Екатерина Барсова

Заветный ковчег Гумилева

© Барсова Е., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Пролог

Жозефина встала из-за компьютера и подошла к окну. За окном царила ночь, но спать не хотелось. Она вгляделась в ночной пейзаж. Вдруг дома с решетками, звезды, деревья и даже тусклые фонари – все двинулось со своих мест.

Жозефина провела по лбу ладонью. Оптический эффект объяснялся очень просто. Она переутомилась, глаза устали от компьютерного экрана, и сейчас у нее сильно кружилась голова. Кофе уже не помогал. Почти шесть часов непрерывной работы сделали свое дело. Если она сейчас не ляжет спать, то опустится на пол и уже не встанет.

От размышлений Жозефину отвлек звук на кухне. Наверняка это Конт, большой бело-черный кот со свирепым выражением морды, вновь прыгнул на шкаф и что-нибудь непременно свалил. Жозефина баловала кота, она жила одна, и кот был ее собеседником, другом, ребенком и вообще существом, с которым можно поделиться своими горестями, невзгодами, радостями и открытиями.

Жозефина направилась на кухню. Конт сидел на шкафу и снисходительно смотрел на хозяйку сверху вниз. На полу валялась пластмассовая игрушка Деда Мороза – Ноеля.

– Ах ты, разбойник, – покачала головой Жозефина, поднимая игрушку. – Стоит мне отвлечься, как ты хулиганишь.

Кот слушал ее внимательно, но никакой реакции не выдавал. Жозефина открыла холодильник, достала молока и налила его в стакан. Конечно, для бодрости следовало выпить еще кофе. Но ей даже смотреть на этот напиток было противно, не то что вдыхать его аромат. За последний день Жозефина выпила не меньше десяти чашек кофе, кажется, еще одна порция, и сердце не справится с нагрузкой.

Нет, положительно, надо идти спать и попытаться уснуть. До утра осталось всего каких-то четыре часа. Если она не поспит, то на работу придет вялая и уставшая. Шефу это не понравится.

Допив молоко, Жозефина пошла в спальню. Компьютер она не выключила, и на экране мерцала сложная схема со стрелочками, кружочками и волнистыми линиями, в центре которой красовался герб династии Романовых.

Через два дня открытие научной конференции, нужно присмотреться к участникам. Вдруг кто-то еще занимается этой темой, подумала Жозефина перед тем, как закрыть глаза.

Часть первая

Преступление без наказания

Ярославль – Москва. Наши дни

Мария шмыгнула носом и еще раз внимательно прочитала сообщение. Внешне было не придраться.

«Привет! (Веселый смайлик.) Как дела? (Два вопросительных знака. Почему – два? Дрогнула рука и он поставил лишний? Или хотел подчеркнуть, что ему страшно интересно знать, как у нее дела, хотя они недавно общались?) Я нахожусь в очень красивом месте. Как ты думаешь, в каком? (На этот раз вопросительный знак один. И смайлик с дурашливой улыбкой.) Подсказка: место, откуда виден Париж. (И подмигивание.) Эйфелева башня! Даже не ломай голову. (Снова – подмигивание)».

Маша и не собиралась ломать голову. Вот еще!

Далее текст гласил: «Здесь все офигительно! (Смайлик.) Возвращаться не хочется. Но скоро вернусь. (И маленький значок: букет цветов.) Целую, обнимаю».

Обычное сообщение. Что Машу взволновало? Непонятно. Ее молодой человек Вадим Куприянов уехал в командировку в Париж на три дня. На международную научную конференцию.

Один день уже пролетел. Через два дня Вадим вернется. И чтобы эти дни прошли быстрее, Маша решила отправиться в Ярославль к дальней родственнице, поездку к которой все время откладывала на потом. Почему бы не развеяться и не порадовать тетушку?

Все было хорошо, и даже прекрасно, Тамара Владимировна встретила гостью домашними пирогами – нежными, тающими во рту, с румяной корочкой, как Маша любила. Особенно вкусными были пироги с картошкой и луком.

Год назад Тамаре Владимировне исполнилось семьдесят два года, но выглядела она прекрасно: седые волосы аккуратно уложены, лицо с тонкими чертами ухоженное, изящные руки бывшей пианистки с хорошим маникюром. Тамара Владимировна долгое время преподавала музыку в музыкальной школе. И всего лишь пять лет назад оставила это занятие. Возраст есть возраст.

После обеда Маша решила отправиться на прогулку, тетушка хотела было составить ей компанию, но Маша отказалась:

– Мы обязательно с вами погуляем, завтра по набережной. А сегодня я хочу пройтись одна, осмотреть город самостоятельно.

На самом деле Маша собиралась навестить одного знакомого, но решила сохранить этот визит в тайне, чтобы Тамара Владимировна не обижалась, что она проводит время не с ней.

Перед выходом Маша мельком посмотрела на себя в зеркало.

Темные, слегка вьющиеся волосы, полные губы, симпатичное лицо. Вот только глаза – грустные. Она улыбнулась своему отражению, надеясь, что это поможет поднять настроение.

Виктор Степанович жил на окраине города. Следовало бы позвонить перед тем, как идти, но Маша хотела сделать ему сюрприз. К счастью, Виктор Степанович оказался дома.

– Машенька! – обрадовался он. – Проходи! Вот тапочки, вот вешалка. Раздевайся, и идем пить чай. Я как раз купил вкусный пирог с вишней. Словно предвидел твой визит. На старости лет телепатом заделался, ей-богу! Почаевничаем не спеша. Или ты куда торопишься?

– Нет. Могу себе позволить не торопиться, – улыбнулась Маша. – Спешку и суету оставила в Москве.

– И правильно сделала, – кивнул Виктор Степанович. – От всего надо отдыхать. В том числе и от Москвы. Ты мне позвонила неделю назад, сказала, что, возможно, приедешь, но как-то неопределенно. И ведь могла бы меня сегодня и не застать, я собирался навестить брата в Костроме.

– Я до последнего не знала – вырвусь сюда или нет. Все получилось спонтанно.

– Понимаю. И рад, что все так удачно сложилось. Чайник сейчас вскипит.

Кухня была маленькая, даже повернуться негде. Хозяин суетился у плиты. А Мария подумала, что редко испытывала такое умиротворение. Если закрыть глаза, то можно перенестись в детство, когда бабушка также хлопотала на кухне и заваривала вкуснейший чай с медом и липой. Бабушка… Маша улыбнулась.

– Что-то хорошее, смотрю, вспомнила, – сказал Виктор Степанович. – Так славно улыбаешься.

– Это точно! Бабушку вспомнила…

– С чем чай будешь? У меня тут целая россыпь трав. Есть липа… А где-то еще мед был. Нет ничего лучше, чем чай с медом и липой.

Маша рассмеялась.

– Я только что думала о меде и липе.

– Вот и хорошо. Наше подсознание иногда дает нам замечательные подсказки. Надо этим пользоваться.

– К сожалению, это бывает редко.

– Да, мы свои внутренние голоса заглушаем суетой, пустяками, пустословием. Обрати внимание: как много и в основном не по делу мы говорим. Впрочем, это не относится к тебе, Машенька, – галантно поправился Виктор Степанович. – Я говорю о людях в целом.

– Относится! Еще как относится! – усмехнулась Маша. – Я такая же, как все: трачу время на пустяки вместо того, чтобы заниматься серьезными делами. Так что побольше ругайте меня. Авось исправлюсь. И выйдет из меня толк.

После чая с пирогом Виктор Степанович пригласил Машу в гостиную. Эта маленькая комнатка осталась именно такой, как Маша запомнила: в углу старинная этажерка – из красного дерева, шкаф – с красивой посудой, фотографиями и фарфоровыми статуэтками. Вдоль стен – полки с книгами.

У Виктора Степановича была отличная библиотека, оставшаяся еще от отца.

– Садись, Машенька. Как же ты похожа на свою прабабушку! – не удержался он. – Вылитая Ариадна Федоровна. Как на фотографии.

– Спасибо, – улыбнулась Мария. – Но мне до нее далеко. Она была умница, красавица…

– Машенька! – всплеснул руками Виктор Степанович. – А кто сомневается в твоем уме и прекрасных внешних данных? Никто!

– Это я кокетничаю, – улыбнулась Мария. – Вы уж меня простите.

Она опустилась в мягкое кресло и подперла щеку рукой.

Виктор Степанович остановился около книжных полок и, протянув руку, достал старую толстую тетрадь.

– На чем мы остановились?

– На тысяча семнадцатом годе. Упоминается некий Груссель.

– Кажется, это имя всплывает в исследованиях Вадима, – заметила Маша.

– Позвони и уточни у него, – предложил Виктор Степанович.

– Не могу, он сейчас на одной конференции во Франции. Не хочу лишний раз беспокоить.

Виктор Степанович проницательно посмотрел на нее сквозь очки и спросил:

– Только в этом дело?

– Только в этом! – нахмурилась Маша.

Тетрадь в руках Виктора Степановича была дневником, который прислал ему один старый друг, работавший в краеведческом музее. В музей этот дневник, вместе с другими бумагами умершей бабушки, передали родственники. Мол, хранился в их семье с незапамятных времен. Виктор Степанович с Машей с интересом эту находку изучали. Ведь записи в дневнике касались их предков.

– Следы Ариадны Федоровны затерялись, – вздохнула Маша.

Виктор Степанович развел руками.

– Увы! Время было такое. Все всего боялись. Рушился старый мир: семьи, устои. Традиции… Нам сейчас, честно говоря, трудно себе представить: как это было. Мы привыкли воспринимать революцию, разруху, гражданскую войну… как набор слов. Наш взгляд из сегодняшнего дня, когда у нас есть крыша над головой, есть еда на столе и есть уверенность, что ты выйдешь на улицу и тебя не подстрелят, не способен охватить всего.

– Да, – кивнула Маша. – Страшный век. Жизнь могла оборваться в любой момент. Внезапно.

– И страшнее всего – именно вот эта внезапность! – горячо воскликнул Виктор Степанович. – Внезапность во всем. Люди стали как хищные звери: если ты никого не съешь – съедят тебя. Твоей двоюродной прабабушке, кстати, повезло, Машенька. В то время немногим удалось проскочить. Или пройти над бездной. Настоящих специалистов все-таки ценили. Молодая власть отчаянно нуждалась в них. Ведь не осталось никого, кроме революционного пролетариата и крестьян, которые косо смотрели на новые порядки и были готовы в любой момент взбунтоваться. А государству требовалось как-то функционировать. И поэтому привлечение спецов, пусть даже старой закалки, – стало жизненной необходимостью. Ариадна Федоровна была из их числа.

Маша знала, что когда случилась Октябрьская революция, ее прабабушке Ариадне Федоровне Бориславской исполнился двадцать один год. Она была очень талантливой девушкой, занималась биологией и делала многообещающие успехи в медицине. Могла уехать за границу, но осталась в Советской России. Почему? Ее родители умерли в восемнадцатом году. Из родных осталась только сестра – Машина прабабка. Сведений об их жизни в первые годы советской власти было катастрофически мало.

Маше удалось выяснить, что после революции Ариадна Федоровна работала в институте Богданова, но после двадцатых годов сведений о ней больше нет. Зато осталось несколько писем Ариадны к подруге, некой Наташе Р. В одном из этих писем Ариадна сообщает, что беспокоится о Романовых и особенно переживает за Анастасию.

Это упоминание об Анастасии Романовой очень заинтересовало Вадима, он занимался историей царской семьи после их ареста. А еще Вадим считал, что Анна Андерсон, одна из самых известных девушек, которая выдавала себя за чудом выжившую царевну Анастасию, не лгала, а была именно младшей дочерью императора Николая Второго, а не самозванкой.

С Виктором Степановичем Маша познакомилась случайно, три года назад разговорившись на одном из конгрессов по истории. Маша узнала, что Виктор Степанович Микушин тоже занимается историей своего рода и ему удалось установить, что его дед работал вместе с Бориславской Ариадной Федоровной в лаборатории Александра Богданова. А потом и в Институте крови, который он создал. С тех пор Маша и Виктор Степанович регулярно контактировали. Они переписывались по электронной почте, созванивались, иногда Маша приезжала к Виктору Степановичу в гости.

Деду Виктора Степановича повезло меньше, чем Ариадне Федоровне. Или о нем просто больше известно. В 1938 году ученый Микушин был арестован и отправлен в ссылку. Вернулся он оттуда очень больным человеком и прожил всего пять лет.

Виктор Степанович, будучи еще мальчишкой, слушал его рассказы о прошлом. Позже он записал по памяти многое из того, что слышал, но признавался, что немало упустил.

– Все-таки я позвоню Вадиму, – решилась Маша, вставая с кресла.

– Хорошо, чтобы тебе не мешать, я выйду на кухню, – откликнулся Виктор Степанович. – Оставайся здесь. Никаких проблем.

Он вышел, закрыв за собой дверь.

Маша набрала номер Вадима. Длинные гудки. В чем дело? Неужели ему трудно ответить на ее звонок? Неужели он не понимает, что она беспокоится! Да и потом, разве ему не хочется услышать ее голос, поговорить с ней. Тревога стала сильнее. Может быть, он вообще уже охладел к ней?

Маша поняла, что такие вопросы заводят ее слишком далеко, и дала себе приказ: прекратить панику. Вадим просто не может сейчас ответить.

Она нажала на отбой и положила мобильный на столик перед собой. Вадим перезвонит ей при первой же возможности, и Маша не хотела пропустить звонок.

– Виктор Степанович! – позвала она.

Хозяин квартиры вплыл в комнату с подносом, на котором стояли чашки с чаем и вазочка вишневого варенья.

– Я думаю, самое время подкрепиться.

– Балуете вы меня.

– А кого же мне еще баловать? Степка в Питере. Внуки ездят нечасто…

Виктор Степанович жил один: жена умерла десять лет назад, сын с семьей переехал в Санкт-Петербург.

– Все нормально? – кивнул он на телефон. – Поговорили?

– Нет, – вздохнула Маша. – Вадим не берет трубку.

– Ну наверняка он очень занят. Не каждый же день его посылают в заграничную командировку. Общается с коллегами, весь в научных спорах и докладах. Ученые – люди увлекающиеся. Ты и по себе знаешь. А может, он телефон потерял? Закинул куда-нибудь среди бумаг и звонка не слышит?

– Вообще-то Вадим всегда на звонки отвечает, – возразила Мария. – И он же педант. Все у него по правилам должно быть, и вещи лежат строго на своих местах, ничего никогда не пропадает. Все бумаги и документы разложены по папкам. Не то что у меня. И вдруг…

– Позвонит, – заверил ее Виктор Степанович. – Обязательно перезвонит… Не расстраивайся раньше времени.

Действительно, вскоре раздался звонок. Но только звонил не Вадим. А Машина мать – Светлана Николаевна.

Мама звонила не так уж часто. Они с отцом жили своей жизнью, были совсем не старыми и очень активными людьми. Они с удовольствием ходили зимой на лыжах, летом путешествовали по стране – в Карелию, на Алтай, в Сибирь и даже пару раз слетали на Дальний Восток. У них был свой круг друзей, сложившийся за многие года. Костяк этого круга составляли школьные и институтские товарищи, такие же активные и деятельные.

Маша очень любила родителей, но образ их жизни ей совершенно не подходил. Чаще всего вечерами ей хотелось остаться одной, слушать музыку или просто грустить, читать стихи, смотреть в окно. Мама с папой считали такое времяпровождение пустой тратой времени. В юности, когда Маша закрывалась в комнате и слушала музыку, все заканчивалось тем, что заглядывала мать и, увидев дочь за таким бессмысленным занятием, старалась придумать для нее настоящее «важное интересное дело» – велопрогулку, пеший поход или какую-нибудь работу по дому.

Маша никогда не делилась с мамой своими переживаниями и секретами, опасаясь, что это тоже сочтут неважным и бессмысленным. К счастью, против ее увлечения историей родители ничего не имели. И даже гордились, что их дочь учится в аспирантуре. Вадима они также одобряли.

Маша встретила Вадима год назад, и ей казалось, что жизнь входит в берега.

Вадим был полной ее противоположностью. Если Маша втайне не любила порядок и тяготела к хаосу, то Вадим напротив – любил, чтобы все лежало по местам. Маша была совой, Вадим – жаворонком, Вадим любил сладкое, Маша – острое и соленое, Маша любила поваляться на диване с книжкой, Вадим – любил планировать выходные заранее и составлять пункты развлечений. Он вообще любил планы, отчеты, строгий распорядок.

Но Маша ценила в Вадиме главное – он давал ей чувство дома. Живя с родителями – она жила в их доме. Они все делали дружно – ходили за покупками, готовили, принимали друзей. Никакой инициативы Маша проявить не могла. И с годами это стало раздражать.

С Вадимом они снимали квартиру, и Маша чувствовала себя хозяйкой дома. И за это могла простить Вадиму многое – его мелкие придирки, стремление ее поучать, ревность к научным успехам. Но иногда ей становилось тяжело, и она думала, что, возможно, они не слишком-то подходят друг другу. Только признаться себе в этом у нее не хватало решимости.

* * *

Этого парня Вася Курочкин приметил сразу. Парень был из породы трудоголиков и фанатов, как и он сам. С такими Вася обычно быстро находил общий язык: увлеченность предметом плюс знания помогали сразу завязать разговор. Собеседники обменивались визитками и впоследствии, если встречались на разных мероприятиях, вели себя как старые знакомые, а бывало, что общение продолжалось и более тесно – завязывались совместные интересные дела и проекты.

В фойе конференц-зала Вася и его новый знакомый – Вадим – перекинулись лишь парой реплик, более подробно поговорить не удалось, потому что начиналась конференция, но визитками обменяться все-таки успели.

Не дожидаясь перерыва, Вася выскользнул из зала, намереваясь посетить заведение, куда и короли пешком ходят, но, проходя мимо буфета, неожиданно заметил Вадима, оживленно беседующего с какой-то дамой. Лица женщины он не рассмотрел, но предположил, что она – француженка. Может быть, дело было в чересчур прямой спинке, а может – в ее аккуратной и вместе с тем небрежной прическе. Вася отметил про себя, что, очевидно, этот разговор для Вадима более важен, чем присутствие на конференции.

Когда он возвращался обратно в зал, этих двоих уже не было.

Во время перерыва Вася разыскал Вадима. Тот выглядел взволнованным и озабоченным.

Разговора не получилось, кто-то отвлек Васю, и он отошел, решив про себя, что непременно еще переговорит с Вадимом.

Вечером он хотел было позвонить, благо телефон был на визитке, но подумал, что еще успеет. Знакомство можно возобновить и по возвращении в Москву, а сейчас у Вадима наверняка есть и другие дела. Возможно, он гуляет по вечернему Парижу вместе с той самой француженкой, а он, Вася Курочкин, будет отвлекать человека от столь приятного времяпровождения.

На другой день Вася увидел Вадима и вновь отметил, что выглядит тот не лучшим образом. Явно парень провел бессонную ночь, Вася мысленно поздравил себя с тем, что вчера правильно все рассудил и не стал вторгаться в личное пространство молодого ученого.

На третий день Вадима на конференции Вася уже не встретил. Не видел его и в аэропорту, хотя Вадим мог лететь другим рейсом.

Когда Вася сидел в аэропорту в ожидании рейса, ему позвонила Анна – его помощница и компаньон, вывалила ворох новостей, и все, что связано с новым знакомым благополучно испарилось из Васиной головы. Нужно было решать насущные задачи.

* * *

Маша знала за собой один существенный недостаток. Она была человеком мнительным и легко поддавалась панике, хотя каждый раз уговаривала себя не делать из мухи слона.

Вот и сейчас она с трудом сдерживала слезы.

– Машенька! Ты что? – спросил обеспокоенный Виктор Степанович.

– Кажется, с Вадимом что-то случилось, – дрожащим голосом сказала она. – К телефону не подходит, на эсэмэс не отзывается. Да еще мама сыплет соль на рану: спрашивает – как Вадим. А что я могу ей ответить? Промямлила, что все в порядке.

– Машенька, не надо рисовать себе всякие ужасы понапрасну! Ну что могло случиться на научной конференции? Думаю, скоро все прояснится и окажется, что твоя тревога была напрасной.

– Да, возможно, вы правы, – вздохнула Маша, но тревога не отступала.

* * *

В Москву Вася Курочкин вернулся в хорошем настроении, несмотря на то что Анна загрузила его работой еще в аэропорту. Новое исследование, что им заказали, требовалось сделать срочно. После нескольких успешных дел их историко-консультативный центр «Клио» пользовался большой популярностью, и заказов было немало.

Когда Вася пришел на работу, Анна уже сидела за своим компьютером и с сосредоточенным видом что-то писала. Он поздоровался и тоже сел работать.

– Все, перекур, отдыхаем, – устало выдохнул он в два часа.

– Как съездил? – поинтересовалась Анна. – Сидишь и молчишь!

– Хорошо. Сейчас расскажу.

Заварив кофе, Вася откинулся на стуле.

– Командировка была довольно плодотворная. Собрались ученые из разных стран. Тематика весьма актуальна, как ты знаешь…

– Вася! – перебила его Анна. – Ты мне рассказываешь, как будто бы отчет пишешь. Говори нормальным языком, не таким официозом.

– Не таким официозом, – повторил Вася и неожиданно вспомнил Вадима. – Был на конференции один парень с очень интересной темой. Нестандартной. Историки ведь часто ходят проторенными путями и годами сидят на одних и тех же разработках и направлениях. А он как свежий глоток воздуха. И вообще показался мне человеком довольно любопытным. Я хотел было с ним пообщаться в неформальной обстановке…

– И в чем же дело? Пригласил бы прогуляться по Елисейским полям или по Монмартру. Или куда-нибудь еще, где обычно туристы гуляют.

– Подожди. Не перебивай меня. Дослушай до конца и по порядку. Я был бы рад его куда-то пригласить, но он выпал из моего поля зрения.

– То есть как это выпал? Вы разве не на одной конференции были?

– Так-то оно так, но у него свой круг интересов образовался.

– Какой?

– У него вроде амур с одной мадам наметился. Поэтому встревать мне было неудобно. Роман – дело святое. Франция, Париж, амур-тужур.

– Прямо на конференции и закрутил роман? – удивилась Анна.

– Ну да, кажется.

– Вот и отправляй мужчин в научные командировки! – усмехнулась Анна. – Вы даже там умудряетесь свои личные делишки порешать.

– Это относится не ко всем, – строго заметил Вася.

– О присутствующих я не говорю. Мы все тут, как жена Цезаря, выше подозрений…

Вася почесал в затылке.

– Но найти мне его хотелось бы.

– Визитку взял?

– Да.

– Ну так какие проблемы – звони коллеге.

– Я уже звонил – не отвечает.

Вася снова набрал номер.

– Абонент недоступен. И как же его найти?

– Проще простого. Для этого есть социальные сети. Всякие там Фейсбуки, В контакте, Одноклассники. Для серьезных людей – Линкид.

– Я в социальных сетях не торчу.

– Я тоже. Но иногда захаживаю. Все-таки сети и Интернет – вещь полезная. Иногда свежую и нужную информацию узнаешь. Иногда с человеком срочно свяжешься. Особенно если сотового нет, а связаться – надо. Как его фамилия и имя? Попробую найти.

– Вадим Куприянов.

– Минуту.

Анна забила имя в поисковую строку.

– Есть! Это он? – Она развернула монитор в сторону Васи.

Курочкин всмотрелся в лицо молодого мужчины.

– Он!

– На Фейсбуке есть. Будешь связываться?

– Для этого, кажется, нужно завести аккаунт.

– Дело двух минут. Могу сделать это за тебя.

– Может, ты еще и пароль за меня придумаешь? Я сам, Рыжикова, все сделаю. Пока я еще в беспомощного младенца не превратился.

Зарегистрировавшись на Фейсбуке, Вася отправил Вадиму сообщение.

– Отправил? Теперь – жди! – напутствовала его Анна. – Скоро откликнется твой неординарный историк.

Вадим не откликнулся ни в течение дня, ни на следующие сутки.

* * *

Анна пришла домой под вечер с целым пакетом покупок. И была крайне недовольна этим обстоятельством. В магазин нельзя ходить не только голодным, когда ты автоматически покупаешь себе продуктов больше, чем надо, но и не стоит отправляться за покупками расстроенным или в дурном настроении. А так же в состоянии задумчивости, унынии, скуки, апатии. И еще целый список неблагоприятных условий для шопинга.

Проблема в том, что тогда сразу начинаешь покупать больше, чем нужно, по одной-единственной причине – подсознательно хочешь себя утешить и вознаградить за все тяготы и неприятности жизни. Да еще все эти современные упаковочки, дизайн, реклама и прочие маркетинговые штучки влияют.

В результате, выложив покупки на стол, Анна застыла в недоумении. Ну продукты ладно! Но зачем ей две упаковки свечей – одна из которых представляет собой набор новогодних елочек? Новый год уже прошел. Или ей хочется свой персональный Новый год? А что сказать по поводу следующих приобретений: керамический горшок с искусственными цветами, настенное панно, авторская кукла, ярко-малиновый фартук с надписью «счастливая хозяюшка» и французский крем от морщин со скидкой?

Нет, решительно надо делать покупки только по заранее составленному списку, иначе в результате оказываешься с целым ворохом ненужных вещей.

Поужинав, Анна мысленно вернулась к Васе.

Он, конечно, гений, но временами бывает жутко непрактичным. Если ему был так нужен этот Вадим Куприянов – мог бы завести знакомство поближе. Нет, он решил быть деликатным и вежливым и не мешать возникшим романтическим отношениям, а теперь переживает, что потерял возможность пообщаться с интересным коллегой.

Анна забралась с ногами на диван и включила планшет, залезла в соцсети и стала изучать профиль Вадима. Хорошее образование – истфак МГУ. Работа в академическом институте исторического профиля. Статус «состоит в отношениях». Девушка Мария Бориславская. Значит, он вырвался от своей девушки и решил закрутить новый роман? Во время научной командировки? Ну-ну!

Анна зашла на страницу Марии. Симпатичная, серьезная. Посты в основном личного характера или философские с краткими записями-размышлениями. Но новые посты Бориславская выкладывает нечасто, видно, что человек не торчит с утра до вечера в сетях, а живет собственной, не виртуальной жизнью. Есть совместные фотографии с Вадимом. Причем на фотографиях нет назойливой демонстрации отношений: никаких поцелуев на камеру или тесных обнимашек. Все довольно прилично. Такие фотографии не стыдно и маме с папой показать. Несколько фото на природе, в кафе и еще одна на научной конференции. Значит, девушка тоже историк? Понятно, почему на странице никакого рекламного гламура или глупого мимишанья.

Интересно, куда пропал этот Вадим – серьезный парень, ученый с неординарной темой? Неужели так увлекся, что решил остаться в Париже?

* * *

«Машка! Приветище огромный! Пишет тебе твоя подруга Ритка, о которой столько лет не было ни слуху, ни духу. Как ты помнишь, сначала я бросила институт, а потом распрощалась со всеми, отправившись в свободное плавание. Бог знает, какой дух противоречия во мне жил, я с легкостью переходила из одной крайности в другую. Ты же всегда была оплотом благоразумия и правильной девочкой, что вызывало у меня легкую оторопь, смешанную с малой толикой зависти. Уж мне-то такой положительной никогда не стать. Я выпала из твоего поля зрения примерно восемь лет назад, а это, по нынешним меркам – почти вечность. Даже год вмещает в себя так много, что уж говорить о восьми годах?

Мы с тобой хорошо общались в институте. Помнишь, как мы особенно сблизились на третьем курсе? Когда я исчезла со всех радаров, мне хотелось тебе позвонить, но я боялась, что тогда буду жалеть о своем поступке – уходе из института. Рубить так рубить… Начался период моих скитаний, я ушла из дома и работала в разных местах – в музыкальной группе, посудомойкой, менеджером сотовой связи… Мне нравилось быть самостоятельной, жить отдельно от предков и вообще быть не такой, как все. И вот настал момент, когда я задумалась об эмиграции. Но моя эмиграция была не экономическая и не идейная. А скорее – географически-мировоззренческая. Дело в том, что в какой-то момент я задумалась – почему мы в век скоростей и Интернета живем в одном месте, не меняем ареал обитания?

Мы читаем книги, смотрим фотографии в Интернете, ездим один раз в год в Турцию или в Египет, но совершенно не хотим двигаться с насиженных мест. Годами ждем смерти какой-нибудь троюродной бездетной тетушки, которая оставит нам квартиру, или влезаем в долги по ипотеке для того, чтобы прозябать в своих четырех стенах где-то на окраине среди унылых панелек… Но жизнь ведь намного шире! И замыкать свое бытие в рамках одного города – непростительная глупость. Я решила посмотреть мир. И начала с Америки. Мне хотелось впитать в себя этот бешеный ритм, драйв, поэзию небоскребов, скоростей, безграничной свободы, а потом – по контрасту поселиться где-нибудь в сытой добропорядочной Европе, в Брюгге или Лионе или арендовать квартиру с видом на Колизей. А может, пожить в испанской деревушке, где народу всего ничего. Тихо, спокойно, благодать.

Таковы были мои приблизительные планы, но все закончилось совсем не так, как я предполагала. Хотя первый пункт плана – насчет Америки – сбылся. Правда, я осела не в Нью-Йорке, как хотела, а в Бостоне.

Как ни странно, в США мне не понравилось. Вот и доверяй своим книжным представлениям! Единственный плюс – там я снова начала заниматься живописью. Один из моих любовников был художник, и весьма приличный. Так что моя детская мечта в какой-то степени осуществилась.

Теперь перехожу к главному – как я попала в Иерусалим. В Америке я постепенно обустроилась, жизнь шла по накатанной колее. На приличную работу я устроиться, конечно, не могла и перебивалась случайными заработками, но на жизнь хватало. Время от времени рядом со мной появлялись мужчины, надолго они не задерживались, но расставание происходило по обоюдному согласию. Пару раз, правда, были скандалы. Но это жизнь, и гладкой она не бывает.

Но вот однажды… Однажды, как в сказке! Даже смешно. Однажды ко мне в руки попала какая-то историческая книжка про Иерусалим. На французском языке. Во французском я ни бум-бум, но его знал мой любовник. Это он откуда-то притащил книгу, я взяла ее полистать со скуки и – пропала. Текст я не понимала, но картинки меня заворожили. Книга была про древний Иерусалим, и гравюры, где был изображен Град Небесный, пронзили меня в самое сердце. Город – как остров, как гора Божья, обнесенный стеной, башенки, а посередине величественный храм. Лабиринт при первом взгляде, но лабиринт не враждебный человеку, напротив – он развертывается как лестница, по которой нужно взойти, чтобы достигнуть чертогов небесных. Я уже заговорила возвышенным языком, сорри. Но по-другому никак нельзя, не получится. И эта купольность, предельность земная и пленили меня в Иерусалиме. Есть же выражение земная и небесная твердь. Так вот небесная твердь для меня – это купол Иерусалима. Это сфера, которая вмещает в себя все. Весь наш мир.

И тогда я подумала, что я делаю в Америке, когда на земле есть Иерусалим? Все наносное мигом слетело с меня. Я поняла, что в США меня уже ничто не удержит. Моя жизнь и мечта уже там – в Иерусалиме. Так я оказалась в Израиле.

Более подробно расскажу при встрече. Я буду в Москве через два дня. Если не возражаешь, хотела бы остановиться у тебя. Встречай меня в аэропорту. Дай мне свой номер телефона, чтобы я скинула время и рейс. С пламенным приветом, твоя подруга Рита Мазен».

* * *

Риткину огненно-рыжую макушку в толпе пассажиров Маша увидела сразу. Такой насыщенный рыжий цвет ни с чем не перепутать.

– Рита! – крикнула Маша, пытаясь протиснуться сквозь строй встречавших.

Рита увидела ее и, широко улыбнувшись, бросилась навстречу.

– Машка!

Рита похудела. Впрочем, она никогда не была особенно толстой, но сейчас и вовсе стала как тростиночка. Одета она была в какие-то безразмерные штаны и в пеструю куртку, которая была совсем не по московской погоде. Зеленые глаза Риты горели как у дикой кошки, кожа была медовой от загара, на запястьях позвякивали браслеты. За спиной болтался небольшой рюкзак. В руках – пакет, на плече сумка.

– Это весь твой багаж? – удивилась Маша.

– Да. Мне много не надо. Я, собственно говоря, ненадолго. Я по делу приехала.

– Ладно. Рада тебя видеть.

Подруги обнялись.

– Взаимно. Ну что, как я поняла, ты не против приютить меня на пару дней? Поехали. Ты на машине?

– Нет, сейчас возьмем такси, – ответила Маша.

Всю дорогу Рита с восторгом смотрела в окно.

– Москва определенно похорошела. Задает темп. Теперь местами это приличный западный город. Респект!

– Рита, а ты с кем-то еще из наших списывалась? – спросила Маша.

– Пока нет. А ты? С кем-то из сокурсников общаешься?

– Редко, – призналась Мария. – Наверное, я такая ленивая и некоммуникабельная.

Рита расхохоталась. Смеялась она красиво, запрокинув голову, показывая ровные белые зубы. Так смеяться мог только довольный жизнью человек.

– Просто, Машенька, ты на редкость положительна. Идеал просто! Наверное, в советские годы ты была бы образцовой пионеркой, а потом – комсомолкой. Ты привыкла, когда все идет по накатанной. Для тебя шаг влево, шаг вправо – почти расстрел. Оттого ты и с сокурсниками не общаешься. Все, что выходит из привычного течения жизни, тебя напрягает.

Маша нахмурилась, но потом подумала, что обижаться на подругу, с которой не виделась восемь лет, странно. Но от вопроса не удержалась:

– Неужели я выгляжу такой… бюргершей?

Рита кивнула.

– Ну, примерно так.

– Никогда себя таковой не ощущала!

– А это взгляд со стороны. Кстати, я сейчас учусь на психолога, так что ты ничему не удивляйся.

– Не буду, – пообещала Мария.

– Хата твоя? – поинтересовалась Рита, скидывая рюкзак на пол в прихожей.

– Снимаю. То есть снимаем, – поправилась Маша. – С молодым человеком.

– Статус? Просто отношения или что-то более серьезное?

– Пока не знаю, – уклончиво ответила Маша. Не признаваться же в том, что Вадим – пропал. Это ни к чему. Это ее проблемы, она сама разберется. Еще не хватало свои неприятности вываливать на Риту.

– Где кухня? – спросила подруга.

– Прямо. Не ошибешься. Есть будешь?

– Чай попью.

На кухне Рита достала из пакета коробку с чаем.

– Это наш, израильский. Там всякие травки полезные для бодрости, тонуса и мозговой деятельности. Целебный, короче. Это тебе маска глиняная из Мертвого моря. Это браслет с минералами. И картина. Рисовала сама. Так что жду – восторги по поводу моего творения.

На небольшой картине были изображены горы в бледной жемчужной дымке и нежные деревца на переднем плане. И еще яркие цветы: розовые, лиловые, белые.

– Весна в Израиле, – прокомментировала Рита. – Красотища! Но это надо видеть, изобразить почти невозможно. Где восторги?

– Замечательно! – искренне сказала Маша.

Вдруг у Риты из сумки на стол что-то выпало, сначала Маше показалось, что это спичечный коробок, но оказалось – маленькая картинка: изображение города-крепости с башенками.

– Что это? – поинтересовалась Маша.

– Мой талисман, – тихо сказала Рита и бережно взяла картину в руки. – Мне его подарила одна католическая монахиня в Иерусалиме. Сестра Доменик. Это изображение средневекового Иерусалима. А сестра Доменик – удивительная женщина! Где только не была! Даже в Африке работала миссионером. Но что я все о себе да о себе… Как ты? – спросила Рита.

– У меня все нормально вроде. Учусь в аспирантуре, встречаюсь с молодым человеком. Вадим – мой коллега. Тоже историк. Сейчас он в командировке, во Франции. Родители, слава богу, живы-здоровы. Вроде все. Детьми пока не обзавелась. Такой вот краткий рапорт.

– Да, краткий, – усмехнулась Рита и забралась с ногами на кушетку в углу. – Как же я была права!

– В чем?

– В том, что нужно сначала мир повидать, а потом уже осесть на одном месте. А то вся биография в пару строчек вмещается.

– Так и эпитафии на могилах тоже не длинные.

Рита рассмеялась.

– И все-таки я свою жизнь ни на что не променяю! Столько всего повидала, другим на несколько жизней хватит. И столько еще впереди… То, что я тебе в письме написала, – всего лишь малая часть моих приключений. Иногда просыпаюсь, и какие-то воспоминания о прошлом в голове теснятся, я думаю, записывать надо, чтобы не забыть со временем. Мне даже страшно бывает, что вдруг в один прекрасный момент все улетучится.

– Воспоминания надо записывать, пока они есть. Это очень эфемерная субстанция, – заметила Маша.

– Да, – закивала Рита. – У моей подруги в Израиле Ларисы Кундинян пренеприятная история случилась. Ее мать с такими интересными людьми была знакома: с писателями, артистами, художниками. Лариса все приставала к ней – воспоминания написать, хотя бы в черновом виде. А та отмахивалась: мол, еще успеется. И вот у матери приключился инсульт. И с воспоминаниями покончено. Так что все в жизни надо сразу брать и делать. Пока оно идет. Завтра может быть уже поздно. Простая такая философия, немудреная. А как часто о ней забывают! Или вообще не берут в голову.

Маша накрывала на стол, разливала чай по чашкам, а Рита продолжала:

– А иногда мгновения как всполохи, но пахнут счастьем. Помню, я поехала с одним музыкантом в турне по Европе. И как мы с ним смотрели закат в Амстердаме: солнце плавилось в окнах, и было впечатление, что диковинный дракон бьет хвостом, и его чешуя переливается, вспыхивает, гаснет и снова дрожит огнями. Или в Венеции сумерки – мягкие, словно большой кот ходит на мягких лапах. И даже слышно, как он шуршит…

– Как красиво! Рита, ты не пишешь рассказы?

– Пока нет. Только небольшие эссе. Публикую в Живом журнале. Иногда. Вот и Элиав говорит мне, что я слишком романтична.

– Элиав?

Рита улыбнулась.

– Да. Моего любимого зовут Элиав, и он моя полная противоположность: серьезный, строгий. И такой красавец! Высокий брюнет, фигура как у атлета. Я первое время мучилась, не понимала, что он во мне нашел? Но когда стала заниматься психологией, то поняла, что любят ни за что-то, а несмотря ни на что или вопреки всему. Любовь всегда идет поперек устоявшемуся. Это сигнал, что мы еще живые и не успели полностью высушить и запротоколировать свою жизнь. Когда я это поняла, мне стало легче. А что у тебя произошло с твоим Вадимом? – без всякого перехода спросила Рита.

Маша вздрогнула.

– Я же все-таки психолог, – улыбнулась подруга. – Выкладывай!

В сбивчивом рассказе Маши все это выглядело так. Вадим поехал на международную научную конференцию и пропал. Буквально. Она пытается дозвониться до его матери, но то она не подходит к телефону, то телефон заблокирован. Придется ехать к ней, и это будет для Маши испытанием, потому что мать Вадима ее недолюбливает. Но находиться в неведении она больше не может. Либо Вадим пропал и нужно что-то делать, либо это – разрыв отношений.

– Но ведь он же не мог меня бросить ни с того, ни с сего, – вздохнула Маша. – Как гром среди ясного неба! Ничего такой развязки не предвещало. Прямо-таки на пустом месте.

– На пустом месте ничего не бывает, – заметила Рита задумчиво. – Что-то здесь не так…

– Я тоже так считаю. – Голос Маши дрогнул.

– А реветь – последнее дело! Тем более мы ничего не знаем.

– Но он же сообщил что-то матери, связался с ней, объяснил, почему задерживается, если бы Вадим этого не сделал, она бы подняла панику. Почему же он не позвонил мне, не прислал хотя бы сообщение?

– Мы не знаем всех обстоятельств, – сказала Рита. Но Маше показалось, что подруга сказала это просто так, чтобы лишний раз ее не нервировать.

– И что мне делать? – печально спросила Маша.

– Ждать.

– Терпеть не могу ждать! Все внутри просто взвивается, хочется что-то делать. Куда-то бежать…

– Иногда нужно просто ждать. Когда вселенная утихомирится, и придет нужная информация, а вместе с ней и правильное решение.

– Ты еще и философ, – усмехнулась Маша.

– Иногда приходится им быть. Ничего не поделаешь, – серьезно проговорила Рита.

– Ты сказала, что приехала в Москву не просто так, – перевела Маша тему после недолгой паузы.

– Не просто, – охотно откликнулась Рита. – Просто так я ничего не делаю. Но это не корысть в чистом виде – упаси боже. Это просто закон сохранения энергии. Если жить бездумно, то никуда и не придешь. Я приехала по вполне конкретному делу. У меня умерла двоюродная тетушка, которая оставила мне квартиру. Не хоромы, конечно, но хорошая двухкомнатная, в хорошем районе. И я приехала, чтобы вступить в права собственности, выражаясь юридическим языком. Я была готова к негативной реакции со стороны родственников, но что я получу такое… – Рита покачала головой. – Говорят же – труднее всего выдержать испытание богатством. Но на меня насела сестра с мужем, мол, у них двое детей, нужны деньги, и они спокойно бы сдавали эту квартиру и жили припеваючи, насела мать, чтобы я уступила сестре, насел двоюродный брат – почему квартиру оставили мне, а не ему… Все смотрят на меня волками и готовы съесть, не поморщившись. И что они мне только не высказывали в телефонных разговорах и по скайпу, представляю, что будет живьем.

– А ты?

– А я – смеюсь. Включаю полный пофигизм и ни на что не реагирую. И заметь, это злит даже больше, чем если бы я орала и махала кулаками. Эмоциональные крючки – самые крепкие. Подсел, и все! Пиши пропало. Тебя будут морить со страшной силой.

– Ты не хочешь никому уступать?

– С чего вдруг? Запомни на всю оставшуюся жизнь: никогда не отдавай своего. Никогда и никому. Даже близким. Их жизнь – это их жизнь, а твоя жизнь – это твоя жизнь. Ну попробуем порассуждать здраво. Положим, я отдаю Светке квартиру. Значит, она будет сидеть дома, не поднимая задницы со стула. Есть балыки, ездить в Турцию, а я должна рвать ноги за границей? Как рвала, так и буду рвать? Зачем? Если баба Ася, царствие ей небесное, рассудила, что квартира нужна мне, а не Светке, и не Жене, и не моей матери, то как я могу пойти против ее воли? Разве это правильно?

Маша удивилась таким здравым речам. Она бы поступила по-другому. И получается – зря! Сколько же есть в мире вещей, над которыми она раньше не задумывалась! И почему?

Маша уступила гостье комнату, а сама легла на кухне. Сон не шел. В голову почему-то лезли воспоминания о прошлом, о Вадиме, о том, как они познакомились… И ей почему-то стало казаться, что Вадим – замечательный парень, и все у них было прекрасно, просто сейчас наступила черная полоса, которую нужно переждать… А потом Вадим вернется, и все снова будет замечательно. С этими мыслями Маша уснула.

* * *

– Он мне не ответил, – сказал Вася через два дня.

– Кто? – не сразу сообразила Анна, поднимая голову от компьютера.

– Вадим, с которым я был на международной конференции. Никакого ответа.

– И что?

– Странно.

– Что странно?

– У тебя теперь манера отвечать, задавая односложные вопросы? – сердито поинтересовался Курочкин. – Богатый словарный запас!

Анна вспыхнула и отвернулась.

– Ладно, прости, – примирительно сказал Вася. – Это я сгоряча.

– Думай, что говоришь! Так что с тем парнем?

– Не понимаю, что происходит, – почесал в затылке Вася. – Человек исчез с моего горизонта, а я уже психую. Хотя он мне, собственно говоря, – никто. Но что-то не дает мне покоя в этой истории. Может быть, интуиция?

– Слушай, а если попробовать обратиться к его девушке?

– Какой девушке?

– Я когда смотрела профиль этого Вадима, узнала, что у него есть девушка – Мария Бориславская. Может быть, спросить у нее? Наверняка девушка знает, куда он пропал.

– Глупо это все как-то… – пробормотал Вася.

– Зато все узнаешь, и твои сомнения разрешатся. Не будешь мучиться на пустом месте.

– Мне неудобно…

Анна захлопнула папку, лежавшую у нее на столе.

– Ну хорошо. Это сделаю я. Тебя такой расклад устраивает?

– Будь другом, выручи! – оживился Вася. – Может быть, я не прав. Но так мне будет спокойней.

* * *

Зайдя утром в Фейсбук, Маша увидела сообщение, которое ей оставила некая Анна Рыжикова. Анна просила ее позвонить по телефону, чтобы поговорить по поводу Вадима.

Дрожащими руками Маша набрала номер. И, едва услышав, что ей звонят от человека, который был с Вадимом на одной конференции, сразу выпалила:

– А можно, я к вам сейчас подъеду? Где вы находитесь?

Анна продиктовала адрес.

* * *

Мария Бориславская выглядела ужасно расстроенной. По ее словам, Вадима она не видела с тех пор, как он уехал на конференцию, на связь он не выходил, и что делать – она не знала.

Вася вкратце описал свою встречу с Вадимом, разумеется, опустив его контакты с француженкой, и посоветовал Марии не паниковать раньше времени.

– Все образуется, – сказал он.

И сам себя презирал за эти слова. Так как понимал, что, скорее всего, дело в банальном адюльтере. Правда, непонятно, почему Вадим не отвечает на телефонные звонки. Мог бы сказать подруге пару слов, чтобы не волновалась.

– Мы ведь, кажется, и с вами коллеги? – спросил Вася из вежливости, чтобы как-то отвлечь Марию. – Вы тоже историк?

– Да, – кивнула Мария. – Учусь в аспирантуре.

– И какая у вас тема? Какой эпохой занимаетесь?

– Россия сразу после революции семнадцатого года. – Мария оживилась, было видно, что тема ее живо интересует. – Я занимаюсь историей своей семьи. Вернее, пытаюсь выяснить что-нибудь о двоюродной прабабушке – Ариадне Федоровне Бориславской. Но пока без особого успеха. – Она вздохнула. – У нее была очень интересная судьба. Ариадна Федоровна была ученым, биохимиком. Работала вместе с Александром Богдановым, тем самым, который создал институт крови. А потом после его смерти в тысяча девятьсот двадцать восьмом году ее следы затерялись. Удалось выяснить только, что в январе двадцать первого года она из Москвы уехала в Петербург для работы с неким Т. Но в конце года вернулась в Москву. Я уже проработала в стольких архивах, но никакого упоминания о ней больше не нашла. – Мария замолчала. – Я даже взяла фамилию Бориславская, чтобы быть к ней и своим корням как-то ближе.

Василий Курочкин внимательно смотрел на нее, воодушевление, с которым девушка говорила, очень ему понравилось.

– Знаете, Мария, наш историко-консультативный центр проводит множество исследований, и если имя вашей прабабушки попадется нам в каком-нибудь из документов, я вам обязательно сообщу, – пообещал он.

– Если найдете что-нибудь – буду страшно рада, – улыбнулась она.

Когда Мария Бориславская ушла, Вася сказал, не глядя на Анну:

– Между прочим, судьба и работа ее прабабушки действительно представляют интерес. Ты знаешь, кто такой Богданов?

– Конечно. Соратник Ленина, ученый-марксист, основатель Института крови.

– Верно! Но еще он был крупнейшим идеологом социализма. Теоретиком. Он создал такую известную организацию, как Пролеткульт. И он же внес значимый вклад в науку, предвосхитив современную кибернетику. Плюс писатель-фантаст, прямо-таки апологет будущего. А его идея, что многое можно изменить с помощью крови! Как биолог Богданов проповедовал теорию о возможном омоложении человеческого организма посредством переливания в организм свежей и молодой крови. В тысяча девятьсот двадцать шестом году он основал Государственный научный институт переливания крови. Делал эксперименты на самом себе, переливал себе кровь одиннадцать раз! Его смерть – научный подвиг. Впрочем, прочитаешь об этом сама. – Вася посмотрел на часы. Мне пора бежать на круглый стол. Сегодня будет тема: «Мифы и факты в истории». Наверное, будет нечто любопытное. Во всяком случае, нужно заглянуть и освежить контакты с собратьями по науке.

– Успеха и интересных докладов, – пожелала ему Анна.

– Будем на связи, Рыжикова. Если что – звони. Я доступен в любое время дня и ночи и в любом месте.

Оставшись одна, Анна заглянула в Интернет, чтобы прочитать о Богданове подробней. Его биография была увлекательней голливудского боевика и триллера в одном флаконе.

