоративной практике «власть» заменена деньгами. Болезнь означает отход от дел, следовательно — убытки. С другой стороны вопрос о размерах платы за лечение с умножением личного капитала становится все более праздным.

Интересна иная сторона — «право на болезнь». Мелкая сошка своей болезнью может внести дисбаланс в хорошо отлаженный процесс функционирования бюрократических механизмов. Поломанный винтик могут легко заменить другим. С другой стороны сам «винтик» рассчитывает на карьерный рост, на поощрение начальства, поэтому не хочет прослыть, хилым и болезным — всеми способами скрывает заболевания, тем более тяжелые и хронические, предпочитая переносить их на ногах. Чем-то он похож на профессионального спортсмена берущего рекорды, сокращающего будущее за счет здоровья. Его болезнь превращается в подобие скрытого «порока». Чтож! Это его выбор и его игра.

Иное дело что бюрократические аппараты и частные корпорации знают об этой практике — ценных специалистов берегут, к остальной массе относятся безразлично, заставляя их выкладываться по полной даже в ущерб здоровью. Система «выжимания соков» приносит дополнительные прибыли. Более того, для соискателей продвижения рождает дополнительные стимулы: можно «заложить» ближнего пришедшего с не долеченным гриппом на работу и заразившего весь отдел, можно заботиться о своем здоровье как о капитале на будущее, и портить его конкурентам etc.

С продвижением по служебной лестнице «право на болезнь» приходит в равновесие с положением. Средней руки начальник болеет столько сколько болеет. Он завоевал это право и пользуется им. Единственное табу — психические заболевания и тяжелые хронические болезни. Их он вынужден скрывать, как любой на социальной лестнице до самой вершины. Сумасшедшего короля подданные имеют право сместить, тяжело больного президента могут не выбрать. Разумеется история знает массу исключений — от Ивана Грозного до Рузвельта, но большая часть исключений свидетельствует о силе личности правителя и его харизме.

Чем ближе к вершине пирамиды, тем «право на болезнь» — шире. Собственно «болезнь» здесь уже не заболевание, а замаскированный отдых, или вообще саботаж работы. «Ценный работник» имеет не только право на болезнь, он обязан время от времени «болеть». Его болезнь как награда по «рагу и чину» показывает, что иерарх много порадел на благо государства или корпорации, что все должны проявлять трепетную заботу о его здоровье, следить за ходом болезни и ожидать «скорого возвращения», которое напоминает возврат с битвы победителя, триумфатора.

«Болезнь шефа» — это негласный отпуск для подчиненных, возможность их законно побездельничать без «мудрого руководства», но в тоже время «проверка на вшивость» — всегда найдутся длинные языки которые доложат выздоровевшему, что отворилось в его отсутствие. Такт болезнь в форме «начальник заболел» встряхивает иерархию, придавая столь необходимую свободу — поскольку подчиненным приходится брать на себя инициативу принятия решений и часть ответственности за них. Обычно хорошо развитая система сильно заорганизована, косна, слаба подвержена изменениям при этом не имея легальных способов и путей к развитию. «Право на болезнь» начальника предоставляет ей ту небольшую толику хаоса самоорганизации, при которой она может делать какие-то шаги вперед. С другой стороны болезнь — проверка самого начальника: если работа хорошо организована, то даже длительное его отсутствие не сильно сказывается на работе аппарата.

«Право на болезнь» свидетельствует о приобщении лица к «клану избранных», к номенклатуре являясь дополнительной и немаловажной привилегией власть имущих. «Болезнь» в их среде — эвфемизм отдыха. Не даром в СССР начальство редко «отбывало на отдых», во всяком случае официально — они ездило в санатории и «дома отдыха курортного типа». То есть официально поправляло растраченное «на благо народа» здоровье. В современном мире государственные иерархи = «публичные политики» обязаны демонстрировать свое здоровье нации — поэтому ездят «отдыхать». «Болезнь» при демократиях скрывается, однако это ничего не меняет в сути иерархии и власти. Функционеры так широко же пользуются «правом на болезнь».

Что суть власти не изменилась свидетельствует до сих пор существующая символическая оппозиция «король и шут» — высший иерарх и самый ничтожный служащий, единственный кроме короля имеющий «право на болезнь» как подлинную так и мнимую. «Шуту» просто нечего или почти нечего терять, он в самой малой мере привязан к служебной лестнице, к интересам корпорации — он более всех свободен поскольку от него почти ничего не зависит, соответственно оплата его ничтожна, перспективы роста настолько туманны, что практически равны нулю. «Шут» еще не приобрел иерархических признаков сознания — «многослойного мышления», потому все видит в реальном свете, потешается над порядками. При желании почти каждый может вспомнить подобных «отдельских шутов».

Большинство высших чинов бюрократического аппарата смотрят на свой жизненный путь, на задачи своего: министерства и корпорации с цинизмом «шута». Они утратили любое подобие нормального человеческого облика. Слишком часто они успешно выполняли порученную начальством бессмысленную работу и столь часто же плоды эффективного труда шли в корзину в угоду аппаратным играм, слишком часто произносили «правильные речи» и знают им цену. Им осталась только забота о личном благе и благе своего «избранного круга» — в котором «право на болезнь» одна из «законных» достоинств.

Стоит взглянуть на современных западных работников предпенсионного возраста— все они будто дышат на ладан, словно выжали из себя все силы и находятся не то что на грани тяжелой болезни, почти что на пороге смерти. И стоит взглянуть на современных западных пенсионеров: они неприлично моложавы и патологически пышут здоровьем. Что это? Удачно выбранная стратегия расходования? «Обман фирмы»? Самовнушение? Возможно все сразу: когда мучения окончены, пенсия и пособия заработаны — «жизнь только начинается» — болеть не хочется, просто не имеешь права. Сидеть дома тоже — только активный и здоровый образ жизни сохранит бодрость и здоровье.

Современный Мегаполис доводит логику медицины и болезни до логического финала. Стерильность изгоняет всякую природную заразу. Высокий уровень жизни изводит большинство «городских бед» в том числе «болезни нищеты» и «болезни невежества» (типа туберкулеза) и заболевания из-за «загрязнения окружающей среды». Современные города чисты.

Тем самым человек остается один на один с собственным организмом, что становится главным источником болезней. Из инфекций оставлены только грипп и простуды, служащие предохранительным клапаном от переутомления городской суетой. Все остальные беды исключительно внутренней этимологии.

Если в эпоху промышленной революции человек страдал от различных видов загрязнения, от отходов собственной жизнедеятельности, в том числе промышленной, культурной и политической (имеются в виду войны), то есть становился жертвой собственного недалекого ума, то в постиндустриальном обществе картина радикально изменилась. «Загрязнение» заменилось «стерильностью».

Latet anguis in herba[224]. Человеческая природа предстала в «чистом виде», и начала страдать от «избыточной недостаточности», от излишнего комфорта во всем. Резко упали физические нагрузки — на горожан обрушилась эпидемия гиподинамии. Искусственный обогрев и кондиционирование жилища исключили сезонные температурные перепады, убрав естественный тренинг организма. Постоянное обильное питание купировало стресс голода приведя к ожирению доброй половины населения. Любое добавление комфорта неизбежно приводит к аномалиям поскольку исключает необходимые принуждающие природные факторы.

Приходится создавать им искусственную замену: физкультуру лечебную и профилактическую, модные среди людей с достатком тренажерные залы, диеты и лечебное голодание, сауны с бассейнам наполненными ледяной водой, поездки на горнолыжные или тропические курорты. Человек старательно компенсирует недостатки очередными дорогостоящими излишествами, стремясь «быть в форме», тратя на поддержание этой «формы» все больше времени и сил в безуспешной попытке достигнуть физического совершенства.

Медицина становится не «соседской» как в провинции, но частью личной жизни. Входит в жизнь горожанина задолго до рождения гинекологическими консультациями, противозачаточными средствами и препаратами для подъема потенции, венерическими диспансерами к услугам которых родители прибегают еще до зачатья потомства — и не оставляет после смерти, поскольку обязательно медицинское освидетельствование умершего, вплоть до вскрытия в морге. На всем протяжении жизни человек оказывается под неусыпным присмотром врачей, советуется с ними не реже чем с юристами, выстраивая личные планы на жизнь сверяя их с состоянием Здоровья — антиподом Болезни. Болезнь становится настолько привычным и обыденным делом что в половине случаев ей не придается особого значения. Болеть часто в Мегаполисе нормально — болезнь — modus vivendi[225]. Как следствие, Нездоровье и Врачевание тоже становятся частью этого образа.

Что сказанное не просто упражнения в построении силлогизмов поясняет статистика: 80 % мужского населения городов и не менее 30 % женского страдают различными формами депрессии. То есть не меньше половины всех. Депрессия классический пример «болезни без болезни» — физически человек здоров, нет никаких явных признаков психических заболеваний. Окончательное расхождение «заболевания» и «состояния болезни».

Депрессия главный провокатор самоубийств и неадекватного опасного поведения: пьянство за рулем, рискованные поступки, полное безразличие к личной безопасности, etc. — «неявной формы самоубийства». Хроническая депрессия приводит к упадку сил, подрыву имунной системы, к тяжелым физическим недугам, к нервным и психическим болезням. Организм сам избавляется от длительного угнетенного состояния предпочитая мобилизовать силы на борьбу с явной болезнью. Однако депрессия один из самых распространенных, но отнюдь не единственный симптом «городского нездоровья».

В Мегаполисе человек обретает максимальную свободу, доходя до того что волен до определенной степени выбирать болезнь. Например, отпуск в экзотических странах несет большую вероятность заражения тропическими болезнями и многие сознательно идут на риск хотя большая часть предпочитает заранее переболеть букетом этих болезней в легкой форме, сделав себе прививки. Без сомнения наркоман прекрасно знает про опасность заражения СПИДом через шприц, тем не менее в подавляющем большинстве случаев пренебрегает этой опасностью выбирая вымученное удовольствие. Подобный выбор осуществляется с венерическими болезнями, алкоголизмом, самой наркоманией и многими прочими видами.

Сюда же следует присовокупить выбор ожирения и связанных с ним недугов как «свободный выбор жиров и холестерина», хотя болезнью скорей можно назвать сознательный отказ от них. Курение как провокатор рака легких. Пьянство — выбор алкоголизма «добровольного безумия». Даже выбор «здорового образа жизни», лишь выбор спектров болезней. Не смертельно опасных, тем не менее: прогрессирующий артрит и отравление учащенно дышащих легких загазованной атмосферой большого города как следствие «оздоровительного бега от инфаркта». Гормональные перекосы бодибилдига. Сотни прочих «спортивных осложнений». Выбрав «любимую болезнь» горожанин получает и «любимое лечение», давая пищу монстру медицины тоже кстати озабоченную в первую очередь лечением жителей мегаполиса.

Обретя свободу большого города человек не избавился ни от явлений «театра деревни», ни от «зазеркалья провинции», ни от иерархии первобытной стаи, ни от одиночества отшельника. Свобода его заключена в выборе этих театров, лабиринтов, иных миров. Если в деревне или провинции житель не волен избавиться от психологического типа своего поселения, не зная жизни иной участвует в ней «искренне», даже не догадываясь об истинном положении вещей, то в Мегаполисе человек сознательно выбирает роль не живет «ролью» или «отражением», но играет ими. Строя собственные планы, выбирая карьеру он представляет, кем хочет стать и сознательно загодя надевает маску будущей роли которую желает сыграть. Создает image[226].

Выбирая круг общения, стремясь проникнуть в те или иные круги общества, он попадает в отраженное мнение этого круга, компании, начинает зависеть от него. Образуется шлейф «второй жизни», которых может оказаться превеликое множество: на работе это один человек, в кругу друзей другой, у любовницы третий, в мире собственных увлечений еще какой-то. Прямая дорога к раздвоению личности, источнику сложных психологических переживаний, внутренних конфликтов, ведущих к столь распространенной в мегаполисе депрессии. Человек страдает от стрессов, источников которых насчитывают десятки, среди которых столь специфический как отсутствие стрессов — «жизнь без событий». Общее психическое нездоровье гасится огромным количеством антидеперессантов, анальгетиков, успокоительных и прочей нервической химии. Потребление этих препаратов в большом современном городе на душу населения недалеко отстоит от ежедневной нормы выдаваемой больным в психиатрических клиниках.

Противоречивая роль психических заболеваний в Мегаполисе в том и состоит, что большой город больше ценит отличия, чем одинаковость. Отличия проявляются где-то в области эксцентричности, граничащей с ненормальностью. Словно демоны из глубин сознания возникает сонм психоаналитиков «корректирующих» личность не давая ей впасть в истинное безумие. Заменяют Я индивидуальным, «не таким как у других» комплексом который начинает восприниматься человеком как «истинное Я». Medicus — amicus et servus insanorum[227]. Болезнь становится основой личности, равно как источником всех остальных болезней. Заболевания делаются идентификационным признаком, будь то гомосексуализм или наркомания.

Возвращаясь к примеру с наркоманом — разве не болезненный поиск новых ощущений приводит к выбору искусственных заменителей впечатлений, к желанию незаслуженно ощутить высшее блаженство, «раздвинуть границы сознания»? Подобный эффект ранее достигался долгими духовными упражнениями или годами поиска и открытий. Сегодня можно заглотнуть «колесо» или «кольнуться» и увидеть фантастические миры сидя в грязной халупе, испытать невероятные путешествия и приключения не сделав и шага. Финалом такого желания новых впечатлений становится игра со Смертью в образе ее ипостаси — неизлечимой болезни. Сколь лицемерны потом жалобы ВИЧ-инфицированных наркоманов на свою злую долю, на судьбу случайно заразившую их смертельным недугом. «Случайно» заразится СПИДом не испытывая изначально подсознательной тяги к смерти невозможно.

Случаи заражения малых детей, даже младенцев в роддомах — обратная сторона той же медали. Проявление патологической тяги к смерти медперсонала, как «месть всему свету». «Преступная халатность» явление того же порядка, как сознательное заражение ВИЧ и венерическими болезнями половых партнеров. L’homme ne meurt pas, il se tue[228]. Мудрость болезни.

Серьезное заболевание независимого субъекта городской жизни становится его личной трагедией. Переживание трагедии в одиночку плата за обретение полноценной личности. Хочешь, разыгрывай перед собой и другими трагедию, драму, героическую пьесу, фарс, комедию, смотрись в зеркало alter ego, моли Бога, медитируй, призывай экстрасенсов, договаривайся с духами болезни, со Смертью и Судьбой, возмущайся, торгуйся, смирись, переплачивай за лечение, обращайся к светилам медицины, уезжай на курорты… Делай что хочешь. Ты свободен!

Для близких это драма, поскольку они тоже индивидуальности переживающие несчастье ближнего со свойственными их индивидуальностям особенностями. При темпах городской жизни, встроенности горожанина в вечно движущийся механизм города болезнь близкого занимают слишком много времени, приходится вечно что-то откладывать, переносить, от чего-то отказываться. Для простого человеческого сочувствия остается мало времени и сил, к тому же надо уважать личное право заболевшего на индивидуальное переживание «единственной трагедии во вселенной» ничего не меняющей в социальной жизни города-муравейника.

Врачи становятся спасителями каждого конкретного больного по профессиональной обязанности демонстрируя участие и сочувствие. Больницы избавляют ближнего от бремени больного, становясь госпиталями в первоначальной их сущности — монастырскими больницами, где больной превращается в подобие монаха: соблюдает обеты воздержания, поста (диетическая пища), схимы и эпитамии (медицинские процедуры, уколы, операции, перевязки, больничный режим), одиночества, послушания (врачам и медперсоналу). Пациенту обеспечена «братская» (особенно «сестринская» — медсестринская) любовь, милосердие и сострадание. Мысли его оторваны от суеты и погружены в размышления о вечном: о болезнях, о смерти. Ближние проявляют свою любовь и внимание посещая затворника не слишком обременяя себя вечной заботой о самом ближнем, не выпадая из нормальной городской жизни. Болезнь в мегаполисе — дело специалистов.

Для монстра Мегаполиса болезнь каждого отдельного индивида статистика и только, работа больших специализированных клиник. Но из суммы личных трагедий, словно феникс из пепла возникает призрак всеобщей Болезни Мегаполиса как болезни Человеческой Природы. Медицина уже окончательно лишенная всякой мистики, следовательно и надежды на чудо ведет постоянное и неусыпное сражение с болезнью каждого горожанина, вместо чуда даря ему дополнительные годы жизни. «Внезапно» горожанин сможет умереть только от несчастного случая, и то его попытаются реанимировать и потом усадить в инвалидную коляску. Во всех иных вариантах человек просто обязан кончится на больничной койке измученный месяцами борьбы врачей за мизерный остаток его жизни, умереть напичканный обезболивающим «не приходя в сознание после тяжелой продолжительной болезни».

Кого лечит? Как лечить? От чего лечить?

Человек всю свою историю боролся с болезнями. На свое счастье не столь успешно как того желал. Порой, болезни «мыслили» за цивилизации, возносили их или низвергали, разоряли и уничтожали. Эпидемии всегда оставались вечными спутниками человечества, перечисление всех сибирских язв и трипперов, «испанок» и лихорадок займет слишком много места, превратившись в ужасное заклинание. Врачи обычно скромны в оценке жертв эпидемий, писатели склонны раздувать статистику павших на «Большой Чуме». Нельзя сказать, что истина лежит посередине, скорей всего ее вовсе не существует… по крайней мере, там, где ее ищут. Эпидемии идут всегда за стихийными бедствиями и войнами рука об руку с голодом. Что еще не означает, что они приходят когда им вздумается. Болезни — передний край цивилизации, ее тайные мысли и страхи, равно как и реальные ограничители развития. Стоило цивилизации расправить плечи и растопырить руки (которые, чаще всего, были грязными), как откуда-то заносилась оспа или холера.

Стоило цивилизациям пойти на межконтинентальные конфликты, как индейцы стали умирать от безвредных для европейцев коклюша, скарлатины, ветрянки, не говоря о туберкулезе, тогда занимавшего мировую лакуну, которую сегодня занимают онкологические заболевания. В ответ Старый Свет получил венерические болезни, унесшие больше жизней, чем все население вновь открытого Света Нового. Победители разнесли на кораблях заразу по миру до дальних уголков Индии, Китая, Японии, как сейчас все разносят половым путем нечто более худое.

К перечню можно присовокупить социальные заболевания: в борьбе с аборигенами белый человек использовал алкоголь. Не имевшие к нему привычки, индейцы спивались племенами и целыми народами. Зло не осталось безнаказанным: кокаин стал «достойным» ответом.

К растениям и микроорганизмам — «индейским воинам-мстителям» можно добавить табак, сильно потравивший жизнь Старому Свету. Равно «плененные» картофель с кукурузой (увеличившие продуктовый потенциал Европы почти в два раза), вслед за ними — колорадского жука, еще более — фитофтороз несколько лет поражавший клубни картофеля в Ирландии тем истребивший половину населения в ХIХ веке, филлоксеру, нанесшую роковой удар европейскому виноградарству и виноделию.

Во все эпохи болезни представляли глобальную угрозу человечеству, вызывая апокалиптические страхи. Звонки в дверь, иначе не назовешь, хотя смертельные угрозы заставляли размышлять над их причинами единицы. Большинство традиционно жестко отвечало на новые вызовы, но, с возращением новых болезней задумавшихся делалось все больше. На основе их мыслей и поисков, человечество нашло себе врага в крохотных микробах и еще боле мелких вирусах. Как же тотально надо враждовать с Природой, чтобы искать врагов всюду: от тигров и мамонтов, до столь невидимых глазу! Благо хоть тигров начали охранять, благо завели себе Красную Книгу. Благо не додумались истребить все штаммы оспы, но запрятали их в хранилища.

Врага должно опознать и уничтожить. Хорошо еще, что нам делают прививки, что старшие поколения отмечены оспинами, что пока еще храним в себе многие иммунитеты. Хоть здесь сверкнула мудрость. Сверкнула и погасла. Vana est sapientia nostra[229]. Иммунологии не позволяют стать ведущей наукой в медицине, оставив лишь служанкой общего подхода, основанного на известных постулатах стерильности и истребления врагов.

Просвещенный читатель сразу вспомнит «болезни цивилизации». Разумно. Первыми болезнями человека были собственно болезни приматов, характерные видовые хвори. Чуть позже к ним прибавились алкоголизм и наркомания, техногенные болезни, ожирение, болезни сердца, рак. Нельзя сказать, что всего этого в природе не встречается, просто уроды и выродки погибают там очень быстро, подобные заболевания лишь короткий миг между здоровьем и смертью…

Хищные рыбы «спокойно» плавают средь стай своих жертв. На самом деле плотоядные внимательно наблюдают за потенциальными жертвами. Стоит мелкой рыбешке сделать какое-то неадекватное движение как моментально оказывается в зубастой пасти. Только намек на недомогание — уже не уйти. Природа оставляет ничтожно малый шанс больным особям несмотря на все свое многообразие.

Краток в дикой природе миг опьянения. Вопреки распространенному предубеждению, животный мир весьма склонен «покайфовать», набить утробу разными галюциногенными грибами или продуктами природного брожения, хотя алкоголиками становятся лишь прирученные человеком животные. Равно как ожирение сделалось специфическим спровоцированным человеком заболевание свиней.

Человек испытывает Природу на прочность, в том числе и природу собственную. В гипотезе о своей сути как об «экспериментальном продукте» не хватает смелости, которая имеется у Природы: сама Жизнь испытывает в нас себя на прочность. Никакой иной вид на земле не подвержен стольким заболеваниям. Природа вращается в нас своими светло-темными сторонами монады Тай-цзы. Мы очередной виток и очередной итог этого вращения. Жизнь в своем развитии дошла до этого предела, проверяя себя в утонченных формах отрав, радиации, «болезней цивилизации». Мы недуг природы, ее главное испытание, сами же более всех болеем являясь самым жизнестойким разрушающим природу «микробом».

Подобный взгляд позволяет вывести четыре причинных источника болезней:

Первый: «родимые пятна» Природы. Болезни, присущие всему живому, особенно высшим ее формам. Обычно это так называемые «болезни нищеты», вроде туберкулеза.

Второй: болезни загрязнения («дерьма»), отходов жизнедеятельности человека — отходов цивилизации, что носит название: «загрязнение окружающей среды». Собственно, только с этой бедой и борются «зеленые».

Третий: «болезни динамики». Существующие в природе в неагрессивном виде, «безобидные» для всего живого или уравновешенные дикими условиями существования, организмы неожиданно становятся смертельно опасны для человека, превращаясь в «болезни цивилизации» или «болезни комфорта». Например аллергии. Человек, облегчив себе условия существования и видового выживания, превратился в резервуарное животное с ослабленным иммунитетом.

Четвертый: «болезни несовершенства». Недостатки человека, как биологического вида. К ним можно отнести и «болезни дурости» — непонимания опасности, «болезни разума» с кавычками и без оных. Обобщая к ним можно присовокупить войны, поскольку с точки зрения медика война — эпидемия травматизма. Разработка и применение биологического и химического оружия[230].

Складывается две бинарные оппозиции. В Большом круге: Природа против человека — Человек против природы (эпидемии — болезни загрязнения), и Малом круге: Борьба с болезнью — Болезнь против природы человека («болезни цивилизации» — болезни «несовершенства»).

Стоило человеку ополчиться на бактерии, антисанитарию, рассадники инфекций, как успехи в этой борьбе превзошли все ожидания. На первые роли в смертности вышли болезни сердца, за ними подкрался рак, далее — насильственная смерть, но так — «мелочи»: почки, селезенка, легкие. Картина смерти в «нормальном» обществе.

Как отмечалась, в «особо нормальных» странах на первое место выходит старческая «беспричинная» смерть. В Третьем Мире последовал всплеск рождаемости приведший к демографическому взрыву, призвав на этот свет массы людей относительно здоровых, лишь слегка измученных недоеданием, грязью и сопутствующими им болезнями. Подобные недуги присущи человеку изначально, поэтому население Третьих Стран составляет будущий генофонд планеты. Правда до известной степени подпорченный вредными производствами и наркоманией.

Цивилизация — передовой край испытания Жизни самой себя, она сильней иных состояний испытывает человеческую природу и Природу вообще, создав тепличные условия для высокоразвитых и высокоорганизованных организмов, оградив от эпидемий и невероятно развив интеллект. Посредством прогресса Жизнь загнала себя в тупик, пытливо наблюдая, как выкрутится ее любимое infant terrible[231]: победит ли человек собственный страх смерти, до какого предела будет упорствовать в невозможном. Упорства у человека много, поскольку человек наделил сам себя мифом «бессмертие».

Человек уже был «бессмертным» во времена, когда мало чем отличался от животного. Оставался еще долго таким в первобытные эпохи, поскольку не ведал своего возраста и срока. Был бессмертным покуда верил в загробный мир и переселение бессмертных душ. В театре деревни и зазеркалье провинции человек превратился в простого смертного считающего прошедшие и предстоящие года. Такое знание внесло болезненность в его жизнь — «кризисы возраста», особенно мужской части населения, кризисы обусловленные именно знанием о своем возрасте, т. е. об остатке жизни.

Лишь в Мегаполисе человек вновь ощутил иллюзию бессмертия, растворившись в суете, свято надеясь на чудеса современной медицины, веря что уж на его-то веку ученые докопаются с помощью гигантских инвестиций и сверхсложных приборов до тайн Жизни, Смерти и начнут конвейерным способом фабриковать «таблетки бессмертия».

Легко умереть нищему в грязи, но богачу отходить на тот свет в теплом и сытом доме невыносимо. Легко пойти на смерть изгою, всю жизнь умиравшему, но тепличному созданию преодолеть в себе страх смерти каково?

На известном этапе человек совершенствовал свою природу, совершенствуя социум согласно спасительному мифу «общественный прогресс». Но совершенства не достиг. Если не считать конечной целью размножение, тогда идеалом обществ можно признать Индию и Китай, вот уж кто размножился, так размножился, демонстрируя удивительную способность к выживанию. Но речь, пока, не о них.

Подспудно накапливались знания по обузданию болезней. Пресловутая борьба «Добра и Зла» как в Мире, так и в душе человека, тоже во многом объясняется страхом смерти. Весьма распространенная теория в экзистенционализме и вне его: «сохранение жизненного импульса, либидо и все прочие проявлениями инстинкта самосохранения. Обладай человек бессмертием, он стал бы мудрым…» или окончательно скурвился бы.

Согласно гуманитарной установке медицины врачебные знания накапливались для испытания и совершенствования собственной природы. Человек остался верен себе: стал испытывать Природу на прочность. Внешний круг выигрывает только пространство, всюду организуя «территорию цивилизации», доводя Природу до «антропогенного порога». Расселился человек в горы и пустыни, под облака и ниже уровня моря, но территория Земли все равно ограничена. Остается только скучиваться.

Внутренний круг выиграл время — врачи продлили срок жизни до предела возможного. Дальше что? Время «нормальной жизни» лишь краткий миг, остальная часть жизни — старость, как бы ее ни бодрили ни веселили остается старостью. Унылое прозябанье, пусть и наполненное тысячами маленьких радостей, но лишенное радости молодости. Но омолоди стариков — с их молодостью вернутся убеждения столетней давности. Накопившие богатство, опыт, связи они просто затопчут подрастающую молодежь, которая, естественно, хуже их, и все делает «не так».

Современная медицина действует согласно свойственной современному обществу манере: уже не только воюет со средой, но активно созидает искусственную природу, в том числе гомункулов. В своей невозможности превзойти Создателя (воспроизвести жизнь), человек всячески измывается над Природой, переиначивает, экспериментирует.

Что человек может еще создать, кроме искусственной среды? Только монстров, называемых «продуктивными», «служебными» или «декоративными» породами. «Очистив» среду от «дикости», он внес подобные изменения в собственную жизнь: лекарства вкупе с продуктами, созданными самим человеком, равно винами-наркотиками — всё символические «яды», стимуляторами-транквилизаторами замещают естественные силы и реакции человека.

«Человек культурный» все время одолеваем теми или иными недугами, от того глотает пригоршнями всякую дрянь при первом же недомогании. Мало того придумал пересаживать органы и построил хитроумные аппараты: искусственные сердца и почки, применение которых безумно дорого и доступно только состоятельным больным. «Человек богатый» более ценен для медицины и для «общества богатых», чем «человек здоровый». Последовательно синтезируются фермент за ферментом, гормон за гормоном, секрецию организма выносится в стерильные цеха биосинтеза — оттуда пачками рассылается в клиники, где пациенты без их вливания дня прожить не могут. Еще одно испытание: сколько же всего искусственных органов, желёз и тканей можно запихнуть в одно тело, сколько при этом организм выдержит лекарств, заменителей крови, искусственных ферментов, оставаясь живым? В воображении уже теснятся биороботы, искусственный интеллект. Подозревая, что что-то не то делает, человек замахивается на святая святых — на «поломки» генетического кода, подставляя себя под эксперимент в виде кролика и серьезно собирается излечивается с помощью генной инженерии. Жди появление новой отрасли науки: генной математики.

Если дело так пойдет и дальше, может оказаться верным предположение что рак естественная (не нормальная, а именно естественная) реакция живой плоти, то бишь естества — основы живой материи на насилие над ним. На стресс-фактор, подрывающий организм.

Канцерогенные вещества, жесткие излучения, свободные радикалы тоже оказываются стресс-фактором на клеточном уровне. Онкологи называют рак «чистой болезнью». То есть на ее течение почти не влияют санитарные условия жизни, состав питания, уровень доходов больного. Рак или случается или нет.

По аналогии с этим определением туберкулез — «грязная болезнь» при которой чистота и проветриваемость жилища, хорошее насыщенное белками и жирами питание являются лечебными факторами. Единственное, что может ускорить рост опухоли — отрицательные эмоции — отрицательный стресс-фактор.

Чем больше Человек насилует природу своего организма, тем больше онкологических осложнений получает. Вот он — результат эксперимента: «неправильная болезнь». Природа отвечает на насилие над природой человеческого организма вспышкой онкопатологий.

Предвижу возражения: «средства от рака» изобретают фанатики-одиночки буквальном смысле ежедневно в, бесконечно долго трудятся сотни институтов, а бюджеты их проеденные за сотню лет исследований проблемы онкологии сопоставимы с расходами на Вторую Мировую Войну. Высоких специалистов-онкологов предостаточно, но они (если попадутся честные) разведут руками: «причина неизвестна». Любое предположение о Причинах равноценно, пока не доказано обратное, пока не найдена основная причина[232].

«Возражений действием» предостаточно: в «неразумной» природе опухоли редки, но встречаются, хоть акула раком не болеет[233], а дерево от чаги не умирает.

«Успехи» генетики обратили взоры ученых в поисках причины рака к наследственности. Поначалу много обещавший метод обещал в скором времени выявить «ген рака» и благополучно его исправить. Но не тут-то было. Оказалось что процессы поломки генов способные развиться в патологию происходят в организме ПОСТОЯННО, а варианты их настолько множественны, что говорить о панацее не приходится. Если бы не «ремонтные гены», восстанавливающие цепочки ДНК, то род человеческий давно бы пресекся. В итоге значительная часть ученых пришла к выводу, что наследуется не «ген рака» а недостаток ремонтных генов. Причем специфических — соответствующих определенной локализации рака.

Существует некорректный эксперимент по «доказательству онкогенезиса» — подопытным крысам впрыскивают лошадиную дозу фенола — сверхмощного канцерогена. Все крысы заболевают раком. Однако в большинстве случаев раком заболевают организмы вообще не имевшие контактов с канцерогенами. Но этот опыт поддается иной «расшифровке» — фенольный стресс вызывает столь большое количество поломок, что ремонтные гены просто не успевают восстановить все. Разумеется разные организмы с разным статусом ремонтных генов имеет разные пороги стресс — устойчивости.

Из наличия особой системы восстановления ДНК-кодов следует, что факторы предопределяющие онкогенезис являются частью процесса генетической изменчивости организма, его необходимой функции. Живая плоть тела подвергается множественному неблагоприятному воздействию, и организм выживает только потому что постоянно обновляется. Клетки организма постоянно регенерируют с разной скоростью, даже костная ткань сменяется на 10 % в год. Изменяясь не только воспроизводят прежнюю структуру, но подвергаются изменениям — приспособлениям к новой среде. Но где грань между «изменениями» и «поломками»? Вся ли «изменения» приводят к благожелательным мутациям, или ведут к появлению наследственных болезней. В свою очередь все ли «наследственные болезни» является таковыми?

Отличить «изменения» от «поломок» может только опухоль. То есть ее возникновение. едя это отдельному индивиду, они представляются убийственными — для генетической структуры популяции это лишь изменение признаков.

Более того, большинство наследственных болезней обычно сопровождаются «выигрышными» приобретенными признаками. Так наследственное заболевание крови бетаталосемия приводящая к ужасным последствиям, имеет неоценимое достоинство — пораженный ее организм не восприимчив к малярии. Примечательно, что болезнь наиболее распространена на Сардинии, где каждый восьмой является носителем такого гена. Ранее остров был одним из самых малярийных мест Средиземноморья. Таким образом, часть местной популяции своими страданиями спасала от вымирая все будущие поколения.

Встречаются исключения из этого правила: например радиоактивное излучение ведет к хаотичной поломке генов. Очевидно, не существует механизма его адаптации, поскольку в жизни человеческого вида такое воздействие было крайне редко. Однако механизмы наследственности позволяют в конечном итоге получить здоровую часть потомства.

Механизм онкогенеза не рудиментарный, но приобретенный в процессе эволюции, поэтому все более усложняющийся. Пример сложности: большая часть генетически поломанных клеток здорового организма, «пропущенных» ремонтными генами уничтожается иммунной системой организма. Рак не пройдет!

Психологами подмечено: большая часть онкологических больных имеют склонность к повышенной нервной возбудимости, истерии, жестким и долгим реакциям на внешние раздражители: злость, обидчивость. То есть находятся под постоянным отрицательным стресс-фактором. С одной стороны стресс ведет к снижению иммунного статуса (доказано клинически), с другой — неблагоприятно воздействует на регенерацию клеток организма. Проще говоря: «Злость убивает человека».

В данном случае речь идет не о «канцерном» изменении характера под влиянием известия о болезни и патологическом изменении личности в при III–IV стадиях рака, но о личностных особенностях пациента.

Однако по статистике организмы с более низким иммунным статусом живут гораздо дольше обладающих сильным иммунитетом. «Охранные системы» организма убивают его на корню, очевидно не давая изменяться. Правда живые существа со слишком слабым иммунитетом чаще умирают от инфекций. Существует некая aurea mediocritas[234] здоровья — гармоничная пропорция всех начал организма.

Еще одно странное, на первый взгляд, совпадение состоит в распространении рака в момент расцвета либеральных обществ, ратующих за максимальную свободу индивида. Точно так же и клетки организма, утратив всякий контроль, начинают бесконтрольно и неограниченно (свободно) делиться-размножаться, в конце концов, уничтожая организм. «Свободные радикалы» что в организме, что в обществе превышают количество «ремонтных генов», а эволюционные процессы приобретают ураганный характер делаясь революционными. Локально революционными — несмотря на все разнообразие опухолей по происхождению ткани: «плоскоклеточный», «мелкоклеточный» — около 20 видов клеток, и характера опухолей: «доброкачественная», «злокачественная» суть ее сводится к примитивизации процессов развития. По сути рак — хаотично развивающаяся колония простейших клеток, лишенных сложного управления и реакций. Разве что кровеносная система организма прорастает внутрь опухоли. При «созревании» опухоль выбрасывает споры — метастазы. «Нашествие варваров на цивилизацию», сиречь деградация самой «цивилизации организма».

Такой генезис более похож не на болезнь, а на механизм самоликвидации организма: слишком большое количество генетических поломок приведет к воспроизводству ущербного нежизнеспособного потомства, потому лучше потенциальным родителям самим погибнуть «во благо популяции». Равно организмам слишком вольно обращающимся со стресс-факторами и не испытывающих боязни перед канцерогенами. Я еще сотни раз повторю в дальнейшем: «болезнь мудра!».

(Но пойди, объясни это онкологическим больным, успокой их высокими словами о жертве во имя популяции и всего человечества, особенно зная, что рак является причиной смерти 1/3 смертей в цивилизованных странах. Смерти, отягощенной жестокими физическими и моральными страданиями. Они то ради высших социальных ценностей жертвовать собой не хотят, куда уж там ради социально-биологических. «Человек ведь не амеба».)

Теория вызывает у онкологов-практиков большие возражения. Они могут согласиться только в общей посылке: упорядоченное развитие клеток сменяется хаотичным. Что главный признак рака. Сами причины поломок могут быть различны.

Но почему клетки разной генной структуры выбрасывают не просто обломки, но обломки обладающими именно признаком к хаотическому размножению? То есть положительный признак становится собственной противоположностью. Разумный ответ только один: в генных поломках заложена общая морфология, следовательно, и механизм развития рака. Стресс — причина общая для всех, поскольку стресс-сигналы принимаются генами «к первоочередному исполнению» свидетельствуя об опасном для организма состоянии окружающей среды. Причем среды в широком смысле слова: всей среды, в том числе социальной, и нравственной, и старается измениться подстроиться под изменения со скоростью соответствующей интенсивности стресс фактора. Состояние современной среды «идеально» для канцерогенеза: загрязненные экосистемы, тотальное ослабление иммунитета, перенасыщенный стрессами жизненный фон.

Следовательно, рак победить нельзя, но можно понять, для чего же он нужен. Природе нужен. Поняв, попытаться управлять процессом или хотя бы предотвращать. В данном случае наилучшей профилактикой от «чистой болезни» станет улучшение «состояния среды». Не лучше ли направить большую часть средств бесполезно расходуемые на «средства против рака» на его профилактику? Впрочем, вопрос праздный когда имеешь дело с Системой.

Как будет ясно из дальнейших рассуждений: панацея именно в понимании истоков болезни, а не в насилии над ней. В том числе врачебном.

Сейчас онкологические заболевания отступили на шажок назад, посторонились, благодаря широкому развитию на Западе «ранней диагностики» позволяющей удалять опухоли на ранних стадиях, пропуская вперед нового «короля болезней» — ВИЧ. Интересно, какой стадии состояния идей общества он соответствует?

Герой одной книги однажды выдвинул гипотезу: «Растяните период инкубации СПИДа на сто лет, и его уже не надо будет лечить». Кто знает, может у ВИЧ-инфекций раньше и был такой срок инкубации. Может в нем заложена программа что однажды человечество разовьется до столь катастрофической слабости большинства популяции, и тогда настанет его эпоха[235]. Ранее организмы с более сильным иммунитетом или вовсе не заражались СПИДом («эффект кенийских проституток»[236]), либо их иммунитета хватало, чтобы он ослабевал от СПИДа только к тогдашним сорока годам, составлявшим среднюю продолжительность жизни[237].

Проникший в организм вирус живет и развивается в нем до определенного срока, то время пока организм не справится с инфекцией («обычный грипп»), за этот срок вирус успевает размножиться и извергнуться на окружающих через разные слизи и выделения. Или успевает смертельно поразить организм, заполонив его целиком. Казалось бы, где логика? Смерть организма означала бы смерть всей колонии вируса. Но ничего подобного не случается. Как только организм-носитель умирает вся колония по особому «сигналу смерти» превращается в споры, ожидая времени, когда можно будет из трупа, из почвы, в которой он захоронен, атаковать иные организмы. Что мешает, изучив механизм этого сигнала, заставить вирусы превратиться в споры? Обмануть их, превратить больного ВИЧ в носителя спор. Есть опасность что организм-носитель сам неадекватно воспримет «сигнал смерти», или после «излечения» заразит спорами окружающих. А разве сейчас носитель СПИДа менее опасен[238]?

Подобный подход уже не война, но игра с болезнью. Её обман. Современная медицина ищет не средства игры с болезнью, но оружие ее уничтожения. Со смертельной болезнью вот уже более 20 лет играют «серьезно». Но где реальные результаты этих поисков?

По данным ВОЗ в начале ХХI века от СПИДа умирает 8 тысяч человек в день — почти 3 миллиона в год. Для сравнения: столько же умирает от туберкулеза. Еще больше: 25 тысяч человек в день погибает от потребления грязной воды (отравления и заражения инфекциями), что более 9 миллионов. Однако динамика заражения СПИДом — 15 тысяч человек в день заставляет предположить, что очень скоро эта болезнь может обогнать «фактор загрязненных вод».

Покусившийся на рассуждения о причинах возникновения рака, то есть wer A sagt, muss auch B sagen[239]. Мера страдания отпущенная человеку, вероятно, величина постоянная. Страдание должно побуждать человека к активной жизни и действию, ради избавления от страданий. «Болезни — бич Божий». Иначе деградация. Избавляя себя от одних страданий, человек получает новые.

Древние высказывались сильней, особенно древние индейцы, у которых это утверждение превратилось в базовую посылку мировоззрения: «человек рожден для страдания». Человек — возможно. Мудрое утверждение, но слишком сильное. Животные с ним вряд ли согласятся. Животные, обладай возможностью рассуждать (или мы понимать их рассуждения), вообще мало в чем согласились бы с человеком. Особенно птицы созданные для полета.

Страдание неизменный спутник болезни. Болезнь неизменный спутник жизни. Боль лишь вестник болезни, сигнал о разрушении живой материи, о контакте с болезнью, о ее выходе за допустимые рамки, о слабости и косности жизни в теле, провокатор ответной реакции.

«Продолжая рассуждать, неизбежно придешь к неизбежности и необходимости страданий, их силе, привлекательности, как это было проделано с Болезнью?» — вопрос Прозорливого. «Да здравствуют садизм и мазохизм!» Что мы и имеем сегодня, даже совокупляемся все больше из-под палки.

Переживший сильную боль и вынесший из этого испытания психику более-менее исправной (важное уточнение поскольку у большинства страдавших психика все же не выдерживает) никогда не станет на путь садизма, лозунг которого: «пусть всем будет так же хреново, как и мне» или на извилистый путь милосердия: «раздели свою боль с другим, или прими чужую боль на себя».

Миллионы раненых и действительно пострадавших (повторяю, сохранивших более-менее нормальную психику) никогда не позволят своей острой боли излиться на кого-то еще, причинить страдание безвинному. Врачи, например, тоже склонны принуждать больных преодолевать боль постоянно принуждая тех к движению. Причинять боль во имя излечения.

Никто не призывает страдать. Этого «счастья» без призывов всем хватает. Призыв единственно к одному: мыслить. В смысле: уметь страдать. Страдание один из ключей понимания собственной Болезни, а, через неё к пониманию жизни. Никакое страдание не очистит ни тела, ни души, если причина этого страдания не осмысленна. Sublata causa, tolitur morbus[240].

Осмысление жизни не есть конечная цель жизни. Жизнь лишь хранилище высшего смысла, его реализация, продолжение, развитие. Смысла без замысла, поскольку автор далек от мысли о божественном предопределении, равно и от мысли о бесконечных витках самоосмысляющей материи, когда предыдущий виток — лишь навоз, сырье для следующего поколения мыслящих живых машин.

Бессмысленность любого «смысла» всегда очевидна, стоит лишь поставить вопрос о цели. Будь то миф о Замысле, следовательно, и конечном результате — конце Мира, равно и как миф о «не замысленном (спонтанном)» развитии, когда накопление смыслов бесцельно, следовательно, бессмысленно.

Человечество стремится в направлении избавления от испытаний, к лучшей доле. Можно подумать, что идеал человека спокойная размеренная жизнь, клеточное существование в тихом домике до глубокой старости. Попытка оттянуть испытания на самый конец жизни, а там и вовсе их избежать. Но Мир устроен очень хитро: благо одних непременно становится нищетой других, что стало притчей во языцах Нового и Новейшего времени с его делением на Миры Богатства и Бедности. Во времени эта теза тоже имеет подтверждение: сегодняшнее богатство это ликвидация ресурса потомков.

Нищета понятие относительное. «Что есть богатство? Последний нищий прикрытый тряпкой богаче льва», — сказал как-то король Лир в одном из архаичных переводов. Нищета вынуждает к приобретению достатка, достижения и перешагивания прожиточного минимума.

Человек бежит Смерти, Болезни, Страдания, Нищеты. Бежит к Жизни, Здоровью, Счастью, Богатству. Хочет стать не биологическим ураганом на планете Земля, но высокоорганизованным животным, занять свою нишу в иерархии.

Остается только определить это место, поскольку человек периодически занимает нечто (как было показано выше, всякая ниша оказывалась человеку «тесной»), сохранясь в своем существе неизменным на данной территории. Народы Севера[241], сообщества номадов[242], горцы, племена в джунглях: агрессивная природа уравновешивает человека, вписывает его в себя. Жизнь в этих сообществах по причине суровости условий насыщенная (вечная борьба), осмысленная (вечная борьба за жизнь). Неизмененная среда указывает первоначальное место человека в природе. Его старт, его первоначальную нишу, его заповедник изначального («первобытного») духа, утраченного бюргером или рантье.

Всякое отсутствие видовых изменений или физиологических или социальных означает конец прогресса вида, достижения им совершенства. Совершенны амебы, удивительно совершенны акулы, неизменные десятки миллионов лет.

Для человека это означает перестать развиваться, престать изменяться, перестать искать смысл своего существования, решив, что он уже найден. Перестать размножаться, только воспроизводить популяцию на прежнем уровне. В конечном итоге, уступить свое место какому-то грядущему высшему виду, тем самым, оказавшись у него в подчинении.

Человек так устроен, что ему не хватает еще чуть-чуть. Тем более человек никогда не сдаст добровольно занятые высоты. Он будет стремится к постоянному «росту уровня жизни», плюя на вселенские вопросы его предназначения, решив, что достиг совершенства. Известно, что консервация проблемы, это загон ее в подполье, «вглубь», означает потерю должного над ней контроля и грядущую встречу уже на более высоком уровне развития проблемы. Как запущенная болезнь, как заглушенные симптомы.

Чтож, человек цивилизованный думая, что достиг достатка и стабильности «на вечные времена», должен быть благодарен Судьбе хотя бы за несколько десятков лет в последней трети ХХ века относительного покоя в устроенной им доме-крепости, его искусственно созданной «экологической нише» — полной противоположности «нише стартовой», сиречь природной. Пока не размножатся иные народы с иными жизненными установками.

Любопытно сопоставить с этим утверждение векторы приоритетов современной медицины:

«Спасение» — сохранение и продление жизни (битва со смертью)

«Награда» — возвращение здоровья (борьба с болезнью)

«Избавление» — гуманитарный эффект (избавление больного от страданий)

«Обогащение» — социальная эффективность (борьба с нищетой, повышение благосостояния, здоровье как экономическое качество работника).

Первоначально эти мотивы реализуются в круге социума интегрально спасая жизни от эпидемических болезней и «болезней нищеты». Главный показатель здесь так и называется: «средняя продолжительность жизни». И в этом раунде в развитых странах медицина одержала впечатляющую победу.

Как только угроза гибели от моровых язв, родовых горячек, дизентерии сошла на нет, на первый план вышли иные заботы. В новых условиях оказалось мало просто спасти жизнь, необходимо вернуть здоровье. Стали измерять его неким эфемерным «процентом вылеченных больных». Лечить надо желательно, безболезненно, гуманно — показатель обратный примененных обезболивающих средств. И надо было вернуть обществу полноценную трудовую единицу, чтобы она успешно трудилась «на общее» (при социализме) или «на свое» (при капитализме) благо. По возможности как можно более дешевыми способами (при социализме), или наиболее способного добывать себе богатство (при капитализме). Последний пункт сейчас вышел на первое место: медицина нужна для высокого уровня жизни.

«При социализме» и «при капитализме» в данном контексте означают только социалистический и капиталистический подходы, поскольку современный капитализм сильно социализировался, а социализм приказал долго капитализироваться.

Казалось бы, громадное здание медицины возведенное столькими трудами решило почти все проблемы. От спасения жизни перешли к ее продлению, «обустройству». И «неожиданно» столкнулась с новым витком эпидемий. «Новыми эпидемиями». На первом месте, конечно СПИД. Главнейший враг в ряду лихорадок Эболы, и прочих болезней легионеров. И медицины развела руками в бессилии, захлопала по карманам, прося миллиарды на исследования.

Медицина всегда умела делать хорошую мину при плохой игре, всякую беду обращая себе во благо. Страх заставил выделить на исследование проблемы сотни миллиардов. Организовались институты, научные направления. Все как с раком. Объективно система (в частности онкология) не заинтересована в радикальных победах над своим главным врагом — очень хлебным кормильцем. Иногда случается драма, когда даже профессор онкологии не может спасти от рака своих близких родственников, даже себя самого. Но что такое личный порыв, когда работает Система…

Только подвижничество отдельных ученых и конкуренция еще движет медицинскую науку вперед. В современно медицине конкуренция понятие весьма размытое, поскольку все «светила» знакомы друг с другом если не лично, то по трудам. Определенный авторитет заработанный даже мелкими достижениями, место в иерархии обычно давит все новое. Медицина очень иерархична — подобна армии, из-за ответственности и давления авторитетов. Молодые ученые действительно открывшие что-то, вынуждены ждать признания десятилетиями слыша от мэтров неизменное: «Конечно, мы понимаем, что вы правы, но ваша теория подрывает основы теории нобелевского лауреата NN, давно вошедшей в школьные учебники. Так что вам придется подождать лет 20–25, пока он оставит этот грешный мир». Если молодой человек слишком честолюбив, то Система его отторгает ломая карьеру и жизнь. Если ученый принимает правила игры, то к моменту официального признания своего открытия и жатвы лавров, сам уподобится известному NN. Система ради сохранения себя страхуется от излишних потрясений, предпочитая палеотив — «кропотливый каждодневный труд» с множеством промежуточных результатов (весьма дорогостоящих), радикальному решению.

По правилам «дефрагментации современного мира», «новые эпидемии» воспринимаются каждая отдельно, но никогда не указываются как единая генерация. В лучшем случае признается некие источники: интенсивное развитие микробиологии, биотехнологий, когда штаммы могут вырваться из лабораторий, когда микробы приспосабливаются к следующему поколению антибиотиков, становятся все более агрессивными и устойчивыми, или грешат на глобальное ослабление иммунитета. Некогда спасенная пенициллином жизнь деда, заставляет страдать и умирать его внуков. Болезнь мудра. И новое поколение болезней соответствует мудрости (с кавычками и без) современной цивилизации.

Например, ситуация с применением антибиотиков в последние полвека напоминала гонку вооружений: бактерии очень быстро приспосабливались к новым препаратам, возникала потребность в новом поколении антибиотиков. В итоге этой борьбы фармацевты вывели, сами того не желая, столь устойчивые и агрессивные мутации «обычных болезней», что в первое десятилетие весь западный медицинский мир с тревогой замер в ожидании их «возвращения», обещающего стать не менее опасным, чем эпидемия СПИДа. Примерно такие же страхи существуют по поводу возвращения в Европу новых штаммов туберкулеза. Что непременно случится: на начало ХХI века 1/3 населения Земли «туберкулезники»! Более 2 миллиардов человек! О каком «прогрессе» медицины вообще идет речь?

Фрагментарное сознание не охватывает сразу всего комплекс заболеваний. Не берет в расчет психические и психологические эпидемии: наркомания во всех ее формах, рост психических отклонений и заболеваний. Гомосексуализм и сексуальные перверсии вообще сделались «нормой жизни развитого либерального общества».

Отбор? Евгеника? Генная инженерия?

Дело не в морали или сексуальных предпочтениях отдельных индивидов. Всегда существуют как среди людей, так и среди животных особи, предпочитающих собственный пол. Все дело в пропорциях, в процентах. Статистика лучше всего характеризует срез морали, состояние общества в целом и векторы его движения. В конце концов, это личное дело каждого на кого закидывать ножку, сколько и чего пить, чем колоться. Личное дело каждого, когда ему уйти из жизни и сколько детей иметь. Его личное дело… до поры пока это не задевает других. Рано или поздно «другие», прежде всего ближние, начнут страдать. Неконтролируемое агрессивное поведение распавшейся, деградировавшей наркотической или алкогольной личности выливается на семью, на окружающих, на потомство. Вечная проблема нехватки средств на очередную дозу, на бутылку ведет к преступности на грани дикости и вандализма. Столь же активно вовлекают в свою среду молодежь гомосексуалисты.

Беда не столько в распущенности, развращенности, упадке нравов, как полагают некоторые моралисты. Кризис морали, деградация это косвенный показатель процессов более глубоких. Чрезмерный процент сексуальных отклонений (некоторые исследователи называют цифру более 10 %[243] указывает на кризис социума в целом. Так было в периоды упадка Древней Греции и Древнего Мира, так было во все времена, когда количество активно приверженных гомосексуализу превышало 10–12 %. Приближение этой цифры к 20 % уже указывало на острый кризис. Биосоциальная природа общества словно сама ограничивает его воспроизводство в следующих поколениях.

Что это, как не показатель нежелания значительной части населения размножаться, как не коллективное суицидальное действо? Следовательно, нарушаются базовые установки размножения, искажены пропорции членов популяции. Гомосексуализм вкупе с наркоманией, алкоголизмом, преступностью, состоянием войны является «естественным» (как всякая болезнь) способом регулирования численности популяции. Как и в случаях с наркоманией тоже придерживающейся своего «законного» процента, всплеск «порока» затягивает наиболее склонных к нему, генетически предрасположенных.

Однако далее «порок» развивается по законам эпидемии, втягивая в свою орбиту молодых, то есть психологически неустойчивых. Оставаясь в порочном круге отказаться или прервать сношения так же сложно, как не заразиться чумой в чумном бараке. Это же правило действует в среде наркоманов, в семьях всеобщего пьянства, в криминальных районах. Бросить, «завязать» могут единицы. Первое правило лечение наркозависимости — вырвать наркомана или алкоголика из привычного круга общения.

Дальнейший «естественный ход событий» для общества с угрожающими процентными соотношениями — депопуляция и вымирание. Гомосексуалисты могут черпать «новые кадры» только вне своего круга. Общество всецело поддавшееся этому пороку в перспективе сильно сократит свою популяцию. Наркоманы вымрут быстрей здоровых, алкоголики сопьются, бандиты перебьют друг друга. Произойдет «естественное вычищение» генофонда. «Природная евгеника».

По совокупности причин у гомосексуалистов, как и наркоманов и у алкоголиков резко ослабевает иммунная система. Вместе с этим естественным вредом пороков примешиваются гигиенические моменты, даже без учета СПИДа. Усиливается распространение венерических заболеваний, наркоманам грозит гепатит, у них же, как и у алкоголиков пропадает чувство опасности, развивается апатия к жизни, как следствие возрастает фатальный травматизм, антисанитария, туберкулез, истощение, наркотическая и алкогольная деградация мозга и личности. «Пороки» преподносят обществу целый букет болезней.

Довольно простая схема в реальных обстоятельствах проявляется как тенденция. Если страсти не обуздывать, то процесс может затянуться и популяция сократится слишком сильно.

Описываемые процессы весьма похожи на теорию стресс-фактора канцерогенеза. Более того — имеют одну и туже генетическую природу. И там и здесь причина — изменение генетического кода, имеющие в освой основе «здоровый» процесс мутаций с целью приспособления к новым условиям среды. В обоих случаях происходит резкое увеличение генетических изменений, процесс приобретает патологический характер и ведет к новообразованиям: в организме опухолей, в социальном организме «порочных кругов»: субкультур алкоголиков, наркоманов, игроманов, преступников. Под мощными иммунным (полицейским) прессом эти образования или имеют нулевую динамику развития, но стоит сопротивляемости организма (социума) упасть, как отмечается лавинообразное разрастание опухолей («порочных» сред), выброс метастаз. Отличие социума от организма состоит в его «бессмертии» — внутренней обновляемости за счет смены поколений. Однако в истории известно немало примеров гибели цивилизаций — большая часть причин которых «внутренне разложение», которым пользуются внешние агрессоры. Совсем как в иммунодефиците при ВИЧ.

Природа весьма экономна в изобретении эффективных процессов, но КПД этих процессов всегда «несколько выше» чем у паровоза.

Политики опирающиеся на «здоровую» часть населения обычно склонны прибегать к «хирургическим методам» по отсечению «больных» частей государственного организма. Социальная гигиена становится основной эпидемиологической программой. Жестко борются с преступностью, наркоманов из категории «больные» переводят в «преступники», подвергают остракизму гомосексуализм. Используются инструменты тоталитарного общества, столь разительно отличающегося от либерального общества «вседозволенности». Обычно между ними во временном промежутке лежат понятия Революции или Войны.

Революция проходит под лозунгом «освобождения», т. е. борьбы за свободу от чего-то, ради свободы делать что-то. За свободу совести, убеждений, личности, действий. В том числе за свободу пороков. «Пей — гуляй — веселись!»

В войнах (как внешних так и гражданских) социальные пороки часто используются в качестве оружия, поскольку тем или иным видам пороков подвержены разные слои и классы. Развившийся порок обычно говорит о пресловутом «загнивании». Потому от мер жесткого пресечения переходят к «дозированному контролю». Кто-то делает бизнес на наркотиках, на алкоголе, проституции, бандитизме. Кто-то их поощряет, часто на правительственном уровне: «наркомания или алкоголизм «паразитической» части общества уничтожает эту часть без всяких войн и репрессий». Колонизаторы издавна успешно боролись с воинственной аборигенной массой посредством алкоголя и наркотиков.

Из острой формы течения не долеченные болезни переходят в «хроническую». Методика действовала все века: англичане вели «опиумные войны» обогащаясь на деградации китайского колосса, государство российское немалую часть своей истории черпала средства из «пьяного бюджета», когда более половины всех доходов давала продажа водки.

Если развивать аналогию дальше, то и войны вместе с сопутствующими им эпидемиями очень схожи с болезнями. Чего стоят фразы: «коричневая чума», «зараза большевизма» и так далее. Враждебная идеология как вирус поражает соседнее государство, как раковая опухоль требующая «жизненного пространства» чужой плоти. «Методы лечения» предлагаемые войнами тоже самые радикальные. Здесь не рассматривается «историческая правота», которая, как выясняется понятие относительное. В фокусе только методы ведения войны, в том числе биологической — в самом широком ее толковании. Методов уничтожения одних биологических организмов другими.

Эпидемиологи, в особенности те, что изучали статистику эпидемий и пандемий в различных цивилизациях на протяжении веков и тысячелетий, нащупали странные связи различных болезней, их взаимного влияния. Ведь у микробов, бактерий и вирусов одно «поле борьбы» — организм человека. Поэтому их тотальный успех (гибель всего человечества) равносилен тотальной гибели или вечному пребыванию в стадии спор. Если не будет людей, специфически людским инфекционным заболеваниям практически не в ком будет размножаться. Повторюсь: человек самое болеющее, следовательно, самое податливое заразе животное. Но в каждой бактерии, в каждой бацилле скрыт особый механизм отбора особей-хозяев, их «оставления на развод». С дугой стороны, если быть последовательным, то смертельных болезней не должно быть вообще. За необходимость их существования два довода: при всем разнообразии инфекционных болезней обязательно должны выделяться «сильные лидеры» берущие организм блицкригом. Летальный исход большинства заболевших обеспечивает сохранение спор болезней в земле на столетия (если труп захоронен), или разнос заразы по широкому полю различными падальщиками. В любом случае в погибшем организме образуется мощная колония микроорганизмов, обилие таких колоний очень плотно «засевает территорию», готовя почву для следующей эпидемии.

В вирусах такой механизм присутствует и подавно. Вирусам, как самым простейшим и самым древним, человек необязателен. Им важна постоянно возобновляемая среда размножения. Хищники регулируют количество жертв, а более примитивные хищные организмы, похоже, способствуют их увеличению, как потенциальному залогу своего дальнейшего размножения и развития.

Проходя по миру эпидемии выкашивают определенные части популяции, оставляя другие. «Другие» (оставшиеся в живых) наиболее устойчивые к инфекциям в последствии послужат питательной средой для новой мутации этого же микроба или вируса, вновь наплодят поколения ослабленных организмов для следующего витка эпидемий.

У разных болезней разные проценты смертности, разные периоды инкубации, разные скорости течения, различная длина цепочек распространения. Так быстротекущая инфекция обрывает цепочки «ползучих» болезней (проказа, СПИД). То оспа из «черной» переродится в бытовую, то вовсе исчезнет на столетия. То Великая Чума пройдет по миру, унося миллионы жертв, а потом на несколько столетий останется в памяти только как сюжетная завязка к «Декамерону».

Объективно инфекционные бациллы «заинтересованы» в росте популяции своего носителя, тем самым увеличивая собственное поле развития и существования. Поэтому механизм распространения этих «примитивных» существ, скрывает сложную стратегию воздействия на популяцию носителя, свои «тактики» отбора на генетическом уровне. Убивая «слабых», оставляют на развод более «сильных» и плодовитых. Картина усложняется конкуренцией различных инфекций между собой за главное поле битвы — человеческий организм, в котором сталкиваются стратегии отбора и развития различных микроорганизмов. Порой конкуренты мирно уживаются, поскольку ослабленный одной инфекцией организм может стать полем развития другой более опасной бациллы. Наиболее показателен все тот же вирус ВИЧ, не являющийся непосредственной причиной смерти, но уничтожающими иммунитет, тем самым, открывая ворота организма для множества иных зараз.

При любом строе и обществе всегда найдется пусть и незначительный процент склонных к «порокам» — социальным заболеваниям. Данностью является генетическая предрасположенность части населения к ним. Исследования 70-х годов в СССР показали генетическую патологическую предрасположенность к алкоголизму 10–15 % мужского населения. Одновременно у одной десятой выявили генетическое неприятие алкоголя на уровне органической непереносимости, еще треть имела повышенную склонность к алкоголизму, четверть была практически невосприимчива к пьянству, хотя и не имела отвращения к спиртному. Остальные находились в «промежуточном» состоянии.

Исследование проводилось в «самые пьющие» годы ХХ века. Всемирное потребление алкоголя начало неуклонно повышаться после Второй Мировой Войны и к 70-м достигло пика. Причем независимо от строя (капитализм-коммунизм) и форм правления (демократия-диктатура). Пили и в застойном Союзе, и в опутанной алкогольными запретами благополучной Скандинавии и во всей либеральной Европе, в подверженной стрессу Чили, по всем США[244]. Везде социологи находили свой специфический букет причин, причем совершенно противоположных соседним. Тем не менее пили везде. Но с 80-х процент пьющих начал сокращаться. Тоже по разным причинам: от «моды на здоровье» в США до «горбачевских запретов» в СССР.

За снижением потребления алкоголя начался рост потребления наркотиков, во второй половине 80-х превратившиеся в главную национальную проблему множества стран. И вновь процесс объяснялся совершенно различными (внутренними) причинами. Вскоре последовал пик потребления.

Так же «по различным причинам», внешне независимым друг от друга с конца 90-х стало падать число наркоманов и потребление «сильных» наркотиков. В России, скорей всего этот процесс объясняется тем, что большинство наркоманов просто вымерло. В США проведением в течение 20 лет настоящей войны с наркомафией. К началу тысячелетия наркомания «стабилизировалась на среднем уровне». Бесстрастная статистика, однако, выявляет четкую временную синхронность процессов, что позволяет предположить полувековую мировую тенденцию.