Настоящая фамилия его была – Малиновский, Богданов – псевдоним. Родился Александр в семье учителя, закончил гимназию с золотой медалью. Поступил на физико-математический факультет Московского университета. Там увлекся идеями народовольцев, за что был арестован и исключен из альма-матер. Во время ссылки в Тулу принимал участие в деятельности рабочих кружков. Написал «Краткий курс экономической науки», высоко оцененный Лениным. После окончания ссылки учился в Харьковском университете на медицинском факультете. Затем снова арест за политическую деятельность, и снова ссылка. На этот раз в Калугу, где он познакомился с Луначарским и возглавил кружок политических ссыльных. Из Калуги вместе с Луначарским выслан в Вологду, где работал в психиатрической больнице. После ссылки, как и многие революционеры, уехал в Швейцарию. К тому времени он уже вступил в РСДРП, а через год был принят в ЦК партии. За границей Богданов развернул активную партийную деятельность, в Болонье, на Капри. Был дружен с Максимом Горьким. Познакомился с Лениным. Владимир Ильич, искушенный в партийных и околопартийных интригах, сразу почувствовал, и небезосновательно, в Богданове соперника и конкурента. В партийных рядах он пользовался большой популярностью.

Сохранилась весьма примечательная фотография: Ленин и Богданов играют в шахматы, а рядом с ними – Горький. Соперники за шахматной доской и соперники по партии…

Анна посмотрела на часы. Вася не звонил, посетителей не было. Она решила пораньше уйти домой и уже там, на уютном диване, продолжить изучать биографию Богданова.

Но на улице стояла замечательная погода, а идти в пустую квартиру не хотелось. Анна медленно брела по улице. Первое робкое приближение весны, деревья застыли в ожидании тепла. По бульварам гуляли парочки.

Анна подумала о Даниле, о том, как начинался их роман, там, в Швейцарии. Как они пытались жить на две страны, и как эти попытки ни к чему не привели. Ведь и правда – любовь на расстоянии что-то убивает, не дает чувства радости, мгновенного отклика, нежности протянутой руки… Все оборачивается фантомом, призраком, навевающим ненужные грезы. Даже общение по скайпу не спасает.

Неожиданно зазвонил телефон. Звонил Вася.

– Привет! Ты где? На работе?

– Нет, гуляю по Москве.

– В каком ты районе?

– В центре. В районе Тверской.

– Какое замечательное совпадение! Я тут как раз сижу в одном симпатичном кафе на Тверской с моим коллегой. Присоединяйся к нам. Он, кстати, недавно делал доклад по Богданову. Ждем тебя.

– Давай координаты. Скоро буду.

Коллега Василия Курочкина оказался высоким худощавым парнем в очках. Очки придавали ему серьезный и даже занудный вид. Он встал и церемонно поздоровался:

– Добрый вечер, Анна. Я – Артемий Васильев. Можно просто Тема.

– Садись, просто Тема! – хлопнул его по плечу Вася. – Анна наша коллега, ни к чему политесы.

Они занимали угловой столик. За столом высились кружки с пивом и стояли тарелки с закусками.

– Садись, Анечка! Что ты будешь? Голодная, наверное…

– Вася, ты как? Все в порядке? – удивилась его неожиданной заботе Анна.

Курочкин захохотал.

– Не переживай, я не пьян. И дело даже не в том, что я хочу тебе зарплату заморозить. Кстати, это шутка. Расслабься. Просто – весна! Понимаешь? Уже пахнет весной! Скоро можно будет выехать на природу, в лес, на море… Надеть футболки и шорты – почувствовать себя нормальным белым человеком.

– А… теперь понятно. Я бы поела салат какой-нибудь. Легкий. И выпила чай зеленый. Можно?

– Нужно!

Сделав заказ официанту, Вася повернулся к Артемию:

– Так что ты там рассказывал о Богданове? Нам с Анной очень интересна эта тема.

– У вас научный к нему интерес или как? – подозрительно спросил молодой историк.

– Частный, Тема. Исключительно частный. Конкуренцию тебе составлять никто не будет… Так что не волнуйся, никто у тебя ценных сведений не уведет.

Артемий некоторое время внимательно смотрел на приятеля, а потом махнул рукой:

– Ладно, расскажу. Богданов – фигура грандиозная! Я как начал копать, так просто обалдел! Титан! Гений! Вообще мы своих гениев недооцениваем. Какой человек был! Энциклопедист, ученый, писатель, идеолог… И все в одном лице! Ведь что такое Пролеткульт? Под него была подведена мощная идеологическая база. Мол, если пролетариат не имеет своей культуры, как буржуазия, то эту культуру надо специально взращивать. Логично? Логично! И Богданов провозгласил, что для большей производительности труда нужна высокая мотивация – идеология. Что потом и было с блеском развернуто в период первых пятилеток.

– Он кровью интересовался, возможностями омоложения с ее помощью… – направил разговор в нужное русло Вася.

– Да. Проблемами крови он действительно занимался, – энергично закивал Артемий. – Это стало главным делом его жизни. После длительной ссылки-эмиграции Богданов возвращается в Россию в тысяча девятьсот тринадцатом году. С началом Первой мировой войны был мобилизован и отправлен на фронт в качестве врача. Своими глазами он убедился, что переливание крови для спасения жизни раненых и больных необходимо.

Принесли салат для Анны – овощной, с куриной грудкой и руколой, и маленький чайничек ароматного зеленого чая.

– Бон аппетит! – провозгласил Вася, салютуя ей пивной кружкой.

– Мерси, – откликнулась Анна.

Артемий поправил на носу очки и продолжил:

– С начала двадцатых Богданов делает первые опыты по переливанию крови на себе, в своей собственной квартире. Ему протежирует Николай Бухарин, давний друг. Вскоре Богданов отправляется в Англию для закупки необходимого оборудования, а также для того, чтобы познакомиться с британским опытом переливания и консервирования крови. Возвратившись в Россию, он продолжает свои опыты, снимает для этого операционную в одной частной клинике. И вероятно, даже не одну. Но эти опыты проходили в обстановке секретности…

Вася с Анной переглянулись.

– А кто работает в этих операционных? Сохранились данные о сотрудниках?

Артемий покачал головой:

– Нет. Я же говорю – секретность. Но ясное дело, что работали там специалисты-профессионалы. Другим бы Богданов не доверил такое важное дело.

– И никакой возможности узнать имена этих людей? – спросила Анна.

– Если всплывут где-то данные – будет очень хорошо. Это кому-то надо? – поднял на нее глаза Артемий.

– Сегодня к нам приходила одна девушка. Утверждает, что ее прабабка работала с Богдановым. А после его смерти куда-то исчезла, – сказал Вася. – Слушай, старина, а не заказать ли нам еще по кружке пива?

– А не развезет? – заколебался Артемий.

– Не развезет! – заверил его Вася.

Пока Курочкин делал заказ, Артемий вновь посмотрел на Анну и вдруг сказал:

– Вы мне кого-то напоминаете. Но я не могу сообразить кого…

– Возможно, мы где-то виделись раньше. Может быть, на какой-то конференции. В каком-нибудь институте… – предположила она.

– Возможно… Так вот, Анечка, для Богданова кровь – это не просто кровь. Это величайший замысел. Величайшая материя! Для всех он был занят проблемами переливания крови для борьбы с малокровием, туберкулезом, для организации донорской службы. Но на самом деле для него кровь – это было не больше и не меньше, а коммунистическое бессмертие! Он планировал создать «общую кровь» для всех, всеобщее братство посредством всеобщей крови. Когда все человечество станет единым организмом. Когда энергия крови перестанет быть частным делом, она станет питать всех… Таким способом он хотел уничтожить классовое неравенство, чтобы все люди стали сестрами и братьями. Причем в самом что ни на есть физиологическом смысле. «На земле должна воцариться неполовая физиологическая общность», – как утверждал он. Каков замысел, а? Это же грандиозно!

– Да, красота замысла, – сказала Анна.

– Вот-вот, как вы хорошо сказали: «Красота замысла»! Богданов мечтал изменить сознание людей с помощью переливания крови. Он полагал, что посредством этого каждая личность избавится от своей оболочки индивидуальности и ощутит причастность ко всему человечеству. Гений! Как вам это, Анечка?

– Масштабно!

– Вы сравните, что происходит у нас сейчас! – воскликнул Артемий. – Зайдите в какой-нибудь ларек или офис по продаже чего-то… Никто ни о чем не мечтает! Мы живем в эпоху, когда человечество схлопывается до мышей…

– Не все так пессимистично, – вмешался Курочкин. – Не надо падать духом. Мы, историки, не можем позволить себе роскошь предаваться унынию и скорби.

– Да, друг! Умеешь ты утешить. Кстати, Вася, сколько мы с тобой знакомы? Два года? Или три?

– По-моему – три.

– Тогда скажи мне как друг… Я планирую сделать Богданова темой моей докторской. Пойдет, а? Перспективная тема?

– А то! Отличная тема, – заверил Вася.

Принесли еще по кружке пива.

– Итак, Богданов, теоретик и практик в одном лице, – вновь воодушевленно заговорил Артемий. – Список его начинаний после революции впечатляет. Он создает коммунистическую академию, Пролеткульт, редактирует переводы сочинений Маркса и Энгельса. И конечно, его главная работа – опыты с кровью. Нельзя не отметить, что он достиг здесь впечатляющих результатов. Он вылечил своего сына, помог поправить здоровье сестре Ленина Марии Ульяновой. Вливания пробовал на себе и нарком внешней торговли Леонид Красин. Вы, конечно, знаете, что именно Красин один из инициаторов возведения Мавзолея и сохранения тела Ленина? Он обсуждал с Богдановым, возможно ли воскрешение людей через переливание крови. И создание Мавзолея планировалось как раз для того, чтобы в будущем воскресить вождя революции.

Анна посмотрела на Васю, тот важно кивал на реплики друга, словно принимал экзамен и был доволен его ответом.

– И только в двадцать шестом году был наконец-то создан первый в мире Институт переливания крови, – продолжал Артемий. – Но Богданову недолго пришлось работать и руководить этим институтом. Он умер через два года после его открытия. Умер в страшных мучениях, «обменявшись» кровью с одним из студентов, который пришел в институт в надежде вылечиться от туберкулеза. Богданов решил, что его кровь, устойчивая к туберкулезу, поможет юноше излечиться. А его собственный организм освободится таким способом от старых белков. После переливания стало ясно, что кровь студента отторгнута, и у Богданова началось самоотравление организма. Как истинный адепт науки он продемонстрировал полное равнодушие к смерти и до последнего вздоха диктовал окружающим его ученикам симптомы и изменения в организме для научной обработки данных. Истинный ученый!

– А студент? – спросила Анна. – Что было с ним?

– Студент, как ни странно, выжил. И он, как и обещал ему Богданов, излечился от туберкулеза.

– Я читал, что слухи ходили разные, в том числе, что Богданова отравили и убрали умышленно, – вставил Вася. – Параллельно, так сказать, с последним экспериментом.

– Да. Есть такая версия. Но это маловероятно. Ну что, друзья, выпьем за Богданова! За науку! За победу науки! – Он поднял кружку с пивом. Вася со звоном чокнулся с ним. Анна с улыбкой отпила свой зеленый чай.

* * *

Всю ночь Анне снились кошмары. Какие-то гигантские стеклянные трубки, которые шли от одного человека к другому. И по этим стеклянным трубкам струилась кровь, люди были спаяны этими трубками воедино, они выглядели довольными и счастливыми. Но их глаза были закрыты, словно они прислушивались к себе и к тому, что происходило внутри них. Люди находились в каком-то странном пространстве: это была ни земля, ни вода, а гладкая поверхность металлическо-серого цвета, как асфальт. Где-то она пузырилась, где-то была покрыта чахлой зеленью бурого цвета. Вокруг людей слабо светились бледные оболочки, а под ними шли эти жуткие стеклянные трубки. Один из людей открыл глаза и уставился прямо на Анну. И Анна узнала в этом человеке себя. Она закричала и проснулась.

В комнате было темно, Анна посмотрела на часы, стоявшие на тумбочке около кровати, – три часа ночи.

– Кошмар! – сказала вслух Анна, проводя рукой по лицу, словно прогоняя страшный сон. – Так и до психушки дойдешь с такими снами!

Она поворочалась некоторое время, пытаясь вновь заснуть, но сон никак не шел. Анна встала, накинула халат и пошлепала в ванную. Умыла лицо холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Лицо белое, с синеватым оттенком.

– Будто мне на самом деле кровь перелили, – проговорила Анна.

Она вернулась в постель, но уснула далеко не сразу. Еще какое-то время в голову лезли разные дурные мысли, которые не давали погрузиться в долгожданный сон.

* * *

Вадим по-прежнему не давал о себе знать. Маша места не находила от беспокойства. И видела лишь один выход – поговорить с матерью Вадима. Возможно, она в курсе и расскажет ей, куда подевался ее сын. Если же… Это «если» Маша старательно гнала от себя. Она боялась даже подумать о самом худшем.

И сейчас ей предстоял малоприятный разговор с Оксаной Петровной. Мать Вадима по-прежнему не отвечала на звонки, пришлось ехать к ней домой.

Маша стояла у подъезда, не решаясь набрать номер квартиры на домофоне. В подъезд заходила девочка с собакой на поводке, Маша проскользнула за ними и вместе с ними же зашла в лифт. Пока лифт поднимался, умная овчарка косилась на Машу карим глазом, словно укоряя ее в неподобающей трусости.

Перед тем как позвонить в квартиру, Маша какое-то время переминалась с ноги на ногу. Но потом решительно надавила кнопку. Трель звонка оглушила ее, послышался какой-то шум, звук шагов.

– Кто там? – раздался голос Оксаны Петровны.

Свой голос Маша не узнала: он был тонким и писклявым, словно говорила школьница-первоклашка.

– Оксана Петровна, это Мария, подруга Вадима.

Молчание из-за двери так и сквозило презрением. Это презрение было ощутимо, оно давило, торжествовало, накрывало с головой.

– Откройте, пожалуйста, мне нужно поговорить с вами…

Дверь открылась, Оксана Петровна окинула гостью недовольным взглядом. Она была в пестром халате, с лоснящимися губами, видимо, только что ужинала и ее оторвали от еды.

– Здравствуй, Мария! – сказала она подчеркнуто-отстраненно.

– Я хотела спросить… узнать… – Маше было невыносимо стыдно признаваться, что она понятия не имеет, куда делся Вадим. – Вы не знаете, где Вадим?

Брови Оксаны Петровны взлетели вверх.

– Вадим во Франции. В научной командировке, – с недоумением ответила она. – Ты разве не знаешь?

– Знаю… Но… Вадим почему-то не выходит на связь. Вот я и подумала… А вам он давно звонил?

– Вчера, – усмехнулась Оксана Петровна. – И он вполне доволен своей поездкой.

Маша вспыхнула.

– Извините за беспокойство. Всего хорошего. До свидания, – пробормотала она, отступая к лифту.

– Всего хорошего, – донеслось ей вслед презрительно.

На улице Маша села на скамейку на детской площадке и разрыдалась.

«Я знала, что она ко мне плохо относится. Но чтобы так подчеркнуто унизительно! Кошмар! И что происходит с Вадимом? Почему он мне не позвонил? Почему не отвечает? Он встретил там женщину? Но мог бы позвонить и все объяснить…»

* * *

О Богданове Анна и Вася на следующий день не говорили, работали с новым исследованием. А в обед Вася вдруг сказал:

– Я, кстати, забыл тему, с которой выступал этот Вадим Куприянов.

– Ты же говорил, что-то неординарное и интересное, – усмехнулась Анна.

– Все темы по своему интересны, а неординарных пруд-пруди, особенно на конференции, – парировал Вася. – Дай мне номер телефона Марии Бориславской, она должна знать. Вдруг его исчезновение как-то связано с его работой.

Вася позвонил Марии и задал свой вопрос. Услышав ответ, он нахмурился и проговорил:

– Ну вот видите, все разрешилось.

Повесив трубку, повернулся к Анне.

– Как интересно получается! Официальная тема Куприянова – социально-экономические аспекты земства. Но Мария только что сказала, он сильно увлекался историей гибели Николая Второго и его семьи. На эту тему и было его выступление. Непростая тема. Многие историки ее разрабатывают, отслеживают все, что публикуется по Романовым. Здесь уже возникает определенная опасность… – Он задумчиво побарабанил пальцами по столу, а потом попросил: – Аня, попробуй поднять материалы по Анне Андерсон.

Часть вторая

История одной самозванки

Германия. 1919 год

Я помню глаз, парящий надо мной в высоте, от него исходило тепло. Я подумала, что уже умерла и нахожусь в раю. Но я ошиблась, потому что чей-то грубый мужской голос сказал:

– Очнулась? Вот и хорошо, а я уже думал…

Дальше шел длинный текст на непонятном языке.

Я открыла сначала один глаз, потом – другой.

Я находилась в комнате, на меня смотрели двое мужчин, словно чего-то ждали. Один мужчина лет шестидесяти, с бородкой, другой – высокий, моложе, лет сорока.

Я попыталась улыбнуться, но не смогла. Рот был словно зашит, я испугалась, что у меня паралич или что-то в этом роде и теперь я буду полностью обездвиженной. Наверное, этот испуг отразился на моем лице, потому что мужчина, который помоложе, подошел ко мне, склонился и проговорил:

– Все в порядке, барышня, не переживайте. Все будет хорошо. – Он говорил по-русски, но с каким-то странным акцентом.

А я опять не могла произнести ни слова.

– Видишь, Конрад! – сказал старший и продолжил на непонятном языке.

На их лицах читалось недоумение и озабоченность. И как я поняла, причиной тому было мое состояние.

Мужчины вытягивались передо мной то в длину, то в ширину. Они напоминали мне восточных джиннов. Очертания фигур колебались в воздухе, и казалось, их вот-вот унесет сквозняком. Страшная сонливая тяжесть навалилась на меня, и я закрыла глаза. Сквозь сон я слышала невнятное бормотание – без слов, без пауз. Как будто бы надо мной читали молитву или заклинание.

Когда я снова очнулась – был день, потому что солнечный свет падал в комнату. Я пыталась повернуть голову или пошевелиться, и собственное бессилие заставило меня издать звук, похожий на всхлип. Я не могла ни шевелиться, ни говорить. Я помнила, что недавно в этой комнате были другие люди. Но кто? Этого я вспомнить не могла.

Надо мной склонилась женщина.

– Как вы? – спросила она по-немецки.

Я пыталась что-то изобразить на своем лице, но у меня и это получилось плохо, потому что женщина озабоченно смотрела на меня, положив руку на мой лоб. Ее рука была не холодной, не горячей, она была как будто бы невесомой и светилась изнутри.

– Вы хотите есть? Пить?

Я смотрела на нее, не понимая, чего от меня хотят.

Женщина исчезла из моего поля видимости, и я вдруг услышала странный шум. Шум нарастал, и вскоре вся комната наполнилась звуками. Они были разными: свист ветра, клекот хищной птицы, крики людей, топот ног и сухие щелчки, снова крики… Казалось, моя голова вот-вот лопнет от этого гула…

По моему лицу потекли слезы. Я почувствовала, что мне их вытирают. Но я плакала и плакала, а потом снова уснула. Точнее, провалилась в забытье.

Очнулась я от того, что меня легонько трясли за руку. Я открыла глаза. Передо мной был совершенно незнакомый человек. Плотный, с всклокоченными черными волосами и черной бородкой. Он смотрел на меня огромными черными глазами, не мигая.

Я никак не хотела просыпаться, но он снова тряс меня за руку. Его глаза расширились, и внезапно мне показалось, что я провалилась в них. Я очутилась в пустыне, посреди раскаленных барханов, передо мной вился извилистый след змеи, тонкий, уходящий к горизонту, как будто бы кисть художника сделала причудливые зигзаги на бежево-золотистом полотне. Цепочка верблюдов шла впереди – далеко передо мной. Я побежала. Бежала изо всех сил, понимая, что если не догоню караван, то умру сию минуту в этом раскаленном пространстве. Мои ноги увязали в песке, в горле першило. Неизвестно откуда нахлынули строки:

– Память. Память… Сбрасываем кожу, не тела… – Гортанный голос звучал словно внутри меня. А верблюды, мерно покачиваясь, уходили, скрываясь за последним барханом, который я могла еще видеть. Я упала на песок и заплакала от собственного бессилия. Я не смогла догнать караван, и отныне моя участь – умереть от голода и жажды в пустыне, где я одна-одинешенька.

Но самое страшное видение, преследовавшее меня время от времени, было, как я лежу на столе, опутанная тоненькими стеклянными трубками, по которым текла моя кровь. Я силилась встать и не могла. Крики, бормотание, шепот, раскаленная пустыня и лед… Мне холодно и жарко, больно и сладко, я не выдерживаю этого напряжения и кричу… Но мой крик безмолвен. И я плачу…

В очередной раз я очнулась от того, что мне стало холодно. Я открыла глаза и увидела, что мне на лицо положили кусок льда. Я вскрикнула и пыталась замотать головой, чтобы стряхнуть лед, но голова была как ватная…

На меня смотрело незнакомое мужское лицо. И я поняла, что плачу от собственного бессилия и отчаяния. Я напоминала себе мумию фараона или куклу, которая не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Слезы текли по моим щекам: теплые, живые, и вдруг я ощутила, что могу пошевелить пальцами руки. Это открытие ошеломило меня, и я чуть не вскрикнула от радости… Но вовремя сдержала свои эмоции. Мужчина смотрел на меня немигающим взглядом. От его взгляда мне было не по себе. Он обратился ко мне по-русски:

– Мадемуазель Мария? Анастасия? Ольга? Татьяна?

Как будто проверял мою реакцию, ждал, когда я откликнусь.

Я слушала его, не дыша, замерев. Каким-то чутьем я поняла, что этот мужчина – чужой и я должна опасаться его. Мне нельзя выдавать свои чувства, это все потом обернется против меня. Может быть, наступит день, я полностью приду в себя и смогу встать с кровати, но пока до этого было очень далеко.

Свет погас, я снова осталась одна…

В темноте, когда я долго лежала и думала, смутные картины прошлого проносились передо мной. Я вспоминала свою семью, отца, мать, сестер. Дворец, где мы жили. Но я не могла вспомнить, как меня зовут и кто мои родители… Картины были неясными, смутными, голоса приглушенными. Все расплывалось в нежном солнечном мареве.

Наутро, открыв глаза, я вновь увидела солнечный свет, заливший комнату, и впервые за все это время у меня появилось хорошее настроение. Какое счастье, что я осталась жива!

Беспокойная мысль юркнула змейкой: а почему я так подумала? Мне что, грозила опасность, которой я избежала? Откуда взялась эта опасность? Чего я избежала? Я пыталась вспомнить и не могла.

Теперь ко мне подошли трое. Двое мужчин и женщина. Они смотрели на меня внимательно, а я на них – с беспокойством. Они говорили между собой на каком-то непонятном языке, и вдруг я стала их понимать. Они говорили обо мне, перемежая свою речь длинными медицинскими терминами. Они ожесточенно спорили между собой, наконец, мужчина, самый старший из них, сказал, что нужно время и что, возможно, я скоро приду в норму. При этом они ни разу не назвали меня по имени. Но я чувствовала себя лучше, даже могла слабо пошевелить пальцами.

Меня поместили на коляску и куда-то повезли. Мне было страшно, и я зажмурилась. А когда открыла глаза, то поняла, что меня привезли в сад. Роскошный красивый сад. Зелень была в полном цвету, но уже клонилась к увяданию. Я сидела и смотрела на деревья, на листья, на цветы. Сад! И откуда-то во мне раздалось: «Папа! Папа! Посмотри, какой красивый цветок!»

Нахлынули картинки из прошлого… Я в таком же красивом саду, стою, наклонившись над ярко-алым цветком. Невысокий мужчина с бородкой, что стоит неподалеку, поворачивается ко мне.

– Да. Спасибо, дорогая.

К нему спешит женщина. Перья на шляпе колышутся в такт шагам.

– Ники! Нам надо поговорить.

– Да, дорогая Аликс, сейчас.

Мужчина подходит ко мне и ласково треплет по щеке.

– Спасибо, за цветок. Я буду хранить эту красоту. Спасибо, моя маленькая принцесса.

Он берет меня на руки и целует.

Я смотрю на сад, и картины прошлого мелькают передо мной. Ники и Аликс – это мои родители. Но кто они? Кто я? И как меня зовут?

Внезапно видения исчезли, и я испытываю острое разочарование. Я так и не узнала – кто я. И вопросы один сложнее другого встают передо мной. Где я? Как я здесь очутилась? И что меня в конце концов ждет? И внутренняя интуиция подсказывает, что от этих людей ничего хорошего мне ждать не стоит…

Прошло несколько дней. Мое состояние медленно, но верно улучшалось. Я уже могла двигать пальцами рук и ног, поворачивать голову. Свои маленькие достижения я старательно скрывала от людей, которые приходили ко мне.

Настал день, когда я попыталась встать с кровати. Даже не встать, а просто приподняться. Но, сделав резкое нерассчитанное движение, я упала. Боль ошеломила меня. Я лежала на полу и плакала в голос. Но вместо крика из моего горла вырвался слабый писк.

Я пролежала так не очень долго, потому что женщина в белом халате заглянула ко мне и, увидев, что произошло, воскликнула: «Скорее, скорее, сюда!» На ее крик прибежали люди, меня подняли с пола, положили опять на кровать. Все захлопотали вокруг меня. А я ощущала слабость и бессилие. И еще чувство, что я останусь здесь навсегда.

Прошло еще время, сколько – я не знала. Дни и часы путались в моем сознании. Я пробовала еще раз встать с кровати, на этот раз мне удалось спустить ноги. Я сидела, болтала ногами. То есть это было даже не болтание, а так – слабое покачивание. Но я была счастлива. Мое тело начинало постепенно слушаться меня. И затеплилась надежда, что когда-нибудь я снова стану здоровой.

Меня по-прежнему иногда вывозили в сад, я сидела в коляске, грелась на солнышке, но больше голоса во мне не звучали. И я не знала: хорошо это или плохо.

Вскоре я смогла встать с кровати и, сделав два шага, остановилась. Пот стекал по моему лицу, ноги от непривычки сильно гудели, но я была счастлива! Я могла ходить!

Два шага обратно к кровати дались чуть легче. Вдруг дверь распахнулась и ворвалась женщина в белом халате – сиделка.

– О, мадам, мадам, – засуетилась она. – Вы уже ходите, как хорошо!

Ее глазки внимательно обшаривали мою фигуру, словно желая отыскать на ней какой-то тайный знак.

Я молчала.

– Ложитесь обратно, ложитесь, – приказала она. – Вы могли упасть! Разве можно быть такой неосторожной?

Она помогла мне лечь обратно в кровать, а затем явилась уже знакомая мне троица – двое мужчин и женщина. И еще один мужчина, которого раньше я не видела. Высокий, худой, не старый. У него были пронзительные черные глаза и аккуратные усы. Черные волосы зачесаны назад. В руках он держал небольшой серебристый ящичек. Он прошел ко мне и сел на кровать. Открыл ящичек. Там были медицинские инструменты.

Он откинул одеяло. Мне было стыдно и неприятно. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как он меня осматривает. Но любопытство все-таки пересилило, и я принялась сквозь ресницы наблюдать за ним.

Мужчина осматривал меня сосредоточенно, сдвинув брови, как будто бы изучал диковинный экземпляр. Наверное, это так и было. Остальные стояли вокруг молча и так же внимательно смотрели на меня. Закончив осмотр, мужчина что-то кратко сказал остальным, и они, как я поняла, выразили согласие с его словами.

С тех пор меня не оставляли одну ни на мгновение, около меня постоянно дежурила сиделка. Это было досадно, что я не смогла сохранить в тайне свои движения и меня обнаружили. Но, поразмыслив, я поняла, что моей вины тут не было. Напрасно я казнила себя за неосторожность. Надо довериться Богу, и все будет хорошо. Я вспомнила, что кто-то однажды уже говорил мне эти слова. Но кто? Этого я никак не могла вспомнить, как ни старалась.

Каждый день я делала маленькие успехи. Вот только речь ко мне никак не возвращалась. Вместо нее было лишь какое-то сипенье. Как будто бы я обожгла горло и теперь каждый звук причинял мне боль.

Однажды мне приснился странный сон, как будто бы я нахожусь в маленькой тесной комнате. Рядом со мной дорогие и любимые: родители, сестры, брат. Их лица я вижу как бы в тумане, нечетко. На всех – отпечаток глубокой скорби и страданий. Они смотрят на меня, я хочу подойти к ним ближе, положить голову на колени матери, но не могу этого сделать, потому что стою как бы по другую сторону невидимого стекла. Мои родные за ним, а я – здесь. Я смотрю на них, но между нами – преграда, которую я не в силах одолеть. Я могу быть только безмолвным наблюдателем. Они смотрят на меня, как будто бы взывают к чему-то. И я чувствую, как стучат мои зубы, мне отчаянно страшно, словно сейчас должно произойти нечто неминуемое и ужасное.

Вдруг раздаются страшные звуки – выстрелы. И дорогие мне люди тают как тени, превращаясь на моих глазах в легкие облачка, но кровь, которая струится из них, – живая, реальная. Кровь заливает пол, брызги остаются на стенах. Мне страшно, я кричу… и просыпаюсь, продолжая кричать. Надо мной склонилась сиделка.

– Что такое? Что? – повторяет она, с испугом заглядывая мне в лицо…

Я говорю, как выплевываю:

– Воды!

И в тот же момент – по моему позвоночнику озноб. Я могу говорить! Боже мой, я снова говорю! Я слышу свой голос со стороны. Хриплый, каркающий. Но это мой голос!

Мне приносят стакан воды. Я пью простую воду, и она мне кажется сладкой на вкус. Словно ничего вкуснее до этого я не пила.

Мои зубы стучат о стакан.

– Вам приснился страшный сон, мадемуазель? – пытает меня сиделка. У нее круглое лицо и курносый нос.

Я снова выдавила из себя:

– Да, – а потом еще раз: – Да.

Я могу говорить!

Допив воду, протягиваю стакан сиделке. Она уходит. Когда за ней закрывается дверь, я начинаю говорить вслух. Я могу говорить пока только отдельные слова, и то с трудом.

Вскоре ко мне пришли опять те же самые люди. Четверо. Они заставили меня встать и сделать несколько шагов, потом повторить за ними разные слова. На этот раз они не стали ничего обсуждать, а, переглянувшись, вышли из комнаты.

«Что они решили в отношении меня?» – гадала я. Почему-то я была уверена, что они будут принимать какое-то решение.

Когда сиделка вывезла меня в сад в коляске, мне показалось, что она была чем-то озабочена. Она часто наклонялась ко мне поправить плед, который покрывал мои ноги. Наклонившись в очередной раз, она шепнула мне:

– На днях вас собираются убить. Вам надо бежать. Понимаете? Дайте знак, что вы меня поняли.

– Да, – прохрипела я. – Я поняла…

– Хорошо. Только говорите осторожней. Нас могут услышать. Я ваш друг, и меня попросили спасти вас.

– Кто?

– Ваши друзья.

Я понятия не имела, кто мои друзья. Ведь я даже не знала, кто я.

– У вас есть друзья, и они хотят спасти вас. Меня попросили помочь, иначе вас убьют, – настойчиво продолжала сиделка. – Сегодня вас постараются вывезти отсюда, – сказала она, вновь поправляя мне плед. – Будьте к этому готовы.

Я кивнула.

– Вот и хорошо, – улыбнулась она и громко спросила: – Вам не дует?

К нам приближался мужчина. Он был в светлом плаще и темных брюках. Светловолосый, сероглазый. Наверное, при других обстоятельствах я бы назвала его симпатичным.

– Нина! Кажется, нашей пациентке холодно, лучше отвезти ее в дом.

– Она мне об этом ничего не сказала.

– Но она же не умеет говорить.

Меня взяла досада и обида.

– Умею… – выдавила я.

– Мо-ло-дец! – по слогам сказал мужчина. Он говорил по-русски, а потом перешел на немецкий: – Сейчас вы меня понимаете?

Отпираться было глупо, и я кивнула.

– Замечательно. Вы делаете успехи. Это очень хорошо. А вам стоит вернуться в дом, на улице прохладно.

– Хорошо, сейчас я ее отвезу, – ответила сиделка.

Мужчина стоял и смотрел на меня сверху вниз. Ощущение было не из приятных. Словно я маленькая девочка, а он с любопытством меня разглядывал.

– Вы идете на поправку.

Я насупилась. Разговаривать мне не хотелось.

– Обиделись? Я желаю вам добра. – Он улыбнулся.

«Так они все говорят, – устало подумала я. – Все здесь говорят, что желают мне добра. Между тем несколько минут назад сиделка сказала, что меня хотят вывезти отсюда, чтобы спасти от смерти. Кто прав?»

Я слабо улыбнулась.

– Какая у вас замечательная улыбка, – воскликнул мужчина. – Улыбнитесь еще разочек.

В ответ я плотно сжала губы.

Мужчина рассмеялся.

– А вы озорница. Как и следовало ожидать.

Я насторожилась.

Что значит «следовало ожидать»? Что он имеет в виду? Он знал меня раньше? Или это просто слова?

– Не сердитесь, – сказал он. – И не обращайте внимания на мои слова.

Легко сказать – «не обращайте». И почему он стоит и смотрит на меня? Неожиданно я забеспокоилась – как я выгляжу? В памяти всплыло зеркало. Да, зеркало! Надо посмотреться в зеркало. Но что я там увижу? Внезапно я так испугалась, что меня стала бить дрожь. Мужчина посмотрел на меня с беспокойством.

– Вы озябли? Лучше поскорее вернуться в дом. Нина, – кивнул он сиделке.

– Спа-си-бо, су-дарь, – отчеканила я.

Сиделка покатила мою коляску к дому. Мужчина шел рядом. Катила она меня быстро, и я слышала его тяжелые шаги справа. Перед порогом он сказал сиделке:

– Давайте теперь я.

Он катил коляску легко, как будто бы я ничего не весила. Перед комнатой остановился, склонился и поцеловал мне руку.

– Приятно было познакомиться, мадемуазель.

В ответ я слабо улыбнулась.

Когда мы с сиделкой остались в комнате одни, она шепнула мне:

– Вы помните, что я вам сказала? Вы все поняли?

– Да.

– Ваши друзья дадут нам о себе знать.

Мне хотелось попросить у нее зеркальце, но почему-то я постеснялась это сделать. Она ушла, закрыв за собой дверь. А я, оставшись одна, задумалась: ее настойчивость меня пугала. Кому я вообще могу доверять в этом доме? Кто эти люди? Зачем я здесь? Как я сюда попала? А самое главное – кто я?

Я заснула, но спала беспокойно. Проснулась от шума за дверью. Приглушенные крики, звуки борьбы, потом раздались щелчки. Все это привело меня в сильнейшее волнение. Я попыталась встать, но не смогла… Раздался женский крик. Вновь грянули выстрелы. Я закричала и все-таки встала с постели. Сделала несколько шагов и упала на пол. Поднялась и с трудом, держась за стены, добралась до двери. Я стояла, тяжело дыша, когда дверь внезапно распахнулась и на пороге возник тот самый светловолосый мужчина.

– Вы в порядке? – спросил он, увидев меня у двери. – Вам еще рано ходить.

– А что происходит? – Мой голос дрожал. – Кажется, я слышала… – Я прищелкнула пальцами. – Я слышала выстрелы.

– Совершенно правильно, мадемуазель, – кивнул мужчина. – Это были выстрелы. Меня радует, что вы уже ходите и говорите. Очевидно, сильный стресс способствовал тому, что резервные силы вашего организма вступили в бой с недугом. И судя по всему, побеждают его.

В его манере говорить было что-то от взрослого, который разговаривает с маленькой девочкой. И вдруг меня осенило: я же даже не знаю, сколько мне лет! Девятнадцать? Семнадцать? Двадцать пять?

Я хотела спросить его. Но поняла, что сейчас не время задавать вопросы.

– Давайте я помогу вам вернуться в постель. Все-таки вы не настолько окрепли, чтобы самостоятельно путешествовать по комнате.

– А что там… было?

– Расскажу как-нибудь после. Сейчас все, что от вас требуется, это крепкий сон для восстановления организма.

Он помог мне лечь и подоткнул одеяло.

– А вы… – Я хотела спросить: «придете ко мне завтра?» Но слова застряли в горле. Я поняла, что если скажу их, то расплачусь.

Он как будто бы угадал или, точнее, услышал мои мысли.

– Спите, завтра я к вам приду. – И погладил меня по руке.

Его рука была теплой, а моя – холодной.

Проснувшись утром, я обнаружила около себя другую сиделку. Это была высокая сухощавая женщина лет пятидесяти, из-под белой шапочки выбивались густые жесткие волосы. Она смотрела на меня, поджав тонкие губы.

– Смотрите, смотрите, мадемуазель Берд пришла к нам! – вспомнился мне вдруг чей-то смех. – Какая она важная…

Смеялись девочки в белых платьях – мои сестры. К ним подходила женщина, чем-то похожая на птицу – высокая, худая, с острым носом.

– Вы только поглядите! – не унимались они.

– Мадемуазель Берд, – проговорила я вслух.

Сиделка посмотрела на меня с недоумением, а потом сказала длинную фразу по-немецки. Смысл фразы сводился к тому, что мне нужно себя беречь и не перенапрягаться, никакой мадемуазель Берд она не знает, а если мне нужно есть или пить – она тотчас принесет.

Кормили меня здесь протертой пищей: пресной и безвкусной. Впрочем, я все равно практически не ощущала вкуса еды. Но вдруг мне захотелось сочных ягод – больших, ярко-красных. Как же они называются? Ах да, клубника!

– Я хочу клубники.

– Но у нас нет клубники, – сказала женщина, как мне показалось, с осуждением.

Я закрыла глаза и вновь уснула. И проснулась от того, что изумительный запах щекотал мне ноздри. Открыв глаза, я увидела рядом с собой вчерашнего светловолосого мужчину. Он сидел на стуле с тарелкой в руках, на тарелке лежала клубника, именно такая, какой я ее себе и представляла – яркая, налитая, сочная.

– Мадемуазель, вы просили клубнику.

– Да, – прошептала я.

– Тогда – прошу. На здоровье.

Я приподнялась. Он поставил тарелку с клубникой на прикроватный столик, помог мне приподняться и подложил подушки под спину, теперь я могла сидеть на кровати.

– Так будет лучше.

Он снова протянул мне тарелку. Я взяла ягоду, надкусила, брызнул сок…

– Боже, какая же ты смешная! Даже клубнику ешь как медвежонок! – раздавались, звенели голоса девочек – моих сестер. Они были как феи – в светлых платьицах, веселые, красивые.

Я посмотрела на свое платье: на груди расплывалось пятно от ягоды. Мы сидели за столом в саду и ели клубнику, посередине стола был кувшин молока, сверху которого виднелась бледно-желтая пенка.

– И почему ты такая неаккуратная!

Алое пятно расплывается на груди, я пытаюсь стереть его салфеткой. Но делаю только хуже. Я ужасно смущена. Сестры качают головами, на их груди я вижу такие же алые пятна, которые расплываются, становятся все больше и больше… Их лица бледнеют, они падают на траву как подкошенные. Я бегу от них прочь и вижу, как навстречу мне идет женщина. И я понимаю, что это – моя мать. У нее озабоченное лицо, я бегу к ней, вся дрожа.

– Мама! – шепчу я. – Мама! – повторяя, зарываюсь в складки ее платья.

Она наклоняется ко мне, обнимает и шепчет:

– Что тебя напугало?

Я, не в силах вымолвить ни слова, вырываюсь, бегу дальше. Я выбегаю на берег. Море! Какое огромное! На горизонте большой корабль, который уплывает от нас… Я бегу в воду, я уже по колено в воде. Мне страшно идти назад, а впереди… ничего нет.

– Вам плохо? – Мужчина дотронулся до моей руки.

– Н-нет. Просто вспомнилось кое-что.

– У вас такой вид, будто бы увидели что-то страшное. Что вы увидели? Или вспомнили?

Он задавал вопросы небрежным тоном, но при этом не сводил с меня внимательного взгляда.

– Так, глупости. – Я не хотела ему ни о чем говорить.

На лице мужчины мелькнула не то досада, не то раздражение. Но он мягко поинтересовался:

– Как клубника?

– Вкусная… Но я ела вкусней.

– Когда? – быстро спросил он.

– Не могу вспомнить, – солгала я.

– А что вы помните?

Я покачала головой:

– Ничего. Как будто бы в голове пустая дыра…

– Жаль! Но вы обязательно поправитесь, и к вам вернутся воспоминания.

Дальше он сказал что-то по-французски. Я уловила только общий смысл.

– Вы думаете, что воспоминания будут для меня… болезненны?

Он колебался. Я это видела.

– Говорите!

– Не знаю, – неохотно произнес мужчина. – Существует даже специальная молитва против воспоминаний. Не всегда хочется вспоминать: иногда лучше забыть. Но не всегда это получается. Память – страшная вещь! Есть прекрасные строки:

Только змеи сбрасывают кожи,

Чтобы душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши

Жизнь ведешь, как под уздцы коня,

Ты расскажешь мне о тех, кто раньше

В этом теле жили до меня…[1]

– Чьи это строки? – спросила я.

– Есть такой поэт Николай Гумилев. Это его стихи.

– Наверное, я его не читала.

– Почему?

Я задумалась:

– Мне кажется, у меня была строгая мама.

Мой собеседник улыбнулся.

– Да, у вас была очень строгая мама.

– Но кто? – воскликнула я. – Вы знаете мою маму? Кто я? Как меня зовут? Почему меня здесь держат?

Его лицо посуровело.

– Вы еще очень слабы. Вот когда окрепнете…

– То, что тогда? Вы меня отпустите? И что я буду делать?

– Не все сразу, мадемуазель. Не надо торопить события.

– Вы обращаетесь со мной как с ребенком… Сколько мне лет?

Он некоторое время молча смотрел на меня и наконец проговорил:

– Чуть позже вы все узнаете.

По моим щекам текли слезы. Я была непонятно где, я не знала, кем я была в прошлом и что меня ждет в настоящем. Я отложила тарелку с клубникой на столик.

– Не хочу ждать! Можно мне хотя бы зеркало?

– Хорошо. Вам принесут зеркало, только ненадолго.

– А почему я не могу смотреться в зеркало? Я что, увижу вместо своего лица Медузу Горгону?

– Вы помните, кто такая Медуза Горгона? – с интересом спросил мужчина.

Я задумалась.

– Нет, но я знаю… – Я выделила последнее слово. – Знаю, что когда-то видела ее.

Беседа меня очень утомила, я откинулась на подушки и закрыла глаза. Когда я их открыла, мужчины в комнате уже не было. Зато вошла сиделка и подала мне маленькое зеркальце.

О, с какой жадностью я схватила это зеркальце. Мне казалось, что сейчас я найду все ответы на свои вопросы. Руки мои дрожали, и я боялась выронить его.

Увиденное меня разочаровало. Припухшее лицо, глаза-щелочки… Неужели это я? Я так всегда выглядела? Сколько мне лет? Двадцать? Двадцать пять? Тридцать? Разве это я? Я не могу быть такой!

Я отдала зеркальце сиделке и отвернулась к стене.

Прошло несколько дней. Тот мужчина больше не приходил ко мне, из чего я сделала вывод, что он, наверное, уехал. Но кто он? И почему так внезапно исчез? Мне хотелось спросить о нем у сиделки, но казалось, что это не совсем прилично. А может быть, и опасно.

Но наконец он вновь появился. Я невольно обрадовалась.

– Здравствуйте!

– Добрый день, мадемуазель! Вы выглядите намного лучше, отдых идет вам на пользу.

– Я чувствую себя разбитой.

Он никак не отреагировал на мои слова.

– Я кое-что вам принес. – И положил мне на одеяло книгу.

Я посмотрела название. «Мифы и легенды Древней Греции».

– Мне кажется, у меня была такая…

– Возможно. Откройте книгу и прочтите хотя бы полстраницы. Можете ли вы читать?

Я открыла и начала читать. Буквы легко складывались в слова и предложения. Книга была на русском.

– Вы почти полностью восстановились.

Я покачала головой.

– Я по-прежнему ничего не помню.

– Ну не все сразу, – улыбнулся мужчина.

Сердце у меня упало. Что значит «не сразу»? Восстановится ли моя память вообще когда-нибудь? Или я обречена на полное беспамятство? И зачем, спрашивается, мне тогда жить? Я захлопнула книгу.

– Скажите, пожалуйста… – Мой голос упал до шепота. – А когда-нибудь вообще моя память восстановится?

Мужчина смотрел на меня, словно раздумывая, что мне сказать. Какую часть правды.

– Сейчас трудно утверждать что-либо определенное. Думаю, что скорее да, чем нет. Но преждевременных надежд я бы вселять не хотел.

Вот так: коротко и понятно!

Кажется, он не лгал. Этот мужчина внушал мне чувство неосознанной симпатии. Внезапно я подумала, что при других обстоятельствах я могла бы в него влюбиться. А вдруг я уже испытывала муки любви? Вдруг мое сердце когда-то уже было разбито? Могу ли я знать наверняка?

Мужчина внимательно смотрел на меня. Я почувствовала невольное смущение, почему-то захотелось натянуть одеяло до подбородка.

– А как… как вас зовут? – решилась спросить я.

Мужчина, казалось, не удивился этому вопросу.

– Я все ждал, когда вы спросите об этом. Можете называть меня Рихард.

В моей голове было множество вопросов, но я не смела задавать их. Мне хотелось знать: кто он. Что здесь делает и как долго будет около меня. Но еще больше меня мучили другие вопросы: кто я и что ждет меня дальше?

– Я вижу, вы несколько утомились. Я зайду к вам завтра.

– До завтра, – прошептала я и закрыла глаза.

Рихард пришел лишь через два дня. Он кивнул мне, кратко поздоровался и спросил:

– Как дела?

Сиделка обычно при его появлении вставала и уходила. Так было и на этот раз. Иногда она выходила немного раньше, это означало, что между ними была связь, и она знала, когда Рихард придет.

– Читаю, – показала я на книгу.

– Хорошо. Сегодня мы переезжаем в другое место.

Я хотела спросить куда, но слова застряли у меня в горле. Слово «переезд» дало толчок воспоминаниям. Передо мной возник низкий деревянный дом и мои родители – расстроенные, печальные. И сестры…

У нас больше не было ни сада, ни лучезарного настроения, ничего не осталось.

– Пе-ре-езд, – по слогам повторила я. – Куда? Зачем?

– Я пока не могу вам ответить, – твердо сказал Рихард.

– А если я откажусь?

– Тогда мне придется применить силу, чего мне очень не хотелось бы.

Мое сердце сжалось.

– Вы хотите меня убить? – вырвалось у меня.

– Почему вы так решили? – спросил Рихард.

– Не знаю. – Я отвернулась и мрачно проговорила: – Я не хочу переезжать.

– Все будет хорошо, мадемуазель. Вы должны довериться мне.

– Я никому не могу доверять. Никому, – с тоской произнесла я. – У меня никого нет. Я осталась совсем одна. – И я сама испугалась своих слов. Откуда я знаю – что теперь одна? И куда делись мои родители, сестры?

Рихард молча смотрел на меня. Я прекрасно понимала, что у меня не было никакого выхода. Я была пленницей и должна была подчиняться обстоятельствам. А обстоятельства требовали переезда.

– Потому что мне все равно, что со мной будет, – выдавила я.

– Не говорите так. У вас все… – И он замолчал.

– Вот видите, – слабо улыбнулась я. – Утешитель из вас плохой.

– Нет. Просто я не хочу внушать вам ложных иллюзий, и все же я уверен, что все… – он запнулся, – все наладится. Вы только не должны пугаться и нервничать.

– Когда отъезд? – спросила я.

– Я же сказал – сегодня. Сейчас к вам придет сиделка и принесет необходимые вещи. Как вы себя сегодня чувствуете?

– Как всегда, – с горечью сказала я.

– Это уже хорошо. Я должен вас покинуть на некоторое время, но скоро вернусь за вами.

Сиделка принесла мне одежду, помогла облачиться в платье, плащ, шляпу. Без ее помощи я бы не смогла одеться. Руки были как ватные, ноги не слушались. Куда меня отведут? И не будет ли это ловушка? Все равно! Зато я выйду на улицу!

Вдруг я поняла, что не знаю, что такое «улица». Я слышала это слово много раз, но не могла вспомнить, что оно означает. Спросить об этом не могу, буду выглядеть смешной и жалкой. «Улица» – что-то очень популярное, а я не представляю, как это выглядит. От огорчения мне хочется плакать. По моим щекам бегут слезы. Сиделка смотрит на меня, но ничего не говорит. Хмурится. Мне хочется услышать слова одобрения или утешения, но она по-прежнему молчит.

Мы выходим из дома. На голове у меня шляпка. Я поправляю ее дрожащей рукой. От порыва ветра шляпка чуть не слетает, и я внезапно смеюсь, однажды порывом ветра унесло когда-то шляпку моей мамы. И я бежала за этой шляпкой по зеленой лужайке…

– Идите, не останавливайтесь, – говорит мне сиделка.

Мы выходим из дома, по тропинке направляемся к воротам. Сбоку – калитка, мы проходим через нее, и, повернув голову вправо, я вижу около забора черный автомобиль.

– Вам туда, – говорит сиделка.

Я не могу сделать ни шагу, ноги становятся тяжелыми, непослушными. Кто в этом автомобиле? Рихард? Или кто-то другой? Сейчас меня увезут неизвестно куда. Я останавливаюсь.

– Пожалуйста, поторопитесь, – настойчиво говорит мне сиделка. – Идите к машине. Прошу вас!

Но я стою как вкопанная, и она чуть ли не силой тянет меня за руку. Внезапно дверцы машины распахиваются, и я вижу Рихарда. Он подбегает ко мне, подхватывает на руки и несет к машине. Я утыкаюсь носом в его шею. И шепчу:

– Лизбетта гуляла с Гансом…

– Какая Лизбетта? – также шепотом спрашивает он. – О чем вы?

– Не знаю. – Я снова утыкаюсь в его шею. – Откуда-то вспомнилось… Наверное, детская считалочка.

Мы уже в машине. Он усаживает меня на заднее сиденье, а сам садится на переднее. Оборачивается:

– Как вы?

От свежего воздуха и от недавней близости мужчины я прихожу в расслабленное состояние.

– Хорошо. – Мои глаза слипаются, и я проваливаюсь в легкую дрему.

Просыпаюсь от толчка.

– Приехали, – говорит Рихард. – Выходим быстро. Под руку. Как будто бы мы пара.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Он открыл мне дверцу, и я ступила на асфальт. Свежий ветер ударил мне в лицо, и нахлынули запахи. Все эти запахи, о которых я забыла, а сейчас вспомнила! Горечь осенних листьев, запах легкого дыма, свежего хлеба, человеческого тепла. Запахи пьянили меня, кружили голову…

Я стояла, оглушенная запахами, звуками.

– Что с вами? – озабоченно спросил Рихард.

– Не знаю, – честно ответила я.

Он взял меня под руку, и мы быстро вошли в подъезд дома серого четырехэтажного дома. Но мне хочется обратно. Теперь я вспоминаю, что то место, где мы только что были, и называется «улица»…

– Лизбетта гуляет с Гансом… – говорю я. – Мне хочется пройтись по улице.

– Нельзя! – тихо отвечает Рихард.

– Почему?

Он молчит. Мы поднимаемся пешком на третий этаж. Он достает ключ, открывает дверь. Я вхожу в коридор. Впереди комната с тяжелыми темно-коричневыми шторами.

– Я теперь буду жить здесь?

– Да.

– Долго?

– Я не могу на это ответить.

– Вы не можете ответить, кто я, не можете ответить, где я, не можете ответить, как долго я буду здесь… На что вы вообще можете ответить?! – кричу я.

Но он зажимает мне рот рукой.

– Не кричите! Это опасно.

– Опасно? – шепотом спрашиваю я. – Почему?

– Вас могут убить! – говорит Рихард.

– А может, лучше – смерть, чем такая жизнь?

– Вы еще не знаете жизни, чтобы судить о ней.

Я молчу, я и вправду не знаю жизни…

– Сейчас придет женщина. Она будет с вами. К окнам подходить нельзя, вас могут увидеть с улицы.

– А гулять?

– Гулять тоже нельзя… Пока. Потом все будет можно!

– Правда?

Я усаживаюсь в кресло – темно-кремовое глубокое кресло – и утопаю в нем. Я чопорно складываю руки на коленях.

– Это правда? Вы меня не обманываете?

– Нет, – отвечает Рихард.

– Я вам верю.

– Почему?

– Вы не похожи на обманщика!

– В вашей жизни было слишком много обманщиков, и вы хорошо разбираетесь в них? – с улыбкой спрашивает Рихард.

Мы оба смеемся. И вдруг я понимаю, что это – первый мой смех за долгое время. Я давно не смеялась.

Я резко замолкаю. Рихард смотрит на меня с недоумением:

– Что-то не так?

– Все так! – вздыхаю я. – Все так…

В моем поведении проявляется странная чопорность, как будто бы меня воспитывали в строгости и сдержанности. Я выпрямляю спину, мой подбородок поднимается вверх. Я поворачиваю голову и смотрю на Рихарда.

– Боже мой! – восклицает он. – Как вы похожи на… – И резко обрывает себя, виновато отводя взгляд.

– Уходите! – прошу я. – Уходите и оставьте меня одну…

Это выше моих сил! Я так мечтаю узнать: кто я на самом деле, а он знает и не хочет мне сказать. Это поистине невыносимо!

Рихард уходит, кивнув на прощание. А я подхожу к окну, и только я собираюсь открыть шторы, как сзади меня раздается:

– Этого делать нельзя. Отойдите, пожалуйста, от окна.

Я оборачиваюсь. В дверях стоит молодая женщина. Она красива какой-то холодной кукольной красотой. У нее темно-каштановые короткие волосы и большие голубые глаза. Гладкое лицо, без единой морщины – ровное, розово-белое.

– Отойдите от окна. – Она говорит эту фразу по-немецки, потом – по-французски.

Неохотно я отхожу обратно к креслу.

– Вы хотите есть?

– Пока нет. Только пить.

Она приносит мне стакан сока, и я жадно пью. Женщина двигается: легко, грациозно – как кошка.

Мои зубы стучат о стакан.

– А когда придет Рихард? – говорю я и тут же спохватываюсь.

На лице женщины недоумение. Ах да, она же не понимает русский!

– Как вас зовут? – задаю я вопрос по-немецки.

– Мария.

Я с облечением выдыхаю. «Не Лизбетта», и мне почему-то становится весело.

И все-таки мне было не по себе от своей новой сиделки-телохранительницы. Она была слишком вызывающе красива, и это меня смущало. Я прекрасно понимала, что не могу сравниться с ней, а еще больше меня смущало, что я вообще об этом думаю. Но и не думать – не могла.

Рихарда не было три дня, и все эти дни я отвратно себя чувствовала: сильно болела голова, тошнило, я постоянно ощущала головокружение. Все дни я пролежала в кровати, глотая таблетки, которые приносила мне Мария.

Когда он пришел, я, наверное, была похожа на полуживой труп и только могла, что кивнуть головой в знак приветствия.

– Как мы себя чувствуем? – спросил он, наклонившись надо мной.

– Не очень, – призналась я.

– Вижу, да, действительно вы выглядите не лучшим образом. И что теперь делать?

Мария стояла рядом и озабоченно смотрела то на меня, то на него.

– Не знаю, – прошептала я.

– И я не знаю, – проговорил он и вдруг спросил: – А не прогуляться ли нам в парке?

Я не верила своим ушам, но Рихард словно в подтверждение сказанного кивнул:

– Да. Я не шучу. Одевайтесь, мадемуазель, мы с вами идем на прогулку.

Мария что-то сказала Рихарду на незнакомом мне языке. Но по интонации женщины мне показалось, что она возражала. Между ними вспыхнул довольно бурный спор, который, впрочем, закончился победой Рихарда, потому что он посмотрел на меня и повторил:

– Одевайтесь, я буду ждать вас на кухне.

Я думала, что надену то, в чем приехала, но Мария подошла к шкафу и распахнула его. Там висели всевозможные наряды – шубы, длинные пальто, накидки, платья. Она выбрала мне платье и длинное пальто. Потом причесала меня и даже подала коробку румян, пудру и тюбик помады. Я припудрилась, нанесла немного румян и накрасила губы. Красивая одежда, прическа и приукрашенное лицо меня преобразили.

Я вышла на кухню. Рихард сидел и читал газету. При виде меня он довольно произнес:

– Очень хорошо. – А потом подошел и поцеловал руку.

У меня навернулись слезы, а он ободряюще сжал мне руку и сказал:

– Идемте, мадемуазель.

Мы вышли на улицу. Наверное, до самой своей смерти я буду помнить эту прогулку. Стройные здания, серый камень мостовых, немногочисленные прохожие и нежное небо в шаловливых облачках, которые словно стайка резвых барашков паслись на голубой лужайке, гоняясь друг за другом… Стояла осень, мне было прохладно в пальто, но все равно я наслаждалась прогулкой. Неяркое солнце, деревья с желто-бурыми листьями, пронизывающий ветер – меня все радовало.

На углу улицы Рихард купил мне букетик цветов, и я почувствовала себя необыкновенно счастливой. Мы зашли в кафе, он заказал для меня кофе. Необыкновенно вкусный, с булочкой. Это был странный забытый вкус. На мгновение я задумалась, но отблеск воспоминания мелькнул и погас. В кафе играла тихая негромкая музыка.

– С вами все хорошо? – спросил Рихард, внимательно наблюдая за мной.

– Да, благодарю, вы так добры. – Я оперлась локтями на столик. – Прошу вас, Рихард, расскажите мне о себе. Ведь я ничего не знаю. Кто вы? Чем занимаетесь? Почему приезжаете ко мне?

Мой вопрос смутил его, но он быстро овладел собой.

– У меня свой бизнес. А сопровождать вас – моя почетная обязанность.

– Кто я, вы по-прежнему мне не скажете? – со вздохом заключила я.

– Пока, увы, не могу. – Он виновато улыбнулся.

На обратном пути я молчала, мне не хотелось возвращаться, хотелось гулять в парке, по улицам, пусть даже ветер треплет мои волосы и пронизывает насквозь. Но я понимала, что все хорошее заканчивается. Закончилось и на этот раз.

Когда мы пришли, Мария вопросительно посмотрела на Рихарда. Он кивнул. Я прошла в свою комнату, а они какое-то время тихо переговаривались на кухне. Я подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на себя. Мои щеки окрасил румянец, глаза блестели. Я была ужасно хорошенькой, конечно, не такой красивой, как Мария, но все же…

В комнату заглянул Рихард:

– Спокойной ночи, мадемуазель!

– Спокойной ночи! – прошептала я.

В следующий раз Рихард пришел через неделю и велел мне быстро собираться. Я поняла, что мы опять куда-то переезжаем. Он ничего мне не объяснял, был хмурым и сосредоточенным. Мария помогла мне собраться. Мы вышли из дома, сели в машину и поехали. Я, как и в прошлый раз, сидела на заднем сиденье, а он впереди.

Рихард привез меня в какую-то маленькую квартирку и сказал:

– Какое-то время вам придется пожить здесь. К сожалению, то, что было запланировано вначале, придется отменить, а я вынужден уехать. Но когда вернусь, я обязательно все вам расскажу. Больше не будет никаких тайн. Я вернусь к вам очень скоро. – Он замолчал, а потом, глядя мне в глаза, сказал очень странную вещь: – Если что – запомните: вас зовут – Анастасия. Вы чудесным образом спаслись при расстреле. Вас ранили, вы потеряли сознание, и вас приняли за мертвую. Вас спас солдат по фамилии Чайковский, вместе с ним вы добрались до Бухареста, у вас был ребенок, Чайковский погиб в драке, ребенка вы оставили у родных. Потом вы приехали в Берлин, чтобы встретиться с родственниками… Запомните? Повторите…

Я повторила эти слова несколько раз, не зная зачем. А потом робко спросила:

– Но кто я? За что меня хотели расстрелять?

– Не сейчас. Я все открою вам после, – отрывисто сказал Рихард.

Он строго-настрого запретил мне куда-либо выходить. Я ждала до вечера, но он не вернулся, не было и Марии. Я осталась совершенно одна. Это было непривычно и страшно. Я выскочила на улицу. Где я, в каком городе, в какой стране, я не знала. Улицы были пустынны и незнакомы. Некоторое время я шла, не разбирая дороги, а потом у меня закружилась голова, и я упала…

Дальше все смешалось и было похоже на дурной сон. Какие-то незнакомые люди, подвалы, холод, голод, страх, одиночество… Я ничего не понимала и не знала, что должна делать. У меня остался лишь один выход, я решила уйти из жизни.

Я стояла на мосту, в моей памяти всплывали лица родных, какими я их видела в последний раз – скорбные, грустные. Они были как живые. Но разве они не были живыми?

Вода манила и притягивала. Лучше было покончить со всем разом, окончательно и бесповоротно, чем дальше влачить скорбное существование на этой земле. Вода была мутной и грязной, но это было не важно. Важным было только то, что я сейчас расстанусь с жизнью и вознесусь на небеса. В тот момент я свято и исступленно верила в это, верила, что я наконец-то соединюсь со своими родными, которых горячо любила и по которым все время тосковала. Я перекрестилась, пытаясь набраться мужества перед тем, как покончить с собой, но чем дольше я стояла и смотрела в воду – тем быстрее таяла моя решимость.

Не колеблясь больше, я шагнула вперед и прыгнула. Вода была повсюду, она тянула меня вниз. Ко дну. Свет перед моими глазами тускнел, грудную клетку сдавливало все сильнее и сильнее… Жизнь разматывалась передо мной как лента, и я медленно, неотвратимо погружалась в темноту.

А потом – был свет.

Я открыла глаза, яркий свет ударил по ним, заставляя меня вновь зажмуриться.

– Она жива! – услышала я громкий мужской голос.

– Сумасшедшая, – сказал еще кто-то уже тише.

Другой голос возразил:

– Бедняжка!

Я прислушивалась к себе, пытаясь понять: что происходит, где я и как тут оказалась. И вдруг, словно горячая волна, на меня нахлынули воспоминания. Все, что моя память упрямо прятала, вдруг стало мне доступно. Я вспомнила, кто я. И слезы беззвучно потекли по щекам.

– Мы отправим ее в Елизаветинскую больницу, – услышала я все тот же громкий голос. – На Лютцештрассе. Быстрее, быстрее, дорога каждая секунда.

Я лежала, чувствуя, как меня куда-то несут, везут. Как люди разговаривают и суетятся вокруг. Но была словно в оцепенении. Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, я была рада, что осталась в живых, с другой, понимала, что никакой радости мне эта жизнь отныне не сулит. Возможно, было бы лучше, если бы меня не спасли. Но судьба сделала выбор, и мне оставалось только покориться ей.

Дальнейшие дни я помнила весьма смутно…

Меня пытались расспросить: кто я и почему решилась свести счеты с жизнью. Я наотрез отказалась говорить о себе, несмотря на весьма настойчивые расспросы. Кто-то, не помню кто – все расплывалось, как в тумане, назвал меня по имени: «Анастасия». Но может быть, это был просто голос из прошлого… Однако я была взволнована. Меня узнали! Я не была отныне просто безымянной единицей, я становилась самой собой – Анастасией. Дочерью российского императора. Но думать, почему я здесь и почему одна, было слишком больно. Я помнила, но не хотела помнить. И тем более не хотела говорить об этом.

Тянулись дни… Не добившись никакой информации, меня отправили дальше – в психиатрическую больницу в Дальдорфе. Этот поворот в моей судьбе я приняла со смирением. А что мне еще оставалось делать? Отыне смирение должно стать частью моего «я». Могу ли я роптать на Господа Бога, что мне была уготована именно такая участь?

Мои мысли часто путались, сознание меркло, в голове яростно и громко шумели разные голоса. Я слышала то бесконечно родной и усталый голос матери, слова: «Ну вот и все», – сказанные с бесконечной грустью. Покашливание отца. Крики солдата. Тихий плач Татьяны. Слова доктора: «Теперь вы в безопасности». Все смешалось в моей голове.

Иногда я забывала, как попала в эту больницу. И что это за больница. Может быть, меня все-таки выкрали и поместили сюда для наблюдения? А если я скажу, кто я, – меня упекут в тюрьму или расстреляют. Я твердо решила молчать, но это было нелегким делом, мне часто хотелось поделиться с окружающими своей тайной, хотелось понять: как жить дальше…

Я стремительно худела, мое состояние ухудшалось. Я уже думала, что все-таки мой удел – быть среди мертвых, а не живых, но появилась женщина… Женщина, которая узнала меня…

Москва. Наши дни

– Аня! – позвал Василий.

– М-м-м, – откликнулась Анна, отвлекаясь от текста. Она тщательно перечитывала документ.

– Что тебя смущает во всем этом?

– Смущает? – удивилась она. – А почему ты выбрал это слово?

– Я хотел обозначить точным словом то, что выделяется из общей картины, не согласуется с ней. Ты изучила дополнительные материалы?

– Да. – Анна хлопнула ладонью по папке. – Кое-что даже распечатала, чтобы изучить еще раз. Вообще эта история наделала шумихи в свое время.

– Да. Самозванок было много, но самой известной среди них стала Анна Андерсон. И вопрос открытый – кто она? Действительно, уцелевшая дочь последнего русского императора или все-таки женщина, которая пыталась выдать себя за Анастасию? Что ты скажешь?

– Однозначного ответа нет… – осторожно начала Анна.

– Говори, что думаешь, – прервал ее Вася.

– Если Анна Андерсон была самозванкой, ее бы разоблачили раньше. Или она сама бы отступилась. Слишком сильное было давление со всех сторон, слишком велика опасность, что психика не выдержит, сломается… Нормальный человек не стал бы так упорствовать, если бы он не являлся тем, кем был на самом деле. По ее версии – во время расстрела царской семьи ее ранили, она потеряла сознание, спас ее солдат, некий Александр Чайковский. Вместе с ним и его семьей она бежала в Бухарест, у нее был ребенок. Но вскоре Чайковский был убит в уличной драке, и Анна Андерсон решила добраться до Берлина, чтобы встретиться с немецкими родственниками. Ребенка она оставила в семье Чайковских. В Берлине она предприняла попытку суицида, бросилась в канал, но ее спасли…

– Логика в твоих рассуждениях есть, – согласился Вася. – Но все-таки ее диагноз… Если она попала в психиатрическую клинику не просто так? И мнения людей, знавших Анастасию, разделились. Одни твердо стояли «за», другие «против». Но здесь мы должны приподняться до высот мировой политики…

– Подожди немного, – сказала Анна. – Я сейчас чай налью, и продолжишь.

Анна любила слушать Васю, соглашаться, спорить с ним. Его гипотезы всегда были очень интересны и близки к истине. Она не представляла себе другой работы, другого занятия и была рада, что все сложилось именно так.

С того момента, когда она познакомилась с Василием Курочкиным, доктором наук и многообещающим ученым, талантливым историком, прошло около двух лет, а столько уже вместе прожито-пережито! Вася часто повторял: «Аня, ты мне больше, чем сестра». «Почти возлюбленная», – шутила Анна. «Можно сказать и так», – серьезно подтверждал он.

Тот момент, когда она впервые появилась в его научно-историческом центре, Анна помнила хорошо. Это было чистой случайностью, но как она убедилась – в жизни никогда не бывает чистых случайностей – во всем есть рука судьбы, которая управляет событиями.

Ради того, чтобы работать с Васей, она поменяла тему диссертации, но никогда не жалела об этом [2].

Сегодня их совместная фирма процветала. Наверное, потому что они оба были влюблены в свою работу и в науку и работали дружной, сплоченной командой. Да, были трения и мелкие споры, но никогда дело не доходило до крупного разрыва – они дорожили друг другом.

Но больше всего Анне нравилась домашняя обстановка на работе. Когда их сложная кропотливая работа напоминала неформальные посиделки. Анна любила забраться с ногами на диван, обхватив чашку чая или кофе двумя руками, слушать Васю и одновременно расслабляться.

– Ты точно хочешь чай? – спросил Вася. – Может быть, тебе нужно кофе? Надя привезла из Израиля отличный кофе.

Последняя подруга Васи – Надежда – отличалась от всех его прошлых пассий. На этот раз он изменил своим привязанностям к крашеным бойким блондинкам с недалеким интеллектом. Анна всегда удивлялась непритязательному Васиному вкусу. Неужели все мужчины в большинстве такие? На словах им нужны скромные, порядочные, умные женщины, а на самом деле – глупые карикатурные блондинки.

Но Надя была брюнеткой, орнитологом, кандидатом наук и старше Васи на восемь лет. Ей было за сорок, она имела взрослую дочь и больного внука. По словам Васи, Надя была героической женщиной, ютившейся вместе с дочерью и внуком в маленькой двушке, доставшейся после двух грабительских обменов – с бывшим мужем и зятем. Надя тянула жизненную лямку с достоинством, не жалуясь и не плача.

Вася был покорен Надей, но рассказывал о ней неохотно, а Анна не пыталась расспрашивать. Раз и навсегда она вывела для себя в общении с Васей следующую формулу: если надо – расскажет сам. Если же он не говорит, значит, не хочет.

– Давай кофе.

– Он потрясающе вкусный. Надя умеет выбирать.

Анна забралась с ногами на диван, пока Вася колдовал над туркой. Когда кофе был готов, он повернулся к ней.

– Ваш напиток, мадам.

Кофе был терпким, пах ванилью и шоколадом.

У Анны зазвонил телефон, она посмотрела на номер и улыбнулась.

– Перезвоню позже. Сейчас я занята.

– Данила? – спросил Вася.

– Нет… – Анна наморщила лоб. С одной стороны, ей не хотелось говорить Васе правду, но с другой: зачем тянуть? – Мы с Данилой временно расстались.

– Вот как? – удивился Вася. – И почему? Мне казалось, вы прекрасно подходите друг другу.

– Если честно, то любовь на расстоянии не вдохновляет. Что-то уходит из отношений. Я не знаю, с кем он проводит дни и ночи. Кто поверит, что молодой привлекательный мужчина живет монахом? Наши встречи стали слишком редкими. В последнее время я иногда просыпаюсь и понимаю, что не могу отчетливо вспомнить его лица… И я испугалась… Подумала и решила – надо расстаться. Ни к чему хорошему такие отношения не приведут. Я стала нервной, раздражительной… Ты, наверное, и сам это заметил, – заключила Анна, понизив голос.

Вася молчал.

– А почему ты решил, что звонил Данила?

– Твой тон… Он был слишком теплым, так ты разговаривала только с Данилой.

Анна невольно рассмеялась.

– Нет, ты ошибаешься. Представляешь, недавно надо мной появился новый сосед, какой-то недотепа. Залил меня, пришел извиняться… Так мы и познакомились. Переехал недавно и еще не освоился.

– Не освоился настолько, что забыл выключить кран с водой? – иронично спросил Вася.

– Именно! Если бы ты его видел! Классический ботаник, у которого руки растут не оттуда, откуда надо. Маменькин сыночек. А теперь он звонит мне, предлагает сделать ремонт для ликвидации последствий залива. Видимо, боится, что я обращусь в суд.

– Серьезно залил?

– В коридоре вздулся паркет, придется менять и переклеивать обои.

– Повезло тебе!

– Не говори! Но чего мы о моих проблемах в самый разгар рабочего дня? Я тебя слушаю. Что там с Анастасией? – подобралась Анна. – Как она связана с политикой?

Вася кивнул, налил кофе и себе и начал:

– Как ты знаешь, практически все императорские семьи состоят в родстве. А Первая мировая война развела родственников – кайзера Вильгельма и Николая Второго – по разные стороны баррикад. Или вернее – по разные стороны фронта. Дружеские отношения были забыты, когда на авансцену выступила политика. Каждый искал выгоды для своей страны. Именно выгода и целесообразность с тех пор и определяли поступки кайзера Вильгельма и короля Великобритании Георга Пятого, который когда-то дружески называл Николая Второго кузеном Ники. Нужно сказать, что отказ Георга Пятого принять российского императора вместе с семьей потрясла даже членов Временного правительства. Интересен факт, что позднее документы, касающиеся этой стороны международной политики, исчезли из официальной корреспонденции – бумаг английского короля и министерства иностранных дел той эпохи сейчас не найти…

* * *

Двери лифта раскрылись, и Анна вышла на темную лестничную площадку.

«Опять перегорели лампочки», – отметила она машинально.

Лампочки перегорали часто, но вкручивала их только Анна, остальным до этого не было никакого дела, и если бы она не проявляла заботу об общем коммунальном хозяйстве, то на лестничной площадке все время царила бы темнота.

Иногда она спорила с Васей Курочкиным – является ли такой пофигизм приметой сегодняшнего дня или равнодушие к окружающему миру, к тому, что лежит за пределами собственного пространства и собственного «я», было свойственно человеку всегда? Анна стояла на позиции, что это характерная черта современности. Вася уверял, что такое отношение можно найти и в других эпохах.

– Ничто не ново под луной, – любил говорить он. – Не преувеличивай, Анна, и не демонизируй сегодняшний век. Все повторяется. Просто на разных витках истории…

– Не знаю, – возражала ему Анна, – не знаю. Все-таки мне кажется, что наше время характеризуется удивительным бессердечием и равнодушием. И никто не сможет переубедить меня в обратном…

Из темноты на Анну надвинулась какая-то фигура, она вскрикнула, и сумки с продуктами выпали у нее из рук.

– Простите, я напугал вас, – раздался глуховатый голос, принадлежавший тому самому соседу-недотепе, который залил Анну. – Это я – Матвей.

– Господи! Матвей, что вы здесь делаете?

– Вас жду. А вы подумали – грабитель? Кажется, в вашей сумке, судя по звуку, что-то разбилось.

– Да. Наверное, бутылка вина… – Анне стало стыдно, что Матвей подумает о ней как об алкоголичке, которая в одиночестве хлещет вино. Но последнее время бокал-другой помогал ей успокоиться, давал чувство эйфории, она забывала о Даниле. Ведь как бы Анна ни хорохорилась перед Васей – разрыв с Данилой дался ей нелегко. Тяжелые мысли о неустроенной судьбе и одиночестве просто так прогнать не удавалось.

– У нас намечается семейный праздник, – фантазировала на ходу Анна, радуясь, что в темноте не видно, как она покраснела. – Вот я и решила прикупить вино.

Тут же ей стало неприятно: что она оправдывается перед чужим человеком?

– Простите, – виновато проговорил Матвей. – Давайте, я помогу донести сумки.

Анна открыла дверь. Матвей поставил сумки на пол в прихожей и застыл.

– Так что вы хотели, Матвей?

– Еще раз осмотреть ущерб, который я вам нанес.

– Ущерб? – не поняла Анна.

– То, что я залил.

– А… Проходите, смотрите. Я буду на кухне.

Анна чувствовала себя не просто усталой – вымотанной. Она сидела в офисе до последнего, потому что не хотела идти домой. Дома была тишина. И пустота. И собственные глупые мысли.

Вино залило продукты. Анна выбросила разбитую бутылку в мусорку и рухнула на табурет, прикрыв глаза.

Очнулась она от того, что кто-то легонько тряс ее за плечо.

– Вам плохо? – склонился над ней Матвей.

– С чего вы взяли? – с некоторым раздражением спросила Анна.

– Ну вы такая бледная, уставшая… Мало ли?

– Все со мной в порядке, – проговорила она, но поняла, что срывать злость на постороннем человеке – последнее дело, и мягко добавила: – Но спасибо за заботу.

Новый сосед был ее ровесником или чуть моложе. Худой, долговязый, с длинными, как у девушки, ресницами и длинными темными волосами, которые он собирал сзади в хвостик. Черты лица у Матвея были приятные. А двигался он осторожно, даже робко, словно боялся чего-нибудь разбить.

– Думаю, вам стоит отдохнуть, – сказал Матвей. – А давайте в знак извинения, что напугал вас, я приготовлю вам ужин? А вы пока приляжете немного вздремнуть.

Конечно, это было странно. Малознакомый мужчина на ее кухне будет готовить ужин, пока она спит… Но Анна настолько устала, что не стала спорить.

Проснулась Анна от невероятного аромата, плывущего по комнате. Пахло мясом, приправами, зеленью… Она не сразу вспомнила, почему у нее в пустой квартире так вкусно пахнет. Матвей! Точно, ее новый сосед, который захотел накормить ее ужином!

Она вышла на кухню. Матвей сервировал стол.

– Выспались? – улыбнулся он при виде Анны.

– И долго я спала?

– Всего два часа.

– Два часа! – ахнула Анна. – Я же собиралась передохнуть несколько минут.

– Сон – это полезно, – улыбнулся Матвей. – Уставший организм забастовал на ходу. Не жалеете себя. Работаете, наверное, много?

– Да, в последнее время работы навалилось много… – вздохнула Анна и только теперь обратила внимание, что стол был сервирован по всем правилам, с салфетками и приборами.

– Ну и ну! Вы, наверное, учились на повара или… – она хотела сказать «официанта», но подумала, что это звучит несколько оскорбительно, – хозяина ресторана? Собирались открыть собственное кафе?

– Ни то ни другое… – ответил Матвей. – Просто я готовил для мамы. Она несколько лет болела, не вставала с постели, мне хотелось доставить ей радость.

– Простите, – смутилась Анна.

– Ничего. Все в порядке. Мойте руки – и к столу.

На ужин Матвей приготовил мясо с картофельным пюре, сделал салат. И даже сварил компот.

– Нашел у вас в шкафу сухофрукты, – смущенно улыбнулся он. – Компот – очень полезный напиток.

– Не помню, когда я пила домашний компот. Не столовский, а своими руками сделанный, – улыбнулась Анна. – А для себя вы тоже так готовите?

– Нет. – Матвей отвел глаза и грустно проговорил: – Когда мама умерла, я стал редко готовить…

– Ох, простите! – воскликнула Анна. – Мне так жаль!

– Вам не за что извиняться. Я уже почти пережил эту трагедию. Мы с мамой и младшей сестрой попали в аварию. Сестренка умерла сразу, мама стала инвалидом, а я отделался травмами. Полгода назад мама умерла. Когда я понял, что схожу с ума в той квартире, решил продать ее и переехать. Так я попал в ваш дом. Но весьма неудачно, если сразу же залил вас.

– Это пустяки. Я все равно собиралась делать ремонт, – успокоила его Анна.

– Ну нет! Раз я виноват, то мне все и ликвидировать, – твердо сказал Матвей. – Можете даже не беспокоиться на этот счет. Я сделаю вам ремонт.

– Что ж, если вы так хотите, – сдалась Анна.

Ужинали они в молчании. Анна не знала, что говорить, а Матвей был погружен в собственные мысли.

– Спасибо за ужин, – сказала Анна. – Я могу вам на правах хозяйки предложить чай или кофе?

– Не откажусь от чая, – ответил Матвей.

– Отлично, я сейчас сделаю…

Во время чаепития позвонил Василий.

– Не спишь еще? Выбрось все переживания из головы! – бодро начал он. – Ты красивая, умная, отзывчивая, и у тебя все наладится.

– Вася, ты составляешь перечень моих достоинств для сайта знакомств? – усмехнулась Анна. – Не беспокойся, у меня все в порядке, я не раскисла и слезы не лью.

– Точно? – засомневался Василий.

– Точно, Вася. А ты чего не спишь?

– Я еду к Наде, она осталась одна. Дочери с ее сыном дали путевку в санаторий. Я взял такси и еду к ней…

– Понятно, значит, тебя завтра на работе не ждать?

– Почему? Буду. Но не с утра.

– Хорошо вам провести время.

– Спасибо.

– Это мой начальник, – пояснила Анна, нажав на отбой. – Беспокоится обо мне. А вы работаете?

– Пока нет, – ответил Матвей. – В поисках. Ну, мне пора, Пафнутий заждался. – Он поднялся из-за стола.

– Пафнутий? – удивилась Анна.

– Купил кота, чтобы не быть одному, – улыбнулся Матвей.

– Какой породы?

– Приходите в гости, познакомитесь – увидите…

– Эх, а я живу совсем одна. Ни кота, ни собаки… – «Ни мужа, ни детей», – чуть было не продолжила Анна, но вовремя остановилась.

– У вас все впереди.

– Вы говорите, как мой начальник.

– Значит, он прав! – вновь улыбнулся Матвей.

– Как сказать! Это ведь утешительная сказочка для детей. А на самом деле впереди может и не быть ничего…

«Что ты мелешь, идиотка? – одернула себя Анна. – Человек пережил страшную трагедию. Смерть сестры, болезнь и смерть матери. А ты вместо утешения несешь какую-то чушь про себя».

– Я как-нибудь обязательно загляну к Пафнутию, – проговорила она, меняя тему. – Вы меня заинтриговали…

– Буду рад, – ответил Матвей. – Только позвоните предварительно. Запишите мой телефон.

Анна вбила телефон Матвея в контакты.

– Спасибо за чудесный ужин.

– Рад, что вам понравилось. Значит, жду вас в гости, Анна. И по поводу ремонта мы еще все обсудим.

На следующий день на работу Вася пришел только к двум часам. Анна успела провести консультацию и расправиться с одним из документов, переданным на рассмотрение.

– Только без плоских шуток, – сразу предупредил ее Вася.

– И не думала! – отозвалась Анна. – Мне вообще не до этого.

– Вот и молодец! Ценю за деликатность.

– А я вчера поближе со своим соседом познакомилась.

– Недотепой и неудачником?

– Никакой он не неудачник, – тихо сказала Анна. – Просто несчастный человек, у которого в аварии погибла сестра, а полгода назад умерла мать, и он остался совсем один.

– Да, бедный парень, – вздохнул Вася. – Кстати, Аня, после историй таких вот людей по-другому смотришь на жизнь. Начинаешь отделять настоящие ценности от мнимых. Жизнь Нади тоже не сахар, но она крепится. Героическая женщина, – сказал он без тени иронии. – Ладно, что у нас с работой? Спустимся с гор к нашим овцам дольним.

Анна дала отчет по тому, что она сделала за полдня.

– Вернемся к Анне Андерсон, – предложил Вася. – Смотри, что у нас получается… Да, сознание ее путается, но в целом она излагает верно. С того момента, как она спрыгнула с моста и ее спасли, жизнь Анастасии или той, кто скрывался под этим именем, более-менее запротоколирована, и мы можем проследить ее путь и перемещения. Ее переводят из одной больницы в другую, слухи о ней расходятся, много желающих ее увидеть и дать ответ на вопрос: настоящая ли это великая княжна Анастасия Романова или самозванка.

– Каково же ей было? – покачала головой Анна. – Жизнь девушки превратилась в сущий ад, она была словно зверь в зоопарке, на которого все приходили поглазеть. Такое существование кого хочешь сведет с ума!

– Да уж, – согласился Вася. – Что и говорить о женщине, чья психика уже подверглась сильнейшим испытаниям… А мнения на ее счет были диаметрально противоположными. Одни считали ее самозванкой, другие – настоящей Романовой, младшей дочерью Николая Второго. В числе тех, кто ее признал, были Татьяна Боткина, дочь лечащего врача семьи Романовых, фрейлина императрицы Лили Ден, великий князь Андрей Владимирович. Но список тех, кто считал девушку самозванкой, был внушителен: от бывшего учителя Пьера Жиляра до родной тети и крестной матери великой княгини Ольги. Нужно сказать, что все-таки великая княгиня Ольга испытывала сомнения в течение всей своей жизни и высказывала их окружающим. В пользу Анны Андерсон свидетельствовала проведенная графологическая экспертиза, было еще важное доказательство – наличие у Анны Андерсон искривления больших пальцев ног, редко встречающееся у молодых женщин. Такое же искривление пальцев было и у Анастасии Романовой. Были также некоторые потрясающие детали, которые она сообщила и которые никто не мог знать. Например, она сообщила, что великий князь Эрнст Людвиг Гессенский был в России в шестнадцатом году. Это был удивительный факт. Великий князь Эрнст Гессенский, «дядюшка Эрни», как назвала она его, был послан германским кайзером с секретной миссией – прощупать почву о заключении сепаратного мира. Визит проходил в обстановке строжайшей секретности, посторонние люди никак не могли о нем знать.

Вася, как всегда в минуты волнения, прошелся по кабинету.

– Обрати внимание, что признали Анастасию люди, не связанные с домом Романовых: фрейлина, дочь врача… Исключение составляет Великий князь Андрей. Но остальные родственники поспешили откреститься от самозванки. Им было невыгодно признать дочь российского императора живой. Судебный процесс против Анны Андерсон длился с тысяча девятьсот тридцать восьмого года по семидесятый. Были паузы и перерывы. Но это дело не рассматривали бы так долго, если бы удалось точно сказать, что Анна Андерсон не является великой княжной Анастасией Романовой. – Вася замолчал, раздумывая, а потом продолжил: – Но самый главный вопрос: что происходило с той, кто называл себя Анастасией, с того момента, когда официально царская семья была расстреляна, и до появления на мосту Ландвер-канала в Берлине? Какие события вместились в этот отрезок времени?..

США. Штат Виргиния. 1980-е

Иногда мне кажется, что я стала забывать пение ангелов в раю, а ведь когда-то помнила, и очень хорошо. Но в последнее время мои мысли путаются. Главное – успеть все записать, восстановить удивительную историю моей жизни. Пока я еще помню, пока я жива…

Раз меня не признали Анастасией Романовой, я стала Анной Андерсон, а после того, как в 1968 году переехала в США и вышла замуж за американца Джорджа Манахана, взяла его фамилию – Анна Манахан.

Меня страшит не старость и не смерть, а исчезновение в небытие. Я всю жизнь прожила, не зная до конца ответа на самый простой вопрос: кто я?

Есть люди, которые живут между адом и раем, между жизнью и небытием, между своим «я» и собственной тенью. К числу этих людей принадлежу и я. Видит Бог, я не хотела такой участи, но судьба не разбирает – она берет за шкирку и тащит за собой человека, несмотря на все его просьбы и возражения. В моем случае судьба – это история. Рок, фатум, то, что разразилось над моей семьей, и не было такой силы, которая могла бы позволить нам избежать этой участи.

Когда меня спрашивали, кто я, вначале я уверенно говорила: «Анастасия Романова. Дочь российского императора Николая Второго. Спас меня солдат Александр Чайковский. Меня ранили, я потеряла сознание, он меня вытащил из того страшного дома, вместе с ним мы доехали до Бухареста, он погиб в драке, у меня был ребенок, которого я оставила у родных Чайковского. В Берлин я решила поехать, чтобы встретиться с немецкими родственниками». Потом я стала сомневаться в этом. Кто же знал, что мой путь к самой себе будет таким долгим и безнадежным?..

Наверное, лучше было бы мне все-таки успокоиться на дне реки и не поднимать ненужные расспросы, не становиться камнем преткновения для многочисленных родственников. Когда я столкнулась со злобой, непониманием, завистью и желанием вычеркнуть меня из жизни – я растерялась. На моей стороне была правда, но кому она нужна в период исторических смут и потрясений?

Восстановить историю моей жизни нелегко, потому что все случившееся оставило не просто душевные и сердечные травмы – оно в какой-то степени лишило меня памяти. У меня была амнезия, как подтвердил один из врачей. И это немудрено, учитывая, что мне пришлось пережить с того момента, когда мой горячо любимый и обожаемый папа подписал отречение от престола.

Я помню реакцию своей матери, она закусила губу и крикнула: «О нет, нет!», и ее лицо пошло красными пятнами, как это было с ней в минуты сильного душевного волнения. Татьяна подошла и обняла ее, Ольга стояла, нахмурившись и опустив голову, Мария судорожно сжала руки, а Алексей, наш ангелочек, смотрел на мать. А она – на него…

Наша матушка, дорогая мама, всегда смотрела на Алексея с невыразимой мукой, эту свою боль она вынуждена была скрывать, чтобы поддерживать в сыне хорошее настроение, но иногда ее боль, ее страх и отчаяние прорывались наружу и затапливали все вокруг. Так было и на этот раз.

Она простерла к Алексею руки, он подошел, она обняла сына и обратилась к нам.

– Что теперь будет? – сказала мама с тоской. – Что будет со всеми нами?

Первой откликнулась Ольга.

– Мы не должны терять присутствия духа, – твердо сказала она.

– Да, конечно, но мы в руках людей без чести и совести. Зачем только государь подписал это отречение?

– Папа сам нам все объяснит, – сказала Татьяна. Она была самой решительной и смелой из нас.

– Только бы он скорее приехал, только бы увидеть его… – Матушка не произнесла слово «живым». Но оно проскользнуло незримо и сковало наши сердца льдом страха и боли.

Мы ждали приезда отца с нетерпением. А когда он приехал, я поразилась горечи в его глазах и мужеству, с которым он держался.

Он удалился с мамой в отдельную залу, они говорили вдвоем, между собой, а мы, дети, остались ждать их.

Когда папа и мама вернулись, роли словно переменились – отец выглядел уставшим и поникшим, а матушка, напротив, бодрой и преисполненной сил. Мои отец и мать представляли собой прекрасную чету супругов, преисполненных истинной любви и благодати. Я не встречала в своей жизни людей, которые бы так искренне и всецело любили друг друга. Это был пример глубокой христианской любви.

– Мы с папой должны вам сказать, что теперь наше положение изменилось. Мы больше не являемся императорской семьей, власть в стране находится в руках других людей. – При этих словах мама презрительно повела плечами. – Наш государь, наш возлюбленный император подписал отречение от престола, и мы отныне просто граждане.

– Что с нами будет? – вырвалось у Ольги. – Где мы будем жить? Как с нами будут обращаться?

Мать с отцом переглянулись. Они и сами ничего не знали, но для нас, детей, они должны были показывать пример стойкости и мужества.

– Скоро все разрешится, – уверенно сказала мама. – А сейчас давайте помолимся. О, если бы был жив наш Друг, – сказала она с особым ударением, – ничего бы этого не случилось! – На ее глазах выступили слезы. – Но его нет… – Она с трудом сдерживала рыдания. Папа ее обнял, и мама быстро взяла себя в руки.

Я вспомнила слова, которые случайно услышала, когда мама разговаривала с отцом вскоре после смерти Григория Распутина.

– Он же говорил, что не станет его, и падет наша династия, – рыдала мать. – Когда он ошибался? Что он имел в виду? Ники, мне страшно! Очень страшно…

Я не сокрушалась и не плакала после смерти Григория Распутина, как мама, Алексей и старшие сестры. Я всегда невольно боялась отца Григория, хотя мне было стыдно признаться в этом. Когда он подходил к нашим кроваткам и крестил на ночь, я поспешно закрывала глаза, чтобы он думал, что я уже сплю. Я боялась его взгляда – пронзительного, словно прожигающего насквозь. Но отец Григорий быстро разгадал мою хитрость и однажды легонько потряс меня за плечо.

– Настасьюшка, я же вижу, что не спишь, а притворяешься. Деточка, посмотри на меня…

Я открыла глаза. Он смотрел задумчиво и внимательно.

– Как хочешь, свет Настасьюшка. Боишься меня, так не смотри. Деточка ты сладенькая, пышечка, розанчик озорной, только жизнь у тебя такой сладкой не будет. А вся угловатая, разорванная выйдет… – Внезапно он осекся и приблизил свое лицо к моему. – Только ты ничего не бойся, живи в согласии с Богом. Господь укрепит тебя во всех испытаниях. – Он говорил так тихо, что казалось, просто шевелит губами. Кроме меня, никто его слов не слышал.

Я уже многое забыла с тех пор, а вот слова Распутина – помню, и все время меня мучает один вопрос: он знал уже тогда, что меня ждет? Как?

Насчет пышечки я не обижалась – я была самой упитанной, и мои сестры постоянно подтрунивали надо мной, но это все было с любовью, не зло. Мы все сильно любили друг друга и не обижались. Мы звали друг друга ОТМА по заглавным буквам наших имен, и это прозвище прижилось в семье. У нас еще были две пары. «Большая пара» – старшие сестры Ольга и Татьяна. И «малая пара» – Мария и я. О, как же мы с Марией любили озорничать! Играть в теннис так, что сшибали все вокруг, любили завести граммофон на полную мощь, танцевать и прыгать до упаду.

Если бы знать, что та пора так внезапно, так бесповоротно оборвется…

Что я помню из той жизни? Немногое, но и этого хватит, чтобы осколки воспоминаний оставались со мной до конца и согревали мою жизнь…

Помню наши тихие вечера. Помню залитый солнцем стол в саду, запах земляники, свежего молока, добрую улыбку папа, маму, внимательно смотревшую за нами… И чувство необыкновенной радости и блаженства затапливает меня. Казалось – так должно было быть вечно. Но увы! Если бы знать, если бы знать…

Дни после отречения были очень тревожными. Настроение у всех было подавленным, потому что никто не знал, что будет дальше. Через месяц от престола отрекся дядя Михаил. Сформировалось Временное правительство. Дальнейшая судьба тревожила нас, но мы старались не впадать в уныние и скорбь ради родителей. Мы держались ради друг друга и друг за друга…

Как-то Ольга вполголоса высказала сожаление, что она не вышла замуж, теперь была бы в недосягаемости от этих страшных событий. Мать подняла на нее глаза, и Ольга осеклась и больше никогда не заговаривала на эту тему.

Любимая собачка Татьяны – терьер Джой вертелся около нас, показывая всем своим видом, что все понимает, старался нас развеселить. Да и мой ирландский сеттер тоже. Но разве до веселья и детских забав нам было?

Я, как и все, молилась и просила Господа защитить нас.

Судя по разговорам отца и матери – кругом царили ложь, предательство и трусость. Папу обманом заманили в ставку, где вынудили подписать отречение – чуть ли не силой. И это сделали люди, которым он доверял. Несколько раз мама высказала мысль, что не надо было торопиться, но он смотрел на нее грустным взглядом, и она замолкала. Только страх за нее и детей вынудил отца подписать это отречение. Он безумно любил всех нас, и не было такой жертвы, которую он бы не принес ради своей семьи. Бедный папа, как я подумаю сейчас, что ему пришлось испытать!

Почему-то с годами мне все больше жаль отца. Мягкий добрый человек, который старался не конфликтовать ни с кем, образцовый отец и семьянин – он был по воле судьбы и истории императором такой огромной страны, как Россия. Ему не хватило жестокости и твердости, чтобы управлять империей – все это и привело к такому печальному концу и страну, и нас. Каждый раз, когда я допускаю такие мысли в отношении моего папы, я молюсь и прошу у него прощения. Я не должна так думать и говорить, но это, увы, правда.

После отречения папы мы жили во дворце Царского Села – в напряжении, горечи и слабой надежде. Чтобы не сойти с ума и как-то отвлечься, мы решили разбить огород в парке и заняться простым физическим трудом. Но что бы мы ни делали, отвлечься от своего положения мы не могли, грозная тень будущего витала над нами…

Однажды, я поймала бабочку, а когда разжала руку, она была мертва, проходившая мимо Татьяна сказала мне с упреком:

– Анастасия, можно ли лишать жизни живое существо? Посмотри, она была полна надежд и красоты, а ты ее убила…

Я не выдержала и со слезами побежала в глубь парка. Упав на землю, я плакала и молилась, чтобы все с нами было хорошо, чтобы мы уехали куда-нибудь и зажили бы там большой дружной семьей, как всегда. Я отчаянно молилась, и просила Бога, и верила, что моя страстная молитва поможет осуществиться этим просьбам.

Разговоры между отцом и матерью были тревожными. Часто упоминались фамилии Керенского, Милюкова, позже к ним присоединилось слово «большевики». Так называлась партия, которая стремилась установить в России беспорядки и хаос. При упоминании о большевиках отец хмурился. А лицо матери выражало гнев и презрение.

Дальнейшие события в моей голове путаются, наверное, от того, что удары судьбы сыпались один за другим, и психика в какой-то момент устала справляться с ними, выставила защитный барьер, уничтожив все неприятные моменты, залив их беспамятством, как случайно опрокинутые чернила заливают белый лист бумаги.

При слове «Тобольск» встает серая пустота, дыра, изъеденная болью и страхом за родных.

Отец часто говорил, что вокруг ложь, предательство и обман. И если бы люди, окружавшие нас, вели себя по-другому, мы бы не оказались в том положении, в каком находились сейчас.

Теперь я понимаю, что мама и папа щадили нас, детей, не позволяя панике или страху окончательно завладеть нашими душами. Конечно, нам было страшно. Тревожно и неуютно. Конечно, мы понимали многое, но не все. Родители осознавали тяжесть нашего положения намного больше, но их задача была оберегать нас. Теперь я могу понять: как же им приходилось тяжело! Невыносимо тяжело! И папа, и мама были людьми чуткими, страдающими, бесконечно переживающими за нас, детей. Семья была центром жизни наших родителей. И горькая ирония судьбы состояла в том, что они стояли во главе огромной империи.