Что процесс наркотизации нации периодичен доказало неожиданное «открытие» нового порока в США. Беда называется «meth» — сокращенное от «мезамфитамин» — вариант амфитамина, производимого кустарно почти как самогон. К стабильно сокращающейся части кокаинистов и морфинистов (героин и производные) и любителей травки — всего не более 30 миллионов человек, «вдруг» приплюсовалось 40–50 миллионов поклонников «меза» — в основном из «белой глубинки» Америки. В сумме наркоманами оказалась треть населения США!

Характерно, что одновременно новое поколение «искусственной дури» типа «экстази» приобретает огромную популярность во всем мире. Передышка оказалась недолгой. Одновременно вновь нарастает потребление алкоголя.

Попытки Власти влиять на здоровье нации, регулируя потребление алкоголя и наркотиков в равной степени наивны и спекулятивны. Наивны, поскольку власть уверена, что посредством запретов, репрессий, регулирования производства, распространения и потребления, акцизов, выписки рецептов и прочей суммы мер она в состоянии справиться с любой напастью, с любыми пороками человека и общества. Зная о грядущем урагане можно подготовиться к нему, укрепить стены и плотины, эвакуировать население, свести к минимуму ущерб, подготовить спасательные, медицинские и ремонтные бригады. Можно все, только нельзя предотвратить сам ураган — природное явление. Точно так же наивно «окончательно искоренить» иные природные явления на уровне социума и организма. Успехам государства в этой борьбе положен предел, о чем свидетельствует печальная судьба «Сухого закона» в США, равно и антиалкогольного союза скандинавских стран, провал многочисленных кампаний по борьбе с пьянством в СССР. Даже смертная казнь за наркотики в Таиланде не избавила страну от наркомании, а мусульманские страны с их пресловутым запретом на алкоголь никогда не были избавлены от пьяниц.

У поэтов-суффиев Хайяма и Хафиза и других большая часть стихов посвящена вину и опьянению. Почти у каждого мусульманского города существовал христианско-иудейско-зороастрийский пригород (харам) со свободной продажей спиртных напитков, где правоверные проводили немалую часть времени. В «доваххабитскую» эпоху борьба с пьянством очень напоминала горбачевскую кампанию середины 80-х. Даже в современную эпоху нарастания волны фундаментализма в половине мусульманских стран существует открытая продажа алкоголя, причем с упором не на туристов, а на внутреннего потребителя. Самый характерный пример — Турция.

Возможности влиять на процесс у власти есть, но руководить или прервать его — вряд ли. Поэтому Власть, ощущая здесь границы своей власти, спекулятивно использует эти процессы в собственных политических целях будь то вмешательство в дела других государств под предлогом борьбы с наркотиками или вмешательство в личную жизнь собственных граждан под тем же предлогом, или же апелляция к «здоровью нации». Порок всегда идеальное поле для разнообразных спекуляций.

Так в современной России создали особый комитет по борьбе с наркоманией только тогда, когда статистические ее показатели в течение двух лет покатились вниз (скорей всего из-за смерти основной массы наркоманов). Шаг беспроигрышный, поскольку в фазе естественного падения наркопотребления эффективность работы комитета в глазах общества окажется «просто очевидной». Но где были те же политики, когда десять лет назад наблюдался скачкообразный прирост наркоманов?

Советские исследования конца 70-х — начала 80-х во многом доказали, что алкоголизм не столько социальный порок, сколько болезнь генетического происхождения, что социальное и генетическое связаны неразрывно на уровне популяции.

Исходя из идеологических установок той поры в теоретической части этих исследований декларировалось совершенно обратное, с обильными ссылками на классиков марксизма-ленинизма. Доходило даже до обобщений, что предрасположенность к алкоголизму и наркомании не может наследоваться от родителей.

Как уже отмечалась в иных разделах первоначальное употребление алкоголя проистекает из стремления живого к радости: многие звери поедают забродившие плоды или дурманящие грибы. То есть наркотизация — неотъемлемое свойство жизни, во всяком случае в известной степени разумной. Более того, определенным опьяняющим эффектом обладают ферамоны, в том числе и выделяемые насекомыми. То есть «проблема шире».

Касательно человека, то здесь можно выделить несколько моментов из которых уже описывался военный аспект: анальгетик, транквилизатор, «эйфоризатор». Не малую роль играли алкоголь и наркотики в ритуальной практике в качестве галлюциногенов и средств снятия барьеров, а в праздничных ритуалах их потребления развивало чувство общности.

Защищая традиции западную цивилизации, антропологи видят причину широкого распространения алкоголя — антисептика: вина, пива и браги в «первичной гигиене» — в этих жидкостях почти не развиваются патогенные бактерии, противопоставляя алкоголь традиции Востока, прежде всего Китая, где почти нет чистой воды и ее приходится кипятить. Отсюда, де, и культура чаепития. Слегка иронизируя можно продолжить: «кофе и шербет на Ближнем Востоке». Без сомнения в этих доводах присутствует рациональное зерно, но если выводить только один фактор, то доводы могут обернуться полной чушью. На Ближнем Востоке алкоголь, несмотря на коранический запрет распространен весьма широко, помимо него еще более широко используются слабые растворы опиатов — «кокнар», и масса жевательных наркотиков типа листьев куста кат. В Китае пьют «рисовое вино» — слабую рисовую водку (в Японии — саке) и жуют легкий наркотик «бат». Не признававшие алкоголя цивилизации Америки широко использовали пайотль и листья коки.

То есть традиция наркотизации присуща цивилизации в целом, давая неоспоримые преимущества в «упорядоченном», ритуализированном применении перед миром животных. Однако, во всех культурах существовал запрет на чрезмерное увлечение алкалоидами, как на частоту так и на дозы потребления иначе человеку грозило «возвращение в мир животных». «Превратится в скотину» если процесс приобретал патологический характер. То есть все цивилизации сталкивались с проблемой алкоголизма-наркомании еще на ранних стадиях развития. Из оппозиции «потребность-запрет» возникла первичная культура пития и наркотизации. Последняя оказалась широко известна и популярна на западе благодаря трудам незабвенного Кастанеды.

На протяжении тысячелетий человечество не испытывало особой нужды в повышении крепости спиртных напитков или вытяжке субстанций — «порошка» из наркосодержащих растений и грибов. Изобретенная арабами в процессе дистилляции спирт-«аль-хогол» веками употреблялся только в медицине и парфюмерии.

Вильям Похлебкин в книге «История русской водки» вывел интересную закономерность: появление «крепкого национального напитка» тесно связано с генезисом наций Нового Времени. От вина, браги, пива итальянцы, русские, англичане независимо друг от друга перешли к граппе, водке, виски, джину. В социально-психологическом механизме новых наций возникла потребность с одной стороны в новой общности, с другой — в гораздо более сильном средстве для снятия барьеров условностей нравственных и социальных, в крепком алкогольном допинге, «концентрированной смелости». Наступала эпоха Возрождения и Великих географических открытий — расцвета колониализма, захватов новых территорий, всемирной экспансии, Реформации, отрицания Средневековья. Романтизированы ром напиток пиратов, позже превратившийся в ежедневную ромовую порцию большинства военных флотов мира, виски — выпивка лихих ковбоев и сумрачных трапперов, стаканчик шнапса наемников Фридриха Великого, «винная порция» русской армии дожившая до «наркомовской нормы». Список можно продолжать долго.

В давние и не очень времена история очень часто творилась в «пьяном виде», внося в стройный ход исторических закономерностей мощный иррациональный фактор. Проигрывались сражения, военные походы, целые войны из-за пьянства полководца и всего войска[245], а пара выпитых стаканчиков очень часто влияла на принятие монархом опрометчивых решений. Удивительно, но и по сей день эта пресловутая «пара стаканов» вмешивается в большую политику с завидным постоянством.

Крепкий алкоголь имел множество неоспоримых практических достоинств: непортящееся «концентрированное вино» удобное в транспортировке и хранении; мощное тонизирующее и анестезирующее средство, превосходный для снятия психологического напряжения; действенный антисептик, особенно в тропиках, универсальный как для внутреннего применения в чистом виде, так и для обработки ран и изготовления непортящихся лекарств. Спиртовые экстракты, открытые еще арабами Аль-Андалуса обрели вторую жизнь в европейской фармакопее, наряду с традиционным тогда лечением винами.

Крепкий алкоголь оказался универсальным, порой единственным медицинским средством колонизатора. Стакан водки перед ампутацией конечностей или операционному вмешательству до середины ХIХ оставался единственным наркозом не только в полевой медицине, но в медицине вообще до начала применения хлороформа. Иногда применялся спиртовой настой опия.

На фоне последствий наркомании достоинства наркотиков не столь очевидны. Однако широчайшее их применение медициной в качестве наркоза и анестезии, а также целые классы алкалоидных соединений для психотерапии указывает, что несмотря на ужасающие последствия, увлечение наркотиками имеет в своей основе позитивный импульс. Сегодня легальный (лекарственный) оборот наркотиков по приблизительной минимальной оценке в пять раз превышает нелегальный оборот.

СМИ информации в массовое сознание внедрено убеждение, что основные источники наркомании — международная мафия и современная «кислотная» культура. Что верно лишь отчасти. Не менее мощный источник наркомании — медицина, поскольку применение наркотиков ведется с упором на сиюминутный эффект обезболивания во избежание болевых шоков и мучений, тем самым провоцируя массовое привыкание пациентов. Еще более страшным наркосеятелем становится психиатрия, выписывающая груды наркотических таблеток против стрессов, депрессией и прочего необъятного перечня психических расстройств. Подобные формы наркомании наиболее латентны. Часть является узаконенной формой терапии, другая — скрытым пороком взрослой группы населения, уже достигшей достатка и высоких доходов, потому не часто идущей на преступления характерные для «классических» наркоманов грабящих ради очередной дозы.

В начале эпохи Возрождения к вновьизобретенным крепким напиткам еще не было достаточной социальной, психологической, ферментативной и генетической устойчивости. Наблюдая современный быт народов Севера, живущих в городах, можно вообразить последствия потребления крепкого алкоголя в те времена. Европейские народы оказались более стойкими и привычными к воздействию алкоголя в силу тысячелетней привычки к вину, пиву и браге, но не настолько, чтобы сразу адаптироваться к 40 и более градусам крепости. Пьянство и сопутствующий ему алкоголизм получили самое широкое распространение, выливаясь в массовые патологические опьянения. Сначала в городах позже и в деревнях. Понадобились два века чтобы у европейцев начал обостряться иммунитет к крепкому алкоголю, чтобы установились нормы психологических и социальных ограничений, выработались культура потребления. Минули еще два столетия, пока качество самого алкоголя поднялось доныне известных образцов коньяка и виски, а их распитие превратилось в высоко-эстетический процесс. В культуру без которой вообще не мыслим современный западный образ жизни.

Удобный для перевозки и хранения крепкий алкоголь придавал смелости конкистадорам и буканирам всех мастей. Излишек смелости вскоре обернулся не только приобретением новых колоний, но и заполучением дурных болезней, разнесенных бесшабашными смельчаками по всему миру. К концу XVI века сифилисом болело чуть ли ни две трети населения Земли. Наработка иммунитета (в том числе и социального) к венерическим болезням тоже растянулась на столетия.

В современных учебниках венерологии вероятность заражения различными венерическими заболеваниями при разовом половом контакте определяется в 93–97 %. От 3 до 7 процентов «везения» приходится на иммунный барьер организма.

Наиболее радикальные историки выводят даже генезис современного капитализма из эпидемии сифилиса в Старом Свете в ХVI веке. Из-за эпидемии сифилиса сексуальная распущенность Европы сменилась аскетизмом и привела к примату семейных ценностей, «то есть зарождению пуританизма». Теория спорная, но на скоротечное изменение морали и нравов в сторону их ужесточения сифилис повлиял сильно. Венерические заболевания — один из крупнейших тотальных страхов пережитых европейцами. Преодоление эпидемии началось с социальной гигиены, уже позже привел к резкому прогрессу медицины, изобретшей простейшие способы лечения и половой гигиены.

В пику столь простым объяснениям «сифилис = капитализм», стоит упомянуть еще больший ужас Старого Света — Великую Чуму. Как уже заявлялось в главе «ханты» — «капитализм» как и все прочие «формации» в латентной форме присущ всякому социуму, прежде всего в форме обмена, торговли, и уж потом чисто экономическим методам эксплуатации. Все «формации» уже заложены в сознании человека подобно тем или иным хроническим болезням. Человек не волен «не болеть» формациями, он может выбрать лишь саму болезнь: рабство, деспотию, капитализм.

Казалось бы какая связь между капитализмом и чумой? Множество! Целая сумма взаимосвязей. Капитализм означает рост торговли, ремесел — как следствие городов, означающее перенаселение и антисанитария. Развитие дорог, обширные связи, бизнес в отдаленных уголках Европы и Леванта. Прессинг на Природу. Исчезновение лесов. Быстрое накопление богатств, изменение образа жизни с «нищего» на «роскошный». Изменение мировоззрения с мирка общины на «всемирный».

Эндемическая зона существования чумы — монгольские степи, специфический носитель зверек тарбоган, шкура которого не портится при нагревании. В шкуре обитают блохи, передающие заболевание людям, и переходящие на иных грызунов — крыс.

Мир от Китая и Монголии до причерноморских степей был объединен завоеваниями Чингисхана. Предметом законной гордости монгол стала превосходная система коммуникаций в основном шедшая с востока на запад вдоль Великого шелкового пути. Именно по этому пути и пропутешествовала Великая Чума, выкосив половину Средней Азии и дойдя до Золотой Орды.

Уже оттуда чума на кораблях генуэзцев попала в центры итальянской торговли: Венецию и Геную. И начала страшное шествие по Европе уничтожив треть ее населения. 25 миллионов человек! Развитие капитализма подготовило популяцию к эпидемии. Но популяция должна была пережить трансмутацию для дальнейшего развития и распространения. Чтобы победно шествовать по миру, носители «нового строя» должны сами иметь устойчивость к болезням всего мира. Пройти через горнило чудовищного «естественного отбора», переступить через саму Смерть.

Сознание Европы изменилось радикально, наиболее характерным следствием Великой Чумы стало появление макабрического искусства: пляска смерти, перед которой равны и короли и нищие, красавцы и уроды, сеньоры и крепостные, молодые и старики, священники и грешные миряне. Болезнь уравнивает всех, как уравнивает всех катастрофа. Страх перед «бичом божьим» возродил эсхатологическое массовое сознание, сняв непреодолимые ранее барьеры между феодальными сословиями. Ужас смерти парадоксальным образом освободил людей, внес новое понимание самой свободы. Очевидно, пример Боккаччо ключевой.

Изменилась не только людская популяция за счет «отбора болезнью» — изменилась экология Европы, на краткое время обретя равновесие. Обезлюдили целые области и страны. Заброшены поля, рудники, дороги. И через несколько десятилетий там выросли леса, наполнились реки, очистился воздух. Подорванное было природное равновесие восстановилось. Поля вновь начали давать обильные урожаи, население вскоре вновь расплодилось. Прессинг европейцев теперь направлялся по внешнему вектору.

Наработка специфических иммунитетов означает прогресс вида путем приобретения устойчивости к болезням, и не только инфекционным, но по большому счету, к Болезни, во всех ее видах: генетических, психических, социальных. Но чтобы приобрести иммунитет, надо как минимум переболеть. Не обязательно всем, достаточно «группе риска», потомство которой позже скрестится со всей популяцией.

«Группа риска» это генетический резерв популяции, лаборатория, набитая сorpus viles[246]. В терминологии генетики — «генетический груз», но автор предпочитает в данном случае не выводить прямых соответствий. Для устойчивого изменения генетического кода надо преодолеть все уровни иммунной защиты организма, болеть тяжело, даже смертельно. Генетический резерв специфическая часть общества выполняющая работу по наработке генных изменений всей популяции, как реакцию на изменение условий внешней среды. Человек постоянно изменяет свою внешнюю среду, более того создает новую. В том числе искусственную, в том числе социальную. Как уже отмечалось термин «наследственный болезни» не совсем корректен, уместней говорить об «измененных признаках» носящих патологическую форму, и рядом с ними следует искать иные признаки «улучшения породы».

В противовес «генетическому резерву» ответственному за изменения, «здоровая часть общества» является хранителем всей популяции, залогом ее «прожиточного минимума». Наиболее здоровые особи менее всего склонны к изменениям, наиболее производительны и сильны в защите популяции. Группа приверженцев стратегии «приспособления Природы под себя», в отличие от «генетического резерва» приспосабливающихся к изменениям, в том числе произведенных «здоровой частью», в том числе и в самой природе человека. Таким образом «порочная часть общества» обеспечивает ему необходимый потенциал генных изменений и предназначена, чтобы популяция не только выжила завтра, но успешно развивалась. Как и «здоровая часть» необходима для выживания популяции «здесь и сейчас».

Очень похоже на разделение общества на «творческую» и «обывательскую» части. У обеих частей неоспоримые достоинства, более того — они равноценны, поскольку равно необходимы общественному организму и друг другу.

Поэтому претензии «творческой интеллигенции» на свою исключительность несколько преувеличены, поскольку известно из развития Родионом Раскольниковым что она ведет к убийству старушек

Многие исследователи склонны считать наличие творческих способностей сильным отклонением от нормы, в том числе и медицинской. Гениальность же вообще объявляется «болезнью». Часто гениальность исследователи «выводят» ее исключительно из патологии организма и личности.

Тоталитаризм с его девизом: «Mens sana in corpore sano[247]» делает ставку на «здоровую часть общества», культы физической силы, брутальности, с точки зрения генетики выводит в лидеры «здоровые» биотипы, тем самым оставляя социум в «генетическом настоящем». Что в конечном итоге всегда приводит к стагнации и застою, к накоплению в «здоровой части» патологических генных изменений. Incidis in Scyllam cupiens vitare Charybdim[248]. Природу, в том числе и Болезнь, не обманешь. Без «передового отряда» — «группы риска» генетические изменения начинает вноситься «напрямую» во всю популяцию, а не через фильтрационный буфер «генетического резерва». Парадоксальным образом заботясь о здоровье нации, демонстрируя крепкие мускулы физкультурников тоталитаризм подрывает это здоровье в генетическом плане. Даже не учитывая, что тоталитаризму сопутствуют войны, в которых сгорает наиболее «генетически здоровая» часть мужского населения.

После падения диктатуры разливается всеобщее удивление: «откуда взялось столько подонков, наркоманов, пьяниц, проституток, бандитов? Раньше такого не было». Было! Латентно распылялось в популяции и до поры дремало в генах в силу строгости репрессивных мер за «порочное поведение». При снятии репрессивного давления неожиданно проявляется генетическая склонность большинства населения к «порочному поведению». Безусловно, действует вся совокупность социально-политических и морально-нравственных причин, порожденных как диктатурой, так и обострением социальной конкуренции и борьбы за выживание в пост-тоталитарном обществе, но преуменьшать роль генетического фактора и генного отбора не следует.

Демократия, наоборот, выводит на первый план заботу о людях порочных, даже генетически ущербных. Не случайно в либеральном обществе столь популярны фильмы про разнообразных калек, «которые «тоже люди», порой более талантливые, чем окружающие их обыватели. Idiots savants[249] сегодня в мире насчитывается не более двух десятков, однако ставших бестселлерами фильмов, телепередач и книг о них выпущено в сотню раз больше.

Во многих сферах деятельности начинает доминировать «группа генетического резерва», которой предоставляются благоприятные условия существования, размножения и потребления. В резонах такой «биополитики» превалируют не евгенические факторы, но морально-императивные: равенство граждан. Современные реалии — политические доктрины поощрение меньшинств с целью получения политических дивидендов.

Особо сильны экономические позывы. Социологи просчитали что в западных странах (много воспринявших от реального социализма в сфере социальных льгот) процент люмпенов примерно постоянен. Работать они не желают и все равно не будут, а прямые потери от воровства, преступности, асоциального поведения этой части общества, равно как косвенные расходы на содержание репрессивного аппарата, тюрем и на юридические издержки на порядок выше чем требуемые люмпенами социальные выплаты. Дешевле заплатить сегодня «пособия», чем наказывать завтра.

Тем самым косвенно демонстрируя капитуляцию перед этой стратой социума: если раньше люмпены паразитировали на массе отдельных индивидов, отбирая у них часть личного богатства, то теперь «законно» обложили данью все общество в целом, которое, в свою очередь отказалось от традиционных средств подавления. Т. е. отказалось от борьбы, от навязывания своей воли и морали, de facto признав поражение и поставив себя в унизительное положение проигравших. «Не желающий кормить свою армию, будет кормить чужую» — это о них, с той только разницей что «своя армия» — это полиция, а «чужая» — армия преступников, ставших пауперами.

Подобная «экономия» возможно эффективна для одного-двух поколений, но стратегически опасна. В США народилось четвертое поколение потомственных социальных иждивенцев, не знающих что такое работа. Исключительно на социальные пособия живут целые районы мегаполисов, особо поощряются беременные матери-одиночки из кварталов цветной бедноты. Класс люмпенов, ранее довольно стабильный по численности оказался в привилегированных условиях, в том числе условиях размножения. И он размножается! Особенно на фоне депуляции «среднего класса».

«В довесок» к росту числа люмпенов прибавляется искус для смежных социальных слоев с малыми доходами перейти в класс люмпенов сидящих на пособии. В перспективе граждане-аутсайдеры могут превратиться в подобие древнеримского плебса, размножиться невероятно и выесть все вообразимые социальные фонды. Сегодняшняя экономия, в том числе и политические дивиденды выраженные в отказе от непопулярных репрессивных мер подкладывает бомбу замедленного действия под будущее, отнимая экономическую и социальную стабильность у своих потомков.

Подобное наблюдалось в Древнем Риме, где Власть превратилась в заложника люмпенизированного плебса, не хотевшего ни работать, ни воевать, но требовавшего «panem et circenses» — «хлеба и зрелищ». С установлением императорского правления верхи все меньше нуждались в подкармливаемом электорате. Тем не менее, свободный плебс наряду с преторианцами и наемными легионами оставался основной опорой власти. Империя еще могла захватывать новые земли и рабов, вести успешные войны, кормиться с хлебных провинций, но уже не могла обуздать паразитическую часть социума, все разраставшуюся, пожиравшую совместно с пребывавшей в праздной роскоши элитой большую часть имперских доходов. Так продолжалось более трехсот лет вплоть до разделения Империи и падения Рима. Столь долгий исторический срок деградации объясняется, что Империя находилась вне зоны досягаемости сильных геополитических противников вроде Китая. Поэтому разложение Западной Римской Империи дошло до низших стадий, сделавших ее уязвимой для варваров в фазах стойкости Рима не представлявших серьезной опасности.

При отсутствии контроля со стороны социума и государства в «генетическом резерве» накапливается «генетический мусор». При достижении «критической массы» вспыхивают лавинообразные процессы социально-психологических заболеваний, в конечном итоге сильно сокращающих популяцию, особенно ее «замусоренную часть», сколько бы медицина ни пыталась их излечить. Deest remedii locus, ubi, quae vitia fuerunt, mores fiunt[250]. Излишек «генетического резерва» может оказаться вреднее чем его недостаток. Очевидно пропорция существует на уровне когда наработанный «группой риска» иммунитет смог усвоиться большей частью популяции без соответствующей передачи этой же части сопутствующих генетических заболеваний. То есть «разведен» в малых концентрациях в «здоровой части общества». Не более 10 и не менее 1 процента.

Пропорция легко исчисляется: Четыре поколения необходимые для «первичного» приспособления человека к новым условиям (примерно 80-100 лет) дают «стартовые» 6,25 %. Пропорция такова: разбавление признака вдвое (первое поколение) — 12,5 %, второе — 25 %, третье — 50 %, четвертое — 100 %. Приобретенное изменение разбавляется в 16 раз, делая маловероятным перекрещивание одинаковых признаков у потомства. На окончательное закрепление признака (так называемый «переход приобретенного гена от мужской к женской части популяции») требуется примерно 500 лет или 20–25 поколений.

В демографии «люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией» проходят по графе «бесплодные». До 10 % бесплодия компенсируется приростом потомства остальных 90 %. Стоит доле бесплодных приблизится к 16 %, как они поглотят весь необходимый прирост численности популяции, которая сможет только воспроизводить себя, но не увеличиваться. Поскольку к «бесплодным» добавляются «истинные бесплодные» (по физиологическим причинам, для большинства их которых отсутствие детей — драма), обязательная доля детской смертности, потерь репродуктивной части популяции от смертельных заболеваний и несчастных случаев.

В рамках этой гипотезы вспышки алкоголизма, наркомании, гомосексуализма, патологического пристрастия к азартным играм, преступности с последующими репрессивными мерами против них есть стохастический процесс «поиска пропорции» пропорции между «больной» и «здоровой» частью общества. Вновь парадокс: поощрение больных в стратегической перспективе приводит к оздоровлению популяции.

Но приводит через кризис, чреватый полной деградацией социума, государства, цивилизации. К сожалению и в случае диктатуры и в случае либерального правления процессы генного балансирования протекают драматически и даже трагически. Гипертрофия той или иной части общества, их стремительный непропорциональный рост тоже можно назвать своеобразным заболеванием общественного организма. «Здоровая нация» лишь краткий миг баланса при переходе от одной крайности к другой.

Даже такое здоровье может сослужить нации дурную службу. Открытия в биологии и фармацевтике конца ХIХ начала ХХ века, скачек медицины и санитарии резко снизили смертность от «традиционных» причин[251], а показатели «новых причин смертности» хоть и поползли вверх, но поначалу не столь резко.

Европа сделала невероятный демографический скачек с 180 миллионов в 1800 году к 460 миллионам в 1914-м[252]. Не считая более 100 миллионов эмигрантов, выехавших за столетие в Новый Свет, в колонии и в Россию. Сегодня «Большая Европа» исчисляется в 550 миллионов жителей, причем прирост населения последних 2–3 десятилетий происходит в основном за счет мигрантов из стран Третьего мира. ХХ век оказался страшным испытанием.

Когда нисходящие и восходящие линии причин смертности пересеклись, наступил пик «мирового здоровья» поскольку вал медицинских достижений наложился на генетически крепкую популяцию. Здоровье просто брызжало из людей. Повсеместно расцвели гимнастические клубы, зародилось сокольское движение. Мода на спорт привела к возрождению Олимпиад, в свою очередь давших новый виток массового увлечения физкультурой.

Место чахоточного поэта занял образ пышущего здоровьем крепыша, не выпускающего сигары изо рта, постоянно пропускающего стаканчики крепкого, и не пропускающего ни одной юбки, поскольку потенция ого-го-го! Обязательно занимающийся «делом для настоящих мужчин»: войной или охотой, рыбалкой в открытом море, автогонками, боксом и прочими жесткими и жестокими видами спорта. Конечно это молодой Хемингуэй которому с 20-х годов ХХ века подражало полмира. Популярность его образа означала появление большого количества молодых, здоровых, амбициозных людей. Этот взрыв Ортега-и-Гассет назвал «взрывом жизни».

Размножилась молодая поросль, ей явно не хватало мест в жизни. Толпы молодежи явились благодатной почвой для посева различных идеологий, стали людским ресурсом из которого черпали пушечное мясо для двух мировых воин, в которых новые поколения доказывали свое право на место под солнцем. Молодежь остро чувствовала все противоречия этого мира и реагировала на них самым «здоровым образом»: участием в войнах и революциях.

Последним натиском размножившейся молодежи можно назвать «революции послевоенных бэби-бумеров» полыхавшие в 60-е, причем независимо от строя: от хунвейбинов до символа «пражской весны» Палаха, от хиппи до бунтарей на улицах Парижа или Мехико.

Ныне, значительно более хилые поколения их детей и внуков уже не чувствуют в себе тех сил и той агрессии, чтобы с оружием в руках вновь делить мир в борьбе за Lebensraum[253]. Все современные европеско-американские бунтари как-то чахлы, выгорают за неделю протестов. Им бы (увы! недостижимый потуг) поддержать популяцию хотя бы на прежнем уровне. Им бы сохранить за собой свои исконные территории под нахлынувшим валом молодой поросли из Азии, Африки, Среднего Востока.

Вновь взята максимально возможная степень упрощения. В жизни все гораздо сложней. Так в «здоровом теле» общества существует особая линия, обычно называемая «генофондом нации», или попросту «порода». Есть там «восходящие и нисходящие линии», «доминантные и рецессивные генетические алели». Сексуальные контакты «здоровой части общества» невероятно сложны, несмотря на ее относительную упорядоченность и «выдержанность». Еще более запутанны взаимосвязи «генетического резерва» в силу слабой связи семейных отношений и превалирующей хаотичности половых связей, наличия «тупиковых линий» и прочие, и прочие «генетических мусорных ям» — полностью деградировавшая часть люмпенов: «бомжи» или клошары, потомства практически не приносящих. Что уж говорить о взаимосвязях обеих частей, о сложности сексуальных контактов и появления «метисированного» потомства.

Социальные механизмы человеческого общества способствуют выживанию очень широкого спектра генетически ущербных особей. Чем выше и сложней уровень цивилизации, чем больше общественное богатство и социальная поддержка, тем больше накапливается изменчивого генетического материала. Скорей всего это необходимое условие для специфически человеческого отбора связанное со сложностью психических и психологических процессов. По заключению современных психопаталогов, во всем социуме совокупно в «здоровой» и «порочной» его частях насчитывается не более одного процента абсолютно психически здоровых особей. Около 70 % имеют склонность к шизофрении. Предполагается, что эта склонность наследственная, равно и к эпилепсии (1 %), маниакильно-депрессивному психозу (1–3%), паранойи (10 %) и так далее.

В «благоприятных» условиях эти заболевания начинают прогрессировать, хоть и у малой части популяции. Однако эта часть задает генерацию, приводящую к одержимости большей части социума. Всплески массового увлечения идеологиями ХХ столетия психологи зачастую определяют как массовые психические заболевания: поголовные психические мании, сродни средневековому движению флагелатов или маниакальному устремлению толп нищих и рыцарей в крестовые походы. Если подобное случается, то «лечение» всплесков массовых психических заболеваний, «коллективного помешательства» происходит через жестокую терапию войн, террора и репрессий.

Если разобраться в нюансах действия механизма генетического отбора сложно, то понять основные принципы функционирования не представляет труда. Скорей всего это «ретро-механизм», то есть существовавший еще на уровне первых бактерий и вирусов, простейших одноклеточных не столь драматически воспринимавших гибель части популяции во имя её генетического прогресса. Очень эффективный механизм, потому оставшийся почти неизменным как имманентное свойство живого.

Генетическое разнообразие вида, разность передачи аллеей (даже по закону Менделя) предопределяет социально-биологические процессы. Прежде всего в самом главном — в разности полов, следовательно в возобновлении самого вида. Но и на более тонком уровне генетическое разнообразие способствует воспроизведению социальной структуры. Одни рождаются «сильными», другие «умными», третьи «быстрыми» et cetera[254]. Конечно рождаются только с заложенными способностями, которые в последствии должны развиться. В идеале в социальной структуре общества «умные» должны выйти в управленцы, мыслители, стратеги. Сильным тоже найдется место. Чем шире генетическое разнообразие вида, тем более сложную социальную структуру он может создать. Сложность социального организма означает его вариабельность, возможность быстрого приспособления к меняющимся условиям и дальнейшему развитию. У муравьев или пчел социальная структура закладывается еще в яйцах и сотах поскольку регулируется разными рационами выкармливаемых личинок, из которых вылупляются «трудовики», «солдаты», «трутни», «матки» и прочие необходимые в жизни муравейника или улья особи. В большем количестве те, в которых в данный момент сообщество насекомых испытывает дефицит.