Управлять Россией могли Иоанн Грозный, Петр I, Екатерина Великая, мой дедушка Александр III. Волевые, сильные личности, даже порой жестокие. Мой отец и сам понимал, что роль помазанника Божьего не для него, и с охотой уступил бы трон более достойному преемнику. Но судьба и история распорядились именно так.

Конечно, я не должна говорить таких слов о своем любимом отце, но последующие события показали, что милый папа с его мягким характером оказался в паутине лжи и предательства. Его доброта в конце концов и погубила и его, и всю нашу семью…

Во время ссылки отец с матерью беседовали между собой о причинах, которые привели к бедственному положению. Разговоры были тревожными. Как сдерживалась моя матушка – я до сих порне понимаю. Но, видимо, Бог, если посылает испытания, посылает и силы. Моя мама, которая часто плакала во дворце и была подвержена смене настроения, вдруг проявила большую твердость духа. Более того, она укрепляла отца, до конца выполняя свой долг жены и матери.

Их разговоры я помню обрывками, я ведь была так юна и не всегда до конца понимала смысл услышанного.

– Все было продумано, – часто говорил отец. – О, это настоящие предатели и дьяволы. Как я теперь понимаю, был разработан план, и я попал в расставленную мне ловушку, сам того не подозревая. – Отец тяжело дышал. Видимо, возвращаться к тем событиям для него было не просто мучительно, а больно. – Как я не догадался, что этот поезд уже отправлялся прямиком в ад? Я поверил, что той дорогой ехать опасно, и согласился изменить путь. О, если бы я знал, к чему это приведет! – Наступила пауза. По щеке отца сползла слеза. Он быстро вытер ее. – Все эти трусливые, продажные генералы, которые без зазрения совести нарушили присягу, пошли против офицерской чести и совести… Как я мог угодить в расставленную ловушку?

– Если бы был наш Друг… – тихо и печально сказала мама. – Он бы не попустительствовал нашим врагам. Его молитва рассеяла бы мрак, что сгущался над нами.

О Распутине мама говорила часто – с оттенком бесконечной грусти. Мне кажется, она не воспринимала его мертвым, он был для нее по-прежнему живой. Один раз я слышала, как она тихо сказала:

– Ну что, Григорий, видишь в каком мы невыносимом положении? Помолись за нас, раб Божий, наши молитвы уже не доходят до Бога. Как нам не хватает тебя! Твоей твердости, разумения, веры истинной. А Алексеюшке без тебя плохо… – Дальше мама начала молиться, тихо, страстно, убежденно.

– Григория уже нет, – сказал отец, как мне показалось, с оттенком тихой досады. – Аликс, он ушел.

– Да-да, я понимаю. Но сердцем я еще в тех днях беспечальных.

– Аликс, милая, будем тверды и укрепимся в вере. Думаю, наш друг хотел бы от нас того же самого.

Будущее тревожило родителей. Еще один разговор мамы и папы врезался мне в память.

– Аликс, это конец, они не отпустят нас, – сказал отец печально. – Свою добычу дьявол обычно держит крепко. Я готов принять любой конец, но что будет с вами: с тобой и детьми? Вот этого я не могу пережить…

Мама всхлипнула, но не расплакалась.

– Ники, будь тверд до конца. Господь не оставит нас, мы должны быть сильными, мы не только люди со своими слабостями и горестями, мы – самодержцы Российские, помазанные на престол самим Господом Богом. Будем же достойны своей участи, уготованной нам свыше.

Никогда раньше я не слышала от матери таких слов. Напротив, она иногда, еще во дворце, говорила отцу, что хорошо бы все бросить и зажить спокойной жизнью простых обывателей. И вспоминала при этом Англию, ее зеленые лужайки и тихую спокойную жизнь на природе. Такие разговоры отцу не нравились, и он старался переводить тему. В прошлой жизни я слышала это не так уж часто, самые важные вопросы отец с матерью обсуждали все-таки наедине, а не при нас, детях, или посторонних. Но все-таки по отдельным словам и репликам можно было понять, что эти разговоры происходили регулярно. Но в те дни, напротив, мама ни разу не вспомнила о своем желании. Ее твердость восхищала и поражала.

– Да, конечно, Аликс, я все понимаю, – в голосе отца слышалась бесконечная грусть. – Благодарю тебя за все, моя дорогая. Благодаря тебе моя жизнь обрела подлинное счастье…

Обстановка становилась тревожней, разговоры – тяжелей. Предательство родственников – кузена Георга и дяди Вилли – ошеломило отца.

Теперь я вспоминаю свои смутные разрозненные ощущения того времени. Наверное, это можно сравнить с мученичеством и страстями, которые выпали на долю первых христиан. В любой момент их могли выследить, донести, схватить и бросить на съеденье львам. Они молились тайно, в темноте. Мы напоминали таких христиан, чья участь была неопределенна и полна случайностей. Но и свет веры был силен.

Мы были мучениками, отданными на заклание. В любой момент мы могли быть подвергнутыми поруганию, насилию, смерти. И это существование между жизнью и смертью тяготило нас, но вместе с тем – поднимало, возвышало над бренными страстями нашего мира, полного скорбей и печалей.

Весь наш скорбный путь я помню лишь блеклыми штрихами. Память была ко мне милосердна, опустив самые страшные и ужасающие подробности. Помню названия. Тобольск, Екатеринбург. Дом, приятный, чистый. Столовая с окнами в садик и на город, просторная зала с аркою… И дальше все, провал.

А затем я очнулась на столе, опутанная трубками. И по этим трубкам текла кровь…

Часть третья

Лабиринт прекрасной Ариадны

Москва. Наши дни

В поисках следов двоюродной бабушки Ариадны Федоровны Бориславской Маша все время натыкалась на глухую стену молчания. Это ее беспокоило и тревожило. Ей, выросшей в эпоху Интернета и всевозможных гаджетов, казалось просто нелепым, что она никак не может наткнуться хоть на какую-то ниточку, которая выведет ее на правильный путь.

Куда исчезла Ариадна Бориславская в конце двадцатых? Человек – не иголка в стоге сена, он оставляет после себя следы – вещественные, зримые. Ариадна Федоровна жила, любила, работала в Москве и в Петербурге, а потом – растворилась бесследно. Что произошло? Может быть, в один прекрасный момент она взяла билет на поезд и уехала куда глаза глядят? Но в то время уехать из страны было практически нереально. Нужно было получить разрешение на самом верху.

Маша искала след своей родственницы отчаянно, с неумирающей надеждой. Ей казалось, что если она узнает биографию Ариадны, все встанет на свои места – и в ее жизни тоже. Словно это было той самой нитью Ариадны, которая могла ее вывести из лабиринта ненужных чувств, пустых людей и излишнего самокопания.

В семье Бориславских было две дочери – Ариадна и Зинаида. Родители умерли в восемнадцатом году, и сестры остались совсем одни. Зинаида – прабабка Маши – погибла в годы Великой Отечественной войны. У нее осталась единственная дочь – Вера, бабушка Маши, – добрейшая женщина, выпекавшая изумительные пирожки и кексы. Бабушка Вера умерла, когда Маше исполнилось шесть лет. Светлана Николаевна, Машина мама, была женщиной властной, решительной, Маша помнила, как бабушка Вера называла ее – «атаман в юбке».

«В нашем роду которое поколение рождаются только девочки, – говорила Светлана Николаевна. – Традиция семейная такая, не иначе».

О существовании Ариадны Бориславской Маша узнала, когда ей было четырнадцать. На книжной полке она нашла папку со старыми фотографиями, в которой и обнаружила снимок Ариадны с несколькими ее письмами – родным и подруге Наташе Р. Она спросила об Ариадне мать, и та сказала, что, по словам бабушки Веры, после 1928 года об ее тетке не было никаких данных. Уехала она или попала под каток репрессивной машины – никто не знает. Может быть, бежала от какой-то опасности и поэтому не посвятила родных в свои планы? И уже тогда Маша решила, что обязана найти следы своей родственницы, узнать, что с ней сталось, восстановить родовое древо.

А год назад Маша даже взяла фамилию Бориславская, так ощущая себя ближе к загадочной Ариадне Бориславской, затерявшейся в лабиринте пространства и времени.

Может быть, Ариадна эмигрировала в Париж? Туда бежали многие русские дворяне – растерянные, талантливые, с прекрасным знанием языка. Во всех гимназиях преподавали французский язык. Все жили с чувством Франции в крови. Парижские моды, фиалки, грассирование, изящество – идеал, до которого старались дотянуться. Парижская эмиграция для русских после Октябрьской революции была явлением закономерным. Во Франции русские пытались найти себе достойное применение, но получалось это не у всех. Смогла ли ужиться в этой среде Ариадна Бориславская?

Или она обосновалась в США? Наиболее предприимчивые уехали в Америку. Страну неограниченных возможностей, как представлялось в то время. Страну, где можно было обрести и потерять свой миллион за один день. Это не Париж, где время остановилось, застыло, как муха в янтаре…

Маша верила, что если она приложит как можно больше усилий, след обязательно отыщется. Ведь встретила же она Виктора Степановича, дед которого работал вместе с Ариадной в институте Богданова. Значит, найдется и еще кто-нибудь, кто прольет свет на эту загадку.

Матери о своих изысканиях Маша не говорила, та сочла бы ее попытки найти прабабку слишком экзальтированными. Маме были чужды эмоции и сентиментальность.

О поисках знал Вадим, но и то Маша никогда не говорила ему, как это для нее важно на самом деле.

То, что Вадим вдруг ей позвонил, стало полной неожиданностью. Голос Вадима по телефону был тихим и усталым, как будто Вадим болен. Маша даже не сразу его узнала.

– Вадим, ты?

– Да. Маша, я нашел кое-что об Ариадне Бориславской.

Маша не поверила своим ушам.

– Что ты сказал? Повтори, пожалуйста.

– Ты прекрасно слышала! – раздраженно откликнулся он. – Я дважды не повторяю.

По этой напыщенной интонации Маша окончательно узнала Вадима, и ей стало смешно.

– А сведения достоверные?

– Узнаю коллегу-историка, – усмехнулся он. – Конечно, достоверные.

– А ты где? – осторожно спросила Маша.

– В Москве, – после паузы ответил Вадим.

– Давай встретимся, и ты мне все расскажешь.

Легкая заминка.

– Хорошо. Предложение принимается. Только учти, я ненадолго. Дела.

– Понимаю. Не беспокойся, я тебя не задержу. Сама вся в делах. Новую статью готовлю.

– Куда?

Вадим ревностно относился к ее работе и статьям. Маша иногда думала, что он подсчитывает: сколько опубликовано у него и сколько – у нее.

– Э… в один сборник. Расскажу при встрече.

– Ладно, давай в кафе «Шоколадница» около метро «Третьяковская».

– Идет.

Повесив трубку, Маша посмотрела на себя в зеркало. Она бы ни за что не стала встречаться с Вадимом, если бы не страстное желание узнать об Ариадне. После того как он с ней поступил, Маша не хотела его видеть вовсе.

– Придется потерпеть, – сказала она вслух. – Ничего не поделаешь…

Войдя в кафе, Маша почувствовала легкий укол в сердце. Они несколько раз встречались здесь, проводили свидания. Неужели у Вадима такая короткая память и он этого не помнит, раз назначил встречу здесь? Или он специально?

Маша постаралась придать себе беспечный вид, словно все, что касается Вадима и их прошлого, осталось позади и ее нисколечко не волнует.

Вадим уже сидел за столиком, уткнувшись в смартфон.

– Привет!

Он привстал и кивнул ей.

– Здравствуй, Маша. Хорошо выглядишь!

– Спасибо. Ты тоже.

Хотя, глядя на Вадима, сказать так было трудно. Под глазами у него залегли тени, лоб прорезала вертикальная морщинка.

Подошел официант, Маша заказала себе латте и спросила Вадима нейтральным тоном:

– Как прошла конференция?

– Хорошо, – ответил он, не поднимая глаз.

– У тебя все в порядке? Я волновалась, ты ни разу не позвонил мне из Парижа.

Маша решила сразу прояснить этот вопрос.

– Был очень занят, – хмуро бросил Вадим и наконец посмотрел ей в глаза. – Послушай, Маша, мы с тобой пока временно разъедемся. Ты живи до конца месяца в квартире, раз она оплачена. А дальше – смотри сама. Если хочешь – снимай. Я в ближайшее время приеду за вещами.

Она кивнула, стараясь быть невозмутимой.

– Так что там с моей прабабушкой?

– Кажется, ее след отыскался. Возможно, не напрасно ты носилась с ней как с писаной торбой.

Эту шпильку Маша решила пропустить мимо ушей ради главного – той информации, из-за которой она сюда и явилась. Если вступить в пререкания с Вадимом, дело, чего доброго, закончится ссорой, и она ничего не узнает.

– С писаной, не писаной. Я же все-таки историк, дотошность здесь не повредит.

Вадим хмыкнул, и Маша стиснула зубы.

«Только не нервничать! – уговаривала она себя. – Только не реагировать на его слова. Маша, ты же благоразумная девушка!»

Принесли латте, Маша сделала глоток. Запах кофе и вкус теплого молока немного успокоили.

– Так вот, слушай, – сказал Вадим. – Все произошло довольно спонтанно, я и сам не ожидал. В Париже я познакомился с одним ученым. Ее зовут Жозефина. – Он вновь отвел глаза. – Мы разговорились. Активная научная дискуссия продолжилась… – Вадим замялся, но все-таки решился сказать, – продолжилась у нее дома. В русских традициях кухонных посиделок.

– Французы, очевидно, нас хорошо копируют, – заметила Маша с невинным видом.

Вадим бросил на нее подозрительный взгляд и продолжил:

– С самого начала Жозефина сообщила, что у нее есть русские корни. Ее прабабка эмигрировала из России после революции, вышла замуж за ее прадеда и благополучно осела на французской земле. Жозефина сказала, что всегда чувствовала в себе тягу ко всему русскому…

– А чем она занимается? Тоже историк, как и мы?

Вадим бросил на нее еще один подозрительный взгляд но Маша лишь безмятежно улыбнулась.

– Скажем так, она изучает русскую историю. В разных аспектах. Но это к делу не относится.

– Естественно!

– Если ты будешь меня перебивать, то я ничего не расскажу, – мрачно заметил Вадим. – Ты меня просто отвлекаешь своей болтовней.

– Все, молчу, молчу. Нема как рыба.

– Так вот, когда я был у Жозефины, она показала мне письма и тетрадь своей прабабушки – Веры Шуазье, что-то вроде дневника. Она читала мне выборочно отрывки. И один отрывок привлек мое внимание. Прабабушка Жозефины писала, что познакомилась с одной страдалицей, прибывшей из России. Она назвала ее Ариадна Б. Судя по описаниям, это твоя прабабушка. Вера Шуазье предложила ей пожить у нее.

Маша слушала, затаив дыхание.

– Я сфотографировал дневник для тебя и записал на флешку. Вот. – Вадим достал из портфеля флешку и передал Маше. – Дарю.

– Спасибо. Значит, Ариадна Федоровна все-таки была в Париже! – Маша не верила в такую невероятную удачу.

– Да, ты все прочтешь.

– А как Жозефина отнеслась к тому, что ты сделал для меня фотокопии? – не удержалась Маша.

Вадим покраснел.

– Я сказал, что это нужно одной моей знакомой, которая разыскивает Ариадну Бориславскую. Она не возражала. – Он бросил взгляд на часы. – Мне пора.

– Да-да, я тоже спешу. – Маша первой встала из-за стола. – Спасибо за информацию. Это для меня очень важно.

– Я это помню.

Вадим явственно смутился, но, гордо подняв подбородок, проговорил:

– Кстати, я, возможно, в скором времени перееду во Францию – работать.

– И в этом тебе поможет Жозефина? – поинтересовалась Маша.

– Возможно, – ответил он после недолгой паузы.

Маша посмотрела на него внимательней. Под ее взглядом он даже как-то съежился и словно стал меньше ростом. И в эту самую минуту к Маше пришло прозрение. Она увидела Вадима таким, каким он был всегда, просто раньше она в нем этого не замечала, так как смотрела влюбленными глазами. Она увидела его мелочность, придирчивость, бешеное честолюбие и карьеризм. Он всегда ревновал к Машиным успехам и хотел быть впереди. И когда на горизонте замаячила возможность сделать карьеру во Франции, выйти на другой уровень – он ухватился за это. Наверное, Маша для него теперь – ступенька вниз. Поэтому он и отрекся от нее, мысленно видя себя в будущем профессором Сорбонны. Что ж, по-своему он честен: Вадим выстраивал себе карьеру в будущем, оставляя ее, Машу, за чертой прошлого.

– Да, кстати, мою статью берут в один заграничный журнал, – с улыбкой сказала Маша, прежде чем уйти. – Он входит в систему скопус. Но все подробности потом.

Вадим нахмурился. Опубликоваться в зарубежном издании было его большой мечтой.

– Поздравляю! – буркнул он.

– Спасибо. Пока.

Маша не вышла, а буквально выпорхнула из кафе, очень довольная собой. Похоже, она утерла нос Вадиму. Он ожидал, что она будет морально раздавлена, потеряна и удручена. Вместо этого увидел успешную молодую женщину, полную сил, прекрасно живущую и без него.

«Психологи правы, – подумала Маша. – Ничто не вводит мужиков в ступор так, как факт, что по тебе не сохнут и не тоскуют, а перешагнули через тебя и пошли дальше своей дорогой».

Настроение улучшилось, хотелось улыбаться, чего в последнее время она за собой не замечала. Внезапно в голову пришла одна мысль. В сумке у нее лежал ноутбук. Можно было не торопиться домой, а изучить материал, который привез Вадим, немедленно, устроившись в каком-нибудь кафе. Симпатичное кафе нашлось неподалеку. Уютный диванчик в углу предлагал расположиться на нем и спокойно заняться своими делами.

Маша села за столик, заказала зеленый чай и десерт и достала ноутбук. Включила его, вставила флешку. И принялась за чтение.

Париж. 1928 год

Серж уехал, мне было тоскливо и грустно. Надин с утра капризничала и не хотела есть кашу, когда же я назвала ее маленькой упрямицей, расплакалась. Потом расплакалась и я. Я прекрасно понимаю, что в воспитании ребенка мне не хватает твердости. Я слишком мягка, и, кажется, это уже приносит свои неблагоприятные плоды. У Надин может развиться чувство своеволия и безнаказанности.

Правда, через несколько минут я пришла к ней в комнату, поцеловала, дала яблоко и сказала, что кашу надо все-таки съесть, это сделает ее крепкой и сильной, и она сможет поехать с нами на лето к морю.

Надин сидела нахмуренная, потом взяла яблоко и прижалась ко мне.

– Мамочка, я съем кашу, только не сердись. – И вновь расплакалась.

Расплакалась вместе с ней и я. Зачем я мучаю ребенка? Если не хочет, пусть не ест. Боже, как мне не хватает матушкиных советов! Уж она-то бы направила меня на путь истинный. Но мамы с папой больше нет, и я до сих пор не могу в это поверить…

Ближе к вечеру я почувствовала странное беспокойство, словно что-то должно произойти. Я не могла оставаться дома, мне хотелось пройтись по городу. Я оставила Надин с няней и вышла на улицу.

Стоял май – беспокойный месяц. В мае меня всегда охватывала странная тоска, может быть, потому что в мае я чуть не погибла в детстве и эти переживания накладывались на подсознание? Мне было лет семь, май выдался очень теплый, мы купались, и я едва не утонула.

В мае я часто плакала без причины, много бродила по улицам, сторонилась людей – мне хотелось побыть одной. А на этот раз, наоборот, меня охватило желание побыть среди людей, шума, с кем-нибудь пообщаться, отвлечься от своих мыслей… От грустных мыслей об умерших родителях, о друзьях и родственниках, оставшихся в России…

Я вышла на рю Пигаль и решила зайти в кафе. В кафе было многолюдно, все столики оказались заняты. Я хотела было уйти, но заметила, что за угловым столиком сидит одна девушка. Я подошла к ней, спросила, свободно ли место. Девушка посмотрела на меня и сказала на чистейшем русском языке:

– Да, свободно. Я рада встретить свою соотечественницу.

И как она угадала? Я села напротив и, в свою очередь, посмотрела на нее. Она была хорошо одета, я бы сказала, изысканно, молодая – лет двадцать пять – двадцать шесть, около правого глаза родинка, глаза большие, бездонные.

– Как давно вы в Париже? – спросила я.

– Недавно приехала. – И она замолчала, видимо, не желая распространяться на эту тему. Но после затянувшейся паузы спросила: – А вы?

– Я живу здесь. Эмигрировала из большевистской России в восемнадцатом году, вышла замуж за француза.

Легкая улыбка скользнула по ее губам.

– Стало быть, у вас все хорошо? Жизнь налажена, и катастроф, как в России, не предвидится?

Я смутилась.

– Слава богу, не жалуюсь. У меня растет чудесная дочка. Ей пять лет. Замечательный муж. Вот только мои родители… Они погибли. Там.

Лицо моей собеседницы посуровело, она нахмурилась и погрузилась в свои мысли.

Подошел официант. Я сделала заказ, и он удалился.

– В вашей жизни тоже много утрат? – сочувственно спросила я.

– Моя биография так трагична, что я не хотела бы распространяться об этом, – проговорила девушка. – Есть вещи, о которых лучше забыть и не возвращаться к ним. Надеюсь, вы меня простите.

– Конечно, – поспешно сказала я. – Вы позволите узнать ваше имя?

– Ариадна.

– Красивое имя. В детстве я очень любила миф о Тесее и Ариадне. Переживала за Тесея, все хотелось, чтобы он скорее выбрался из лабиринта, а не оставался там с этим ужасным Минотавром. У меня была чудесная книжка с картинками, которые я любила разглядывать, мне ее подарила мама… – Я замолчала, на меня нахлынули воспоминания – жгучие, болезненные.

– Сейчас мы все в одном большом лабиринте, – тихо сказала моя новая знакомая. – И как оттуда выбраться – никто не знает. Страшный кровавый лабиринт, и нет никаких нитей Ариадны.

– Может быть, они все-таки есть? – робко возразила я.

Мои слова возымели странное действие. Ариадна рассмеялась, ее глаза заблестели.

– Может быть…

Официант принес салат и мясо кролика, тушенное с травами. Перед Ариадной стояла только чашка кофе, и я заметила, как она посмотрела на еду и быстро отвела взгляд.

– Позвольте мне угостить вас ужином.

– О нет, я совершенно не хочу есть, – торопливо сказала она.

Но я настаивала, и Ариадна согласилась. Вскоре ей тоже принесли мясо и салат. Мы ели в молчании. Я заказала бутылку вина, но голоса в кафе становились все громче, гвалт, смех заглушали голоса.

– Давайте выйдем на улицу, – предложила я. – Я знаю одно замечательное место, где мы можем посидеть, и нам никто не помешает. Или вы торопитесь домой?

– Нет, не тороплюсь, нисколечко.

Мы вышли на улицу. Теплый майский воздух после прокуренного помещения показался райским ветерком. Я взяла с собой бутылку вина и тайком прихватила бокалы. Мы свернули в маленький сквер и сели на парапет.

– Какая дивная ночь! – пробормотала Ариадна. – Боже! Звездное небо! Я уже сто лет не смотрела на небо. Вернее, смотрела, но не замечала.

Небо действительно было роскошное: с крупными звездами, как мягкий бархат. Мы сидели на парапете и пили вино, которое было таким вкусным, что казалось, я не пила ничего подобного. Или к этому располагала романтическая обстановка? Все представлялось возвышенным и замечательным…

Мы сидели и большей частью молчали, иногда обменивались ничего не значащими репликами. Потом Ариадна рассказала мне о женихе, которого убили во время штурма Зимнего. Она мучилась от того, что не любила его, и казнила себя за это.

У меня вдруг возникло странное ощущение, что мы не в Париже, а все еще в России. Дома. Сидим и болтаем, как две подружки. И вся жизнь у нас впереди.

– Вы надолго во Франции? Приехали насовсем?

Ариадна задумчиво посмотрела на меня. О, какие огромные печальные глаза у нее были!

– Не знаю, – ответила она. – Я хотела бы здесь остаться, но не знаю, получится ли…

– Почему же не получится? – заговорила я торопливо. – Я помогу вам устроиться. Помогу найти работу, недорогое жилье…

Почему-то мне очень хотелось, чтобы Ариадна осталась. Мы могли бы стать подругами, ходили бы вместе в театры, кафе, синема. Все-таки я здесь была довольно одинока…

– Не в этом дело. У меня есть дела, – туманно сказала Ариадна. – И я непременно должна их завершить.

Мне ужасно хотелось спросить, что за дела, но я боялась показаться навязчивой.

– К сожалению, я не могу рассказать подробности, это не мой секрет, – предупредила мои вопросы Ариадна.

– Да-да, конечно, – сказала я несколько раздосадованно. – Значит, вы не можете остаться во Франции? Или все-таки передумаете?

Она задумчиво смотрела на меня.

– Вряд ли у меня есть выбор. Простите, вы так добры. Но…

– Это ваша жизнь, – сказала я несколько сухо. – Вам решать, я всего лишь сторонний наблюдатель.

– Я рада, что вы меня понимаете. Расскажите о себе.

Я растерялась от неожиданной смены темы.

– Да, собственно, рассказывать нечего. Приехала во Францию я после смерти родителей. Была совсем одна. Пошла работать в шляпный магазин, там меня увидел Франсуа, мы поженились, родилась дочка. Ей пять лет. Кажется, я вам уже об этом говорила. Собственно говоря, все… Может быть, на старости стану писать мемуары о России, – пошутила я.

Но правда состояла в том, что мне ужасно не хотелось возвращаться в свое детство и юность. Я сознательно запретила себе думать об всем, что осталось на родине. Это было болезненно. После воспоминаний мне всегда хотелось плакать, и я долго не могла успокоиться. Но я не хотела волновать мужа и дочку, поэтому запретила себе думать о прошлом. Прошлое для меня все равно что умерло. Может быть, когда-нибудь я дам себе волю, и моя память начнет развертывать длинный свиток… Но не сейчас.

– Я вас понимаю, – задумчиво сказала Ариадна. – Вам просто многое не хочется вспоминать. Я угадала?

Я закусила губу.

– Да. Это ужасно – вспоминать о голоде, смерти родителей, трупах на улицах, о том, как…

Ариадна положила свою руку на мою.

– Не надо. Я все понимаю. Скажите, а у вас было такое чувство, что вы прошли мимо чего-то огромного и значительного, того, что могло бы полностью перевернуть вашу жизнь? – неожиданно спросила она. – Но тогда вы еще в полной мере это не осознавали, не понимали, насколько это было значимое. А сейчас вас мучает сожаление о несбывшемся, о том, что могло быть.

– Нет. Такого не было.

Ариадна помолчала какое-то время и тихо проговорила:

– У меня – было. Его убили. Он был поэт, и поэт замечательный…

Меня, конечно, разбирало любопытство: кто он, но я понимала, что не могу задавать такие вопросы, это было бы слишком неделикатно.

Я предложила Ариадне пожить у меня, пока муж в командировке, заверила, что она меня ничуть не стеснит, что я буду рада помочь своей соотечественнице.

– Что ж! Может быть, так будет и лучше… – ответила она.

Мы зашли в отель, в котором она остановилась, – отель находился неподалеку от сквера, где мы распивали вино, забрали ее вещи – небольшой чемодан, в котором умещалась вся поклажа Ариадны, и поехали ко мне.

Я была взволнована, я надеялась, что смогу уговорить свою новую знакомую остаться во Франции, что мы подружимся и мне будет не так тоскливо.

Няня очень удивилась, когда я вернулась домой не одна, но ничего не сказала, просто с любопытством уставилась на гостью. Мне это не понравилось, и я отослала ее, а сама провела Ариадну в гостевую – светлую просторную комнату, выходившую окнами во двор.

Она стояла посередине комнаты с чемоданом в руке, и мне показалось, что она такая несчастная и измученная, что от жалости у меня защемило сердце.

«Сколько же ей пришлось вынести за все это время? – мелькнуло у меня в голове. – Бедная Ариадна, и бедные все мы, хлебнувшие горя в период жесточайшей катастрофы, которая случилась у нас на родине».

Я невольно поддалась порыву и обняла Ариадну за плечи.

– Все будет хорошо, вот увидите! – воскликнула я.

– Сомневаюсь, – тихо сказала Ариадна – Хотя возможно все. И счастливый конец пока никто не отменял.

Она говорила загадками, я ее не понимала, она поднимала во мне волну жгучего интереса. Было очевидно, что у нее на душе какая-то тайна. И эта тайна преследует ее, не дает покоя…

– Я оставляю вас, отдыхайте. Приятных снов! – пожелала я.

– Спасибо. Вы очень добры.

Когда я минут через двадцать вернулась к двери – я хотела спросить, как она и не нужно ли ей чего-нибудь, – то услышала сдавленные рыдания и не решилась нарушить уединение моей загадочной гостьи.

Наутро Ариадна выглядела спокойной и отдохнувшей.

– Как спалось? – спросила я.

– Замечательно. Давно я так безмятежно не отдыхала, – улыбнулась она. – Спасибо вам.

– Сейчас будем завтракать. Кофе, джем, булочки с маслом, яйца, ветчина.

– О, прямо королевский завтрак!

Она тут же осеклась, а я поняла, какая бездна пролегла между нами, жителями Европы, и теми, кто живет в России. Мне повезло, я не застала голодные годы.

Служанка принесла нам завтрак и удалилась. Я налила Ариадне кофе из серебряного кофейника и спросила:

– Вы пьете с молоком?

– Когда-то я очень любила кофе с молоком. Когда-то у нас было все, – мрачно сказала она. – А сейчас…

– Все наладится, – бодро сказала я, стараясь внушить ей оптимизм, хотя понимала, что это неоправданно и не к месту. Это было все равно, что шутить перед смертельно больным и уверять его, что все в порядке, тогда как он сам предчувствует другое и полон тревожных опасений.

Ариадна словно подслушала мои мысли.

– Простите. Я не так радужно смотрю в будущее. У меня иное понимание ситуации и того, что происходит… – Она запнулась. Я была уверена, что она скажет – «у нас в России» или что-то в этом роде. Но Ариадна выдала совсем другое: – Происходит в мире. Мы вступаем в очень тревожную полосу…

Я удивилась. Мне, наоборот, казалось, что Европа сейчас выздоравливает после тяжелых потрясений – после войны и последующих событий. Я смотрела вперед с оптимизмом, потому что у меня подрастала дочь и мне хотелось для нее безоблачного будущего, не омраченного катастрофами. И мне думалось, что для этого есть все предпосылки.

– Я далека от политики, – пробормотала я. – Честно говоря, она меня никогда не увлекала, но мне кажется, мы все поумнели. Народы устали от войн, война и революции стали всем нам хорошим уроком, вряд ли еще кто-то захочет повторения. Для этого нужно быть настоящим безумцем, а сейчас, думаю, таких не осталось.

– Вы ошибаетесь, – возразила Ариадна. – Безумцев в нашем мире полным-полно. Никто и ничто не остановит человека, который захочет перекроить карту Европы. Время от времени появляется лидер, подгоняющий нацию вперед, к новым войнам и новым территориям. Так было всегда. Вспомните Тамерлана, Чингис-хана, Наполеона… Безумие охватывает целые континенты. Народы, словно повинуясь неведомому импульсу, идут вперед, сминая все на своем пути…

– Но это же было в варварские времена, – заметила я. – Наполеон – это, конечно, особый случай. Дикий корсиканец, возомнивший себя великим полководцем и императором вновь созданной империи. Но сейчас мы шагнули далеко вперед, просвещение, технический прогресс – разве это не является свидетельством того, что все-таки человечество умнеет?

– Ничуть! – покачала головой Ариадна. – Главным остается совсем другое. Всем управляет генетика. Кровь. – И она резко замолчала.

– Как интересно! – воскликнула я. – Никогда не думала на эту тему… Почему кровь?

Возникла пауза. Мне показалось, что Ариадна пожалела о своих словах.

– Мне сложно объяснить, – все-таки проговорила она. – Наверное, это и не нужно. Это трудная научная область…

– Вы занимаетесь наукой? – удивилась я.

И снова – пауза. Я ощутила неловкость.

– Простите. Наверное, я вторгаюсь не на свою территорию. Ради бога, извините…

– Ничего, – слабо улыбнулась Ариадна, она не намеревалась продолжать разговор и сидела в глубокой задумчивости.

– Кофе остывает, – напомнила я.

– Ах да! – Она отпила пару глотков и посмотрела на меня. – Могу я попросить вас об одной услуге?

– Конечно, но, может быть, мы сначала закончим завтракать?

Ариадна широко улыбнулась.

– Непременно! Булочки пахнут просто замечательно! И кофе – изумительный…

После того как мы позавтракали, Ариадна сказала:

– Где мы можем спокойно поговорить? – И, увидев мое легкое замешательство, пояснила: – Там, где нам никто не помешает.

– Я сейчас одна, поэтому нам никто не может помешать. Моя дочка спит, няня с ней. Служанка на кухне.

– Хорошо. – Ариадна прикрыла на секунду глаза, а потом снова открыла их и, казалось, заглянула мне в самую душу. – Дело в том, что мне очень нужна помощь, а я не знаю, к кому здесь обратиться. Я должна уехать в Африку, нужен новый паспорт, я не могу уехать под своим именем.

– Вас разыскивают? Что-то случилось?

На секунду у меня мелькнула мысль, что Ариадна совершила какое-то страшное преступление в Советской России и поэтому скрывается, но я тут же прогнала эту мысль. Ариадна не была похожа на преступницу. Она просто человек, который скрывает какую-то тайну.

– Это долго и сложно объяснять. Скажем так, это конфликт с существующим режимом. Это ни в коем случае не криминал или что-то в этом роде. Не подумайте, ради бога, что я мошенница или авантюристка…

– Я так и не думаю, – заверила я.

– Я рада, спасибо за доверие. Было бы немыслимо, если бы меня считали… – Ариадна замолчала.

– Вы можете располагать мною, – пообещала я. – Все, что от меня зависит, я сделаю. Не сомневайтесь.

– Благодарю. Итак, мне нужен новый паспорт и… немного денег. Я верну вам, как только смогу!

Я задумалась. У меня не было ни сомнений, ни колебаний. Я, обычно такая осторожная и недоверчивая, сразу решила помочь новой знакомой. Но было что-то в ее глазах… В этих огромных темно-голубых глазах. Такие глаза, наверное, бывают только у ангелов. Человек с такими глазами не может лгать.

– Когда вам нужен паспорт?

– Как можно скорее.

Мне было очень любопытно: почему Африка? Но я понимала, что такие вопросы задавать не имею права. Это личная тайна Ариадны. Если она захочет, то поделится со мной… Но мне почему-то думалось, что эта тайна не из тех, которыми делятся.

– Я постараюсь, – пообещала я. – У моего мужа есть знакомые со связями. Весьма влиятельные люди. Его, правда, сейчас нет, но думаю, что если к ним обращусь я, то мою просьбу не оставят без внимания.

– Еще раз благодарю, – проговорила Ариадна.

– Но я пока еще ничего не сделала, – запротестовала я. – Вот когда сделаю…

Ариадна улыбнулась. О, если бы я могла описать, какая у нее была замечательная улыбка! Как будто бы солнце озаряло блеском водную гладь. Я помню, как в детстве наблюдала игру солнечного света и водных бликов на реке… От улыбки Ариадны так же теплело на душе.

Все устроилось на удивление быстро. Меня спросили: надежный ли человек, ради которого я старалась. Я заверила друзей мужа, что ручаюсь за эту женщину, что она моя дальняя родственница. И через несколько дней паспорт был готов. Но я не представляла, как расстанусь с Ариадной. За эти дни мы очень подружились. Вместе ходили гулять в Булонский лес, в Люксембургский сад, бродили по Парижу, заходили в кафе, и я угощала Ариадну булочками и кофе. Мы сидели на берегу Сены, смеясь, рассказывали о своем детстве и юности. Мне впервые было не больно вспоминать прошлое. Ведь в нем было столько хорошего!

Я обратила внимание, что Ариадна обрывала свои воспоминания, когда они подступали к событиям октября семнадцатого года. Это была линия, за которую она не заглядывала. Она упомянула, что мать с отцом умерли в восемнадцатом году, а еще у нее была тетушка, которая Ариадну очень любила, но тетушка тоже недавно скончалась. В одной из реплик прозвучало, что многие ее родные погибли во время стихийных событий семнадцатого года, последующей Гражданской войны и разрухи. Но это была та бездна, куда Ариадна запрещала себе заглядывать. В России у нее осталась родная сестра, и было заметно, что Ариадна очень о ней переживает.

Как я поняла, Ариадна была ученым, биологом, занималась интересными исследованиями, правда, конкретно она мне о своей работе не рассказывала. А я не спрашивала. Но как же отрадны были те далекие воспоминания! Как много общего было у нас. Прогулки на природе, летние поездки в Крым и Ниццу, гимназия, любимые учительницы и противные классные дамы. Первые подруги и робкие влюбленности в кузенов и приятелей кузенов. Весь этот забытый, но незабвенный мир встал передо мной. И что-то подсказывало мне, что вряд ли я снова погружусь в такие подробные воспоминания. Передо мной вставало прошлое, дорогие лица умерших родных и знакомых.

В последний день, накануне отъезда Ариадны, мы гуляли в Люксембургском саду, и я воскликнула:

– Как жаль, что вы завтра уезжаете! Мне страшно не хочется расставаться с вами.

Ариадна посмотрела куда-то мимо меня.

– Сожалею, но такова жизнь, мы часто расстаемся с тем, к чему успели привыкнуть.

– Вы будете вспоминать меня?

– Милая моя подруга, конечно, буду, – тепло улыбнулась она. – И буду скучать. Непременно буду скучать.

– А может быть… – прошептала я, – может быть, когда-нибудь вы приедете в Париж? Или, кто знает, я приеду к вам в гости!

Ариадна помрачнела.

– Все может быть. Трудно что-то планировать заранее.

И вдруг страшная мысль пронзила меня.

– Скажите, а там, куда вы едете… Это не опасно.? Вам ничего не грозит?

Я поняла, что попала в точку. Ариадна нахмурилась.

– Нет-нет, – быстро сказала она, но сказала как-то неуверенно.

– Прошу вас! – взволнованно воскликнула я. – Если вдруг вам будет угрожать опасность или вы будете нуждаться… Словом, если вам потребуется какая-то помощь, дайте мне слово, что обратитесь ко мне. Я буду рада помочь!

– Даю слово, – сказала Ариадна. – Я обращусь тогда к вам. Спасибо, моя дорогая.

Только что был солнечный погожий денек, и вдруг набежали тучи, солнце то скрывалось в них, то отчаянно светило сквозь серые прорехи, зажигая матовым золотом листву. Пошел дождик – ласковый, частый, он барабанил звонко и радостно. Мне это напомнило, как я когда-то разучивала этюды и гаммы в детстве под руководством моей любимой учительницы музыки мадемуазель Адели.

Мы с Ариадной спрятались от дождя под дерево, стояли и смотрели, как светит солнце и идет дождь. Почему-то меня охватило такое счастье, такое умиление, что слезы потекли по моему лицу, и я невольно выдохнула:

– Как я счастлива!

– Вот и он так говорил, – откликнулась Ариадна. – Говорил, что всегда и всему надо радоваться. Любому мгновению жизни.

Храм Твой, Господи, в небесах,

Но земля тоже Твой приют.

Расцветают липы в лесах,

И на липах птицы поют.

Точно благовест Твой, весна

По веселым идет полям,

А весною на крыльях сна

Прилетают ангелы к нам…[3]

Я поняла, что она говорит о своем поэте.

– Как жаль, что его уже нет, – вздохнула Ариадна.

– Но сейчас он есть! – уверенно сказала я. – Он слышит вас и радуется, что вы его помните!

Ариадна заплакала – не скорбно, навзрыд, а просто слезы потекли по ее щекам, как этот дождь, который звенел в листьях.

– Простите, я вас расстроила.

– Нет. Это – радость от того, что он был. И от того, что он, конечно же, есть. Вы сказали совершенно верно. Очень нужные и правильные слова.

Мы взялись за руки и стояли, озаренные солнцем, под дождем, и казалось, что мы в раю – весеннем благостном раю. А потом выглянула радуга, и меня пронзило такое острое счастье, что я поняла – этот момент останется навсегда со мною.

Ариадна уехала, я провожала ее на вокзал. Поезд шел до Марселя, там она должна была сесть на пароход. Для нового паспорта она изменила внешность, теперь у нее была короткая стрижка, что делало ее похожей на студентку Сорбонны. И звали ее теперь по-другому. Хотя для меня она навсегда останется Ариадной.

На прощание Ариадна оставила мне сверток, который я должна была развернуть после ее отъезда. Она взяла с меня слово, что я открою сверток в тот час, когда она сядет на пароход, отправляющийся в Африку.

Через день я сидела в своей комнате и смотрела на часы. Стрелка неумолимо приближалась к семи, и лучи заката залили комнату в розово-карминный свет. Когда занавеска наполнилась алым и стала как парус, я вскрыла сверток. Это был сборник стихов Николая Гумилева. Я открыла посередине.

Оглушенная ревом и топотом,

Облаченная в пламень и дымы,

О тебе, моя Африка, шепотом

В небесах говорят серафимы.

И твое открывая Евангелье,

Повесть жизни ужасной и чудной,

О неопытном думают ангеле,

Что приставлен к тебе, безрассудной….[4]

Москва. Наши дни

Анна решила не откладывать дело в долгий ящик и навестить соседа Матвея на следующий же день. Предварительно она заглянула в зоомагазин и выбрала подарки для Пафнутия. Продвигаясь между полок с разнообразными товарами, Анна подивилась: насколько продвинулась вперед торговля в этой сфере: сотни видов кормов, аксессуары, витамины, игрушки, одежда, все для звериного обихода. Выбрав нежное пюре с тунцом и заводную мышку, Анна поехала домой, а по дороге позвонила Матвею, предупредить насчет своего визита.

Он сказал, что ждет.

Дверь открылась, и Матвей стоял на пороге.

– Я рад, что вы зашли, Анна.

– Подумала, что раз есть свободное время – почему бы не заглянуть, – улыбнулась Анна. – Вот подарки для вашего кота.

– Спасибо. Проходите.

Анна сунула ноги в яркие тапочки с вышитыми котами и прошла за Матвеем на кухню.

Темно-бордовая мебель на фоне песочно-лимонных стен, на подоконниках – горшки с пламенеющими геранью и цикламеном. И везде идеальный порядок.

– Как у вас красиво.

– Благодарю. – Матвей смутился. – Я немного прибрался перед вашим приходом. – Как прошел ваш день? Вновь работали?

– Да.

– Вы так и не сказали, чем вы занимаетесь?

– Как и вы не сказали, какая у вас профессия, – парировала Анна.

– Давайте поделимся, – улыбнулся Матвей. – Вы – первая.

– Ну что ж! Дамы всегда начинают. Видимо, это особенности российского менталитета, – вздохнула Анна. – Я работаю в небольшой фирме историко-консультативного профиля. Я и мой начальник по своей специальности – историки, мы рассматриваем все вопросы, так или иначе связанные с историей. Это и консультации, и помощь в написании дипломных, курсовых и кандидатских. Бывает, к нам обращаются по генеалогически-родословным вопросам, – сказала Анна, вспомнив исследование, связанное с внебрачной дочерью Горького и его потомками [5]. – У меня очень интересная работа. Теперь – очередь за вами.

– Да, работа у вас увлекательная. А что касается меня… Даже не знаю, как объяснить, чтобы вас не шокировать, – смущенно проговорил Матвей.

Анна насторожилась.

– Нет-нет, ничего криминального. – Матвей улыбнулся, заметив ее растерянность.

– Вы меня порядком заинтриговали, – сказала Анна.

Но Матвей не спешил продолжать.

– Кстати, где ваш кот? – спросила Анна, когда молчание затянулось. – Я его не вижу.

– Пафнутий появляется по собственному желанию. Здесь я уже ничего не могу поделать. Насилие не терплю ни в каком виде. Поэтому придется ждать, когда он соизволит выйти.

– С характером он у вас, – усмехнулась Анна.

– Это точно. Пришлось друг к другу притираться. Но деваться некуда. Ради мира и спокойствия в семье пришлось ему под меня подстраиваться, а мне – под него.

Анна подумала: а смогла бы она подстраиваться под кошку или собаку, если бы у нее таковые имелись? Представила на секунду, что ей пришлось бы уговаривать кота поесть, а собаку – сойти с дивана, на котором она собиралась прилечь… Анна тихонько рассмеялась.

– Вы развеселились, – обрадовался Матвей. – Это хорошо. А то у вас был слишком озабоченный вид.

– Правда? Мне надо почаще на себя в зеркало смотреть, наверное, выгляжу как старая тетка – угрюмая и хмурая…

– Нет, что вы! – Матвей смешался. – Вы – замечательная…

Анна смутилась.

– Идемте в комнату, попробуем отыскать Пафнутия, – предложил Матвей.

– Конечно.

Большая комната утопала в цветах. Анне показалось, что она попала в оранжерею. Перегородка между балконом и комнатой была снесена: балкон составлял с комнатой единое пространство. Вокруг стояли цветы в кадках и горшках самых разных размеров. Анна узнала лишь кофейное дерево и пару орхидей, остальные растения были ей незнакомы.

– Какая красота!

– Я так долго жил среди белых стен, что сейчас в какой-то степени компенсирую, – тихо сказал Матвей.

Пафнутий обнаружился под роскошным растением с мелкими белыми цветами. Кот сидел как изваяние, не шелохнувшись, и смотрел желтыми глазами на Анну.

– Вот ты где! – воскликнул его хозяин.

Кот даже не пошевелился. Пафнутий был огромный, пушистый, серо-серебристый, с белой отметиной на носу.

– Даже страшно его трогать. Такой он важный, – улыбнулась Анна.

– Вряд ли он это позволит, – сказал Матвей. – Пафнутий не любит, когда его трогают руками без спроса.

Около окна у стены стоял круглый кованый столик с двумя стульями.

– Предлагаю здесь выпить кофе. Или, может быть, чай? – спросил Матвей.

– Пожалуй, лучше кофе. А то я почему-то засыпаю, – посетовала Анна.

– Посидите пока тут. Я мигом все приготовлю.

Анна опустилась на стул. Кот даже не повернул головы, но Анне казалось, что он все равно ее видит и изучает. Присматривается.

Пискнула эсэмэс. «Завтра с утра приходи пораньше», – написал Вася. «Ок», – ответила Анна.

Матвей вернулся с подносом, на котором были расставлены чашечки из тончайшего фарфора с розовыми цветами и золотым ободком по краю, сахарница с щипчиками, изящный молочник и вазочка с печеньем.

– Прошу!

Кофе был крепким. Такой Анна и любила. И еще в нем был странный аромат, похожий на имбирь и карамель одновременно.

– Вы обещали рассказать о себе, – напомнила она.

– Да. – Матвей поставил чашку на стол, и Анна увидела, что его рука дрожит. – Обещал. Но сначала маленькое предисловие. Недолгое, но необходимое. Иначе ничего будет не понятно.

Анна видела, что он волнуется, и ободряюще улыбнулась.

– Я действительно не знаю, как приступить к своему рассказу. И поэтому у меня легкий мандраж. Дело в том, что после той аварии, вернее, во время нее… я… – Матвей смотрел не на Анну, а будто бы сквозь нее. Она никогда и ни у кого не видела такого странного отрешенного взгляда, – я попал в длинный туннель… Я летел в нем и впереди увидел свет… – Он поежился и глубоко вздохнул. – Я вернулся, но с тех пор стал видеть то, чего не видят другие. Например, ауру людей, иногда их мысли и желания, поступки, которые они еще не совершали, «читать» фотографии. Короче, я стал экстрасенсом. И не могу сказать, что этот дар мне нравится… – Матвей замолчал. – Это очень тяжело, но избавиться от дара, своих способностей, я не могу. Даже если бы сильно захотел, вряд ли смог бы. Для чего-то же я получил вторую жизнь в подарок? Мне тяжело, и порой скручивает так, что хоть волком вой. В такие минуты хочется выпрыгнуть из своего тела и бежать куда-то подальше от самого себя. Но недаром говорят: от себя не убежишь. Жизнь всегда догонит на ходу и схватит за волосы, как ты ни брыкайся.

Анна положила руку на руку Матвея. Но он быстро отдернул ладонь.

– Не надо, – сухо сказал он. – Мне жалость не нужна.

– Я просто. По-человечески, – тихо сказала Анна.

И тут Пафнутий сдвинулся со своего места и царственно прошел, нет, проплыл мимо Анны, слегка касаясь ее ног. Ей показалось, что мягкая бархатная волна накатила и отхлынула назад.

– Ох, батюшки, соизволил пройтись! – рассмеялась она.

– Решил показать себя во всей красе, – улыбнулся Матвей. – Это он любит. Также любит слушать комплименты. Это его слабость.

– Красавец, умница, замечательный кот, – промурлыкала Анна.

Кот сел напротив и зажмурился.

– Может быть, ему дать еды, которую я принесла? – спросила Анна.

– Он сегодня уже ужинал, не хочу его баловать сверх меры.

Остаток вечера прошел в спокойной беседе. Больше опасных тем они не касались: говорили о прочитанных книгах, фильмах, Древней Греции и Риме. Матвей оказался интересным собеседником. А его странный дар, как оказалось, Анну вовсе не смущает.

Петроград. 1921 год

Почему Ариадна пошла на это собрание? Да, она увлекалась поэзией, но ее настоящей страстью была наука, и когда она выбиралась на поэтические вечера, то чувствовала себя невольной предательницей, ей казалось, что она теряет напрасно время.

– Вы слишком строги к себе, Ариадна, – сказал однажды ее начальник. – Поэзия – то, что вносит волнующую ноту в нашу жизнь. Помните, как у Гете? Суха, мой друг, теория везде, но древо жизни пышно зеленеет. Бес сомнения, наука – это сухая теория, ну а древо жизни – поэзия, культура…

– Пусть так, – ответила Ариадна. – Но науке я всегда отдам предпочтение перед любыми стихами и поэмами. Это все пустое, а мы двигаем прогресс вперед…

– Какой же вы все-таки ребенок, Ариадна, – с грустью проговорил ее начальник. – Сущий ребенок!

Ариадна на него не сердилась, хотя и согласиться с его точкой зрения не могла.

Она попала на это дурацкое собрание поэтов, потому что ее привлекла афиша – яркая, броская. С элементами хулиганства, как сказала бы ее строгая тетушка. Вечер был свободный. Ариадна поссорилась с очередным своим воздыхателем, решив, что он безнадежно глуп и не стоит даже тратить на него время. Но домой идти не хотелось. Какая-то неясная мысль или предчувствие точили ее. Позже она скажет, что это был интуитивно-пророческий зов.

Остановившись взглядом на афише, Ариадна посмотрела на часы – до начала вечера оставалось полчаса. Она заторопилась. И все равно пришла, когда зал был уже полон. Девушек в зале она увидела много, но все они отличались от Ариадны, некоторые были с короткими стрижками, нахальными, а некоторые – изнеженные существа, кутающиеся в немыслимо большие шали. Ариадна подумала, что она выглядит здесь как инородное тело – в своей шляпке, перчатках, надушенная и припудренная. Да еще не в валенках или ботах, а в хорошей обуви, привезенной из Парижа. Немного подумав, она сняла шляпку.

Раздались аплодисменты. На эстраду вышел невысокого роста мужчина и принялся читать стихи. Кто-то крикнул:

– Старое!

Взгляд поэта неожиданно остановился на Ариадне. Теперь он смотрел на нее, не отрываясь. Она почувствовала смущение и заерзала. Поэт продолжал читать, и Ариадна словно погружалась в неведомую пучину. Это было сродни наваждению.

Чтения закончились, Ариадна была как в тумане, она встала и направилась к выходу, когда ее решительно взяли под локоть.

– Останьтесь, – услышала она. – Пожалуйста…

Это был он. Поэт. Николай Гумилев. Она обернулась с невольным трепетом, но так и не решилась взглянуть ему в глаза.

– Я предлагаю вам прогулку по городу, – сказал он. – Как вас зовут?

– Ариадна.

– Замечательное имя. Я с детства люблю этот миф. О Тесее и Ариадне. О любви, которая выводит из лабиринта. Вы принимаете мое предложение прогуляться, Ариадна?

Внутренний голос шептал, что она должна отказаться, что завтра рано вставать, идти на работу… Но Ариадна вопреки всему произнесла:

– Хорошо, только недолго.

В ответ ей поцеловали руку.

Ночной Петроград был строгий, притихший, торжественный. А ее не покидало странное чувство, что они находятся в другом измерении.

– Расскажите о себе, – попросил Гумилев.

Но Ариадна могла сказать лишь ту часть правды, которую разрешено говорить, что она работает в научной лаборатории в области физики.

– Такая красивая дама – и ученый, – сказал Гумилев с легкой насмешкой. – Весьма польщен знакомством.

«Если бы он только знал, на пороге какого важнейшего открытия мы стоим! Тогда бы не насмешничал! – сердито подумала Ариадна. – Но что с него взять: поэт! Но поэт замечательный».

– Мне очень понравились ваши стихи, – сказала она.

Гумилев расхохотался.

– Дорогая моя, вы сущее дитя! Как вы только что сказали – мило и непосредственно: «мне понравились». Для меня это лучший отзыв, ей-богу! На самом деле поэзия – стихия темная и человеку мало подвластная. Она сродни древней праматери-природе, о которой мы уже забыли. Вы были в Африке? – вдруг спросил он.

– Н-нет.

Возникла пауза.

– Но непременно побываю, – с задором прибавила Ариадна.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Гумилев. – Вы молоды, и у вас все впереди. Девушка вы настойчивая, и все у вас сложится хорошо.

– Вы уверены?

Он остановился и внимательно посмотрел на нее. От его взгляда Ариадне стало не по себе. Он уже не насмешничал, смотрел строго и вместе с тем – отрешенно. Словно находился здесь, с ней, и одновременно – в другом мире, недоступном для нее. И в эту минуту Ариадна ему верила. Он для нее волшебник и кудесник.

– Да, – сказал он веско. – Абсолютно уверен.

Ариадну охватило беспричинное веселье, ей хотелось скакать на одной ножке и петь в голос. Но вместо этого она попросила поэта:

– Почитайте свои стихи.

И он начал низким гортанным голосом:

– О тебе, моя Африка, поют серафимы…

У нее по спине побежали мурашки, так это было прекрасно.

– Великолепно! – с жаром проговорила она, когда Гумилев закончил. – Ваши стихи будут изучать в школах, они войдут во все антологии поэзии!

Его губы тронула легкая скептическая улыбка.

– Спасибо, Ариадна. – И он поцеловал ей руку.

Ариадна смутилась и покраснела. В этот вечер она открыла для себя новый мир. Мир поэзии. Такой не похожий на мир строгой науки. Этот мир был легкий, разноцветный, порхающий, как прекрасная бабочка. И такой же мимолетный. Сейчас бабочка присела на одном цветке, а через минуту – ее уже нет.

Щеки Ариадны горели.

– Еще? – спросил Гумилев. – На бис? – И, не дожидаясь ее ответа, начал декламировать.

И Ариадне казалось, что она находится в том замечательном месте, где львы, пантеры, яркие краски, лианы, томные газели и девушки с глазами, как у этих грациозных животных.

– Девушка с газельими глазами из моего прекраснейшего сна…

Голос Гумилева становится тише, все интимнее. Его слова обжигают.

– А не пойти ли нам куда-нибудь… – вдруг предложил он.

– Мне нужно домой, – поспешно сказала Ариадна.

На лице поэта промелькнула досада.

– Жаль с вами расставаться. Но вы ведь придете завтра на вечер поэзии?

– У вас выступление?

– Да. Я буду читать стихи только вам.

Ариадна опустила глаза.

– Не знаю… Постараюсь, но ничего обещать не могу.

– Я буду ждать.

Домой Ариадна пришла совершенно растерянная. Долго возилась в ванной, почему-то все падало у нее из рук.

«Как слон в посудной лавке!» – рассердилась она сама на себя.

Посмотрелась в зеркало – глаза блестели, лицо раскраснелось, на губах блуждала счастливая улыбка.

«Боже! – ахнула Ариадна. – Неужели я влюбилась? Нет! Он, конечно, очень мил, поэт и человек воспитанный, офицер, из хорошей семьи. Но это все не то! Любовь – она другая». «А какая? – возразил ей внутренний голос. – У тебя был богатый опыт?»

Ариадна задумалась. Поцелуи с кузеном Лекой в Крыму, когда им обоим было по пятнадцать лет, не в счет. Они были совсем дети. Правда, кузен весьма настойчиво пытался увлечь ее в маленькую уютную бухту, где никто не смог бы их найти, по словам кузена… Ариадна отказывалась, сочла это неприличным, тем более Лека неожиданным басом говорил, что он умеет целоваться, но не так, как они, а по-взрослому, по-настоящему. Ариадна смотрела на него – взгляд жадный, настойчивый, усики над верхней губой – и отрицательно качала головой. Она поступила правильно, потому что той же зимой Лека соблазнил горничную, и та родила ребенка, был скандал. А ведь на месте горничной могла быть она…

Потом была легкая головокружительная влюбленность в одного артиста, но это была совсем глупость. Ариадне едва исполнилось восемнадцать, а актер был солидным мужчиной за сорок. Она ходила на его спектакли и замирала от восторга, когда он говорил монологи Шекспира, глядя в зал глазами, обведенными черным, отчего его глаза казались огромными на иссиня-бледном лице.

Однажды она набралась смелости и постучала к актеру в гримерку. Услышав странный звук, повернула ручку двери, переступила порог и застыла. Актер был не один. Рядом с ним сидела женщина, чей смятый туалет явно свидетельствовал, что они только что «уносились на крыльях любви», как говорилось в одном стихотворении. Ариадна смутилась, пробормотала «извините» и хотела было уйти. Но актер крикнул:

– Постойте, барышня! Останьтесь и разделите с нами компанию. Прошу вас! Тем более что Матильда скоро уходит.

Звук, вырвавшийся из необъятной груди Матильды, можно было расценить как всхлип или возглас удивления.

– Простите, мне некогда, – решительно ответила Ариадна.

– Но вы же пришли?

– Я хотела взять автограф, но передумала.

– Почему же? Я могу дать вам десяток автографов. – Голос актера звучал игриво и многообещающе. – Только не уходите.

Но Ариадна уже выскочила за дверь.

С тех пор она зареклась влюбляться в актеров, певцов, поэтов, писателей и вообще представителей творческой богемы. Они были людьми суетными, беспокойными и ненадежными. То ли дело наука – чистая, строгая, рациональная. В науке нет места глупым эмоциям и восторгам.

Но был еще один эпизод. Легкое романтическое увлечение – влюбленность троюродного брата Виктора. Его имя произносилось на французский манер, с ударением на последний слог. Виктор ухаживал за ней, дарил цветы, водил в оперу, на выставки… Все было невинно и изящно. Ариадне нравилась роль девушки, за которой ухаживают, нравилось смотреть на себя в зеркало, склоняясь над букетом цветов, и думать о себе в третьем лице – «она прелестна, имеет успех и умна». Все это быстро закончилось, потому что началась война, и Виктора призвали на фронт. Он был убит через три месяца после начала войны. У Ариадны осталось чувство печали и грусти и еще воспоминания, как Виктор вымаливал у нее поцелуи. А она, кокетничая, подставляла ему щеку.

Такой любовный «багаж» был накоплен Ариадной к двадцати пяти годам. Поползновения же в среде коллег она отметала с ходу, считая, что к науке это, во‐первых, никакого отношения не имеет, во‐вторых, путать работу и личную жизнь совершенно ни к чему. Ну, а в‐третьих, в подобном случае она никогда не завоюет научного авторитета, о ней будут думать исключительно как о легкомысленной кокотке.

Ариадна прекрасно понимала свою несовременность в этом вопросе, когда все кругом либо замужем, либо кричат об «эмансипэ», а она, как гордая холодная весталка, отворачивается от мужчин, презирая восторги страсти. Правда, сейчас время тяжелое – революционное. Не до любви. Хотя о чем она говорит? Напротив, все напропалую крутят романы, влюбляются и проповедуют теорию свободной любви. Но нет, это не для нее! Ей нужно настоящее светлое чувство, которое перевернет всю ее жизнь. При этих мыслях Ариадна сердилась на саму себя.

А теперь Гумилев! Нет, нет, она не может в него влюбиться!

Ариадна легла в постель, но долго не могла заснуть, смотрела в потолок, и ей казалось, что по нему проносятся тени диковинных животных – жирафов, леопардов, газелей…

На следующий вечер поэзии она все-таки пришла, и пришла заранее, хотя и ругала себя за то, что поддалась порыву. «Надо было остаться дома. К чему приведет это знакомство? Он же поэт!» – говорил кто-то внутри нее. «И замечательный поэт! – возражал другой внутренний голос. – Сходи еще разочек, послушай его стихи, будет о чем вспомнить в старости, как говорила мамина двоюродная сестра Варвара Николаевна, сменившая трех мужей и десяток любовников».

Ариадна сидела сбоку от сцены и чувствовала, как гулко колотится сердце… От чего?

Она сняла шляпку, и густые волосы рассыпались по плечам.

Раздавались возгласы, смех, зрители застучали ногами и захлопали в ладоши, призывая начать вечер. Один за другим выходили поэты, но Гумилева не было. Не смог? Забыл? Уехал? Ариадна ощутила досаду.

«Может, встать и уйти?» – подумала она. Но, повернув голову, увидела, как Гумилев пробирается к сцене. Он наткнулся на нее взглядом, и его лицо осветила улыбка. Гумилев кивнул ей, в ответ Ариадна робко улыбнулась. Ее охватило волнение.

Гумилев начал читать стихи. Он сдержал свое обещание и читал действительно лишь для нее. Распевно, полуприкрыв глаза. Когда он открывал глаза, то неотрывно смотрел на Ариадну. Ей казалось, что все замечают его особое внимание к ней, и она ощущала от этого неловкость. Когда же их взгляды встречались, она отводила глаза. В его глазах полыхал отблеск абиссинских ночей, жар Африки, нежность и страстность.

«Боже, – думала Ариадна, – какие поэтические страсти! Какой накал!»

Ритм, мелодичность стихов постепенно увлекли ее, она поймала себя на том, что раскачивается в такт и, прикрыв глаза, отстукивает ритм ножкой. Было впечатление, что стены зала раздвинулись и они не в холодном промозглом Питере, а там, в Африке, лежат в шатре, над ними звездное небо, рядом – костер и тысяча тревожных волнующих звуков, не похожих на звуки города.

Оглушительные аплодисменты, и все закончилось. Люди поднимались, двигали стулья, шумели.

Гумилев подошел к ней.

– Я страшно боялся, что вы не придете!

Ариадна опустила глаза.

– Я хотела еще раз услышать вас…

И снова прогулка-круженье по городу. И когда огромный Питер стал таким маленьким? Они выходили к Мойке и снова ныряли в лабиринты дворов. И когда он произнес тихое, настойчивое: «Пойдем», – она мгновенно откликнулась: «Да». Он взял ее руку и поцеловал.

Как Ариадна очутилась в гостиничном номере, она не помнила. Отметила только, что бледные розы на обоях точно такие, как приносил когда-то давно Виктор. Ее пальцы дрожали, когда она расстегивала платье, сражаясь с застежками.

Ариадна поймала себя на мысли, что цепляется за ничего не значащие детали, чтобы заслониться от главного – вот сейчас она проведет свою первую ночь с мужчиной. Было страшно, в голову лезли глупые мысли. Не будет ли она потом раскаиваться?

Ариадна подумала, что относится к этому как к научному эксперименту – без эмоций и чувств. Но если говорить по правде, иногда, проводя эксперимент, она волновалась куда больше, чем сейчас. Это страсть? Зов плоти? Но она ничего не ощущает!

Гумилев исчез в ванной комнате, Ариадна подобрала одежду, лежавшую на полу, и аккуратно сложила на стул, потом легла на кровать в позе а-ля Венера Джорджоне. Неожиданно она подумала, что лежит, как овца на заклание, и ее разобрал смех.

Гумилев вышел из ванной комнаты. Он по-прежнему был одет, только снял верхний сюртук и расстегнул воротничок. Увидев Ариадну в позе Венеры, поэт сделал невольный шаг вперед, потом так же машинально отступил назад. Он смотрел на нее неотрывно, затем прикрыл глаза.

– Боже! Как вы прекрасны, моя чарующая одалиска. В вас говорит праматерь Ева, и в то же время вы строги, как римская весталка. Кто вы, прекрасная Ариадна? Откройте мне свое сердце!

Ариадна молчала. Она закрыла глаза, ее сердце билось очень быстро.

Гумилев подошел к ней и опустился на колени. Стал нежно осыпать поцелуями плечи, руки… В его поцелуях не было ничего грубого или настойчивого, он был сама нежность и трепет.

– Вы так чисты, Ариадна! И я… я боюсь вас.

Ариадна открыла глаза.

– Я тоже боюсь… Я… я никогда еще не была ни с кем, – сказала она, краснея.

– Как? – Он схватился за голову. – Вы действительно чисты, как весталка! О моя божественная Ариадна! Суровая дева-воительница, амазонка, не познавшая мужской любви… Я знал одну такую весталку, которая, к сожалению, стала совсем другой с момента нашего первого свидания. Эта дева заделалась комиссаршей и готова залить Россию реками крови. Но воображает себя покровительницей искусств.

– Я, кажется, знаю, о ком вы говорите. О Ларисе Рейснер?

– Ни слова о ней! Зачем? Я хочу говорить о вас!

Гумилев встал и отошел на несколько шагов.

– Я хочу запомнить вас такой, прежде чем мы упадем на ложе любви и испытаем восторги страсти.

Ариадне стало смешно. Эти «восторги страсти» звучали так странно. А еще она чувствовала легкость и радость! Радость освобождения от тяжелого, что давило ее еще несколько минут назад. Она – свободна! И ничего никому не должна! И только ей решать – испытывать «восторги страсти» или нет! Если весь мир говорит, что быть девственницей в двадцать пять лет – плохо и позорно, то она, Ариадна Бориславская, будет против всего мира! Только и всего!

Ариадна вскочила, схватила свою одежду и направилась в ванную. Когда она вышла уже в платье, то увидела следующую картину: мрачный Гумилев сидел и пил виски, стоявшее перед ним.

– Я так и знал, – бормотал он. – Я никому не нужен!

Ариадна подошла к нему и поцеловала в щеку.

– Николай Степанович, о чем вы! Не надо так говорить и даже думать. Вы – замечательный человек. Гениальный поэт. Один из лучших в России. Вы нужны всем нам. Вашим читателям и поклонникам.

– Я не о том, я о других вещах, о которых вы, моя прелестная Ариадна, не имеете никакого понятия.

Ариадна села напротив него.

– Может быть, понятия и не имею, – сказала она, разглаживая рукой складки юбки, – но зато у меня есть голова на плечах. Светлый ум и возможность сопоставлять разные факты, и я умею совершать открытия. Это все обо мне говорит мой научный руководитель.

– Он, конечно, стар, сед и умеет волочиться за красивыми девушками, – усмехнулся Гумилев.

– О нет! – расхохоталась Ариадна. – Он не стар, женат третьим браком и, кстати, очень любит поэтов.

– Кто же он? Этот счастливец, обожающий красивых ученых и поэтов?

– Я не могу вам этого сказать, – ответила Ариадна. – Это не мои секреты.

– У вас слишком много секретов, прекрасная амазонка. Выпейте виски. Составьте мне компанию. Вы не представляете, каких трудов стоило приобрети эту бутыль. Но я надеялся, что мы с вами тихо разопьем ее как счастливые любовники. Но – не судьба!

– Мы можем ее распить как добрые друзья! – улыбнулась Ариадна. И храбро выпила стакан виски. В голове зашумело, по телу растеклось тепло.

Этот вечер был странным, вместо ночи любви Гумилев рассказывал Ариадне о своей тайной боли, мучившей его много лет. О своей любви к жестокосердной Анне, о том, как он пытался завоевать ее любовь и благосклонность и как из этого ничего не вышло. Она, его обожаемая Анна, была готова любить всяких щеголей и проходимцев и страдать по ним. Да, она стала его женой. Но он не был у Анны первым мужчиной, и это известие ошеломило, раздавило его. Он рассказал, что хотел покончить с собой после этого, не зная как жить дальше. И только чудо спасло его, удержало от падения в бездну.

Гумилев умолк, он смотрел прямо перед собой. И Ариадна пыталась угадать, какие картины сейчас проносились в его воображении, какая неотступная боль подтачивала его все время. Он с силой сжимал стакан. Его руки дрожали.

Ариадна дотронулась до его руки.

– Не надо, не терзайтесь так, – попросила она. – Вы этим никому не поможете.

Гумилев посмотрел на нее так, словно видел впервые, а потом улыбнулся.

– Дорогая Ариадна! Вы – прелесть. Встретились бы мы с вами много-много лет назад. Еще до всех этих событий, и тогда бы моя жизнь сложилась по-другому. Но уже ничего не изменить. Но как мне запомнить вас? Как вас зовут полным именем?

– Ариадна Федоровна Бориславская.

Он некоторое время молча смотрел на нее. Потом выдохнул:

– Это судьба!

Налил себе новый стакан виски, выпил, а затем неожиданно спросил:

– Вы умеете хранить секреты?

– Умею, – твердо сказала Ариадна. – И очень хорошо.

– Если мы с вами не стали любовниками, то, может быть, станем сообщниками в одном важном деле? Чрезвычайно важном!

– Я слушаю вас, Николай Степанович. И не беспокойтесь, я никому не выдам вашу тайну.

– Я беспокоюсь, но мое беспокойство – особого рода. Я не знаю, как вам все рассказать, наверное, вы и не поймете…

Возникла пауза. За окном завывал ветер.

– Пожалуй, у меня нет выхода, – вздохнул Гумилев. – Но вы должны мне обещать, что никогда и ни при каких обстоятельствах не выдадите третьим лицам этой тайны, только в случае необходимости…

– Даю слово ученого и дворянки.

– Этого достаточно. Вам суждено будет хранить одну очень важную тайну. Вы очень умны, поэтому я в вас не сомневаюсь и доверяю вам…

Когда в пять утра Ариадна вышла из гостиницы, метель стихла. Было очень холодно, Нева покрылась толстым синеватым льдом как шубой. Взошло солнце – розовое, перламутровое от мороза. Бледные лучи зажгли сосульки на Аничковом мосту, и они вспыхнули, как новогодняя гирлянда, переливами света – от темно-голубого, почти синего, до нежно-золотистого. Над всем этим великолепием реял купол Исаакия.

«Боже, – ахнула Ариадна, – какая красота! Почему я раньше ничего не замечала?»

Она остановилась полюбоваться игрой солнечных лучей и вдруг, в эту минуту, поняла, что никогда не забудет прошлый вечер, ночь, беседу с Гумилевым и сегодняшнее утро, полное радостного свечения.

«Как он благороден и несчастен, – подумала она о Гумилеве. – Какая богатая, удивительная жизнь, полная страстей, открытий, радости и страданий. Настоящая жизнь, не выдуманная и не тепличная!»

Ариадна больше всего на свете боялась прожить свою жизнь зря – скучно, серо и обыденно.

Она поскользнулась на ледяной дорожке и, взмахнув руками, с трудом удержалась от падения.

– Ох, только упасть не хватало.

Ариадна спешила домой. Дома ее ждала тетушка Мария Петровна.

– Разве можно так? – с упреком сказала тетушка. – Я всю ночь не спала.

– Прости! – Ариадна звонко расцеловала тетушку. – Со мной, как видишь, ничего не случилось. Жива-здорова, румянец нагуляла. На улице такая красота! Сосульки просто светятся. Золотым, розовым, синим, как хрустальные веточки.

– Ты говоришь как поэт, раньше за тобой я такого не замечала…

– Поэт? – Ариадна задумалась. – Может быть… Это я под влиянием одного поэта так стала все видеть…

– О ком это говоришь?

– Тетушка, ты слышала когда-нибудь о Николае Гумилеве? Это замечательный поэт!

– Мне нравится Пушкин. – Щеки тетушки порозовели. – Помню, как мой жених читал мне: «На берегах отчизны дальной…» и еще что-то. Боже, как давно это было! Наша усадьба, липы, лето, прохладный пруд, мы сидим под большим деревом… И Георгий читает Пушкина. – Глаза тетушки увлажнились.

– Ну вот, я бессовестная такая, вновь довела вас до слез, – посетовала Ариадна.

– Ничего. – Мария Петровна вытерла глаза кружевным платочком. – Ты кофе будешь? Только что приготовила. Тебя ждала.

– Да. Спасибо, я только сейчас переоденусь.

Больше Ариадна Гумилева не видела, он просил не искать встреч – это было слишком опасно, по его словам. Пообещал, что сам ее найдет. И первое время, подходя к дому, Ариадна замирала – ей казалось, что сейчас из полумрака к ней шагнет знакомая высокая фигура и Гумилев звонким голосом, слегка картавя, скажет:

– Боже мой, прекрасная Ариадна, как долго я здесь стоял и ждал вас!

Но он не приходил. Ариадна купила томик стихов Гумилева и на ночь перелистывала страницы, погружаясь в далекие миры: знойную Африку, сумрачное Средневековье, загадочный Китай… Все сливалось в одну ленту, ей часто снились необычайно яркие, цветные сны. И, просыпаясь, Ариадна какое-то время смотрела в потолок, ей казалось, что там еще проносятся тени прошлого, колышутся в утреннем свете, а потом исчезают, растворяясь в наступающем дне…

Газету со списком расстрелянных Ариадна увидела случайно. Она возвращалась домой, погруженная в свои мысли, настроение у нее было радостное – на работе ее хвалили, они стоят на пороге величайшего открытия, которое поведет человечество по пути прогресса и бессмертия. Это окрыляло и вдохновляло, помогало смириться с тем, что происходит вокруг. Ариадна жила завтрашним днем и верой в науку, убеждая себя, что хаос и неустройство, которые она наблюдает каждый день, – явления временные, а прогресс и развитие – величины постоянные.

Купив газету у мальчишки на углу, Ариадна пошла дальше, на ходу бегло просматривая передовицу. И вдруг глаза ее приковало к страшным сухим строчкам.

За мгновения перед ней промелькнул тот вечер, их первая встреча, его прощальная улыбка… Николай Гумилев открыл для нее новый удивительный мир, все было как краткий разряд молнии, что осветила ее жизнь в ином свете, – и исчезло. Ариадна вспомнила слова Гумилева, как он просил, заклинал ее сохранить в тайне один секрет. Она помнила свое обещание, смятение и мысль: «А вдруг я окажусь недостойной? Вдруг не смогу исполнить порученное?»

Она пришла домой и легла ничком на диван. Перед глазами все плыло, качалось…

– Что случилось, Ариадночка? – всполошилась тетя. – Ты вся белая, как будто сейчас в обморок упадешь. Неприятности какие? На работе?

– Нет. Просто один человек погиб. – Она помолчала, а потом прибавила: – Мой друг.

Ариадна свернулась на диване в клубочек и заплакала. Слезы текли безостановочно. Она не слышала, как суетится вокруг тетушка, не чувствовала, как ее укутывает мягкий плед. Так в слезах Ариадна и уснула. Больше никаких ярких и красочных снов с той поры ей не снилось.

А через месяц после гибели Николая Гумилева к ней пожаловали гости. Они пришли поздно вечером, когда Ариадна и Мария Петровна уже спали. Легкий тихий стук в дверь переполошил тетушку.

– Ариадна! – тихо позвала она ее. – Пришел какой-то мужчина, сказал, что хочет с тобой поговорить. Велел передать, что он от Николая Степановича.

Сон мигом слетел с Ариадны.

– Который час? – спросила она, быстро одеваясь.

– Полночь уже. Ты что же, собираешься его впустить? – с тревогой спросила тетушка.

– Конечно.

– Ты его знаешь?

– Нет, но…

– Ариадна, сейчас время такое – сложное, пускать в дом незнакомого человека опасно… Никто не знает, что у него на уме. А мы с тобой две беззащитные женщины. Прошу тебя, будь благоразумной!

Но Ариадна уже не слушала тетушку, а поспешила в коридор открывать дверь.

В квартиру не вошли, а проскользнули. Их было двое: мужчина лет сорока в шляпе, надвинутой на лоб, и женщина, укутанная в шаль, в длинной темной юбке.

– Проходите, – сказала Ариадна. – На кухню или в комнату.

– Лучше в комнату, – сказал мужчина.

– Да-да, пожалуйста, как вам удобно.

Тетушка застыла в дверях.

– Мария Петровна, сделайте, пожалуйста, чай для наших гостей, – попросила Ариадна.

Тетушка окинула посетителей подозрительным взглядом, но спорить не стала, пошла на кухню.

– Присаживайтесь, – предложила Ариадна и первой села за круглый столик.

Гости последовали ее примеру.

– Вы от… – Ариадна запнулась.

– От Николая Степановича, – сказал мужчина. У него был высокий голос.

На секунду возникла надежда, что сейчас ей объявят, что Гумилев жив, расстреляли кого-то другого, а ему удалось бежать и сейчас он находится в безопасном месте, где его уже никто не достанет. Он – бесстрашный воин и конкистадор, бороздит сейчас моря и океаны неведомых земель и пишет новые чудесные стихи. Надежда вспыхнула и засияла как луч. Но гости молчали. Мрачно, трагически.

– Он действительно убит? Расстрелян? – нашла в себе силы спросить Ариадна.

– Да, приговор был приведен в исполнение, – кивнул мужчина. – Вы не знали об его аресте?

– Нет, – покачала головой Ариадна. – Я прочитала о его смерти в газете и думала, что это могло быть ошибкой…

Мужчина покачал головой:

– Здесь не могло быть никакой ошибки, слишком высоки ставки.

Ариадна провела пальцем по скатерти, стараясь сдержать слезы.

– Мне очень жаль! – прошептала она.

– Этого следовало ожидать, – вступила в разговор женщина. Голос у нее был с легкой хрипотцой. – На Россию надвигается темная ночь варварства и безбожия. Самые светлые пали первыми. Успокой, Боже, душу раба Николая. – И она размашисто перекрестилась.

Женщине было около пятидесяти. В голосе ее и повадках чувствовалась властность и привычка к командованию.

– Но мы пришли не ради пустых разговоров, – сказала она. И переглянулась с мужчиной. Чувствовалось, что из них двоих она была главной. – Если честно, мы не знаем, насколько вам можно доверять, будем говорить откровенно. И мы вас совсем не знаем.

– Если у вас есть какие-то сомнения, тогда не стоит мне ничего рассказывать, – проговорила Ариадна. Ее очень обижало, когда сомневались в ее честности и порядочности.

– Вы не так нас поняли. Мы сомневаемся не лично в вас. Дело, о котором мы хотим с вами поговорить, представляется крайне важным…

– Понимаю. Я знаю, что такое важные дела. Например, моя работа… – Она осеклась. Распространяться о своей работе Ариадна не имела права…

Вплыла тетушка с подносом, на котором стояли три чашки чая.

– Пожалуйста. Вот ваш чай.

– Спасибо, – сказала женщина.

– Может быть, вы хотите поужинать? – предложила Ариадна. – Живем мы скромно, наверное, как и все в это непростое время, но угостить вас можем.

– Нет-нет. Не надо, – улыбнулась женщина. – Напротив, мы сами можем вас угостить.

Гостья раскрыла сумку и достала оттуда тоненькие хлебцы.

– Вот, попробуйте, этот хлеб сделан по особому рецепту.

Ариадна откусила хлебец. Вкус был необычный. Съев половину кусочка, она почувствовала прилив бодрости, ее сознание словно расширилось, а голова стала чрезвычайно ясной.

– Как вы? – Женщина посмотрела на нее в упор. Теперь свет падал прямо ей на лицо, и Ариадна увидела, какие у нее большие глаза – темные, почти черные.

– Еще немного – и взлечу! – воскликнула Ариадна. – Где вы это покупали?

Женщина усмехнулась:

– Такое не купишь нигде. Эту еду делали особые люди в особом месте.

– Замечательно!

– Наверное, теперь нужно приступить к делу. – Женщина посмотрела на мужчину, и тот кивнул.

– Николай Степанович был посвященным высокой степени. Не знаю, говорил ли он вам об этом?

– Нет.

– Я так и думала, он был не из тех, кто рассказывает о таком, чтобы похвастаться. Даже красивым женщинам. – И снова взгляд в упор.

Ариадна поежилась.

– Может быть, господа, у вас сложилось превратное мнение о наших с Николаем Степановичем отношениях. Мы были просто друзьями и встречались всего два раза.

– Сейчас речь не об этом. Думаю, вы достойны этой тайны. Все, что вам сейчас скажут, – чрезвычайно важно.

– Хорошо, я слушаю…

То, что Ариадна услышала, полностью перевернуло ее представление о мире. Когда гости ушли, она долго сидела за столом, задумчиво выводя пальцем узоры на скатерти. Потом, словно опомнившись, метнулась к окну. Ей показалось, что сырой осенний ветер закружил два вихря, которые моментально исчезли.

– И что мне теперь делать? – сказала она вслух. – Что?

Ариадна не слышала, как вошла тетушка.

– Ложись спать, утро вечера мудренее, – сказала она. – Это во‐первых, а во‐вторых, предоставь все Богу и случаю. Куда-нибудь тебя да выведет.

– Тетушка? – встрепенулась Ариадна. – Ты что-то слышала из нашего разговора?

– Думаешь, я подслушивала? – обиженно поджала губы Мария Петровна. – Ариаднушка, когда поживешь с мое, ясновидящей станешь. Некоторые вещи понимаешь без слов…

– Прости меня, – виновато сказала Ариадна, обнимая ее. – Я сказала, не подумав.

– Разве я могу тебя не простить? Ты мне как дочь родная…

– Но я доставляю тебе столько хлопот…

– Это сладкие хлопоты, не будь их – моя жизнь потеряла бы смысл.

Ариадна долго не могла заснуть. Ей вспоминался Гумилев, двое странных гостей, их слова. В памяти всплывали стихи поэта об Африке. «О тебе, моя Африка, поют серафимы…»

И еще сокровенное, то, что Ариадне стало ясно только сегодня. «Я угрюмый и упрямый зодчий храма, восстающего во мгле…»

Часть четвертая

Африканские тайны поэта

Москва. Наши дни

Мария вернулась домой в смятении. С одной стороны, она была ужасно рада получить весточку об Ариадне, но с другой, у нее было чувство, что все оборвалось на самом интересном месте. Конечно, теперь она знала о прабабушке больше, чем раньше. Но неизбежно вставали вопросы: а что было потом? Доехала ли Ариадна до Африки? Зачем ей понадобилось туда ехать? Как она жила там?..

Какое-то время после чтения дневника Веры Шуазье Маша ходила по городу – бродила без цели, просто так. Словно продолжала свои поиски, надеясь увидеть следы Ариадны Федоровны на знакомых улицах.

Какая судьба! Талантливая девушка, многообещающий ученый, попавшая в мясорубку истории. И все-таки она покинула страну. Догадки подтверждены фактами. Но как странно! Почему она не осталась в Париже, а уехала в Африку? Что за тайна была у нее? Это было опасно? Хотя Ариадна уверяла свою новую знакомую, что нет, вряд ли она была откровенна…

Мария подумала, что она понимает Ариадну, и поэтому ничему не удивляется. Ариадне было страшно прожить жизнь попусту – без цели, без высокой задачи. Прожить, как все… И ее судьба – лучшее подтверждение.

– Ариадна, – шептала Маша, медленно бредя по улице. – Как же ты жила в Африке? И как мне узнать об этом? Где отыскать тебя?

Небо было спокойным. Апрель выдался теплым, чувствовалось приближение весны. И сто лет назад, наверное, так же ждала прихода весны Ариадна, так же смотрела на небо и мечтала о чем-то своем…

Маша позвонила Анне Рыжиковой и договорилась о встрече. Сообщила, что у нее есть данные о судьбе прабабушки и ей нужна помощь историко-консультативного центра.

Домой она пришла в двенадцатом часу. Рита сидела на кухне и пила чай. Она выглядела очень сердитой и мрачно смотрела в одну точку, забравшись с ногами на кушетку.

– Что-то случилось? – спросила Маша.

– И не спрашивай! – вздохнула в ответ подруга.

– Надеюсь, что ничего серьезного?

– Как сказать! – иронически хмыкнула Рита. – Я не знаю, как выдержу весь этот сумасшедший прессинг! Мои гнобят меня, требуют, чтобы я отказалась от квартиры и переписала ее на сестру. Мать рыдает, отец молчит. Сестра чуть ли не с кулаками на меня кидается, ее муж угрожает открытым текстом. Цирк, и только!

– А ты? – тихо спросила Маша.

– А я… – Рита подняла голову, и Маша увидела, что в глазах подруги блестят слезы. – А я не знала, что человеческая природа так гнусна и противна. Так тошнотворна! Только Достоевский, пожалуй, смог бы все это описать. Я бессильна… Хотела бабушка сделать мне подарок, и вот что на меня свалилось. А ведь она любила меня и жалела. И для нее я была девочкой непутевой, заблудшей. И что теперь делать? Что? Если я не отступлю, то потеряю связь с семьей. А если сдамся, то себя перестану уважать. Да и трудно мне придется без этого наследства в материальном плане. Вот так у меня стоит вопрос.

– Да уж, – сочувственно вздохнула Маша.

– А с другой стороны, как жить прежней жизнью, если уже знаешь, на что способны твои близкие? Как им в глаза смотреть после этого? Вопрос, конечно, риторический. Получается, существуют вещи, которые лучше и не знать.

Вся фигура Риты выражала скорбь.

– Рита! – Маша дотронулась до ее огненной макушки. – Риточка, я даже не знаю, родная, чем мне тебя утешить!

Рита обхватила Машу руками и заплакала.

– Как будто бы душу мне разорвали! Ведь я же люблю сестру и маман. И папашу. И своих племяшек. Мордочки их прикольные! А теперь от меня требуют отказаться ото всего и укатить обратно в Израиль! А ведь я там живу несладко: квартиру снимаю, первое время вообще голодала. Элиав тоже не из богатых. Мне что, деньги не нужны?

– Я даже не знаю, чем тебе помочь…

– Да ничем, – шмыгнула носом Рита. – Водка есть?

– Только коньяк.

– Сгодится. Тащи. Напьюсь до беспамятства.

– До беспамятства не надо…

– А по-другому не получится! Только отключившись полностью, можно притушить эту боль.

– Рита, но это же не спасет! – возмутилась Маша.

– Знаю, – мрачно ответила Рита. – Знаю, но тошно мне, Машутик, невероятно тошно…

Распив коньяк, они какое-то время посидели на кухне в молчании. Потом отправились спать. Маша слышала, что Рита рыдала. Но подходить к ней не стала. Есть в жизни вещи, которые надо оплакать в одиночку.

На другой день с утра Маша отправилась в историко-консультативный центр «Клио». В офисе она застала одну Анну. Анна сидела за столом и что-то печатала на компьютере.

– К вам можно? – спросила Маша.

– Да, конечно, – подняла она голову. – Здравствуйте, Мария.

– Здравствуйте. У меня появились кое-какие сведения насчет моей прабабушки. Я бы хотела заказать исследование.

– Конечно. Будем рады помочь, – улыбнулась Анна. – Может быть, кофе? Или чай?

– Чай. Зеленый, если можно.

После коньяка голова была тяжелой. Маша пила редко, и поэтому организм реагировал на выпивку крайне отрицательно.

– Одну минуту.

Анна поставила чайник, заварила чай.

Сделав несколько глотков чая, пахнувшего жасмином, Маша поняла, что ей стало легче и в голове просветлело.

– Так что с вашей прабабушкой? – поинтересовалась Анна.

– Честное слово, в это трудно поверить, – начала Маша. – Мне позвонил Вадим. Ну, мой бывший друг…

– Который пропал, а потом нашелся?

– Да, тот самый. Он позвонил мне и сказал, что у француженки, с которой он познакомился на конференции в Париже, была русская прабабушка. Она вела дневник. Француженка показала Вадиму эти записи, и он обнаружил, что в дневнике описана встреча с моей прабабушкой Ариадной Федоровной Бориславской.

– Да. В это и вправду сложно поверить. Такое совпадение!

– Он сделал фотокопии дневника и отдал мне. Это было вчера. Я прочитала записи… И вот у вас. Мне нужны дополнительные сведения.

– Интересно, – протянула Анна. – Вы этот материал принесли?

– Конечно. – Маша достала из сумочки флешку. – Все здесь. Но история Ариадны обрывается на том месте, как она уехала из Парижа в Африку. Наверное, лучше вам самим все прочитать, чтобы я не пересказывала сумбурно. Самое интересное – в другом… – Маша помедлила, собираясь с мыслями, а потом продолжила: – Здесь почему-то упоминается поэт Гумилев. Ариадна рассказывала своей новой знакомой Вере Шуазье, что она ходила на его выступления, что между ними возникла симпатия. Возможно, даже был роман. Об этом есть намеки, но Ариадна говорит и о другом. О том, что поехать в Африку ей завещал Гумилев. Что это чуть ли не ее миссия.

– Да, очень интересно, – кивнула Анна. – Надо изучить эти записи внимательно. Собрать дополнительные сведения. Мы этим займемся.

Анна перекачала данные с флешки на свой компьютер.

– Вы подождете Василия? – спросила она. – Он скоро должен подойти.

– Не могу. Я тороплюсь домой, подруга нуждается в моей помощи. Будем на связи. Надеюсь, вам удастся что-нибудь выяснить.

* * *

Вася пришел в офис через час. Анна уже успела прочитать материал, который ей дала Мария.

– Привет. Как ты? – спросил Вася, входя в кабинет.

– Сижу. Жду.

– Скучаю… – подхватил Вася.

– Скучать мне точно не пришлось, – улыбнулась она. – Потому что к нам заглянула Мария Бориславская и заказала исследование. Она ждет нашей помощи в поисках ее прабабушки. Я сейчас перекину тебе материал, который она оставила. Представляешь, Ариадна Бориславская была как-то связана с поэтом Николаем Гумилевым! И судя по всему, поехала в Африку по его завещанию.

Вася выглядел очень заинтересованным и даже изумленным.

– Рыжикова, похоже, здесь вырисовывается историческая сенсация! Это мне говорит интуиция историка, которая меня подводит редко.

Сомали. 1909 год

В горле пересохло. Он смотрел на ручеек, и ему казалось, что это – та библейская вода, к которой нужно припасть, чтобы утолить жажду.

Он хотел жить и добиваться своего, несмотря на все внешние обстоятельства: критику коллег, отношения с Анной, которые причиняли ему столько мучений. Анна наконец-то дала согласие стать его женой, но он страшно боялся, что в последний момент она передумает, и тогда… Он не знал, что с ним будет в этом случае!

Анну он осаждал как крепость. Как рыцарь-крестоносец Иерусалим. Ее упорное сопротивление разожгло его еще больше. Он не мог ни о ком думать, кроме как о ней – хрупкой, нескладной, с угловатой фигурой. То, что она пережила влюбленность – и нешуточную – к этому щеголю Голенищеву-Кутузову, причинило ему немало страданий, но не заставило отступиться.

Тогда он и отправился в свое первое путешествие в Африку, думая, что это вполне в духе старых времен – лечить свое сердце путешествиями. Африка была манящей, опасной и далекой. Именно там, на краю земли, можно было попробовать начать жизнь сначала, оставить прошлое за бортом и вернуться назад – свежим и обновленным. Он не знал тогда простой истины, что от своего креста и страданий не уйдешь, как ни пытайся. Твой путь – это твой путь. Путь сурового воина-отшельника. Конквистадора.

Я конквистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду,

Я прохожу по пропастям и безднам,

Я отдыхаю в радостном саду…

Без всякого ложного пафоса он ощущал в себе дух тех, уже угасших времен. Он родился в семье старшего врача шестого флотского экипажа Степана Яковлевича Гумилева. Мать рассказывала ему, что были знаки судьбы, которые отметили его будущий путь еще при рождении. В ту ночь, когда он родился – со второго на третье апреля, – над Финским заливом разразилась невиданная буря, огненные зарницы озаряли небо. Это небесное пророчество предвещало, что его жизнь будет такой же яркой и бурной, как и грозные явления природы. Потом была еще в детстве непонятная болезнь, по поводу которой врачи терялись в догадках. После этой болезни маленький Коля и принялся сочинять стихи, декламировать строчки, удивляя окружающих.

Сколько он себя помнил, в его памяти все время проносились странные картины ушедших эпох, обрывки, видения. Он любил читать, погружаясь в старый мир, книги говорили с ним на одном языке, он удивлялся тому, что со страниц книг не сходят люди, не расцветают на белой бумаге травы и диковинные цветы с тяжелыми медоносными лепестками. Иногда он боялся пошевелиться, повернуть голову: все время казалось, что за ним наблюдает нечто.

Во время учебы он ничем особенным себя не проявлял, но всегда писал стихи. И его дар заметил Иннокентий Анненский, директор Николаевской гимназии Царского Села, где Николай тогда и учился. Сам замечательный поэт, Анненский заставил своего ученика поверить, что его творчество, казавшееся всем блажью, которая непременно пройдет, – дар Божий. Именно тогда в Царском Селе, где парковые аллеи казались ему волшебным заколдованным садом, он, Дафнис, встретил свою Хлою.

Хлоя – это Анна Горенко, тоже доставлявшая немало хлопот и своим родным, и учителям. Юная Анна Горенко была равнодушна к одежде, украшениям, внешнему блеску, кокетству. Вдобавок страдала лунатизмом, грубила учителям и сверстникам. Ее считали не то сумасшедшей, не то юродивой. Они подружились, встречались после занятий, гуляли по парку, беседовали, и Николай все больше и больше очаровывался своей собеседницей.

Потом была эта неприятная история с Голенищевым-Кутузовым, в которого Анна влюбилась, ее бегство из Царского Села. И тогда между небом и землей он раскрыл свой путь – одиночества и творчества. Издал сборник стихов «Путь конквистадоров», туда же вошли и стихи, посвященные Анне. Он был горд, обижен и печален. Чтобы жить дальше, нужно было все забыть, залечить раны иными впечатлениями и путешествиями.

Поиски своего пути привели Николая к оккультизму. А может быть, подспудно он хотел овладеть всеми тайнами и магическими практиками, чтобы завоевать Анну?

Как и ко всему, чем он занимался, Николай подошел к новой сфере увлечения весьма серьезно. Он не терпел дилетантства и поэтому принялся усиленно штудировать классиков мистицизма, не жалея для этого сил и времени. Это могло стать источником новых знаний, а значит, и вдохновения. Он решил поехать учиться в Сорбонну, чтобы там познакомиться с величайшим магом современности – Жераром Анкоссом, которого все знали под именем Папюса.

Папюс был зятем месье Филиппа – мага, экстрасенса, целителя и пророка, который был при дворе императорской четы Романовых и пытался вылечить от бесплодия Александру Федоровну. Императрица рожала только дочерей, а император нуждался в наследнике. Попытка окончилась ничем, но все же Филипп предсказал появление наследника и вообще оставил после себя сильное впечатление. До появления Григория Распутина это был человек, имевший сильное влияние на венценосную чету.

Николай шел по незримым следам воплотившихся и еще неосуществленных событий и находился в опасной близости к узловым поворотам истории. В Сорбонне он узнал об оккультизме, что называется, из первых рук, с головой погрузился в древние труды, где раскрывались тайны мироздания. Эту сторону своей жизни он особо не афишировал, для домашних и друзей Николай поехал во Францию, чтобы в цитадели европейских наук – Сорбонне – изучать древнюю историю, философию и филологию.

Николай прекрасно понимал, что заповедь древних: «знай и молчи» – нужно соблюдать свято, и поэтому время от времени демонстрировал окружающим свою разочарованность в мистике и даже как бы посмеивался над ней.

Его первый сборник стихов был замечен Брюсовым и очень лестно оценен. А во Франции Николай постепенно входил в круг парижских литераторов. Жизнь шла по своему заданному руслу, как письмо из Киева перевернуло все его планы. Анна Горенко, его Аня, сообщала, что сейчас она находится в Киеве, где заканчивает курс Фундклеевской гимназии. Он сделал предложение, она приняла. И он, бросив все, поехал в Севастополь, где они должны были встретиться и объявить всем о грядущем счастливом событии.

Но все пошло наперекосяк. Анна болела, у нее была свинка, чувствовала она себя неважно, наговорила дерзостей. И он вне себя от горя, словно по какому-то наитию, взял билет в Константинополь, а оттуда отплыл в Смирну, затем маршрут шел до Александрии и Каира.

Николай и раньше планировал побывать в Египте, но сейчас он ехал с глубокой раной в сердце. Утешения не было, даже возникали мысли о смерти, о том, чтобы покончить разом с любовными муками. Он пришел в себя только после общения с одной гадалкой и посещения каирского сада Эзбекие. И эти события он запомнил на всю жизнь.