Для человеческого рода с его невероятно сложными формациями, социальными связями, потребностями и личными амбициями генетическое разнообразие и взаимодействие разнохарактерных особей имеет одно из приоритетных значений. Иначе как бы строились иерархии или творческие коллективы, семьи, и прочие сообщества, целые государства и нации? Даже в самом традиционном, закостенелом обществе не обойтись без генетического разнообразия. Без «породы» и «плебеев». Что говорить о переусложненном современном обществе, насчитывающем в своей номенклатуре одних только профессий сотни тысяч?

Генетические различия уже в колыбели предопределяют разность будущих личностей, их индивидуальный сложный внутренний мир отличный от окружающих. Равно и непростую личную жизнь, социальные, политические, эстетические и прочие позиции. Тем самым предопределяя появление новых оригинальных мыслей и идей, неординарных поступков. Разнообразие манер поведения всего вида, тем самым служа залогом его выживания и развития на новом цивилизационном уровне.

За всю историю Жизни на Земле исчезло 80 % существовавших биологических видов. Остальные 20 % эволюционировали или приспособились. Некоторые приспособились идеально, как крокодилы или акулы, поэтому особой потребности в изменениях и «генетическом резерве» не испытывают на протяжении миллионов лет. Более сложные виды производят «резерв» в незначительных пропорциях «на всякий случай». Если случай не представится, то все генетически измененные особи обречены на гибель как «белые вороны». История Жизни на Земле столь продолжительна, что знает сотни катастроф в том числе четыре глобальные, после которых эволюцию приходилось начинаться чуть ли ни заново.

Крупные мировые религии сыграли свою положительную роль уж тем, что подготавливали личность и общественное сознание к грядущим Катастрофам. Становясь главенствующей идеологий, определяя нравственные и религиозные догмы, религия во много предопределяла нормы морально-этического, социального, следовательно, и генетического отбора. Временами, вмешиваясь в него напрямую, как в случае с инквизицией. Мракобесы прекрасно представляли: дай науке волю, она тут же начнет плодить монстров in vitro[255], реализуя свою тысячелетнюю мечту о клонировании вида homo homunculus[256]. За неимением реальных катастроф религиозное сознание живя в вечном ожидании Апокалипсиса само провоцировало рукотворные бедствия оказывавшиеся слишком дорогой дрессурой по «гражданской обороне».

Достигнув высот развития и самоорганизации человечество, тем не менее, вынужденно подчиняться законам Природы, в том числе и законам регуляции популяций, оказавшись в гуманитарном тупике: медицина обязана лечить и возвращать здоровье независимо от роли человека в генной эволюции человечества. Чем лучше медицина справляется со своими обязанностями, тем самым сильней замедляет и искажает «природную евгенику».

В настоящий момент противоречие усугубляется замахом на исправление генетических недугов следуя распространенному новомодному мнению врачей, что около 70 % болезней возникают из-за генетической предрасположенности или вовсе являются наследственными. Предлагается эти болезни лечить путем генной инженерии. Лечить в обязательном порядке поскольку Болезнь по определению hestis generis humani[257].

Большинство патологических изменений генома человека считаются или «случайными поломками кода» или наследственными заболеваниями, как те же 10 % населения — наследственные алкоголики. Генетическое усвоение «порока» алкоголизма еще не закончено. Некоторые генетики считают, что на полное усвоение устойчивых генетических изменений необходимо примерно 500 лет. Выработка стойкого иммунитета происходит на протяжении десятков поколений, что возможно только передаче болезней «по наследству».

В середине 70-х годов ХХ века по результатам почти двухсотлетних наблюдений медики считали, что «наследственным заболеваниям» подвержено в среднем 4 % человеческой популяции. Спустя четверть века благодаря «успехам» генетики количество заболеваний (или предрасположенности) отнесенных к наследственным увеличилось на порядок — до 40 %.

Каждый конкретный индивид не виноват, что родился генетически ущербным. В известной и достаточно обширной мере виноваты его родители, наплевательски относящиеся к качеству будущего потомства. Зачастую степень сознательной вины родителей очень мала, поскольку генетически ущербные дети зачинаются чаще всего по «недомыслию», часто и вовсе по незнанию или следуя традициям окружающего социума, который может оказаться поголовно пьющим, обкуренным и обколотым. Родители могут оказаться нищими из фавелл или жителями городка, где единственным градообразующим предприятием является какой-нибудь чадящий химический комбинат. Чадо может оказаться жертвой инцеста традиционного в аристократических семьях и деревенских общинах и в очень похожих на эти общины замкнутых квартальных городских сообществ.

«Генетически больных» современная медицина должна, как минимум, избавлять от страданий, восстановить здоровье. В перспективе полностью излечивать в соответствии с основными принципами медицины базирующихся на ценностях гуманизма, сострадания, милосердия и человечности основанных на морально-этических императивах человечества.

Генная медицина грозит вмешаться и нарушить глубокие и глубинные соцально-генетические процессы изменения человеческого вида. Избавление от страданий и «излечение» некого индивида сегодня путем изменения ДНК не только обесценивает череду страданий поколений его многочисленных предков, но и закладывает в будущее страдания сотен или тысяч потомков из-за нарушения правил генного отбора.

Проект «геном человека» возник в удивительно подходящий для этого момент. Пользуясь успехами фундаментальных наук: химии, микробиологии, биофизики и прочих современных достижений на протяжении всего ХХ века медицина каждое десятилетие совершала прорывы в излечении болезней, веками терзавших человечество. Победив их она полностью изменила картину причин смертности.

Однако к началу 80-х главным барьером стало естество человеческого организма. Затраты на медицину и фундаментальные науки возрастали в геометрической прогрессии, а количество излеченных прирастало в прогрессии арифметической. Потом начали считать на десятки процентов, потом — на проценты, потом — на десятые их доли. Наметился застой.

На традиционном пути развития медицины главное уже свершилось, остались частности. Уже тогда большинству онкологов стало понятно, что рак традиционными методами непобедим. До сих пор светила онкологии уверяют, что победа «скоро грядет». Однако стоит взглянуть на тематику исследований по онкологии: в ней практически отсутствует фундаментальный раздел. Множество теорий канцерогенеза выдвигались в начале — середине ХХ века. Полувековые фундаментальные исследования онкологов показали их полную или частичную несостоятельность. На сегодняшний день гипотезы экспериментально проверены… и отвергнуты, а «свежих» теорий практически нет. Ученые только совершенствуют существующие методы лечения.

Приведенная выше теория «стресс-фактора» — только концептуальный подход к разработке фундаментальных гипотез, не укладывающийся в парадигму развития современной медицины.

Застой охватил всю фундаментальную медицинскую науку. Признав, что «медицина бессильна», пришлось бы адекватно сокращать затраты. Вот тогда то и появился проект «геном человека», на расшифровку которого понадобилось два десятилетия и десятки миллиардов долларов. На вопрос: «геном какого конкретно человека?» наука до сих пор не может ответить. «Человека вообще» не существует, хотя отличия геномов негра и эскимоса не превышают десятых долей процента ко всей содержащейся в геноме информации.

Знание последовательности цепочки ДНК поставило больше вопросов, чем дало ответов. Девять десятых генома оказалось заполнено «балластом» с точки зрения современной науки, «ни на что не влияющими связями». Не в силах объяснить назначение «баласта» наука просто выбросила его за борт исследований, словно забыла про «венец творения» эволюции — сложнейший организм в котором нет ничего или почти ничего лишнего.

«Действующая» десятая часть тоже оказалась загадочной. Если можно выявить какая часть генетического кода за что отвечает, то просчитать последствия замены невозможно, поскольку практически нет такой связи, которая не отвечала бы сразу за несколько функций организма. Выяснилось, что если убрать связь ДНК, отвечающий за механизм старения, то вскоре включается другой ген, ранее отвечавший за выработку ферментов не связанных со старением. Если убрать и его, то через определенное время «старить» организм начнет третий «весьма безобидный» ген.

Человек «придумал» в сложных механизмах многоканальные системы управления, страхующие от аварий — основная, дублирующая, аварийная. На самом деле воспроизвел архетип Матери-Природы оставившей 90 % «баласта», который неизвестно как себя поведет в случае экспериментов. Сочетаемость разных частей кода, их взаимосвязи для современных генетиков полнейшая terra incognita[258]. По уверениям самых авторитетных специалистов для расчета этих взаимосвязей необходим компьютер, который появится только к 2030 году, учитывая, что мощность компьютеров удваивается каждые 2 года. Проект растянутый на полвека очень напоминает по затратности и результативности проект «термояда» тоже справившего полувековой юбилей[259].

Сегодня критиковать проект «геном человека» считается ересью, особенно после появления овечки Долли. Единственное табу, наложенное обществом — клонирование человека. Его легко обойти экспериментируя с несформированными эмбрионами полученными при абортах или со «стволовыми клетками». Генная медицина раздает щедрые обещания излечить все ныне неизлечимые недуги в первую очередь рак и СПИД.

Парадоксально, но дело здесь уже не столько в самой медицине как в Системе, сколько в самом Человеке. Начиная со времен доисторических, как только просто влечение и борьба за самок стала совмещаться с разумным выбором партнера, наступила фаза социально-генетического отбора, в дальнейшем только усложнявшегося. Социально-генетический подбор партнеров знал войны, институты брака, семьи, промискуитета и проституции, кастового, классового, социального, религиозного, национального разделения, возникающие в результате этих разделений контакты и конфликты, борьбу рас, народов, биотипов, социальных групп за доминирование. Вопрос «кому от кого зачинать» (смешения генетических линий) и «какой род пресечь» (обрыв генетических линий) часто разрешался насилием и войнами, доходил до геноцида. В конце концов поголовное истребление сексуальных соперников оказалось не единственным методом, нашлись и более «мягкие». Например, заключение преступника в тюрьму на определенный срок до недавнего времени означало автоматическое ограничение его возможности размножения. Тюрьмами можно назвать сумасшедшие дома и иные принудительные лечебницы, социальные и прочие ниши, запреты, табу, убеждения и предубеждения.

Сегодня вопрос межэтнических контактов решается за счет миграций и массового туризма, международных браков, но это все равно социальный отбор. Длительный и многотрудный.

К началу ХХ века обозначилась гипотетическая возможность превратить социально-генетический отбор в просто генетический. Начиналось все довольно безобидно и поначалу давало плодотворные результаты. Поскольку проводилась не на человеке, а на «кроликах» (в кавычках и без).

Научная селекция, скрещивание и опыление позволило вывести высокопродуктивные сорта злаков и фруктов, породы скота. Эффективность сельского хозяйства поднялась многократно, приведя даже к «зеленой революции» избавившей от ежегодных миллионных голодных смертей столь перенаселенные Индию и Китай. У генетики множество неоспоримых заслуг перед человечеством.

Однако именно заслуги страшат боязливую половину человечества. Страх перед хтоническими силами природы и перед собственным незнанием. Незнанием современной хвастливой наукой этих сил. Что эксперименты с пересадкой генов животных растениям приведут к появлению новых монструозных видов. Что «пища Франкенштейна» начнет отравлять и убивать. Что появятся непредсказуемые мутации (а они наверняка появятся) измененных организмов. Что выведенные жизнестойкие породы скрестятся с дикими — жди нашествия неискоренимых сорняков и не убиваемых химией вредителей.

Уже отмечены подобные случаи: например отравление в Японии людей мясом коров, откармливаемых модифицированной люцерной и соей. По идее токсичные гены предназначенные сельхозвредителям должны были уничтожаться еще в желудках коров.

Страшит страх неизвестности? Страх перед obscura reperta[260]. По праву. Может это действительно предчувствие очередной рукотворной катастрофы? Ведь катастрофа непременно случиться. Логика любого построения «рая на Земле» такова что последствия хоть непредсказуемы, но в первом приближении всегда трагичны. И лишь дальний эффект кое-как может оправдать средства. Череда ошибок и недочетов проекта очередного «города Солнца» накапливаются и в конце концов сливаются в отрицающую проделанный скачок катастрофу, призванную восстановить нарушенный баланс. Вопрос только насколько бедствие окажется страшно, сколь фатально? Сейчас предсказать последствия «генетической революции» не могут даже фантасты, хоть логика ясна.

Индустрия «модификационной» генетики одни из самых быстроразвивающихся бизнесов где в отличие от традиционных отраслей только складываются картельная этика. Поэтому тенденция свободной конкуренции пока превалирует над тенденцией сговора. Фирмы-лаборатории клонирования стремятся захватить свободные ниши, обогнав потенциальных конкурентов. Говорить о «контроле разума» над стихией рынка просто смешно. А это основной фактор сдерживания, на который уповают сторонники генных модификаций природы.

Что из моральных побуждений не сделают одни, на то отважатся другие. Излишне щепетильным «моралистам» останется лишь воспроизвести эксперимент перед лицом свершившегося факта. Государственный и международный контроль могут лишь затормозить движение, но неспособны его сдержать, как не могут «победить» наркоиндустрию или распространение СПИДа. Поэтому пик совершенно хаотического, лавинообразно нарастающего процесса еще впереди. Простая математическая модель лавинообразного роста с большим количеством нелинейных членов. Нелинейность в непредсказуемости результатов экспериментов.

По такой же формуле — лавинообразной схеме с некоторым временным лагом — будет нарастать и неконтролируемая утечка модифицированных генов в «дикую среду». Перекрестное опыление только видимая часть айсберга. Есть еще потеря семян, разнос их вредителями (крысами, мышами, птицами). Путешествие семян на большие расстояния с калом животных и свободное высевание. Вегетативное размножение в отбросах на помойках и свалках, особенно сельских — вроде того, как из очисток картофеля может прорасти куст. Генно-модифицированные животные могут сбежать в результате многочисленных катастроф: пожаров, ураганов, наводнений, а в развивающихся странах — в результате вольного выпаса. Да и модифицированные растения в странах третьего мира очень быстро проникнут в дикую природу из-за архаичной агрикультуры. Количество каналов утечки не поддается учету. У человечества нет столь мощной традиции стерилизации пищевых отходов, поскольку на протяжении наибольшего отрезка его истории в ней не было необходимости. Наоборот, человек был заинтересован в скорейшем растворении собственных отходов Природой. Только в ХХ веке природа стала давать явные сбои в «переваривании» мусора.

Дикая среда довольно быстро насытится генно-модифицированными видами задав цепочки дальнейших мутаций. Если какое-то растение станет несъедобным для вредителя, тот должен будет пережить соответствующую мутацию чтобы приспособиться к токсинам выделяемым этим растением. В свою очередь и в пищеварительной системе птицы поедающей насекомое должен начать вырабатываться новый фермент, чтобы переварить этот токсин, ставший безвредным для насекомого. И у хищника охотящегося на птичку, и у падальщика, поедающего хищника.

Процесс аналогичный распространению ДДТ подмеченный во второй половине ХХ-го века. Тогда еще можно было запретить один реагент после его обнаружения в печени антарктических пингвинов. Приведенная выше апокалиптическая картина злоупотребления «пищей Франкинштейна» просто-напросто воспроизводит уже пройденный во второй половине ХХ века процесс химизации сельского хозяйства. Поначалу небывалые урожаи радовали, выращенные только на химических удобрениях гидропонические овощи-фрукты впечатляли размерами и внешним видом, слово «нитраты» еще прочно не вошло в лексикон, а цепочки накопления вредных веществ еще не истребили значительную часть фауны. На лицах фермеров сияла все та же улыбка веры в «волшебную палочку» науки. Позже пришло все то же отрезвление, на грани отравления с глубоким «похмельным синдромом». Сегодня сложней, поскольку ГМП это уже не ДДТ в печени пингвинов, а генно-модифицированные клетки этой печени.

Итак, произойдет глобальная мутация флоры и фауны при которой неизбежной станет массовое вымирание «неудачных» особей. Случится обострение естественного отбора, «одичание» искусственных генов, большая часть которых, разумеется, будет отброшена и исключена из оборота. Меньшая часть приживется, равновесие будет восстановлено. Но какой ценой? Высокопродуктивное сельское хозяйство получит сверхвыживаемых вредителей сильно разоривших дикую среду и снизивших естественное разнообразие видов. А прижившиеся в дикой природе искусственные гены поднимут ее агрессивность.

Отдельно можно рассмотреть мутации микроорганизмов: болезней модифицированных растений и животных, расширение спектра их носителей. Если раньше какая-нибудь фитофтора заражала только пасленовые, то в процессе атаки на картофель с генами кролика может приспособиться к атакам на кролика. Все зависит от количества кроличьих генов в картофеле или модифицированном винограде. Пока гипотеза но в генетике, как в кошмарном сне, не может быть непродуктивных гипотез. Теоретически можно пересаживать любые гены любому организму в любом количестве, создавая любых монстров с любыми заданными признаками. Особые «успехи» сулит генетическая наработка специфических болезней «сельхозвредителей» с их последующим «бегством» на лоно природы.

Можно долго развивать логику процесса, прогнозировать, даже фантазировать… но что в summa summarum[261]? В итоге человечество получит такое сельское хозяйство, при котором придется постоянно генно-модифицировать человека, чтобы он мог безопасно потреблять монструозную пищу. Человечество получит значительно более агрессивную «дикую природу» успешно освоившую нужные ей для защиты мутации, и особенно активную среду паразитов человека и вредителей сельского хозяйства. Получит новый букет инфекционных болезней etc. Вот только вряд ли дождется нашествия шагающих и маслящих плотоядных сорняков или ящеров с крыльями из листьев. Все окажется куда банальней и много срашней.

Тоталитарные режимы не случайно относились к генетике с большим подозрением, доходя до объявления ее «продажной девкой империализма». На уровне базовых идеологических посылок тоталитаризм почувствовал кардинальное расхождение в выборе путей социально-генетического отбора. Занимаясь исключительно социальной селекцией на уровне классов и наций, устраивая Lebensborn [262] или ГУЛАГ режимы выводили породу «человека будущего» — в фашистском прочтении Ubermensch[263]. «Ошибки природы» исправлялись самыми радикальными методами. С жестокостью военного механизма работал программа эвтаназии: ликвидации сумасшедших, неизлечимых больных, инвалидов, всех Untermenschen[264] (т. е. целых народов), стерилизации носителей наследственных заболеваний. Прямое лабораторное вмешательство в гены считалось святотатством, и до сих пор считается таковым традиционалистами ратующими за запрет клонирования человека (примечательно, что часть их идейных противников — гуманистов, тоже стоит за запрет, но по совершенно иным причинам. Они считают клонирование негуманным экспериментом над человеком.). Вместо научных гипотез выдвигалась мистические «доктрина крови», «арийской нации», заговора неполноценных народов, варианты социального дарвинизма в «национал — социалистическом» изводе. До сих пор политики используют генетику в различных спекулятивных вариантах для разжигания национальных страстей, сводя все к примитивному противостоянию: «генетический мусор надо вымести — «порода» должна доминировать». Под «генетическим мусором» подразумеваются исключительно инородцы. Дай им волю, и круг фашисткой эвтаназии вновь провернется.

Большевики насаждали «диктатуру пролетариата» посредством «красного террора» против эксплуататорских классов: дворянства, буржуазии, кулачества в основном практикуя «поражение в правах», но часто доходя до прямой ликвидации. Учитывая полуфеодальные условия царской России, где закон воспроизводства социальных групп действовал особенно жестко, красный террор оборачивался истреблением «породы» — больших генетических линий. Ответный «белый террор» методологически был направлен против представителей «черной кости», т. е. тоже носил характер классово-генетического «отбора».

Гражданская война напоминала борьбу определенных биотипов в популяции, когда «пускали в расход» только на основе антропометрических данных. Победивший плебс не столько истребил, сколько изгнал в эмиграцию определенные генетические линии. Оставшиеся должны были доказать свое «классовое перерождение» посредством браков с «пролетариями и трудовым крестьянством». Основным коммунистическим методом выведения «нового человека» оказалось классовое, национальное и расовое смешение. Противившихся такому смешению классы и народы ждали Сибирь и Казахстан — экстремальное смешение. К 70-м годам ХХ века речь шла уже о новой национальной общности «советский народ».

Победа над тоталитаризмом означала переход в иную крайность, перескок на иную колею. Пришла пора расцвета мегагенетики породившей генную инженерию в момент появления которой уже было ясно, что дело рано или поздно дело дойдет до конструирования человека. Причем конструирование гомункулов происходит под самыми гуманными и гуманистическими лозунгами, но, по большому счету, решает старые тоталитарные задачи по «выведению новой породы людей» технократическими способами.

Для Человека возможность изменить свой генетический код озанчает не больше не меньше как давнюю попытку поменять Судьбу, избавиться от Фатума в западном прочтении превратившегося в дурную наследственность. Избежать «тяжелого детства», не зависеть от убогой данности врожденных способностей, от персонального итога всей эволюции, но определять их самому.

Программа сулит каждому невероятные возможности: поначалу избавиться от генетических заболеваний, затем от предрасположенности к тем или иным болезням. Встает вселенская задача максимально усилить иммунитет до полной неуязвимости для любой инфекции, затем довести до максимума физические и интеллектуальные способности. Достаточно вывести эталонный — «идеальный геном», затем сделать всех одинаковыми по единому «образу и подобию». Эталон здоровья, ума, интеллекта, красоты, сексуальности! Вновь сверхчеловек?

По доброй воле никакой отдельный индивид не захочет болеть, мучиться, страдать даже во благо всего человечества. Конечно, если он «не ущербен» — «здоров» нравственно и физически.

С выведением пусть не одного а сотни, даже тысячи «эталонов» — ничто по сравнению с миллиардным генетическим разнообразием человека — генетический отбор закончится, вслед за ним и социальный, поскольку все станут точными копиями «идеального» (идеально здорового) человека, следовательно друг друга. Более того, начнется выбор пола потомства по собственному желанию (и большинство предпочтет мужской), зачатие в пробирках, чтобы не мучится беременностью и родами. Особо интересная фаза наступит при начале серьезных экспериментов с «генами старения» и «геном смерти».

Возможность обрести власть над Природой модифицируя гены выводит человека в область невероятных возможностей творчества, своеобразного сюрреализма от науки и многие проекты напоминают фарс, даже трагифарс. Так при исследовании Туринской плащеницы из остатков крови и лимфы была выделена ДНК. К ужасу христиан всего мира появился проект выращивания из этих ДНК человеческих эмбрионов. Таким образом самого Иисуса Христа можно поставить на конвейер. Вот вам новое «духовное» человечество из пробирки. «Все станут как Бог!». Это уже не просто отмена Предопределенности (а в религиозном мире ясно кто все предопределяет), но акт богоборчества — все станут Богом. Клирики не зря опасаются что наштампуют легион антихристов.

Закончится история эволюции и эволюционного генетического прогресса, история Человечества, которому жить останется до первой грядущей Большой Катастрофы. На устройство различных катастроф, в том числе глобальных, человек сам большой мастер. Пока доподлинно неизвестно предназначение Жизни и Человека, то радикальные вмешательства в ход эволюции закончатся однозначно[265].

Пока подобный вариант лишь фантастика. Пока генетические изменения стоят очень дорого и доступны, по большей части только «золотому миллиарду». Уровня богатства и потребления которого большей части остального населения Земли не достигнуть никогда. Не хватит ресурсов. Поэтому генетический регресс одной меньшей части человечества будет компенсирован обострением «естественных» процессов социально-генетического отбора другой, беднейшей его части.

Изменить судьбу можно, только познав ее. Это уже не фантастика, но день сегодняшний. Даже знание основных реперных точек в геноме каждого конкретного человека позволяет с высокой долей вероятности выявить его способности и патологические предрасположенности. Так рождается новый «научный» фатализм.

Сегодня отбор будущих звезд спорта ведется уже не по антропометрическими данными: крепость мышц, сухожилий, скелета, быстрота реакции, утомляемость. Не по уценке упорства и характера, воли к победе. Но исключительно по лабораторному определению врожденных способностей, оставляя за боротом огромное количество соискателей. Помимо дорогостоящего генетического анализа в отборе будущих фаворитов сегодня с большим успехом применяют тестирование по отпечаткам пальцев, радужной оболочке глаза, тембральному спектру голоса. Т. е. тем же видимым проявлениям индивидуальных генетических особенностей.

Не за горами время, когда основным вступительным экзаменом при поступлении в высшие, даже средние учебные заведения станет генетический тест. Метод грозит стать основным при подборе будущих супругов, работников фирм, госучреждений, кадров армии, полиции и так далее. Если учесть что у подавляющего большинства способностей меньше чем патологических предрасположенностей, то судьба большинства незавидна и будет похожа на участь вышедших из тюрем. Им понадобятся приложение огромных усилий чтобы пробиться в жизни. Накопиться критическая масса недовольства «серых» людей, посредственностей чреватая самыми ужасными последствиями. Не так страшен бунт умных людей, как толпы вышедшей «из зазеркалья».

Pas de mal sans bien[266]. Само собой разумеется «генетический паспорт» выдаваемый при рождении окажется произведением «посильнее Фауста Гете», поскольку опровергнет совсем иной документ: «Мы находим самой собой разумеющимся, что все люди на земле рождаются свободными, равными и наделенными правом на счастье». Фундаментальную запись в метрике современной цивилизации.

Со всей очевидностью проявится что индивидуальный набор генов означает ИЗНАЧАЛЬНО заложенное генетическое неравенство. Что наличие особого «гена веры»[267] уже предопределяет подчиненность высшему началу — то есть рабскую психологию у значительной части населения. Выявление наследственных недугов (как говорилось выше: от 4 до 40 % популяции), предрасположенности к асоциальному поведению и порокам поставит точку на «стремлении к счастью» большинства рожденных. Какое уж счастье у неизлечимо больного[268]?

Подобное «опровержение опровержения» поставит западное общество в его любимую «амбивалентность» превратив однозначно трактуемый и транслируемый постулат утверждающий «сами собой разумеющиеся» права человека и личности в неразрешимый оксюморон. «Права человека» — то есть права «зеркальной личности» превратятся в пыль. Если вспомнить сколько сломанных копией и пролитой крови стоило утверждение этих постулатов, равно и их опровержение, то будущее западного общества вряд ли стоит медной полушки.

Горькая участь ждет людей с диагнозами: «наследственный алкоголик, наркоман, маньяк», общество даже против своего желания примет меры к их изоляции, тем самым, обрекая на скорейшее раскрытие заложенных патологий. Само знание человеком о собственном «роковом предназначении» рано или поздно сделает его маньяком, наркоманом, алкоголиком. Для остальных их «пороки» станут оправданными: «я такой уродился, пить (колоться) мне на роду написано». Похожий методологический подход существует во фрейдизме. Патология личности выводится из комплексов заложенных родителями. Комплексы ребенка становятся продолжением ущербности родителей. Но фрейдизм все же предлагает какие-то методы лечения, а врожденные пороки пока излечению не поддаются.

Естественно, при такой моральной установке деградация «генетически ущербной» части общества произойдет ураганными темпами.

Статистика свидетельствует, что в США количество маньяков на 10 000 населения в 10 раз выше, чем в остальном мире. Одновременно генные исследования показали, что данная патологическая предрасположенность одинакова среди всего населения Земли. Следовательно, в США в силу социальных условий становятся маньяками все имеющие генетически заложенную возможность, в остальном мире только 10 %. Однако знание человеком такой предрасположенности почти однозначно приведет его к преступлению… если общество его не упредит. «Я знаю, что ты знаешь, что…»

Наиболее трудной, как во все времена, окажется судьба талантов. Казалось бы, изначальное определение способностей предполагает самые широкие пути реализации таланта. Но в том-то и дело, что талант определяется не только врожденными способностями, сколько уровнем накопленных знаний, опытом, в том числе и духовным, волевыми личностными установками, которых, в случае точного знания о своей одаренности, будет явно не хватать: «зачем стараться, если я и так талантлив». Обычно в человеческом обществе развитие таланта «вопреки», в меньшей степени «благодаря». Отсутствие давления противодействия не даст окончательно сформироваться таланту. А общество лишит революционных идей, прорывов. «Всем довольный талант» — что может быть абсурдней? Допустим, удастся создать общественный механизм, формирующий потребность в творчестве. Тем не менее, останется огромное количество «спорных случаев».

Множество исследований посвященных природе гениальности, проводившихся в последней четверти ХХ века, хотя и не раскрыло «рецепта гениальности», но выявило огромное количество закономерностей. Подавляющее количество гениев на протяжении всей истории человечества имели глубокие врожденные физические патологии, кроме того, психика большинства или находилась на грани сумасшествия или скатывалась в пучину безумия как в случаях Гойи и Достоевского. На 50 000 случаев высокой одаренности (в свою очередь встречающихся один на тысячу), только один волей судьбы, стечением жизненных обстоятельств «выходит в гении». Среди которых почти обязательное переживание в детстве потери любимого человека, обычно одного из родителей или близкого родственника и еще с десяток столь же непременных травмирующих условий.

Для большинства гениев характерен высокий уровень мочевины в крови, разнообразные перекосы гормональной и ферменторной сфер — в большинстве случаев свидетельство тяжелых наследственных болезней, то есть «вечного страдания»

Природа гениальности тесно связана если не с патологией, то с большими отклонениями от «генетической нормы» во всяком случае. При превалировании «генетической оценки» велика вероятность отсева практически всех будущих гениев еще в младенчестве. Вместо развития способностей, медицина усиленно возьмется лечить таких «ущербных». Да и откуда возьмутся сами гениальные доктора если их патологическая страсть к лечению других будет излечена уже в детстве?

Еще древние предостерегали об опасности знания собственной судьбы, которое лишает свободы выбора, свободы действия, свободы мысли. Познание своей «судьбы» способно принести больше вреда чем пользы. Если раньше судьбу исчисляли по звездам, то «новые астрологи» сидят в лабораториях и выдают вместо гороскопов «расшифрованный геном». Модерновая магия, доверяющая предсказания черному ящику компьютера становящемуся «новейшим оракулом» не меняет сути познания судьбы.

Сюжет познания будущего в Древней Греции, во всей мировой культуре вдохновлял только на трагедии. Внедрение подобного знания в обиход приведет к разочарованию сотен миллионов в своей «судьбе», поскольку посредственностей всегда большинство. В обществе построенном на амбициях эти амбиции срубят на корню выдав «достоверное» научное доказательство их полнейшей необоснованности в самом начале пути. «Ты ни на что не годен, ничего путного из тебя не получится» — таков предсказуемый результат миллиардов генных анализов. Знание это повлечет миллионы трагедий, разыгранных не на сцене, а в жизни. Еще большее количество из потенциальных «честных и упорных тружеников» превратит в деградантов.

Еще один парадокс «генома человека» кроется в очевидном: наиболее интенсивные исследования по «расколке» генетического кода ведут наиболее богатые, процветающие, благополучные страны. Неужели Запад настолько недоволен своей судьбой, столь страстно стремятся ее изменить? В самых благополучных странах и уровень самоубийств самый высокий, и утеряны цели развития, и пожелать больше нечего, как только заняться экспериментами над собой. Объяснить такое стремление можно только можно только «высокой ценой человеческой жизни» — в переводе на нормальный язык — гипертрофированным страхом смерти. Ведь главная судьба любого человека — его предопределенная смерть.

«Геном человека» при таком взгляде становится разрешением естественных противоречий неестественными способами. Падает рождаемость? Не беда — начнем клонироваться в колбах, поставим производство младенцев на поток. Глядишь через десятилетие одним из важнейших промышленных показателей станет… «клонировано младенцев в год». Можно вообще отрешить это дело от воли родителей, только закупать у них «нужные гены» — вот вам решена еще одна проблема: жизнеспособного потомства, равно социальных и гендерных пропорций. Можно плодить население под прогнозы долгосрочного развития. Превосходно! Не возникнет проблем с прокормом — генетически измененные продукты будут способны прокормить любую ораву: арбузы величиной с дом, коровы — с мамонта, etc.