Все, что было потом, напоминало сон, от которого не было сил очнуться. Снова Париж, богема, занятия заброшены, остались только парижские кафе и стихи. Переписка с Анной и снова – сердечные страдания. Как он только не сошел с ума, непонятно!

Николай и сам не мог себе объяснить, почему всю жизнь ему была нужна только она. И почему именно она так и не стала его женщиной, несмотря на то что была женой. А может быть, это страдание, данное ему свыше, чтобы он обрел голос поэта? Но как же Анна его мучила! Сколько раз он представлял, как она тает в его объятиях, как ее лицо бледнеет под его поцелуями… Он рисовал картины, одна соблазнительней другой. И все было миражами в пустыне.

Известность его росла, Николая Гумилева знали и любили, он пользовался авторитетом среди литературных мэтров. Его любви искали многие женщины, он заводил романы, но мечтал по-прежнему лишь об Анне. Он снова и снова атаковал ее. И она, наконец, словно устав от зыбкости и неопределенности, которой была пропитана ее жизнь, дала согласие на брак.

Это согласие не принесло ему бурной радости, скорее – тихое удовлетворение. Он так долго шел к этой цели, что не испытал того восторга, который должен был быть. Просто не осталось душевных сил на восторги. И еще – он до самого последнего момента не верил, что Анна согласилась стать его женой. Боялся, что она вновь ускользнет.

Впоследствии Николай пытался добиться от нее ответа: почему она все-таки дала согласие, но ответа не было. Это было в стиле Анны: мучить, дразнить, подходить на близкое расстояние, а в последний момент – оборачиваться стеной, до которой не достучишься. Анна была призраком. Даже книжные герои были более одушевленными и живыми, чем она. Иногда Николай думал, что у его возлюбленной просто нет души, что она – черствая и безжалостная по природе. Простая мысль, что она не любит его как мужчину, не приходила ему в голову. Он отметал эту мысль с ходу, признать данный факт было слишком болезненно и непоправимо.

Их брак был обречен. С самого начала Николай чувствовал, что Анне хочется уйти из семьи. Брак для нее – лишь возможность вырваться из замкнутого круга. Анна умирала со скуки и искала свободы.

И он вновь сбежал в Африку. Только здесь он мог забыть обо всем. Это удивительное ощущение, что перед тобой разом распахнулись все дороги: земные и небесные – и тебе осталось только вслушиваться в пение ветра и музыку солнца. Но он был в Африке не просто так. Недавно ему поступило предложение, которое он принял. У него было определенное задание, которое он должен был выполнить.

Москва. Наши дни

– Итак, что мы имеем? – строго спросил Вася Курочкин. – Я давал тебе задание исследовать африканские экспедиции Гумилева. Я тоже кое-что просмотрел по этому вопросу.

– Кофе, – жалобно попросила Анна.

– Я смотрю, ты уже засыпаешь, что ж, приготовлю тебе еще чашечку кофе.

– Твоя Надя – настоящий клад в этом отношении.

– У Нади масса и других достоинств, – сухо сказал Вася.

Анна лишь пожала плечами и забралась с ногами на кушетку, украдкой погладив пушистый плед, который недавно принесла из дома. Вася только иронично хмыкнул, когда увидел этот плед.

– Ты, Рыжикова, смотрю, окончательно хочешь превратить рабочее место в будуар, – протянул он. – Вместо делового и четкого стиля у нас появляются всякие рюшечки, горшочки, пуф-сики…

– Ничуть! – защищалась Анна. – Кстати, хайтек уже несовременен. Почитай, что творится в Силиконовой долине. Там топ-менеджеры ведущих корпораций спят в обнимку с плюшевыми медведями. Не отходя от рабочего места. Сейчас стараются сделать офис максимально уютным и душевным, при таких условиях резко возрастает работоспособность людей. Это установили ученые.

– Силиконовая долина нам не указ.

– Надо быть в общем тренде, – убеждала Анна. – Тем более если он полезен.

Вася ворчал, но пледы и подушки на диване терпел.

Вася принес ей вторую чашку кофе, и Анна, закрыв глаза, с блаженством вдохнула терпкий аромат.

– От одного аромата проснешься!

– Вот и хорошо, – съехидничал Вася. – Возможно, когда-нибудь тебе будет достаточно одного только запаха. Запахи тоже насыщают. Кстати, и это установили ученые из твоей любимой Силиконовой долины, – поддел он.

– Ладно, продолжай, – миролюбиво сказала Анна. – Я тебя слушаю, и внимательно.

– Еще бы! Это же входит в твои обязанности. Итак, что мы имеем?

Анна вздернула выше голову и наморщила лоб, что, по ее мнению, символизировало высшую степень сосредоточенности и внимания.

– Мы имеем Николая Гумилева, который посетил Африку пять раз. О его первой поездке в Египет в тысяча девятьсот седьмом году известно очень мало, практически ничего…

– Как ты думаешь, почему? – перебил ее Вася. – Некоторые исследователи даже высказывают сомнения: была ли эта поездка. По какой причине она была такой таинственной? Какие у тебя есть объяснения?

– Ну… Я… – Анна растерянно замолчала.

– Все ясно. Нулевая стадия мыслительного процесса, – усмехнулся Вася. – Учись, на старших глядя…

– Ты старше меня всего на несколько лет, это не считается! – запротестовала Анна.

– Еще как считается! В нашем историческом деле год идет за пять. Знания обновляются стремительно, и важно поспевать за потоком информации. Ну не будем спорить.

– А что ты сам думаешь по поводу этой его поездки?

– На мой взгляд, поездка тысяча девятьсот седьмого года была для Николая Гумилева сугубо личной в том смысле, что он хотел непосредственно получить боевое крещение прямо на месте. Он учился во Франции, поступил в Сорбонну, послушал курс Папюса о магии. Причем магии в высшем смысле этого слова – сокровенной, восходящей к знаниям египетских жрецов. Я тебе, по-моему, как-то говорил, что Папюс – фигура знаковая? Непосредственно перед тем как Распутин стал врачевателем царской семьи, Романовы принимали других оккультных персонажей – в частности, месье Филиппа, а потом и самого Папюса. Папюс был оккультистом незаурядным, собирал вокруг себя многих приверженцев и неофитов. Он издал несколько трудов по магии, которые переиздаются до сих пор и считаются в своем роде классикой оккультной литературы. И Гумилев учился у Папюса. Вполне вероятно, что после прослушивания курса ему захотелось поехать в Египет и соприкоснуться с тайными знаниями на месте. В Египте никогда не прерывались традиции оккультизма, хотя, конечно, они текли тайно, подспудно. Ты читала прелюбопытнейший роман Лоренса Даррелла «Александрийский квартет»?

– Не читала, – призналась Анна.

– Жаль, советую прочитать. Да и написано произведение очень интересно. Но не буду спойлерить. Если решишься осилить сей труд – сама поймешь, что я тебе рекомендовал его не зря. Так вот, там говорится о кружке оккультистов, который существовал в Александрии в двадцатых – тридцатых годах прошлого века. Так что традиции магии в Египте никогда и не прерывались. Думаю, Гумилев поехал, чтобы получить посвящение и войти в круг оккультистов.

– А вторая поездка в Египет, что состоялась в девятьсот восьмом году? – спросила Анна.

– Стоп! – поднял Вася руку.

Затем он подошел к книжной полке и достал какую-то книгу. Он любил, чтобы вся нужная литература была под рукой, и постоянно пополнял библиотеку. Электронным версиям Вася не доверял, так как любил делать на полях книги пометки карандашом, рисовать всякие галочки и стрелочки, и вообще он говорил, что бумага успокаивает и способствует интенсивному мыслительному процессу, тогда как электронный вариант – напротив, годится только для механического прочтения.

Анна не спорила. Она тоже предпочитала бумажные варианты книг, хотя беллетристику читала на планшете, чтобы не засорять квартиру лишними книгами на один раз.

– Сохранилось письмо Гумилева к Брюсову, в котором Николай Степанович пишет. – Вася стал зачитывать вслух: – «Мне не удается поехать в глубь страны, как я мечтал. Посмотрю сфинкса, полежу на камнях Мемфиса, а потом поеду не знаю куда, но только не в Рим. Может быть, в Палестину или Малую Азию…» И здесь – внимание! – Вася снова поднял вверх палец. – Ключевые слова здесь какие?

– Сфинкс и Мемфис? – предположила Анна.

– Тебе явно требуется помощь зала, – скептически поморщился Курочкин.

– Спасибо, что не сказал – «психиатрическая помощь», – обиженно отозвалась Анна.

– Не сердись, Рыжикова, я же любя…

– Любя! – подхватила Анна. – Знаем, слышали… Продолжай!

– Ключевые слова здесь – Палестина и Малая Азия. И знаешь почему? Почему именно Палестина и Малая Азия стали такими популярными направлениями в начале века?

– Это связано с британскими протекторатами. В дальнейшем на этой территории образовалось государство Израиль, – ответила Анна.

– Умница! А почему сначала были протектораты?

– Под видом протекторатов разведывались и делались дела, выгодные Британской империи.

– Именно! В том числе шла разведка нефтяных промыслов в странах Ближнего Востока. И в это время была сделана «дорожная карта» населения и глубоко изучены национальные особенности и психология народов, населяющих эти земли. То есть закладывались возможности работы с ними. И настоящая разведдеятельность велась под видом археологических раскопок. Особенно активизировались британские археологи. Прости, увлекся. – Вася улыбнулся. – Вернемся к Гумилеву.

– Третья его поездка состоялась в девятьсот девятом году, – прочла Анна в своих записях. – В конце ноября. Маршрут был таков: из Одессы морем в Варну, затем Константинополь и Александрия. Потом – Каир, Порт-Саид, Джедда, Джибути. Из Джибути Гумилев выехал на мулах в Харар.

– Минуту! Еще цитата. – Вася снова раскрыл книгу. – В письме Вячеславу Иванову Гумилев писал: «Я прекрасно доехал до Джибути и завтра еду дальше. Постараюсь попасть в Аддис-Абебу, устраивая по дороге эскапады. Здесь уже настоящая Африка. Жара, голые негры, ручные обезьяны».

– Но до Аддис-Абебы Гумилев ведь в тот раз так и не добрался?

– Да, из Харара он отправился в обратный путь.

– А какие стихи были им написаны! – горячо воскликнула Анна.

Восемь дней от Харара

я вел караван

Сквозь Черчерские дикие горы

И седых на деревьях

стрелял обезьян,

Засыпал средь корней сикоморы.

На девятую ночь я увидел

с горы —

Этот миг никогда не забуду —

Там внизу,

в отдаленной равнине, костры,

Точно красные звезды, повсюду…

Вася улыбнулся.

– Ты становишься знатоком поэзии Гумилева.

Василий рассказывал о поездке Гумилева во французское Сомали еще полчаса. После чего отпустил Анну, а сам собирался еще с часок поработать.

Анна вышла из офиса и ахнула. Было уже совсем темно. Она поспешила домой, но всю дорогу ее терзало странное чувство, что она упустила нечто важное, когда готовила материалы по Гумилеву.

Петербург. 1909 год

Моменты, которые кардинально меняют жизнь, начинаются обычно буднично и просто – без фанфар и потрясений. Момент, который изменил его судьбу, тоже начался обычно.

В то утро Николая вызвали в одно заведение, где на страже у крыльца стояли львы – насмешливо и равнодушно взирая на проходивших мимо. Нужный кабинет находился на втором этаже. Хозяин кабинета был ему знаком, хоть не близко, был знаком и второй человек. Николай поздоровался в легком недоумении, терзаясь вопросом: зачем его пригласили? Но напустил на себя равнодушный вид.

Никто не торопился заговорить первым. Несколько минут, пока длилось молчание, Николай ловил на себе цепкие внимательные взгляды. Наконец, хозяин кабинета проговорил:

– Николай Степанович, позвольте поинтересоваться, как ваши дела? Вы ведь, как мы знаем, поэт?

Гумилев отметил про себя это державное «мы», хотя, возможно, речь шла о людях или группе людей, от имени которых выступал хозяин кабинета.

Каждый раз, когда его спрашивали о стихах или интересовались, что он сейчас пишет, Николай стискивал зубы и отвечал нарочито грубо. Словно его уличали в чем-то недостойном. Никто не знал, что так он преодолевал мучительную робость. Обыватели порой доводили его до бешенства. Это позже он наденет маску известного поэта и неуверенность и робость отступят.

Но в этот раз он не мог отделаться банальным, даже если бы и хотел. Требовалось дать ответ.

– Поэт, – ответил он по-военному четко и кратко. – Пишу на разные темы. В том числе и любовные. Разбитое сердце и прочее…

Он почувствовал, что краснеет, и разозлился на себя. Только этого не хватало, краснеть, как уездная барышня. Неужели даром он воспитывал в себе сурового воина, которому все нипочем? Разве человек, который покорил себе Африку, может краснеть, вспоминая о любовных неурядицах?

Его первая поездка в Египет, скрытая почти ото всех, поездка отчаяния, для обретения нового дыхания, нового мужества… Тогда он понял, что счастье не для него, что он всегда будет одинок.

Николай хотел именно в Египет – околдованный, одурманенный древней цивилизацией, причудливыми богами, хранящими тайное знание. Озирис, плывущий в ладье через тысячелетия, странные звериные боги, послание неведомых жрецов… Франция пробудила в нем тоску по Египту. Он понял, что никогда не будет певцом Европы. Его влекло к себе варварское, первобытное, несущее печать тех времен, когда слово, смысл и дело совпадали. Все было ясно и понятно, еще не было отравлено ядом цивилизации.

Тоска по простым, еще добиблейским временам была еще и смутной тоской по единственной женщине, которую он желал. Николай знал, что ему не дано ее переделать, подчинить себе. Но как сладко было мечтать и видеть во всех этих образах и ликах ее одну. Анну. Божественную Анну. И любовь их он видел в шатре, под звездным небом – без нелепостей, капризов и ненужных объяснений.

Анна отказала в очередной раз, и он рванул в Египет – с отчаяния, как раньше мужчины отправлялись на поле брани, чтобы сложить голову за родину и любимую. Во время путешествия его раздирали противоречивые чувства – с одной стороны, он находился в тоске, раздражении, с другой – восхищался увиденным, был заворожен. Особую сладость придавала скрытость, он помнил, что первая заповедь мага – знай и молчи. И собирался выполнять ее неукоснительно, потому что понимал: ему следует все отчеканивать в светоносные и медоносные слова, не расплескивать увиденное и услышанное всуе. А для этого необходимы молчание и тайна.

Николай знал, что если бы отец узнал о его путешествии, был бы недоволен. Он вообще смотрел на его жизнь с неодобрением. Но Николай был упрям и понимал, что если не сможет осуществить задуманное, то не станет настоящим поэтом. Египет – это была мудрость, древние знания, таинственные и глубокие.

Но его тоска по Африке была не тоска по знаниям, а тоска по глубине. У него вспыхнуло желание прикоснуться к прародине, даже не к мудрости, а к тому, что было еще до всего. До цивилизации, до языка, до всех условностей. Ему хотелось ощутить сухость и жар раскаленной земли. Земли, на которой человек чувствовал себя лишним, ненужным. Ведь от его исчезновения ничего не менялось: все так же полыхали закаты, ветер гонял облака, сияли звезды.

Он поехал в Африку, чтобы не сойти с ума от невозможности быть с Анной. Но приобрел гораздо больше. И теперь даже то, что Анна стала наконец его женой, не имеет значения. Возможно, поэтому их семейную жизнь нельзя назвать счастливой.

Мужчины смотрели на него внимательно. Продолжая оценивать.

– Что ж, вы нам подходите, – произнес хозяин кабинета.

Николай даже растерялся:

– Простите, господа, а можно узнать: в чем, собственно говоря, дело?

– Василий Семенович, будь добр, объясни…

То, что Николай услышал, его ошеломило. Он не подал виду, насколько был удивлен и даже потрясен тем, что ему предложили. Он понимал, что такие предложения каждый день не делаются, и вообще глупо отказываться от возможностей, которые предлагает жизнь.

Он вышел на улицу и вновь вспомнил свою первую поездку в Египет. Ему нагадали, что он рано умрет. В первую минуту не поверил, рассмеялся. Сама мысль, что он может вот так запросто умереть в расцвете сил, когда еще столько не сделано, не сотворено, не написано, была нелепа и абсурдна. Ведь мир лежал перед ним, как океан, и, не познав эти воды, умереть было невозможно. Но вслед за этой мыслью, за ее ненужностью и нелепостью был второй отклик – интуитивный. Как будто бы с легким хрустом разломили спелый гранат. Каким-то шестым чувством Николай понял, что, возможно, это правда. Он вскинул глаза на гадалку. Та была невозмутимо спокойна – настоящий египетский сфинкс. Она пробормотала по-французски: гадание предполагает, но не определяет. И он вздохнул с облегчением: это всего лишь возможная вероятность событий. Все можно переиграть и отменить в последний момент. Но когда он вышел из тесной маленькой комнатушки, где было нестерпимо жарко, и направился к морю, где закат как огромный занавес опускался на воду, постепенно тускнея, – это зрелище вдруг показалось Николаю знамением его краткой яркой жизни. И тогда он понял: ему так многое нужно успеть сделать. И странная жажда охватила его – нужно было немедленно, не упуская ни одного момента, торопиться, спешить… Он вдруг понял странную хрупкость жизни, которая в любое мгновение может рассеяться без следа.

И вот теперь – это предложение. Он не мог и не имел права отказываться. Это его шанс. Он должен согласиться. Николай вздернул вверх подбородок и решительно зашагал вперед – он настоящий рыцарь, конквистадор.

Москва. Наши дни

Анна испытывала странное волнение, соприкасаясь с этой историей. Раньше она не выделяла Николая Гумилева в ряду других поэтов Серебряного века. Но сейчас, заново перечитывая его стихи, она пленялась все больше и больше. В них так неистово, так страстно бился пульс впечатлений, забытых древних чувств, память исчезнувших миров…

Я помню ночь, как черную наяду,

В морях под знаком Южного Креста.

Я плыл на юг; могучих волн громаду

Взрывали мощно лопасти винта,

И встречные суда, очей отраду,

Брала почти мгновенно темнота…

Анна сидела за книгами, делала выписки, сверялась. Ей не хотелось ударить в грязь лицом перед Васей, она решила выстроить стройную концепцию, которая позволит приблизиться к разгадке поэта-путешественника. Она словно видела его, чувствовала… И в какой-то момент пришло озарение. Анна вдруг поняла, что Гумилев искал в Африке.

Африка. Харар. 1913 год

Николай был уверен, что эта поездка в Африку станет особенной. Он это предчувствовал и знал.

Инструкции, полученные им в том кабинете, были предельно ясны и конкретны, но в то же время изобиловали неопределенностями, которые придется решать по ходу дела. На него возлагалось многое, на его плечи легла ощутимая, но невидимая тяжесть будущих решений, которые могли изменить будущее. Но Николай старался не думать об этом постоянно. Он наслаждался путешествием, красотой, которая окружала его. И легкость бытия, которую не испытывал раньше.

Пожалуй, только в Африке он ощущал жизнь во всей ее полноте. Здесь слетали все ненужные условности цивилизованной жизни, вся мишура и театральность, которые пронизывали города. А с палубы парохода все эти маски, Арлекины, Пьеро, томности и жеманности виделись как пыль и труха.

Как могли мы прежде жить в покое

И не ждать ни радостей, ни бед,

Не мечтать об огнезарном бое.

О рокочущей трубе побед?..

Как могли мы… Но еще не поздно,

Солнце духа наклонилось к нам,

Солнце духа благостно и грозно

Разлилось по нашим небесам…

В жаркой раскаленной Африке и есть настоящая подлинная жизнь, не замутненная человечеством. Прародина и праистория. И сейчас Николаю предстояло выполнить задание, найти то, что давно искали и не могли найти в силу зыбкости легенды, таявшей в глубине веков. Предстоял визит к вождю одного из племен. Ему нужно было приглядеться к этому вождю и составить его описание. А также была запланировала очень важная встреча с губернатором Харара.

Николай испытывал легкое волнение перед встречей, как всегда испытывал волнение перед чем-то значительным и важным.

Дворец губернатора представлял собой двухэтажный деревянный дом. Почему-то в памяти всплыли дачи в Парголово. Возле дома был большой грязный двор, где толклись люди. Поднявшись по лестнице, Николай оказался в большой комнате, устланной коврами. Но обстановка комнаты была довольно скромной: несколько стульев и бархатное кресло. Губернатор поднялся навстречу.

Николай подумал, что королевская, царская кровь – это не пустой звук, а реальность, которую можно видеть воочию. Достаточно один раз увидеть, чтобы понять, чем люди, отмеченные печатью свыше, отличаются от простых смертных. И это не описать словами. Губернатор выделялся среди остальных абиссинцев прежде всего достоинством, манерой держаться. Это был человек, в чьих жилах текла кровь царственных предков. Вероятно, недаром его считали потомком царя Соломона и царицы Савской.

По африканским обычаям в дом, тем более к высокопоставленному лицу, являться можно только с подарком. И ящик вермута оказался подарком достойным. Губернатор милостиво разрешил себя сфотографировать.

Фотографом в этой экспедиции был племянник Николая – Коля Сверчков. Но, конечно, он не знал об истинной цели поездки.

Экспедиция была не из легких, но Николай словно специально искал дополнительные опасности. И когда представилась очередная возможность заглянуть в лицо смерти, он не преминул это сделать. Очаровавшись одной из африканских легенд, Николай решается проверить, насколько он грешен. По абиссинской традиции, только чистый и праведный человек способен пробраться сквозь узкую щель между камнями. Если испытуемый застревал, то об его спасении не было и речи, грешника обрекали на смерть. Николаю удалось выбраться, и он очень этим гордился. Он считал, что обязан пройти испытание, чтобы получить заслуженную награду, что только преодолев все, он сможет выполнить порученное ему задание.

Москва. Наши дни

Анна заметно волновалась, когда рассказывала, что ей удалось выяснить.

– Мы уже рассматривали три путешествия Николая Гумилева. Первые два – в Египет. Третье – в Сомали. А четвертое и пятое были совершены в Абиссинию.

Вася кивнул, он не прерывал помощницу и внимательно слушал.

– Еще раз нужно остановиться на первом путешествии, потому что именно оно больше всего рассказывает о самом Николае Степановиче. Мы уже говорили о том, что эту поездку Гумилев совершил после того, как закончил курс Сорбонны, увлекся оккультизмом и встретился с Папюсом. Да, скорее всего, своим первым путешествием он как бы прошел боевое крещение. И наверняка он встречался с египетскими магами. Но никаких свидетельств не осталось, мы можем только строить гипотезы. Но то, что Гумилев был посвященным масоном, у меня нет ни малейшего сомнения! Это даже отражено в его стихах. Вот послушай. – Анна достала сборник и открыла на нужной странице:

Я – угрюмый и упрямый зодчий

Храма, восстающего во мгле,

Я возревновал о славе отчей

Как на небесах, и на земле…

Вася слушал ее версию с интересом.

– И это очень важный факт его биографии и личности! Ведь даже литературная организация, которую возглавлял Гумилев, называлась: «Цех поэтов». Это отсылка к Средневековью.

– Ближе к нашей теме, – поморщился Вася. – Как это связано с поездками в Африку?

– Попробую объяснить. Для начала вкратце о четвертом путешествии. Оно состоялось осенью десятого года. Целью был Аддис-Абеба, в этот город Гумилев не попал в прошлый раз и планировал его посетить. Двенадцатого октября он прибыл в Каир, но до Аддис-Абебы добрался только в конце ноября. Там он познакомился и подружился с русским миссионером Борисом Александровичем Черемзиным и местным поэтом ато-Иосифом. Вместе с последним он собирал абиссинские песни и предметы быта. Но в этой экспедиции Гумилев серьезно заболел, он вернулся домой с африканской лихорадкой.

– Анна, не тяни время! Все это, конечно, очень интересно, но какое отношение это имеет к нашему исследованию?

– Самое прямое! – горячо воскликнула Анна. – Его путешествия – не просто путешествия. Они имели важное политическое значение! Да, последняя его поездка была согласована с Академией наук, и целью ее являлось собрать этнографические и зоологические коллекции. Но я уверена, что на Гумилева была возложена и другая миссия – секретная. В Хараре Гумилев встречается с будущим императором Абиссинии Хайле Селассие Первым, который правил страной целых сорок четыре года. Русский поэт был первым человеком, описавшим будущего императора. Его, между прочим, считали потомком царя Соломона и царицы Савской. Затем экспедиция отправилась в селение Шейх-Гуссейн где у Гумилева завязывается дружба с местным вождем.

– Кажется, я понимаю, что ты хочешь сказать, – улыбнулся Вася. – Выражаясь современным языком, Гумилев разведал политическую обстановку и фигуры, которые можно вывести на политическую арену. То есть делал то, чем занимаются современные политологи.

– У меня есть предположение, что те силы, которые отправили Гумилева в это путешествие, в дальнейшем и обеспечили продвижение тех фигур. Абиссиния была одной из ключевых стран Африки. Но самое главное – Николай Гумилев искал в своих экспедициях легендарный Ковчег Завета. Ведь, по одной из версий, Ковчег Завета хранится в Эфиопии, – торжественно произнесла Анна.

– Величайшую святыню иудейского народа? – уточнил Вася. – Тот самый Ковчег Завета, где хранятся скрижали с нанесенными на них десятью заповедями, данными Богом Моисею?

– Да. Ковчег представляет собой ларец с херувимами на крышке. Для хранения Ковчега Завета царем Соломоном был построен специальный храм. В пятьсот восемьдесят шестом году до нашей эры храм разрушил вавилонский царь Навуходоносор, завоевавший Иудею. Но накануне разрушения храма Ковчег таинственным образом исчез. Дальнейшая его история теряется в глубине веков.

– Да-да, – поддержал Вася. – Его поисками занимались многие… Одна из версий гласит, что Ковчег спрятан под Храмовой горой в Иерусалиме. Кстати, крестовый поход рыцарей-крестоносцев связан в том числе и с поиском Ковчега Завета.

– Но нас интересует версия, согласно которой Ковчег находится в Эфиопии, – перебила его Анна. – Некоторые исследователи утверждают, что он был вывезен туда сыном царя Соломона и царицы Савской – Менеликом. По легенде, хранится Ковчег в городе Аксуме, в соборе Святейшей Девы Марии Сион. Святилище было воздвигнуто в четвертом веке, однако много раз перестраивалось. Церковь, которая сохранилась до сих пор, построена в пятидесятых годах девятнадцатого века. На территории этой церкви есть маленькая часовня, где и хранится Ковчег. Его пожизненно охраняет монах-Хранитель, кроме которого, никто не имеет права видеть реликвию. Когда будет возведен Третий Храм, Ковчег перенесут туда.

– Ковчег Завета представляет собой ценность не только для иудеев, но и для христиан и мусульман, – заметил Вася. – Ведь через него идет откровение Божье. Обретение Ковчега по пророчествам связано с приходом Мессии…

– Возможно, силы, стоявшие за Гумилевым, решили «посадить» на трон своего «кандидата» из так называемой «соломоновой династии» или по крайней мере заручиться его лояльностью, чтобы обеспечить почву для будущих раскопок… – высказала свою теорию Анна.

– Да. – Вася задумчиво кивнул. – Мы с тобой уже говорили, что это было время ведения широкомасштабных археологических раскопок. Ковчег Завета – один из ключевых артефактов в истории человечества, и время от времени возобновляются его поиски в надежде обрести утраченную легенду.

– Это путешествие примечательно еще и тем, что в его процессе Гумилев вел дневник, который так и называется «Африканский Дневник Гумилева», – продолжила Анна. – Он считался утерянным, но был обнаружен у его родственников и впервые увидел свет на страницах журнала «Огонек» в восемьдесят восьмом году. Но мне кажется, что этот дневник – отвлекающий маневр. Он фиксирует дорожную карту, чтобы скрыть то, что являлось подлинной целью путешествия. Если бы спросили: что русская экспедиция делает в Африке, – ему есть что предъявить миру. Ну, как тебе моя версия? – робко спросила она у Васи.

– Рыжикова, ты – гений! – с чувством воскликнул Вася. – Слов нет, можно только аплодировать.

Анна польщенно улыбнулась и опустила глаза. Похвала начальника всегда приятна, а уж похвала от Васи Курочкина – такого строгого и дотошного во всем – и вовсе бесценна.

– Тогда получается, что Ариадне Бориславской Гумилев завещал свою миссию, связанную с Ковчегом Завета? – Вася забарабанил пальцами по столу. – Интересно, он все-таки нашел его или нет?

– Увы, история об этом умалчивает.

– Будем говорить о своем открытии Марии Бориславской или пока нет? – рассуждал вслух Вася. – Но пока у нас только догадки, сведений мало. Давай поработаем над всем этим еще. Копай по биографии Гумилева дальше.

Петроград – Лондон. 1917 год

Николай часто вспоминал, как ему была предложена эта поездка в Англию и Европу. Его новая миссия. Как он взволнованно слушал детали. Он искренне верил, что Россия сможет вырваться из того ада, в котором очутилась. И радовался, что в этом будет его вклад, его деяния…

Когда Анна пришла его проводить на вокзал, он был оживленным и веселым, он шутил, смеялся, как будто бы все происходило в другое время и в другом месте. Словно он вернулся в молодость и не было их болезненного расставания, а все впереди – любовь, стихи, признание и долгая удивительная жизнь вдвоем…

На долю секунды Николай и сам поверил этому. И когда смотрел на Анну, видел сквозь нее другую Анну – почти девочку, сияющую, окрыленную. И тогда он подумал, что в его миссии поэта есть гигантская иллюзия. Самообман, который единственно и придает силы жить, потому что преображает убогую действительность, в которой мало радости и счастья. Он расцвечивал жизнь, как мог, как умел, – и все эти путешествия, дикие львы, жирафы, экзотические страны были, по сути, бегством от самого себя – от своей жизни. От несчастной любви, растоптанного счастья и кровавого будущего России.

Он сказал Анне, что из Салоник непременно заедет в Африку, и, увидев ее изумленный взгляд, был доволен произведенным впечатлением. Что ему еще осталось, кроме как изумлять бывшую жену? Любви уже нет, так пусть остается хотя бы уважение и восхищение, что она потеряла необыкновенного человека. Так ему хотелось думать…

Наверное, если бы у Николая был другой характер, он бы с радостью уцепился за любую возможность уехать из страны и осесть где-то в тихом месте, в той же любимой Африке, но его понятия о чести мешали этому замыслу. Он не мог предать самого себя и людей, которые в него верили… Он знал, что вернется из этого путешествия.

В Лондоне туманов не было, и он огорчился как мальчишка. Но потом, когда зажглись мутные фонари и легкий пар окутал город, Николай ощутил знакомое волнение. Это волнение было смутным восторгом перед жизнью, ее чудесами и краткостью. Поэзия как бабочка – присела на цветок и улетела. Попробуй – поймай! Он вдруг понял, что сколько бы он ни прожил жизней, сколько бы лет ни вместилось в его земное существование – он всегда будет восторженно относиться к самой жизни, ее непознаваемости и тайне.

Николаю предстояло провести вечер с ведущими интеллектуалами Англии, и он понимал, что это неспроста, более того, понимал и всю значимость предстоящей встречи. Он должен был не ударить лицом в грязь, показать, что и русские тоже способны на многое. Несмотря на то что сейчас страна в упадке, везде царит раздрай, Россия все же обладает подлинным величием, за которым стоят триумфальные победы и грозное прошлое…

Николай заготовил вступительную речь, но когда вышел к Темзе, растерялся. Он вдруг понял или, вернее, ощутил, что здесь все другое, что Англия – это традиции, которые неизменны и которые не сдадутся без боя ни под каким напором – ни времени, ни противника. Ему вдруг стало горько, что его страна, его Россия так легко отреклась от царя и ринулась в неизвестное будущее с восторгом, который не пристал стране с великой историей. В этой лихорадке, в этой жажде нового было что-то непристойное и вызывающее отвращение.

Тусклые воды Темзы отражали блеск фонарей и, казалось, застыли без всякого движения. Глядя в глубины Темзы, он вспомнил лицо императора – бледное, взволнованное. И его охватило чувство стыда, что он, боевой офицер и человек чести, ничем не может помочь своему царю.

Но скорбеть сейчас некогда, от его миссии зависело многое, и он должен был оправдать те надежды, которые на него возлагались.

Район Мейфэр, куда Николай направлялся, считался в Лондоне одним из самых аристократических. Николай немного робел перед людьми, с которыми ему предстояло провести вечер, но он быстро прогнал это чувство, прошептав себе: «Конквистадор». В памяти всплыли чеканные сухие строки: «Я конквистадор в панцире железном…»

Он любил свои стихи и помнил их наизусть. Некоторые поэты забывали написанное, чтобы поскорее увлечься новыми строчками и новым вдохновением. В этом плане Николай был, как и во всем, ужасающе старомоден. Он был приверженцем традиции в самом ее исконном смысле слова. Любил всю жизнь единственную женщину – свою первую жену. Любил свою страну, и поэтому сама мысль об эмиграции не приходила ему в голову. Любил и помнил свои стихи. Он и был конквистадором: железным, несокрушимым, упрямым воином.

Москва. Наши дни

По дороге домой Анна не зашла в магазин за продуктами и сейчас жалела об этом. В холодильнике было почти пусто. Не считать же за полноценную еду пучок руколы, сиротливо валявшийся в углу на второй полке, и полузасохший кусочек сыра на третьей? Но вновь выходить на улицу не хотелось.

«Можно заказать еду на дом, – подумала Анна. – Хотя это накладно…»

Ее размышления прервал звонок в дверь. На пороге стоял Матвей.

– Привет!

– Привет! Ты только что пришла? Я заходил полчаса назад, потому что не мог дозвониться. Было заблокировано.

– Наверное, телефон разрядился. Да, я только что порог переступила, минут десять назад.

– Анна, у меня к тебе дело, – торжественно проговорил Матвей.

– Выкладывай! – улыбнулась Анна.

– Мне надо уехать на пару дней, а кота оставить не с кем. Не сможешь приютить его на время?

– Без проблем. А как он к этому отнесется? – Анна вспомнила своенравного Пафнутия.

– Надеюсь, положительно. Выхода все равно нет. Спасибо тебе большое! Сейчас я его принесу. Выезжаю сегодня ночью.

– Куда едешь? – поинтересовалась Анна.

– Потом обязательно расскажу, – пообещал Матвей.

Вскоре он принес кота. Пафнутий недовольно щурился и смотрел на Анну не то свысока, не то презрительно, одним словом, без должного уважения. Также Матвей вручил ей сумку с кошачьим кормом, лоток, наполнитель, когтеточку и прочие кошачьи реквизиты.

– А еще я хотел тебя попросить забрать мои продукты. Боюсь, что за два дня испортятся. – Он протянул большой пакет.

– За два дня в холодильнике вряд ли испортятся, – попыталась возразить она.

– Кто знает? Лучше перестраховаться, – улыбнулся Матвей. – Бери.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо. Не знаю, как бы я вышел из этого положения, если бы не ты.

– Может быть, я напою тебя чаем? – предложила Анна.

– Нет-нет, я побегу собираться. Если что – звони. Думаю, Пафнутий не принесет тебе особенных хлопот. Я с ним поговорил, он обещал вести себя хорошо, – подмигнул Матвей.

Когда за Матвеем закрылась дверь, Анна посмотрела на кота. А он – на нее.

– Сейчас я тебя покормлю, и ты можешь идти на боковую. А мне работать надо, – сказала Анна.

«Мне-то что? – говорил взгляд Пафнутия. – Ты, главное, накорми. А там хоть пляши».

– Да-да, я так тебя и поняла. Сейчас, сию минуту…

Она поставила на кухне в углу две миски с едой и водой и отошла в сторону.

Кот неторопливо подошел к еде и принялся есть, не обращая на Анну никакого внимания.

– Как я понимаю, все мужики меня стойко игнорируют. Даже кот, – вздохнула она. – Ну ничего, я тоже в вас не нуждаюсь.

Она открыла сумку с продуктами, которые приволок Матвей. Мидии, шампиньоны, мясные полуфабрикаты, сыр бри, фрукты, коробка бельгийских шоколадных конфет. Конфеты явно были куплены специально для нее, Анна как-то упоминала, что любит бельгийский шоколад. Да и продукты, наверное, тоже. В знак благодарности за пригретого кота.

Переодевшись в домашнюю одежду, Анна разогрела пиццу, поела, налила в чашку кофе и пошла с ней в комнату. Не зажигая света, Анна направилась к окну, отодвинула штору и какое-то время смотрела на небо. Она любила смотреть на вечернее небо, это успокаивало, умиротворяло.

Затем она зажгла лампу, включила компьютер и, сев к столу, задумалась. Анна любила эти моменты в своей работе, когда требовалось осмыслить материал, посмотреть на него, как говорил Вася, свежим незамутненным взглядом.

Лондон. 1917 год

Николай смотрел на них и понимал, что этот волшебный вечер останется с ним навсегда. Эти писатели, властители дум, были людьми, которые должны определять в ближайшее время многое. Беседа текла легко, непринужденно.

Великий фантаст Герберт Уэллс выглядел практичным и приземленным. А его усы внушали невольный трепет. Чем-то он был похож на Максима Горького. Николай вздохнул и подумал: было бы забавно, если бы они когда-нибудь встретились: Горький и Уэллс. Им явно найдется о чем поговорить. Оба верят в прогресс и поступательное движение. Но один больше надеялся на перевоспитание человека, хотя и показывал в нем то темное и страшное, что гнездилось внутри каждого, не обнаруживая себя до поры до времени. А другой верил в прогресс, но прогресс был у него в конечном итоге апокалиптическим: машины раздавливали всех, война миров была неизбежна.

Позиция Честертона была сложней, и он имел большое влияние на соотечественников. Его размышления, рассуждения – касались вещей тонких и непреложных. И он был очень религиозен.

А Николай Гумилев, несмотря на все испытания, выпавшие на него: несчастная любовь, революция, разрушение порядка в родной стране – был человеком, стремившимся к простому и вечному. Сложность была не для него. Более того – сложность вызывала в нем отторжение. Он стремился к библейской незамутненной простоте. Он был солдатом, конквистадором и одновременно Поэтом. Но Поэзия была для него тоже полем битвы. Битвы за Слово Божье и библейские истины. Он был верен тому, что составляло смысл его жизни, – единственной любимой женщине, единственной профессии и понятиям чести, о которых остальные уже забыли.

Порой Николай забывал о современности, о том, что его окружало, а видел вокруг замки, рвы, рыцарей в кольчугах, глаза, горящие огнем веры – истинной и незамутненной. Вот и сейчас он смотрел на своих собеседников, а видел рыцарей Круглого стола, обсуждающих поиски Чаши Грааля.

Герберт Уэллс заговорил глухим размеренным голосом:

– На нас, людях мыслящих, лежит святая обязанность – определить, какой строй в дальнейшем будет удобен для жителей Европы. Государственные институты должны служить человеку, не быть ему враждебны. Революция в России и крах империй подвели нас к мысли, что старые формы государственности устарели. Возможно, поэтому они так легко и рухнули, изъеденные временем. Нужны новые формы, образы… – Он замолчал и запыхтел своей трубкой.

Николай вновь словно перенесся в далекое прошлое. Наверное, хорошая компания, хорошее вино и неспешная беседа его очень расслабили, хотелось мечтать. Теперь он видел себя за столом во время Тайной Вечери…

Москва. Наши дни

– Ты только посмотри, какая интересная вырисовывается компания! – радостно проговорил Вася. – Мне кажется, не просто так Гумилев попадает в Лондон в непростой период истории. Поистине это было время, когда вершилась история, и было неясно, по какому пути пойдет развитие России. У власти – Временное правительство. Английские государственные умы прогнозируют будущее, а для этого им нужна точная и своевременная информация из первых рук. В этот период Великобритания направляет для сбора разведданных целый букет своих лучших агентов. Выдающиеся умы своего времени, такие как знаменитые шпионы Роберт Локкарт и Сидни Рейли. А еще в качестве агента в Советскую Россию отправляется начинающий писатель Сомерсет Моэм. И возможно, Николай Гумилев – это зеркальный ответ, и он едет в Лондон прощупать англичан: как далеко они готовы зайти в помощи Временному правительству. И каким они вообще видят Россию в будущем. Как бы то ни было, Гумилев был человеком выдающегося ума, кому попало эту миссию не доверили бы. По сути, речь шла о дальнейшем переустройстве мира, не больше и не меньше.

– Может быть, Гумилев должен был выяснить насчет помощи царской семье? – предположила Анна. – К примеру, собираются ли союзники что-то предпринимать для их освобождения?

– Да, возможно, это тоже, – кивнул Вася. – Но какая все-таки блестящая компания подобралась! – воскликнул он. – Английские интеллектуалы, представляющие разные течения мысли! Хаксли, Йейтс, Уэллс, Честертон… Честертон был выдающимся мыслителем, занимался христианской апологетикой, он комментировал актуальные темы и проблемы с точки зрения христианства. Герберт Уэллс был одним из тех, кто вынашивал идею создания Мирового правительства, он даже предлагал объединиться СССР и США, и чтобы к ним присоединилась Великобритания. А Олдос Хаксли, создатель культового романа «О дивный новый мир», оказал значительное влияние на интеллектуалов. И наконец, Уильям Батлер Йейтс, англо-ирландский поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии в области литературы. – Вася сделал паузу и продолжил с еще бо2льшим воодушевлением: – Йейтс внес вклад не только в области культуры – в литературу и театр. Он был мистиком, является продолжателем дела великого мага Папюса. Так что, мне кажется, им было о чем побеседовать с Гумилевым.

Париж. 1917 год

Из Лондона Николай поехал в Париж, там его тоже ждали дела. Он инспектировал русские экспедиционные части, расположенные во Франции. Раскол между старым и новым прошел уже и в Париже. Враждовали сторонники Временного правительства и те, кто был за Советы.

Даже само это слово «советы» вызывало у Николая оторопь и брезгливость. Он был убежденным сторонником традиций, монархизма, порядка. И вдруг – Советы. Он предвидел, как вся чернь восстанет на старый мир и разнесет его вдребезги. Он предвидел и страшился этого. И вместе с тем после бесед с английскими интеллектуалами у него возникла одна мысль, слишком острая и неожиданная, чтобы поверить в нее сразу. Нужно было все как следует обдумать.

Бациллы брожения проникали везде. Николаю казалось, что весь мир сошел с ума. Но как поэт он думал, что в этих катастрофах есть своя правда. Старое умирает, чтобы дать место новому. По-другому не получится. Но как русский человек печалился о судьбе своей страны, тосковал по старому миру, понимая, что прошлого, в котором было столько прелести, не вернуть.

И даже Париж, его любимая Франция стала другой.

В одну из бессонных ночей он захотел пройтись по Парижу, как во времена беспечной юности. Тогда он был непростительно молод, и ему казалось кощунственным спать, терять время на сон, когда так много можно сделать, бодрствуя. Николай всегда относился к жизни как к приключению и никогда не испытывал пресыщения. Даже в минуты тоски или меланхолии он видел и угадывал биенье жизни, щедрой и открытой. Все можно переплавить в строки.

В ту ночь знакомые очертания Парижа таяли в полутьме. Луна была бледная и неуловимая: она то скрывалась в тучах, то выплывала вновь. И вдруг ему послышался шелест пальм, и в памяти всплыло странное имя – Эзбекие. И словно не было ни Парижа, ни очертаний Нотр-Дама, а он перенесся на десять лет назад – в Каир, в сад Эзбекие.

После гадания, после страшного пророчества, что недолго ему суждены земные скитания, Николай долго не мог отвлечься. Он ходил по городу, растерянный, оглушенный, словно пытался что-то найти, но вот что – не знал. И когда ночь упала на город – как все восточные ночи – внезапно, без томительных северных сумерек, опустилась, как хищная птица, закрыв небо своими черными крылами, он дошел до сада Эзбекие и ступил в его пределы.

Он до сих пор помнил облик гадалки – черные кудрявые волосы, спускающиеся по спине, повязку на голове. Черные глаза, смуглая кожа в морщинах. Сколько ей было лет? Шестьдесят? Семьдесят? Сто? Когда он смотрел ей в глаза, возникало странное узнавание. Словно они когда-то уже виделись в другой жизни. Кем они были тогда? Родственниками? Любовниками? Просто знакомыми? У него довольно часто возникало это ощущение, что он уже встречался с тем или иным человеком и что они могут понимать друг друга без слов. Все самое нужное и важное уже было сказано задолго до этой встречи.

На какую-то долю секунды ему – поэту и мечтателю – удалось сквозь разрушающуюся оболочку увидеть облик юной тоненькой черноволосой и черноглазой девушки, красивой, как египетская ночь. И вспышка в ее глазах – взаимное узнавание было настоящим чудом. И вот в Париже, через десять лет он почему-то вспомнил о той гадалке. Ее звали так же, как каирский сад, – Эзбекие. И в эту бессонную ночь, когда он, как в юности, мерил шагами парижские мостовые, у него сложилось стихотворение. Эзбекие.

…Как странно – ровно десять лет прошло,

И не могу не думать я о пальмах,

И о платанах, и о водопаде,

Во мгле белевшем, как единорог,

И вдруг оглядываюсь я, заслыша

В гуденье ветра, в шуме дальней речи

И в уважающем молчаньи ночи

Таинственное слово – Эзбекие…

Он помнил свой странный обет, что вынесет все, что пошлет ему жизнь, но не умрет раньше, чем ступит вновь под своды этого храма – каирского сада Эзбекие. И это все было десять лет назад! Как быстро, преступно быстро, летит время, оставляя привкус несбывшихся надежд и ускользнувшего счастья. Десять лет назад! Всего лишь десять лет назад! И в этом почти вся жизнь – женитьба и краткое счастье с Анной, африканские путешествия, первые литературные опыты, признание в качестве мэтра, школа учеников – Цех поэтов, слава Дон Жуана, любовные победы… И все – вместилось в десять лет.

Наверное, он в глубине души после того гадания знал, предчувствовал, что жить ему не слишком долго, и поэтому был так сильно очарован каирским садом. Он ощущал причастность к красоте мира, который, конечно, останется и после него. Сад был как священная роща, все дышало первозданной красотой и прелестью. Ночь, бабочки, улетающие к самым звездам, водопад, похожий на вздыбленного единорога, тонкие ветви пальм… Он вспомнил свой трепет, восторг и данный обет. И воображение подсказало ему, что этой ночью он вновь вошел в тот сад, исполнил обет и готов принять смерть.

По спине прошел холодок. А готов ли он сейчас, сию минуту, встретить свою смерть и проститься со всем тем, что составляло его жизнь?

Николай остановился, глубоко задумавшись. Ответа не было.

А стихотворение – было.

Приближался рассвет, нужно было возвращаться к своим делам, но он знал, что сегодняшнее наваждение еще долго будет с ним, может быть, до конца отпущенных ему дней…

Дни во Франции были заполнены хлопотами. Вечерами он часто бывал у своих друзей-художников Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова. Неоднократно мелькала мысль переехать в Париж. Забрать из Петрограда Анну и сына Левушку, чтобы попробовать начать все сначала. Возможно ли это – начать все с чистого листа?

Но Николай не представлял, как жить без России. Как можно оставить свою родину в столь тяжелый для нее час? И когда из Петрограда пришла депеша об октябрьских событиях, Николай принял решение ехать домой.

Перед отъездом он встретился со своими старыми друзьями, собратьями по таинственному посвящению. Встреча вышла невеселой. Почему-то все они были уверены, что видят Николая Гумилева в последний раз. Тень прошлого витала над будущим.

И вдруг родились строки:

Я – угрюмый и упрямый Зодчий

Храма, восстающего во мгле…

И он понимал, что ключи от храма находятся у него.

Москва. Наши дни

С утра было пасмурно. Накрапывал дождь. Но в офисе было уютно, как всегда. Вася пришел рано и сразу приступил к делу, даже не выпив традиционного кофе или зеленого чая.

– Продолжаем по Гумилеву, – бросил он Анне. – Что еще о нем тебе известно?

– Гумилева расстреляли в тысяча девятьсот двадцать первом году, обвинив в причастности к так называемому «делу Таганцева», – сказала Анна.

– А знаешь ли ты, дорогая Аня, что «дело Таганцева», пожалуй, одно из самых странных в нашей истории? – начал Вася, торжественно декламируя, словно выступая на сцене. – И главная его странность заключается в том, что вся информация об этом деле до сих пор засекречена, несмотря на то что прошло уже почти сто лет.

О «деле Таганцева» Анна знала только в общих чертах. Белогвардейский заговор, организация, ставившая своей целью свержение большевистской власти. Ее члены печатали и распространяли листовки, готовили восстание, но не успели. Да и просуществовала организация недолго. Принадлежал ли к этой организации Гумилев, достоверно неизвестно, но он был арестован и расстрелян.

– Знаю я немного, – призналась Анна.

– Как и большинство людей, если они вообще об этом слышали, – усмехнулся Вася. – Даже те, кто интересуется вопросами отечественной истории, знакомы с этим делом только в общих чертах, да и то благодаря его знаменитому участнику, поэту Гумилеву. Но у тебя есть прекрасная возможность изучить все подробно.

Анна села за компьютер в поисках информации. До обеда в офисе стояла тишина, Вася тоже что-то увлеченно читал.

– На сегодня твой рабочий день закончен, – возвестил он неожиданно.

– С чего вдруг? – удивилась Анна.

– Задание я тебе дал, ты можешь продолжить исследование дома. Вперед.

– А ты? Останешься здесь?

– Ненадолго. Потом я еду к Наде. – Вася улыбнулся. – Так что до завтра. Впрочем, завтра можешь прийти во второй половине дня.

– С чего такой подарок?

– Потому что бессонная ночь тебе сегодня обеспечена, Рыжикова. Дело это очень интересное, и думаю, что оно тебя захватит.

– Провидец ты наш!

– А то! И советую тебе, Рыжикова, спешно покинуть офис, пока я добрый. Мне мигает новое письмо от Урусовой, которой мы должны были подготовить справку с обзором новейшей литературы по аграрному вопросу России второй половины девятнадцатого века. Так что я могу сейчас передумать и засадить тебя за эту работу.

Анну как ветром сдуло.

Дома, наскоро перекусив, Анна вновь принялась за чтение материалов в компьютере. И так увлеклась, что не заметила, как пришел Пафнутий и запрыгнул на компьютерный стол.

– Помощник явился, – усмехнулась она. – Будешь вдохновлять на трудовые подвиги?

Кот зажмурился и зевнул. Потом издал краткое урчание.

«Вот еще, на подвиги, – вероятно, сказал он. – Сама мозгами шевели, не ленись…»

– Это точно, – вздохнула Анна. – Лениться мне не следует.

Она погладила кота и вновь принялась за чтение.

Петроград. 1918 год

Николай вернулся в Петроград, полный сил действовать, что-то делать, сражаться с большевиками, давать им отпор. Но сначала нужно было произвести ревизию старому, понять, с чем он вступает в новый мир. Ревизия была сокрушительной. Никаких козырей, полное банкротство, причем по всем направлениям.

Он встретился с Анной, и она объявила, что выходит замуж за Владимира Шилейко и просит дать ей официальный развод. Он выслушал ее, но не сразу поверил, ему казалось, что Анна просто шутит. Он посмотрел в ее глаза, и вдруг он увидел тайну Анны, тайну, которую никто не мог разгадать и от которой мучился он сам, не понимая, почему она его не любит, почему не может смириться и дать ему хотя бы видимость любви, видимость семьи. Он был готов смириться с этим в своей бесконечной любви к ней.

Тайна Анны состояла в том, что она любила страдания, любила сам источник страданий… Спокойная, умиротворяющая любовь, любовь-обожествление была ей не нужна. Нужен был надрыв, мучения, упоение собственным унижением и бессилием… Она была мазохисткой. И в своем знаменитом стихотворении «Муж хлестал меня узорчатым, вдвое сложенным ремнем…» была не столько жалоба на несуществующие действия мужа – Николай никогда бы не позволил себе ничего подобного, это была ее мечта и желание, чтобы все было именно так.

«Новый муж если не будет хлестать ремешком, то моральные страдания доставит точно», – сказал ей тогда Николай. И как будто бы предвидел…

Но больше всего его поразило, что он все равно не перестал любить ее и знал, что будет любить всегда. Но, конечно, даст ей развод, если она так хочет. И даже вновь женится сам, чтобы она не подумала, что он страдает или переживает из-за нее. На ком? Да не все ли равно? У него масса поклонниц, найти невесту не составит труда.

Все вокруг очень изменилось, нужно было многое осмыслить, услышать и увидеть, чтобы осознать, что ждет Россию. И что можно сделать, чтобы ее спасти.

Николай ощущал, что впереди ждут страшные потрясения. Он болезненно воспринял отречение императора, его арест и ссылку в Тобольск, а затем в Екатеринбург. Расстрел царской семьи был для него сродни мировому краху. Правда, ходили слухи, что расстреляны не все, что некоторым из царских детей удалось спастись.

Спасала и отвлекала Николая только поэтическая деятельность: выступления, ученики – молодые поэты, работа во «Всемирной литературе». Голод, холод, разруха, которую он переносил со стоическим терпением. Он очень жалел Аню. И свою нынешнюю жену Анечку Энгельгард, девушку, на которой он так глупо и нечаянно женился. Было жаль детей, Леночку и Левочку. Жаль своего бездействия. И когда представилась возможность поучаствовать – он откликнулся.

Таганцев предложил создать разветвленную сеть сопротивления большевикам. И Николай Гумилев решил не оставаться в стороне.

Часть пятая

Сумма неизвестных величин

Москва. Наши дни

На следующий день Вася пришел в костюме, свежевыбритым, и даже его рыжая шевелюра подверглась метаморфозе: волосы были укрощены, и явно с помощью геля. Кроме того, от Васи шел запах дорогого мужского парфюма.

– Это что еще такое? – подозрительно спросила Анна. – Съемки в рекламе?

– Нет. – Вася смутился. – У Нади сегодня день рождения, и мы идем в ресторан.

– Замечательно! Передай ей мои поздравления, – улыбнулась Анна. Она была искренне рада за друга, новые отношения влияли на него очень хорошо.

– Непременно передам, – ответил Вася. – Так что там у нас по делу Таганцева? Ты изучила материалы?

– Да. Дело очень запутанное.

– Это я знаю без тебя, – отмахнулся Вася. – Мне нужны свежие версии.

Вася сидел вполоборота и время от времени смотрел на свое отражение в экране выключенного компьютера.

– Карманное зеркальце дать? – не удержалась Анна. – Увидишь себя во всей красе.

– Перестань! – нахмурился он. – Итак, сконцентрируйся на проблеме. Заговор, листовки, Гумилев…

Анна достала тетрадь, в которую делала записи.

– Дело Таганцева – одно из первых масштабных дел в послереволюционной России, раскрытых ВЧК. Организацию, созданную Владимиром Таганцевым, обвиняли в подготовке вооруженного восстания, которое должно было произойти одновременно в Петрограде и Кронштадте после начала навигации. По делу Петроградской боевой организации Таганцева в двадцать первом году было арестовано более восьмисот человек. Массовому расстрелу подверглась научная и творческая интеллигенция. Фактов об этом деле крайне мало, потому что даже по прошествии почти ста лет из двухсот пятидесяти трех томов следственного дела исследователям доступны только три. Двести пятьдесят томов засекречено. Это просто удивительно!

Вася со значением кивнул:

– Продолжай.

– Николай Степанович Гумилев был арестован третьего августа, а расстрелян уже в конце месяца. Существуют два полярно противоположных мнения. Первое – что никакого заговора не было и это дело, состряпанное чекистами. И второе – что это была реальная крупная организация. Владимир Таганцев был личностью очень интересной. Его отец Николай Степанович Таганцев был выдающимся ученым и правоведом. Сам Владимир был сенатором, членом Государственного Совета. Но это еще не все. Семья Таганцева была связана с семьей Ульяновых еще в Симбирске. Только благодаря помощи Таганцева-старшего Мария Александровна Ульянова, мать Ленина, получила возможность свидания с сыном Александром, когда его арестовали из-за покушения на императора Александра Третьего. А брат жены Таганцева был лечащим врачом семьи Ульяновых. Есть версия, что после ареста Владимира Таганцев-старший обращался к Ленину с просьбой о помиловании сына и невестки.

Вася скептически усмехнулся. Анна сделала паузу.

– Нет-нет, продолжай, – проговорил он. – Просто я очень сомневаюсь, что Ленин мог бы удовлетворить его просьбу.

– Возможно. Это всего лишь версия, – ответила Анна. – Организацию обвиняли в связях с финской разведкой и белой эмиграцией. Таганцев долго не давал показаний, но к нему применили иезуитский прием. Ему пообещали облегчить участь арестованных в обмен на показания. Яков Агранов, который был назначен следователем по этому делу, возил Таганцева по городу, чтобы тот указал адреса членов организации. Нужно ли говорить, что свои обещания чекисты не выполнили и большая часть арестованных была расстреляна. Но все же следует признать, что Таганцев раскрыл не всех членов организации и некоторые остались на свободе. Точное число их неизвестно.

– Давай ближе к нашей теме, – попросил Вася. – Что там с Гумилевым?

– Таганцев был арестован тридцать первого мая, а за Гумилевым пришли третьего августа. Он долго не упоминал имени поэта. Кстати, кроме Гумилева в организации состоял и его друг – поэт Георгий Иванов, но это вскрылось гораздо позже…

– Да, я тоже обратил на это внимание.

– Значит, ты в курсе всего, а меня просто экзаменуешь? – нахмурилась Анна.

– Ничуть! Я сам во многом не могу разобраться, а твои мозги бывают порой бесценны.

– Похвала начальника дорогого стоит, – усмехнулась она.

– В данном случае – друга, который говорит истинную правду. Так что тебе бросилось в глаза в этом деле?

– Что мне бросилось в глаза? – после краткой паузы продолжила Анна. – Неадекватность тяжести наказания. Брали всех подряд, не разбирая: кто прав, кто виноват, многие погибли зря.

– Время было такое, часто гибли и невинные, – заметил Вася.

– Но здесь мне показалось, что все же перебор, – возразила Анна. – Потом, сам Таганцев хотя и рассказал о многом, но еще больше, судя по всему, утаил. И мне кажется, организация не успела развернуться, как главных членов ее уже взяли…

Анна замолчала.

– И это все? Негусто, Рыжикова. Все, что ты говоришь, я знаю. А нужно что-то неординарное. Неужели у тебя нет идей?

– Нет, я пока не обнаружила ничего особенного.

– Поработай еще. И чтобы завтра идея была! А сегодня можешь идти домой. Закончим на сегодня, мне еще за Надей нужно заехать.

Когда Анна пришла домой, в коридоре ее ждал Пафнутий. Он сидел как маленький серо-серебристый божок и смотрел на дверь.

– Привет, Пафнутий! – сказала Анна. – А я бездарь! И лузер! Мне тридцать лет, и у меня ничего нет. Ни семьи, ни ребенка, ни любимого человека, и даже работать как следует не могу, Вася опять недоволен. Мне кажется, что я занимаюсь не своим делом. А тебе, Пафнутий, так не кажется?

Кот смотрел равнодушно.

– Но всем наплевать, даже тебе.

Анна вдруг расплакалась. От слез у нее разболелась голова, и она легла спать. Проснулась среди ночи. В темноте горели два золотых шарика. Анна испуганно подскочила, а потом сообразила, что это кот.

– Напугал!

Пафнутий спрыгнул с кровати и важно удалился. Заснуть вновь Анна не смогла. Она нашарила тапки и пошла в ванную. Сполоснула лицо холодной водой, посмотрела на себя в зеркало: лицо белое, под глазами круги, взгляд настороженно-испуганный.

– Н-да, красотка! – хмыкнула она.

Анна заварила крепкий кофе и села к компьютеру. Но неординарных идей по-прежнему не было.

– Не получается у меня ничего, Пафнутий! – пожаловалась она коту, который вновь пришел и разлегся на компьютерном столе. – Видимо, фиговый я историк.

А Пафнутий вдруг прыгнул к ней на колени, свернулся клубком и заурчал.

– Спасибо за утешение, – улыбнулась Анна. – Что же, сделать еще одну попытку?

Она до утра просидела за компьютером, всматриваясь в сухие цифры и казенные фразы. И наконец у нее в голове сложилась стройная концепция, которая была красива и логически выверена. Не иначе как Пафнутий вдохновил.

* * *

Анна чувствовала прилив сил, как будто и не было бессонной ночи. Теперь ей нипочем и свернуть горы, Вася обязательно ее похвалит, скажет, что она замечательный историк и отличный сотрудник.

Анна приняла душ, при этом Пафнутий проскользнул в ванную и наблюдал за ней – бесстрастно и внимательно. Он не сводил с нее глаз, и Анне показалось, что это некий египетский сфинкс охраняет ее покой.

– Нет, недаром в Египте кошек обожествляли. Попробуй не обожестви такого вот кота, – пробормотала она.

На кухне она первым делом дала еды коту, и он благосклонно принялся за завтрак.

– Эх, Пафнутий, – вздохнула Анна. – Тебе хорошо. Можешь есть, невзирая на габариты. Тебе не грозит опасность растолстеть. А вот мне так порой хочется тортика, шоколадки, взбитых сливок… Но ни-ни, иначе фигура поплывет. Вот и приходится питаться мюсли и тертой морковкой. Ведь скоро лето. Ты знаешь, Пафнутий, что такое лето? Это купальники, сарафаны, а для этого нужна стройная фигура… Словом, не расслабишься…

Раздался телефонный звонок. Конечно, это был Вася Курочкин.

– Ты еще дома?

– Да.

– Выезжай пораньше, – велел он. – Я сегодня задержусь, а к нам в одиннадцать должна прийти посетительница. Прими ее вместо меня.

– Поняла, – ответила Анна и посмотрела на часы. – Уже выхожу.

– Все, на связи, – дал отбой Вася.

– Вот так, Пафнутий, даже и мюсли поесть не дадут, – пожаловалась она.

Кот оторвался от миски и посмотрел на нее. «Сама такую работу выбрала», – читалось в его глазах.

– Выбрала, да! И не откажусь от нее.

Почему-то если ты куда-то опаздываешь, то все как назло стремится тебя задержать. Анна вышла из подъезда и увидела, как от остановки отходит автобус. Затем она вспомнила, что забыла дома кошелек, оставила в другой сумке, пришлось возвращаться.

Пафнутий лежал на подоконнике, грелся на солнышке. Он лениво повернул голову и посмотрел на Анну, как будто хотел сказать: «Растяпа. Не успела уйти, уже вернулась».

– Знаю, знаю, что растяпа, – сказала Анна. – К тому же опаздываю.

Пришлось брать такси, но все равно вовремя она не успела. Посетительница уже ждала у входа, нервно прохаживаясь туда-сюда. У Анны сердце ушло в пятки. Это была их постоянная клиентка, доктор исторических наук – Вероника Павловна Урусова. Она использовала Анну и Василия как научных консультантов и временами – литературных рабов. Платила Урусова исправно, от второго мужа ей досталась шикарная квартира в центре города, она ее сдавала, поэтому всегда была при деньгах. Урусовой было лет семьдесят, но память дама имела отменную, нрав – суровый, а характер – скверный. Она была завсекцией одного из академических институтов и пользовалась определенным авторитетом в академических кругах. Васю она ценила, к Анне относилась снисходительно, для нее она была кем-то вроде девочки на побегушках.

– Здравствуйте, Вероника Павловна, – поздоровалась Анна, открывая дверь.

– Добрый день, – недовольно процедила Урусова. – Опаздываете, девушка.

– Простите, задержалась на несколько минут. Семейные обстоятельства.

– Я, собственно говоря, ждала Василия…

– Василий, к сожалению, будет позже. И поэтому попросил меня…

– Но я с ним должна была обсудить один вопрос! – возмущенно прервала ее Урусова.

– Может быть, я смогу вам помочь?

– Вряд ли. Вы, девушка, вообще кто по образованию?

– Историк. Пишу кандидатскую, – устало сказала Анна. Она была уверена, что Вероника Павловна все это знала, но из вредности задает ей такие вопросы.

– Вот видите, а Василий Курочкин – уже доктор исторических наук.

– Да, Вася – талантливый ученый, которого многие знают.

В напряженном молчании Урусовой явно читалось: «А тебя, девушка, не знает никто».

Самое обидное в этой ситуации было то, что утреннее вдохновенное настроение лопнуло, как воздушный шарик. И все из-за старой перечницы! Вероники Павловны. У Анны предательски защипало в носу.

– Ну ладно, надеюсь, Василий оставил мне материалы? – спросила Урусова.

– Да, конечно. И я поясню некоторые моменты. – Анна взяла себя в руки, работа – прежде всего.

– А кофе я могу здесь получить? Или хотя бы чай. Ромашковый было бы неплохо. Но вряд ли он у вас есть.

– Представьте себе, есть, – вспыхнула Анна. – Прекрасный ромашковый чай.

Пока Анна набирала воды в чайник, она посмотрела на себя в зеркало. Лицо пошло красными пятнами, глаза блестят от слез. И чего она распсиховалась из-за этой зануды! На всех нервов не хватит.

«Надо представить, что между вами и раздражающим вас объектом непроницаемое белое или розовое облако, – вспомнила Анна советы психолога. – И никто и ничто не сможет поколебать вашего спокойствия».

Она вызвала в воображении облако и с этим облаком вернулась в приемную.

– Девушка, я вас уже второй раз спрашиваю: могу я воспользоваться телефоном?

Очевидно, Анна слишком долго находилась «в облаке» и не сразу поняла, что к ней обращаются.

– Да, конечно, звоните.

– Это конфиденциальный разговор, – сообщила, понизив голос, старая перечница.

– Нет проблем, я буду в соседней комнате, – кротко согласилась Анна, снова призвала на помощь «облако». – Когда закончите, позовите меня.

Ей почти удавалось сохранить невозмутимость и не реагировать на внешние обстоятельства.

Урусова позвала ее минут через десять.

– И где ваш прекрасный ромашковый чай?

От чая она немного подобрела и даже поинтересовалась:

– А чем вы сейчас занимаетесь, Анна?

Даже имя ее вспомнила!

– В данный момент – делом Таганцева. Очень запутанное и сложное, не каждому историку по плечу, – с некоторым злорадством ответила Анна.

– Знаю, – важно кивнула Урусова. – Мой дед был в этом замешан. Но ему удалось не попасть под арест. Он вообще никак не засветился. И такие люди были. Можно сказать, что им повезло. Так вот мой дед вел дневник. У него сохранилось много записей, которые я все собираюсь разобрать и опубликовать. Некоторые листы пропали, на других нужно разбирать почерк, некоторые места зачеркнуты… В этих записках приведен очень любопытный факт: один его друг, тоже входивший в эту сеть, рассказал моему деду, что в пятерку, которую возглавлял Гумилев, входила некая женщина, к которой поэт испытывал нежные чувства. Он берег ее, не привлекал к заданиям и не выдал…А познакомился он с ней чисто случайно на поэтическом вечере, до того, как их должны были представить друг другу… Сам Гумилев в минуту откровенности признался в этом, не упоминая ее имени.

Анна качнулась, но на ногах устояла.

* * *

Когда пришел Вася, Урусовой уже не было. Анна пребывала в прекрасном настроении и весело напевала.

– Чем-то хорошим сегодня порадуешь? – спросил Вася.

– Надеюсь. Я кое-что поняла в деле Таганцева.

– Я весь внимание. Все-таки удалось накопать что-то оригинальное?

– Да. Помнишь, мы говорили о неправомерной тяжести наказания? Почему же все-таки советская власть с такой силой обрушилась на эту организацию? Мне кажется, что я нашла ответ на этот вопрос.

– Так-так, интересно, – прищурился Вася.

– Во-первых, это была организация особого типа, которая представляла опасность для существующей власти, – проговорила Анна. – Выражаясь современным языком, она была построена по сетевому принципу и включала в себя тех людей, кого можно назвать цветом или элитой общества. Эти люди зачастую были связаны между собой дружескими или родственными узами. Семья Таганцевых знала очень многих людей из разных сфер деятельности. Николай Степанович Таганцев давал «четверги», на которых бывали главы правительства, писатели, художники. Он был руководителем «Литературного фонда», помогавшего писателям и научным деятелям. После революции организация оказывала помощь голодающим ученым. А молодая Страна Советов срочно избавлялась от тех, кто мог составить «критическую массу» и подрывать ее устои.

– Да, здесь стоит вспомнить «философский» пароход, – вставил Вася.

– Во-вторых, эта организация ставила своей целью реальные преобразования в России в случае падения власти большевиков, – продолжила Анна. – Они пытались выработать программу конкретных действий. Например, вопросы реформирования армии, Таганцев собирался привлечь к этому вопросу Тухачевского. Кто знает, может быть, арест и расстрел Тухачевского в тридцатые годы связан тонкой нитью с тем делом? А в‐третьих, у организации была разветвленная сеть за границей. Кстати, этот факт, возможно, объясняет, почему дела до сих пор засекречены. Высока вероятность, что этих людей потом использовали как агентов.

– Как по-твоему, почему Гумилев все-таки втянулся в этот заговор? – спросил Вася.

– Вряд ли мы сможем достоверно узнать его мотивы, – проговорила Анна. – Но мне кажется, это объясняется довольно просто. Он словно искал смерти, а умереть за родину – было для него честью. Он понял, что все, что он мог в этой жизни, – он сделал. Гумилев не мог пережить, что его мир рухнул. Его любимая Россия во власти варваров, а единственная женщина потеряна навсегда. Он приехал из заграничного вояжа в восемнадцатом году. Анна Ахматова попросила развод, чтобы вступить в брак с Владимиром Шилейко. Вероятно, раньше Гумилев надеялся на примирение и воссоединение семьи, но теперь понял, что эти надежды рухнули. И что большевики всерьез и надолго, он тоже понял. Он ведь был человеком выдающегося ума. Но он был поэт, и вдруг его жизнь словно разом лишилась всех красок. Все шло как бы по инерции, без прежнего запала и огня. Поэтому Гумилев и согласился вступить в эту организацию, вряд ли он надеялся на успех, он просто искал смерти на поле боя. Так все и получилось…

Возникла пауза.

– Мы будем рассказывать о наших находках в «деле Гумилева» Марии Бориславской? – спросила Анна. – Мы же хотели сообщить ей о Ковчеге Завета, что, возможно, именно с ним связана «африканская миссия» ее прабабушки.

– Нет, пока говорить не будем. На мой взгляд – преждевременно, – ответил Вася.

* * *

Едва Маша вошла в квартиру, как услышала рыдания. Она торопливо прошла в комнату. Рита лежала на диване и рыдала во весь голос. Маша кинулась к ней:

– Риточка! Что случилось? Что они сделали? Милая, не плачь, не надо. Прошу тебя. Все будет хорошо, вы же все-таки родные люди, все как-нибудь образуется, – торопливо говорила Маша, гладя подругу по голове.

– Да я не про это, – всхлипнула Рита. – То есть не только про это.

– Что-то еще случилось? Боже мой! Что?

– Я свой талисман потеряла! Картинку с изображением Иерусалима. Я с ним не расстаюсь, он всюду со мной. А здесь… потеряла.

– Когда? Где?

Со слов Риты складывалась следующая картина. Утром она решила прогуляться в ближайшем скверике, чтобы развеяться от тоскливых мыслей. Она прошлась по скверику, посидела какое-то время на скамейке, затем зашла в магазин, купила сок и фрукты, вернулась домой и обнаружила, что талисман – исчез. Она прошлась по своему маршруту еще раз, но безуспешно – ничего не нашла.

– И вот ко всем моим бедам прибавилась еще и эта! – рыдала Рита. – За что мне все эти неприятности?

– Давай еще вместе сходим, посмотрим, – предложила Маша, чтобы как-то ее отвлечь.

Дополнительные поиски ничего не дали. Но Рита перестала плакать, теперь она сидела, уставившись в одну точку.

Маша ушла на кухню, чтобы что-нибудь приготовить. В этот момент ей позвонила Анна Рыжикова.

– Мария, скажите, пожалуйста, а в другой части дневника той француженки нет никаких упоминаний о вашей родственнице?

– Вадим сказал, что нет.

Рита в комнате принялась рыдать с новой силой, и Анна встревоженно спросила:

– Мария, у вас все в порядке?

– Нет. Не в порядке.

– Может быть, я могу чем-то помочь вам?

Маша прикрыла трубку рукой и зашептала:

– Понимаете, моя подруга сегодня потеряла очень важную для нее вещь. Свой талисман. И я ума не приложу, как ее утешить.

Анна задумалась. Для многих людей талисман – это очень важно. К тому же она вспомнила, как в детстве потеряла любимую игрушку – плюшевого медведя, и как сразу ее мир потускнел, уменьшился, как будто бы в этом медведе заключалось некое очарование этого мира. Она так любила этого медведя! Спала с ним, утыкаясь в плюшевую мордочку. Иногда ей казалось, что медведь даже довольно посапывает в ответ. Она часто разговаривала со своим мишкой, таскала его с собой на прогулки, в гости, он был такой уютный, бежево-рыжий, с глазами-пуговицами… И вот игрушка потерялась, маленькая Аня долго плакала. Так что потеря талисмана или любимой вещи – всегда серьезно и печально. И вдруг она вспомнила про Матвея и его удивительный дар.

– Мария, у меня есть знакомый экстрасенс, – сказала она. – Он сейчас в отъезде, но сегодня должен вернуться. Я поговорю с ним и перезвоню вам.

Матвей внимательно выслушал Анну и сказал:

– Если смогу помочь – буду рад. Но ничего не обещаю.

– Конечно, конечно, – кивнула Анна. Она была признательна, что он согласился. А вдруг и вправду случится чудо? – Я договорюсь о встрече. Когда ты свободен?

Не откладывая в долгий ящик, Анна позвонила Марии и предложила помощь Матвея. Было решено, что они встретятся завтра в четыре часа дня у того самого сквера, где Рита потеряла талисман.

День был чудесный, солнечный, небо по-весеннему свежее, нежно-голубое, с белыми разметавшимися облачками.

Матвей выглядел серьезным, в черной кожаной куртке, в очках в тяжелой оправе и тяжелых армейских ботинках.

Рита, худенькая рыжая девушка, была заплаканной и осунувшейся. Мария стояла рядом с подругой и держала ее за руку. Рита сбивчиво, волнуясь, объяснила свои вчерашние действия. Матвей слушал внимательно, не сводя глаз с ее лица. Когда она закончила, он прикрыл глаза, словно желая еще раз все повторить про себя и запомнить.

Все выжидательно смотрели на него, но Матвей не обращал ни на кого внимания, словно находился в полном одиночестве. Он снял очки, прищурился.

– Вы уверены, что брали талисман на прогулку?

Рита вспыхнула.

– Вы думаете, что я все выдумала? Взяла и на месте сочинила эту историю?

Матвей предупреждающим жестом вытянул вперед руку:

– Нет-нет, я ничего такого не говорю, я просто призываю еще раз все вспомнить – как было. Если это возможно. Память иногда нас подводит, даже если мы этого и не замечаем.

Рита отвела взгляд.

– Я вижу, мне никто не верит, – сказала она трагическим шепотом.

Мария обняла ее за плечи, с невольным упреком посмотрев на Матвея.

– Хорошо, я попробую, – вздохнул он. – Только все оставайтесь на месте. А я пойду…

Девушки остались стоять у входа в сквер, а Матвей медленно пошел по аллее. Его путь со стороны выглядел странно: он шел не по прямой, а зигзагами, петляя. Часто останавливался и застывал на месте. Иногда он поднимал голову вверх, словно ожидая подсказки от небес, потом снова двигался по своей собственной траектории. Наконец, он вернулся.

– Пока ничего.

– Ничего! – горько вздохнула Рита. – Так я и думала.

– Я сказал – пока.

– Я вас понимаю, помочь мне никто не может. Спасибо хотя бы за попытку. Это тоже дорогого стоит. – Она выпалила эти слова на одном дыхании и замолчала.

Матвей развел руками.

– Нам пора. Еще раз спасибо. – Рита потянула Машу за рукав.

Маша распрощалась с Анной и Матвеем, виновато пожав плечами. Этим жестом она извинялась за слишком эмоциональное поведение подруги. Матвей сухо кивнул в ответ, Анна выдавила «до свидания». Она словно чувствовала вину за то, что Матвей не нашел талисман и тем самым не оправдал надежд, которые на него возлагали.

Домой они возвращались молча. Анна размышляла, что не всегда помощь может быть уместна и желанна. Это был тот случай, когда не следовало ее предлагать. Потому что неоказанная помощь всегда невольным грузом вины ложится на того, кто был ее инициатором.

На другой день вечером Матвей пришел к ней.

– Привет! – сказала Анна, открыв дверь.

Матвей молча протянул руку. На его ладони лежала картинка размером со спичечный коробок. На картинке был изображен средневековый Иерусалим.

– Что это? – удивилась Анна.

– Талисман той девушки. Она все-таки ошиблась, как я и подозревал. Она потеряла эту вещь не в сквере. Я это сразу почувствовал, но она была смущена и раздражена и поэтому не поверила мне. Я понял, что в тот момент с ней лучше не спорить. Да и вообще у всех вас аура была слишком яркой и напряженной. Завышенные ожидания часто мешают плодотворной деятельности. Это тоже нужно учитывать.

– Ты молодец, Матвей, – улыбнулась Анна. – Я так рада, что ты все-таки нашел этот талисман.

Анне показалось, что Матвей посмотрел на нее с некоторым сожалением.

– Важен не результат, а последствия, которые могут иметь совершенно обратное значение. Ты мне вчера не поверила. Я это почувствовал.

Анне стало стыдно.

– Прости.

Матвей вздохнул.

– Прощение в данном случае не требуется. Свяжись с той девушкой, нужно вернуть ей талисман.

– Да, конечно, я позвоню Марии. Рита сейчас живет у нее.

* * *

Рита была счастлива.

– Талисман нашелся! Какой же он умница, этот Матвей! Я побежала, мы договорились встретиться у того сквера.

Когда Рита вернулась, Маша сидела на кухне и перечитывала дневник Веры Шуазье.

– Ну как? – спросила она, подняв голову. – Все в порядке?

Рита почему-то не выглядела счастливой и восторженной, она стояла, прислонившись к дверному косяку, немного бледная.

– Не знаю, – наконец сказала она. – Может быть, и не в порядке. Но это уже не важно.

Маша обратила внимание, что Рита успокоилась и перестала злиться, когда разговор заходил об ее родственниках. По вечерам она куда-то уходила и возвращалась поздно – часов в одиннадцать, а то и в двенадцать. Маша не выдержала и спросила ее об этом. Она понимала, что проявляет неприличное любопытство, и ругала себя. Но Рита ответила:

– Я встречаюсь с Матвеем. Он мне здорово помогает. Как психолог.

Маша удивилась.

– Понимаешь, – Рита сидела на кухне в своей любимой позе, уткнувшись подбородком в колени, – Матвей пережил страшную драму – у него в катастрофе погибли мать и сестра. Он остался один. Он тоже был с ними в момент трагедии, но выжил. И Матвей сказал мне мудрую вещь: только смерть все отменяет, и только смерть показывает, что ничего уже не исправишь и не сделаешь. Пока мы живем, всегда есть возможность и ошибаться, и исправлять ошибки. По крайней мере, я перестала болезненно реагировать на своих близких. Я еще не знаю, как поступлю, но эта проблема потеряла для меня свою остроту. Я успокоилась и стала на многое смотреть другими глазами. Благодаря Матвею.

– Это видно по тебе…

– Правда? Хорошо. – Рита о чем-то задумалась.

– А с Элиавом ты сейчас общаешься? – спросила Маша.

– А это здесь при чем? – нахмурилась Рита. – Конечно, общаюсь. И вообще… – Фразу она не закончила.

– Ладно. Пошли спать, – сказала Маша. – Мне вставать завтра рано.

– Ты иди, я еще здесь посижу…

Когда Маша через пятнадцать минут проходила мимо кухни из ванной, то услышала, как Рита негромко напевает какую-то песню. Маша невольно улыбнулась. Есть вещи, которые посторонние замечают довольно быстро. В частности, возникшие симпатии.

Утром Рита ее спросила:

– Как твои дела? А то я со своими проблемами совсем забыла, что тебе тоже нужна поддержка.

– Да все нормально, – улыбнулась Маша.

– Мне кажется, ты все время о чем-то думаешь…

– Есть такое. Но это приятные думы. Это касается семейных дел.

– Как у меня? – усмехнулась Рита.

– Не совсем. Это историческое прошлое моей семьи. Моя двоюродная прабабка Ариадна Федоровна Бориславская уехала из Советской России в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, приехала в Париж, но побыла там очень недолго. Главной ее целью была Африка. Но там ее следы теряются. И я не знаю, как ее найти…

– Знаешь, у меня есть знакомая. Я уже упоминала о ней. Сестра Доменик. Именно она подарила мне талисман. Сестра Доменик в составе миссионерской миссии объездила полмира, в том числе была в Африке. Она занималась историей миссионерского движения на африканском континенте. А большинство белых путешественников, так или иначе, общались с миссионерами. Я могу спросить у нее. Кто знает, вдруг отыщется след твоей прабабки. В этой жизни все бывает, я уже ничему не удивляюсь.

Африка. 1928 год

На корабле Ариадну тошнило почти всю дорогу. Она считала себя крепкой, но даже ее организм стал давать сбой в связи со всеми этими безумствами.

На корабле она старалась ни с кем не заводить знакомства, она боялась расспросов. Ей нужно было полностью исчезнуть, не оставив следов, и поэтому новые друзья были ни к чему. За столиком она оказалась в компании молодых супругов – Веры и Джона Кэмпбеллов из Манчестера. Джон был англичанином, а Вера – француженкой, но, как оказалось, ее мать была русской.

Ариадна теперь представлялась как Анна Ремье. Она решила строго придерживаться легенды, которую сочинила, когда получила новый паспорт. Анна Ремье была родом из Марселя, до русской революции жила вместе с родителями в Санкт-Петербурге, потом, в связи с революционными событиями, они вернулись на родину. В Африку она едет искать троюродного брата, который когда-то уехал туда и больше не подавал о себе никаких известий. Его мать просила разыскать сына.

Вера – симпатичная шатенка с большими серыми глазами, лет двадцати пяти – сразу прониклась к Ариадне симпатией.

– О! Дать матери сына – что может быть благородней! – восхищалась она.

– Да, – пробормотала Ариадна. – Матильда меня очень просила…

Из-за того, что ее укачивало, она постоянно чувствовала себя плохо и старалась не выходить из каюты. Но за обедом приходилось поддерживать беседы.

– А как вы его будете искать? – не унималась Вера. – Это же не так просто. Континент – огромный. И сколько времени займут поиски?

– Пока не знаю, – вздохнула Ариадна.

«Боже мой! – подумала она. – Надо было придумать что-то иное. Кажется, моя версия не стоит и ломаного гроша».

– А куда он уезжал? Где вы планируете начать поиски?

– Пожалуй, на юге Африки, – сказала Ариадна наугад.

– Как романтично! Мы тоже едем на юг…

– Вы ж едете в Сомали, – удивилась Ариадна.

– Должны были ехать, но сегодня утром муж получил каблограмму, ему придется ехать в Южно-Африканский Союз [6], так что наш маршрут меняется. Это так здорово, что мы будем там вместе!

– Благодарю, – пробормотала Ариадна. – Вы очень любезны.

– О как мне хочется помочь одинокой страждущей путешественнице!

«Одинокая женщина всегда вызывает желание покровительствовать ей, – подумала Ариадна, – даже у особ женского пола. Здесь просыпается милосердие, участие… Хорошо, что людские сердца не очерствели окончательно».

Но с другой стороны, как же ей теперь отделаться от новой знакомой? Кажется, она попала в западню – вот незадача. Ариадна не знала, что делать. Ей вспомнились слова тетушки: «Если не знаешь, что делать, положись на волю Божью». Похоже, ей больше ничего и не оставалось… Она должна следовать тому маршруту, который был ей предназначен и завещан поэтом с беспокойными глазами, но свидетели в этом деле не нужны.

– Вы о чем-то задумались? – не унималась Вера.

– Да. Кое-что вспомнилось.

– Приятное? Простите! – спохватилась Вера. – Наверное, я слишком любопытна, но я так немножко… Как это по-русски? Одичала! – Она скосила глаза на Джона, но тот сидел с невозмутимым видом.

«Интересно, – неожиданно подумала Ариадна, – смогла бы я жить с таким человеком, которого ничем не проймешь? Может быть, в этом и есть счастье брака: когда каждый движется по своей орбите и никто никому не мешает? Но мне ли судить о браке? – усмехнулась про себя Ариадна. – Тетушка Марья Петровна была крайне добра и никогда не говорила мне о замужестве, но я чувствовала, что она хотела мне лучшей женской доли».

При воспоминании о тетушке, которая умерла два года назад, у Ариадны в горле встал комок.

– Что с вами, дорогая? – всполошилась Вера.

– Нет-нет, все нормально, – сказала Ариадна. – Просто у меня немного разболелась голова, я пойду к себе в каюту.

– Да, конечно. Наверное, мы утомили вас своей болтовней…

– Ну, что вы! Это все качка. Встретимся за ужином. – Улыбнувшись, Ариадна встала из-за стола.

На самом деле эта компания ее утомляла. Ей хотелось побыть одной. Ариадна уже привыкла к своему одиночеству. Она не тосковала по браку, по мужчине. У нее были дружеские отношения с коллегами, некоторые из коллег пытались ухаживать за ней, говорили комплименты, предлагали провести приятный вечер. Но что-то внутри нее было мертвым, не откликалось на мужское внимание. Неужели она такая холодная сердцем? Но идти на компромисс с собой не хотелось. Сойтись с мужчиной без любви, без сердечного волнения и нежности она не могла. Если ей суждено умереть бездетной старой девой – что ж! Такова ее участь. С этим ничего поделать нельзя.

Она вспомнила слова Гумилева о деве-валькирии и улыбнулась. Возможно, она так и умрет гордой девой. Ну и пусть, она сделает это без капли сожаления.

В каюте Ариадна легла на койку и впала в странное состояние полудремы-полуяви. Ей приснился или привиделся Гумилев. Он стоял в этой каюте и смотрел на нее, словно что-то хотел сказать, но не мог… Ариадна тоже хотела сказать ему так много! Что она его помнит, не забыла. Помнит их прогулки по заснеженному Петрограду, когда было холодно, светло и замечательно! И вот сейчас она едет в Африку, чтобы выполнить то задание, о котором он просил ее когда-то. Это ее долг, от которого она не может уклониться. Эти истина и тайна принадлежат не только им, и если он уже не может встать с ней рядом в строй, то она довершит эту миссию.

Она не могла поехать в Африку раньше, так как была нужна Богданову, не могла бросить работу, оставить свою любимую науку. Но Александра Богданова больше нет, ее знания и талант никому не нужны. Значит, сейчас – пробил час исполнить обещанное…

Ариадна все время помнила о тех двух таинственных гостях, которые пришли к ней после смерти Гумилева и передали папку документов, связанных с ним и его миссией. В их последнюю беседу Гумилев рассказал Ариадне о том, что он был направлен в Африку с особой секретной миссией – найти Ковчег Завета.

То, что он ей поведал, повергло Ариадну в шок; она не думала, что разгадка тайны, над которой бились в течение столетий, так близка и находится совсем рядом.

«Мне будет нужна твоя помощь и поддержка, – мысленно обратилась к нему Ариадна. – Помоги мне, если наступит тяжелый момент! Прошу тебя!»

Раздался легкий толчок, и Ариадна вышла из своего странного состояния. «Призрак» исчез, а ее руки и ноги налились странной тяжестью. Словно она находилась в другом измерении, а сейчас снова вернулась к реальности.

Она вдруг подумала о новой знакомой Вере. Она была немного похожа на Веру Шуазье, ее парижскую спасительницу. Эта Вера тоже скучает и хочет найти подругу. Ее назойливость объясняется очень просто: она очень соскучилась по женскому общению…

Белое общество в Южно-Африканском Союзе было очень пестрым: голландцы, французы, немцы. Но больше всего было англичан. Вера с мужем взяли Ариадну под свою опеку, ввели ее в круг местного белого общества. На нее смотрели с любопытством, задавали вопросы о большевистской России. Ведь по легенде она была француженкой, жившей в России во время революции. Ариадна отвечала уклончиво, давала понять, что эта тема для нее слишком болезненна.

– Она чудом вырвалась из лап большевиков, которые хотели над ней надругаться, – слышала за своей спиной Ариадна. – Бедная, как она настрадалась там! Ее вели на расстрел, и в последний момент – ей помог бежать влюбленный в нее комиссар.

Легенда ее жизни обрастала все новыми и новыми подробностями, в которых не было и доли правды.

«Скоро будут говорить, что я сражалась с целой ротой чекистов в кожанках во главе с Дзержинским», – думала Ариадна.

Она решила побыть некоторое время в этой стране, а потом уже двинуться по своему собственному маршруту дальше. В соответствии с намеченным планом.

Внешне все шло нормально, но легкое беспокойство не покидало Ариадну. Однажды она вернулась домой раньше времени и заметила легкие следы беспорядка, словно кто-то делал обыск у нее дома и поспешно скрылся при ее появлении.

Ариадна села на кровать и задумалась. Кто это был? Ей решили устроить проверку? Но кто? Англичане? Французы? Местные власти? Ариадне стало не по себе. Ее бумаги и документы были спрятаны, по ее мнению, в надежном месте, но где гарантия, что завтра при более тщательном обыске их не найдут? И вообще она, кажется, здесь загостилась. Может быть, это сигнал, что пора двигаться вперед?

Но когда Ариадна сказала Вере, что скоро уедет, та всполошилась:

– Куда вы поедете, дорогая? Мы все вас так полюбили, привыкли к вам. Зачем вам покидать нас? И куда вы думаете двигаться?

– Пока еще не решила, – уклончиво сказала Ариадна.

– А разве вам здесь плохо?

– Нет. Но я должна найти своего троюродного брата, ведь за этим я и приехала в Африку.

– Да-да, конечно, я помню. Но, может быть, вам нужна помощь в ваших поисках?

– Я не могу злоупотреблять вашим доверием и дружбой, – сказала Ариадна. – Это такое щекотливое семейное дело, и я не вправе разглашать подробности. Это не моя тайна…

– Но если вы так считаете… – протянула Вера. При этом на ее лице была написана явная досада. Вера была в белом платье, белой шляпке. Ее лицо было не напудрено, и на нем выступили красные пятна – не то злости, не то раздражения…

В тот же день Ариадне волею случая довелось стать свидетельницей весьма знаменательного разговора, который открыл ей глаза на многое. Этот разговор состоялся в клубе для белых, где собиралось местное общество. После беседы с Верой Ариадна зашла в одну из комнат – перевести дух и побыть в одиночестве перед тем, как выйти к дамам, уже собравшимся за столом на веранде. Внезапно послышались шаги в коридоре, и она услышала Верин голос и еще голос какого-то мужчины. Они проходили мимо. Вдруг Вера остановилась около двери и сказала:

– Здесь никого нет, и нам никто не помешает. Только что я получила одну важную информацию, которой хотела бы поделиться с вами.

Не зная почему, Ариадна спряталась за портьеру. Она и сама не могла бы объяснить свой неожиданный порыв. Инстинкт? Интуиция? Или простая случайность?

Двое вошли в комнату и сели в кресла. Некоторое время они молчали. Сначала Ариадна подумала, что стала свидетельницей банального адюльтера или чего-то в этом роде, но первые же слова заставили ее насторожиться.

– Значит, она уезжает? – Голос мужчины был ей смутно знаком. Но кому он принадлежал, Ариадна вспомнить не могла.

– Да. Но не сказала куда.

– Это плохо. Думаешь, она что-нибудь заподозрила?

– О нет, не думаю, что в ее голове зародилось какое-либо подозрение.

– Это хорошо. Не хотелось бы спугнуть ее раньше времени. Что ты думаешь делать?

– Буду отговаривать.

– Надо усилить слежку. При обыске ничего не нашли?

– Нет. Но, возможно, свои материалы или важные документы она прячет в тайнике, который мы пока не обнаружили.

– Да. Такой вариант возможен.

– Вы уверены, что она русская шпионка?

– Анна жила в России. Ее вполне могли завербовать. Сейчас Советы раскидывают свою агентуру по всему миру. Сталин придает больше значение разведке и укрепляет ее профессиональными кадрами, среди которых женщины играют важную роль. Тем более красивые умные женщины, такие как Анна.

– Значит, пока оставляем все как есть?

– Да. Скажи, она не пыталась сблизиться с кем-нибудь из мужчин?

– Пока нет.

– Скорее всего, выискивает добычу покрупнее.

– Пока прошло слишком мало времени, чтобы судить о ее планах в этом отношении. Мы не можем позволить себе делать поспешные выводы и неправильные умозаключения, – заметила Вера.

– Да, пожалуй.

Больше всего Ариадна боялась пошевелиться и тем самым выдать себя. Это было бы ужасно.

Последовал обмен ничего не значащими репликами, и, наконец, эти двое ушли. Ариадна вышла из-за портьеры, осторожно подошла к двери и выглянула в коридор. Никого. Она поспешно вышла из комнаты и направилась домой.

Ариадна лихорадочно обдумывала сложившееся положение дел. Она не знала, что делать. Во-первых, она под подозрением, во‐вторых, за ней ведется слежка. Так что спокойно уйти ей не удастся. Она вспомнила о маленьком «браунинге». Вот кто ее верный друг и товарищ. Но не хотелось бы прибегать к такому способу.

Она вспомнила голос мужчины и вдруг поняла, кому он принадлежал – высокому сухопарому англичанину лет шестидесяти, бывавшему в клубе наездами. Как объяснила ей Вера, он представитель серьезной английской фирмы, у которого был бизнес в разных городах и странах. Но теперь совершенно ясно – это сотрудник английской разведки, и Ариадна попала в орбиту его внимания как русская шпионка.

«Бежать! Бежать!» – звенело в голове у Ариадны.

Наверное, лучше всего сделать это ночью, хотя, возможно, за ней ведется круглосуточная слежка. И что тогда?

Она собрала все самое необходимое в небольшую сумку и стала ждать ночи.

Когда душная африканская ночь опустилась на землю, Ариадна подошла к двери. Никого. Но может быть, это обман, и стоит ей переступить порог своего жилища, как ее схватят? Колебалась она недолго. Закрыв за собой дверь, двинулась в темноту. Ее автомобиль стоял недалеко от ворот.

Но не успела Ариадна дойти до ворот, как услышала едва различимый свист и странные гортанные звуки. Не помня себя, она побежала к автомобилю, нащупывая в сумке «браунинг».

Дальнейшее она помнила смутно… Была бешеная автомобильная гонка. Ей удалось оторваться. Она затормозила и, схватив сумку с бумагами, выскочила из машины. Ариадна решила дальше спрятать бумаги, закопать и сделать опознавательный знак – положить камень, выбеленный сверху. После когда-нибудь вернуться сюда и откопать пакет.

Выполнив эту процедуру, неожиданно поняла, что полностью обессилена. Но преследователи приближались, возвращаться к машине было бы глупо, там ее сразу схватят. Перед ней простиралась река, и, недолго думая, Ариадна прыгнула в воду, намереваясь переплыть на другой берег. Но ее потянуло вниз, туда, в непроглядно-зеленую темноту…

Москва. Наши дни

Анна заметила, что с некоторых пор Матвей стал ее избегать. Пару раз она позвонила ему, но он как-то странно обрывал разговор, а однажды и вовсе не взял трубку и не перезвонил после. Анна поняла, что нужно объясниться. И отправилась к нему.

Матвей открыл ей дверь, пригласил на кухню. Пафнутий, подняв пушистый хвост, важно прошествовал за ними.

– Послушай, Матвей, мне кажется, ты на меня обиделся, – выпалила Анна. – Это связано с тем случаем, когда мы искали талисман? Я теряюсь в догадках, что все-таки произошло. Вроде бы я не давала повода для обид или ссор…

Матвей некоторое время молча смотрел на нее, а потом тяжело вздохнул.

– Если есть что сказать – говори, – попросила Анна. – Мы же взрослые люди. Это лучше, чем копить недомолвки.

– Дело тут не в обиде. Дело было в твоем неверии. Ты привела меня как надежду в последней инстанции, и когда не получилось мгновенного результата, в твоих глазах явно читались обида и разочарование. Ты злилась на меня, на себя, что связалась со мной. Ты думала, что я помогу, а я, получается, не оправдал твоего доверия, выданного авансом.

Анна закусила губу.

– Возможно, так и было, – неохотно признала она. – Прости.

– Анна, я не обижаюсь. Если бы дело касалось простой обиды – разговора нашего и не было бы. Дело в неверии. А это – страшная штука, которая убивает. Задумайся над таким фактом: почему молодым юношам и девушкам нужно уходить из родительского дома, даже если и не хочется. Не только для того, чтобы стать самостоятельными и обрести свободу. Хотя и это очень важно. Но главное в том, что родители редко верят в собственных детей. На словах они говорят обратное: «да-да, давай, дерзай, мы тебя поддержим». Но это слова. А в глубине души им кажется, что этот маленький непутевый человечек, их ребенок, ничего не сможет добиться. А почему они так думают? Это уже чистая психология. Потому что несчастного, несостоявшегося ребенка можно пожалеть. Таким способом родители ощущают свою нужность и значимость. Это все жестоко и чудовищно. Но это правда. Есть, конечно, исключения. Но их гораздо меньше, чем мы думаем. Неверие – это сломанные крылья. И даже взгляд – сомневающийся, ироничный – убивает. Не говоря уже о словах. И это касается не только наших родных и близких, это касается всех тех людей, которых мы допускаем до себя, до своей души. Вот что ранит больше всего. По-настоящему… Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю?

– Прости меня, Матвей, я вправду сглупила, – вздохнула Анна. – Не знаю, что это на меня нашло. Ты – замечательный. И не надо было мне ждать от тебя скорых чудес.

Глаза Матвея озорно блеснули.

– От одного парня тоже ожидали чудес, и немедленно. А он не спешил их демонстрировать.

– Ты это о ком?

– Да так, об одном бродячем философе и проповеднике, жившем в Галилее чуть больше двух тысяч лет назад.

Анна поняла, что он больше не сердится. Они поговорили еще какое-то время, Матвей рассказал о своих встречах с Ритой, о беседах, о прогулках по городу, о том, что хочет помочь этой девушке. Анна видела, что он влюблен. И с удивлением осознала, что это ничуть ее не задело, она не испытывала ни тени грусти или сожаления, потому что Матвей для нее – друг. Просто хороший друг. Она была рада за него и понимала, что любовь поможет ему смириться с прошлым, с теми катастрофами и потерями, которые случились и которые уже не отменить. Любовь даст надежду на будущее. И это сейчас для него – главное. А Рита, кажется, хорошая девушка.

Африка. 1928 год

Пожалуй, еще никогда она не чувствовала так явно конец. Наверное, поэтому страстно хотелось жить. Ариадна словно неслась по длинному туннелю, впереди которого ее поджидал ослепительный свет, но она не хотела туда, ей хотелось остаться здесь.

Внезапно наступил мрак, потом словно тяжесть опустилась на грудь, раздались странные звуки, словно в траве заверещали тысячи кузнечиков, и она, с трудом разлепив веки, открыла глаза.

Над ней склонился мужчина – с бородой и светлыми глазами.

– Вы меня слышите? – спросил он на английском.

Ариадна кивнула.

– Можете говорить?

– Да… – выдавила она. И тут же спохватилась. Она сказала это «да» на русском. И тем самым выдала себя.

– Вы русская? – с любопытством посмотрел на нее мужчина.

– Жила какое-то время в России, – солгала она. – Я из Франции.

– Как вас зовут?

– Анна Ремье, – вспомнила Ариадна сочиненную легенду.

– Хорошо, Анна. Как вы сюда попали? – продолжил он по-французски. – Кто вас преследовал?

– Не знаю. – Ариадна приподнялась и осмотрелась. Она находилась в какой-то хижине, в углу ярко плясал огонь. Неожиданно она вспомнила ночную погоню. – Меня преследуют, помогите, – прошептала она.

– Кто вас преследует?

Сказать правду – выдать себя.

– Я не знаю… Англичане, кажется. Они считают меня русской шпионкой.

– А это правда?

– Нет, что вы! – горячо воскликнула она.

– Как же вы сюда попали, Анна?

– Это все долго объяснять. И я еще очень слаба. Когда я могу выехать отсюда?

– На чем? И куда вы хотите ехать?

– Не знаю… – Ариадна растерялась. – У меня был автомобиль, – вспомнила она.

– Автомобиль? Но я вытащил вас из реки. Вы тонули…

– Что же мне теперь делать? – сказала Ариадна и спохватилась. – Простите, это я рассуждаю сама с собой.

– Я так и понял, – улыбнулся мужчина.

Ариадна вспомнила о своих документах и пакете, закопанном под деревом, и с беспокойством снова приподнялась.

– Мне нужно уйти! Мне необходимо попасть в одно место…

– Вы сейчас очень слабы и вряд ли сможете самостоятельно сделать хотя бы шаг. Куда вы пойдете в таком состоянии?

– И как скоро я поправлюсь?

– Не могу сказать. Все зависит от организма.

– А вы… вы доктор? Что вы здесь делаете?

– Похоже, вы пришли в себя, раз стали задавать вопросы, – вновь улыбнулся мужчина.

– Простите…

Мужчина пристально смотрел на нее, словно решая про себя какую-то важную задачу. Затем он вздохнул и сказал:

– Вам лучше рассказать мне всю правду. В противном случае я не смогу вас защитить…

– Я говорю правду… – Но в этот момент Ариадна поняла, что, наверное, ей нужно довериться этому странному человеку, тем более что он призывает ее сделать это. И тихо произнесла: – Я не знаю, могу ли я доверять вам.

– Боюсь, что у вас нет другого выхода. Итак, как вас зовут на самом деле?

– Ариадна. – Она вздохнула и продолжила: – Я из России и вынуждена была бежать оттуда.

– Странное время для побега. После революции прошло уже десять лет.

Он говорил по-русски совершенно без акцента.

«Это ловушка? Или, напротив, спасение?» – подумала Ариадна.

– Вы тоже из России? – с некоторой опаской спросила она, не зная, какой ответ предпочтительней: отрицательный или утвердительный.

– Я был там, – уклончиво сказал ее новый знакомый. – Отдыхайте, Ариадна. Но сначала выпейте это.

Он приподнял ее и протянул стакан с отвратительно пахнущей жидкостью.

– Не отрава. Целительное снадобье. На местных африканских травах вы быстрее поправитесь.

Она сделала один глоток, другой. И ее чуть не вырвало.

– Терпите, Ариадна, – шепнул мужчина. В его глазах плясали веселые огоньки.

«А он совсем не старый и симпатичный», – почему-то подумала вдруг Ариадна.

После питья она уснула. И проснулась только на следующий день. В хижине никого не было. Мужчина появился только спустя некоторое время.

– Вам лучше. И это видно сразу. – Теперь он говорил с ней по-русски.

– Здесь есть зеркало? – спросила она.

Мужчина улыбнулся.

– Есть.

Из зеркала на нее смотрела худая изможденная женщина. Глаза стали еще больше – кожа пожелтела. Она отдала зеркало обратно, мужчина убрал его на полку и обернулся к ней.

– Может быть, продолжим нашу беседу?

– Может быть. Но вы мне еще не представились.

– Меня зовут Рихард.

– Вы немец?

– Нет. Но это не важно. Хотя немецкая кровь во мне присутствует. И еще польская. Ну и русская. Итак, почему вы убежали из России?

– Причины слишком сложны.

– А я мастер по распутыванию сложных причин, – улыбнулся он.

– Но я вас совсем не знаю, – запротестовала Ариадна. – Кто вы? Что здесь делаете?

– Это долгая история.

– Ничего, кажется, у нас есть время, и мы никуда не торопимся.

Рихард рассмеялся. У него были белые крепкие зубы, и сейчас он выглядел очень молодо.

– С вами не соскучишься!

– Я что, клоун? – обиделась Ариадна.

– Нет, что вы! Вы очень храбрая девушка. Не каждая рискнет отправиться в столь опасный путь, на другой край земли. А вы рискнули.

– Так сложились обстоятельства.

– Я весь внимание…

Ариадна сочинила захватывающую историю о том, как она вынуждена была бежать от влюбленного в нее коммуниста, но во время красочных подробностей ее прервали самым бесцеремонным образом.

– Чушь! Такая девушка, как вы, сумеет поставить на место любого. Я в этом даже не сомневаюсь. Так что ваша версия не пройдет.

– Давайте тогда отложим наш разговор на потом. Раз вы мне не верите… – отвернулась к стене Ариадна.

– Да уж, сочините, пожалуйста, что-то получше.

Остаток вечера они не разговаривали. Ариадна поела без аппетита, а потом уснула.

Проснувшись наутро, она неожиданно почувствовала в теле легкость и бодрость. Кажется, она выздоравливала. Она осмотрелась вокруг. В хижине, кроме нее, никого не было. Ариадна встала, сделала несколько шагов. Она могла ходить!

Ариадна подошла к выходу и, немного поколебавшись, переступила порог. И ахнула.

Перед ней простирался необыкновенно красивый вид. Хижина стояла на краю поляны, сзади высились деревья, а впереди – тянулась африканская степь – саванна, залитая закатом. Черные кроны деревьев раскинулись на фоне ало-оранжевого неба.

Она сделала несколько шагов вперед и застыла в восхищении. Не сразу она услышала непонятные звуки, как будто бы чье-то фырканье. А когда подняла голову, то увидела два ярко-желтых глаза, горевших как фонари в темноте дерева. Первая мысль была: как красиво! А затем она заметила клыки. И поняла, что фонари – это глаза какого-то животного.

Страх еще не успел проникнуть, опутать своими щупальцами, как звук выстрела прозвучал у нее над ухом. Ариадна стояла как вкопанная, не шевелясь. И когда подошел Рихард, медленно повернула голову.

– Это был леопард? Я толком не разглядела…

Позже Рихард рассказывал Ариадне, что по-настоящему влюбился в нее именно тогда. Девушка, которая смогла с таким ледяным спокойствием встретить опасность, была явно из тех, кто заслуживает пожизненного восхищения.

Рихард смотрел на нее, не отрываясь, пока Ариадна не спросила:

– Мы будем ужинать? Я ужасно проголодалась.

Он подал ей руку, потому что она по-прежнему не могла сдвинуться с места, и ее рука, когда она оперлась на него, отчаянно дрожала. И тогда Рихард поцеловал ей руку. А она кивнула в ответ, как какая-нибудь вдовствующая королева.

Ужинали они в молчании. После того как была съедена вкусная рыба и кокосы, Рихард достал из короба в углу бутыль виски и велел:

– Выпей!

Ариадна не удивилась этому «ты», а согласно кивнула.

Виски она выпила почти залпом и почувствовала прилив сил.

– Думаю, сейчас подходящий момент для твоего рассказа.

И она решила, что человек, спасший ее от смерти, заслуживает откровенности. Но все-таки рассказать было страшно. Ведь тайна принадлежала не ей, имела ли она право выдавать ее? Наверное, нет. Но выхода не было.

– Я никому не могу довериться. А нести в одиночку этот крест – не выдержу. Это странная история, – сказала она, глядя на огонь.

– Я привык к странным историям.

– Но не к таким, – возразила она.

– Откуда ты знаешь?

– Ты прав, – согласилась Ариадна. – Я ничего о тебе не знаю.

Огонь весело плясал в очаге, даря приятное тепло.

– Хорошо, я рискну тебе довериться…

И Ариадна рассказала все без утайки. О поэте Гумилеве, о его странных поисках Ковчега Завета. О собственном бегстве и своем обещании продолжить поиски…

Когда она закончила, Рихард внимательно посмотрел на нее и выдохнул.

– Я хочу рассказать тебе мою историю, она не менее удивительна.

– Почему-то я так и предполагала, – пробормотала Ариадна. – Интуиция меня не подвела.

– Да, я расскажу тебе все, но сейчас… – Он приблизился и накрыл ее руку своей.

Ариадна осторожно освободила свою руку.

– Я тебе рассказала еще не все, – сказала она неожиданно высоким голосом.

Он успокаивающе погладил ее по щеке.

– Не волнуйся!

– Я… У меня еще не было мужчины, и я… боюсь.

– Господи! – выдохнул Рихард. – Сокровище мое! – Он зарылся лицом в ее волосы. – Девочка милая…

Он шептал и шептал ей разные милые и нежные глупости, а она тихо смеялась, и что-то в ее груди раскрылось и расплавилось от нежности и легкости.

– Я собиралась прожить всю жизнь одна, – призналась Ариадна, обнимая его.

– И кто ж тебе это позволит? – усмехнулся Рихард, прижимая ее к себе.

Ариадна закрыла глаза и улыбнулась. И подумала, что ради этого момента и стоило жить!

История Рихарда была не менее удивительна, чем ее, и когда Ариадна услышала о его приключениях, то неожиданно подумала, что это некие части одной головоломки – странной и причудливой, которая еще далека от разрешения. Но, возможно, вместе им удастся что-нибудь понять.

Рихард принадлежал к некой организации, он отказался говорить Ариадне, какой именно, уверяя, что это слишком опасно, хотя она про себя подумала, что говорить об «опасности» после того, как она проделала свой путь, – просто смешно, но не стала с ним спорить.

Рихарду давались разного рода опасные поручения, которые он должен был выполнить. Он и его помощники должны были обеспечить прибытие Анастасии Романовой в Германию и передать ее людям кайзера Вильгельма. Эта была секретная сделка между кайзером и большевиками.

Анастасию Романову поместили в частную секретную лабораторию Богданова, где над ней произвели научные эксперименты, а потом с величайшими мерами предосторожности вывезли за границу. Но вмешались противоположные силы, у кайзера хватало противников, даже в собственном королевском доме, и Анастасию Романову пришлось срочно вывезти в безопасное убежище и ждать момента, когда люди кайзера выйдут на связь.

Рихард оставил девушку в конспиративной квартире и приказал никуда не выходить. Но на него напали, ранили, ему пришлось задержаться на несколько дней. А когда он, наконец, вернулся – Анастасии уже не было. Она объявилась спустя некоторое время под именем Анны Андерсон, но ее состояние было намного хуже, чем вначале, и она привлекла к себе очень много внимания. Операция была провалена. Кайзер не поверил, что эта девушка настоящая Анастасия Романова.

В организации был предатель, и им всем пришлось на время скрыться, уйти в подполье. В Африке Рихард находился по поддельным документам. Кроме этой хижины, у него имелся небольшой домик в пригороде. Для прикрытия у него было и дело – он торговал кофе и пряностями. Пока ни английская, ни французская, ни немецкая разведки не увидели в нем ничего подозрительного. Рихард ждал, когда представится возможность вернуться в Европу и вновь вступить в опасную игру.

– Какая невероятная история! – воскликнула Ариадна. – И… Ты не поверишь! Ведь я собственными глазами видела, как переливали кровь Анастасии Романовой! Ее привезли к нам в обстановке строжайшей секретности, нам не говорили кто она такая, но я узнала великую княжну, несмотря на то что от пережитого Анастасия была истощена и выглядела не лучшим образом. Но Анна Андерсон! Я читала об этой женщине и видела ее снимки в газетах… Мне показалось, она не похожа на Анастасию.

– Ей сделали операцию по изменению внешности. Поэтому она так изменилась, мало кто поверил, что она – Романова.

– Как все переплетено в нашем мире!

– Согласен. – Рихард замолчал. А потом спросил: – Ты помнишь, где закопала документы?

– Да.

– Это хорошо. Позже мы их достанем.

Они сидели на улице и смотрели, как наступает вечер.

– А ведь я знал о тебе, Ариадна Бориславская, – сказал вдруг Рихард.

– Откуда? – удивилась она.

– Ты была включена в сеть Таганцева, тебе должны были давать мелкие поручения. Но организация не успела развернуться в полную силу, начались аресты. И это тебя спасло.

– Ты входил в эту сеть?

– Позволь не отвечать на этот вопрос. Я сказал это лишь к тому, что мы могли встретиться и гораздо раньше.

– Сколько же в этом мире случайностей! – выдохнула Ариадна.

– Гораздо больше, чем ты думаешь.

– Я помню, что когда меня отправили в Петроград работать в одной из секретных лабораторий, то сказали, что со мной свяжутся люди от человека, чья фамилия будет начинаться на букву «Т»—. Больше мне ничего не сообщили. Я работала в Петрограде, никто обо мне не вспоминал, и я со временем забыла об этом человеке. А оказывается – такой вот поворот! Но откуда ты так много знаешь? Кто ты? Шпион? Приближенный к сильным мира сего? Демиург?

Рихард ничего не ответил – только улыбнулся. А потом обнял ее и шепнул на ухо:

– Какая разница! Главное, что мы любим друг друга.

Москва. Наши дни

– Я тебя поздравляю, – сказала Рита, заходя на кухню.

– С чем? – удивилась Маша.

– Я только что разговаривала по скайпу с сестрой Доменик. Нашлись следы твоей прабабушки Ариадны Федоровны Бориславской. В Конго.

– Не может быть! – ахнула Маша. – Рита, это правда?

– Да-да. – Рита плюхнулась на кушетку. – Это невероятно. Но тем не менее это – так. Сестра Доменик дала координаты женщины, которая может рассказать об этом подробнее, я ее присоединила в скайпе, жду, когда она выйдет на связь.

На связь сестра Анжела вышла только в одиннадцать вечера. На экране появилось лицо пожилой женщины с темными глазами и тоненькой сеточкой морщин на лбу и под глазами. Ей было за семьдесят. В руках она держала четки. Сестра Анжела говорила по-итальянски. Рита, которая по праву считала себя полиглотом, принялась переводить.

Картина вырисовывалась следующая. Эту историю сестра Анжела слышала от других сестер католической миссии, которые работали в Конго в одном из госпиталей. Ариадна Бориславская с мужем жила в Конго с конца двадцатых годов прошлого века. У них было трое детей. Двое сыновей и одна дочь. Младший сын утонул в реке, когда ему было четырнадцать лет. После этого трагического случая семья уехала из Конго. Это было уже после Второй мировой войны. Куда – это сестрам неизвестно. После войны многие семьи покинули Конго, и они тоже. Об Ариадне вспоминали с большой теплотой. Говорили, что она была замечательной красавицей и очень приветливой. Ее муж работал во французской компании. Они дружили и с русскими, и французами. Их семью уважали и любили. Однажды, когда Ариадна попала в больницу с высокой температурой, то сестра, ухаживавшая за ней, сказала, что она бредила и в бреду часто повторяла слова о спасенной Анастасии, которую называла «царевной». И еще – из отрывочных фраз можно было понять, что у этой Анастасии брали кровь. На глазах у Ариадны. Этот бред и крики были настолько непонятны и производили жуткое впечатление, что сестра запомнила их. Но когда она попыталась у выздоровевшей Ариадны спросить, что это было, та ответила, что видела сон, который ее напугал.

Маша выслушала все это на одном дыхании. Она смотрела на сестру Анжелу, и перед глазами вставала то единственная фотография Ариадны Федоровны, то африканская саванна.

– Ну как? – спросила Рита, закончив сеанс связи. – Ты довольна?

Маша покачала головой.

– И радостно, и печально. Она все время ускользает от меня. Я хочу поймать ее и не могу. Кажется, я буду искать ее всю жизнь.

– Иногда и всей жизни мало, чтобы найти утраченные корни…

Мария приехала в офис «Клио» и рассказала о своем разговоре с сестрой Анжелой.

– Мы хотели вам рассказать… – начала было Анна.

Но Вася перебил ее:

– Большое спасибо за интереснейшие сведения. У нас тоже есть что вам сообщить, но нужно еще кое-что уточнить. Просим нас извинить. Давайте встретимся в ближайшее время и тогда все обговорим.

Когда Мария ушла, Анна сердито спросила:

– Ты чего? У нас же уже все готово!

– Ты не права. Нужно во всем разобраться с учетом новых данных. Ты понимаешь, что получается? Ариадна Бориславская видела спасенную Анастасию Романову и видела, как у нее брали кровь для дальнейших научных экспериментов. Здесь встает вопрос, который давно мучает историков и исследователей: мог ли кто-то из Романовых спастись? Имеется в виду прежде всего – семья Николая Второго. Время от времени возникают слухи о том, что Романовы – живы. При этом версии ходят самые фантастические, вплоть до того, что бывший премьер СССР Косыгин – на самом деле спасшийся царевич Алексей. Но если ближе к делу – каковы шансы Романовых на спасение? Для этого нам нужно вернуться к тому моменту, когда Романовы оказались в заточении. Я размышлял над этой темой и могу поделиться с тобой своими выводами. Только сейчас на одно письмо отвечу.

Когда Вася освободился, он повернулся к Анне, она уже перебралась на диванчик и приготовилась слушать.

– Если попытаться реконструировать события того периода, то следует сказать, что существуют моменты, которые сразу бросаются в глаза, – начал Вася. – Первый момент, и он очевиден. У царской семьи довольно часто меняли охрану и людей, которые смотрели за ними. Чем ты можешь это объяснить?

– Не доверяли. Боялись, что будут попытки освободить Романовых, – ответила Анна.

– Совершенно верно. Это самое простое объяснение, то, что лежит на поверхности. А если подумать еще?

Анна задумалась.

– Может быть, каждая новая охрана была назначаема представителем противоборствующей группировки?

– Вот! Я тоже об этом подумал. А что, если они представляли разные силы и круги внутри большевистской власти? Несмотря на то что еще не было четкого размежевания, разногласия уже имелись: линия Ленина, линия Троцкого. Да и королевские дома Англии и Германии тоже не следует сбрасывать со счетов. Они могли поначалу отказаться от помощи своим родственникам, но потом включиться в борьбу за их освобождение. Такое тоже могло быть. Живой император и наследник могли стать разменной монетой в долгоиграющей перспективе. Но ситуация на тот момент складывалась такая, что всем выгоднее было объявить их мертвыми. И прежде всего большевистским властям – так как они нуждались в передышке, а живые Романовы – это сигнал к возвращению монархии. Поэтому, «убирая» их из информационного поля, как выразились бы сегодня, власть решала сразу несколько задач. Главная среди которых – невозможность концентрации противников под флагами реставрации империи. Давай рассуждать логически. Частая смена охраны… Притом, заметь, охрана ведет себя по-разному! Диапазон довольно широк – от явного хамства до более-менее приличного поведения, насколько это было возможно в тех условиях. Смена охраны – это тоже еще один довод в пользу той версии, что внутри советской верхушки шли отчаянные споры о судьбе императорской семьи. Я думаю, что споры эти все-таки шли в очень узком кругу лиц, не выносились на заседания, так как это был очень щепетильный вопрос. Судьбу Романовых решали человек пять-шесть, а то и меньше. И что же вышло в итоге? – Вася какое-то время помолчал. – Я пытаюсь понять точку зрения кремлевской верхушки, как они видели эту ситуацию с венценосными заложниками…

– Я читала, что существуют свидетели, которые после «расстрела» видели поезд с задрапированными окнами. Предполагается, что там перевозили царскую семью, – вспомнила Анна.

– Да, факты, которые сегодня имеются в распоряжении, с большой долей вероятности указывают на то, что расстрела не было. Но это не значит, что царская семья чудесным образом спаслась или что-то в этом роде. Нет, судьба каждого из Романовых жестко контролировалась, и ни о какой спонтанности вроде чудесного побега и речи быть не могло, – отметил Вася. – При этом никто не сомневается в гибели брата императора и великой княгини Елизаветы Федоровны. Почему? Да потому что с точки зрения политической выгоды они никакого интереса для участников большой игры не представляли. Их участь вследствие этого была решена. Но сам Николай Второй и его семья – дело другое. Император и наследник – цесаревич Алексей представляли наибольшее значение. Я думаю, Богданов тоже приложил руку к спасению кого-то из Романовых.

– Богданов? – удивилась Анна. – А при чем здесь он?

– Знаешь, я ничуть не удивлюсь, если царскую кровь изучали. Многие верили, что королевская, царская кровь имеет особые свойства. Для человека, который искал ключ к бессмертию, это было очень важно. Богданов был не просто мистиком, он имел свой взгляд на проблему бессмертия, тесно связывал бессмертие с изучением крови – как особой субстанции. Но это был еще и ближайший соратник Ленина. Его старый друг. Невозможно, чтобы в частных беседах они не обсуждали эти проблемы. Невозможно представить, чтобы Богданов не излагал Ленину своего учения. А раз так, то вполне возможно, что в том числе и по инициативе Богданова сохранили жизнь императорской семьи. Чтобы сохранить и изучить их царскую кровь. – Вася закашлялся. – Может быть, чай попьем? Что-то у меня в горле пересохло. Ты будешь какой: черный, зеленый?

– Жасминовый. Ты меня к зеленому чаю приучил.

– Я – тебя. А меня – Надя. – Он тепло улыбнулся.

Разговор продолжился за чашкой чая.

– Но экспертиза вроде бы установила, что расстреляна именно семья Николая Второго? – вспомнила Анна.

– По большому счету вся эта история с «подлинными» останками царской семьи только начинается. Казалось, останки были объявлены подлинными, и точка в этой истории поставлена. Но получается, что это – не так. Новейшие методы экспертизы уже не высказываются так однозначно в этом вопросе. Так, экспертиза, проведенная в две тысячи четвертом году Тацуо Нагаи – доктором биологических наук, экспертом, имеющим международное признание, – по некоторым пунктам опровергла ранее проведенную экспертизу останков последнего российского императора. Думаю, что с дальнейшим развитием науки мы узнаем много интересного о «деле Романовых» и их «подлинных останках».

– И чем это грозит? Пересмотром всего дела о «захоронении царской семьи»? Но это же нешуточный политический вопрос, – заметила Анна. – Действительно ли расстреляли в подвале Ипатьевского дома не Романовых, а других людей? Может быть, царскую семью убили позже официальной даты и в другом месте? Удалось ли кому-то из них спастись и как сложились их судьбы?

– Спонтанное спасение, как я уже говорил, маловероятно, – поморщился Вася. – Но если им сохранили жизнь, то как сложилась их судьба, где они были все это время – это важный вопрос. Если мы не знаем этого сегодня, то не исключается возможность, что узнаем завтра. Пока из «спасенных» Романовых мы можем иметь дело только с Анной Андерсон, появившейся в Берлине в девятнадцатом году и утверждавшей, что она – великая княжна Анастасия Романова.

– Да, ее появление вызвало много вопросов, – кивнула Анна. – Не то самозванка, не то настоящая княжна – с измененной внешностью и измененным рассудком…

– Вот-вот. Поэтому все и были поставлены в тупик, потому что у Анны Андерсон были сокровенные, интимнейшие знания об императорской семье, те, которые не мог знать посторонний человек, не вхожий в этот круг. А что касается изменения внешности, то, возможно, здесь мы имеем дело с первыми пластическими операциями. Кстати, первую пластическую операцию как раз сделали в семнадцатом году. Все, кто сталкивался с «Анастасией», говорили, что внешне она мало похожа на великую княжну. Но никому в голову ни тогда, ни теперь не пришла мысль, что ей намеренно изменили внешность. С какой целью и кто менял ее внешность, уже другой вопрос. Возможно, ее хотели спрятать. Вероятность пластической операции исключать нельзя. Нет сомнения, что над той, кто называл себя «Анастасией», основательно поработали. На опознание Анастасии выстроилась целая очередь родственников, мнения разделились. Одни утверждали, что это действительно настоящая Анастасия Романова, другие категорически настаивали на том, что перед ними – самозванка. При этом несложно усмотреть политический подтекст в этих признаниях-непризнаниях. Мы об этом уже говорили. Меня больше всего задел тот факт, что ни разу, подчеркну – ни разу к Анастасии не явилась та, кто могла бы пролить свет на это дело. Фрейлина Александры Федоровны, женщина, которая была близка к царской семье, как никто. Я имею в виду Анну Вырубову. Она не встретилась с Анастасией ни разу. Она что-то знала об этом? Вдруг большевики дали ей сбежать в Финляндию неспроста? Или ей была дана команда – не встречаться? Анна Андерсон прожила довольно долгую жизнь. И умерла в США, унеся загадку своей жизни с собой. По большому счету ответ на вопрос: «Кто вы, Анна Андерсон?» – получен так и не был. Что ж, думаю, мы можем пригласить Марию для беседы, нам есть, что ей рассказать.

– Я бы хотела позвать своего соседа Матвея, – робко сказала Анна.

– Хорошо, – хмыкнул Василий. – Зови, думаю, он нам не помешает.

Петроград. Ириновская железная дорога. 26 августа 1921 г

Он понял, что его земное путешествие подходит к концу. То озарение в Париже было не зря. Все дальнейшее служило лишь повторением пройденного. Он простился со всем, хотя и надеялся на самые неожиданные повороты судьбы. Однако все было тщетно, и он понимал это. Оставалось только передать нужные материалы в надежные верные руки. Он хотел верить, что не ошибся и та девушка, Ариадна, напомнившая ему разом всех лирических героинь, не подведет. Не должна подвести. Итак, он рассчитался со всем земным. Оставив себе лишь стихи.

Ему было дано задание – найти Ковчег Завета. Он верил, что, найдя его, Россия станет Небесным Иерусалимом, что страну ждет процветание под эгидой династии Романовых. И все страшные и кровавые события будут обходить ее стороной. Ему почти удалось выполнить эту миссию, но милой Ариадне предстоит завершить это непростое дело.

Мысли поэта вернулись к Анне.

Интересно: заплачет ли Анна, узнав о его смерти, или просто повернет голову царственным жестом и застынет в печали, как мраморная статуя? Боже мой! Анна! Кто бы мог подумать, что из этой тоненькой угловатой девочки вырастет великолепная поэтесса и волнующая женщина! Он ее любил, боготворил. Но она всегда старалась действовать вопреки ему и, что еще хуже, наступала на его гордость. Это было то, чем он не мог поступиться. Брак не принес успокоения. Анна играла роль жены и матери, но это была маска. Она писала стихи, и вскоре они вошли в моду. Он скрипя зубами, признал за ней право – быть поэтом. Но ему хотелось, чтобы она не забывала о семье. Правда, это было бесполезно. Анна была с ним и в то же время – далеко. Ее мысли витали где угодно, но только не рядом с мужем и сыном…

Все его женщины были нервные, чуткие, эмоциональные и безжалостные. Свежей и сильной была только первая рана – от Анны. Все остальные – лишь легкие царапины. И Елена Дмитриева, и Лери – Лариса Рейснер, и Олечка Арбенина… Весь этот хоровод был нескончаем и утомителен.

Он подумал, как правильно и справедливо, что мужчина в древние, да и в более поздние времена – был прежде всего воином, а уж потом – трубадуром и кавалером. И только наш век – изнеженный и пышный предоставлял не так много возможностей для утверждения мужского «я». Вот он и бежал то в Африку, то на войну – в надежде открыть в себе нечто, что приведет к новым мотивам в творчестве, осмыслению себя в вихрях безумного века. Он стремился познать все тайны жизни и не знал, насколько ему удалось продвинуться на этом пути.

Ему всегда хотелось жить на грани, выходить за пределы обыденного. В глубине души он не верил, что кто-то сможет его полюбить таким, какой он есть. Вот и приходилось доказывать, что он достоин лучшего. И не просто достоин, а может взять это по праву.

Его ждет смерть, но он не боялся смерти, а напротив – успокоился. Николай вдруг почувствовал, что находится в редкой точке – когда его душа и он сам, его телесная оболочка слились с этим миром – беспокойным, но вместе с тем бесконечно прекрасным и волнующим. Именно здесь и сейчас он чувствовал удивительный покой. Как будто бы все страсти улеглись. Он ощущал блаженство, словно расстался со всем, что волновало раньше, – страстью, самоутверждением, вызовом всем и всему. И прежде всего – собственной судьбе…

Его вывели на расстрел, а он боялся только одного – быть жалким и смешным. Он был воином и обязан был оставаться им до конца. Он хотел, чтобы все поскорее закончилось, чтобы не тянуть эту муку и жалость к тому, что он оставлял. У него была замечательная жизнь, он понял это только в последнюю минуту. У него были яркие впечатления, путешествия, поэзия, великая любовь, друзья, ученики и тайны мира, которые он успел разгадать…

Когда в него выстрелили, он успел подумать: «Неужели это конец!»

И в час, когда его бренное тело стало пустой оболочкой, он, Великий Розенкрейцер, Рыцарь и Паладин Духа, вступил в Вечность…

Я кричу, и мой голос дикий.

Это медь ударяет в медь.

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть…

Москва. Наши дни

Через два дня все были в сборе. Матвей охотно согласился прийти, а Мария привела с собой подругу Риту. Из Ярославля приехал Виктор Степанович.

Вася, обведя собравшихся взглядом, спросил:

– Ну, с чего начнем?

И сам же ответил на собственный вопрос:

– Думаю, пришло время рассказать все, что мы с Анной выяснили. Начнем с самого начала. Несколько недель назад в нашем офисе появилась Мария Бориславская в расстроенных чувствах и в надежде, что я сообщу ей какие-нибудь сведения об ее молодом человеке, Вадиме Куприянове, историке, внезапно пропавшем после научной конференции в Париже, где я тоже имел счастье быть. В процессе разговора выяснилось, что Мария давно увлечена поисками своей двоюродной прабабушки Ариадны Федоровны Бориславской, чей след внезапно обрывается после двадцать восьмого года. Ариадна Федоровна Бориславская работала в знаменитом институте крови Богданова и в его частной лаборатории, где он ставил опыты и эксперименты. Сохранилось несколько писем ее к давней подруге Наташе Р., где Ариадна сообщает, что беспокоится о Романовых, особенно об Анастасии. Это наталкивает на вывод, что ей каким-то образом известна судьба последнего императора и его семьи. Это заинтересовало Вадима Куприянова, который занимался историей спасшейся Анастасии Романовой, так называемой «Анны Андерсон». На конференции Вадим познакомился с француженкой Жозефиной, которая тоже интересовалась Романовыми. Он задержался после конференции на несколько дней во Франции, у него была шенгенская виза. Мария появилась в нашем офисе чисто случайно, но, как мы знаем, ничего случайного в мире не бывает.

Вася замолчал. Все его внимательно слушали. Рита и Матвей сидели рядом, их колени почти соприкасались. Рита сидела, чуть наклонив голову, а Матвей, напротив – высоко подняв и глядя прямо перед собой. Изредка он переводил взгляд то на Анну, то на Василия.

Мария вспоминала вчерашний разговор с Ритой.

– У тебя с Матвеем все серьезно? – спросила она. – А как же Элиав?

Рита какое-то время молчала, а потом тихо выдавила:

– Не знаю. Не хочу загадывать. А с Элиавом я объяснюсь, скажу, что временно нам нужно расстаться. Он отличный парень, и мне не хочется морочить ему голову. Когда я встречалась с Элиавом, то думала, что влюблена, мне с ним было хорошо. Но, встретив Матвея, я поняла, что любовь – это другое… Это чувство, что человек – твой, что ты его знала давно, с ним нет яркой страсти, но есть ощущение покоя, нежности, понимание, что без него – никак. Я хочу быть с Матвеем.

– Значит, ты не хочешь возвращаться в Иерусалим? – удивилась Маша. – Наверное, квартира тетушки придется очень кстати… Что ты решила?

– Я, скорее всего, продам эту квартиру, – ответила Рита. – Двушка в хорошем районе стоит немалых денег; взамен куплю себе однокомнатную, а остаток разделю с родными. Так всем будет спокойней. Им отдам большую часть, себе оставлю – меньшую. Пока я прикидываю: что и как.

– Ты планируешь переехать в Москву?

Рита тряхнула головой.

– Пока еще не знаю. В Москве я, конечно, теперь буду бывать чаще. Если удастся – на какое-то время перееду сюда. Но пока наверняка сказать ничего не могу. Ответ – как лучше сделать – придет сам собой.

– Как это? – удивилась Маша.

Рита улыбнулась.

– Я же психолог и философ по жизни. Когда Вселенной задаешь правильный вопрос – она дает правильный ответ.

Маша вновь сосредоточилась на речи Василия.

– Вскоре Вадим объявляется и сообщает Марии, что у его знакомой француженки сохранилась тетрадь с записями прабабки и в этих записях есть кусок, который касается Ариадны Федоровны Бориславской. В дневнике рассказывается о кратком периоде пребывания Ариадны Федоровны в Париже. Она бежала из России в двадцать восьмом году, ненадолго остановилась в Париже и уехала в Африку, сказав своей новой знакомой Вере, что поэт Гумилев завещал ей «африканскую миссию». И здесь начинается самое интересное… И я передаю эстафету моей коллеге Анне, которая блистательно справилась с заданием – рассмотреть биографию поэта и понять, что означали слова «африканская миссия». Вам слово, товарищ Анна!

Анна немного растерялась.

– С чего же мне начать?

– С Гумилева, конечно же!

– Хорошо. При изучении путешествий Николая Гумилева в Африку нам открылась потрясающая картина. Путешествия Гумилева хорошо вписывались в целый ряд других путешествий и археологических раскопок, которые в то время проводились в сакральных точках планеты. В Палестине, Малой Азии, на Крите, в Египте. Археологи настойчиво искали загадочные артефакты древних цивилизаций. И чего же искал Гумилев в Африке, учитывая, что два его последних путешествия были в Абиссинию, то есть современную Эфиопию? – Анна обвела взглядом присутствующих. На их лицах явственно читался интерес. – С давних времен существовала легенда, что в Эфиопии хранится Ковчег Завета. Вот его и искал Николай Гумилев. Наверное, он верил, что, если найдет Ковчег Завета, в России воцарится мир и процветание. Он ведь был настоящим идеалистом и романтиком. Но разразилась Первая мировая война, и Гумилев пошел на фронт. После Февральского переворота его отправили в интереснейшую миссию в Англию. В Лондон. Он должен был понять послевоенное переустройство мира, понять: какие контуры приобретет современная политика. И еще ему нужно было узнать: собирается ли английское правительство предпринимать какие-либо шаги по освобождению императорской семьи. Это было время, когда для спасения Романовых нужно было проявить прежде всего политическую волю. Поскольку Временное правительство не возражало против высылки бывшего императора и его родных за границу. Гумилев был полон энтузиазма принести пользу родине. Он встречался в Лондоне с ведущими интеллектуалами Англии, ее элитой: Гербертом Уэллсом, Честертоном, Хаскли, Йетсом. Был и властитель дум – популярнейший итальянский поэт – Д. Аннунцио. Но в итоге он понял, что помогать России Европа не собирается, Российскую империю вообще вычеркнули из истории. Это надломило его. Гумилев вернулся в Россию, когда в ней уже вовсю хозяйничали большевики, он пытался найти себя в новой жизни – в усугубляющейся разрухе и катастрофе. Ко всему прочему сильнейший удар нанесла ему жена – Анна Ахматова, потребовавшая развода, так как собиралась замуж за другого. Гумилев ведет занятия в поэтической студии, входит в редакцию «Всемирной литературы», пишет стихи, правда, все меньше. Он даже женился, и у него родилась дочь. Но он все делает как бы по инерции, его душа на самом деле – уже мертва. Когда возникла идея создания организации, которая смогла бы противостоять большевикам, он ухватился за эту идею. Я имею в виду организацию Таганцева. Но судя по тому, как он был неосторожен, сам Гумилев не возлагал особых надежд на предстоящее сопротивление. Он бравировал и как будто играл в кошки-мышки со смертью. – Анна вздохнула. – Но он понимал, что у него остались важнейшие бумаги и документы от африканской миссии, надо было найти человека, которому можно было бы их передать. На одном из выступлений он познакомился с молодой девушкой, которая его очаровала. Да, Мария, это была ваша двоюродная прабабушка – Ариадна Бориславская.

Мария улыбнулась и кивнула.

– Ариадна не стала возлюбленной поэта, но именно ей он решился доверить свои материалы. По делу Таганцева Гумилева арестовывают и в августе двадцать первого года расстреливают. К Ариадне каким-то образом попадают бумаги Гумилева. То ли он передал ей материалы накануне ареста, то ли отдали другие люди, после его гибели. Приступить к завещанию Гумилева Ариадна сможет только в двадцать восьмом году, после смерти Александра Богданова, директора Института крови, где она работала. Она бежит из страны, сначала во Францию, в Париж, а потом в Африку. В Париже она знакомится с Верой Шуазье. Та записывает свои впечатления от встречи с Ариадной, и таким образом мы получаем свидетельство о пребывании Ариадны Бориславской во Франции.

– Мария, а вы обратили внимание на запись Веры, что Ариадна беспокойно спит и во сне кричит: «Кровь, скорее, привезли Анастасию…»? – спросил Вася.

Мария неуверенно кивнула.

– Я не совсем поняла, что это значит.

– Сопоставив отрывки из сохранившихся в вашей семье писем, можно предположить, что в лаборатории Богданова взяли кровь у Анастасии Романовой, которую сохранили в живых, – проговорил Вася. – Затем Анастасию Романову, видимо, переправили в Германию. Кто это сделал и с какой целью, остается загадкой. Возможно, ее хотели спасти. Но она сбежала от сопровождающих, или в плане произошел сбой. Происходит превращение Анастасии Романовой в Анну Андерсон. Споры о происхождении которой ведутся до сих пор. Скорее всего, личность Анастасии Романовой претерпела в результате научных экспериментов, сделанных над ее организмом, такие изменения, что она сама точно не знала, кто она такая. Отсюда и провалы в памяти, и нестыковки показаний, и вместе с тем удивительно точное знание деталей, которые мог знать только человек, живший в императорской семье.

Вася сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Но мы бы так и не узнали о дальнейшем пути Ариадны Бориславской, если бы не вмешался его величество случай. У Марии гостила ее давняя подруга, Маргарита. С помощью ее знакомых – католических монахинь, посещавших Африку, удалось выяснить, что Ариадна жила в Конго с мужем. Неким Рихардом Клейстером. После Второй мировой войны в связи со случившейся в семье трагедией – утонул младший сын – семья уехала из Африки, и следы Ариадны опять затерялись. Но одна из монахинь сообщила важную вещь: Ариадна лежала в больнице, и одна из медицинских сестер, ухаживавших за ней, рассказала, что Ариадна бредила и говорила о том, что стала свидетельницей очень важной тайны – она видела некую царевну Анастасию, видела, как у нее брали кровь. Таким образом, мы делаем вывод, что Ариадна Бориславская – свидетельница того, что великая княжна Анастасия Романова осталась в живых.

– Интересно. А муж Ариадны знал об этом? – спросила Рита.

– Я думаю, что – да.

– Все просто невероятно! – вплеснул руками Виктор Степанович. – Здесь есть над чем работать историкам!

– Кстати, – сказала Анна. – У нас есть постоянная клиентка, ученая дама Вероника Урусова. Она все собирается опубликовать записи родственника, который тоже входил в сеть Таганцева. Вам, наверное, будет интересно с ней познакомиться. Вдруг возникнут совместные научные поиски и труды.

– Буду только рад, – проговорил Виктор Степанович.

Возникла пауза.

– А нашел ли Гумилев Ковчег Завета? – спросила Рита.

Анна улыбнулась:

– Уверена, что нашел.

Все уставились на нее.

– Да. Ведь это отражено в его стихах. Храм, где хранился Ковчег Завета, он нашел в свою четвертую поездку в Африку – в Абиссинии. И написал об этом в стихотворении, которое, наверное, знают многие любители поэзии. Называется оно «У камина». Там есть такие строки: «Древний я отрыл храм из-под песка…» И очень характерно, что поэт рассказывает обо всем этом, о своем великом достижении – женщине, которую любит. Это как бы его дар – ей. Это скорее всего и есть храм, в котором хранился Ковчег Завета, и он мог поведать о своей находке только так. А вот нашел ли он сам Ковчег… Ведь пятая абиссинская поездка была посвящена именно этому. Возможно, из храма Ковчег забрали… Здесь есть над чем думать и историкам, и филологам.

– Рыжикова! – восхищенно сказал Вася. – Тебе нужно с докладами выступать! Впрочем, статью ты точно можешь сделать. Я даже помогу тебе протолкнуть ее в какой-нибудь серьезный научный сборник. Жаль будет, если такой материал пропадет, он достоин того, чтобы о нем узнали другие. Я и правда восхищен, ей-богу! Просто аплодирую.

– Великолепно! – улыбнулся Матвей. – Достойно всяческих похвал.

– Тебе даже не статью надо написать, а книгу! Книгу о Гумилеве и его путешествиях в Африку, Рыжикова! – выдохнул Вася. – Садись и пиши книгу! Сенсация ведь будет!

– Спасибо, я оцениваю себя скромнее, – смутилась Анна.

– Мне как начальнику виднее. Садись и пиши! Я с тебя живьем не слезу.

– Хорошо. Задание принято.

– Ну что? – сказал Вася Курочкин, окинув взглядом присутствующих. – Выпьем по бокальчику красного сухого? За окончание нашего дела. И за будущую книгу Анны Рыжиковой!

Эпилог

Жозефина смотрела на утренний Париж и мыслями нет-нет да возвращалась к научной конференции. Прошел уже почти месяц. Но кажется, что все было вчера. И сама конференция, и новый знакомый Вадим, который заинтересовался дневником Веры Шуазье, который та передала ее прабабушке. Кажется, он сделал поспешные выводы о том, что она заинтересовалась им как мужчиной. Он звонил ей несколько раз по скайпу. Жозефина вежливо беседовала с ним, не переступая границ. Со временем он поймет, что у него сложились ложные иллюзии и представления. Вадим забегал вперед, говорил о совместной научной работе, о том, что хотел бы поработать во Франции…

Жозефина не рассказала этому молодому человеку всей правды. На самом деле ее прабабушку звали Ариадна. И она переехала с семьей в Париж после войны из Конго. Ее бабушка рассказывала историю рода – захватывающее повествование, Ариадна была русской и бежала из Советской России. И в их семье бережно хранили тайну прабабушки. Материалы, вывезенные из Африки, хранились в семейном поместье, на юге Франции, и бабушка говорила, что они еще ждут своего часа. Там была карта с указанием, где находился храм, в котором хранился Ковчег Завета. Этот храм нашел русский поэт Николай Гумилев. А вот куда делся Ковчег Завета? В документах были записи, предположения, беседы с людьми, которые могли быть причастны к тайнам. Под видом сбора песен и легенд Гумилев искал следы Ковчега Завета…

Несмотря на то что официально Ковчег Завета хранился в городе Аксуме на севере Эфиопии в часовне церкви Марии Сионской, Жозефина все-таки думала, что это не настоящий ковчег. А настоящий еще не найден…

Ариадна и Рихард, ее муж, прожили вместе почти сорок лет и умерли друг за другом с разницей в полгода. Потомки старшего сына Александра, у которого было трое детей – родственники Жозефины, жили и работали в разных странах: в Канаде, в США, в Австралии и даже в Аргентине. Они переписывались друг с другом, общались по скайпу, ездили при случае в гости. Но никто, кроме Жозефины, не интересовался историей семьи и не стал историком.

Когда рухнул Советcкий Союз, бабушка ездила в Петербург, пытаясь отыскать родственников, но все было безуспешно. И вот теперь Вадим Куприянов утверждает, что одна его знакомая интересуется Ариадной Бориславской. Когда Жозефина рассказала об этом бабушке, та согласилась с ней – нужно съездить в Москву и поговорить с той девушкой. Кто знает – может быть, она выведет их на родственников?

Сегодня она закажет билет и на следующей неделе полетит в Москву. Жозефина посмотрела на кота, сидевшего рядом.

– Почему-то у меня предчувствие хороших новостей, – сказала она вслух.

Но кот отвернулся и зажмурился. Потом выгнул спину и, подойдя, потерся об ноги хозяйки.

– Эх ты, обжора! – рассмеялась Жозефина. – Пойдем, я тебя покормлю завтраком.

Примечания

1

Н. Гумилев «Память».

2

Подробнее об этом в романе Екатерины Барсовой «Роковое пророчество Распутина».

3

Н. Гумилев «Концона».

4

Н. Гумилев «Вступление».

5

Подробнее об этом в романе Екатерины Барсовой «Итальянская любовь Максима Горького».

6

Так до 1961 года называлась ЮАР (прим. автора).

Content

Екатерина Барсова
Заветный ковчег Гумилева

Пролог

Часть первая Преступление без наказания

Ярославль – Москва. Наши дни

Часть вторая История одной самозванки

Германия. 1919 год

Москва. Наши дни

США. Штат Виргиния. 1980-е

Часть третья Лабиринт прекрасной Ариадны

Москва. Наши дни

Париж. 1928 год

Москва. Наши дни

Петроград. 1921 год

Часть четвертая Африканские тайны поэта

Москва. Наши дни

Сомали. 1909 год

Москва. Наши дни

Петербург. 1909 год

Москва. Наши дни

Африка. Харар. 1913 год

Москва. Наши дни

Петроград – Лондон. 1917 год

Москва. Наши дни

Лондон. 1917 год

Москва. Наши дни

Париж. 1917 год

Москва. Наши дни

Петроград. 1918 год

Часть пятая Сумма неизвестных величин

Москва. Наши дни

Африка. 1928 год

Москва. Наши дни

Африка. 1928 год

Москва. Наши дни

Петроград. Ириновская железная дорога. 26 августа 1921 г

Москва. Наши дни

Эпилог

Примечания