К тому же генетика приносит массу «маленьких радостей», что хорошо согласуются со «свободой воли». Уже сегодня в Японии продаются пилюли от облысения, активирующие на генном уровне рост волос. Это только начало. Вскоре рынок предоставит невероятный ассортимент подобных лекарств: от ращения половых органов до изменения цвета кожи, волос, глаз. «Какие глаза модны в этом сезоне? Голубые? Дайте пачку драже «голубые глаза"». Можно будет не ходить в тренажерные залы, не садиться на диету — просто заедать прорву деликатесов таблетками «сухопарая конституция». Хочется чтобы рядом было родное даже кровно родное существо, но не хочется всех этих забот с детьми, даже с собаками и кошками. Пожалуйста! Икру рыб или лягушек оплодотворим фрагментом ДНК, отражающим вашу индивидуальность. Останется только иногда менять воду и подсыпать в аквариум сухой корм. А рыбки будут вам подмигивать и шлепать в ответ на постукивание по стеклу губами вашей формы и припухлости. Как и «генетические пилюли от облысения» — это уже реальность. Слетав на отдых в Таиланд, можно за 1000 долларов увести с собой на родину пару таких рыбок. Дальше — больше. Можно создавать каких угодно монстров для индустрии развлечений, в том числе сексуальной.

И все же, без иронии… Богатому ой как не хочется болеть и умирать. Живущему в раю не хочется быть изгнанным, даже если погонщиком будет смерть. Не хочется болеть, хочется наслаждаться и потреблять блага. Потреблять вечно. Само сознание, что благоденствие когда-нибудь кончится, вселяет ужас. «А подайте-ка мне панацею, придумайте средство от смерти, я заплачу, не поскуплюсь! Только бедные бесстрашны, только бедные довольны судьбой, поскольку их лозунг: «Ego nihil timeo, Quia nihil habeo[269]». Как страшно умирать, спасите меня хоть кто-нибудь!» In divitiis inopes, guod genus egestatis gravissimum est[270].

Дерзкий вызов Судьбе закончится полным ей подчинением. Точно так же если генетика бросит вызов Болезни, Старости или самой Смерти, то придет к полнейшему их торжеству.

При тупике в рассмотрении проблемы, стоит прибегнуть к трезвому взгляду: «почему все устроено так, как устроено?», чтобы понять нехитрую истину: иначе и быть не может.

Vita incerta, mors certissima[271]. Смерть одно из главных достижений эволюции Жизни. Главный принцип устройства пищевых пирамид, когда биомасса накапливается и переходит из простейших форм в более сложные. Коровы едят (умерщвляют) траву, человек ест говядину. Смерть «насильственная» (пожирание представителей одного вида другими видами) естественна в природе. Менее распространенна вторая ипостась: «естественная» смерть «от старости». Фактически — от старческих болезней. Если бы весь мир пожирал низшие виды без остатка, то тратил бы на эту борьбу слишком много энергии. Растранжиривал слишком многое не оставляя ничего для образования почв и растительной биомассы. Если бы мир был устроен, как того хотят «истинные гуманисты»: «не тронь последнюю былинку», то был бы основан исключительно на поедании чужого «дерьма», отходов других видов. Тогда бы «последние (в пищевой пирамиде) стали первыми», если бы «первым» вообще чего-нибудь доставалось.

Болезнь значительно более «гуманный», более экономичный способ регулирования биоценоза. Сезонное отмирание листьев дерев еще не болезнь, но уже и не жизнь (расцвет) дерева. Процессы размножения симптоматически близки к состоянию болезни. Размножаясь живое сеет семена «гибели отцов и матерей» — смену поколений. В своей мудрости Болезнь идет еще дальше, селектируя популяцию.

Действительно, не будь болезнь фатальна то гибель всей популяции была бы губительна и для популяции специфического инфекционного паразита, а если бы полностью к нему невосприимчива, то лишила бы его возможности питаться и размножаться. Болезнь, тем самым, через гибель слабых («жертвенных») особей, создает необходимое разнообразие видов. Как тут, вслед за Панглоссом, не воскликнуть: «Все устроено как лучше, в самом лучшем из миров». В цивилизации человек взял на себя функции Болезни, заменив ее смертью. Насильственная смерть от рук человека (забой) главная причина смертности домашнего скота, равно как употребление мяса умерщвленных домашних животных причина роста и здоровья их популяций.

Человек идет дальше в своей серьезности, решив, что теперь сам может отвечать за свою селекцию а не какие-то там бактерии — вирусы — бациллы. Справился же он успешно с заданием для первых классов: селекционировал домашних животных. Пора переходить в «среднюю школу», заняться самосовершенствованием. Не важно, что по каким-то предметам четверки, и троечки попадаются. Страшно иное: кое-какие предметы были пропущены «по болезни».

Два вывода. Первый: Человек расплачивается за свою роль «короля мира», за нахождение на вершине эволюционной пирамиды. Нет не смертью, вернее, не только ею, поскольку в любом биоцинозе существующем без участия человека, на вершине пирамиды стоят хищники. Вовлеченные в иерархию взаимодействия животные неизменно включены в пищевую пирамиду и являются чьей-то пищей.

Всякой действительной иерархии противостоит антииерархия. В данном случае иерархия утилизации останков и продуктов жизнедеятельности. Система разложения. Во всяком сложном организме, обществе, государстве заложены механизмы развития и деградации, даже самоликвидации. Наивно думать, что в человеческой психике такой механизм не предусмотрен. Это знание — и осознание. Человек разумный расплачивается за свою роль «высшего существа» осознанием своей конечности и смертности. Расплачивается даже большим: знанием о возрасте, о старости. Еще о многом, в том числе о болезнях, даже о смертельно опасных.

Это не «издержки эволюции» но действенный механизм в сознании и развитии человека. Сознание своей конечности порождает представление о жизненном пути, о Смысле Жизни Человека. Как в нравственном, так и в глубоко практическом плане.

Нравственные, психологические, духовные аспекты размышлений о смерти составляют добрую половину культуры, религии, философии, что не может быть случайностью. Только на весах смерти можно взвесить жизнь, ее ценность, смысл. Ergo: смерть действенный механизм нравственного и психологического развития.

Совмещение двух оппозиций: жизнь-смерть и здоровье-болезнь, по мнению психологов, образует круг психики человека. Утверждение возможно не полное, но весьма справедливое, поскольку в нем легко увидеть основы главных социально-нравственных понятий: Добро — Зло, Истина — Ложь.

Если на бытовом уровне «добро — зло» являют собой связку «хорошо — плохо» («приятно — противно», т. е. эмоциональную оценку), то, по мере социального восхождения (абстрагирования) они все более приближаются к понятиям жизни и смерти.

Очевидно что Абсолютное Зло означает Всеобщая Гибель, равно Абсолютное добро — Всеобщее Счастье, то есть жизнь без Страданий и Смерти. Оппозиция: «здоровье — болезнь» дает понятия «истинное»: нормальное (здоровое) состояние организма и «ложное»: неправильное, испорченное, больное. Соответственно, на бытовом уровне понятия «истина — ложь» принято трактовать как «правда — обман», т. е. категории общения.

Что отменив понятия «Болезнь» и «Смерть» человек отменит не просто «неприятные моменты» — он разрушит свое психическое естество, заодно отменив и оппозиции: «Жизнь — Смерть», «Здоровье — Болезнь». Он превратится в монстра, утратив представления о добре и зле, оставив только «собственное благо».

В человеческой психике альтруизм прекрасно уживается с эгоизмом: «что оставлю детям (по большому счету — потомкам, людям, миру)? как обеспечить собственную старость?» В одиночку старику не выжить. Надо обзавестись потомством, следовательно семьей (женой). Надо оставить наследство этим детям. Жизненная программа большинства людей на все времена.

Наследство надо оградить от бед и разрушения, сохранить и приумножить. Для этого нужно время. Болезнь становится не только предупреждением о смерти, но производственным фактором — болеть невыгодно, убыточно. Болеть надо как можно меньше, как можно реже, как можно «легче». С другой стороны, как бы не надорваться, и тогда болезнь выступает как предохранительный клапан. Здоровье всегда было важнейшим производственным и социальным фактором, особенно в обществах где выживал сильнейший.

Смерть естественная плата за видовое усложнение и разнообразие. Чем сложнее устроен организм, тем большим недугам и опасностям подвержен, чем сложнее организация психики, тем больше вероятность «поломки». Ведь в основании пирамиды находятся одноклеточные существа, способные жить вечно (теоретически) подобно вирусам. Подобная контрпирамида работает постоянно, начиная уничтожать еще живые организмы. Стратегия хищников всех категорий работает на те же цели.

Лукавая фраза: «волки — санитары леса». Де, они убивают слабых и больных. Слабых и больных убивают болезни, превращают в падаль. В отличие от человеческого общества в Дикой Природе срок жизни больного животного исчисляется в лучшем случае неделями. Если оно не найдет скорого пути к выздоровлению, то умрет. Целителей нет. Даже если нет хищников, то оно умрет от голода не в силах добыть пропитание, обессилит, погибнет от многих иных факторов. Рискните больным остаться одному тайге хоть на одну ночь. Волки с их обостренным звериным чутьем и относительно развитым интеллектом брезгуют больными животными. Употребляют их в пищу если сами больны и не могут добыть никакой иной живности. Слабыми с точки зрения хищника является молодняк, престарелые особи, чуть более сильными — самки.

Наиболее ценным для самих травоядных является сильный вожак стада, секач. Волк (хищник вообще) — санитар лишь в том смысле, что сдерживает лавинообразный рост популяции травоядных, резко уменьшая вероятность эпизоодии.

Остатки трапезы львов, волков пожирают падальщики: шакалы, гиены, грифы, вороны. Крошки с их стола уничтожают рои мух. Параллельно размножаются гнилостные бактерии. Через малый промежуток даже костей жертвы найти не удастся.

Человек порой занимавший вершины пищевой пирамиды превратился в существо всеядное, как медведь, свинья или обезьяна, крыса. Сделался универсалом в приспособлении к любым пищевым условиям, будь то океан, пустыня, джунгли, горы. Может питаться даже планктоном, есть исключительно мясо, одну рыбу или сделаться почти чистым вегетарианцем. Поэтому стоит как бы сбоку природной пищевой пирамиды и создает таковую свою искусственную, приспособленную под себя, под свои условия существования. Его останки большей частью не участвуют в обороте органики на планете, как объедки не попадающие в природные экосистемы. То есть человек органически удаляется от биоценоза, уходит из природных пищевых пирамид, словно готовит себя совсем к иному поприщу.

Смерть плата за способность расти, поскольку для собственного роста надо кого-то пожирать, а для этого надо убивать. Смерть плата за размножение, то есть за обновление вида. Согласилось бы человечество приобрести вечную жизнь, лишившись радости секса, заодно и половых органов? В самом деле?! Живи человек вечно с биологической точки зрения нужда в размножении и сексе отпала бы. Кстати, и в половых различиях тоже. Идеалом в таком случае будет некое странное существо без пола и возраста, полуребенок-полустарик. Связь секса и смерти очень глубока и серьезна, чтобы рассматривать походя. Потому лишь упомяну сей феномен.

Тезис второй: Всякое общество заслуживает не только то правительство которое имеет, но и ту медицину, которой достойно. Даосы древнего Китая, средневековые арабские медики, средневековые знахари, мастера кровопускания эпохи Возрождения, шаманы первобытных племен. Медицина всегда являлась одной из наиболее сложных и наиболее передовых областей знания даже в самом архаичном и традиционном обществе.

Более того — всегда стояла близко религии, прежде всего к магии. Впрочем, как только медицина становилась конкурентом собственно религии, начинались трения. Кого прежде других сжигали в разгар эпидемий? Колдунов и ведьм, как известно в обычной жизни промышлявших знахарством и бытовой психотерапией — ворожбой, вызовом духов Природы, активируя в борьбе с болезнь резервы организма. Quem medicamenta non sanat, natura sanat[272]. В разгар эпидемий инквизиция уничтожала тех прежде всего колдунов и ведьм — практикующих знахарей. Si medicamenta non sanat, ferrum sanat, si ferrum non sanat, ignis canat[273]. То есть пытками и костром. К сему гиппократову принципу добавили: si ignis non sanat, mors sanat[274] — лечению зараженных (следовательно заразных) противопоставляли жесточайшую санитарию и дисциплину. В первую очередь религиозную, разумеется ибо эпидемии «бич Божий».

Лишь наиболее крепкие духом (сильные в вере) могли мобилизовать свой организм настолько, что их иммунная система сопротивлялась заразе. Впрочем и святая— насыщенная серебром вода неплохо предохраняла от холеры и некоторых иных инфекций. Прибегали к принудительной изоляции, карантинам — под страхом смерти. Страху перед чумой противопоставлялся страх перед костром, отлучением, проклятием, погибелью души.

Знахари лечили заболевших людей — инквизиция больное общество. Врачебные средства спасали от заразы минуя иммунитет, инквизиция объективно способствовала его наработке. В том числе иммунитета социального. Что немаловажно — запуганные «черной смертью», люди впадали в «массовые психозы», становясь не управляемыми и агрессивными. Тупой и жестокой толпой, разносившей болезнь. Или толпой паникующей: разбегавшиеся в дальние края зачастую разносили заразу в самые дальние уголки. Инквизиция вставала на их пути говоря «Стоп! Спокойно! Дальше ни шагу!».

Достигнув немалых успехов в борьбе с ведьмами инквизиция превратилась в хорошо налаженную Систему обрушившуюся на еретиков. Зараза духовная стала страшней заразы телесной. Ниша колдунов-знахарей освободилась, чтобы заполниться городскими цеховыми врачами. Но до сего дня церковь неплохо подрабатывает на чудесных исцелениях и торговле животворящими святыми мощами и водами, не говоря о массовой психотерапии верующих. Парадоксальным образом будучи в средневековье мощнейшей санитарной (значит медицинской) силой и борясь с шаманством, современная церковь сама обратилась знахарем, торгующим амулетами. Такова участь большинства консервативных систем — стать собственной противоположностью.

Медицина всегда основывалась на взглядах о строении мира и человека. Взглядах доминирующих, преобладавших в науке и философии. Разделяя все достижения этих воззрений, так и все их заблуждения. На основе философских посылов разрабатывались методики лечения. Известен анекдотичный и удивительно эффективный способ такого приложения «науки к практике» с врачеванием венерических заболеваний, по легенде предложенный Парацельсом. В гороскопах Венере противостоит Меркурий. Венера — любовь, ergo — болезни от любви проистекающие. «Меркурий это ртуть, он и в металле хочет обмануть» (как резонировал один из героев Чосера). Веками ртутные мази и пилюли оставались единственным более— менее надежным средством от сифилиса. Что это? Случай, совпадение, интуиция, мудрость астрологии?

Кроме курьезов, можно обнаружить скрытые базовые посылки сознания. Очередная банальность: «Запад лечит болезнь, Восток — больного». Даосы открыли и довели до совершенства иглотерапию, основываясь на собственном представлении о человеке и вселенной. Методика очень действенная, но для западной науки до конца необъяснимая несмотря на многочисленные попытки исследований. Максимально эффективно акупунктура может применяться только людьми, всерьез разделяющими представления о движении энергии «ци» по меридианам организма. Западные аппараты воздействующие излучениями и токами разных частот на «активные точки» весьма эффективны, но какой западный врач всерьез думает что в теле по неизвестным органам-«меридианам» блуждают столь же неизвестные его науке энергии? Игры с чудесными точками — детские забавы для даоской алхимии замахивавшейся на киноварные пилюли бессмертия. Препаратов традиционной китайской медицины в современных аптеках великое множество, но где же бессмертные? Медицина — парад достижений науки о человеке, равно и провалов этой науки.

В завуалированной форме опыты «с Меркурием и Венерой» ставятся по сей день. Стоит микробиологам открыть роль какого-нибудь фермента или секрета в человеческом организме, так он мгновенно объявляется панацей. В начале ХХ таковым оказался адреналин, в конце — мелатонин. Общество хочет чтобы врач выдал ему «таблетку от смерти», и врач выдает ему нечто белое и круглое. За неимением реальных панацей, сгодится и виагра.

По медицине можно судить обо всем обществе, его состоянии и страхах. О движущих силах, поскольку всегда соприкасается с главным в человеке: жизнью и смертью. Не мудрено что сейчас с болезнями борются посредством технологий и информатики. Как не может без них во всех передовых сферах деятельности. Болезнь можно исчислить цифирью и уничтожить посредстовм наномашинок. Может все таки лучше «меркурием»?

Даже укреплять здоровье человек ныне не в состоянии без тренажерных залов набитых суперсложными машинами, хотя самым здоровым и атлетически развитым людям на земле — эскимосам. Для их очень эффективной первобытной физкультуры годится все, что оказалось под рукой.

Современный взгляд на мироздание, на окружающий человека мир, прежде всего, порождает титаническую индустрию фармакологии. Лекарства делает из всего и «от всего». Целый арсенал: новинки всех отраслей химии, биосинтеза наряду с рентгенами, изотопами, лазерами — всеми видами излучений, искусственные органы почти вчерашний день медицины, вставшей на грань синтеза (генетического) самого человека.

При всей «прогрессивности» медицины — насыщенности ее научно-техническими новинками она методологически, концептуально глубоко консервативна и тенденциозна, пытаясь решить вечные проблемы новыми средствами. Это все тот же знахарь только вооруженный компьютером. На протяжении всей истории человечества врачи смело противостояли Болезни, и в этом был глубокий смысл, поскольку силы медицины оказывались значительно слабей «естественного фактора» причин смерти. В такой ситуации врачи не препятствовали, а содействовали социально-генетическому отбору, тем самым прогрессу социума, по мере сил решая 4 главные задачи медицины: экономя обществу силы и средства, делая его гуманней и что немаловажно — жизнеспособней. То есть вылечивали тех, кого можно (и нужно) вылечить.

Переворот совершенный научной революцией после военной сферы коснулся прежде всего медицины. Военные первыми обнаружили оборотную сторону возрастания научно-технической мощи: глобальная война стала невозможна в первую очередь из-за ядерных арсеналов, а ведение войны в промышленных зонах или в районах нефтедобычи чревата глобальными экологическими катастрофами, как показала «Буря в Пустыне». Более того — даже самая современная армия не может решить проблемы, не находящиеся в области непосредственно военного решения. Разгромить чужую армию и занять территорию может, но победить в партизанской войне ей чаще всего не под силу. Проблема не в средствах, а в методологическом подходе к решению. «Что считать победой?»

Еще одним краем цивилизации оказалось «загрязнение окружающей среды». То есть возможность гибели человечества в отходах. Несмотря на всеобщее понимание, тем не менее прогресс «в экологии» вял. Надо определенно встать на край, чтобы начать подспудное движение. Во всяком случае подход «война с Природой» все больше уступает «мирному сосуществованию».

Нечто аналогичное наблюдается и с медиками, что до сих пор воюют с болезнями. Правда медицина еще не дошла до края, как военные, но край этот уже виден. Обвинять только медицину глупо — она лишь передовая линия взглядов на человека, его природу, Природу вообще. Врачи сродни военным еще и в том, что исполняют присягу: «клятву Гиппократа» и уничтожают врага при любой возможности. Пусть теперь стоят задачи невыполнимые — вылечивать, кого можно вылечить и вылечить нельзя.

Вопрос, конечно, стоит: не кого лечить? а: что лечить? Поскольку западная медицина «гуманно» отвечает: «всех», что на практике имеет продолжение: «всех кто может заплатить». В современном мире ответ на вопрос «кого и что лечить» — можно ответить: «туберкулез». Только это вопрос не к национальным медицинам, даже не к ВОЗ, а к «мироустроителям».

Как отмечалось, не все медики столь уж однозначно смотрят на болезнь как на врага, есть признающие инфекции союзниками в борьбе с более страшными болезнями. Так что автор не столь уж одинок, и не такую уж ересь высказывает. Более того, ключевые пункты данного обширного опуса оговорены с врачами и биологами. Не всегда приходили к взаимному согласие, но понимание все радикальные мысли находили. Так что: «спасибо науке».

Как показал опыт «Перестройки», преодолеть инерцию ВПК и его лобби хоть и очень трудно, порой весьма болезненно но возможно. Оказывается военные на коне только в пору глобального противостояния. Точно такой же политический аспект ожидает медицину. Только вряд ли бактерии и вирусы пришлют делегации на конференцию по «взаимному разоружению». В данном случае человеку придется думать за обе стороны.

А пока придется пожинать плоды продуцируемой МФК — «медико— фармационного комплексом» (фарминдустрия, медицина и лечебная индустрия, биологическая наука), вокруг которого образовался сонм индустрий: гигиена, санитария, курортология, физкультура, спорт. Не подступишься. Где-то в сторонке жмутся у стенки гомеопатия, «народные методы», экстрасенсы — новоявленные колдуны. Это для оригиналов, безнадежных и бедных.

Совсем в тайне затаились в спецхранилищах биолабораторий штаммы бактериологического оружия и вакцины против них. О них можно на время забыть как забыли мы про арсеналы атомного оружия. Можно вообще не знать, про материализованный страх смертельной болезни, вековой страх перед «черной смертью» ставший оружием. Прежде всего, оружием устрашения, поскольку никто точно не знает, как вести биологические войны. Эффект их может быть совершенно непредсказуемым.

Биологическая Война

Реальное применение всякого оружия происходит не столь гладко, как в романах фантастов. Даже химическое оружие в Первую Мировую Войну давало сбои. То болото осадит газовое облако, то лес задержит, то ветер развеет, а то и вовсе переменится и понесет желто-зеленые облака на свои позиции. Стоило изобрести первые противогазы, как химические атаки сделались почти безвредными, пришлось изобретать новые убийственные газы, против которых вскоре нашлись новые средства защиты. На полях войны миллионные армии стали похожи на скопища бактерий уничтожаемых лекарствами, только вместо сульфамидов и антибиотиков людей травили ипритами и заманами. Но, подобно бациллам, человек не хотел умирать, упорно цеплялся за жизнь изобретая всевозможные способы спасения, вплоть до носовых платков пропитанных мочой. И не поймешь толи, генералы уподобились фармакологам, толи Флеминг изобрел пенициллин, наслушавшись рассказов о газовых атаках.

«Химия» вещь «тупая» — поскольку проста, использующая простые соединения с однозначными, потому предсказуемыми химическими реакциями неорганики с живым белком. Еще более предсказуемо применение ядерного оружия, еще более «простой» формы бытования материи, еще менее связанной с вариациями жизни.

Микроорганизмы — субстанция гораздо более сложная, чем химические соединения, гораздо менее управляемая, более подчиненная своим внутренним законам, то есть Законам Жизни. Только в фантастических романах появляется «абсолютная зараза», действующая по принципу линейной экстраполяции или непрерывно возрастающей прогрессии. Это, как раз, противоречит сущности живого. У живого более сложная математика.

Если ядом, равно токсином еще можно отравиться случайно то «случайно заболеть» почти невозможно. Болезнь мудра. Сколько ни читай диагнозов и анамнезов, всякий раз поражаешься закономерноыцсти возникновения у человека именно этой болезни именно в это время. От вполне понятных алкоголизма и ожирения, до дизентерии, коронарных или почечных осложнений. С раком сложнее, тем не менее… В медицинских справочниках болезней по разным классификациям от 12 до 40 тысяч! Человек самое больное, самое болеющее существо в Природе[275]!

Но как же эпидемии? Казалось, не убережешься. «Умирают все». В том то и дело что даже при самых страшных морах умирают далеко не все. Не обязательно спасение обязано «судьбе», случаю или «здоровым генам» и крепкому иммунитету. В психике людской есть нечто заставляющее одних заражаться и умирать, других вести себя осторожно.

Со средних веков известно: пей при холере только кипяченую воду, скорей всего выживешь. Тогда же заметили дезинфицирующие свойства серебра — святой воды тогда применялось в избытке. Тем не менее, холера была «бичом божьим». Во времена Чайковского о способах ее профилактики знали все[276]. Несмотря на прогресс гигиены, холера все равно возвращается с удивительным в своей периодичности постоянством, всякий раз унося в России, как минимум, десятки жертв. И это при современных средствах обеззараживания! При трехсотлетнем опыте санитарии и гигиены! Если об эпидемиях говорить как о болезнях больших социальных организмов — многое прояснится.

Говоря о биологической войне, следует помнить, что всякая война «биологическая». Война роботов, несмотря на наступление эры «технологических войн» существует только в воображении. Воюют биологические организмы.

Простейшие микроорганизмы, их виды, колонии воевали между собой, вели борьбу за тотальное господство за миллионы лет до появления даже первых многоклеточных организмов. Человек с его войнами лишь далекий отголосок тех, первых войн. Разумеется, за миллиарды лет общепланетные механизмы этих баталий усложнились невероятно. Сейчас сделано только несколько первых шагов к пониманию стратегии поведения биологического микромира, открыты некоторые законы распространения инфекций. Сегодня эпидемиология — наука ставящая эпидемии вне закона, аппарат их искоренения и уж потом познания. Тем не менее, эпидемиологам удалось нащупать кое-какие взаимосвязи.

Наивно думать, что распылив инфекцию словно ядовитый газ, можно так же просто спрогнозировать эффект поражения. Японцы пытались вести биологическую войну с Китаем, но столкнулись со странными явлениями. Китайцы на которых попали распыленные с самолетов споры чумы заражались и умирали, но общая смертность в районах заражения составила не 90 %, как при обычной чумной эпидемии, но гораздо ниже. Не более 30–35 %. Самым странным для японцев оказалось быстрое затухание вспышки заболевания. Где нет предпосылок к эпидемии, где нет достаточного биологического (т. н. «горючего») материала, эпидемию вызвать сложно. Многие организмы весьма устойчивы даже к смертельной заразе, необходима определенная «критическая масса» людей с определенными генами, с отсутствием определенного специфического иммунитета. Основная функция эпидемий — регулировать численность популяции, особенно при резких вспышках численности. Причем независимо человеческая это популяция, кроликов или мышей-полевок.

Еще раз напомню о Великой Чуме. Разумеется ее нашествие неразрывно связана с генезисом капитализма, одна другой «конец палки» упирается в войну. Монгольские завоевания создали «единое евразийское пространство», тем самым создав пути распространения пандемии и подготовив почву для собственного упадка. В Европе чума выкосила около 25 миллионов человек, по всему миру около 100 миллионов! Ханства и царства пришли в упадок. Города обезлюдели. Промежуточный удар пришелся на Золотую и Синюю Орды. И вновь импульсом дальнейшего продвижения заразы явилась война! Крымский хан Джанибек осаждал генуэзскую Кафу. Чума посетила и лагерь осаждавших. Хан обратил беду в оружие — трупы умерших перебрасывались через стены в город. В ужасе генуэзцы бежали через море на кораблях. Вместе с ними на причалы их городов колоний сходили крысы, несшие чумных блох. За три года Чума прошлась по дуге от Балкан и Италии через Северную Европу пришла в Новгород — оттуда в Смоленск. Пять старцев закрыли ворота полностью вымершего города и отправились неведомо куда.

Московия до этого жившая в страхе перед чумой со Средней Волги, теперь застыла в ожидании мора с северо-запада. Но обошлось — сказались последствия монгольских «зачисток» и междоусобиц: основная часть населения Руси была рассеяна по лесам. Русские получили невероятный геополитический шанс, неожиданно получив ослабленных врагов на Западе и Востоке. Не Русь настолько окрепла, но Орда настолько ослабла, что Московия увела из нее из под ее носа большую часть русских и мордовских княжеств. Вновь попытаться привести Русь под свою руку ордынцы попытались только когда взросло новое «послечумное» поколение — через 30 лет на Куликовом Поле. Битва показала ранее неслыханное равенство сил Орды и Руси. Историческим шансом воспользовалась Русь.

Показателен иной пример на этот раз совершенно непреднамеренной биологической войны. Известно множество описаний завоевания Кортесом Мексики. Приводятся совпадение мистических пророчеств ацтеков о приходе за возвратом трона именно в 1519 году белолицего и бородатого бога Кецалькуатля; указывается на превосходство испанцев в оружии — стальные мечи, доспехи, огнестрельное оружие; отмечаются факты, что ацтеки не убивали противников в битвах, но стремились взять в плен; называется роковой измена ацтекам покоренных народов и переход их на сторону конкистадоров. Использование лошадей, шокировавший ацтеков своей жестокостью кровавый штурм Теночтетлана, предательство ацтекского императора Монтесумы. История, достойная множества перьев как 600 авантюристов смогли покорить многомиллионную империю.

«Маленький нюанс»: Кортес не сумел в том походе покорить империю ацтеков. Все приведенной выше правда, но только до момента казни Кортесом Монтесумы, после смерти которого ацтеки восстали и принялись убивать захватчиков. Не помогли ни латы, ни кони, ни пушки. Потеряв половину испанского войска и почти всех индейских союзников Кортес с позором бежал. Еще раз продемонстрировав что захватить власть не так уж сложно, гораздо трудней ее удержать.

Вскоре среди ацтеков началась эпидемия оспы, чуть позже на неё же наложилась чума (некоторые исследователи полагают, что была только оспа, по симптомам схожая с «черной смертью»). Оспа и чума ранее не известные заболевания в Новом Свете — соответственно у туземцев не было никаких специфических иммунитетов к ним. «Черная смерть» косила всех вызывая ужас и панику. Эпидемия нарушила все связи империи ацтеков, парализовала управление. Прекратились поставки продовольствия. От вызванного этим хаосом голода умерло более 80 % индейского населения ацтекского государства. По разным оценкам от 1 до 8 миллионов человек. Через год Кортес вернулся — уже на пепелище. И отписал в метрополию о своей полной победе, опустив в рапорте упоминание о своем главном — биологическом оружии.

Аналогична история завоевания царства Инков братьями Писаро: мощь индейцев таяла от повальных эпидемий, сокращавших численность населения на порядок. Численность испанского войска возрастала с каждой новой каравеллой набитой искателями золота. Упорно сопротивлявшаяся Андийская империя пала только когда силы уравнялись.

В последствии история покорения Америк была фальсифицирована завоевателями всячески превозносивших собственные «подвиги» и замалчивавших «естественные» факторы конкисты.

Венерические болезни, подхваченные испанскими моряками в Центральной Америке и разнесенные по всему миру, унесшие миллионы европейцев и навсегда изменившие мировоззрение Старого Света, стали «достойным индейским ответом» оспе и чуме. Даже ветрянке, скарлатине, коклюшу — детские болезни в Европе первое время были для индейцев не менее опасны иного мора.

Уже упоминались весьма смелые гипотезы, утверждающие, что капитализм в пуританском варианте возник исключительно благодаря сифилису. Действительно, позднее Возрождение было отмечено необычайной разнузданностью нравов, почти в одночасье смененное строгой моногамией. Без сомнения болезнь явилась сильным катализатором этих процессов. Но главным ли?

Одновременно с потоком гонококков и спирохет в Европу пришла волна «нашествия» более сложных организмов — растений и животных (картофель, фасоль, красный перец, индюшки и т. д.) увеличивших пищевой потенциал Старого света почти вдвое. Параллельно на Старый Свет излился поток драгоценных металлов трофеи войны уже самых сложных организмов — людей: разграбленных или добытых за счет смерти десяти миллионов индейцев, что провело к «революции цен» — резкому увеличению оборота драгоценных металлов, росту богатств Европы, получившей возможность усилить экспансию во всех частях Мира — «в обеих Индиях». Не только страх сифилиса, но сумма благоприятных факторов лежала в основе «первоначального накопления капитала». Как обычно сложение мощных тенденций привела к развитию лавинообразных процессов.

Недавно итальянские археологи обнаружили, что перед завоеванием Западной Римской Империи вандалами в V веке н. э. Апенинский полуостров впервые охватила эпидемия малярии как следствие натиска Рима на Африку в поисках рабов. Зараза привела к массовым смертям, к кризису армии, разрыву связей с хлебными провинциями. Как следствие — к голоду. Пришедшие из Африки вандалы успели приобрести иммунитет к малярии. Лихорадка наложилась на системный кризис управления Империей, сделав ее легкой добычей вандалов, до этого усугубивших голод, отрезав поставки зерна из Северной Африки.

Войны это специфическое (социальное) природное бедствие. Войны, как болезни и эпидемии не возникают просто так, случайным образом. Необходимо накопление острых «неразрешимых политическими методами» противоречий, равно как и потенциалов войны (людского, технического, внутриполитического и т. п.). Не удивительно что всякие природные бедствия (ураганы, наводнения, засухи) сопровождаются вспышками эпидемий. Специалисты по катастрофам склонны объяснять это резким ухудшением санитарной обстановки: загрязнение питьевой воды, обилие не погребенных трупов, открытые загрязненные землей раны, ослабление сопротивляемости организма голодом, эмоциональными потрясениями, температурными перепадами у лишившихся крова и одежды, прочие бедствия войны. Что отчасти верно, но только отчасти. Ведь для хирурга война — «эпидемия травматизма».

Связь война-эпидемия всегда сложна. Например, эпидемия «испанки», поразившая Мир после Первой Мировой Войны. На 10 миллионов погибших на войне за 4 года пришлось от 15 до 25 миллионов умерших от страшной инфлюэнци менее чем за 2 года. Причины и следствия в глобальных природных взаимосвязях. В ноосфере если хотите.

Поэтому вызывают изумление настойчивые попытки военных микробиологов в стремлении создать «абсолютное биологическое оружие», убивающее всех, или «генетическое оружие» уничтожающее только представителей иных рас. Даже на уровне микромира современное общество плодит монстров.

Но каким образом эти «ученые» собираются обойти «закон сохранения популяции носителя»? Возможно один из главных законов Жизни исключающий существование механизмов самоуничтожения живого на планете Земля. По крайней мере на уровне простейших организмов. Уничтожить жизнь на Земле способен только самый сложный биологический вид — человек, и то не pugnis et cancibus, unguibus et rostro[277], но ядерным оружием. Даже если генным конструкторам удастся выключить в бактериях механизм «самосохранения», любопытно, как применяющая «абсолютное биологическое оружие» сторона собирается защищать от него собственную армию и население. Для этого нужно обладать действенной вакциной против самой опасной заразы. Тот же тупик, что и с применением атомного оружия: тотальная война означает самоуничтожение, потому бессмысленна. «Абсолютная зараза» уничтожит его обладателя. Даже на умозрительном уровне смертельная инфекция создает Здоровье, способствует выживанию и размножению биологического вида носителя.

Что этот тезис не относится к «чистым абстракциям ума» доказали недавние неудачные попытки создания «этнического оружия» Израилем. Ученые так и не удалось выявить специфически «арабскую» группу генов по которой новое биологическое оружие могло бы отсортировать «агнцев от козлищ». 80 % евреев Израиля оказались генетически идентичны окружающему арабскому населению.

Приведенные выше сентенции только введение в тему, лишь постановка вопросов при рассмотрении главной посылки: война это в большой мере природная катастрофа, а все природные катастрофы всегда являются естественным, хотя очень страшным регулятором глобальных процессов. Жизнь на Земле приспособлена к катастрофам, зачастую развивается благодаря им.

С возрастанием антропогенного прессинга на природу, окружающая среда тоже становится все более антропогенной: «дикий» пейзаж и рельеф сменяются сельским, даже городским, дорогами, каналами. Дикая флора сменяется злаками и фуражными культурами, фауна — домашними животными и человеком. «Естественно» изначально существующие природные механизмы регуляции продолжают действовать уже на новом органическом поле, в том числе и на социальном. Изменить природу этой регуляции невозможно. Это «метафизический» источник войн и революций.

Если говорить шире: каждому обществу свой набор болезней. Каждой стадии развития свои беды. Эпидемии, особенно пандемии свидетельствуют о широких межплеменных и международных контактах. В свое время вид homo sapiens должен был еще дорасти до массовых эпидемий. Этот принципиальный шаг привнес в жизнь человека ужас. Человечество встало на грань Жизни и Смерти, где твердо стояло тысячелетиями. Эпидемии множились: чума, оспа, холера, тиф, желтые лихорадки, малярии и весь букет вирусных инфекций распознать которые не могли до ХХ века. Вымирали целые города, страны, спасения не было.

Почти не было. Античное memento mori[278] становилось все актуальней. Разрасталась катастрофичность сознания, заставляя настороженно прислушиваться «и нет ли где чумы, войны или прочей новизны». Что уж говорить о «болезнях цивилизаций»?

Чтобы не делал человек, как бы не исхитрялся обмануть Природу (в том числе, если, ни прежде всего — обмануть свою внутреннюю природу) ничего не может поделать с законом формирования собственного облика болезнями. Вчера это были одни недуги, сегодня иные. Завтра, наверняка, придут третьи.

Жизнь человека, прежде всего будет формировать не искусственная среда обитания, но Смерть и Болезнь. Мудрые вещи, ибо комфорт, сытость, достаток, нега — вещи тупые как свиная кормушка. Впрочем комфорт цивилизации ведет к гиподинамии и ожирению самым распространенным болезням свиней в свинарниках, равно основным недугам стран «золотого миллиарда». Человек словно специально делает из себя подопытное «резервуарное животное». Впрочем, речь все равно о болезнях, что и впредь будут формировать облик биологического вида, которому не грозит диагноз: Propter vitam vivendi perdere causas[279].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Causas vivendi[280].

Вряд ли жизнь на Земле зародилась и развивалась вопреки действующим во Вселенной законам. Скорей наоборот: этим законам следуя и подчиняясь. Ergo: Жизнь на Земле закономерность, частный случай общего правила жизни космической.

Смысл жизни отдельного человека не понять до конца не поняв предназначения Человечества, которое, в свою очередь, нельзя понять не зная роли Земной Жизни в Жизни Вселенной. Так можно спокойно рассуждать до гегелевской «дурной бесконечности».

В конце концов зачем человеку знать для чего материи самоизменяться, для чего вселенскому механизму понадобилось превращения простых элементов в сложные молекулы посредством явления под названием Жизнь? Для чего в Жизни из неживой материи возникает живая, для чего в живой материи все больше накапливаются информация и разумность? Вполне достаточно на сегодня знать что жизнь — закон природы вроде периодической таблицы элементов.

Открытый космос не самая лучшая среда для развития и прогресса жизни. Для эволюции нужна относительно изолированная от Космоса капсула, инкубатор вроде планеты Земля. Возможно, локальную цель Жизни можно найти в простом объяснении теории витализма: для объяснения жизни достаточно факта ее наличия. В поиске смысла жизни после чирканья бритвой Оккама остается только сама жизнь.

Но дьявол живет в деталях: Жизни свойственна агрессия, проникновение всюду и дальнейшее развитие, усложнение, эволюция. Может цель Человечества распространять Жизнь в нашем уголке Галактике? Еще Циолковский мечтал о заселении других планет Человеком. О «Разумной Вселенной». Как иначе затащишь человека в Космос, не посулив ему райские кущи?

Все может оказаться гораздо проще. Для запуска простейшего крошечного спутника на орбиту понадобилась не только огромная сложнейшая ракета, и все остальное, ее создавшее: наука, промышленность, весь «прогресс человечества». Так и для того чтобы закинуть на другие планеты даже простейшие одноклеточные существа необходимо пройти весь путь эволюции, обзавестись разумом, дойти до современного состояния цивилизации. Начать засылать спутники и исследовательские корабли на иные планеты.

Человеку лестно ступить на иную планету, но раньше него там уже оказались простейшие. Пусть уверяют будто все космические аппараты перед запуском прошли тщательную санобработку и полностью стерилизованы. Вряд ли кто-то до конца поручится, что в опустившемся на Марс или Венеру аппарате нет ни одной споры какого-нибудь вируса или иной законсервированной формы жизни. Наверняка кто-то проявил халатность и «допустил» на борт этой консервной банки десяток-другой бактерий или вирусов чихнув в неположенном месте, поскольку почувствовал начало инфлюэнци, подсознательно представив себя Господом Богом в третий день творения.

Пример подобной «халатности» обнаружен в 1969 году экипажем «Аполло –12» на Луне. За два года до этого на спутник Земли был отправлен исследовательский зонд «Сорвейер» пролежавший в лунном кратере в полном вакууме при температурах от –160 до +12 °C. С «Сорвейера» астронавты сняли телекамеру и возвратили ее на Землю. Каково же было удивление ученых, когда внутри камеры они обнаружили споры бактерий вызывающих насморк. Высаженные в чашки Петри бактерии успешно размножились. «Организатором «нечаянного эксперимента оказался простуженный сборщик телекамеры «Сорвейера».

Для зарождения жизни в «стерильной среде» вполне достаточно даже не споры или клетки, а всего-навсего обрывка ДНК или двойной РНК которых на «стерильных» космических аппаратах в избытке.

Помимо «сорных» (случайно попавших) микроорганизмов и спор на спускаемых аппаратах полно органики: синтетика парашютов, изоляция, резина и пластик внутренних уплотнителей и амортизаторов посадки, платы микросхем, органо-металлические и прочие сложные соединения, использующиеся в приборах и так далее. При производстве этих материалов практически невозможно избежать занесения в них микроорганизмов, не говоря о частицах ДНК и РНК. Эти материалы могут послужить «питательными консервами» для первичного размножения элементов земной жизни на иной планете или ее спутнике.

Недавно американские астрономы обнаружили в атмосфере Венеры крупные устойчивые капельные образования, объяснить стабильность которых нельзя иначе как существованием макромолекул. Ergo: на Венере есть жизнь. В расчетах не принимается во внимание почти четыре десятилетия прошедшие с посадки первых исследовательских аппаратов на Венеру. Возогнанные в верхние слои атмосферы, состоящей почти целиком из углекислого газа — питательной среде фотосинтеза на Земле — посланники земной жизни могли размножиться в поясе «комнатной температуры», тем самым «сэкономив» для развития жизни на Венере пару миллиардов лет эволюции.

На Венере есть основной питательный элемент — углекислый газ. Температура верхних слоев атмосферы в области тропопаузы от минус 4 °C и 10–15 км вниз пространство температур до +10 °C. Ближе к поверхности температура стерилизации: более 45 °C. Скептики утверждают, что для зарождения жизни на Венере очень мало воды — 0,05 %. Однако, учитывая высокую плотность атмосферы — до 100 атмосфер у поверхности и ее высоту 70 км суммарно воды там не меньше чем в атмосфере Земли. По земным меркам почти стопроцентная влажность воздуха.

Занесенная с Земли ДНК может пролежать на Марсе миллион лет пока не настанут благоприятные условия. С точки зрения Вселенной миллион земных лет не срок, а споры — существа очень терпеливые. На Земле пробуждаются споры вирусов, пролежавшие в толще земли почти три миллиона лет.

Если бы человеку вздумалось заселить необитаемые планеты, он наверняка что-нибудь напутал измышляя будущие флоры и фауны, выводя и клонируя новые виды микроорганизмов которые погибли бы. А так — невзначай — на иные планеты попадают только самые стойкие микроорганизмы способные пережить все трудности межпланетного перелета «зайцем», поскольку смогли обмануть хитроумных ученых «стерилизовавших» межпланетные исследовательские аппараты.

Человеку кажется, будто его предназначение нести Разум в глубины Вселенной, что sapiens dominabitur astris[281]. Оказывается Жизнь интересует лишь земная пыль с кодами ДНК и РНК прилипшая к башмакам его скафандра ступившим на иные планеты. «Маленький шаг одного человека, огромный скачек всего человечества». А каков скачок для микроорганизмов? Пока теоретики рассуждают о панспермии, практики освоения космоса успешно панспермией занимаются, материализуя двусмысленное: «засевать семенем» материнскую почву. Для осеменения и развития плода нужна более или менее пригодная среда, почва, то есть «мать», и споры Жизни, то есть «отец». С точки зрения «абстрактного витализма» человечество понадобилось чтобы вытолкнуть в просторы космоса споры жизни развившейся в земном инкубаторе. Что происходит с высеявшим споры грибом или с отметавшим икру лососем известно всем. Лучше уподобиться дереву разбрасывающему семена. Пусть после опадания созревших плодов дерево болеет, теряет листву, переживает зиму. Но хоть есть надежда, что придет весна, набухнут почки, расцветут соцветия. Печально если наше нынешнее положение упадка окажется «гниением лосося» и придется долго ждать, когда икринки станут рыбой в океане Космоса.

Лучше думать что Человечество слилось в единый земной театр «деревни del’arte», что теперь жаждет приобщиться к вселенской жизни, посмотреться в зеркало других миров, чтобы ощутить себя захолустьем «галактической провинции», а потом расти и расти до размеров мегаполиса Универсума…

Остается «пустячок»: выяснить, зачем Вселенной Жизнь. Ответ на этот вопрос тоже может показаться слишком простым. Но известен философский парадокс: у Жизни не может быть сложно-абстрактной задачи. Если цель есть, то ее можно объяснить на пальцах.

Достаточно давно и достаточно быстро люди выяснили, что движение светил подчинено жестким законам. Большие массы неживой материи существуют словно заведенные игрушки подчиненные жесткой казуальной последовательности. Жрецы могли предсказывать затмения, смену сезонов года, Кеплер исчислил траектории вращения планет. Сегодня школьник старших классов в состоянии рассчитать скорость разбегания галактик или мутации красных гигантов в белые карлики. Приблизительно… Столь же успешно вычисляются взаимодействия на уровне атомов и элементарных частиц вроде электронов. То есть все что черпает энергию на элементарном уровне подчиняется элементарным физическим законам.

Конечно не все так просто. Большинство частиц мельче атомов, протонов, нейтронов и электронов для современной науки темный лес, несмотря на прорубленные широкие просеки ОТО — Общей теорией относительности Эйнштейна или квантовой теории, равно «теории струн». Тем не менее никому из физиков не придет в голову предполагать сколько-нибудь разумные проявления в поведении микрочастиц или физических полей. «Физике не нужна жизнь». По ныне признанным истинными физическим законам Вселенная однажды родилась из Большого Взрыва и столь же закономерно однажды сожмется в единую точку. Здесь уместно вспомнить утверждение зоологов, что человек «нелогичен» в биосфере Земли. Что земной биоценоз может превосходно обойтись без человека.

Таким же взглядом человек смотрел тысячи лет на океан и называл его «безжизненной стихией», созерцал биение волн о скалы, на ураганы, шторма, ветры думая, что этот бескрайний и безжизненный мир невероятно далек от жизни и может обойтись без нее. Что Океан, как и Космос, существовал до появления жизни и останется таким же если жизнь исчезнет вовсе. Человек пребывал в этом убеждении до поры, пока ученые не доказали что современный состав океанских вод и земной атмосферы есть продукт сотен миллионов лет эволюции и без жизни вообще существовать не может. Разумеется и чисто физические законы формируют его температуру и соленость. Но в глобальных масштабах океан как огромный резервуар жидкости без жизни существовать не может. Слишком малый разброс температур от замерзания до испарения.

Несметный рой существ желающих выжить называемый «биосферой Земли» неустанно трудятся удерживая температуру на поверхности планеты в пределах пригодных для жизни. Чтоб колебалась от минус 50 до плюс 50. Иногда чуть больше, иногда чуть меньше. Чтобы Мировой Океан не обратился в сплошной ледяной панцирь или в горячий пар. С точки зрения физики Океан может обойтись без жизни, как и Космос. Но не обходится. Логично предположить, что и космос без Жизни существовать не может.

Объективности ради следует отметить, что однажды мировой океан все же замерз. Поверхность Земли покрылась сплошным ледовым панцирем. От белых льдов отражались лучи солнца, коэффициент поглощения тепла упал. Тогда «выручили» вулканы — давление льда на земную кору возросло, усилилась вулканическая активность, выброс пела и углерода в атмосферу. Льды почернели, начали поглощать тепло и растаяли. Жизнь пережила оледенение в простейших формах, в виде вмороженных в лед одноклеточных водорослей и иных простейших

Что с точки зрения физики отличает живую материю от неживой? Живая материя черпает энергию не из элементарных реакций, даже не из простейших химических, но из сложнейших биологических процессов на уровне макромоллекул. Очень сложный путь. Но для чего он?

Приобретая сложность строения и функционирования живой организм приобретает вариабельность. Если брошенный камень полетит подчинясь только векторам силы и при достаточном мастерстве бросающего попадет точно в цель, то выпущенный из той же руки воробей совершит невероятные кульбиты. Птица сама определит свой полет. Основываясь на опыте зоологии можно примерно определить направление в котором воробей предпочтет улизнуть, но точно предсказать его траекторию невозможно.

И в этом — ответ. Жизнь может управлять материей. То, что А.А. Ляпунов определил как главную функцию жизни: «управление» (см. И.С. Шкловский «Вселенная, Жизнь, Разум» М. 1987. стр. 139). Направлять движение массы не по жестко детерминированном вектору, но в любую сторону. Подчиняясь не только вероятности или законам хаотичности, притяжению тел и отталкиванию равнозаряженных частиц, но разумному или инстинктивному решению. Даже двигаться навстречу потоку.

С усложнением форм жизни в них все больше преобладает элемент разумности. В нашем случае это возможность управления неживой материей. Мамонт мог сдвинуть камень весом в центнер. Человек может в одиночку управлять кораблем водоизмещением в сто тысяч тонн, пересечь на нем океаны и привести его в назначенный порт или в зависимости от обстоятельств развернуть махину обратно. Человек смог выбросить куски металла на орбиту Земли, на другие планеты, даже зашвырнуть их за пределы Солнечной системы. Смог опустить исследовательские аппараты в нужной точке иных планет и заставить самобеглых роботов совершать необходимую ему сложную работу.

Ergo: увеличение жизни увеличивает возможность управления материей (равно энергией и потоками информации) не по «элементарным» законам, а по законам разума. Умножение разумности жизни увеличивает как объем, так и расстояние этого управления в геометрической прогрессии. Следовательно рост и развитие жизни во вселенной ослабляет действие элементарных физических законов в пользу разумного управления веществом.

Еще в конце ХIХ века ученые обнаружили два основных прямо противоположных закона материи: «неживая материя» существует по закону возрастания энтропии, живая — росту полезного потенциала. Отсюда следует что с развитием Вселенной «власть» и энергия неживой природы будут дисперсно рассеиваться, а соответствующие признаки живой материи возрастать до качественного скачка образования «Живой Вселенной».

В отдаленной перспективе умножение Жизни Вселенной может привести к разумному управлению основной массой вещества Вселенной. Аналогично положение с информацией во Вселенной. «Элементарная материя» не может накапливать, хранить, перерабатывать и использовать большие потоки информации. Хотя таких возможностей у неживой материи больше, чем сегодня это может представить себе человек. Ведь всякое излучение, волна, атом, молекула в их взаимных сочетаниях есть несметное возможность хранения информации.

Однако такая информация подобна цепной реакции: активируется только при непосредственном контакте. Сама по себе информация только признак того или иного качества вещества или энергии. Качественное ее преобразование, многоуровневое, многомерное использование возможно только живым существом, а качественные скачки — только посредством усложнения форм жизни и разума. Образно говоря: «материя следует математическим формулам (законам Природы), а человек сознательно прилагает формулы к материи». Поэтому Жизнь нужна Вселенной еще и как «глобальный компьютер» для управления потоками информации.

Но если Жизнь управляет материей и информацией, стоит ли тогда говорить о схлопывании вселенной в одной точке? Ведь жизнь такова, что всегда хочет выжить и размножиться. Очевидно, что не бездушные и бездумные светила а только Жизнь может разумно протестовать против перспективы своей гибели и всеми силами будет стремиться оттянуть свой конец. Сделать так чтобы он никогда не наступил.

Если это не так, то зачем вселенной Жизнь? В самом деле? Зачем, после долгого и многотрудного процесса расцвета жизни на Земле, жизнь породила человека? Существо истребительное для жизни, созидающее только мертвые искусственные формы. За последние столетия человек ополовинил разнообразие видов на Земле, истребил флору, обратил в пустыни обширные районы, создал сотни опаснейших производств отравляющих все живое вокруг, а уж на ниве изобретения разнообразных орудий самоистребления дошел до крайней точки, поставив под сомнение саму Жизнь на Земле[282]. С точки зрения земной жизни появление столь истребительного вида нелогично и деятельность его довольно быстро пресеклась бы благодаря законам регуляции биоценоза….

Если не принимать во внимание, что Жизни научно-промышленные потенциал человечества необходим для создания и запуска во Вселенную хорошо укупоренных в металл спор жизни. Большая часть прогресса цивилизаций, большинство войн, гонка вооружений оказались нужны, чтобы в конце концов жизнь смогла распространяться на космическом уровне. Пока только в пределах Солнечной системы.

Этим же доводом можно объяснить кажущуюся необъяснимой иррациональность мировых войн и прочих социально-тектонических процессов. Сотням миллионам одержимых представлялось, будто они идут на смерть за племя, род, за родину, за бога, за всеобщую справедливость и равенство, за идею, за землю, за семьи, за право жить своему потомству. С их точки зрения, их социума, государства, религии, идеологии так оно и представлялось — конечной истинной, summa summarum[283]. Однако локальной цели придавался конечный высший смысл.

Цели оказались великими иллюзиями, вселенским обманом Жизни с целью заставить эгоистичное животное — человека совершить Великую Работу. Надо признать, Жизни это удалось. Все остальное: наша жизнь, страдания, взлеты духа, возвышения культуры, прогресс цивилизации, искусства и прочие достижения, равно несчастья, беды, великие катастрофы — только внутренние процессы жизнедеятельности, самоорганизации и самодвижения. К вселенским задачам имеющее весьма далекое отношение. Как мы будем жить, умирать, размножаться для Жизни мало значимо, подобно тому как неинтересен обществу процесс дефикации отдельного человека. Пошлет ли в космос аппарат коммунист или капиталист, демократ или диктатор, буддист или мусульманин — не все ли едино? Лишь бы запустил.

И запустили! Пока свое первое задание человек выполнил. К чести Человека следует отметить что в моменты, когда его охватывало исступление истории, когда чувствовал что деяние его имеет космическую значимость, все таковым и являлось. Внутри человеческого сознания на самом глубинном уровне присутствовал самый высший рациональный смысл — смысл Жизни, с точки зрения замкнутых эгоистичных систем делавший все его поступки «иррациональными».

Если рассматривать все процессы происходящие с человеком и обществом под таким углом зрения, то столь критикуемый автором современный взлет генетики вполне логичен. Жизнь на Земле прошла «жесткую» стадию выживания и развития. Созрела чтобы распространить свои споры в космос. Следовательно «борьба за выживание» в земных условиях теряет прежнюю актуальность, раз земная жизнь уже «отметала икру» и вступила в следующую стадию метаморфоза. Наступает «мягкая» фаза, стадия эластичности. Как обычно, необходимый вроде бы для земной жизни процесс, на самом деле предназначается вовсе для иных целей. Подобно тому как ракетная техника решала прежде всего чисто земные стратегические задачи — доставка на дальние расстояния атомных зарядов. Исследование космоса было завуалированной гонкой вооружений.

Для распространения жизни в космосе, для жизни в космичеких аппаратах и на иных планетах нужны совсем иные биологические виды, нужен совсем иной человек с совсем иными свойствами. Космонавты пока только адаптируются к космической жизни, Космосу нужен человек способный там ОРГАНИЧНО существовать любое время. В том числе воспроизводиться. И разумеется ТАМ человеку нужна совсем иная «окружающая среда». Так же само собой разумеется, что, суровые условия космоса «весьма затруднительны» для естественного отбора. Как во времени так и в пространстве, и в «предлагаемых обстоятельствах». То есть на «естественное течение процессов» по мутации, отбору, воспроизводству видов не хватит ни времени, ни ресурсов, и сама среда жестких излучений будет тому препятствовать.

Поэтому основные эксперименты по выведению новых видов, вообще новых форм жизни ставятся на Земле и лишь иногда на околоземной орбите в условиях невесомости. Сложно представить сколько еще предстоит сделать генетикам для успешного решения подобных задач. Мы только в начале пути, поэтому слепы словно котята на ощупь по слабым звукам и запахам отыскивающие путь. Предстоит еще прозреть и увидеть все в истинном свете. Пока человек может тешить себя надеждой, что бум генетики нужен «исключительно для улучшения условий жизни простых обывателей». Заодно обывателя можно уверить, что все «неудачные» плоды генетических экспериментов можно безболезненно «сбросить» в космос, как в бездонную помойную яму.

Насколько велик потенциал человека для овладения Космосом? На первый взгляд ничтожен. Однако стоит присмотреться к истории роста человеческого потенциала.

Овладение стихией огня подняло человека на невиданный прежде энергетический уровень, сделало из проточеловека собственно homo sapiens. Энергии горения хватало человечеству на тысячелетия пока не пришло время создания цивилизаций. Тогда человек принялся за освоение «энергий воздуха, воды и плоти», то есть ветра, рек и тягловых животных. На каждом этапе прогресса человек овладевал и использовал необходимый ему энергетический потенциал, пока не подходил к очередному энергетическому кризису. Наступил черед «энергии земли» — ископаемых углеводов. К ним прибавилась энергетика «стихии Солнца», хотя бы для выпаривания соли. Наука дала в руки человека энергию химических и физических процессов, невероятно усложнила череду превращений форм энергии, создав «всеобщий эквивалент» цивилизации электричество, в противовес прежнему — выработке тепла. Ещё сто лет назад казалось невозможным зажечь рукотворное солнце или достичь иных планет, даже Луны. Сегодня это реальность середины прошлого века, пошлая обыденность на фоне все увеличивающейся мощи технологической цивилизации.

Однако еще в древности в умах людей сидела уверенность, что при большом желании человек своей волей может повелевать не только ветрами и дождями, но движением планет и светил. То есть солнц. Откуда такая уверенность? От незнания? или от интуитивного понимания своей цели во Вселенной. Если предположить что наша цивилизация находится только в самом начале пути, то через какую-нибудь сотню лет она может научиться высвобождать и управлять энергией не только атомных бомб, но гораздо более мощных источников. Сдвигать орбиты планет. В далекой перспективе (еще сто или тысячу лет) научится не только черпать энергиею Солнца, но управлять светилом. Почему нет?

«Овладение энергией атома» в середине ХХ преподносилось чуть ли ни как главное достижение цивилизации, став источником нескончаемых восторгов и надежд, открыв новые горизонты и невероятные перспективы.

Через полвека есть над чем призадуматься: в боевом виде атомная энергия неприменима поскольку самоубийственна. Как источник энергии для движителей ее применение весьма проблематично: гражданские проекты из-за повышенных условий безопасности, технологической сложности оказались нерентабельными и потому себя исчерпали. Атомные ректоры — «движки» остались только на подводных лодках и сверхкрупных боевых кораблях, поскольку в этой области военный эффект доминирует над экономическим. Последние гражданские ледоколы подобно динозаврам доживают свой век.

Остается атомная электроэнергетика. Несмотря на то что в некоторых странах она вырабатывает большую часть электроэнергии, бурный период ее развития остался позади. Её доля в мировом производстве электроэнергии ничтожно мала, особенно по сравнению с возможностями, легко может быть покрыта за счет рационализации потребления энергии развитыми странами. Особых земных перспектив у атомной энергетики пока нет. Почти 60 лет ученые пытаются получить управляемый термоядерный синтез. Тщетно!

Так для чего нужна атомная энергетика? Создается впечатление что человечество держит ее «про запас». Отчасти по инерции прошлых десятилетий, отчасти из сознания что «прогрессивно». Опасность новых Чернобылей сильно подрывает эту уверенность. Накапливается множество радиоактивных отходов с которыми мечутся по всему свету, не зная где пристроить. Непредвзятым взглядом процесс выглядит иррациональным. Таковым и является с точки зрения «человечества для себя». Если учесть что человечество как форма жизни существует для овладения и управления материей, энергией и пространством, организация потоков информации — в конце концов временем — все встает на свои места.

Временем в том числе. Поскольку все время которое мы имеем это время от Первичного Взрыва до Конечного Сжатия Вселенной в одну точку. Если Жизнь сможет хотя бы притормозить этот процесс, то овладеет самым главным временем — Временем Жизни Вселенной. Отсюда следует вывод о тотальном проникновении смысла жизни во все живое: каждое движение любого живого организма сливается в итог движений жизни, в свою очередь изменяя ток времени во Вселенной. Сначала в микроскопических масштабах, те мне менее. С прогрессом космической жизни все прежние движения сложатся в глобальные космические процессы. Ни один вирус на земле, не говоря о более сложных формах, не прожил и секунды понапрасну.

Следующий логический ход: возникновение и развитие двусторонней связи между живой и неживой материей. В настоящее время жизнь представляется человеку иждивенцем, черпающим солнечную энергию и земную материю нечего не отдавая взамен. При переходе на иной уровень, Жизнь-человек будет куда бережливей относиться к источникам своего самовозобновления, как подросшие дети начинают заботиться о стареющих родителях. С разбеганием галактик, со все большим расширением Вселенной, ростом энтропии, равно и с увеличением жизненной массы потребность в источниках энергии будет только возрастать, а отношение к ним становиться все более бережным. Из «коммунистического» представления о безграничном ресурсе, отношение к светилам станет все рачительней. Как и ко всем иным ресурсам, в том числе материи. Расширение Вселенной (если оно существует именно в том виде каком видят его современные физики) увеличивает расстояние между всеми объектами вселенной, делая их все более удаленными друг от друга. То есть более труднодоступными с точки зрения космической цивилизации привязанной к центру своего зарождения. Энергетический кризис, всевозрастающий дефицит ресурсов вполне объективная данность для всего Космоса, для всех космических цивилизаций само существование которых даже не подтверждено

Если это так (а это, скорей всего так), то почему астрономы до сих пор не обнаружили «животной аномалии» в поведении Космоса?

Проще всего сказать, что не искали[284], или искали в недрах Вселенной нечто подобное цивилизации земной. Вряд ли иная цивилизация, иная жизнь испытывающая постоянный дефицит ресурсов, в том числе энергетических, потратить их на хаотическое излучение в поисках «братьев по разуму».

Отсюда еще один вывод: если существуют цивилизации вступившие в двухстороннюю связь со своими светилами, даже галактиками, то должны достичь столь высокой степени управления, что для цивилизации земной они все равно, что боги. Если это так, то, стало быть «Бог есть»… и так далее.

Ну что ж! в любом случае инопланетяне — материальные боги подобные олимпийцам. Даже более того. Земная цивилизация в ее зачаточной стадии для более развитых никакого интереса не представляет, поскольку по своим возможностям земляне для них не более чем травинка для человека. Равному нужен более-менее равный.

Большое поле засевается десятками миллионов семян, из которых прорастают только миллионы. Не станет же человек рассматривать каждую из миллиона травинок. Мы — земляне, лишь прорастающее зерно, возможно — созревший колосок «мыслящего тростника». Такая обыденность во вселенной, что развитые цивилизации наступят на нас своим башмаком и не заметят. «Примнут космической бутцей, играя в футбол мячами-светилами». Возможно, посчитают «естественной убылью» если им вздумается переметить одну-другую звезду в окрестностях солнечной системы.

К счастью, пока это только фантастический домысел, хотя именно он за последние полвека наиболее пристально рассмотрен со всех сторон фантастами, учеными, даже философами

Подачу сигналов о своем существовании неведомо кому можно объяснить только первоначальным всплеском юношеского энтузиазма цивилизации перерастающего в бездумный альтруизм. «Знайте люди — я есть!». Все равно что расписываться на заборе. В нормальной жизни большинство безадресных радиосигналов начинаются с «SOS». Есть правда загадочная секта радиолюбителей, посылающих сигналы друг другу без содержания. Только позывной.

Посыл сигнала только первая, незначительная часть дела. Установление канала связи потребует на порядок больших затрат энергии, физический контакт — увеличения расходов, в том числе и материальных, еще на несколько порядков. Однажды установленную связь разорвать будет не так уж легко.

Постоянная поддержка космической коммуникации потребует ресурсов, которых сегодня в распоряжении цивилизации «Земля» просто нет. Иные цивилизации следует искать не по резкой вспышке излучения в радиоспектре, скорей наоборот — там где энергия поглощается (накапливается) преобразуясь в живую материю.

Только неразумные homo sapiens sapiens могут приходить в ужас от «парникового эффекта», хотя очевидно, что его следует использовать, для того, для чего и существуют парники — для ращения зеленой массы. Для «озеленения пустынь», увеличения биомассы флоры и фауны. Всей белковой биомассы в том числе суммарной биомассы человечества. Стоит поставить перед собой такую задачу, а уж возможностей у современной цивилизации хватит. Соответствующий переход диоксида углерода из летучего состояния в органически связанное естественным образом уменьшит разогрев атмосферы.

Никто же не ставит себе столь глобальных задач, они в недавнем «светлом коммунистическом прошлом» человечества. Теперь все грезят «войной за ресурсы», за чистую воду, нефть и прочие углеводороды. Хотя углерода из земли выкопали за последние сто лет, хватит озеленить не то что все пустыни, но и горы, ледники и шельфы. Углекислого газа наструили столько, что хватит на двойной или тройной объем к сегодняшнему уровню фотосинтеза, только знай себе дерева сажай. Так нет же! Мы энергию не столько поглощаем, сколько растрачиваем понапрасну. Параллельные разговоры о «глобальном потеплении» и грядущем «энергетическом кризисе» вообще парадокс поскольку в сущности говорят об одном и том же — энергии.

В момент большого взрыва не существовало даже элементов типа водорода, не говоря о более сложных атомах. Пусть они сформировались в первые секунды, однако, до появления звезд и галактик прошла еще уйма времени. Черед зарождения жизни пришел гораздо позднее — только сейчас по космическим меркам. Возможно мы вообще первые. Но можно с уверенностью сказать: «не последние!». Что там будет позже, точнее предсказать сложно, но что Вселенная будет оживать, пока не превратиться в «Живую Вселенную» можно говорить с большой долей уверенности. Причем независимо, сохранится ли жизнь на Земле или нет.

У Жизни поистине вселенские задачи, у жизни земной — пока только земные и околоземные. Хотя земляне сегодня считают планеты солнечной системы своей собственностью и еще совсем недавно ставили задачи их освоения и заселения. Теперь как-то подзабыли о заселении других планет, вновь увлекшись радостями жизни и внутренними конфликтами. Теперь не заманишь на Марс западного человека, пообещав ему 10 лет испытаний. Дома комфортней. Парадокс: на Марс может полететь только американец или европеец — у прочей бедноты средств не хватит, но западные люди лететь как раз и не хотят.

Рано или поздно логика жизни вытолкнет с Земли не только споры жизни в космос, но и самого человека. Придется человеку реализовывать свои дерзкие планы. Хочет он того или нет. «Жизнь заставит».

В представлении о строении вселенной большинство взглядов сводится к двум взаимоисключающим логическим полюсам, условно отражающих извечный вопрос о конечности и бесконечности вселенной, отдаленно напоминающем спор о первородности курицы или яйца. Здесь сталкиваются не столько научные истины сколько различные мировоззрения. Для библейской цивилизации базисным является постулат о конечности мира: «все рожденное погибнет». Соответственно вселенная ограничена в своих размерах и времени существования.

Противоположный «восточный» взгляд (даосизм): все в мире есть только превращение Дао. Бесконечное и безвременное, только всегда изменчивое. В физике подобные «ориентализм» преломился в закон Ломоносова-Лавуазье: «Ничто не возникает из ничего».

Истоки таких подходов возникли из наблюдения «социальной вселенной» — действии вселенских законов в социокосме. Устройство социума, его императивы порождают свои логики, в том числе логики познания мира, и строительства его моделей. Куртину мира. В той мере насколько социкосмические законы соответствуют космическим, настолько модель мира получается достоверной. Но в иных аспектах картины мира малодостоверны.

На практике (т. е. в научных теориях) это означает появление взаимоисключающих концепций. Так Общая Теория Относительности (ОТО) полностью противоречит квантовой теории. Что не мешает на основе обеих теорий делать далеко идущие выводы, и, что самое удивительно, разрабатывать успешно работающие технологии. Например, изучения и освоения космоса.

Подобное противоречие при остром соперничестве двух основных и десятков менее известных концепций не позволяет создать единую современную единую картину мира. И, в свою очередь, определить место в ней Жизни и Разума. Более того постоянны вполне разумные на первый взгляд доводы: «Пока не ясно строение Вселенной, хотя бы приблизительно, то нет смысла искать смысл жизни. Сначала надо понять основы, потом уж заниматься «частностями».

Таким образом постижение смысла своего существования ученые относят на неопределенно далекий срок, лишая остальное человечество всякой надежды определиться с целями пребывания в этом мире, соответственно строительства сверхстратегических прогнозов и планов. За подобными утверждениями угадывается извечный научный эгоизм: «Мы — главные в этом мире, поскольку это мир научного прогресса. И нам решать когда остальному человечеству стоит призадуматься.

Если человечество хочет ускорить процесс, пусть не скупиться на широкомасштабные исследования Вселенной и материи. Пусть признает нас главными и вознесет на пьедестал, мы будем удовлетворять свое собственное любопытство за общественный счет».

Им просто — для ученых увлеченных исследованиями, осмыслением результатов, разработкой технологий и пожинанием плодов прогресса вопрос об их конкретном смысле жизни не стоит.

С точки зрения логики в вопросе о контраргументах к осмыслению картины миры скрыто известное лукавство диалектики: картина мира постоянно меняется. Начиная от плоской Земли и споров на чем она зиждется: на трех китах или черепахе, до революционного переворота круглой Земли. От геоцентрического к гелиоцентрическому Космосу, далее к корпусу современных теорий. Закономерный процесс скрывает нежелание отвечать на главный вопрос здесь и сейчас, откладывая его решение на потом.

Удивительно, что несмотря на противление, немало людей находят ответ, подобный ответу автора сего раздела. Стругацкие попытались вообразить нечто подобное в романе «За миллион лет до конца света», насколько удачно у них получилось — вопрос иной. Важна гипотеза. Любопытно, что очень часто к подобной идее приходят интуитивно, на основе не научных или логических построений, а эстетических формул и чувства прекрасного. Например мнение Тонино Гуэрро о смысле жизни таково: «Мы живем в прекрасном, удивительном мире, которому грозит разрушение. И задача людей помогать этой прекрасной Вселенной сохранить красоту и становиться еще прекрасней». Возможно каждый из нас однажды слышал нечто подобное. Или метафизичекий подтекст фрески Диего Риверы «Труд и капитал» уничтоженной миллионером Фордом и вновь восстановленной. И еще сотни, тысячи примеров таких «намеков». Если сам поймешь смысл жизни, то начинаешь замечать что знание о нем имеют тысячи людей.

Но лучше иных прочих о смысле жизни знает писатель Михаил Веллер, четко сформулировавший основные постулаты его поиска и конечные максимы. Его труды опубликованы на изломе тысячелетия: «Все о жизни» — 1997, «Кассандра» — 2003 г. За что ему нижайший поклон. К сожалению, «просвещенная публика» высокомерно игнорирует подобные откровения поистине планетарного уровня. К сожалению, эти труды не попали руки автора при написании данной книги.

В следующем логическом приближении картины мира сводятся к решению уравнения Пуанкаре: «шарик» или «бублик». В первом случае необходим изначальный толчок — «взрыв» в бесконечно малой точке с последующим разлетом материи в разные стороны. Примерно таков взрыв в вакууме или околоземном пространстве. В таком случае существование Вселенной складывается из соотношения центробежной и центростремительных сил.

В модели «бублик» (или «кольцо») нет рождения и гибели Вселенной. Она существует в динамическом равновесии. Первоначальный взрыв разделен на множество спорадических процессов: сотни галактик гибнут затягиваясь в черные дыры, одновременно возникают сотни новых из тех же черных дыр истощенных пульсарным излучением. Для большей гармоничности вводятся полюса видов материи: материя и антиматерия, когда исчезновение одного порождает соответственное количество другого. Вернее, вещество исчезает вовсе превращаясь в энергию, а как связать материю-энергию знают даже школьники. Практически полное описание даоской монады «Тай-и» более известной как «знак инь-ян». Не случайно Нильс Бор избрал ее эмблемой своего рыцарского герба.

Описание обоих случаев здесь дано весьма схематично, поскольку автора интересует не конкретно физика вселенной, но взгляд человека на ее модель. Очевидно что в первом случае присутствует «акт творения» и, как логическое следствие — акт наделен неким смыслом, пусть и трансцендентным. Именно для него в первую очередь и выведена данная гипотеза «смысла Жизни».

Второй случай отражает как раз «бессмысленность» бытия вселенной, ее неизменность и неуничтожимость. «Раз нет начала так не будет и конца, следовательно нет никакой особой цели существования. Есть только формы этого существования».

Столь ли противоречат друг другу обе концепции?

Череду существования времен система «шарик» описывает как пульсацию вселенной от первовзрыва до максимального расширения и конечного сжатия в одну точку, за которым должно следовать повторение процесса. Таким образом вся жизнь космоса во времени представляется как снизка одинаковых бусин без начала и конца. При желании, если процессы тождественны, то их можно закольцевать в круглое ожерелье с любым количеством «бусин» — при бесконечном их значении кривизна такой окружности будет стремиться к прямой линии.

Достаточно свить две нити таких «бус» в спираль и «бусины» соседних ниток лягут в шахматном порядке: максимум расширения одной будет соответствовать точки сжатия другой. Как видим, развивая логику каждой из схем нетрудно придти к их тождеству.

Проверьте себя в построении иных абстракций, например пульсацию вселенной обратите по принципу «вывернутой перчатки». Если не нарушать логики, то и здесь «шарик» перейдет в «бублик».

Конечное тождество обеих моделей возникает несмотря на разность мировоззренческих моделей, поскольку в глубине своей обе схемы строения вселенной основаны на единой методологии западной науки — «дуализм» (полярность). Соответственно логика развития моделей сходна, отсюда подобие результатов. (Собственно, никакой иной науки (опричь теологии), кроме «западной» сегодня не существует).

Модель автора несколько отлична от обеих схем. Полагая в основе своей одну из моделей (или вариант другой) появления Вселенной вследствие Большого взрыва в ее будущее вносится принцип неопределенности — возможность ее развития по иным сценариям. И эти сценарии в целом предсказать возможно на основе законов эволюции живой и социальной материи в сопряжении с законами физики и астрономии.

Правда подобная модель уязвима для релятивистской критики: «не будет ли меняться представление о смысле Жизни в зависимости от изменения наших представлений о строении Вселенной, «колебаться вместе с генеральной линией Партии»?

Надо сказать, что они всегда колебались — взять хотя бы религиозную модель. Впрочем, этап за этапом подобные представления все более кристаллизовались, становясь независимыми. Что такое взгляд ХIХ века о роли человека как «преобразователя Земли» как не частный случай общего воззрения. «От частного к общему», однако методология уже мало меняется. Так недавние подсчеты доказывают, что никакого замедления разбегания Вселенной после большого взрыва не наблюдается, наоборот галактики удаляются друг от друга все быстрей и быстрей. Что меняет это в цели жизни? Почти ничего — значит она существует, чтобы этот разбег замедлить и остановить. То есть вообще дать толчок к подспудному процессу. Однажды найденный принцип становится универсальным.

Если мы первые или «почти первые» то расцвета Жизни во Вселенной стоит ждать в момент ее максимального расширения. Что произойдет потом, какова станет Жизнь и сама Вселенная, удастся ли Жизни навязать свое управление «элементарным» процессам во Вселенной пока можно только фантазировать. Хотя… фантазия самый главный элемент в прогрессе человека.

Фантазии — фантазиями, но они лишь первоначальный этап мозгового штурма. Если принять посылку за разумную основу, то легко предсказать дальнейшее развитие Вселенной. Более того — рассчитать.

Вполне предсказуемо как поведут себя живые разумные сообщества выйдя на космические просторы, поскольку задачи жизни останутся все теми же: овладение энергией, ресурсами, жизненным пространством для сохранения и развития Жизни. Защита от хаотических угроз исходящих из космоса. Сначала против крупных метеоритов, комет. Потом от глобальных космических катаклизмов. Не стоит думать что с овладением Солнечной системой что-либо в корне изменится, в частности законы развития живой материи.

В дальнейшем стремление жизни умножаться, распространяться, «управлять» можно экстраполировать на Галактику, ее вещество и энергию. При встрече с инопланетной жизнью вполне возможны все варианты, пройденные на земле: войны, союзы, торговля, широкий обмен знаниями. Встраивание в различные иерархии, государственные и прочие образования. Принцип универсализма требует найти в истории человечества исторический период заселения не обжитых пространств, континентов. Тогда можно представить и предсказать КАК будет заселяться Космос. Мир «Звездных войн» может оказаться не такой уж фантастикой. Причем может существовать и без знания «высшего смысла жизни». Поскольку главное — Жизнь распространяется по Вселенной подчиняя себе пространство, энергию, материю, информацию. Потребляя и перераспределяя ее в соответствии с собственными потребностями, тем самым наступая на область «хаоса», то есть на Космос существующий по законам «мертвой материи».

На первый взгляд тезис идет вразрез с вечными утверждениями великих философов о смысле человеческого бытия. Но что они говорили на самом деле: «человек рожден для радости, для счастья». Действительно «рождался для счастья», а жил для мучений себя и других. Еще более радикальная религиозная истина: «человек живет, чтобы пройти путь духовного возвышения, приблизиться к божественному, преисполниться благодатью, даже стать богоподобным». «Попасть в рай». Отчего же Рай почти всегда «на небеси», а Ад — во чреве земном? Отчего возвышенным всегда оказывается устремлением к звездам, а карой и мукой вечное заточение в глиняном шарике родной планеты?

В поисках рационального зерна религиозные максимы можно трактовать иносказательно: стать богом, означает стать креатором и управителем Вселенной. Или подручным у Бога в обустройстве Универсума. Что тоже самое, поскольку конечный замысел бога трансцендентен, то есть не может быть до конца постигнут человеком, то вполне может статься, что Бог прибирает лучших в небесные управленцы. И праведники представляющие рай в виде некого роскошного санатория для вечно живых пенсионеров глубоко заблуждаются: там-то настоящая работа только начнется. И столь тяжелая, что земная юдоль покажется щадящей стадией ученичества. Кстати, всех касается!

Остается только: «для счастья, для радости». Поди, заставь любое живое существо как либо двигаться, кроме применения манихейских «кнута и пряника». Что человеку, тем более любому низшему существу, вселенские задачи? Жить для подвижки светил в Галактике — Да ни в жизнь! Чтобы существовать, жить, развиваться у каждого отдельного существа должна быть его собственная цель жизни. Поскольку жизнь его конечна, что и цель жизни должна быть более или менее достижима в отведенный ему отрезок времени. Что может заставить живое двигаться вперед, как ни стремление к положительным эмоциям, что может заставить живое бежать чего-то как ни ощущения отрицательные. Даже чувство голода (сигнал организма) может быть мучением, но утоление голода приносит радость. Боль нестерпима, но она предупреждает об опасности. Главный механизм живых существ устроен так, чтобы всеобщая иллюзия радости-горя заставляла их двигаться, взаимодействовать, развиваться. Более того, раз этот механизм «встроен в программу», является ее скелетом и движителем, то он и есть один из основных инструментов жизни. Наш великий и прекрасный «золотой сон» заставляющий жить, получать положительные эмоции и временами становится счастливыми. Жизнь обманывает нас чтобы мы могли жить.

Сколько раз в жизни человек убеждается что его личные интересы противоречат интересам и целям его «ближнего круга» — семьи, сколь различна семейная стратегия с интересами соседской, профессиональной, территориальной или национальной общности, насколько разнятся цели государства и Родины, государств между собой и их совокупности интересам человечества в целом. У каждого социального организма, будь то индивид или макросообщество, свои цели и задачи, сроки жизни, ценности, идеалы. Хорошо если они более или менее взаимоувязаны, выстроены и встроены в иерархии моральных ценностей, хорошо что иногда реализуются не только в мечтах, а в жизни. Но подобные сценарии — редкое исключение, если не сказать большего. И так всюду от ссор и интриг, до эмбарго и войн. Сложно разобраться, легко запутаться. «В чем смысл жизни?» — Чьей жизни? Моей, его, былинки, народа, жизни на Земле, Жизни во Вселенной. Что к чему приложить? Как и когда? Ответ для каждого остается открытым.

Но стоит оставить мудрствования, остановиться, поднять глаза к ночному небу, вглядеться в бездонную черноту и на алмазные россыпи звезд, чтобы без всяких умозаключений ощутить что главное призвание — там… А пока мы смотрим в небо, пока сопереживаем неизвестно чему и неизвестно отчего, пока мы делаем это… abussus abussum invocat[285].

…………………………………………………………………………………

На этом месте записи Наф-Нафа прерываются. Но нам наверно известно, у ученого поросенка в работе еще главы с условными названиями «Секс», «Дом», «Еда». На мелочи не разменивается. Остается ждать, когда и эти опусы окажутся в мусорной корзине.

2005 год.

Примечания

1

(лат.) всякое сравнение хромает

2

(лат.) погибли даже развалины

3

(лат.) всегда в движении

4

Странное, абсурдное определение: «продукты питания». Ведь продукт, это то, что произведено. В данном случае в результате питания. Но результатами питания ведает не «продуктовый магазин», а канализация. Правильней сказать «продукты для питания», но это коряво, и городской язык проглатывает предлог, оставляя общий понятный смысл абракадабре.

5

(лат.) бездеятельная, показная занятость

6

(фр.) прогулка

7

(лат.) суета сует — и все суета

8

(лат.) деятельная праздность

9

(нем.) Раз, два, три! Быстрота — не колдовство

10

Это не шутка, при средней скорости около сорока километров в час и лобовой площади автомобиля в полтора-два квадратных метра десятки тысяч «поршней на колесах» прокачивают кубокилометры воздуха на магистралях и вокруг них.

11

(лат.) мерзость запустения

12

(лат.) ни места, где была Троя

13

(лат.) Что порочно с самого начала то не может быть исправлено с течением времени

14

Сущность цивилизации не меняется от строя, будь то феодализм, капитализм или коммунизм. Только кристаллизуется всякий раз по-своему. Серая застройка социализма во многом подобна «экономичной планировке» капиталистических доходных домов. Изобретенный в СССР конструктивизм как нельзя лучше смыкался с рационализмом Ле Корбузье. Эстетика отступала шаг за шагом перед типовой застройкой. Человеку сделалось неуютно в некрасивом, похожем на казарму городе.

15

(лат.) четырехугольный, то есть складный человек

16

(лат.) человек-строитель

17

(лат.) великая помойная яма

18

(лат.) предустановленная гармония

19

(лат.) если можно сравнить малое с великим

20

Последние исследования палеонтологов доказали, что тиранозавры в последней эре динозавров охотились на травоядных монстров стаями, которые, в свою очередь тоже стали сбиваться в стаи. То есть и в их мир вошла социальная организация — динозавры параллельно с насекомыми пришли к коллективизму, что, однако, не спасло их от вымирания.

21

(лат.) в чистом виде

22

(лат.) вещи священные вне человеческого общения.

23

(нем.) «Ах мой милый Августин, все проходит!"

24

(лат.) разрушу и воздвигну

25

(лат.) выселяйтесь, старые владельцы

26

(исп. и лат.) Главная площадь

27

(англ.) деловая часть города, отличающаяся обилием небоскребов

28

(лат.) воинской рукой

29

(лат.) Хочешь мира, готовь войну

30

(лат.) центр вселенной

31

(лат.) многое в малом или «малое в целом»

32

(лат.) гений места

33

(фр.) фантазии правят миром

34

(лат.) Бог даровал нам эти досуги

35

(лат) вне стен

36

(лат.) «что не вылечит железо, то излечит огонь"

37

(лат.) «Ганнибал у ворот!!! Катилина у ворот!"

38

(лат.) Кто будет сторожить самих сторожей?

39

(англ.) мой дом — моя крепость

40

(лат.) неведомым богам

41

(англ.) время — деньги

42

(англ.) Уол-стрит

43

(лат.) вдали от дел

44

(фр.) «дары моря» — морепродукты

45

(лат.) до бесконечности

46

(лат.) к вящей славе человека

47

(лат.) Мир, а не город

48

(лат.) бесполезное бремя земли

49

(лат.) Кроме того, я считаю, что Карфаген должен быть разрушен

50

(лат.) чудовище чудовищ

51

(англ.) имперский город

52

(англ.) 1. имперский штат 2. Имперское государство, империя

53

(лат.) вечный город, т. е. Рим

54

(лат.) продажный город

55

(лат.) «ты иглой коснулся дела», попал в самую точку. Здесь: обнаружил скрытый смысл

56

В терминологии данной работы противопоставлены понятия местопребывание власти — «Столица» и «Мегаполис» город, рост которого приводит к качественному пределу его отрицания.

57

(англ.) крысиные бега

58

Сегодня психологи говорят о «экономике психики», то есть о балансе впечатлений, эмоций, об эмоциональной прибыли от психологических эффектов.

59

(лат.) человек человеку волк

60

Что случается почти постоянно. Стоит прийти какому-нибудь бедствию, как власти покидают какой-либо «культурный» город или район. И он тут же наполняется вооруженными бандитами — возбуждаемыми кучкой уголовников по большей части еще недавно законопослушными гражданами, обывателями увидевших кучи оставленных на произвол материальных ценностей.

Чтобы противостоять им, другая половина населения тоже берется за оружие, для собственной безопасности начинает палить во всех приближающихся к их жилищу, независимо от того пришел ли человек грабить или просить о помощи.

61

или прятать свой обман столь искусно, чтобы комар носу не подточил: пекарь может выпекать булочки из всего натурального, а может ловко имитировать натуральное, лишь бы вкус не отличался. Обман ближнего всегда не только выгоден но еще и «приятен». Пока не пойман за руку, все ему верят.

В 60-е годы в США проводились исследования по допустимой степени разбавления апельсинового сока водой, чтобы вкус не отличался от натурального. Оказалось разбавлять можно на 10 %. С той поры «натуральным соком» считается именно разбавленный на 1/10. В противовес обману больших компаний распространилась мода на «фреш» — причем сок из апельсина в стакан принято выжимать на глазах клиента. Однако, как клиент узнает о качестве самого апельсина? «Я знаю, что ты…»

62

Не так давно в мобильные телефоны было внедрено устройство по тембру голоса и интонациям указывавшее степень откровенности собеседника. Изобретению предсказывали большое будущее: в любых переговорах теперь можно было знать правду. Во всяком случае насколько Другой кривит душой. Новшество, однако, не прижилось. Собеседники обоюдно знавшие что абонент врет, не давало возможности связать нить разговора — на ложь надо отвечать ложью, или обвинять другого во лжи.

Но похоронил новинку иной аспект: знание, что тебе постоянно лгут или хотя бы лукавят вызывало у большинства не чувство тайного превосходства над собеседником, но ощущение неполноценности, унижение. «Тебя держат за дурачка, которого легко обмануть»

63

(лат.) в гуще народов

64

(лат.) природу побеждают, только повинуясь ей

65

(лат.) они созидают пустыню и называют это миром

66

(лат.) гони природу вилами, она все равно возвратится

67

(лат.) путеводитель

68

Сей смотр «самых современных» искусств, вкупе с кинофестивалем, по своей сути остается глубоко средневековым, традиционным действом. Так в древности молодые подмастерья демонстрировали патриархам цехов свои поделки, чтобы начать обучение на мастера. Метры оценивали способность к творчеству молодой поросли, но хранили верность традиции, не гнушаясь приобщить к сокровищнице цеха вновь изобретенные неофитами технологии. После сказочных триумфов мастеров ХХ века на подмостках Венеции, мало что изменилось в сути этого Города.

69

(лат.) учитель изящных искусств

70

(лат.) Ибо мы знаем столько, сколько удерживаем в памяти

71

(лат.) Ибо мы можем столько, сколько знаем

72

(лат.) не знаем и никогда не узнаем

73

(лат.) хвалитель былых времен

74

Не случайно во время Второй Мировой Войны нацисты охотились именно за произведениями классического искусства. Конечно играла роли их огромная коммерческая стоимость, но «завоеватели мира» собирались не торговать ими, но выставлять как образцы «арийского искусства». Столь же активно шедевры классического искусства приобщали к своим трофеями союзники и коммунисты.

75

(лат.) надо не выдумывать, не измышлять, а искать, что творит и приносит древнее знание. Парафраз выражения Френсиса Бекона: Non fingendum aut excogitandum, sed inveniendum, quit natura faciat aut ferat — надо не выдумывать, не измышлять, а искать, что творит и приносит природа

76

Коллекционное вино служит не только для услады гурманов, но является эталоном для поддержания марки данного сорта вина, для сравнения купажа нового урожая с образцами прошлых лет.

77

(ит.) Новый остров

78

(лат.) были бы меценаты, а в поэтах недостатка не будет

79

(лат.) «гнев рождает поэта"

80

(англ.) здесь: послание — миссия

81

(лат.) «ученым и поэтам все дозволено"

82

(фр.) Искусство для искусства

83

(лат.) свободные искусства

84

(фр.) Эйфелева башня, Национальный центр культуры и искусства имени Помпиду, здания ЮНЕСКО и Французского Радио, музей искусства Модерна

85

(фр.) Елисейские поля

86

(фр.) Площадь Звезды

87

(фр.) Площадь Шарля де Голя

88

«Веселящийся (свингующий) Лондон» (англ. Swinging London) — популярное в 60-е годы рекламное название Лондона как центра мод, музыкальной жизни и т. д.

89

(англ.) секс, наркотики и рок-н-ролл

90

(лат.) часть вместо целого, частный случай

91

(лат.) в лучшей форме

92

(лат.) образ жизни, условие существования

93

(лат.) центр вселенной

94

(лат.) вместо разумного основания выступает воля

95

(лат.) от яйца

96

(лат.) Аппиева дорога

97

(лат.) если ты ищешь монумент, взгляни вокруг

98

Из этого ряда выпадает «мало горевший» Петербург как зеркальное отражение «Третьего Рима». Его феномен подверг блестящему анализу Ю.Лотман в статье «Символика Петербурга» представив символику города на Неве продолжением Града Святого Петра (начиная от названия и герба), но семантическое значение обратно смыслам Рима: «город на Семи Холмах» — город на болоте; Петр — «камень на котором я построю…» — Петербург выстроенный «на воде». Согласно этой логике «пожаром» Петербурга становится… наводнение не раз разорявшее «Питер».

99

(лат.) первый среди равных

100

Баху быстро приелось писание гренадерских маршей, и великий композитор возвращался на должность кантора к сочинению хоралов и фуг. Однако кантор церкви святого Фомы Бах служил на муниципальной должности: договор заключался не с церковью, а с городским магистратом. Величайший композитор никогда не чурался при случае сочинить кантату или ораторию в честь какого-нибудь герцога или маркграфа, если это сулило хороший приработок потребный его многочисленной семье.

101

Творить по заказу и под контролем государства почему-то считается «продажей души», а потакать прихотям заказчиков — толстосумов (капризы которых весьма чудней государственных) называется «свободным искусством». Возможно, дело в иллюзии свободы: инвестора можно послать куда подальше, найдя ему замену в виде другого инвестора, а государство так просто не пошлешь, не рискуя обзавестись как минимум «волчьим билетом». Объективно, в тоталитарном государстве мораль тоже тотальна потому или «да» или «нет». А в «рыночной демократии» мораль рыночная, и там отхватить «госсзаказ» считается большой финансовой удачей.

102

(лат.) с точки зрения государства

103

(лат.) право распоряжаться жизнью и смертью

104

(лат.) жребий брошен

105

(лат.) с точки зрения государства

106

(лат. + нем.) Слава закону Гейнце! «Закон Гейнце» — германский закон против безнравственности в искусстве, названный в честь процесса 1891 года против четы Гейнце обвинявшейся в убийстве

107

(лат.) поэту быть посредственным не позволят ни люди, ни боги, ни книжные лавки

108

(англ.) ярмарка тщеславия

109

(лат.) мысль приводит в движение материю

110

(лат.) так искусство само скрывает себя

111

(лат.) по образу

112

Понятие «литературный негр» ввел обитатель богемного Парижа чревоугодник и ловелас Дюма-Отец. Примечательно, что на судебном процессе, затеянном его главным «негром» Маке, Дюма не отрицал авторства последнего «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо» — «жемчужен собственного творчества». Лишь доказывал, что эти романы опубликованные под авторством никому неизвестного Огюста Маке так бы и остались втуне, а их действительный автор не получил бы таких гонораров, какие он поимел в качестве «негра». Современный «раскрученный бренд» порождение «нью-йоркской» ветви парижской богемы.

113

(лат.) хлеба и зрелищ

114

(лат.) что было пороками, то прочно вошло в нравы

115

Развратить можно только «невинного дикаря» не видевшего раньше публичного разврата. Например, бывшее пуританское «общество развитого социализма» где не было и не могло быть рыночной культуры потребления.

116

(англ.) еда на скорую руку

117

(англ.) рекламный образ, имидж

118

Современные успехи в музыкальной форме, наконец, привели к тому, что время от времени благодаря музыке для кино «классические произведения» наполняются мелодийным содержанием, что заметно в минимализме, особенно у Наймана.

119

(ам. англ.) «мгновенные книги», по аналогии с быстрорастворимым кофе. Упрощенные спекулятивные толкования текущих политических событий, скандальные биографии звезд политики, спорта, шоу-бизнеса

120

(фр.) Искусство для искусства

121

Таковым всегда представляется служение на благо «народа»-«государства» и «Бога». Учреждения представляющие сии инстанции самые щедрые и самые щепетильные по части идеологии заказчики. Крах коммунистической идеологии «в Москве» не отменяет идеологических заказов вообще. Равным образом государственный, религиозный и корпоративно-классовый идеологический заказ сегодня пышным цветом расцветает в США.

122

(лат.) общественное мнение, молва

123

(лат.) отображение одного в другом

124

(нем.) Если обезьяна глядится в зеркало, то не апостол же на нее оттуда посмотрит

125

(англ.) делатель новостей, «ньюсмейкер», лицо действия которого вызывают интерес СМИ

126

(лат.) и так далее до бесконечности

127

(лат.) отвращение к жизни

128

(нем.) человек, безличное местоимение. В философии Хайдеггера означает «человека как все», безличного индивида толпы

129

(лат.) по образу

130

(лат.) жизнь ничего не дала смертным без большого труда

131

(лат.) первый среди равных

132

(англ.) крысиные гонки

133

(лат.) трепещущая точка, самое главное

134

(лат.) Великий

135

(лат.) Человек провинциальный

136

(лат.) лучший из миров

137

(лат.) по преимуществу

138

(лат.) Весь мир занимается лицедейством

139

(лат.) Все люди актеры

140

Не случайно понятия «социализм» и «коммунизм» происходят от «социума» и «коммуны», что имеют в первоисточнике одно понятие «общности», ведущую свою генеалогию от сельской общины.

141

(лат.) обычай — тиран

142

(лат.) «О, деревня! Когда увижу я тебя!"

143

(лат.) и поныне остаются следы деревни

144

(лат.) все суета

145

(лат.) «к зверям"

146

(лат.) природу побеждают только повинуясь ей

147

Отбрасывая все теологические версии, равно как их атеистические варианты с вмешательством инопланетян.

148

(лат.) нет худа без добра

149

(лат.) человек человеку — волк

150

(лат.) волей-неволей

151

(лат.) великое неизвестное

152

(лат.) богов первым на земле создал страх

153

(лат.) душа

154

(лат.) нет ничего в религии, чего не было бы в жизни

155

Ритуал не является монополией человека. Известно брачное поведение животных (в том числе брачные турниры) построенное на соблюдении некого ритуала. Наиболее успешный его исполнитель становится счастливым отцом семейства. Подобные действия построены на выявлении наиболее подходящих для размножения особей без излишних потерь и чрезмерного утомления. Надо только продемонстрировать сопернику и самке выдающиеся способности самца. Часто ритуализированно поведение в стае, особые ритуальные жесты и движения означают подчинение или знак превосходства. Но жест уже ближе к языку.

Человек в своем брачном поведении недалек от животного, однако в большинстве иных случаев его ритуалы обращены не к конкретному физическому объекту, но к абстракциям: богам, духам, умершим предкам или сородичам. Равно к социальным абстракциям. Что такое принятие присяги, как не обращение к некому «духу нации»? В ритуале при кодифицированном общении с внешними силами целью является изменение внутреннего психологического статуса человека.

Ритуал сильнее сути самой религии, потому видоизменяясь продолжает существовать. К примеру: праздник Пасхи восходит еще к проторелигиозным весенним охотничьим празднованиям, однако пасха сильно мутировала в языческой среде первых земледельцев, откуда перешла к монотеистическим иудеям. Очевидна и параллель с кочевым скотоводством особенно в обычае заклания агнца.

Из иудаизма пасха заимствована христианством, наполнившись совершенно иным религиозным содержанием. Ритуальная, обрядовая сторона праздника мало изменилось (особенно эффект ритуала — «пасхальное состояние просветления», «рождения наново» после зимы), однако религиозное содержание менялось множество раз. Уже на новых землях распространения христианства пасха встретилась с местными языческими культами соответствовавших архаичному архетипу праздника. Из синтеза возникли новые формы старого ритуала, зачастую маскируя местные формы язычества под христианской оболочкой. Правило применимо к иным празднествам пасхального цикла: карнавал-масленица и праздник Троицы.

156

Поразительные результаты дало исследование «малых народов» Севера России. Оказалось способностями называемыми «экстрасенсорными» наделено около 80 % из них. Причем активными, когда индивид может вступать в двухсторонний контакт с живым объектом: не только интуитивно ощущать его, но активно воздействовать «биополем». Для сравнения у современных жителей мегаполиса этот процент не превышает 30 %, причем только в «развивающихся странах», включая «страны СНГ». В западных странах этот контингент устойчиво фиксировался на уровне 10 %, что как ни странно равно проценту «истинно верующих».

Но эти 10 % могут только чувствовать экстрасенсорное воздействие. Активно проявлять свои возможности может не более 1 на 1000. Следовательно, 4/5 первобытных охотников потенциальные шаманы, и только 1/1000 «цивилизованных» потенциальные экстрасенсы.

Оккультисты предрекают «новую мутацию» человечества с неожиданно развившейся способностями к сверхчувственному восприятию. Статистика свидетельствует об обратном. Человек городской все более утрачивает «магические способности» за ненадобностью, взамен приобретая большие навыки к рациональному мышлению и картезианскому восприятию мира.

157

(лат.) Природа порождающая

158

(лат) Природа порожденная

159

(лат) Природа

160

(лат.) что ходит вокруг и ищет кого пожрать

161

(лат.) где хорошо, там и родина

162

(лат.) природа дает достаточно, чтобы удовлетворить естественные потребности.

163

(лат.) суровая необходимость

164

«Отцы американской демократии», в подавляющей массе свое рабовладельцы, чтобы поставить все точки над i удовлетворились формулой: «негр имеет 2/3 человеческой души. Поэтому неравен белому человеку, следовательно, недостоин свободы, тем более всяких там избирательных прав». Несмотря на абсурдность данной «пропорции души», рабство просуществовало еще почти столетие после «освобождения от тирании», после декларации Независимости и прав человека.

165

(англ.) «Он слился с природой». Т. е. умер

166

(фр.) человек, живущий в обществе, цивилизованный человек

167

(фр.) дикий человек

168

(лат.) опыт учит

169

(лат.) так диктуют обстоятельства

170

(лат.) «круг земель», весь известный мир

171

(лат.) мы одно племя

172

(лат.) мы лишены земли, воды воздуха и огня

173

(лат.) В военных делах наибольшую силу имеет случайность

174

Разумеется постулаты религий «гуманистические». Война ведется во имя мира, что означает мир «после победы». «Нашей победы». Подобным образом выстраиваются и остальные идеалы добра, справедливости, гуманности. Только достигнуть их можно, если победишь (истребишь) врага.

Такой финт логики закономерен: хочешь мира — готовься к войне. «Миролюбивые заповеди», самые высокие и благородные цели приводят к самым жестоким средствам их достижения: чем благородней цель, тем большие жертвы во имя нее можно принести. Библейские религии, буддизм наряду с толпами смиренно молящихся и богобоязненно блюдущих заповедь «не убий» порождают нетерпимость, остракизм, тотальный геноцид насаждаемые воинственными адептами. Не удивительно что идеологии, ставившие в первооснову воинскую доблесть в ущерб гуманизму в конечном итоге, пришли к обратному: к замирению с Миром. Например, сикхизм

175

(лат.) условия существования, образ жизни

176

До недавнего времени обычай отправки молодых воинов на «отхожий промысел» существовала в обществах сохранивших архаичность. В основном у горцев — швейцарцев, гурхов. На Кавказе понятие «абрек» в последствии распространенное на всех бандитов, первоначально означало прошедшего инициацию юношу, отправляемого разбойничать в большой мир с ватагой сверстников для приискания богатства. «Абрек» обязан вернуться с достаточными средствами для строительства нового дома и обзаведения хозяйством, доказав, тем самым свою способность воевать (защищать) и добывать (нападать). По возвращению от него требовалось жениться, вести обычную жизнь. Естественно большинство абреков не возвращалось обратно — погибало, решая проблему относительного сельского перенаселения. Пережитком института абречества стали современные «национальные преступные группировки».

177

(лат.) человек человеку чудовище

178

(лат.) прежнее состояние, тоже что и раньше (до)

179

В этнографии этот процесс назван как «переход от территориальной общины к родоплеменной». В этом есть своя логика, поскольку в классовом обществе (или протоклассовом) важно сохранение стратов, наследственной передачи богатств, власти, знаний как залога воспроизведения классовой структуры общества. В условиях равенства всех членов общины и коллективной собственности право наследования от отца к сыну (при матриархате — от матери к дочери) не столь уж важно, поэтому вполне допустим промискуитет, а в некоторых случаях даже желателен, поскольку служит залогом большей рождаемости, следовательно увеличения числа воинов — защитников и добытчиков.

С эволюционной точки зрения процесс представляется закономерным: при развитии популяции какого либо класса животных (рептилий, птиц, млекопитающих) сначала происходит захват и освоение территориальной пищевой базы — экстенсивный рост численности. При кризисе перенаселенности возникает потребность в регуляции численности, чем и занимаются хищники взбирающиеся на вершину пищевой пирамиды. Класс животных разделяется на подклассы «травоядных» и хищников, которые позже дополняются подклассами всеядных и падальщиков.

Аналогично выделение отрядов воинов выполнявших на первоначальном этапе роль хищников (то есть убийц) — регуляторов человеческой популяции. Позже прогресс этого «подкласса» привел к появлению социальных классов, а агрессивная регуляция численности к страшным войнам, геноцидам, гекатомбам. Подобный ход эволюции — действие в человеческой среде природных законов, которым не свойствен гуманизм. Ведь и эпидемии по-своему регулирующие популяции тоже «безразличны» к интеллекту и духовному уровню, социальным и моральным установкам заболевших.

180

(лат.) война всех против всех

181

(лат.) во благо мира

182

Своеобразным отголоском этой революции, запечатленной во множестве древних преданий о «культурном герое», стал миф о Каине, убившем брата своего Авеля (скотовода). Каин был… первым земледельцем, оказался, благодаря прихоти Бога, первым убийцей. С известной оговоркой Каина можно назвать «первым воином». Изгнанный после убийства брата в дальние края, Каин стал… первым кузнецом (по другой версии первым кузнецом оказался прямой потомок Каина — Тувалкаин). Завершением всех благих свершений первого преступника стало основание и постройка им первого на земле города, названного в честь каинова сына Хенох.

183

Что подтверждается данными археологии, относящимися ко временам до эпох меди и бронзы. Обнаруженными предметами, скорей всего ставшими первыми товарами, явились прекрасно обработанные обсидиановые ножи (оружие — первый товар!). Месторождения обсидиана довольно редки, обладающие ими племена и поселения оказывались в выгодном стратегическом и экономическом положении.

184

(лат.) по завету предков

185

(лат.) Кто станет разбирать между хитростью и доблестью, имея дело с врагом?

186

(лат.) когда двое дерутся, третий радуется

187

(лат.) все суета

188

(лат.) надо не выдумывать, не измышлять, а искать, что творит и приносит природа

189

(лат) центр вселенной

190

(лат.) нет у человека иной причины философствовать, кроме стремления к блаженству

191

(лат.) прежде жить, потом философствовать

192

(нем.) «ученик чародея». Персонаж Гете, потерявший власть над формулой, которую сам вызвал

193

(лат.) все мы, покуда здоровы, легко даем советы больным

194

(лат.) Нет искусства плодотворнее медицины!

195

(англ.) Не тронь меня! — вытканный под изображением змеи девиз на флагах американских кораблей времен войны за независимость

196

(лат.) лечит болезни врач, природа излечивает

197

(лат.) боль заставляет лгать даже невинных

198

(лат.) помни о смерти

199

(лат.) лови день

200

(лат.) любовная лихорадка

201

(лат.) бессмертная смерть

202

(лат.) второй я, другой

203

(лат.) кто спасает человека против его воли, поступает не лучше убийцы

204

(лат.) жизнь неверна, но смерть как нельзя более достоверна

205

(лат.) условия мирного существования

206

(ит.) цель оправдывает средства

207

(фр.) Такова жизнь

208

(фр.) Думающая травинка, «мыслящий тростник"

209

«Гигиеническая» теория эпидемий аллергии названная исходит из иной посылки: иммунитет человека не ослаб — «ослабла» окружающая среда, начисто лишенная всяких болезнетворных микроорганизмов. Иммунитет человека, оставшись «без работы» настраивается на поиск иных вредных клеток — и находит их в виде цветочной пыльцы и прочих аллергенов. «Скучающий иммунитет» начинающий играть от скуки в опасные игры очень напоминает «скучающего человека» западной цивилизации, затевающей войны с безобидными для нее маленькими нищими странами. Даже такая теория не противоречит приведенной тезе — организм борется с болезнью, поскольку постоянно стоит на краю болезни.

210

(лат.) врач, исцелись сам

211

(лат.) в природе вещей

212

Примечательно, что большинство «мафий» — Систем (иногда называемыми «естественными монополиями») строятся на «неограниченном» ресурсе, финансовом (количество фиктивных, особенно виртуальных, капиталов можно раздувать практически неограниченно), нефте-газовом, цифровом (объем информации растет в геометрической прогрессии), административном. А ресурс людских пороков и болезней воистину бескраен и вечен.

213

(лат.) героические целительные средства. Обычно о ядах и иных приемах врачевания, требующих мужества от подвергающегося лечению

214

(лат.) существуют ли духи?

215

(лат) кол колом, клин клином

216

(лат.) врачующая сила природы

217

(лат.) Труд как бы создает мозолистую преграду против боли

218

Не случайно повсеместно в сельском фольклоре появляется вурдалак, пьющий кровь и тем превращающий в себе подобных укушенных людей. Это образ инфицированного смертельно опасной болезнью. Обитают упыри, как правило, на погостах или это вовсе живущий в гробу мертвец выходящий «на охоту» по ночам. Отсюда распространенное табу на вскрытие могил. Образ страшилки пострашней прямых запретов.

219

Так Южный Китай является «идеальным инкубатором» множества инфекций, поскольку в этом регионе сходятся множество благоприятных факторов: Почвы, на которых человек живет и хозяйствует несколько тысячелетий, хранят множество штаммов самых разнообразных инфекций. Сельское население живет большими семьями в азиатских замкнутых сельских общинах крайняя скученно. Повсеместна антисанитария содержания живности и при утилизации мусора и нечистот. Обширное применение ручного труда при контакте с почвой и домашними животными. Употребление в пищу множества видов животных, в том числе и диких. Влажный и теплый климат.

Многие биолаборатории позавидовали бы такому обилию и разнообразию «резервуарных животных» для выведения разных штаммов инфекций. Действительно именно из этого региона начинается добрая половина эпидемий гриппа и эпизоотий, в отличие от схожих районов Индии или мусульманского ареала, где существуют многочисленные религиозные ограничения на потребление мяса табуированных животных.

220

Болезнь, эпидемия может ускорить процессы оттока «избыточного сельского населения». Но лишь ускорить. Уходят только индивиды готовые покинуть сельский круг. Вспышка заболевания может стать стимулом для отселения на хутор или в лес. От инфекции не бегут в город. Для исторжения человека из деревни нужны иные (социальные) факторы. С подъемом уровня цивилизации, факторы изгоняющие людей из общества становятся все более внутрисоциальными и «мягкими». В любом случае, работает правило «выплескивания наружу «избытка жизни», то есть избыточного населения в виде прироста популяции и колонизации им Мира.

221

(лат.) откуда у человека такое стремление к запретной пище?

222

(лат.) кого бог хочет погубить, того прежде всего лишает разума

223

Идеально отполированные старинные китайские металлические зеркала, на которых под определенным углом зрения становятся видны иероглифы, выбитые на тыльной стороне. Секрет этих зеркал открыт лишь недавно: в местах проявления иероглифов структура металла более плотная, поэтому коэффициент отражения несколько иной. Особенно хорошо видны иероглифы при отражении в другом зеркале.

Психопатологи называют любимой игрой шизофреников: поставить друг против друга два зеркала и рассматривать отражения.

Но если поставить два «волшебных» китайских зеркала, друг против друга — какое из «скрытых изображений» будет проявлено? Данная метафора подразумевает разговор двух душевнобольных, считающих себя здоровыми, и отмечающих признаки сумасшествия у собеседника.

224

(лат.) в траве скрывалась змея

225

(лат.) образ жизни, условия существования

226

(англ.) Рекламный или пропагандистский образ, «имидж»; отражение (в зеркале)

227

(лат.) Врач — друг и слуга безумных.

228

(фр.) Человек не умирает — он убивает себя.

229

(лат.) тщетна наша мудрость

230

Широкое применение токсинов, бактерий и ядов не заслуга исключительно ХХ века. За всю историю человечество травило и морило себя с удивительным постоянством, как в семейной и политической жизни, так и в военной сфере. Отравлялись колодцы, реки, провиант, подбрасывая в осажденные города зараженные вещи, трупы павших животных и погибших людей.

231

(фр.) Ужасное дитя

232

Столь распространенное заключение после хирургических операций по удалению опухолей, их химическому отравлению, облучению нуклеидами или иными излучениями: «успешное излечение» в онкологии относится только к самой операции или курсу лечения, повлекшей исчезновение опухоли.

Главные показатели для онкологов: пяти— и десятилетняя выживаемость определяемая в процентах к лагу времени. Для серьезных локализаций (стадий от I до III) выживаемость составляет не более 30 % за 5 лет, и 10 % за 10 лет. Хотя после «излечения» основных видов рака кожи эти показатели примерно 99,9 % и 95 % соответственно. Современная онкология считает рак не локальным, но общим заболеванием организма и всеми силами стремится замедлить скорость рецидива. Успешным считается лечение, если динамика повторного возникновения и развития опухоли на порядок дольше остатка жизни пациента. То есть ситуация напоминает борьбу с преступностью в обществе — она неискоренима, но может сводится к уровню, когда подавляющая часть социума пребывает в безопасности.

233

Недавно обнаружилось, что акула все-таки болеет раком, но только в местах интенсивного загрязнения океана промышленными стоками. Даже ранее неуязвимые для рака организмы человек своими отходами добил!

234

(лат.) «золотая середина"

235

Разумеется, в механизме размножения вирусов заложена не «атака на человечество», но развитие в любом организме, в любой популяции с низким иммунитетом. Человечество для вирусов, существующих с момента зарождения Жизни на Земле — лишь частный случай для реализации стратегий их размножения.

236

Исследования показали, что у них зараженные вирусом Л-клетки распознаются и уничтожается Т-лимфоцитами. Однако повторить этот опыт лабораторно не удалось из-за высокой вирулентности ВИЧ.

237

Поиск средств «от СПИДа» длится почти четверть века, однако официальные результаты можно назвать нулевыми. Ученые пока говорят «как не надо бороться с ВИЧ». Основное препятствие — невероятная вирулентность вируса. Только в теле одного зараженного за весь срок развития болезни вирус претерпевает около 10 000 мутаций. Всего же возможность мутаций исчисляется десятками миллиардов, что в тысячи раз больше возможностей всех мутаций вируса гриппа как известных, так и возможных. У микробиологов вирус ВИЧ вызывает чуть ли не мистический ужас граничащий с восхищением перед этой «идеальной живой машиной уничтожения».

Более десяти лет как выведен ослабленный штамм вируса СПИД, однако власти США и ВОЗ не дают добро к его испытаниям на человеке. Аргументация: вместо иммунитета к СПИДу у подвергнутых прививке может развиться чудовищная мутация. В кулуарных беседах микробиологи жалуются, что и другие многообещающие методики борьбы томятся под спудом. Причина та же: монстромедицина пожирающая в год десятки и сотни миллиардов долларов на исследования, устоявшаяся косная Система которую может разрушить только революционный прорыв в создании «антиСПИДа». Парадокс в том, что только и он может ее пошатнуть.

238

До какой степени должен ослабнуть социально-нравственный иммунитет общества, чтобы объявить носителя заразной смертельной болезни не опасней больного диабетом? Или из-за застоявшихся эмоций «общества благоденствия», в связи с сенсорным голоданием решили впрыснуть в жизнь адреналина, заставив остальных играть в «русскую рулетку».

Логично ещё объявить «неопасными» носителей чумы и холеры. Они-то уж точно не виноваты, что заразились, что их болезнь не стала следствием их пороков, и имеют все права на «полноценную жизнь в обществе».

239

(нем.) сказавший А, должен сказать и Б

240

(лат.) с устранением причины устраняется болезнь

241

Проводимые в районах Крайнего Севера раскопки не выявили особых изменений в культурных слоях: что три тысячи лет назад, что сто лет все предметы местной материальной культуры давно достигли совершенства и оставались неизменными до прихода европейцев с их стеклянным бисером, ружьями и водкой.

242

С известной оговоркой, поскольку степные выпасы это измененная скотом среда, пустыня или остатки дикой степи — нечто совсем иное: «без человека».

243

Современные исследователи снижают этот процент на порядок, поскольку сами «первооткрыватели» пропорции оказались гомосексуалистами, проповедовавшими «сексуальную революцию». К тому же пропорции сильно варьируется в зависимости от состояния общества, его культурных установок. В Средние века педерастия не табуировалась на Ближнем и Дальнем Востоке. Однако тогдашнее общественное мнение не слишком одобряло «любовь к мальчикам», относясь к ней подобно современным взглядам на онанизм.

244

Потребление алкоголя в США прошло через фильтр «сухого закона». Движение государственного абстинентизма победили «традиционно пьющие» эмигранты из России, установившие огромное количество самогонных аппаратов в многоквартирном Нью-Йорке, подорвав бизнес бутлегеров ввозивших виски из Канады и Карибских островов.

Не стоит недооценивать титанических усилий «сухого закона». Конечно он породил американскую мафию в ее худших формах, ограничивал права граждан, войдя в историю как неудавшийся эксперимент. Но если отбросить весь романтический флер Аль Копоне и голливудский эпос о бутлегерах, то в сухом остатке будет «голая» статистика. До сухого закона потребление чистого алкоголя на душу населения в США составляло 25 литров! Для сравнения: сегодня самые пьющие страны находятся на уровне 18 литров. 25 литров чистого спирта — 120 бутылок 40 % алкоголя. Если отбросить женщин и детей (учитывая что некоторая часть мужчин не пьет, а малая часть женщин алкоголички), получится: трудоспособный мужчина в США выпивал по пинте виски 310 раз в году. Что подтверждают свидетельства: почти каждый американский рабочий до 1919 года приходил на работу с фляжкой виски за пазухой и к обеду валился на верстак в бесчувствии. Изобретение и внедрение конвейера заставило воротил промышленности полоббировать «сухой закон», чтобы стройная система производства не рушилась. Титаническая борьба в течение 14 лет формально закончилась законодательным поражением абстинентоистов. Но страна оказалась в стратегическом выигрыше: потребление алкоголя в США сократилось почти вдвое, что позволило американской промышленности выйти на первое место в мире.

Голливудский миф о временах сухого закона скрывает позорную истину о самой пьющей нации. Пожалуй, только Клинт Иствуд в «Не прощенном» намекнул на эту скрытую часть айсберга американской истории. Опираясь на статистические пропорции отношения: «алкоголики — остальная часть общества» в «нормальных странах» и их соотношение в США в начале ХХ века, можно сделать далеко идущие выводы сколько «генетического резерва» эмигрировало из Европы в Америку и в каком виде велось «освоение Дикого Запада» и Гражданская Война. Почти все романтические ковбои находились в третьей стадии алкоголизма, когда у человека сформировалась «алкогольная личность» — абсолютно эгоистичная, не признающая моральных норм, и не отличающая понятия «добро-зло», способная с неадекватным жестоким поступкам.

Если это так, то современная «западная свободная личность» редуцированная со «свободного американца», есть симулякр «истинного алкоголика» (т. е. физиологически и психологически зависимого). Психологический портрет современного западного человека можно описать двумя словами: «непьющий алкоголик». Западная модель человека состоит из сплошных парадоксов выражаемых в подобных оксюморонах. Для скептиков: откройте краткий справочник по наркологии и сравните описанную там психику алкоголика или наркомана в третьей стадии с «типовым психологическим портретом» человека западного общества.

245

В истории России немало тому примеров. Самые вопиющие: поражение на реке Пьяне в 1375 году и Прутский поход Петра Первого в 1711 года.

246

(лат.) подопытные животные

247

(лат.) В здоровом теле здоровый дух

248

(лат.) Ты встретишь Сциллу, желая избежать Харибды

249

(англ. — фр.) Дословно: идиот-ученый в значении — «гений-идиот"

250

(лат.) нет места лекарствам там, где, то что считалось пороком, становится обычаем

251

На рубеже XIХ — ХХ веков выживаемость детей до 5 лет в Европе составляла 70 % (30 % смертности!), в России — 55 % (смертность 45 %!!!). Смертность городского населения от пяти самых распространенных инфекционных болезней (корь, скарлатина, дифтерит, оспа, брюшной тиф) равнялась 1,5 % (Россия –2 %) в год. Только «заразные болезни» тогда уносили столько жизней, сколько сейчас составляет «нормальный» естественный прирост.

252

Благоприятным фактором оказался мировой сельскохозяйственный кризис 70-х годов ХIХ века. Т. е. перепроизводство еды, связанное с массовым освоением плодородных земель в США, Аргентине, России. Длительное время еда оставалась в метрополиях дешева и доступна всем слоям общества, естественным образом став базисом резкого роста населения.

253

(нем.) жизненное пространство

254

(лат.) и так далее

255

(лат.) в пробирке

256

(лат.) человек — гомункулус

257

(лат.) враг рода человеческого

258

(лат.) неизвестная земля

259

Как всегда когда ученые обещают «златые горы» от очередного фундаментального открытия выгоды всегда виртуальны, поскольку под неокупаемый проект никто денег не даст. За всеми лукавыми россказнями об избавлении от болезней «на века», о новом сверхпродуктивном сельском хозяйстве, производящем горы продуктов («пищи Франкинштейна»), кроется вполне осознанный обман во имя благородных, но совершенно иррациональных целей. Как в «термояде» физики хотели познать основы устройства мироздания, так и в расшифровке генома биологи стремятся вызнать тайну Жизни. Вот под это «любопытство за казенный счет» выбиваются и растрачиваются сотни миллиардов.

Ну и что? Открыли секрет управляемого синтеза водорода? Сегодня термоядерщики испытывают самый страшный из дефицитов — недостаток кадров при их стремительном старении. Молодые ученые не хотят заниматься бесперспективными проблемами. Такая же судьба постигла космонавтику. Зато генетика на подъеме. Пока на подъеме… 2025 год демографы оценивают как критический барьер за которым депопуляция европейских наций станет необратимой и начнется процесс их окончательного вымирания. Вместе с ними и всей «современной западной цивилизации». Если к тому времени не научатся выращивать «белых людей» в колбах — то тотальный дефицит кадров охватит все области науки.

260

(лат.) темные открытия

261

(лат.) — конечный итог

262

(нем.) «источник жизни». Разработанная Гиммлером программа выведения «нации господ» путем скрещивания молодых и здоровых немецких женщин с членами СС, в том числе вне брака. Забеременевших таким путем немок направляли в один из 12 родильных домов, носивших тоже название. В рамках этой программы практиковалось похищение сотен тысяч детей «арийской внешности» в оккупированных странах и их усыновление «истинно германскими семьями». Опыт дал парадоксальный результат: количество ущербных детей рожденных в Lebensborn в 4 раза превысило среднегерманские показатели. После войны психологи пытались объяснить феномен отсутствием материнской ласки в первый год жизни младенцев, отчего не активировались интеллектуальные и сенсорные рефлексы.

Психологи правы, хотя и не объясняют, почему возрос процент ущербнорожденных. Перед нами пример насилия над Природой: принудительное зачатие в государственных и идеологических, а не в семейных (биологических) целях. Нарушение принципов отбора, даже социально-генетического, Природа не прощает: возрастает количество зачатий от несовместимых партнеров, отсюда огромный прирост ущербного потомства.

263

(нем.) сверхчеловек

264

(нем.) недочеловеков

265

Если не принимать во внимание иную теорию, согласно которой с безудержным прогрессом науки включился изощренный механизм самоликвидации человека, как биологического вида. Почему включился? Человек выполнил свою задачу в эволюции. Какую? Не все ли равно человеку, раз это дело прошлого и его ждет разверзлая могила.

266

(фр.) Нет худа без добра

267

Открытые «гена веры» преподнесено клириками, как несомненный факт «божественного промысла». Де, Господь, на уровне кода заложил в человека способность верить в него. Логично предположить, что лишенных этого гена «Господь» столь же прозорливо определил в атеисты. Поскольку вера в высшее начало предполагает априорное подчинение воле это «высшего начала», то все имеющие «ген веры» обречены пребывать рабами. Прежде всего «рабами божьими», ну уж и человеческими.

Но вера в потустороннее, еще не есть вера в Бога. Религии Дальнего Востока или вовсе обходятся без Бога или не отводят богам верховодства. Даже в самых клерикальных социумах всегда существовал гонимый слой скептиков, вольнодумцев, сомневающихся и неверующих не говоря о явных и скрытых язычниках. Следовательно, на протяжении ВСЕЙ истории человечества вера в Бога не являлась статистической средневзвешенной или среднеприближенной. Даже среднеарифметической. С чести человечества, какая-то его часть почти всегда оставалась в «языческо-атеистическом» состоянии, т. е. в «трезвом уме и твердой памяти», несмотря на все «гены веры».

268

С «расшифровкой» генома человека «новые» открытия сыплются как из рога изобилия. Открыт и «ген счастья» (присутствует примерно у половины человечества). Соответствующие статистические исследования утверждают, что на ощущение счастья не очень влияет рост уровня жизни. Вопрос согласится ли с этим утверждением не «золотой миллиард», а «миллиард голодный»?

269

(лат.) я ничего не боюсь, поскольку ничего не имею

270

(лат.) они нуждаются, обладая богатством, а это самый тяжкий вид нищеты

271

(лат.) жизнь неверна, но смерть как нельзя более достоверна

272

(лат.) кого не излечат лекарства, излечит природа

273

(лат.) Что не излечивает лекарства, железо излечивает, что железо не излечивает, огонь вылечит. Изречение древнегреческого отца медицины — Гиппократа (ок. 460–377 д.н. э.) предлагавшего при недействительности лекарств при врачевании прибегать к хирургии или прижиганию, в том числе после ампутации органов

274

(лат.) что огонь не излечит, смерть излечит

275

Эксперименты с выведением лабораторных линий животных (мышей, крыс, кроликов) показали, что искусственно сохраняемые аллели, нежизнеспособные в природе, дают множество дальнейших мутаций, у которых наблюдаются эпилепсия, алкоголизм, ожирение, ослабление памяти и т. д. — целый букет болезней, ранее считавшимися присущими только человеку.

276

Есть версия о самоубийстве великого композитора. Вполне обоснованная, поскольку есть множество свидетельств, что разгоряченного концертом Петра Ильича убеждали не пить «сырую воду» из-за опасности заразиться. Причиной самоубийства стал публичный скандал в связи с приданием гласности его гомосексуализма. В те времена при подобных обстоятельствах было принято стреляться. Чайковский предпочел более экстравагантный способ — своеобразную «русскую рулетку». Случай его интересен еще и связью девиаций со стремлением к смерти, причем во время эпидемии.

277

(лат.)кулаками и ногами, клювом и когтями

278

(лат.) помни о смерти

279

(лат.) ради жизни потерять смысл жизни

280

(лат.) Смысл (причина) жизни

281

(лат.) мудрый будет властвовать над звездами

282

Известное самообольщение 60-70х годов ХХ века. Данные геологии показывают, что через миллиард после зарождения жизни, Земля столкнулась с крупным небесным телом, отчего температура на поверхности поднялась до 1000–1500 градусов С. Однако в глубинах земной коры она оставалась «комнатной». В этот слой по трещинам в пластах отложений попали микроорганизмы, пережившие катаклизм и вновь выбравшиеся на поверхность, когда температура понизилась. Они дали новый толчок эволюции. Атомная война вряд ли сопоставима с той катастрофой. Жизнь на Земле постоянно демонстрирует свою неистребимость.

283

(лат.) «сумма сумм», «итог итогов». Совокупность вещей и смыслов

284

После проекта «сфера Дейсона» — окружения Солнца сплошной искусственной оболочкой наподобие скорлупы яйца в районе орбит Юпитера-Сатурна, с целью улавливать все излучение светила и использовать полученную энергию на благо цивилизации, а саму «сферу Дейсона» заселить снаружи и изнутри, астрономы начали усилено разыскивать во Вселенной источники инфракрасного излучения от «черных» объектов. Чтобы сфера не перегрелась, часть преобразованной энергии все же должна излучаться в пространство. Разумеется, таких источников обнаружили немало. Являются или ни инопланетными «сферами Дейсона» до сих пор не ясно.

285

(лат.) бездна взывает к бездне

Content

Михаил Хлюстов
УЧЕНЫЕ ДОСУГИ НАФ-НАФА
(популярная антропология, написанная свиньей)

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ I. ГОРОД

Структуры

Хаосы

Кризисы

Гармонии

ЧАСТЬ II. ПОСЕЛЕНИЯ

Столицы и Мегаполисы

Ложь

Власть

«Культурная столица»

«Венеция»

«Париж»

«Москва»

«Нью-Йорк»

Зазеркалье провинции

Деревня «del’arte»

«Ханты» Заблуждения на свежем воздухе

Неолитический кризис коммунизма

Духи vs Боги

Необходимая свобода и «осознанная необходимость»

Робинзонада

Экология, будь она неладна!

Первая «революция городов»

Смысл жизни в первом приближении

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. МУДРОСТЬ БОЛЕЗНИ

Эскулапы

Болезнь versus Поселения

Кого лечит? Как лечить? От чего лечить?

Отбор? Евгеника? Генная инженерия?

Биологическая Война

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания