Волчье логово. Красная кокарда. Капитан Поль

Стенли Уаймэн. Волчье логово

ПРЕДИСЛОВИЕ

Роман «Волчье логово» представляет английскую переделку старинного французского мемуара или отрывка автобиографии, написанной, по–видимому, около 1620 г. виконтом Ан де Кайлю и привезенной в эту страну (сам автор вряд ли когда бывал в Англии) одним из его потомков, после уничтожения Нантского эдикта [1]. Виконт де Кайлю, как известно из других источников, был одним из выдающихся лиц при дворе Генриха IV [2] и, следовательно, в августе 1572 г., когда происходили описанные здесь события, он вместе со своими братьями — Мари и Круазет, участвовавшими с ним во всех этих приключениях, едва только вышел из детского возраста. По тону рассказа видно, что старый ветеран сам молодеет вспоминая события своей юности, и хотя рассказ его не бросает какого–либо нового света на историю того времени, он не лишен известного интереса.

Глава 1. БЕРЕГИСЬ ВОЛКА!

У меня было столько веских причин запомнить события этого дня, что мне кажется, в моих ушах еще теперь звучит голос Катерины. Закрою глаза, и предо мною мгновенно является картина, которую я видел столько лет тому назад — голубое летнее небо, выдающийся угол башни, от которого подвигался по небу обрывок облака, точно дым из трубы. Больше я ничего не мог видеть, потому что лежал на спине с заложенными под голову руками. Мари и Круазет — мои братья, лежали около меня в таком же точно положении, а неподалеку от нас, на террасе, на низеньком табурете, который ей вынес Жиль, сидела Катерина. Дело было в августе, во второй четверг этого месяца: было очень жарко, так, что даже галки приутихли. Я уже стал засыпать, следя за постоянно удлиняющимся облаком, становившимся все тоньше и тоньше, когда раздался голос Круазет, переносившего жару не хуже любой ящерицы.

— Мадемуазель, — сказал он, — зачем вы так пристально смотрите на Кагорскую дорогу?

Я бы и не обратил на это внимания, но резкий голос Круазет и то обстоятельство, что Катерина не сразу ответила ему, невольно заставили меня повернуться к ней. И что же! Лицо ее покрылось самым очаровательным румянцем, и, обращенные теперь на нас, чудные глаза ее были полны слез. Мы все, как три щенка на лапках, приподнялись на локтях и посмотрели на нее. Последовало продолжительное молчание, затем она сказала нам совершенно просто:

— Мальчики, я выхожу замуж за мсье де Паван.

Я повалился на спину и раскинул руки.

— О, мадемуазель! — воскликнул я с упреком.

— О, мадемуазель, — повторил за мною Мари. Он также упал на спину, раскинул руки и застонал.

И маленький Круазет также закричал: «О, мадемуазель!». Он был так смешон, когда также повалился на спину, хлопнул при этом себя руками и завизжал, как поросенок. Но это был догадливый мальчик. Он первый из нас вспомнил о заведенном в таких случаях порядке. Подойдя к Катерине со шляпою в руке, в то время, как она сидела, полусмущенная, полусердитая, он обратился к ней, слегка покраснев, с такими словами:

— Мадемуазель де Кайлю, кузина наша, позвольте вам пожелать всяких радостей и долгой жизни. Мы ваши верные слуги, добрые друзья и союзники мсье де Паван во всех ссорах с его врагами, как…

Но я уж не мог выдержать долее.

— Не спешите, Сент–Круа де Кайлю, — сказал я, отталкивая его в сторону (он всегда забегал вперед в то время) и занимая его место. Потом, с самым изысканным поклоном, я начал:

— Мадемуазель, мы желаем вам всяких радостей и долгой жизни, мы ваши верные слуги и добрые друзья и союзники мсье де Паван во всех его ссорах с врагами, как… как…

— … как подобает членам младшей линии вашего дома, — подсказал вполголоса Круазет.

— Как подобает членам младшей линии вашего дома, — повторил я за ним.

После этого Катерина встала и низко поклонилась мне, и мы все по очереди целовали ее руку, начиная с меня и кончая Круазетом, как требовало приличие. Потом Катерина закрыла лицо платком — она плакала, а мы сели на прежние места, скрестив ноги по–турецки, и произнесли тихо: «О, Кит!».

Но Круазет не мог угомониться.

— Что–то скажет Волк? — прошептал он мне.

— Да, конечно! — воскликнул я. В этот момент я размышлял о себе, но тут явился другой вопрос. — Что–то скажет Видам, Кит? — сказал я, обращаясь к Катерине.

При этом вопросе она выронила свой платок и так побледнела, что я раскаялся в своих словах. Круазет уже дергал меня за рукав.

— Дома ли мсье де Безер? — спросила она тревожно.

— Да, — отвечал Круазет. — Он вернулся прошлым вечером из Сент–Антонен с маленькой свитой.

Эта новость, видимо, успокоила ее, вместо того, чтобы усилить ее тревогу, как я ожидал. Я полагаю, что она беспокоилась более за Луи де Паван, чем за себя. Да это и понятно, потому что даже у Волка вряд ли хватило бы жестокости чем–нибудь повредить нашей кузине. Ее тонкая, стройная фигура, бледное овальное лицо с кроткими карими глазами, ее нежный голос, ее доброта — все это казалось нам тогда идеалом женской прелести. С тех пор, как мы себя помнили, включая и младшего из нас Круазет, которому едва минуло семнадцать (он был годом моложе нас с Мари, бывших близнецами), мы были всегда влюблены в нее.

Теперь я расскажу, как это случилось, что мы, молодежь (сложенные вместе года всех четверых не превышали семидесяти), сидели мирно на террасе замка в тишине этого дня. Было лето 1572 г. Между католиками и гугенотами был только что заключен мир [3]; в ознаменование этого события через день или два должен был праздноваться брак Генриха Наваррского с Маргаритой де Валуа [4], сестрою короля, что должно было, как надеялось большинство французов, закрепить мирное соглашение. Виконт де Кайлю — отец Катерины и наш опекун, был одним из губернаторов провинций, которым было поручено следить за водворением этого мира. Он пользовался большим уважением обеих партий, будучи католиком, но не фанатиком, упокой Господь его душу! Уже с неделю перед тем, он отправился в Байону — свою провинцию.

Большая часть наших соседей в Керси также была в отъезде: они отправились в Париж в качестве свидетелей с той или с другой стороны при королевском браке. Таким образом, мы — молодежь, мало стесняемые присутствием добродушной и гнусавой м–м Клод, гувернантки Катерины, пользовались нашею свободой и праздновали вновь заключенный мир по–своему.

Мы постоянно жили в деревне. Никто из нас не бывал даже в По, не только что в Париже. У нашего опекуна, виконта, имелись свои, весьма строгие взгляды на воспитание юношества. И хотя нас выучили ездить верхом и стрелять, владеть шпагой и спускать сокола на охоте, но мы не более Катерины были знакомы со светом: пожалуй мы больше ее слышали об удовольствиях и испорченности придворной жизни, но зато она была более нас знакома с ее утонченными сторонами. Именно она выучила нас танцевать и кланяться. Близость ее весьма способствовала смягчению наших манер, а за последнее время мы кое–что приобрели в обществе Луи де Паван — гугенота, взятого виконтом в плен при Минконтуре, жившего у нас до своего выкупа и уж не походившего совсем на деревенщину. Но мы были очень застенчивы и потому не любили и боялись незнакомых людей. Так что, когда появился наш мажордом — старый Жиль, в то время как мы с грустью раздумывали о новости, сообщенной Катериной, и объявил могильным голосом: «Мсье Видам де Безер желает засвидетельствовать свое почтение мадемуазель» — то нас охватил почти панический страх.

С криком: «Волк!» мы все вскочили на ноги. Выездная дорога в Кайлю постепенно поднимается в виде насыпи от ворот до террасы и по бокам огорожена низкими парапетами. Слова Жиля долетели до нас в то самое время, как снизу показалась и его голова, так что до появления гостя оставался самый краткий промежуток времени. Круазет бросился было к дверям в дом, но не успел дойти и остановился у контрфорса башни, приложив палец к губам. Я вообще неповоротлив, а Мари дожидался меня, так что мы имели весьма неуклюжий и растерянный вид, когда темная тень Видама уже упала перед Катериной.

— Мадемуазель! — сказал он, приближаясь к ней, освещенный ярким солнцем, и склоняясь с прирожденной величественной грацией над ее рукой, — я вернулся поздно вечером из Тулузы, а завтра еду в Париж. Я лишь успел немного отдохнуть и смыть с себя дорожную пыль, но спешу принести вам мои… А!

Он, видимо, только что заметил нас и прервал свое приветствие. Выпрямившись и небрежно обращаясь к нам, он сказал:

— А, две молодые барышни Кайлю… Отчего вы не засадите их за прялку, мадемуазель? — и он взглянул на нас с неласковой улыбкой.

Круазет делал страшные гримасы за его спиной. Мы отвечали гневными взглядами, но, что сказать, не нашли.

— Вы покраснели! — продолжал этот злодей, улыбаясь, играя с нами, как кошка с мышью. — Вероятно, вы оскорбились, что я просил мадемуазель засадить вас за прялку? Так знайте же, что я сам готов прясть по приказанию мадемуазель и сочту это за большое счастье для себя.

— Мы не девочки, — пробурчал я, и вся кровь бросилась мне в лицо, — вы не посмели бы назвать девочкой моего крестного, Ан де Монморенси, мсье де Видам!

Хотя мы и шутили между собою над нашими женскими именами, но были еще настолько молоды, чтобы обижаться, когда то же самое позволяли себе другие.

Он презрительно пожал плечами. И какими ничтожными почувствовали мы себя в то время, как его громадная фигура господствовала над всею террасой!

— Мсье де Монморенси был мужчина, — сказал он небрежным тоном, — а мсье де Кайлю…

При этом нахал преспокойно повернулся к нам спиной и сел на низкий парапет около Катерины. При всем нашем тщеславии нам было совершенно ясно, что он считает совершенно излишним вступать в какие–либо разговоры с нами… Да он совсем и позабыл о нашем присутствии!

Как раз в это время показалась мадам Клод с Жилем, несшим за ней стул, и мы отошли на другую сторону террасы, откуда продолжали метать гневные взгляды на своего обидчика, хотя это было ни с чем несообразно. Я до сих пор трепещу при одном воспоминании о нашей дерзости.

Это был громадного роста человек; обстриженная клином борода, только что вошедшая в моду при дворе, совсем не подходила к его мужественной фигуре; его серые глаза отличались каким–то леденящим взглядом, может быть, вследствие небольшой косины в них. В манерах его замечалась какая–то суровая вежливость.

Прибавьте к этому жесткий, повелительный голос, не допускавший никаких противоречий, и вы поймете, что все это вместе взятое, при отталкивающем виде этой гигантской фигуры, действовало подавляющим образом. Недаром говорили, что сильные люди приходили в смущение от одного его взгляда, а слабых он просто приводил в трепет. Чего стоила уже одна эта молва, ходившая про него! Хотя мы мало были знакомы с разными проявлениями людской злобы, но имя его всегда соединялось с доходившими до нас рассказами о разных преступлениях. Мы слышали о нем, как о самом наглом дуэлисте, и что он часто пользовался услугами наемных убийц. Даже в те дни, которые теперь, слава Богу, миновали, он славился своей жестокостью и мстительностью, и имя его часто произносилось шепотом при рассказе о каком–нибудь убийстве. Про него сложилась поговорка, что он «не уступит перед Гизом [5] и не покраснеет перед самой Пресвятой Девой».

Таков был наш гость и сосед, Рауль де Мар, Видам де Безер. В то время, как он сидел на террасе, говоря любезности Катерине и искоса поглядывая на нас, мне казалось, он походил на большого кота, пред которым, ничего не подозревая, порхала красивая бабочка.

Бедная Катерина! Без сомнения, у нее были более веские причины для беспокойства, чем я подозревал тогда. Она, по–видимому, лишилась голоса и едва отвечала, запинаясь. Мадам Клод была глуха и глуповата, а мы — мальчики, были совсем сконфужены после полученного отпора, так что разговор не клеился.

Видам же был не из таких людей, что задают себе излишнее беспокойство в столь жаркий день. После одной из наиболее продолжительных пауз в разговоре я вздрогнул, почувствовав, что взгляд его остановился на мне. Ужас мой еще более увеличился, когда я заметил во взгляде Видама особое выражение, которого я не замечал прежде. Это было не то выражение боли, не то какого–то дикого беспокойства. Он медленно перевел этот, не лишенный вопрошения, взгляд на Мари, и потом его глаза остановились на Катерине.

Еще с минуту назад ее заметно тревожило его присутствие. Теперь же, по какой–то несчастной случайности, или по воле самого Провидения, ее внимание было отвлечено чем–то другим, и она не сознавала его пристального взгляда. Ее глаза были устремлены вдаль, она вся разрумянилась, губы были полуоткрыты и грудь волновалась. Мрачная тень пробежала по лицу Видама, он отвел от нее глаза и также стал смотреть по направлению к северу.

Замок Кайлю стоит на крутой скале, посреди узкой долины того же имени. Город гнездится у подножия скалы, так близко к нему, что мальчиком мне случалось перебрасывать камень через крыши домов. Ближайшие холмы, более темные, чем окружающие их зеленые поля по берегам ручья, поднимаются по обеим сторонам. С террасы замка можно разглядеть всю долину и извивающуюся по ней дорогу. Глаза Катерины были устремлены к северной оконечности этой ложбины, где в нее спускается большая дорога из Кагора. Все время с полудня лицо ее было обращено в этом направлении.

Я тоже стал смотреть в эту сторону: какой–то одинокий всадник спускался с крутых холмов в долину.

— Мадемуазель! — внезапно воскликнул Видам таким голосом, что мы все взглянули на него, а лицо Кит покрылось смертельной бледностью. В этом голосе было нечто такое, чего она не слышала никогда прежде, точно ее кто ударил. — Мадемуазель, — продолжал он тоном грубой насмешки, — ждет, вероятно, известий из Кагора от своего жениха. Имею честь поздравить мсье де Паван с победой.

Он угадал верно! Как только раздались эти обидные слова, я вскочил на ноги, возмущенный ими, но, в то же время, пораженный его удивительным зрением и сообразительностью. Он, видимо, разглядел на этом расстоянии цвета фамильной ливреи Паванов.

— Мсье де Видам! — воскликнул я с негодованием (Катерина, вся бледная, не произнесла ни слова). — Мсье де Видам… — но тут я остановился в затруднении: за ним я видел фигуру Круазет, и с его стороны не было заметно никаких признаков одобрения или поддержки.

Так мы стояли некоторое время лицом к лицу, не говоря ни слова: мальчик и взрослый человек, ребенок и руэ. Потом Видам поклонился мне совершенно по–новому.

— Мсье Ан де Кайлю желает отвечать за мсье де Паван? — спросил он вежливо, но насмешливо.

Я угадал смысл его слов. Что–то как будто подтолкнуло меня (Круазет говорил впоследствии, что это была счастливая мысль, хотя я и не придаю теперь этому особенного значения), и я отвечал ему:

— Нет, не за мсье де Паван, но скорее за мою кузину. — Тут я поклонился и продолжал: — От ее лица я принимаю ваши поздравления, мсье де Видам. Ей приятно, что добрые пожелания исходят от нашего ближайшего соседа. Вы верно угадали, что она скоро выходит замуж за мсье де Паван.

Я думал — и в этом убедило меня изменившееся выражение на лице гиганта и его дрогнувшая губа, — что его слова были вызваны одной догадкой. Казалось, глаза самого дьявола на мгновение отразились в его глазах. Потом он оглядел нас с Мари, как дикий зверь в клетке, озирающийся на своего сторожа, и продолжал со своею прежней вежливо–насмешливой интонацией:

— Мадемуазель желает услышать мои поздравления? — сказал он медленно, как бы с трудом выговаривая каждое слово. — Она действительно услышит их, когда наступит счастливый день. В этом она может быть уверена. Но теперь бурное время, и, если я не ошибаюсь, жених мадемуазель — гугенот, и он отправился в Париж. Воздух Парижа, как я слышал, не особенно полезен теперь для гугенотов.

Я видел, что Катерина вздрогнула, и была готова лишиться чувств. Мой гнев восторжествовал над боязнью и нерешительностью, и я грубо прервал его следующими словами:

— Будьте уверены, что мсье де Паван сумеет позаботиться о своей безопасности.

— Может быть, — отвечал Безер, и в голосе его зазвучали стальные ноты. — Но, во всяком случае, это будет памятный день для мадемуазель… когда она услышит от меня первое поздравление… Она будет помнить его всю свою жизнь! Да, за это уж я отвечаю, мсье Ан, — продолжал он, сверкнув на нас своими косыми глазами, — я уверен, что мадемуазель никогда не позабудет этого дня!

Невозможно описать тот демонский взгляд, что бросил он уходя на полуживую девушку, и ту зверскую угрозу, что прозвучала в его последних словах.

Уход его принес нам мало облегчения. Он успел оставить за собою достаточно горя, и если он желал внушить нам страх, то вполне преуспел в этом. Кит вся в слезах вошла в дом, достаточно наказанная за свое невинное кокетство, если такое было, а мы трое посматривали друг на друга с вытянутыми лицами. Не подлежал сомнению тот факт, что мы приобрели теперь злейшего врага в самом близком соседстве. Как сказал Видам, это были бурные времена, когда творились ужасные дела, когда не щадили ни женщин, ни детей… Теперь даже страшно вспомнить об этом.

— Хорошо, если б виконт был здесь, — сказал Круазет в заключение нашего неприятного разговора о возможных последствиях всего этого.

— Или хотя бы наш кастелян Малин, — прибавил я.

— От него было бы мало толку, — отвечал Круазет, — а кроме того, он в С. — Антонен, и раньше недели не вернется. Отец Пьер также в Альби.

— Как ты думаешь, — сказал Мари, — не нападет он теперь на нас?

— Конечно, нет, — ответил пренебрежительно Круазет. — Даже Видам не посмеет сделать этого в мирное время. А кроме того, у него здесь не более десяти человек, — прибавил сметливый мальчик, — и, если считать старого Жиля, то нас будет не меньше. Паван всегда говорил, что три человека легко могут защищать въездные ворота против двадцати. Нет, он не решится на это!

— Конечно, — согласился я. — Итак, мы разбили предположение Мари. Но, что касается Луи де Паван…

Тут меня прервала Катерина. Она быстрыми шагами вышла из дома и имела теперь совсем другой вид: лицо ее горело от гнева, но слез и следа не было.

— Ан! — сказала она повелительным тоном. — Посмотри, что там делается внизу?

Это не было трудно для меня: стоило только подойти к парапету, чтобы увидеть весь город. На террасу обычно доносились все звуки городской жизни. Отсюда мы слышали и рыночный спор над мерою пшеницы, и вой собаки, и брань сварливой бабы, и бой часов на башне и крик ночного сторожа.

В такой жаркий летний день в городе обыкновенно было тихо. Если бы мы не были так заняты своими собственными делами, то давно заметили бы первые признаки начинавшегося внизу волнения, шум которого уже явственно доносился до нас. Мы могли видеть в конце улицы часть дома Видама — мрачную квадратную постройку, доставшуюся ему в наследство от матери. Его родовой замок Безер находился далеко, во Франшконтэ, но последнее время (и Катерине, вероятно, лучше была известна причина этого) он почему–то отдавал предпочтение этому жалкому жилищу в Кайлю. Это был единственный, не принадлежавший нам, дом в городе. Он был известен под названием «Волчьего логова» и представлял собой мрачного вида каменную постройку, окруженную двором. По сторонам его окон виднелись высеченные из камня волчьи головы, вечно скалившие свои зубы на противоположную церковную паперть.

Посмотрев в этом направлении, откуда и доносился до нас шум, мы увидели фигуру самого Безера, высунувшегося со смехом из окна. Причиною его веселости, как мы тотчас заметили, был всадник, подымавшийся не без труда по крутой улице. Он сдерживал свою лошадь и отбивался от небольшой кучки оборванцев, преследовавших его ругательствами и бросавших в него камнями и комками грязи. Человек этот обнажил свою шпагу, и до нас долетели его возгласы, смешавшиеся с пронзительными криками толпы: «Vive la messe!» [6], наполовину заглушенные стуком копыт испуганной лошади. В эту минуту брошенный кем–то камень ударил его в лицо, которое покрылось кровью, и мы услышали громкие проклятия.

— О, мое письмо! — воскликнула Катерина с негодованием, сжимая свои руки. — Они отнимут у него мое письмо!

— Проклятие! — воскликнул Круазет. — Она права! Это посланный от мсье де Паван. Мы должны разогнать их, этого нельзя допустить, Ан!

— Они дорого заплатят за это, клянусь Пресвятой Девой! — воскликнул я. — Да еще в мирное время… Негодяи! Жиль! Франциск! — кричал я. — Сюда, ко мне!

Я кинулся искать мое ружье, между тем, как Круазет вскочил на выступ террасы и, приложив руки ко рту, кричал во всю мочь:

— Прочь! Он везет письмо от виконта!

Но эта попытка ни к чему не привела, а я не находил ружья.

С минуту мы были совсем бесполезны, и, прежде, чем я наконец вынес свое ружье из дома, всадник с преследующей его толпой повернули за угол и скрылись от взора за крышами домов. Но, сделав следующий поворот, они должны были уже приблизиться к воротам замка, и я поспешил вниз к подъездной дороге.

Я остановился на минуту, приказав Жилю собрать наших слуг, а Круазет в это время успел уже выйти на узенькую улочку. Я последовал за ним, но меня чуть не сшибла с ног испуганная лошадь со всадником, лицо которого было покрыто кровью и залеплено комьями грязи. Он ничего не мог видеть, и я отскочил в сторону, чтобы пропустить его. Тут я заметил, что Круазет — бравый мальчуган! — схватил за шиворот переднего из бродяг и колотит его эфесом своей шпаги. Между тем, как остальные остановились, несколько опешившие, но глаза их метали грозные взгляды. «Опасный народ, — подумал я, — и большей частью не горожане».

— Долой гугенотов! — закричал один из них, показавшийся мне смелей других.

— Прочь вы, канальи! — крикнул я в ответ, окидывая гневным взором это разбойничье сборище.

— Как вы смеете нарушать королевский мир, презренные твари! Убирайтесь по своим конурам!

Едва были произнесены эти слова, как я увидел, что человек, на которого напал Круазет, выхватил кинжал. Я закричал, чтобы предупредить его, но было поздно. Лезвие опустилось, но, благодарение Богу, острие его ударилось о пряжку на кушаке мальчика и скользнуло в сторону, не причинив вреда. Я увидел и как сталь опять заблестела в воздухе… Злоба была написана в глазах этого человека, но не успел он вновь опустить оружие, как был пронзен насквозь острием моей шпаги. Он повалился, как сноп, увлекая за собой Круазета, за которого схватился коченеющими пальцами.

Я до тех пор никогда не убивал человека и не видел смерти, и мне, наверное, сделалось бы дурно, успей я тогда подумать о том, что сделал. Но думать было некогда. На нас напирала толпа с рассвирепевшими лицами. Опустив глаза, я увидел, что противник мой был мертв. Наступив ногою на труп, я закричал безумным голосом:

— Собаки! Сволочь! Прочь по своим норам! Разве вы смеете поднимать руку на Кайлю! Прочь, а не то по возвращении виконта дюжина из вас будет висеть на рыночной площади!

Должно быть у меня был свирепый вид. Страха я не чувствовал, а только незнакомое мне возбуждение овладевало моим существом. Они подались назад. Неохотно, заминаясь, но толпа стала расходиться. Последними были люди из шайки Безера, к числу которых принадлежал, как я догадался, и убитый мной человек. Я продолжал стоять неподвижно, устремив на них грозный взор, пока улица не опустела, и последний человек не скрылся за углом. Тогда я повернулся и увидел Жиля с полудюжиною наших слуг, с бледными лицами стоявших позади меня. Круазет схватил мою руку с рыданиями.

— О, сеньор! — воскликнул Жиль прерывающимся голосом. Но я взглянул строго на него и оттолкнул Круазета.

— Подымите эту падаль, — сказал я, прикасаясь к трупу ногой, — и повесьте его на этом дереве. Потом ворота на запор! И поворачивайтесь скорее!

Глава II. УГРОЗА ВИДАМА

Впоследствии Круазет рассказывал мне целую историю о том, что делалось со мною в ту ночь, но сам я ничего не помню. Мне все это показалось страшным сном. Круазет уверял, что ночью я поднялся со своего места (как старший я спал один, а он с Мари вместе помещались на другом тюфяке в той же комнате), пришел к нему и, разбудив его, со слезами и дрожью во всем теле умолял не оставлять меня одного. Так я и проспал подле них до утра. Но, как я уже сказал, я ничего не помню из этого: мне показалось, что я видел какой–то страшный сон, и только по пробуждении я обнаружил себя на одном тюфяке с Круазет и Мари. Так что я не могу утверждать, случилось ли на самом деле все то, что он рассказывал.

Во всяком случае, если меня и мучила совесть, то это продолжалось недолго. Напротив, мне льстило то новое уважение, с которым теперь Жиль и другие слуги относились ко мне. Я не знаю, что думала Катерина о случившемся. Она получила свое письмо и, по–видимому, успокоилась: мы ее почти не видели. Мадам Клод была занята приготовлением травяных отваров и лечением раненого посланца. Поэтому было совершенно естественно, что первенство в замке выпало на мою долю.

Не было сомнений (по крайней мере, мы были уверены в этом), что нападение на посланного с письмом было совершено по наущению самого Видама. Еще более удивительным казалось, что он просто не зарезал его, чтобы захватить письмо. Но, обращаясь назад к этому времени, мне кажется, что тогдашним людям нравилось вносить известную игривость в самые возмутительные зверства. Это было время религиозных войн, когда возбуждаются самые ужасные страсти. Казалось ничтожным лишь убить своего врага: с его головой играли, как с мячом (я ничего не прибавляю), а сердце его бросали собакам.

Без сомнения, Видаму с его зверским юмором пришла фантазия, чтобы принесший первое любовное письмо Павана явился к его невесте весь окровавленный и залепленный грязью. Свалка у наших ворот также входила в его план, как оскорбление нашему дому. Вряд ли на гнев Безера могли подействовать успокоительно развязка всей этой истории и заслуженное наказание, которому подвергся моей рукой один из его людей. Поэтому мы тщательно осмотрели все запоры, укрепления и окна, хотя замок был неприступен, так как стоял на скале, спускавшейся крутым обрывом на глубину двадцати футов от его фундамента. Ворота, как говорил нам Паван, можно было взорвать порохом, но мы сделали все приготовления, чтобы вовремя закрыть железную решетку, преграждавшую на середине подъездную дорогу. Если бы даже неприятелю и удалось ворваться через ворота, то он очутился бы в ловушке — узкой крутой дефилее, простреливаемой спереди и с боковых стен. У нас были две кулеврины[7], которые виконт захватил двадцать лет тому назад в битве при Сент–Квентине в качестве трофея. Мы поставили одну из них в конце подъездной дороги, а другую на террасе, откуда мы могли навести ее на дом Безера, находившегося теперь в нашей власти. В действительности мы не ждали нападения. Но мы также не знали, что могло случиться, и должны были приготовиться ко всему.

У нас не оставалось и десятка слуг, так как виконт взял около двадцати самых надежных людей с собой в Байону. На нас, таким образом, лежала громадная ответственность. Наша главная надежда заключалась в том, что Видам поспешит с отъездом в Париж и отложит Свое мщение, и потому время от времени мы бросали беспокойные взгляды на Волчье логово, ожидая увидеть какие–нибудь признаки скорого отъезда его хозяина. Я был страшно поражен, и все мои надежды разлетелись в прах, когда Жиль с испуганным лицом появился на террасе и объявил, что мсье де Видам у ворот и желает видеть мадемуазель.

— И думать нечего допускать его к ней, — добавил старый слуга, в раздумье почесывая голову.

— Без сомнения. Я сам выйду к нему, — отвечал я решительно. — Поставь Франциска с другим человеком у ворот, Жиль. А ты, Мари, будь поблизости. Круазет пусть останется со мной.

Все эти приготовления заняли одно мгновение, и я встретился с Видамом в начале описанной дефилеи.

— Мадемуазель де Кайлю, — сказал я с поклоном, — к сожалению, не совсем здорова сегодня, Видам.

— Значит она не примет меня? — сказал он, взглянув на меня весьма неласково.

— Нездоровье лишает ее этого удовольствия, — отвечал я через силу.

Поистине это был удивительный человек — при виде его вся моя храбрость уходила куда–то, должно быть в пятки.

— Значит она не желает принять меня. Хорошо, — повторил он, как будто и не слышал, что я сказал, и эти простые слова прозвучали точно смертный приговор. — Теперь, мсье Ан, я должен поговорить с вами. Какое удовлетворение намерены вы предложить мне за смерть моего слуги? Это был скромный, тихий человек, которого вы убили вчера. Бедняга только излишне увлекся своею преданностью истинной вере.

— Я убил его потому, что он поднял руку на мсье Сент–Круа де Кайлю у самых ворот дома виконта, — отвечал я решительным тоном, будучи заранее подготовленным к этому ответу. — Вам известно, мсье де Безер, — продолжал я, — что виконту предоставлено право на жизнь и смерть всех живущих в этой долине?

— За исключением моего дома, — прибавил он спокойным тоном.

— Совершенно верно, но пока ваши люди находятся в стенах вашего дома, — возразил я. — Ибо наказание последовало неожиданно, и человек не имел времени покаяться, то я готов…

— Что?

— Заплатить отцу Пьеру за десять поминовений по его душе.

Я был страшно поражен тем неожиданным впечатлением, которое произвели мои слова. Видам разразился громким смехом.

— Клянусь Пресвятой Девой, любезный друг, — воскликнул он, продолжая смеяться, — уж и потешили вы меня! Вот так шутник! Поминовения? Да ведь убитый был протестантом!

Последние слова поразили меня более всего. Казалось, этот человек с его кощунственным смехом совсем не походил на прочих людей. При выборе своих приспешников он не соображался с их верой. Он знал, что по его приказу гугенот будет готов убить своего единоверца, а католик — закричать: «Да здравствует Колиньи[8]!». Я был так ошеломлен его словами, что не находил ответа, и меня выручил находчивый Круазет, сказав:

— Как же объяснить, мсье де Видам, его преданность истинной вере?

— Истинная вера для моих слуг, — отвечал тот, — моя вера. Потом у него, по–видимому, блеснула новая мысль.

— А что важнее всего, — продолжал он медленно, — не пройдет и десяти дней, как в этом убедятся многие тысячи. Запомните мои слова, мальчуган! Это вам пригодится. А теперь вот что, — продолжал он своим обычным тоном, — я не прочь сделать приятное соседу. Я не желал доставлять вам беспокойство, мсье Ан, из–за моего канальи, но мои люди будут ждать какого–нибудь вознаграждения. Выдайте мне эту зловредную тварь, бывшую причиной всей свалки, чтобы я мог его повесить. Тогда мы будем квиты.

— Это невозможно, — отвечал я с напускным хладнокровием, ибо для меня было ясно, кого он подразумевал.

Разве я мог выдать посланца Павана! Никогда!

Он взглянул на меня, по–видимому, совершенно равнодушно, но с такой улыбкой, от которой я почувствовал себя весьма неловко.

— Не придавайте большого значения одному удачному удару, молодой сеньор, — сказал он шутливо, покачивая головой. — В ваши годы мне пришлось драться уже с дюжину раз. Однако, должен ли я понимать, что вы отказываете мне в удовлетворении?

— Предлагаемым вами способом — конечно, — отвечал я. — Но…

— Однако! — воскликнул он с грубой насмешкой, — дело прежде всего! Безер, конечно, получит свое удовлетворение и в свое время, будьте уверены в этом. И, конечно, не от такого неоперившегося цыпленка… Это к чему? — ткнул он ногой стоявшую на террасе кулеврину, незамеченную им раньше. — Вот что! Понимаю, — продолжал он, бросив на нас проницательный взгляд. — Вы ждали осады! Эх, вы, ротозеи! Вы и забыли, что из вашей кухни идет спуск над крышею лавки старого Фрэти! Я готов прозакладывать себя, что он открыт! Неужто вы воображаете, что я подступил бы с этой стороны, пока найдется хоть одна лестница в Кайлю! Уж не воображаете ли вы, что старый волк превратился в барана?

С этими словами он повернулся к нам спиной и удалился с гордым, торжествующим видом. Он мог торжествовать! Мы стояли, как пораженные громом, стыдясь взглянуть друг другу в лицо.

Разумеется, спуск был открыт. Вспомнив теперь об этом, мы были до того уничтожены сознанием его превосходства, что я даже забыл проводить его до ворот, как того требовала вежливость. Мы поплатились за это впоследствии.

— Это сам воплощенный дьявол! — воскликнул я с негодованием, ходя в своем нетерпении взад и вперед и потрясая кулаками в направлении Волчьего логов а. — Мне кажется, я ненавижу его еще пуще прежнего!

— Я также, — сказал Круазет спокойно. — Но гораздо важнее то, что он нас тоже ненавидит. Во всяком случае, следует закрыть спуск.

— Постой минутку, — отвечал я после нескольких новых проклятий по адресу нашего посетителя, когда Круазет собрался уходить, чтобы распорядиться этим. — Посмотри–ка, что там делается внизу.

— Честное слово, ведь он, кажется собирается покинуть нас! — воскликнул Круазет.

Внизу действительно слышался шум лошадиного топота по мостовой. Несколько всадников выезжали из ворот Волчьего логов а, ив чистом утреннем воздухе до нас доносились звуки их голосов и бряцание уздечек. Последним выехал лакей Безера, фигура которого была нам знакома. Через седло его была перекинута пара туго набитых дорожных мешков, при виде которых мы не могли удержаться от радостного восклицания.

— Он уезжает, — пробормотал я, едва доверяя своим глазам. — Он уезжает!

— Подожди, — отвечал сухо Круазет.

Но я был прав. Нам не пришлось долго ждать. Он действительно уезжал. Вскоре мы увидели его самого: он сидел на сильной серой лошади, и у его седла виднелись кобуры с пистолетами. Его мажордом бежал около, выслушивая последние приказания. Калека, привлеченный этою суетою, покинул свое обычное место у церковной паперти и протянул руку за милостыней. Видам, проезжая мимо, зверски хлестнул его плетью по лицу, и до нас донеслись его ругательства.

— Будь он проклят! — воскликнул в праведном негодовании Круазет. Я не сказал ничего, вспомнив, что этот нищий пользовался особым покровительством Катерины. В памяти моей всплыл случай, бывший незадолго до того, когда в бытность виконта дома, у нас устроилась большая соколиная охота на пари. Безер и Катерина ехали тогда вместе по улице: при этом Катерина подала нищему монету, а Безер швырнул ему весь свой выигрыш.

Сердце мое сжалось при этом воспоминании. Но не надолго. Он все–таки уехал или собирался уехать. Мы оставались неподвижны, устремив глаза по направлению маленькой кавалькады из семи всадников, двигавшейся к северу по белой дороге, и продолжая следить за ними, перекидываясь временами словом–другим, пока наконец движение их не замедлилось, и они не стали подниматься по крутой горной дороге в Кагор, а затем и в Париж.

С радостными возгласами — с Круазетом во главе, мы бросились через террасу и двор в одну из внутренних комнат замка, куда вбежали, едва переводя дух.

— Он удрал! — закричал громко Круазет.

— Он поехал в Париж, и пусть его преследуют всякие неудачи!

При этом мы подбросили в воздух шляпы и испустили торжествующий вопль, но ожидаемой поддержки со стороны присутствующих дам не последовало. Когда мы подняли упавшие шляпы и посмотрели несколько сконфуженно на Катерину, она, вся бледная, глядела на нас полными презрения глазами.

— Глупые вы, глупые, — только и сказала она.

Этого было достаточно, чтобы уничтожить меня. Я ожидал, что лицо ее прояснится при нашем известии, но вместо того, оно носило незнакомое мне доселе выражение. Эта добрая, кроткая Катерина назвала нас дураками! И безо всякой к тому причины! Я ничего не мог тут понять и в своем смятении обратился к Круазету. Он же смотрел на Катерину испуганными глазами, а мадам Клод вообще плакала тихонько в своем углу. Меня охватило тяжелое предчувствие предстоящей беды.

— Глупые, — повторила наша кузина с горечью в голосе, нервно ударяя носком башмачка по паркету. — Уж не думаете ли вы, что он мог унизиться до мщения вам? Или, что он мог бы повредить мне, оставшись здесь, на одну сотую долю против того как… — тут она остановилась, как будто не находя слов для выражения своего презрения.

— О! Он мужчина! Он понимает! — воскликнула она, гордо поднимая голову. — А вы что — мальчишки! Разве вы можете это понять!

Я смотрел, пораженный, на эту разгневанную маленькую женщину. Трудно было представить, что это наша кузина. А Круазет, сделав шаг вперед тем временем, поднял что–то белое, валявшееся у ее ног.

— Да, прочтите это! — воскликнула она. — Прочтите! О! — и она с таким безудержным гневом ударила своей рукой по столу, что кровь показалась у нее на пальцах.

— Зачем вы не убили его? Зачем вы не пользовались случаем? Ведь вас было трое против одного! — почти шипела она.

— Он был в вашей власти! Вы могли убить его, но не сделали этого! Теперь он убьет меня!

Мадам Клод в это время тихим голосом произносила имя Павана, призывая всех святых.

Через плечо Круазета я прочитал письмо. Оно начиналось так, без всякого обращения: «У меня есть неотлагательное дело в Париже, мадемуазель, касающееся столько же вас, как и меня: я должен увидеть Павана. Он отдал вам свое сердце. Оно принадлежит вам, и я доставлю его вам по принадлежности. Или его правую руку, которую он также отдал вам… В этом я ручаюсь своим словом.»

Письмо было без подписи, и написано какой–то красной жидкостью. Может быть кровью… Какая низкая, жалкая выходка! На адресе было написано грубым почерком «Мадемуазель де Кайлю», и стояла печать с гербом Видама — волчьей головой.

— Негодяй! Презренный негодяй! — вскричал Круазет.

Он первым прочел письмо и понял его смысл. Глаза его наполнились слезами, но это были слезы гнева.

Страшное негодование охватило и меня. Я был весь как в огне, поняв всю безграничную жестокость этого низкого человека, способного так мучить невинную девушку.

— Кто доставил это письмо? — закричал я громовым голосом. — Кто подал его мадемуазель? Как оно попало ей в руки? Отвечайте же!

Одна из горничных со слезами пролепетала, что письмо дал ей Франциск для передачи мадемуазель. Я заскрежетал зубами, а Мари вышел из комнаты, чтобы найти Франциска, а заодно и стремянной ремень.

Видам, без сомнения, захватил это письмо с собой, будучи в уверенности, что его не допустят до свидания с моей кузиной. Уходя один через ворота, он решил воспользоваться представившимся случаем и, наверное, отдал послание Франциску, прибавив к нему какую–нибудь мелкую монету, чтобы тот доставил его по назначению.

Мы молча переглянулись с Круазетом, сообразив все это.

— Он будет ночевать сегодня в Кагоре, — сказал я мрачно.

— Я так не думаю, — тихо отвечал он, отрицательно качая головой. — У него свежие лошади, и мне кажется, он будет продолжать путь. Он привык скоро путешествовать. А теперь, когда…

Я кивнул, хорошо понимая, что он хотел сказать далее.

Катерина опустилась на стул, склонив голову на руки, беспомощно распростертые на столе. Но услышав эти последние слова, или под влиянием какой–то новой мысли, она вскочила на ноги в совершенном отчаянии. Лицо ее подергивалось, фигура сгорбилась, как будто она испытывала физическое страдание.

— О, я не могу долее выносить этого! — простонала она. — Неужто никто ничего не сделает? Я сама поеду за ним! Я скажу ему, что откажу Павану! Я сделаю все, все, что он захочет, только бы он пощадил его!

Круазет с рыданиями выбежал из комнаты. Для нас были просто невыносимы страдания молодой девушки, но мы не могли ничем ее успокоить, прекрасно понимая ту ужасную угрозу, которая заключалась в письме. Под влиянием междоусобных войн и религиозной вражды, а может быть и благодаря господству итальянских взглядов, соотечественники мои превратились в диких зверей. Творились еще более ужасные дела, чем те, какими угрожал Безер, и все это сходило безнаказанно. Но выдумать такое, по истине дьявольское мщение, предметом которого была беззащитная любящая женщина, по моему мнению, мог только один Рауль де Безер.

Мадам Клод поднялась со своего места и, обняв руками за шею Катерину, подала при этом мне знак, чтобы я удалился. Я пошел по направлению к террасе, встретив по дороге несколько испуганных слуг. Мне казалось, что только там я смогу дышать свободно.

Там я нашел Мари и Круазета, молчаливых и со следами слез на лицах. Глаза наши встретились, и мы без слов поняли друг Друга.

— Когда? — произнесли мы все разом, причем братья вопросительно взглянули на меня.

Это заставило меня несколько придти в себя, и, подумав немного, я отвечал решительно:

— Завтра на рассвете. Теперь уже час пополудни. Нам нужны деньги и лошади. Через час все это будет здесь, и мы, пожалуй, успели бы попасть в Кагор к вечеру, но тише едешь — дальше будешь. Выедем завтра на рассвете.

Они только кивнули головами в знак согласия.

Мы задумали большое дело: отправиться в отдаленный, незнакомый нам Париж, разыскать там мсье де Павана и предупредить его о грозившей опасности. Мы должны были спешить наперегонки с Видамом во имя спасения жизни жениха Кит. Если б мы доехали до Парижа ранее Безера ила даже вместе с ним, то успели бы в первые сутки предупредить Павана. Нашею первой мыслью было взять с собой сколь можно более народа, чтобы при первом удобном случае совершить нападение на Безера и убить его. Но люди, оставленные виконтом с нами в замке в виду мирного времени и отсутствия какой–либо опасности по соседству, далеко не отличались храбростью. У Безера же была подобрана шайка самых отчаянных швейцарских кондотьеров, готовых на все, подобно своему хозяину. Поэтому мы решили, в конце концов, что будет благоразумнее ограничиться одним предупреждением Павана, и, в случае надобности, сражаться вместе с ним против общего врага.

Мы могли бы еще отправить гонца. Но все наши слуги, за исключением Жиля — слишком старого для такого путешествия, не имели никакого понятия о Париже. Да и никому из них нельзя было доверить столь серьезное поручение. Мы подумали было о посланце Павана, но он был уроженцем Рошеля и, будучи посланным с полдороги, никогда не бывал в столице. Так что нам ничего не оставалось, как ехать самим.

Я помню, что мы решились на это предприятие не без глубокого раздумья. Париж смутно представлялся нашему воображению громадным городом, полным всяких опасностей. Треволнения придворной жизни не привлекали нас. Подобно всем, выросшим в провинции, нас приводило в трепет само столкновение с большим светом и, как вообще бывает с молодежью, нас пугала мысль, что мы не будем походить на других. Мы задумали опасное предприятие, и нам делалось страшно. Если бы могли только предвидеть, что ожидает нас впереди, то нам было бы еще страшней.

Но мы были молоды, и к чувству страха примешивалась известная доля приятного возбуждения. Мы пускались в опасное путешествие подобно древним странствующим рыцарям, и нам представлялся случай заслужить наши шпоры. Нам предстояло увидеть большой свет и разыгрывать роль взрослых людей! Мы спасали своего друга и делали счастливой молодую девушку, которой поклонялись.

Сделав все необходимые распоряжения, мы ничего не сказали Катерине или мадам Клод, поручив Жилю сообщить им обо всем только после нашего отъезда. Мы также позаботились, чтобы о нашей поездке немедленно дали знать виконту в Байону и внушили Жилю необходимость запирать ворота до нашего возвращения и следить за кухонным спуском. Только после всего этого мы вспомнили о своих постелях, но сердца наши сильно бились от волнения, и мы долго не могли сомкнуть глаз.

— Ан! Ан! — позвал Круазет, приподнимаясь на локтях, часа через три после того, как мы улеглись. — Как ты думаешь, что подразумевал Видам, когда говорил сегодня утром о сроке в десять дней?

— Какие десять дней? — спросил я сердито, ибо Круазет разбудил меня, когда я только начал засыпать.

— Он говорил, что через десять дней все увидят — чья вера истинная.

— Право, я не знаю. Ради Бога, не мешай мне спать, — отвечал я, выведенный из терпения болтовней Круазет.

Ведь у нас на уме было такое серьезное дело!

Глава III. ПО ДОРОГЕ В ПАРИЖ

Солнце еще не поднялось над холмами, когда мы в сопровождении одного слуги были уже в конце долины, и, приготовляясь к подъему, придержали лошадей, обернулись и бросили последний взгляд на Кайлю — на серые, нагроможденные друг на друга, постройки маленького городка с поднимающимися над ними башнями. Тревожные мысли вновь на время овладели нами. Нам предстояли серьезные испытания, ибо времена были неспокойные. Но юность и свежий ветер скоро разгоняют заботы. Выбравшись на возвышенность, мы веселым галопом скакали то через широкие прогалины в редком дубовом лесу, где деревья тянули свои ветви, словно руки, в одном направлении, то по голым равнинам, где разгуливал ветер. Иногда мы спускались на дно мелового оврага, где в густых зарослях папоротника журчал ручеек или в роще ютилась какая–нибудь одинокая ферма.

После четырехчасовой езды мы увидели перед собой на повороте реки Кагор. Проскакав по Валандрийскому мосту, перекинутому здесь через Ло, мы остановились у постоялого двора на городской площади, где обыкновенно останавливался наш дядя. Мы заказали себе завтрак и объявили с гордостью хозяину, что едем в Париж, на что он всплеснул руками:

— Экое горе! — воскликнул он с сожалением в голосе. — Будь вы здесь вчера, вы могли бы продолжать путь вместе с Видамом де Безер. Ведь, простите, ваши сиятельства, вас немного, а дороги теперь похвалить нельзя!

— Но с Видамом было только шесть человек! — отвечал я, небрежно постегивая хлыстом по сапогам.

Хозяин покачал головой:

— О, мсье Видам знает мир! — сказал он с лукавым взглядом. — Он не попадет впросак! Один из его людей шепнул мне, что к ним присоединятся еще двадцать бравых молодцов в Шатору. Говорят, что война кончилась, но… — и добрый человек при этом пожал плечами и бросил выразительный взгляд на несколько превосходных окороков, коптившихся в устье громадного камина. — Но, конечно, вашим сиятельствам все это известно лучше меня, — прибавил он скороговоркой. — Я маленький человек, и я только желаю жить в мире с моими соседями, независимо от того, куда они ходят: к обедне или на проповедь.

Подобные рассуждения были столь обычным явлением в те времена среди состоятельных людей, как в городах, так и в провинции, что мы не высказали при этом никакого мнения. Но, подкрепив свои силы и заручившись содействием почтенного человека в Лиможе для перемены лошадей, мы тронулись в дальнейший путь не без глубокого раздумья.

Свита в двадцать шесть человек, за исключением тех случаев, когда путешествовали дамы, казалась в это время чем–то необычным, даже для самого Безера, у которого было много врагов.

Очевидно, кроме уже известного нам, у Безера был в голове какой–то другой план. Тут наши догадки останавливались, ибо распоряжение о подкреплении из Шатору было, очевидно, сделано им, когда он еще ничего не знал о предстоящей свадьбе Катерины. Правда, чувство ревности могло пробудиться в нем задолго до этого, или задуманное нападение на Павана составляло только часть другого, более обширного, плана. Во всяком случае, поездка наша представлялась теперь еще более спешною, а шансы на ее успешное завершение уменьшились.

Зрелище дороги и разнообразные живописные сцены, встречавшиеся в пути, все это большей частью новое для нас, не давало сосредоточиться на грустных мыслях. Все обращало на себя наше внимание: будь то хорошенькая девушка, отставшая от цыганского табора, или оборванный солдат, безразлично дравшийся по желанию господ на той или другой стороне, или пара бродяг, бредущих из Валенсии (они называли себя «жонглерами») и распевавших песни на прованском диалекте, или нормандский барышник с длинною вереницей лошадей, или вершины Пюи–де–Дома, поднимавшиеся над овернскими холмами на востоке — созерцание всего этого доставляло нам удовольствие.

Однако, мы никогда не забывали цели нашей поездки. Мы, часто разбитые и измученные дорогой, никогда не поднимались утром, чтобы первой мыслью не было: «Вот завтра или послезавтра (в зависимости от дня) мы устраним беспокойство Кит». Да, все это было ради одной Кит, и вряд ли нам пришлось испытать в другой раз такое чистое чувство высокого энтузиазма и самопожертвования!

По пути мы почти не встречали знатных путешественников. Чуть ли не половина французского дворянства была в Париже на праздниках по случаю королевской свадьбы, так что мы не испытывали затруднения в перемене лошадей. Хотя до нас и доходили предупреждения, что дороги не безопасны из–за множества распущенной после войны солдатчины, но мы еще ни разу не были остановлены и не подвергались каким–нибудь неприятностям в пути.

Я не намерен пересказывать все события первого моего путешествия, хотя и вспоминаю о нем с удовольствием, или передавать все впечатления от городов, через которые мы проезжали. Достаточно будет указать на Лимож, Шатору и Орлеан, и что в Шатору нам пришлось испытать горькое разочарование в одной из наших надежд. Мы ожидали, что у Безера при присоединении подкрепления в Шатору будет задержка в перемене лошадей, и что поэтому, двигаясь быстрее, мы сможем нагнать его и даже проскользнуть раньше его в Париж. Но в Шатору мы узнали, что люди его ранее получили приказание следовать вперед, в Орлеан, и ждать его там, так что он мог продвигаться вперед до этого города без задержки. Он явно спешил, потому что, выехав из Орлеана на свежих лошадях, достиг в полдень того же дня Ангервиля, находившегося в сорока милях от Парижа, и, не останавливаясь, двинулся далее, между тем как мы добрались туда только к вечеру шестых суток после выезда из Кайлю.

Мы въехали на большой постоялый двор, который казался еще больше благодаря сумеркам, до того измученные, что едва были в состоянии слезть со своих седел. Наш слуга Жан взял в повод четырех лошадей и повел их в конюшню. Несчастные, измученные животные, понурив головы, покорно следовали за ним. Некоторое время мы переминались с ноги на ногу, расправляя одеревеневшие члены. Вокруг же все было полно движения и суеты. Из открытого окна над воротами доносился звон посуды, мелькали огни и слышались торопливые шаги людей, бежавших по коридорам. Полумрак двора рассеивали два только что зажженных фонаря. В одном из углов его двое кузнецов подковывали лошадь.

— Они говорят, что нашим лошадям нет места, — объявил возвратившийся Жан, почесывая голову с недовольно–сконфуженным видом провинциального слуги.

— Да и нет! — крикнул один из собравшейся перед нами кучки чьих–то слуг.

Слова эти были произнесены нахальным тоном, а прочие заметно были расположены поддержать его. При свете стоявшего на земле фонаря я мог разглядеть, что все они носили значки одного хозяина.

— Послушайте, — сказал я строго, — конюшни большие, они не могут быть заняты только вашими лошадьми. Вы должны найти место и для моих.

— Конечно! «Дорогу королю»! — отозвался он, между тем как другой закричал:

— Vive le roi![9]

Прочие подняли смех, в котором звучали зловещие ноты. Ссоры между господской прислугой были так же часты тогда, как и теперь, но хозяева редко вмешивались в них, предоставляя челяди путем драки разобраться между собою. Но здесь бедному Жану пришлось бы плохо, так что мы должны были поневоле вмешаться.

— Берегитесь, чтоб вам не пришлось плохо, — продолжал я, удерживая Круазета, ибо здесь совсем было нежелательно повторение истории, бывшей в Кайлю. — Если только ваш господин приятель виконта де Кайлю, которому принадлежат лошади, то вы попадете в беду.

Мне послышалось, что при этом были произнесены вполголоса слова «papegot» [10] и «долой Гизов». Но говоривший перед тем лишь прокричал несколько раз «Ку–ка–ре–ку!» и захлопал руками, словно крыльями.

— Вот так задорный петух! — обратился он в том же тоне и с усмешкою к своим товарищам, ожидая их поощрения.

Меня разбирала охота наказать этого нахала, хотя я и опасался серьезных последствий, когда на сцене появилось новое действующее лицо.

— Стыдитесь, звери! — послышался сверху, словно из облаков, чей–то звонкий голос.

Я поднял глаза и увидел в освещенном окне над конюшней двух красивых, хотя и грубоватого вида, девушек.

— Стыдитесь! Разве вы не видите, что это дети? Оставьте их в покое, — крикнула опять одна из них.

Толпа засмеялась пуще прежнего, а я уж совсем вышел из себя, когда меня при всех назвали ребенком.

— Сюда! — воскликнул я, обращаясь к оскорблявшему меня человеку, стоявшему в воротах. — Иди сюда, каналья, и я покажу тебе, как следует разговаривать с господами!

Но из толпы выдвинулся громадный человек куда выше меня и дюймов на шесть шире в плечах. При одном взгляде на него сердце мое сжалось. Но делать было нечего. Хотя я был худощав, но ловок, как борзая собака, а в своем раздражении совсем позабыл об усталости. Я выхватил у Мари тяжелый хлыст и сделал шаг вперед.

— Берегись, малютка! — закричала шутливым тоном, но не лишенным жалости, та же девушка сверху. — Эта толстая свинья убьет тебя!

Мой противник не присоединился к общему смеху. Я заметил, что глаза его забегали, и он не обнаруживал никакого желания вступать со мной в единоборство. Но прежде, чем мне пришлось испытать его мужество, чья–то рука опустилась на мое плечо. Внезапно появившийся из задних рядов толпы человек отстранил меня.

— Оставьте его мне, — сказал он спокойно, выступая вперед. — Не стоит вам пачкать руки об эту каналью. Я скучаю от безделья, и эта работа как раз подойдет мне! Я живо сделаю из него корм для червей, раньше, чем монашки наверху успеют прочитать «Ave»!

Я взглянул на незнакомца. Это был плотный, среднего роста человек со смуглым лицом и резкими чертами. Перо на его шляпе было сломано, сама шляпа была надета набекрень, и вообще он имел такой внушительно–отчаянный вид, что когда, звякнув шпорами, он вытащил из ножен свою длинную шпагу, то первые из толпы попятились назад.

— Выходи! — закричал он громовым голосом, размахивая шпагой и таким образом расчищая место, причем сверкающий клинок кинжала в его левой руке очерчивал круги над его головой. — Кто участвует в игре? Кому охота обменяться ударом в честь «маленького адмирала» [11]? Выходите двое, трое сразу, а то и все вместе! Один черт, выходите же… — и он закончил свой вызов целым потоком страшных ругательств, обращенных к стоявшим напротив.

— Эта ссора тебя не касается, — пробурчал верзила, пятясь назад и не выказывая ни малейшего намерения применить свое оружие.

— Все ссоры касаются меня, но видно ни одна не касается тебя! — был ловкий ответ нашего защитника, сопровождаемый игривым выпадом, заставившим нахала отскочить в сторону.

При этом засмеялись даже его сообщники.

— У, жирная свинья! Плевать мы на тебя хотели! — воскликнула сверху девушка и действительно плюнула на совершенно опешившего громилу.

— Не принести ли вам кусочек его мяса, моя милая? — продолжал наш новый галантный приятель, размахивая кинжалом у самого носа струсившего наглеца. — Только маленький кусочек, моя дорогая? — продолжал убеждать он. — Чуточку печенки с каперсовым соусом?

— Не хочу я этой гадости! — воскликнула девушка среди общего смеха.

— Ни одного кусочка? Даже если я отвечаю за нежность мяса? Это будет вполне подходящая закуска для дам!

— Нет уж! — и она решительно повторила плевок.

— Слышишь, ты противен дамам, гасконская свинья!

После этого он вложил в ножны свой кинжал и, схватив за ухо верзилу, быстро развернул его и дал ему такого пинка, что тот, зацепив ведро, отлетел к стене. Там он и оставался, посылая проклятия и потирая ушибленные места, между тем как победитель воскликнул с торжеством:

— Хватет с него! Если найдутся желающие продолжить поединок, то Блез Бюре к их услугам. Если нет — пора закончить это. Пусть кто–нибудь отыщет стойла для лошадей этого господина — они совсем прозябли, и конец делу. Что касается меня, — продолжал он, обращаясь к нам и грациозным жестом снимая свою помятую шляпу, — то я покорный слуга ваших сиятельств.

Я горячо поблагодарил его, хотя и был поражен его видом. Плащ его был в лохмотьях, спускавшиеся до колен панталоны, когда–то очень красивые, теперь были покрыты грязью, а кружева все оборваны. Он выступал с забавной гордостью и имел вид предводителя шайки кондотьеров. Но, тем не менее, он оказал нам услугу, и Жан был избавлен от всяких дальнейших хлопот с лошадьми. Кроме того, нельзя не уважать храбрость, а он без сомнения был храбрецом.

— Вы ведь из Орлеана, — сказал он довольно вежливо, но скорее утвердительно, а не в виде вопроса.

— Да, — отвечал я, немало удивленный. — Разве вы заметили откуда мы подъехали?

— Нет, но я посмотрел на ваши сапоги, господа, — отвечал он. — Если на них белая пыль, то их хозяева приехали с севера, красная пыль — с юга. Видите теперь?

— Да, я вижу, — сказал я с изумлением. — Вы прошли должно быть строгую школу, мсье Бюре.

— У строгих учителей бывают сметливые ученики, — отвечал он с усмешкой, и ответ этот мне пришлось припомнить впоследствии.

— Ведь вы также из Орлеана? — спросил я, когда мы собрались идти в дом.

— Да, также из Орлеана, господа, но раньше вас. Я везу письма, весьма важные письма, — сказал он с таким видом, как будто удостаивал нас своим доверием, потом он гордо выпрямился, бросил строгий взгляд на прислугу у конюшни, похлопал себя несколько раз по груди и, в заключение всего, закручивая свои усы, подмигнул девушке, жевавшей у окна соломинку.

Я опасался, что нам будет трудно отделаться от него, но оказалось наоборот. Он с видимым удовольствием выслушал вторичное выражение нашей признательности, поклонился нам, как и прежде сильно взмахнув шляпой, и удалился с важным видом испанца, напевая известную тогда песенку:

— Ce petit homme tant joli!

Oui toujours cause et toujours rit,

Oui toujouis baise sa mignonne,

Dieu gard' de mal ce petit homme![12]

При входе нас встретил хозяин гостиницы и с видимым любопытством, написанным на лице, спросил нас, потирая руки и низко кланяясь:

— Из Парижа, сеньоры, или с юга?

— С юга, — отвечал я, — из Орлеана, голодные и усталые, хозяин.

— А! — воскликнул он, пропуская мимо ушей последние слова, и удовольствие засветилось в его маленьких глазках. — Вы верно не знаете последней новости, — при этом он остановился в узком коридоре, которым мы шли, и высоко поднял лампу, желая увидеть выражение наших лиц.

— Новости?! — отвечал я недовольным тоном, мучимый усталостью и голодом. — Мы ничего не слышали, и самой лучшей вестью для нас теперь будет сообщение, что для нас готовится ужин.

Но даже и этот мой ответ не охладил его желания поскорее сообщить нам свою новость.

— Адмирал де Колиньи, — сказал он, едва переводя дух от волнения, — разве вы не слыхали, что с ним случилось?

— С адмиралом? Нет, а что такое? — спросил я быстро, заинтересовавшись наконец его известием.

Но здесь я должен сделать небольшое отступление от своего рассказа. Некоторые из моих сверстников припомнят, а молодежь, быть может, слышала от других, что в это время всею Францией управляла итальянка королева–мать. Главной целью Катерины Медичи было сохранить влияние на сына — бесхарактерного и слабого Карла IX [13], уже тогда приговоренным к ранней могиле. Второй ее задачей было сохранение престижа королевской власти путем уравновешивания сил двух враждующих партий — гугенотов и католиков, в виду этого она заигрывала то с одной, то с другой партией. В данный момент она удостаивала особым вниманием гугенотов. Их предводители, адмирал Гаспар де Колиньи, король Наваррский и принц Конде, явно пользовались большим расположением с ее стороны, между тем как вожаки другой партии — герцог Гиз и два кардинала из его дома, Лоррен и де Гиз, были в опале. Даже их сторонник при дворе — сын королевы, Генрих Анжуйский, по–видимому, не в состоянии был склонить ее на сторону последних.

Таково было видимое положение вещей в августе 1572 г., но ходили слухи, что Колиньи, воспользовавшись своим новым назначением при дворе, удалось приобрести такое влияние над молодым королем, что даже грозила опасность и самой Катерине Медичи. Поэтому–то адмирал, на которого гугенотская часть Франции смотрела как на своего вождя, был в это время предметом особенного внимания для всех. Партия Гизов, считавшая его убийцей герцога Гиза, ненавидела его, пожалуй, еще с большей силой, чем сила той привязанности, которую питали к нему его друзья и сторонники.

Тем не менее, многие и не из числа гугенотов относились к нему с большим уважением, как к Великому Французу и храброму воину. В нашей семье, хотя мы и придерживались старинной веры и принадлежали к другой партии, мы часто слышали о нем много хорошего. Виконт всегда отзывался о нем как о великом человеке, хотя и заблуждавшемся, но мужественном, честном и даровитом, несмотря на все его ошибки. Поэтому, когда наш хозяин произнес его имя, я позабыл даже о своем голоде.

— В него стреляли вчера, сеньоры, в то время, как он проезжал по улице Фосс, — проговорил он вполголоса. — Пока неизвестно, выживет ли он. Весь Париж в волнении, и многие опасаются беспорядков.

— Но кто же осмелился напасть на него? — спросил я с некоторым сомнением. — Ведь у него была охранная грамота от самого короля.

Хозяин наш ничего не ответил на это, а только пожал плечами и, открыв дверь, ввел нас в общую столовую.

Здесь уже были сделаны некоторые приготовления на одном конце большого стола для нашего ужина. На другом конце сидел пожилой человек в богатом, но незамысловатого покроя костюме. Его большая голова с коротко остриженными волосами и решительное, серьезное лицо с массивными челюстями и глубокими морщинами — все это внушало почтение, независимое от его одежды. Мы поклонились ему, занимая свои места. Он ответил на наше приветствие, бросив на нас проницательный взгляд, и принялся опять за свой ужин. Я заметил, что его шпага с перевязью была прислонена к ручке кресла, а на столе подле него лежал заряженный пистолет. Два лакея стояли за ним и носили на своих ливреях такой же значок, какой я заметил на прислуге во дворе.

Мы разговаривали вполголоса, чтобы его не обеспокоить. Нападение на Колиньи, если только это известие верно, имело для нас большое значение. Если уж такому знаменитому гугеноту, пользовавшемуся расположением короля, могла угрожать опасность в Париже, то каким же опасностям там подвергался Паван! Мы надеялись найти город в полном спокойствии. Что если там уже начались смуты… Все это в пользу Безера, и тем меньше шансов на успех дела бедной Кит.

Наш сотрапезник между тем закончил свой ужин, но продолжал сидеть за столом, посматривая на нас с явным любопытством. Наконец он заговорил.

— Едете в Париж, молодые сеньоры? — спросил он резким повелительным тоном.

Мы отвечали утвердительно.

— Завтра? — спросил он опять.

— Да, — отвечали мы, ожидая, что он будет продолжать разговор.

Но он вместо этого впал в глубокое молчание, устремив неподвижный взгляд на стол. Занятые едой и разговором, мы уже почти забыли о его присутствии, когда, подняв глаза, я был поражен, увидев его у моего кресла. Он держал в руках клочок бумаги. Я вздрогнул — такое у него было серьезное лицо. Но, заметив, что в комнате появилось еще несколько других посетителей более скромного звания, я догадался, что он хотел сообщить нам что–то по секрету, и поспешил взять у него бумажку, на которой было написано только три слова: «Va chasser I'Idole» [14]. Я взглянул на него вопросительно, ничего не понимая. Вслед за мной Сент–Круа с тем же результатом глубокомысленно изучил записку. Мари ее и нечего было передавать.

— Вы не понимаете? — сказал незнакомец, положив записку в мешочек, висевший на его поясе.

— Нет, — отвечал я, качая головою.

В знак уважения мы поднялись со своих мест и стояли теперь вокруг него.

— Значит нечего опасаться, — отвечал он, посмотрев на нас вполне добродушно. — Нечего. Поезжайте своей дорогой. Но у меня есть сын там… Немного моложе вас, сеньоры. И если бы вы поняли, я сказал бы вам: «Вернитесь назад». И без того достаточно овечек для стрижки.

С этими загадочными словами он повернулся и хотел уйти, но Круазет прикоснулся к его руке.

— Позвольте спросить, — сказал в волнении мальчик, — правда ли, что вчера был ранен адмирал Колиньи?[15]

— Это правда, — отвечал он, обращая свои печальные глаза на мальчика, и в них мелькнуло ласковое выражение. — Это правда, дитя мое, — продолжал он каким–то торжественным тоном. — Господь часто испытывает своих избранных. Да простит мне Бог эти слова, и часто лишает рассудка тех, кто обречен Им на смерть.

И опять ласка засветилась в его взгляде, брошенном на Круазета: мы с Мари были смуглы и казались грубыми рядом с этим малышом. Затем незнакомец отвернулся и с каким–то странным возбуждением стукнул об пол своею тростью с золотым набалдашником. Резким голосом он окликнул своих лакеев, один из которых понес перед ним два подсвечника, а другой — пистолет, и, как нам показалось, несколько рассерженный вышел из комнаты.

Когда я спустился вниз рано утром, первым я встретил Блеза Бюре. Он имел вид еще более разбойничий и обтрепанный, чем при вечернем освещении. Но он вежливо поклонился, что отчасти расположило меня в его пользу, ибо с другими он вежливостью не отличался. Так всегда бывает: чем злее собака, тем более мы ценим ее внимание.

Я спросил его, кто такой был дворянин–гугенот, ужинавший вместе с нами (то, что он был гугенотом, не подлежало сомнению).

— Барон де Рони, — отвечал он, прибавив с насмешкою: — Это осторожный человек! Если б они все были похожи на него — с глазами на затылке и заряженным пистолетом в руке… ну тогда, сеньор, был бы еще один лишний король во Франции или другого не хватало бы. Но они слепы, как летучие мыши.

Он пробормотал что–то еще, и я смог разобрать слова: «сегодня ночью». Но в целом я плохо расслышал, что он говорил, и не обратил на его слова никакого внимания.

— Ваши сиятельства едут в Париж? — начал он совершенно другим тоном.

Когда я ответил утвердительно, он посмотрел на меня с выражением, в котором его прирожденная наглость боролась с нерешительностью.

— Я прошу вас об одном одолжении, — сказал он. — Я также еду в Париж, и я не трусливого десятка, как вы видели. Но дороги небезопасны, и, если что–нибудь случится в Париже… одним словом, я предпочел бы ехать вместе с вами, господа.

— Мы будем рады вам, — сказал я. — Но мы выезжаем через, полчаса. Знакомы ли вы с Парижем?

— Так же, как и с рукояткой моей шпаги, — отвечал он с оживлением, должно быть довольный моим согласием, как мне казалось. — Я вырос в нем. И если вы захотите сыграть партию в «ранте» [16] или поцеловать хорошенькую девушку, то я буду вашим лучшим проводником.

При той боязни большого города, которая вообще свойственна провинциалам, мне показалось, что наш развязный приятель может оказать нам некоторую помощь.

— Знаете ли вы мсье де Паван? — почти невольно вырвалось у меня. — То есть, где он живет в Париже?

— Мсье Луи де Паван? — повторил он.

— Да!?

— Я знаю… — продолжал он, задумчиво потирая свой подбородок и уставляясь глазами в землю, — я знаю, где была его городская квартира раньше, до тех пор… А! Знаю! Теперь я вспомнил, — прибавил он, ударив себя по ляжке, — когда я был две недели тому назад в Париже, то мне сказали, что его поверенный снял для него квартиру на улице Сент–Антуан.

— Прекрасно! — радостно воскликнул я. — Мы остановимся у него, если вы можете проводить нас прямо до его дома.

— Это я могу, — отвечал он с неподдельной искренностью. — И вы не пожалеете, что я с вами. Париж не особенно приятное место в смутное время, и вашим сиятельствам попался хороший проводник.

Я не спросил его, какие смуты он подразумевал, но поспешил в гостиницу, чтобы захватить свое оружие и сообщить Мари и Круазету о найденном мною союзнике. Они, естественно, обрадовались этому, и мы выехали в самом веселом расположении духа, рассчитывая после полудня попасть в Париж.

Но по дороге лошадь Мари потеряла подкову, и мы долго разыскивали кузнеца. Затем в Этампе, где мы остановились завтракать, нас заставили долго ждать. Так что солнце уже садилось, когда мы первый раз в жизни подъезжали к Парижу.

Красный отблеск заката озарил восточные холмы, на которых высвеченные закатными лучами выделялись башни Notre–Dame и одиноко стоящая колокольня St. Jacques de Boucherie. Несколько высоких крыш, выделявшихся над другими, были так же облиты ярким светом, и огромное темное облако, растянутое с севера на юг и похожее на человеческую голову, висело над городом и постепенно переходило в окраске от одного цвета к другому, начиная от кроваво–красного, потом фиолетового, кончая черным, по мере сгущения сумерек.

Проехав через ворота и несколько мостов, мы были совершенно ошеломлены непривычным для нас шумом и суетой. Сотни человек двигались взад и вперед по узким улицам. Женщины перекрикивались из окон домов. Колокола нескольких церквей звонили couvre–feu [17]. Глаза наши разбегались, глядя на эти высокие дома с крутыми крышами и башенками всевозможных видов, на эти причудливой архитектуры церкви, на скопления горожан (некоторые из них были самого свирепого вида), толпящихся на углах зловонных переулков и провожавших нас недобрыми взглядами.

Вскоре дорогу нам преградила толпа, собравшаяся смотреть на кавалькаду из шести сеньоров, переезжавших улицу. Они ехали попарно, небрежно развалившись в седлах, перекидываясь словами и не обращая никакого внимания на собравшихся подле них людей и их замечания. Их изящная осанка и великолепие их костюмов и вооружения превосходили все виденное нами до сих пор. За ними пешком шла дюжина лакеев и пажей, шутки и смех которых долетали через головы толпы и до нас.

В то время как я смотрел на них, лошадь Бюре, испуганная движением в толпе, попятилась на мою, и Бюре разразился напрасными ругательствами. В тот же момент внимание мое было отвлечено Круазетом, который прикоснулся к моей руке своим хлыстом и воскликнул в большом волнении:

— Посмотри–ка! Разве это не он?

Я стал смотреть в указанном направлении, насколько позволяла взбесившаяся подо мной лошадь, напуганная еще и ругательствами Бюре, и взгляд мой остановился на последней паре кавалеров.

Они переезжали поперек улицу, так что я мог видеть их только сбоку и, собственно, ближайшего к нам всадника. Это был чрезвычайно красивый молодой человек, лет двадцати двух или двадцати трех, с длинными локонами, падавшими на его кружевной воротник, и в шелковом оранжевом плаще. У него было весьма симпатичное и доброе лицо, но он был совершенно незнаком мне.

— Я готов поклясться! — воскликнул Круазет. — Это сам Луи… мсье де Паван!

— Этот? — отвечал я, когда толпа разошлась, и мы смогли двигаться далее. — Ни в коем случае!

— Нет, не тот! Другой, рядом! — воскликнул Круазет.

Но я не разглядел другого всадника. Повернувшись в седлах, мы пристально вгляделись им вслед, и мне показалось, что фигура второго человека напоминает Луи. Но Бюре, по его словам знавший Павана, только смеялся над этим.

— Ваш друг гораздо шире в плечах! — И мне думалось, что он прав, хотя много значил и покрой одежды. — Они наверное возвращаются из Лувра, после игры в «ранте», — продолжал он. — Адмиралу наверное лучше, потому что ближайший к нам был мсье де Телиньи, его зять. Другой же, о котором вы говорили — граф де ля Рошфуко.

С этими словами он свернул в какую–то узкую улицу вблизи реки, и мы могли рассмотреть находившуюся неподалеку темную массу построек, которая, по словам Бюре, и была Лувром, жилищем короля. Из этой улицы мы повернули в короткий проулок, и тут Бюре остановил свою лошадь и громко постучал в тяжелые ворота одного из домов. Было так темно, что когда ворота открылись, и мы въехали во внутренний двор, мы смогли разглядеть только силуэт высокого дома с крутою крышей, выделявшийся на фоне темнеющего неба, и группку людей с лошадьми в ближайшем к нам углу двора. Бюре ничего не сказал им, но когда мы слезли с лошадей, указал нам слугу, который должен был проводить нас к мсье де Паван.

При мысли, что наше длинное путешествие кончилось и что мы вовремя успеем предупредить Луи о грозившей ему опасности, мы позабыли все наши мучения и усталость. Бросив поводья Жану, мы весело побежали по лестнице за слугой. Ура! Дело было сделано наконец!

Дом, в то время как мы проходили по длинным его коридорам и поднимались по лестнице, показался нам полным народа. Мы слышали голоса и не раз могли различить бряцание оружия. Но проводник наш, ни разу не останавливаясь, молча привел нас в небольшую комнату, освещенную висячей лампой.

— Я извещу мсье де Паван о вашем приезде, — сказал он почтительно и скрылся за тяжелой занавесью, отделявшей нашу комнату от другой. При этом до нас долетел шум разговора и звон стеклянной посуды.

— У него, вероятно ужинают гости, — сказал я, чувствуя некоторое волнение и стараясь смахнуть хлыстом пыль со своих сапог (я помнил, что мы теперь были в Париже!).

— Он будет поражен, увидев нас, — сказал Круазет, засмеявшись, хотя тоже испытывал заметное волнение.

Так мы стояли в ожидании нашего хозяина. Минута проходила за минутой, и я раздумывал — вероятно под впечатлением виденной кавалькады, окажется ли мсье де Паван в Париже таким же человеком, каким он был в Кайлю, и будет ли придворный кавалер так же ласков с нами, как жених Кит. Я пребывал в раздумьях, не в силах решить занимавший меня вопрос, когда кто–то раздвинул тяжелую занавесь. У дверей стоял улыбаясь громадного роста человек в великолепном черном костюме с большим белым воротником. В руках он держал маленькую собачку, тотчас же нас облаявшую. Круазет, стоявший рядом, задохнулся.

Это не был наш старый друг Луи де Паван! Это был наш недруг! На пороге комнаты стоял Видам де Безер.

— Добро пожаловать господа, — сказал он улыбаясь, и никогда еще косина в его глазах не была так заметна. — Добро пожаловать в Париж, мсье Ан!

Глава IV. В ЗАПАДНЕ

На некоторое время воцарилось молчание. Мы устремили на него негодующие взгляды, а он нам улыбался, он заигрывал с нами, как заигрывает иногда кошка. Круазет рассказывал мне потом, что он был готов умереть от стыда и досады, что мы так были одурачены.

Между тем я был не в состоянии сразу осознать нашего положения. Я никак не мог себе представить, чтобы дом, где я находился, не принадлежал Павану. Я смутно начал подозревать, что Безер убил его и завладел домом. Под впечатлением этой фантазии я бросился к Видаму, схватил его за руки и закричал не своим голосом:

— Что вы сделали с мсье де Паваном? Отвечайте мне!

— Пока — ничего, — отвечал он спокойно, с улыбкой взглянув мне в лицо и показав при этом свои острые белые зубы. Затем он стряхнул меня, как котенка, с себя.

— Как же вы тогда попали сюда?

Он посмотрел на Круазета, задавшего вопрос, и пожал плечами, как будто дивясь глупости избалованного ребенка.

— Мсье Ан, кажется, не понимает, — продолжал он насмешливо–вежливым тоном, — что я имею честь приветствовать его в отеле Безер, что на улице Платриер.

— Отель Безер! улица Платриер! — воскликнул я, совершенно растерявшись. — Но Блез Бюре сказал, что это улица Сент–Антуан!

— А! — отвечал он с расстановкой, как будто не сразу понимая. — А! Теперь я вижу в чем дело! — Он опять злобно улыбнулся. — Так вы познакомились с Блезом Бюре, моим достойным конюшим! С почтенным Блезом! Теперь я все понимаю! И вы думали, щенки, — продолжал он, внезапно переменив тон и посмотрев на нас бешеными глазами, — потягаться со мной?! Со мной — безмозглые! Как будто безерского волка можно затравить, как зайца! Ну так слушайте, я расскажу, что вас ожидает. Вы теперь находитесь в моем доме и в моей власти. У меня тут до сорока человек, которые и глазом не моргнут, прикажи я им перерезать хоть горло грудного младенца. Эта работа будет им даже по вкусу, — добавил он с адским торжеством.

Он хотел еще что–то сказать, но я не дал ему. Сознание того, что мы одурачены и его торжество привели меня в такую ярость, что я закричал, не помня себя:

— Сперва я поговорю с вами, Безер! Я выскажу все, что я думаю о вас! Вы подлая тварь, Видам! Собака! Животное! И я плюю на вас! Предатель и убийца! Разве этого мало?! Обнажайте свою шпагу, если вы дворянин!

Он покачал головой, продолжая улыбаться и даже не шевелясь.

— Я сам не занимаюсь грязной работой, — все так же спокойно произнес он. — Я предоставляю такую забаву своим лакеям.

— Хорошо! — ответил я, обнажая с этими словами свою шпагу и бросаясь с быстротою молнии к занавеси, у которой он стоял. — Хорошо! Сперва мы убьем тебя! А там пускай разделывается с нами твоя челядь! — гневно закричал я, и, казалось все зверские чувства пробудились во мне. — Мари! Круазет! Вперед, на него!

Но они не откликнулись на мой призыв. Они стояли неподвижно и не обнажали клинков. Одно мгновение этот человек находился в моей власти. Моя рука со шпагой, конец которой упирался ему в грудь, могла одним движением пронзить его насквозь. И как я его ненавидел! Но он тоже оставался неподвижен. Если бы он сказал только одно слово, сделал малейшее движение или прикоснулся к клинку, я бы убил его на месте. Но он не шевелился, и я не мог сделать этого. Рука моя опустилась.

— Трусы! — воскликнул я с негодованием, обращаясь к братьям, до сих пор не отстававшим от меня. — Трусы, — повторил я тихо, и силы, казалось, оставили меня.

Я бросил шпагу, и она зазвенела, ударившись о пол.

— Так будет лучше! — произнес медленно Безер, как будто мы лишь продолжали наш разговор, а он не подвергался никакой опасности. — Я только что хотел просить вас об этом. Я буду весьма обязан, если и эти молодые господа последуют вашему примеру. Благодарю вас!

Круазет, а вслед за ним и Мари исполнили его требование. Я скрестил руки на груди в полном отчаянии, и был готов разрыдаться, если бы меня не удерживал от этого стыд.

Он стоял перед нами под самой лампой, на целую голову выше меня, полным господином над нами, и мы чувствовали себя совершенными детьми… О! Я готов был заплакать! Вот чем закончилось наше длинное путешествие, все наши надежды и ожидания рыцарских подвигов!

— Ну, а теперь вы может быть выслушаете меня, — продолжал он мягко, — и тогда узнаете, как я хочу поступить с вами. Я продержу вас здесь, молодые господа, пока вы не понадобитесь мне, чтобы исполнить мое поручение к мадемуазель, вашей кузине, и передать ей известие насчет ее жениха. Я не заставлю вас долго дожидаться, — прибавил он со зверской ухмылкой. — Вы приехали в Париж как раз вовремя. Здесь предполагается… Одним словом, сегодня ночью приведется в исполнение — и как это вышло для вас удачно! — один маленький план, с целью устранения нескольких неудобных людей, в числе которых могут оказаться и ваши знакомые, мсье Ан. Вот и все. Вы услышите лишь выстрелы, шум, пожалуй, вопли… Но не обращайте внимания: вам не грозит опасность. Что же касается мсье де Павана, — продолжал он, понижая голос, — то, пожалуй, к утру я в состоянии буду сообщить вам некоторые известия о нем, чтобы вы передали их от меня в Кайлю… мадемуазель, вы понимаете меня.

Маска вежливости упала на один момент. На его лице блеснула улыбка торжества, губы его зашевелились — он как бы предвкушал сладость и видел самою картину ожидаемого мщения. Я так явственно понял это, что, содрогаясь, отступил на несколько шагов назад. Взглянув в лицо Круазета, я убедился, что его охватило вместе с запоздавшим раскаянием то же чувство, что и меня. Я был так сильно потрясен злобным выражением лица Безера, адскою радостью, сверкавшей в его глазах, что мне на мгновение показалось опять, что сам дьявол показался мне.

Но его обычное хладнокровие скоро возвратилось к нему, и, повернувшись к двери, он сказал небрежно:

— Если вы последуете за мной, то я позабочусь о вашем ночлеге. Может быть, помещение будет вам не совсем по вкусу, ибо мне некогда думать о гостеприимстве сегодня вечером, но вряд ли вы пожалуетесь на ужин.

Он отдернул при этих словах занавесь и перешел в следующую комнату, нисколько не помышляя о том, что мы можем поразить его сзади. В нем иногда обнаруживались черты, видимо не имеющие ничего общего с тем понятием, которое мы имели о нем.

Вслед за ним мы вошли в длинную узкую комнату, освещенную серебряными светильниками: стены ее были сплошь увешаны коврами. Драгоценное серебро с чеканкою работы знаменитого флорентийца Челлини украшало также стол, уставленный богатым венецианским стеклом и множеством другой посуды, наполненной всевозможными кушаньями и напитками, и имевший такой вид, будто за ним только что пировало многочисленное общество. Но кроме двух лакеев у буфета и какого–то духовного лица на дальнем конце стола в комнате никого не было.

Монах встал, когда мы вошли, и Видам поклонился ему как будто они только что увиделись.

— Добро пожаловать, мсье коадъютор, — приветствовал он его довольно холодно.

Они посмотрели друг на друга не очень–то дружелюбно, напоминая скорее двух хищных птиц, готовых кинуться в драку из–за добычи, нежели гостя и хозяина. На это сравнение наводили меня сверкающие глаза обоих и похожий на птичий клюв нос коадъютора.

— Ха–ха! — воскликнул он, пронизывая нас взглядом (видимо после дороги мы представляли жалкое зрелище). — Кто они такие? Уж не первая ли добыча сегодняшней ночи, а?

Видам мрачно посмотрел на него.

— Нет, — отвечал он грубо. — Как вам известно, коадъютор, я не особенно стесняюсь на улице, но они в моем доме и будут ужинать. Быть может, для вас непонятна разница, но она существует для меня, — добавил он ядовитым тоном.

Все это было абсолютно непонятно для нас. Монах не отводил своего зловещего взора, что решительно угнетало меня. Вообще все это, вместе с душившей меня злобой, возбудило во мне такое отвращение, что когда Безер пригласил меня жестом сесть за стол, я отшатнувшись, отвечал хмуро и почти по–детски строптиво:

— Я не стану есть вместе с вами.

Мне в голову не приходило, что эти слова могут пронять толстую шкуру Видама. Но внезапно краска залила его мрачное лицо, и жилы вздулись на висках, хотя взгляд не выразил злобы. Все это продолжалось одно мгновение.

— Арман, — промолвил он спокойно слуге, — эти господа не желают ужинать вместе со мной. Накрой им на другом конце стола.

Человек состоит из противоречий. Увидев, что мои слова подействовали на Видама, я уже раскаивался в своем поступке и даже с неохотой последовал за слугою на противоположный конец стола. Теперь к ненависти, которую несомненно внушил мне Видам, примешивалось еще другое чувство, похожее на удивление, зародившееся вероятно в тот момент, когда его жизнь была в моих руках, и он не обнаружил при этом никакого колебания.

Ели мы в молчании, лишь Круазет, схватив мою руку под столом, просил меня не судить его слишком строго. На другом же конце стола шел оживленный разговор, но из долетавших до нас обрывков фраз я мог только заключить, что духовник старался внушить своему хозяину преимущество известного образа действий, с которыми последний не хотел согласиться. Неожиданно Безер повысил голос.

— У меня своя цель, — гневно воскликнул он с проклятием, на которое священник ничего не возразил, — и я буду служить ей! Далее этого я не пойду. У вас своя задача. Хорошо, служите же ей, но не толкуйте мне о святом деле! Святое дело?! Пусть оно провалится к черту!.. У меня своя цель, также как у вас с мсье Гизом свои цели. И вы меня не убедите, что есть какое–то другое, более важное дело, которому вы служите!

— Дело короля? — сказал монах с кислою улыбкой.

— Скажите лучше «дело итальянки», — отвечал презрительно Безер, подразумевая вероятно королеву–мать — Катерину де Медичи.

— Дело церкви, наконец? — настаивал духовник.

— Церкви? Это ваше, мой друг! — сказал Безер, фамильярно похлопывая по груди собеседника, торопливо крестившегося в это время. — Церкви? — продолжал он. — Нет, нет, мой друг. Вот что я вам скажу: вы хотите, чтобы я пособил вам избавиться от пугала и предлагаете свою помощь в борьбе с моим… Тогда, говорите вы, над нами никого не останется. Но поймите вы наконец, — тут Безер стукнул кулаком по столу, — я не допущу, господин церковник, чтобы кто–нибудь вмешивался в мои дела! Никого, слышите ли?! Ваше же дело меня совсем не касается. Теперь вам ясно?

Рука священника, подносившего к губам бокал, задрожала, но он не промолвил ни слова. Видам же, увидав, что мы завершили ужин, встал с места. Лицо его было мрачно.

— Арман! — закричал он. — Проведи этих господ в их комнату. Ты понял?

Мы церемонно ответили на его поклон. Монах при этом не обратил на нас никакого внимания, и мы последовали за слугою в отведенную нам комнату. Когда мы шли по длинному коридору, а затем поднимались по крутой лестнице, нам стало ясно, что всякое сопротивление теперь будет бесполезно.

При нашем приближении по обеим сторонам коридора приоткрывались двери, из которых выглядывали вооруженные люди в кирасах. Нас преследовал звон оружия и людской говор, а из открытых окон со двора доносилось бряцание уздечек и удары лошадиных копыт по камням мостовой. Дом видимо являл собой временную крепость. Все это поражало меня. Разве это происходило не в Париже, с его ночною стражей и крепкими воротами? Разве не пугает этих людей краткость августовской ночи? Даже в самом уединенном замке Керси, в военное время и в глухую зимнюю ночь вряд ли можно было встретить столько вооруженных мушкетами и пиками людей.

Естественно все это усиливало наши, а в особенности Круазета, подозрения. Когда мы поднимались по упомянутой мною узкой лестнице, я услыхал, что он замедлил шаг, а затем быстро побежал назад. В недоумении я бросился за ним. Сбежав вниз я оглянулся: Мари со слугой остановились в нерешительности, и я слышал, как последний требовал, чтобы мы вернулись. Тем временем Круазет уже был в конце коридора. Успокоив жестом нашего провожатого, я поспешил к брату, но мне преградил было дорогу какой–то человек, возникший передо мной из внезапно открытой двери. Он слышал наши торопливые шаги и теперь подозрительно смотрел на меня, но вскоре, пробормотав что–то, пропустил. Я побежал далее и очутился в дверях той комнаты, где мы ужинали. Тут я застыл словно пригвожденный к месту, ибо увидел сцену, потрясшую меня до глубины души, и лишь гордость не позволила мне принять участие в том, что я увидел.

В центре комнаты стоял Безер, а подле него ужасный монах. Круазет склонился перед ними, протянув к Видаму руки с мольбой.

— Но, мсье Видам, — словно во сне услышал я голос мальчика, — лучше сразу убить ее, чем разбивать ей сердце! Имейте жалость! Убить его — означает смерть и для нее!

Видам хранил молчание, устремив гневный взгляд свой на Круазета. Монах же явно издевался над мальчиком.

— Сердца скоро заживают, особенно женские, — говорил он.

— Но не у Кит, — воскликнул с горячностью Круазет, — не у Кит, Видам! Вы не знаете ее!

Напрасно он вымолвил эти слова! Гневная судорога пробежала по лицу Видама.

— Вставай, мальчик! — крикнул он. — Я написал мадемуазель о том, что я собираюсь сделать, и я исполню это. Безер держит свое слово. Клянусь именем Бога, — хотя в эту дьявольскую ночь я сомневаюсь даже в Его бытии, — что я сдержу слово! Иди!

Лицо его было перекошено яростью, глаза устремлены вверх, словно он призывал свидетелем клятвы Того, чье имя только что готов был отвергнуть.

Эта сцена была для меня последним ударом того дня. Словно сомнамбула я побрел обратно к лестнице, преследуемый по пятам Круазетом. Я ничего не замечал из того, что делалось вокруг, и только скрежет ключа, поворачиваемого нашим тюремщиком в замке, пробудил меня к жизни и я осознал, что мы заперты одни в маленькой комнате под самою крышей.

Кроме двух соломенных тюфяков, брошенных в углу, и огарка свечи, при свете которого комната казалась еще более убогой, здесь ничего больше не было. Я бросился на один из этих тюфяков и, отвернувшись лицом к стене, стал думать о наших рушащихся планах и торжестве Видама, проклиная в душе Сент–Круа за то последнее унижение, которому он был причиной. Потом гнев мой стал утихать, и я перенесся мыслями к Кит, в Кайлю, которая находилась так далеко от нас, — к бедной Кит с ее кротким и бледным лицом… И я простил Круазета: ведь он просил не за нас. Он унизился только ради нее…

Не знаю сколько времени я пролежал в таком полузабытьи, и что делали мои товарищи — спали, или молча бродили по комнате.

Прикосновение руки Круазета, заставившее меня вздрогнуть, вернуло мои мысли и сознание к действительности.

— Ан! — окликал он меня. — Ан, ты что спишь?

— Что такое? — спросил я, приподнимаясь на своем тюфяке.

— Мари… — начал он.

Но надобности продолжать не было, ибо я сам уже увидел Мари. Приподнявшись на цыпочки, он стоял у противоположной стены, переходящей непосредственно в покатую часть крыши, и приподнимал ставню, закрывавшую расположенное наклонно незастекленное окно. Это было окно на улицу!

— Нет ли там водосточной трубы? — прошептал я, и при первой мысли о возможном побеге меня охватило волнение.

— Нет, — тоже шепотом отвечал Круазет. — Но Мари говорит, что там перекинут брус через улицу, до которого мы пожалуй сможем добраться.

Быстро вскочив на ноги я занял наблюдательный пост рядом с Мари. Когда мои глаза немного привыкли к ночному мраку, я смог увидеть только бесконечную пустыню островерхих крыш, тянущуюся во всех направлениях. Под самым окном зияла пропасть узенькой улицы, отделявшей нас от противоположного, более низкого дома, крыша которого была где–то на уровне моих глаз.

— Я не вижу никакого бруса, — сказал я.

— Смотри вниз, — отвечал Мари.

Последовав его совету я наконец разглядел узкий брус, являвшийся связующей опорой двух домов. Он начинался на пятнадцать или шестнадцать футов ниже нашего окна и заканчивался чуть ниже слабо освещенного окна в стене противоположного дома. Я покачал головой.

— Мы не сможем спуститься туда, — сказал я, мысленно прикидывая расстояние до бруса и глубину чернеющей под ним пропасти.

— Мари говорит, что сможем при помощи веревки, — упрямо ответил Круазет, взволнованно блестя глазами.

— Но у нас нет веревки, — возразил я с обычной для меня недогадливостью.

Мари ничего мне не ответил. Он был вообще ужасно молчаливым парнем иногда. Он просто снял свой камзол и шейный платок.

— Отлично! — воскликнул я. — Теперь я понимаю вас.

Тотчас же мы сняли наши шарфы и платки (на счастье они были домашнего изделия: длинные и крепкие). У Мари кроме того оказался в кармане моток хорошей веревки, да и у меня с десяток футов крепкой бечевки, захваченной на тот случай, если сдадут подпруги. Через пять минут все это было прочно связано в единый канат.

— Я легче всех, — сказал Круазет.

— Но у Мари меньше всех кружится голова, — возразил я, и это была правда: нам часто приходилось видеть, как Мари мог спокойно прогуливаться по самым опасным выступам замковых стен в Кайлю, да так, словно это был комнатный паркет.

— Верно, — согласился Круазет, — но он должен быть последним, потому что ему придется спускаться самому.

Я не подумал об этом и кивнул головой в знак согласия, внутренне сожалея о том, что роль предводителя не досталась мне в этот раз. Но все же я настоял на том, что должен спускаться первым: как самый тяжелый из нас троих, я лучше испытаю прочность веревки.

Время было дорого. Каждую минуту нам могли помешать, и дерзкий план тотчас же был приведен в исполнение. Веревка была тщательно привязана к моей левой руке, после чего я забрался Мари на плечи и не без трепета вылез в окно. Где–то невдалеке часы пробили полночь, и я торопился как только мог. Все было проделано на едином дыхании, но когда я повис на руках за окном, один в непроглядном мраке… это была страшная минута. Сознание зиявшей подо мною пропасти, окружавшая меня темная пустота, заполняющаяся глухими ударами колокола, — все это приводило меня в ужас.

— Ну, ты готов? — нетерпеливо спросил Мари (у него, в отличие от меня, воображение отсутствовало напрочь).

— Нет, постой еще минутку! — шепотом крикнул я, бросая прощальный взгляд на темные фигуры братьев на фоне освещенного окна и отпуская одну руку.

— Слушайте, — прибавил я торопливо, — Круазет… мальчики! Я недавно назвал вас трусами. Я беру свои слова назад! Я не хотел вас обидеть. Вот и все! Спускайте!

Я ощутил последнее прикосновение к моей руке и услышал сдержанное рыдание.

Через мгновение свет надо мной исчез, и я почувствовал, что опускаюсь в мрачную глубину. Голова моя закружилась. О, как я держался за веревку! На полпути меня посетила мысль, что если что–нибудь случится, они уже будут не в силах поднять меня наверх. Но размышлять об этом было уже поздно, ибо через секунду ноги мои коснулись бруса. Я вздохнул свободнее. Утвердившись на нем ногами, на этом узеньком мостике, я развязал веревку и, подергав за нее, отпустил. Затем, все еще чувствуя дурноту, уселся верхом на балке. Впоследствии я часто вспоминал необычность своего тогдашнего положения. Подо мною покоился Париж, объятый мраком и сном, но спокойствие это было кажущимся. Темнота лишь скрывала от юношеского взгляда те ужасные тайны великого города, что должны были обнаружиться в эту адскую ночь. Сколько людей, вооруженных до зубов, бодрствовало под этими высокими крышами? Сколько из них упивалось мыслями о предстоящих убийствах? Сколько мучимых беспричинной бессонницей должны были под утро заснуть вечным сном, а других — спящих, проснуться под ножом убийцы?

Все это было скрыто от меня, как и от тех запоздавших гуляк, что только что встали из–за игры в кости, и один из них вышел на улицу, ничего не подозревая, идя быть может на верную смерть, провожаемый взглядами товарищей. Благодарение Богу, что я не мог тогда представить себе и одной сотой доли тех ужасов жестокости, предательства и алчности, что притаились у моих ног, готовые разразиться всесокрушающим потоком по первому сигналу пистолетного выстрела. Я и не придавал никакого значения тому, что прошедший день был 23 августа — канун Варфоломеева дня.

Но предчувствие чего–то недоброго гнездилось в моей душе вместе с надеждой на торжество над нашим врагом. Из намеков Видама, перемежавшихся с угрозами, можно было предполагать, что на утро следующего дня должно было произойти нечто более ужасное, чем убийство одного человека. Предостережения, полученные нами от барона де Росни в гостинице, приобретали теперь в моих глазах новое значение, и я не мог уже избавиться от дурных предчувствий. Мне стало казаться, что в этой таинственной мгле августовской ночи я вижу в конце улицы тяжелую массу построек Лувра, что слышу шум голосов и топот людей, собирающихся в многочисленных дворах громадного здания; мне мерещились голоса перекликающихся часовых и окрики проверявших их офицеров…

Мне не грозила опасность быть открытым: я не мог быть увиденным теми редкими прохожими, что имели неосторожность появиться в узком переулке. Но вместе с тем, мне казалось, что с каждым легким дуновением ветерка до меня доносились отовсюду звуки крадущихся шагов и шепотной речи. Ночь для меня наполнялась призраками. Может быть все это происходило от натянутости моих нервов, неизбежной в том положении, в котором я находился. Во всяком случае все это прошло, когда ко мне присоединился Круазет.

Наши кинжалы оставались при нас, и это тоже успокаивало меня. Если б только мы смогли пробраться в противоположный дом и просьбами или силой открыть себе выход на улицу, чтобы поспешить в дом Павана! Кто же попадет туда первым — мы или шайка Безера — было вопросом времени.

Мне показалось под влиянием этих мыслей, что Мари слишком уж медлит со спуском, и шепотом я стал торопить его. Наконец он спустился к нам, и я понял, что он медлил не напрасно. Выбравшись наружу, он смог вновь опустить ставень и как бы удлинить веревку, пропустив ее через петлю ставня так, что оба конца нашего каната оказались внизу; когда же Мари присоединился к нам, ему было достаточно потянуть за один конец, чтобы освободить веревку. Что за умница был Мари!

— Браво! — пробормотал я. — Теперь они и не узнают как вылетели птички из клетки!

Итак, мы опять были вместе, но не скрою, что страх опять стал овладевать мною. Относительно легко мы добрались по брусу до противоположного дома, но когда мы остановились у его стены, дыша в затылок друг другу, у меня закружилась голова, и я стал задыхаться.

Окно было на высоте шести футов над балкой, и хотя оно было открыто (в нем была спущена лишь легкая занавесь), его защищали три поперечных железных полосы, показавшихся нам очень толстыми. Но выбора не было, и я, набрав полную грудь воздуха, уже было поднялся на этом головоломном мосте, когда Мари быстро перелез через нас и с размаху, точно в седло, вскочил на узкий подоконник. Ухватившись за его ногу, я тоже поднялся на эту страшную высоту. Круазет пока оставался внизу. Уцепившись руками за железные перекладины, мы висели на высоте шестидесяти футов над улицей, балансируя между жизнью и смертью.

Положение Круазета теперь казалось мне завидным, ибо ноги мои болтались в пространстве, и страшная глубина казалось тянула меня в свою пропасть. На один момент мне опять стало дурно, но я преодолел это чувство отчаянною решимостью. Мысль о том, что нам ничего не остается, кроме как пробивать себе дорогу дальше, несмотря на железную решетку, подстегнула меня. Ведь даже если б мы пожелали теперь возвратиться в нашу тюрьму, это было бы невозможно!

Без сомнения мы не могли и продвигаться далее, встретив сопротивление со стороны неизвестного обитателя комнаты, ведь на этом узеньком выступе стены даже находчивый Мари ничего не мог бы сделать. Железные перекладины окна были закреплены на близком расстоянии друг от друга, и держаться было весьма неудобно: ничего не стоило женщине, даже ребенку, столкнуть нас, и тогда… При одной мысли об этом и о камнях мостовой под нами я почувствовал вновь головокружение и, прильнув лицом к самой решетке, я приподнял край занавеси и заглянул в комнату. В ней находилось только одно живое существо — женщина, неспавшая несмотря на столь поздний час.

Сама комната походила на нашу и представляла собой мансарду. Большая четырехугольная кровать с занавесями стояла в одном из углов, у очага были два стула, и вся эта убогая обстановка говорила о бедности. Но как же объяснить богатый наряд этой женщины, хотя и бывший в беспорядке, эти драгоценные камни, сверкавшие в ее волосах и на руках? Когда она повернула к нам свое лицо — прекрасное, но заплаканное, — я сразу увидел, что это была благородная дама; когда же она быстро подошла к двери и, приложив к ней руку, стала прислушиваться, когда, взявшись за ручку, она потрясла ее несколько раз и, опустив руки в отчаянии, отошла опять к камину, — я сделал другое открытие. Я понял, что мы только собирались поменять одну тюрьму на другую. Неужели в каждом парижском доме были темницы, неужели под каждой парижской крышей скрывалась какая–нибудь тайна?!

— Мадам! — позвал я тихо, пытаясь привлечь ее внимание. — Мадам!

Она вздрогнула и, не зная откуда доносятся к ней звуки моего голоса, первым делом взглянула на дверь, затем с испуганным видом подошла к окну и быстро отдернула занавесь, и наши глаза встретились. Что будет, если она криком своим поднимет весь дом…

— Мадам, — быстро повторил я, стараясь говорить как можно мягче, чтобы успокоить ее, — мы умоляем вас о помощи! Мы пропали, если вы откажете в ней.

— Вы? Кто вы такие? — воскликнула она дико, прижимая руку к голове, и продолжила: — О, Боже! что будет со мной?

— Мы были в заключении в противоположном доме, — спешил я в несвязных словах объяснить причину нашего появления. — Нам удалось бежать, и мы не можем вернуться назад, даже если бы захотели. Ежели вы не пустите нас в комнату и не скроете нас…

— … мы разобьемся вдребезги о мостовую, — добавил с полным спокойствием Мари, и мне показалось, что в его словах было даже некоторое удовольствие.

— Пустить вас сюда? — отвечала она, с новым ужасом отпрянув от окна. — Это невозможно!

Видом своим она напоминала мне нашу кузину: также бледна и черноволоса. Она была старше Катерины, хотя и хороша еще, но ей не доставало грации Кит. Всматриваясь в нее, я старался угадать ее нрав, и наконец заговорил в полном отчаянии:

— Мадам, — молил я ее, — ведь мы мальчики!.. Круазет! Поднимись сюда!

Прижавшись в самый угол, чтобы дать ему место, я продолжал убеждать ее с известной долей коварства:

— Посмотрите на него, мадам, разве вы не сжалитесь над тремя бедными мальчиками?

Как я и ожидал, полудетское лицо Круазета, с его белокурыми волосами, привлекло ее внимание, и она произнесла тихо:

— Бедный мальчик!

Надо было воспользоваться этим, и я продолжил свои горячие мольбы:

— Мы только хотим пройти через вашу комнату. Наша жизнь теперь в ваших руках. Мы же в большом отчаянии, — тут голос мой прервался. — Насколько я могу судить, вы в одном положении с нами, и мы поможем вам, если только вы спасете нас теперь… Хотя мы и молоды, но мы можем постоять за вас.

— Кому мне верить? — воскликнула она, содрогнувшись. — Но, Боже сохрани, — продолжала она, останавливая взгляд на Круазете, — чтобы я отказала в помощи тем, кто действительно в ней нуждается… Влезайте сюда, если хотите.

Как только с ее губ слетели эти слова, я, осыпая ее благодарностями, просунул голову между прутьями (с большой вероятностью, что она там и останется). Попасть в комнату было не так легко. Круазет, однако, первым успел кое–как пролезть меж полосами решетки, а затем с большим трудом втащил нас за собою. Лишь одна горькая необходимость и вид оставшейся за мной пропасти могли заставить меня выдержать такую мучительную операцию. Когда же я наконец встал в полный рост на ноги, то мне показалось, будто все мое тело, с головы до пят, было покрыто царапинами. А каково было представиться в таком виде даме!

Однако какой неземной восторг я испытывал! О, презренный Безер! Он называл нас детьми, но мы еще успеем разрушить его козни. Прошло не более получаса после полуночи, и мы еще не опоздали. Пока я со скрытым торжеством потягиваясь ходил по ровному полу, наша хозяйка отошла к двери и посматривала на нас испуганным и отчасти недоверчивым взглядом. Тогда я приблизился к ней с самым низким поклоном (жаль только, что при мне не было еще шпаги).

— Мадам, — сказал я, — я мсье Ан де Кайлю, а это мои братья. Мы готовы служить вам чем можем.

— А я, — отвечала она со слабой, не понятой мною, улыбкой, — мадам де Паван, и с благодарностью принимаю ваше предложение.

— Де Паван! — воскликнул я с изумлением и восторгом одновременно.

Де Паван! Так она должно быть родственница Луи! Без сомнения она знает его дом и может облегчить нашу главную задачу. Как все вышло удачно!

— Так вы знаете мсье де Павана? — продолжал я в большом волнении.

— Конечно, — отвечала она с очаровательною улыбкою. — Даже очень хорошо. Он мой муж.

Глава V. МОНАХ И ЖЕНЩИНА

«Он мой муж!»

Она произнесла это исключительно просто, но вряд ли подобные слова производили когда–либо такое потрясающее действие. Они сделали нас в мгновение ока безмолвными и неподвижными каменными болванами. Устремив на нее застывшие взгляды, мы пытались собраться с мыслями, чтобы уразуметь значение, которое имели для нас эти простые слова.

Жена Луи де Павана! Луи де Паван женат! Если это была правда, — а, глядя на ее лицо, вряд ли можно было допустить с ее стороны намеренную ложь, — то мы действительно были одурачены. Все наше путешествие было никчемным, и мы рисковали жизнью для негодяя. Это означало, что Луи де Паван, бывший нашим идолом, представлял собой самого низкого, гнусного из придворных кавалеров; что мадемуазель де Кайлю была для него только игрушкой, и что, стараясь опередить Безера, мы только спасали злодея от заслуженного наказания. Вот какое значение получили для нас эти слова, когда мы их вполне усвоили!

— Мадам, — начал необычайно серьезно Круазет после долгого молчания, согнавшего улыбку с ее лица, приобретшего беспокойное выражение. — Ваш муж уезжал на некоторое время? Он вернулся только недели две тому назад?

— Это верно, — отвечала она, и наша последняя надежда отлетела. — Но что из этого? Он вернулся ко мне… и только лишь вчера, — продолжала она, сжимая руки, — мы были так счастливы.

— А теперь, мадам?

Она посмотрела на меня, не понимая моего вопроса.

— Я хотел сказать, — поспешил я объяснить, — что мы не понимаем, как вы попали сюда, да еще пленницей.

Я все еще надеялся, что ее рассказ, быть может, прольет некоторый свет на интересующий нас вопрос.

— Я и сама не знаю, — отвечала она. — Вчера после обеда я была у настоятельницы монастыря Урсулинок…

— Извините, — перебил ее Круазет, — но ведь вы кажется принадлежите к новой вере? Вы гугенотка?

— О, да, — отвечала она быстро. — Но настоятельница мой старинный друг, к тому же она не фанатична. Когда мне случается бывать в Париже, я посещаю ее каждую неделю. Вчера, когда я прощалась с ней, она просила меня зайти сюда и передать одно ее поручение.

— Так вам знаком этот дом! — воскликнул я.

— Даже очень хорошо. Во дворе, с улицы Платриер, вывеска «Руки и перчатки» — лавка метра Мирнуа. Я несколько раз бывала в ней. И вчера пришла сюда, чтобы передать поручение, оставив горничную на улице. Мне предложили подняться наверх, все выше и выше, пока я не попала в эту комнату. Тут меня просили подождать немного, и мне показалось странным, что меня завели в такое жалкое помещение, когда мне нужно было передать Мирнуа пустое поручение насчет перчаток. Я пробовала повернуть ручку двери, но она оказалась заперта. Тогда я перепугалась и стала звать на помощь…

— М–да, — только и мог сказать я, захваченный ее рассказом, во время которого каждый старался найти объяснение произошедшему, и, судя по тому, что мы все одновременно кивнули друг другу, оно было одно и то же.

— … Тогда явился Мирнуа. «Что это значит?» — спросила я. Он был весьма сконфужен, но дорогу мне преградил твердо. «Все дело в том, — ответил он наконец, — что вашему сиятельству придется пробыть здесь несколько часов, самое большее — два дня. Вам не грозит никакая опасность. Моя жена будет прислуживать вам, а когда придет время покинуть этот дом, все будет объяснено». Более я ничего не добилась, напрасно расспрашивая его, не принял ли он меня за другую, или же посчитал за сумасшедшую. На все вопросы он отвечал отрицательно. Когда же я вновь пыталась покинуть комнату, он пригрозил насилием. Я должна была подчиниться. С того времени я здесь одна, в постоянном ожидании всяческих ужасов…

— Этому положен теперь конец, мадам, — сказал я, исполненный самых рыцарских чувств, прикладывая руку к груди.

Перед нами была, ежели я не ошибался, еще одна жертва злодея, оскорбленная даже более чем Кит.

— Даже если на лестнице оказалось десять перчаточников, — заявил я смело, — мы выведем вас отсюда и доставим домой! Где находится дом вашего мужа?

— На улице Сен–Мерри, около церкви. Именно там у нас свой дом.

— Мсье де Паван, — прибавил я с подвохом, — без сомнения в страшном беспокойстве за вас…

— О, конечно, — отвечала она с наивным простодушием, и слезы выступили на ее глазах.

При виде ее полнейшего неведения и отсутствия всяких подозрений, я был готов заскрежетать зубами от ярости. Низкий, презренный обманщик! Чем он мог прельстить ее, что находили мы в этом человеке, который платил злом за нашу привязанность?

Я отвел в сторону Мари и Круазета под предлогом обсуждения способа выломать дверь.

— Что все это значит? — спросил я вполголоса, взглянув на несчастную женщину.

— Как ты полагаешь, Круазет?

Его ответ я знал заранее.

— Что я полагаю! — воскликнул он в страшном негодовании. — Этот негодяй Паван сам устроил ловушку для своей жены! Разве может быть иначе? Раз его жена задержана, он может свободно продолжать свою интригу в Кайлю. Он может жениться на Кит, или… проклятие на его голову!

— Проклинать мало толку, — остановил я его. — Мы должны сделать более этого. Но мы обещали Кит, что спасем его, и мы обязаны сдержать слово. По крайней мере мы должны спасти его от руки Безера.

Мари простонал. Но Круазет горячо поддержал эту мысль.

— От Безера! — воскликнул он с пылающим лицом. — Да, это верно! Но затем мы кинем жребий, кому из нас выпадет драться с ним и убить его.

Я бросил на него уничтожающий взгляд.

— Мы должны драться с ним по очереди, — сказал я, — пока один из нас не убьет его. В этом ты прав, но только твой черед будет последним. К чему тут жребий? И без жребия известно, кто старший.

Дав ему такой отпор, я уже собирался искать что–нибудь подходящее для взлома двери, когда Круазет вновь привлек мое внимание, подняв руку. Мы стали прислушиваться: со стороны окна до нас долетели звуки голосов. Мы переглянулись.

— Они открыли наш побег, — сказал я, и сердце мое сжалось.

К счастью мы догадались сразу же задернуть занавесь, так что люди Безера могли видеть из своего дома лишь слабый свет в окне мадам де Паван. Однако, они скоро догадаются куда мы скрылись, и поспешат отрезать нам отступление с улицы. Вначале у меня мелькнула мысль, выломав дверь, пробить себе любым способом дорогу на улицу прежде, чем наши ошеломленные враги успеют придти в себя от внезапного нападения. Но потом я взглянул на мадам. Как же мы оставим ее? Пока я колебался, единственный шанс был упущен: на лестнице внизу послышались тяжелые шаги и голоса.

Мы оказались меж двух огней. Я окинул взором голую мансарду, включая даже ее покатый потолок, в надежде найти какое–нибудь оружие. Но все было напрасно: ничего, кроме моего кинжала не могло нам помочь.

— Что вы будете делать? — прошептала мадам де Паван, бледнея и трепеща, обводя нас глазами.

Круазет дернул меня за рукав, прежде чем я успел ответить, и указал на большую кровать с занавесями.

— Если нас заметят в комнате, — промолвил он тихо, — раньше, чем все войдут в нее, то наверняка поднимут общую тревогу. Лучше спрячемся там пока. Когда же они все будут здесь… тогда… ты понимаешь?

Он коснулся рукой моего кинжала, и в его лице появилось напряженное, решительное выражение. Я понял его.

— Мадам, — сказал я быстро, — вы не выдадите нас?

Она покачала головой. Глаза ее просветлели, и бледность пропала. Это была настоящая женщина. Сознание, что она теперь была защитницей других, заставило ее забыть о своем собственном страхе.

Шаги приблизились к двери, и мы услышали скрежет ключа, вставляемого в замок. Но прежде чем его открыли, — на наше счастье ключ с трудом поворачивался в замке, — мы успели вскочить на кровать и притаились, согнувшись в три погибели, в алькове у изголовья, где занавесь скрывала нас от стоящих у дверей.

Сбоку через щелочку я мог видеть все происходящее в комнате. В нее вошло трое, и дверь тотчас закрылась за ними: в числе их была женщина. Видама не было меж ними, и я вздохнул свободнее, но побоялся сообщить о своем открытии товарищам, опасаясь, как бы в комнате не услыхали мой голос.

Первою вошла женщина, с головы до ног закутанная в длинную накидку с капюшоном. Мадам де Паван бросила в ее сторону подозрительный взгляд, а потом, к моему изумлению, кинулась к ней на шею, перемешивая рыдания с радостными восклицаниями:

— О, Диана, Диана!

— Бедняжка, — отвечала незнакомка, гладя ее волосы и лаская ее. — Теперь ты в полной безопасности!

— Вы пришли за мною?

— Конечно, — живо отвечала Диана, продолжая ласкать ее. — Мы пришли, чтобы доставить тебя к твоему мужу. Он повсюду искал тебя. Он просто убит горем, моя малютка!

— Бедный Луи! — воскликнула жена.

— Да, бедный Луи! — повторила ее избавительница. — Но скоро ты увидишься с ним. Мы только в полночь узнали где ты скрываешься. Этим ты обязана мсье коадъютору. Он первый принес известие и предложил сопроводить меня к тебе.

— И возвратить потерянную сестру вам, — со льстивой улыбкой сказал вошедший за Дианой монах, делая шаг вперед.

Это был тот самый, ненавистный мне духовник, которого два часа тому назад я видел с Безером. Теперь, как и раньше, мне было противно его мертвенно бледное лицо. Несмотря на то доброе дело, в котором он участвовал, я с прежней ненавистью смотрел на эти сжатые, высохшие губы, на его коварные глаза, на это напускное смирение.

— У меня давно не было такой приятной заботы, — добавил он, видимо стараясь подкупить словами бедную женщину.

Но мадам де Паван питала к нему однородные с моими чувства.

Она вздрогнула при звуке его голоса и, высвободившись из объятий сестры, отступила назад. Хотя она и поклонилась ему после этих слов, но движение это было холодно и не обнаруживало благодарности. Я взглянул на лицо ее сестры — оно поражало своей красотой: я еще никогда не видел таких удивительных глаз, такого свежего рта и таких чудных золотистых волос. Даже сама Кит показалась некрасивой рядом с ней. Но прекрасное лицо это моментально приняло жестокое выражение. Минуту назад они были в объятиях друг друга. Теперь они стояли врозь, и какое–то чувство холодности и недоверия пробежало меж ними. На них как будто упала тень монаха и разъединила их.

В этот затруднительный момент на сцену выступило четвертое лицо из бывших в комнате: простой на вид, скромно одетый, человек лет шестидесяти, седовласый — до сих пор он в молчании стоял у самых дверей.

— Я уверен, — воскликнул он, и голос его дрожал от волнения и, может быть, от страха, — ваше сиятельство, вы пожалеете, что оставили мой дом! Поверьте мне! Здесь вы были в полной безопасности. Мадам д'О сама хорошенько не сознает, что она делает, иначе она не увела бы вас отсюда. Она не сознает, что делает!

— «Мадам д'О»! — воскликнула прекрасная Диана, и глаза ее метали молнии в провинившегося, а голос был полон надменного негодования. — Как смеешь ты, презренный, произносить мое имя?

Монах живо подхватил ее слова.

— Да, презренный! Действительно, презренный, жалкий человек! — повторил он, медленно протягивая свою длинную сухую руку и возлагая ее на плечо буржуа, который даже вздрогнул при этом прикосновении, словно это были когти хищной птицы. — Как смеешь ты и тебе подобные вмешиваться в дела дворян?! Разве они могут касаться тебя? Я вижу, горе висит над этим домом, Мирнуа! Большое горе!

Несчастный Мирнуа задрожал при этих словах. Лицо его покрылось смертельной бледностью, губы тряслись… И, тем не менее, он как зачарованный не сводил взора с монаха.

— Я верный сын церкви, — бормотал он, причем голос его тоже дрожал, и слова были едва слышны. — Все меня знают таким. Во всем Париже вряд ли кто скажет обо мне худое, господин коадъютор!

— Люди познаются по делам их! — отвечал монах. — Ныне наступило время, — продолжал он, возвысив голос и подняв руку с какой–то напускной торжественностью, — настал день спасения! И горе отщепенцам, Мирнуа! горе всем тем, кто берясь за плуг Господен, оглядывается назад, в сегодняшнюю ночь!

Несчастный старик совсем был подавлен этим выступлением, между тем как мадам де Паван, переводя взгляд с одного из говоривших на другого, казалось в своей ненависти к монаху готова была скорее взять сторону Мирнуа и простить его вину.

— Мирнуа говорил, что он может все объяснить, — нерешительно произнесла она.

Коадъютор моментально устремил свой жестокий взор на нее.

— Мирнуа, — сказал он мрачно, — ничего не может объяснить! Ничего! Пусть только он попробует объяснить!

И действительно, Мирнуа не произнес больше ни слова!..

— Идем, — сказал монах повелительным тоном, обращаясь к пришедшей с ним даме, — ваша сестра должна следовать за нами: дорога каждая минута.

— Но что… что это значит? — все еще колеблясь спрашивала мадам де Паван. — Разве опять грозит опасность?

— Опасность?! — воскликнул монах, выпрямляясь во весь рост, с прежней торжественностью. — Когда я с вами, мадам, всякая опасность исчезает! Я обличен сегодня Божественной властью жизни или смерти!.. Вы не понимаете меня? Сейчас вы убедитесь в этом. Готовы ли вы? Идам! Прочь с дороги, презренный! — выкрикнул он громовым голосом, направляясь к двери.

Но Мирнуа, заслонивший эту дверь спиной, к моему удивлению, даже не шевельнулся. Его широкое, мещанского типа, лицо было бледно, но в нем появилась твердая решимость. И странно сказать, я знал, что, задерживая мадам де Паван, он поступает дурно, но я сочувствовал ему! Грубый торгаш, презренное орудие Павана (так он мне представлялся) — он внезапно твердо произнес:

— Она не уйдет отсюда.

— Она должна уйти! — закричал монах, теряя прежнее самообладание. — Глупец! Сумасшедший! Ты не знаешь, что делаешь!

С этими словами он схватил Мирнуа за руку и, сделав резкое движение, отбросил его на несколько шагов в сторону от двери с такой силою, какой я и не предполагал в столь тощем теле.

— Глупец! — прошипел он, грозя торговцу своим длинным кривым пальцем, опять с каким–то злобным торжеством. — В эту ночь нет ни одного человека в Париже — ни мужчины, ни женщины — которым бы осмелился противиться мне!

— В самом деле, неужто? — холодный насмешливый голос, произнесший эти слова, принадлежал не Мирнуа, а донесся со стороны двери.

Монах отпрянул, как будто кто поразил его ножом. Я ухватился за Круазета и еле удержал сведенную судорогой ногу, которую хотел выпрямить, воспользовавшись внезапным шумом в комнате.

Говоривший был Безер! Он стоял в открытых дверях; его громадная фигура заполняла собой почти весь проем, а на лице была прежняя насмешливая улыбка. Мы все, как действующие лица, так и слушатели, до того увлеклись описанным здесь спором, что и не заметили, как он поднялся по лестнице. На нем был тот же черный, расшитый серебром, костюм, но сверху был накинут плащ, под которым сверкнуло оружие. Высокие сапоги со шпорами и большие перчатки наводили на мысль, что он собрался в дорогу.

— Разве так? — повторил он с насмешкой, окинув взглядом всех присутствующих, а также углы комнаты. — Так уж никто в Париже не смеет противиться вам? Подумали ли вы, любезный коадъютор, сколько народу в Париже? Весьма позабавило бы меня, да и присутствующих дам, которые должны простить мое внезапное появление, ежели можно было вас подвергнуть испытанию: скажем, поставить лицом к лицу с герцогом Анжу, или с большим человеком — мсье де Гизом, или, наконец, с адмиралом? да, да, с самим адмиралом?

Ярость и страх, вызванные неожиданным вторжением Безера и боязнью перед ним, отразились на лице монаха.

— Как вы попали сюда, и что вам здесь нужно? — спросил он хрипло и так сверкнул глазами, что, если б он был одарен способностью убивать взглядом, мы навсегда избавились бы в этот момент от нашего врага.

— Я разыскиваю тех самых пташек, которым вы недавно хотели свернуть шеи, мой друг, — отвечал ему Безер. — Они исчезли, и действительно должны быть птицами, потому что, если не попали в этот дом через это окно, то, должно быть, улетели на крыльях.

— Никто не видел их здесь, — решительно отвечал монах, желая поскорее избавиться от Безера (и как я благословлял его за эти слова). — От вас я сразу ушел сюда и был здесь все время.

Но Видам был не из таких людей, что верят на слово.

— Благодарю вас, лучше я посмотрю сам, — сказал он самым спокойным тоном. — Мадам, — продолжал он, обращаясь к мадам де Паван, — вы позволите мне?

Он не смотрел на нее при этом и не мог заметить охватившего ее волнения, иначе бы он догадался о нашем присутствии в комнате. К нашему счастью другие также не подозревали что она в заговоре с нами. Видам мерными шагами прошел по комнате и приблизился к окну, между тем как остальные, по–прежнему, стояли у дверей. Он отдернул занавесь и осмотрел каждую из металлических полос. Возглас изумления и проклятия вырвался у него. Решетка была невредима, а ему и не приходило в голову; что мы могли пролезть в узкий промежуток меж ними.

Отвернувшись от окна, он бросил случайный взгляд на кровать и как будто заколебался. В руках у него была свеча, которую он взял, чтобы лучше рассмотреть решетку, и, ослепленный ее светом, он теперь не мог ясно различить отдельные предметы в темноте. Он не увидел нас. Наши скорчившиеся тела, бледные лица и испуганные глаза остались им незамеченными. До его слуха не долетели учащенные удары наших сердец. И хорошо было для него, что не случилось этого. Если б он все же подошел к кровати, мне кажется, мы непременно убили бы его, по крайней мере предприняли бы попытку.

Кровь ударила мне в голову, и я видел все как в тумане. Ясно различал я только одну точку — около пряжки, которой был перехвачен его плащ, близ ключицы, куда я готов был нанести удар. Но он отвернулся с мрачным лицом и подошел к собравшимся у дверей, нисколько не подозревая, как близок был он от смерти.

Глава VI. ИСПУГ МАДАМ

Мы вздохнули свободнее, когда кончилась эта агония ужаса, испытанная нами из–за колебаний Безера. Но страшная ночь казалась нам бесконечной.

За те мгновения, что мы лежали, согнувшись в невыразимом страхе, в алькове кровати, мы прожили целый век опыта, и цепь ужасных приключений окончательно отделила нас от мирной жизни в Кайлю. Париж представлялся нам теперь самым предательским городом и превзошел все наши худшие ожидания. Обман царил повсюду, и люда ежеминутно меняли свою личину. Мы приехали сюда, рискуя собственной жизнью, чтобы спасти Павана — он оказался обманщиком. Рядом был Мирнуа, признававший себя низким предателем, обманывавшим невинную женщину — мы невольно симпатизировали ему. Монах явился сюда с целью спасти ее и сделать доброе дело — между тем нам ненавистен самый звук его голоса, и в каждом слове мы видели обман и затаенную угрозу.

Вообще монах был для нас совершенною загадкою. Почему мы так боялись его? Отчего мадам де Паван, вероятно знавшая его прежде, содрогалась от одного прикосновения его руки? Почему он, словно мрачная тень, явился меж двумя сестрами и оттолкнул их друг от друга так, что когда жена Павана увидела его рядом со своей сестрой, она позабыла, что последняя пришла с целью спасти ее, и смотрела на нее с подозрением и страхом, почти с отвращением?

Итак, Видам отошел от окна и, подойдя к камину, нагнулся, чтобы поставить подсвечник у очага.

— Их нет здесь, — сказал он, выпрямляясь и бросая испытующий взгляд на присутствующих. До сих пор он был так занят мыслью о преследовании, что только теперь обратил на них внимание.

— Это так, и тем более я должен спешить, — продолжал он. — Но мне хотелось бы знать, да, мне хотелось бы знать, любезный коадъютор, что вы делаете здесь. Мирнуа! Мирнуа — честный человек. Я не ожидал встретить вас в его доме… И две дамы?! О, господин коадъютор! А, да это кажется мадам д'О? Моя любезная мадам, — продолжал он в шутливом тоне, обращаясь к ней, — вы как будто пугаетесь собственного имени? Но никакие капюшоны не могут скрыть ваших очаровательных глаз или чудных губок — я тотчас бы узнал вас. А ваша спутница?

Тут он умолк и тихонько присвистнул. Без сомнения, он узнал мадам де Паван и был крайне удивлен. Я как мог вытянул шею, чтобы увидеть что за этим последует; даже монах сознавал, что теперь необходимо какое–нибудь объяснение.

— Мадам де Паван, — произнес он сорвавшимся голосом, не поднимая глаз, — была увлечена сюда вчера вечером и задержана против своей воли этим человеком. Он будет отвечать за это. Мадам д'О, узнав где ее скрывают, просила меня сопутствовать ей и содействовать в освобождении ее сестры.

— И, стало быть, в возвращении ее к обезумевшему от горя мужу?

— Совершенно верно, — согласился монах, как мне показалось, уже с большей уверенностью.

— И мадам желает уйти отсюда?

— Конечно! Как же иначе?!

— Но, похоже, — продолжал Видам, растягивая слова с таким выражением, что лицо мадам де Паван вспыхнуло, — это будет зависеть от лица, которое, употребляя ваше выражение, господин коадъютор, увлекло ее сюда…

— Это была, — вмешалась наконец сама мадам де Паван, и голос ее дрожал от негодования, — настоятельница монастыря Урсулинок! Ваши низкие подозрения вполне достойны вас, мсье Видам! Диана! — обратилась она к сестре, схватив ее за руку и бросая презрительный взгляд на Безера. — Уйдем отсюда! Я хочу быть со своим мужем. Я задыхаюсь в этой комнате.

— Мы сейчас же идем, малютка, — проговорила успокоительно Диана, но я заметил, что в ней не было уже того оживления, которым была проникнута ее красота вначале.

Какая–то скованность (неужто страх перед Видамом?!) сменила его теперь.

— Настоятельница Урсулинок, — задумчиво повторил Видам, и в голосе его прозвучало неподдельное изумление. — Так это она завела вас сюда? Добрая душа и, я слышал, ваша большая приятельница… Гм!

— Мой очень близкий друг, — сухо отвечала мадам. — Диана, идем же!

— Близкий друг! И она засадила вас вчера в эту тюрьму! — продолжал рассуждать Видам с таким видом, как будто разбирал анаграмму. — А Мирнуа задержал вас здесь, — достойный Мирнуа, у которого, говорят, под тюфяком туго набитый чулок и который пользуется уважением среди буржуазии… И он в заговоре! Потом, в поздний час ночи, сюда является ваша любящая сестра с моим другом коадъютором, чтобы спасти вас… От кого?

Все молчали. Монах побелел от злобы.

— От кого же? — с мрачной игривостью продолжал Безер. — Вот в чем секрет! От этого опасного Мирнуа? Из когтей этого ужасного Мирнуа? Клянусь честью, — и голос его был полон решительности, — здесь будет безопаснее для вас. Я думаю, вам лучше остаться тут до утра, мадам, несмотря на этого страшного Мирнуа!

— О, нет, нет! — воскликнула в волнении мадам.

— Да, да! — отвечал он. — Что вы скажете на это, коадъютор? Ведь вы согласны со мной?

Монах с мрачным видом опустил глаза, и голос его опять дрогнул, когда он промолвил:

— Мадам может действовать по своему желанию. Но она должна дорожить своей репутацией, мсье Видам. Если она предпочитает остаться здесь… Конечно.

— О, она должна дорожить репутацией? — повторил гигант со злобной веселостью. — И потому должна идти домой вместе с вами и моей старой приятельницей мадам д'О во имя спасения? Вот как стоит вопрос! Нет, нет, — добавил он со смехом, — мадам де Паван поступит разумно, гораздо разумнее, оставаясь здесь до утра. А нам предстоит работа. Идем же, пора приниматься за нее.

— Вы серьезно говорите это? — сказал монах и посмотрел на него вызывающе, почти с угрозой:

— Да, серьезно.

Взгляды их встретились, и я, отметив про себя выражение обоих, невольно усмехнулся от радости, что мы уже в безопасности. Я даже подтолкнул Круазета, ибо вспомнил старую поговорку: «Когда воры начинают спорить между собой, честные люди остаются в выигрыше». Может быть хитрый монах избавит нас в конце концов от Безера!

Но, увы, силы противников были неравными. Видам одной рукой мог размозжить череп своего врага, но и это было еще не все. Сомневаюсь, что и в коварстве монах мог быть его ровней. Под грубой животной оболочкой Безера, если только не обманывала молва, скрывался тонкий и хитрый ум итальянца. На вид беззаботный циник, он отличался в то же время хитростью и подозрительностью, и представлял собой соединение двух, абсолютно противоположных натур. Подобного соединения мне не приходилось встречать в равной степени еще ни в одном человеке, исключая разве покойного государя — Великого Генриха. Ребенок отнесся бы с подозрением к монаху. Видам мог подкупить и старого ветерана.

И действительно, монах скоро опустил свои глаза.

— Значит наш договор ни к чему не приведет? — еле слышно произнес он, сохраняя недовольный вид.

— Я не знаю никакого договора, — сказал Видам. — И у меня нет времени на мелочные разговоры. Объясняйте это как хотите. Называйте это моей прихотью, капризом, фантазией… Помните только одно — мадам де Паван остается здесь. А мы уходим. И, — прибавил он под влиянием какой–то, видимо новой, мысли, — хотя я не желаю употреблять насилие, но лучше, чтобы и мадам д'О сопутствовала нам.

— Вы говорите слишком повелительно, — насмешливо отметил монах, уже забывший свой тон по отношению к Мирнуа.

— Это верно. Меня ждут сорок всадников через улицу. В настоящую минуту я повелеваю легионами, коадъютор.

— Это правда, — сказала мадам д'О, и голос ее стал настолько мягок, что я невольно вздрогнул: ведь она молчала почти все время после появления Безера.

— Это правда, мсье Безер, — повторила она, откидывая назад капюшон, и мы увидели окаймленное золотистыми локонами прекрасное лицо невероятной бледности, на котором от волнения пылали лишь щеки. — Сила на вашей стороне. Но вы не употребите ее, я думаю, против старого друга. Вы не повредите нам, когда… Но выслушайте же меня!

Но он не стал слушать. Это животное прервало ее просьбу в самой середине.

— Нет, мадам! — закричал он, не обращая никакого внимания на это чудное лицо и умоляющие взгляды, которые могли бы тронуть и каменное сердце. — Вот на это я не согласен! Я не стану даже слушать. Мы знаем друг друга: разве этого не довольно?

Она пристально посмотрела на него. Он ответил на ее взгляд, но уже без улыбки, а даже с тенью подозрения во взгляде. После долгой паузы она отвернулась.

— Хорошо, — тихо произнесла она, глубоко вздыхая. — В таком случае идем.

Затем (что было удивительнее всего), не обращая никакого внимания на сестру, которая в рыданиях опустилась на стул, не сказав ей ни единого слова, даже не взглянув на нее, она повернулась к двери и пошла впереди других, лишь слегка пожав при этом плечами.

Прислушиваясь к удаляющимся шагам, несчастная мадам вскочила со своего места. Она поняла, что ее покидают.

— Диана! Диана! — закричала она словно безумная, и я едва смог удержать Круазета, — такие душераздирающие ноты слышались в ее голосе. — Я пойду с тобой! Не оставляйте меня в этом ужасном месте! Слышишь ли меня? Возвратись ко мне, Диана!

Кровь закипела у меня в жилах, но Диана даже не обернулась. Безер, остававшийся также равнодушным, стоял, преграждая бедной женщине путь к двери, и делал знаки рукою Мирнуа и монаху, чтобы они покинули комнату.

— Мадам, — сказал он, и в его суровом голосе не было ни ноты сострадания, а напротив, сказывалось нетерпение, как при обращении с капризным ребенком. — Вы здесь в полной безопасности. Этого довольно. Плачьте сколько хотите, — добавил он с циничной жестокостью, — у вас тогда останется меньше слез на завтрашний день.

Его последние слова странно поразили ее. Рыдания смолкли, и она со страхом взглянула на него. Может быть он и хотел напугать ее, ибо, пока она безмолвно стояла с прижатыми к груди руками, он поспешно вышел и закрыл за собой дверь. Снаружи до меня донесся шепот, а затем звуки удаляющихся по лестнице шагов. Они ушли, так и не раскрыв нас!

Дама совершенно позабыла о нашем присутствии и возможности нашего содействия ее побегу. Оставшись одна, она с испуганным видом несколько раз оглянулась на дверь, потом бросилась к окну и застыла подле него в безмолвном ужасе на некоторое время.

Она не заметила, что Безер позабыл закрыть дверь на ключ!

Я видел это, но решил выждать: кто–нибудь мог возвратиться для этого, если Видам опомнится еще не выйдя из дома. Впрочем, дверь была не из крепких, так что в случае надобности мы втроем могли выломать ее, не опасаясь такого противника как Мирнуа. А пока я толчками давал знать товарищам, чтобы они не шевелились, и сам сдерживал дыхание, стараясь уловить малейший шорох снаружи. Все мое внимание было сосредоточено на двери. В комнате царил полумрак. Мирнуа унес с собою одну из свечей, а оставшаяся сильно нагорела. Я не смог расслышать поворота ручки, но следя за ней с напряженным вниманием, я заметил, что дверь наша, безо всякого шума, потихоньку стала отворяться. Наконец я увидел, как в нее проскользнула словно тень какая–то фигура. На мгновение я страшно испугался, но потом узнал… мадам д'О! Смелая женщина! Ей удалось скрыться от Видама и поспешить на помощь своей сестре. Ура!

Мы еще поспорим с Видамом! Дело принимало лучший оборот.

Но нечто особенное в ее манере вновь невольно напугало меня. Мадам д'О двигалась подобно привидению, крадучись по комнате так, что шагов ее не было слышно, и меня охватило необъяснимое желание произвести какой–нибудь шум, поднять тревогу. Посреди комнаты она остановилась и стала прислушиваться, оглядываясь по сторонам. Сестры она видеть не могла: фигура той сливалась с занавесью у окошка, — и, должно быть, была в недоумении, куда она могла скрыться. Нервы мои не выдержали, и я шевельнулся, да так, что кровать издала пронзительный скрип.

В тот же момент она повернулась в нашу сторону; лицо ее было скрыто капюшоном, и она подняла одну руку к глазам, стараясь различить темную массу на кровати, принятую ею за сестру.

Я уже раздумывал как, не пугая ее, дать знать ей о нашем присутствии, когда Круазет неожиданно нарушил все мои планы. С ужасным криком и грохотом он, перескочив через меня, спрыгнул на пол. Вслед за тем раздался страшный вопль, полный животного страха, который и поныне звучит в моих ушах. Мадам д'О отшатнулась назад, дико взмахнув руками, и я услышал звук падения какого–то металлического предмета на пол. В тот же момент послышался третий крик — со стороны окна, и мадам де Паван подбежала к ней, подхватывая ее на руки.

Какою странною казалась теперь эта комната, еще недавно полная гробового молчания, и наполнившаяся теперь отголосками воплей и причитаниями! Я проклинал в душе Круазета за его глупый поступок и страшно сердился на него, но было не до выговоров. Я поспешил к двери, приоткрыл ее немного и прислушался. Но все было тихо в доме. Вынув ключ из замка и положив его в карман, я вернулся назад. Мари и Круазет стояли в стороне от мадам де Паван, которая склонившись над сестрой терла ей виски, пытаясь объяснить наше присутствие.

Через несколько минут мадам д'О пришла в себя и поднялась на ноги. Первое потрясение от смертельного испуга уже прошло, но она была очень бледна. Она все еще дрожала и избегала наших взглядов, хотя по временам, когда она думала, что мы не смотрим на нее, бросала взор на каждого из нас по очереди, с каким то странным выражением любопытства с примесью страха. Я не удивлялся этому. Потрясение, которое она пережила, убило бы другую, более слабую женщину.

— К чему ты это сделал? — все же спросил я Круазета, ибо раздражение мое далеко не прошло при виде этого чудного напуганного лица. — Ведь ты мог просто убить ее!

Должно быть он здорово сорвался, потому что я не смог добиться от него толкового ответа. Он только ходил взад и вперед по комнате, весь трясясь и повторяя:

— Уйдем отсюда скорее, уйдем из этого ужасного дома!

— С большой охотой! — отвечал я несколько свысока: ведь это и предстояло нам теперь сделать.

Слова его напомнили мне и главную нашу обязанность, чуть было не упущенную среди всех треволнений этой ночи. Паван все же должен быть спасен, но не для Кит, а для ответа за свое преступление. Мы обязаны его спасти! Дорога теперь была открыта перед нами, и каждая потерянная минута становилась укором.

— Да, ты прав, — прибавил я решительно. — Теперь не время сидеть над больными. Мадам де Паван, — продолжал я, обращаясь к ней, — вы знаете дорогу отсюда к вашему дому?

— О, да! — воскликнула она.

— В таком случае мы тронемся в путь. Ваша сестра уже достаточно оправилась, и мы не будем терять более времени.

Я ничего не сказал ей об опасности, угрожавшей ее мужу, или о том, что мы подозревали его в измене, и вообще, что он был главною причиною ее заточения в этом доме. Я рассчитывал на нее главным образом как на проводника, хотя, исполняя нашу главную задачу, полагал своею обязанностью доставить ее в безопасное место.

Она быстро встала:

— Вы уверены, что мы сможем выбраться отсюда?

— Вполне уверен, — отвечал я с решительностью самого Безера.

И я был прав. Мы тихо спустились по лестнице, потревожив только одного Мирнуа, который настиг нас у выходной двери пока мы возились с запорами. Он стал было задерживать нас, но я живо укротил его, взмахнув кинжалом перед его носом. Я заставил его открыть нам замки, пригрозив ему на случай преследования, и мы друг за другом вышли на улицу.

Обдуваемые ночным ветром, мы наконец–то свободные стояли на улицах Парижа. На колокольне ближайшей церкви пробило два часа, и едва мы сделали несколько шагов по грубо вымощенной улице, как торжественно зазвучали колокола Notre dame. Передвижение наше по ночному Парижу стало легче, благодаря указаниям нашей проводницы. И если Безер не прямо отправился к своей цели, то мы еще могли предупредить его. Я шел рядом с мадам д'О, другие несколько опережали нас. Временами дорогу нам освещали масляные лампы, качавшиеся на блоках посреди узких улиц, и благодаря которым мы могли обойти какую–нибудь падаль или отброс, лежавший на пути, или перешагнуть через вонючую лужу. Даже при том напряженном состоянии, в котором я находился, обоняние мое, привыкшее к свежему деревенскому воздуху, сильно страдало от зловонной и заразной атмосферы парижских улиц. В местах, где ламп не было, царили непроглядный мрак и жуть. Но у меня являлось сомнение, что люди здесь спали когда–нибудь: неоднократно нам приходилось давать дорогу группам вооруженных людей с факелами. Очень часто, особенно под конец нашего пути, обращали на себя внимание лучи света, проходившие через полуотворенные ворота по обеим сторонам улицы. Я заметил и красный отблеск факелов в окнах высокого барского дома, отступавшего вглубь от улицы. Свет этот исходил со двора, бывшего перед домом и отгороженного от нас низкой стеной, но и оттуда до нас доносился шум голосов и людской топот. В другой раз я увидел украдкой приоткрывшиеся ворота, из которых выглянули два вооруженных человека, и это напомнило мне обстановку в доме Безера. Неоднократно, при поворотах в какой–нибудь тайный узкий переулок, я замечал неподвижно стоявшие группки людей… Словом, надо всем носилась какая–то тайна, в этом мраке чувствовалось приготовление к чему–то ужасному, приводившее меня в трепет.

Но я ничего не спрашивал, а мадам д'О хранила молчание. Как провинциал, я старался объяснить себе это движение в неурочные ночные часы моим незнанием городской жизни, тем более, что со стороны мадам д'О это не вызывало никаких замечаний. Я старался уверить себя, подавляя впечатление момента, что все это нормально и не предвещает ничего дурного. Кроме того, меня занимала мысль как держать себя с Паваном, в каких выражениях предупредить его о грозившей опасности, бросив в то же время ему в лицо наше обвинение в предательстве.

В полном молчании, не считая неизбежных восклицаний при встрече с какими–либо препятствиями, мы прошли с четверть мили, когда моя спутница свернула в узенький переулок и, замедлив шаги, дала понять знаком, что мы у места назначения. Она указала на дверь, над которой висела лампа, освещавшая также полуоткрытую калитку рядом с ней. Я видел как Круазет нагнулся, чтобы войти в эту калитку, и моментально отпрянул назад. Что это значило? Первой моей мыслью было, что мы опоздали, что Видам опередил нас…

Между тем все было тихо, и через мгновение я вздохнул свободнее, увидев, что Круазет отступил назад только для того, чтобы пропустить кого–то, идущего ему навстречу. Это был коадъютор. Потом Круазет проскользнул в калитку, и за ним последовали другие, причем монах не обратил на них никакого внимания. Я хотел уже войти за ними, но почувствовал, что мадам д'О сжала мою руку и лишь потом отошла от меня. Поняв это как призыв к ожиданию, я взглянул в лицо монаху. Лицо это было бледно, и на нем отражалась нечеловеческая ярость и бессильная злоба. Схватив Диану за руку, он грубо оттащил ее на несколько шагов в сторону, но я слышал их разговор.

— Его нет здесь! — прошипел монах. — Понимаете? Вечером он переехал на другую сторону реки, в Сент–Жермен, в поисках жены. И не вернулся! Он на той стороне, и полночь уже давно пробило!

Некоторое время она стояла не двигаясь, словно ее поразил удар. Случилось что–то важное, и я понял это.

— Он не может теперь вернуться? — сказала она немного погодя. — Ворота…

— Закрыты! — отвечал он. — Ключи от них в Лувре.

— А лодки, лодки на этой стороне?

— Все до последней! — отвечал он, ударяя в ярости кулаком одной руки по ладони другой. — Никто не может переехать сюда пока все не закончится.

— А в Сент–Жерменском предместье? — вполголоса спросила она.

— Там ничего не будет. Ничего.

Глава VII. МОЛОДОЙ РЫЦАРЬ

Я охотнее оставил бы их вдвоем и пошел бы прямо в дом, ибо сгорал от нетерпения скорее достигнуть цели нашей дальней поездки. Кроме того, мне совсем не нравился разговор монаха, да и не было никакого желания подслушивать его. Но я до того был поражен его гневом и грубым обращением с мадам д'О, что не решался оставить ее, пока она сама меня не отпустит. Поэтому я терпеливо ждал у двери, чувствуя себя крайне неловко, в то время, пока они вполголоса продолжали беседу, и был чрезвычайно рад, когда она наконец закончилась, и мадам д'О возвратилась ко мне. Я предложил ей свою руку, на которую она оперлась, но не спешила переступить порог калитки.

— Мсье де Кайлю, — начала она, и естественно при этом я взглянул на нее — наши глаза встретились.

Ее чудные карие очи, поблескивавшие при свете лампы, которая висела как раз над нами, пристально смотрели на меня. Уста ее были полуоткрыты, а один из золотистых локонов выбился из–под капюшона.

— Мсье де Кайлю, согласны вы оказать мне одну услугу, — продолжала она, — которой я никогда не забуду?

Я вздохнул.

— Клянусь, — произнес я с горячностью, соответствовавшей торжественности случая. — Клянусь вам, что не далее как через десять минут после исполнения мной некоторого, уже начатого, дела, я посвящу вам всю мою жизнь. Но сейчас…

— Сейчас? Мне именно нужно сейчас, рассудительный юноша!

— Я должен увидеть мсье де Паван! Я дал слово! — воскликнул я.

— Увидеть мсье де Паван?!

— Да.

Я чувствовал, что она смотрит на меня с сомнением, даже с подозрительностью.

— Как так? — с явным изумлением спросила она. — Вы только что доставили домой его жену, перепугав меня при этом чуть ли не до смерти… Так чего же вам еще нужно, храбрый странствующий рыцарь?

— Я должен его видеть, — твердо отвечал я, будучи готов рассказать ей все, но близко стоявший монах мог расслышать мои слова, а я составил себе слишком неблагоприятное мнение о нем, чтобы решиться на это.

— Вам нужно видеть мсье де Паван? — повторила она, вглядываясь в меня все пристальнее.

— Это необходимо, — отвечал я решительно.

— В таком случае вы его увидите. Именно я хочу пособить вам в этом. Видите ли, его нет здесь теперь, вот в чем дело. Он оставил свой дом вечером в поисках жены и, по словам коадъютора, переправился на другую сторону реки, в Сент–Жерменское предместье. Между тем необходимо, чтобы к рассвету он был здесь, понимаете ли, к рассвету.

— Уверены ли вы, что его нет здесь? — переспросил я, сознавая, что все ожидания разлетелись прахом.

— Вполне, — быстро отвечала она. — Ваши братья уже убедились в этом. Слушайте, мсье де Кайлю, Паван должен быть здесь к рассвету не только ради жены, снедаемой беспокойством, но и…

— Я знаю! — воскликнул я, прерывая ее. — Также и ради себя. Жизни его грозит опасность!

Пораженная этими словами, она быстро обернулась, и мы оба быстро взглянули на монаха. Мне показалось, что мы поняли друг друга.

— Это верно, — продолжила она вполголоса, — я также хочу спасти его, но мне известно, что в безопасности он будет только здесь. Только здесь, вы понимаете меня! Он должен быть доставлен сюда до рассвета, мсье де Кайлю. Это необходимо! — воскликнула она, и выражение суровой решимости появилось на ее чудном лице. — Коадъютор не может ехать за ним. Также не могу и я. Единственный человек, который может спасти его — это вы. Не следует терять ни одной минуты!

При последних словах она повернулась в том направлении, откуда мы пришли, продолжая опираться на мою руку, и я, полный сомнения и нерешительности, последовал за нею.

Мысли мои совершенно спутались. Я не сознавал своего положения, мне хотелось прежде всего войти в дом и посоветоваться с Мари и Круазетом, но все это так быстро случилось, и время, по ее словам было так дорого, и мне, увлекающемуся юноше, было так трудно отказать ей в чем–либо, когда она смотрела с умоляющим выражением столь прекрасных глаз… Я только смог проговорить запинаясь:

— Но я совсем не знаю Парижа… Я, пожалуй, не найду дороги, теперь ведь ночь.

Она отпустила мою руку и остановилась:

— Ночь! — воскликнула она с презрением в голосе. — Я считала вас не мальчиком, а мужчиной! Вы боитесь?

— Боюсь? — отвечал я, оскорбленный до глубины души. — Кайлю никогда не боятся!

— В таком случае я могу показать вам дорогу, если все затруднение в этом. Идемте, здесь надо свернуть… Войдите на минуту сюда, — продолжала она, останавливаясь у дверей высокого большого дома, стоявшего на улице, показавшейся мне чище и внушительнее виденных мною до сих пор. — И я передам вам необходимые сведения, а также расскажу дорогу.

Произнеся эти слова, она три раза дернула за шнурок колокольчика. Едва замер его серебристый звон, дверь тихо отворилась, пропуская нас в узкую прихожую. Никто не встречал нас. На большом ящике горела свеча в разукрашенном шандале. Мадам д'О взяла ее и, приказав мне следовать за нею, стала подниматься по лестнице. Наверху мы вошли в комнату, какой мне еще не приходилось видеть: гостиную и спальню одновременно. Стены были обиты богатым синим шелком и освещались лампами, скрытыми в цветных шарах из венецианского стекла и разливавшими нежный полусвет, а в воздухе носился легкий запах кедрового дерева. В изящной корзинке у камина лежали маленькие щенки.

Повсюду царил какой–то изящный беспорядок: на одном из столиков стояла открытая шкатулка с драгоценностями, на другом была брошена кружевная накидка, несколько масок и веер. Я также обратил внимание на разукрашенный драгоценными камнями хлыстик и кинжал с серебряною рукоятью висевшие на стене. Но что меня особенно поразило, я заметил за дверями шпагу в черных ножнах и мужскую перчатку…

Не останавливаясь ни на мгновение, мадам д'О подошла к шкатулке и вынула из нее массивный золотой перстень с печатью. Протянув его мне, она проговорила с внезапным напускным равнодушием, едва обернувшись ко мне:

— Наденьте это. Если вас остановят солдаты или не будут давать лодку, чтобы переправиться через реку, смело говорите, что вы едете по службе короля. Вызовите их начальника и покажите это кольцо. Будьте смелы. Пусть он только осмелится задержать вас!

Пока я бормотал слова благодарности, она вытащила из ящичка белый лоскут и разорвала его на полоски. Не успел я еще предугадать ее намерения, как она сделала мне на левом рукаве импровизированную белую повязку [18], потом, взяв мою шляпу, с той же поспешностью она прикрепила к ней две полоски такой же материи, расположив их в виде грубого креста.

— Вот, — сказала она. — Теперь слушайте, мсье де Кайлю: сегодня ночью должно случиться нечто такое, о чем вы и не подозреваете. Эти знаки помогут вам перебраться в Сент–Жермен, но, как только вы окажетесь на том берегу, сейчас же уничтожьте их! Сорвите их, запомните это! Когда вы вернетесь в той же лодке, они вам уже не понадобятся. Если же вас увидят с ними потом, это навлечет беду на вас, да и на меня тоже.

— Я понимаю, — сказал я, — но…

— Вы не должны задавать вопросов, — возразила мне она, погрозив нежным пальчиком. — Мой рыцарь должен верить мне так же беспредельно, как и я ему, иначе он не был бы здесь, с глазу на глаз со мной, в такую пору. И запомните еще: когда вы встретитесь с Паваном, ни слова не говорите ему о том, кем посланы. Не забудьте этого, а причину я вам объясню потом. Скажите только, что жена его найдена и страшно беспокоится о нем. Если же вы упомянете о грозящей ему опасности, он еще, пожалуй, не пойдет с вами. Мужчины бывают упрямы.

Я с улыбкой кивнул, как бы поняв ее намек. Но в то же время у меня мелькнула другая мысль: Паван не дурак — будет достаточно и имени Видама… Впрочем, дело покажет. Кроме того, у меня было для него и другое сообщение, о котором мадам д'О и не подозревала.

Достаточно подробно она рассказала мне о трех поворотах, которые я должен был сделать, чтобы выйти к реке, а также, где находится лодочная пристань, и в каком доме найти Павана.

— Он в отеле Байльи, — сказала она. — Ну, теперь, кажется, все.

— Не совсем, — набравшись смелости сказал я. — Мне не хватает еще кое–чего, а именно шпаги!

Она проследила направление моего взгляда и, странно засмеявшись, все же принесла оружие.

— Берите ее, — сказала она, — и не теряйте более ни одной минуты. Не упоминайте мое имя! Смотрите, чтобы по возвращении на вас не увидели белых значков. Кажется все… А теперь — всяческой вам удачи!

Она протянула мне руку, которую я незамедлительно поцеловал.

— Удачи, мой рыцарь, удачи вам! И возвращайтесь ко мне скорее!

Божественная, как мне тогда показалось, улыбка осветила ее лицо, и с этой улыбкой она сопроводила меня до конца лестницы. Потом, когда она склонилась с лампой в руках над перилами, указывая мне, как открыть тяжелые запоры двери, я бросил последний взгляд на это прелестное чудо с живыми глазами, на склонившуюся над перилами изящную фигуру с протянутой в знак прощания маленькой ручкой, и быстро вышел на темную улицу.

Я чувствовал себя более чем странно. Четверть часа назад, будучи у дома Павана, я думал, что наше путешествие закончено, цель была достигнута и успех близок, нужно было только протянуть руку. И теперь все ушло от меня. Предстояло снова начинать борьбу и преодолевать новые опасности. Было бы вполне естественно, если бы я пал сейчас духом и почувствовал полное отчаяние, но все было совсем иначе.

Никогда еще мое сердце не билось так одушевленно и с таким гордым порывом, как в то время, когда я шагал по темным улицам ночного Парижа, стараясь избегать людей и думая только о том, как бы не пропустить указанные повороты. Насколько я могу припомнить, никогда впоследствии — ни в минуты высшего торжества и успехов, ни на войне и ни в любви — мне не приходилось испытывать такого подъема духа, такой энергии, как в эти мгновения. Впервые на шляпе у меня красовался знак моей дамы, на пальце был надет волшебный перстень, на рукаве — талисман. Шпага опять была со мною. Вокруг меня лежал в тумане таинственный город, полный романтических приключений и опасностей, полный всяких чудес и удивительных столкновений, о которых я читал в рыцарских романах. Все это я преодолею силою своей руки и при содействии только что полученных мною волшебных даров… Я даже не сожалел о моей разлуке с братьями. Я был старший, и естественно, что мне — Ану де Кайлю, выпала на долго самая опасная часть предприятия. К чему же это могло привести?.. В воображении я уже видел себя герцогом, пэром Франции, я уже держал в руках маршальский жезл…

Но, погрузившись в юношеские фантазии, я не забывал о том, что мне предстоит. Зорко наблюдая за всем происходившим вокруг, я заметил, что за последние полчаса число людей, встречавшихся мне на улицах, резко увеличилось. Меня по–прежнему поражало молчание, с которым прокрадывались мимо меня небольшие группы в два–три человека, а иногда и одиночные прохожие. До меня не долетало песен, шума разгула или драки, но почему же в столь поздний час я видел такое множество народа на улицах? Принявшись считать их, я заметил, что большинство носило те же самые знаки на шляпах и рукавах, что были и у меня, и что все они спешили с каким–то сосредоточенным видом, словно к месту назначенного свидания.

При всей своей молодости я далеко не был глуп, хотя в некоторых случаях и не отличался сообразительностью Круазета. Слышанные мною раньше намеки не пропали для меня даром. «В эту ночь произойдет нечто такое, о чем вы и не подозреваете», — сказала мадам д'О, а мои глаза заставляли припомнить то, что слышали мои уши. Действительно, затевалось что–то особенное.

Под утро в Париже должно было что–то произойти. Но что? Не предполагалось ли восстание? В таком случае, так как я был на службе у короля, мне ничего не угрожало. А может быть, в мои восемнадцать лет, мне предстояло участвовать в каком–нибудь историческом перевороте? Или просто затевалась стычка между двумя дворянскими партиями? Как я слышал, такие вещи не раз случались в Париже. Но как мне действовать в подобном случае? Впрочем, поживем — увидим.

Ничего иного, кроме перечисленного выше, я и не мог себе представить. Это истинная правда, хотя и требующая некоторых объяснений. Я не был приучен к сильному проявлению религиозной вражды меж более уравновешенными партиями в Керси, где, за редкими исключениями, все приветствовали вновь заключенный мир между католиками и гугенотами. Поэтому я не мог представить, до чего мог дойти фанатизм парижского населения, и упустил из виду главную причину тех ужасов, которые неизбежно как восход солнца должны были произойти под утро в Париже. Я знал, что множество гугенотских семей или их представителей собрались в городе, но мне не пришло в голову, что им грозит какая–нибудь опасность. Их было много, они были сильны и пользовались расположением короля. Они были и под покровительством Наваррского короля, только что женившегося на сестре короля Франции, и принца Конде. И хотя эти двое были молоды, то старый адмирал Колиньи отличался мудростью, да и последняя рана его не была опасна. Он тоже, без сомнения, пользовался королевским расположением и был даже его доверенным советником. Король недавно посещал его на дому и целый час просидел у его кровати.

Безусловно, думал я, если бы угрожала какая опасность, эти люди предвидели бы ее. К тому же главный враг гугенотов — великолепный герцог де Гиз, Генрих le Balafre, наш «большой человек», «Лорен», как называли его в народе, — разве он не был в немилости у короля? Всего этого, не говоря уж и о самом радостном событии, собравшем столько гугенотов в Париже и устранившем, казалось, возможность всякого предательства, было вполне достаточно, чтобы успокоить меня.

Если у меня, пока я спешил к реке, и мелькало предчувствие истины, то я старался подавить его, и даже более того, повторяю это с гордостью, — я не мог допустить подобной мысли. Не дай Боже (можно ведь сказать правду сорок лет спустя), чтобы все французы несли ответ за пролитую кровь во время заговора, не ими задуманного, хотя они и были его исполнителями!

Итак, меня не очень волновали дурные предчувствия, и то восторженное настроение, которое пробудило во мне свидание с мадам д'О, не покидало меня все время до тех пор, пока в конце узенькой улицы подле самого Лувра передо мной не открылся вид на реку. Слабый свет луны, пробившейся на мгновение сквозь густые облака, озарил спокойную поверхность воды. Прохладный речной воздух освежил меня и заставил сосредоточиться.

Справа от меня оставалась темная бесформенная громада строений Лувра, впереди слева, на некотором расстоянии, был различим остров Сите, и я мог проследить течение ближайшего рукава реки, застроенного по обоим берегам, но еще без нового моста Pont Neuf, который был сооружен впоследствии. Лишь узкое пространство набережной отделяло меня от самой реки, по ту сторону которой виднелась неправильная линия строений, без сомнения представлявшая собой предместье Сент–Жермен.

Мадам д'О говорила, что в этом месте будет спуск к вода, и что внизу я найду лодку. Быстрым шагом я направился к открытой площадке, на краю которой я заметил два столба, вероятно указывавшие пристань. Едва я сделал несколько шагов, как, случайно обернувшись назад, с крайне неприятным ощущением увидел, что из темноты выступили три подозрительные фигуры и последовали за мной, отрезая мне отступление. Не подлежало сомнению, что мое предприятие уже не было так просто. Но я все же решился сделать вид, будто не замечаю своих преследователей и, призвав на помощь всю свою храбрость, стал быстро спускаться по лестнице. Но они были уже совсем близко, и я, резко оборачиваясь и кладя руку на эфес шпаги, крикнул:

— Что вы за люди, и чего вам от меня нужно?

Ответа не последовало, но они встали полукругом, и один из них засвистал. Тотчас от темной линии домов отделилось еще несколько человек, которые также быстро приблизились к нам.

Положение было серьезно. Бежать? Но взглянув по сторонам, я убедился, что это невозможно: на ступеньках лестницы, ведущей вниз, я увидел еще несколько человек. Я попался в ловушку! Ничего не оставалось, кроме как следовать совету мадам брать одной смелостью. Слова ее так и звучали в моих ушах, и во мне еще достаточно оставалось прежнего возбуждения, чтобы твердость вернулась ко мне. Я скрестил руки на груди и гордо выпрямился.

— Негодяи! — презрительно произнес я. — Вы ошибаетесь, не догадываясь, с кем имеете дело. Давайте скорее лодку, и пусть двое из вас перевезут меня на другую сторону. Вы ответите спинами, и даже головами, если только задержите меня!

В ответ послышались смех и ругательства, и, прежде чем я успел добавить еще что–либо, к нам подошла еще одна, более значительная группа.

— Кто это, Пьер? — спросил какой–то человек спокойным, повелительным тоном, из чего я заключил, что наткнулся не на шайку обыкновенных воров.

Говоривший был видимо начальником отряда. На берете его гордо торчало перо, а под плащом я заметил стальную кирасу. Его платье было полосатое: черного, белого и зеленого цвета — ливрея герцога Анжу, брата короля — впоследствии Генриха III, бывшего еще и близким другом герцога Гиза, а потом и его убийцею. Начальник отряда говорил с иностранным акцентом, и лицо у него было чрезвычайно смуглое. Рассмотрев все это при свете фонаря, приподнятого кем–то с целью разглядеть меня, я сразу догадался, что он был итальянцем.

— Задорный петушок, — отвечал солдат, подавший сигнал, — только не из той породы, что мы думали.

Он приблизился ко мне с фонарем и указал на белую перевязь на моем рукаве.

— Мне думается, мы захватили вороненка вместо голубя.

— Как это вышло? — спросил, сверкая глазами словно угольями, итальянец. — Кто вы такой? И зачем вам понадобилось в такую пору переправляться на тот берег реки, молодой сеньор?

Я действовал по вдохновению момента. «Будьте смелы», — сказала мне моя дама, и я окончательно решился следовать ее совету. Бросившись вперед, я схватил начальника стражи за застежку плаща и, тряхнув его как следует, отбросил с такой силой, что он чуть не свалился с ног.

— Собака! — воскликнул я, наступая как бы с намерением опять схватить его. — Учись, как говорить с благородными людьми! Неужто меня может остановить такая сволочь?! Я послан по службе самого короля, слышишь!

Он пришел в неописуемую ярость.

— Скорее по службе самого дьявола, я думаю! — воскликнул он на ломаном языке, хватаясь за оружие. — Какая бы не была служба, никто не посмеет безнаказанно оскорбить Андреа Паллавичини!

В этот момент, когда смерть действительно смотрела мне прямо в лицо, я безгранично уверился, что только отчаянная смелость может спасти меня. Он уже открыл рот и поднял руку, чтобы дать сигнал, по которому бы Ан де Кайлю был бы преспокойно отправлен на тот свет, когда я отчаянно закричал, показывая ему руку с перстнем:

— Взгляни на это, Андреа Паллавичини, коли уж так тебя звать! Взгляни на это, а завтра, если ты благородной крови, я готов дать тебе удовлетворение за обиду! Теперь же ты давай мне лодку, чтоб я мог перебраться на ту сторону, или ты ответишь головой! Повинуйся тотчас, или по моему приказу твои же люди покончат с тобой!

Это была отчаянная, безумная выходка с моей стороны потому, что я поставил все на этот талисман, даже не догадываясь о его значении. Мало того, я даже не успел сам взглянуть на перстень и не имел ни малейшего представления, кому он принадлежит. Все это напоминало игру в кости, и мне повезло.

Выражение и так непривлекательного лица Паллавичини моментально изменилось. Он схватил мою руку и пристально посмотрел на перстень, после чего с ненавистью взглянул на меня и с подозрением — на своих людей. Но это уже было мне безразлично: ведь талисман сделал свое дело, и все будут вынуждены мне повиноваться, а это главное.

— Если бы вы раньше показали мне это, молодой сеньор, — было бы лучше для нас обоих, — с суровой угрозой сказал он.

После, обругав своих людей за глупость, он приказал отвязать одну из лодок. Она была крепко, хотя и неискусно привязана, потому что они долго возились с нею. Я же стоял в ожидании среди людей, для которых моя персона представлялась, судя по перешептыванию, предметом большого любопытства. До меня долетали отдельные фразы:

— Это герцог д'Омал.

— Нет, ничего подобного, это не д'Омал.

— Дурак, да у него на руке перстень.

— Герцога?

— Да, герцога…

— Ну, так все ладно. Бог с ним! — последние слова были произнесены с известной долей сочувствия, и я заметил, что многие поглядывали на меня с большим почтением.

Поторопив людей, возившихся с лодкой у нижней ступени лестницы, я внезапно увидел трех человек, пересекавших открытую площадку и вышедших, как видно, из того же дома, откуда появился и Паллавичини со своими людьми. Я сразу почуял опасность.

— Ну, поворачивайтесь скорее! — закричал я опять, но было уже поздно: мы не успели бы отчалить до их приближения, и я решился твердо встретить новую опасность.

Первые же слова, которыми встретил Паллавичини вновь подошедших, сразу рассеяли мои опасения.

— Какого дьявола вам нужно? — грубо закричал он, прибавляя с полдюжины ругательств прежде, чем те успели ответить ему. — Зачем вы привели его сюда, когда я велел оставить его в караульне? Идиоты!

— Капитан Паллавичини, — начал средний из них — человек лет тридцати, богато одетый, но одежда которого была в беспорядке словно после борьбы. — Я уговорил этих добрых людей провести меня вниз…

— Совершенно напрасно, мсье, — все также грубо прервал его начальник стражи.

— Вы не знаете меня, — отвечал строгим голосом пленник. — Понимаете ли вы, что я друг принца Конде…

Но итальянец опять прервал его:

— Много для меня значит ваш принц Конде! — воскликнул он. — Я знаю только свой долг, и вам лучше будет покориться. Вам нельзя переправиться на ту сторону, и вас не пустят домой, и вы не получите никаких объяснений, кроме одного — это делается по повелению короля. Объяснение… — проворчал он вполголоса. — Ты получишь это объяснение скорее, чем ожидаешь…

— Но я вижу лодку, готовую к отплытию, — сказал пленник с достоинством, сдерживая гнев. — Вы только что сказали мне, что по повелению короля никто не должен переезжать реку, и арестовали меня потому, что, имея крайнюю надобность в Сент–Жермене, я не хотел этому подчиняться. Но что же это значит, капитан Паллавичини? Другие–то переезжают! Я спрашиваю, что это значит?!

— Что вам угодно, мсье де Паван? — нахально отвечал итальянец. — Объясняйте себе это как хотите.

Я вздрогнул при звуке этого имени и воскликнул с изумлением:

— Мсье де Паван! Неужто я ослышался?

Но пленник обратился ко мне с поклоном.

— Да, мсье, — сказал он с вежливым достоинством, — я — мсье де Паван. Я не имею чести знать вас, но вы кажетесь мне дворянином.

При этом он бросил полный презрения взгляд на капитана.

— Может быть вы объясните мне причину насилия, которому я подвергся? Если сможете — я сочту это за одолжение, если нет — извините меня…

Я не сразу ответил, потому что все мое существо было сосредоточено на упорном созерцании этого человека. Он был белокур, румян; борода его была обстрижена клином по тогдашней придворной моде, и с этой стороны в нем замечалось некоторое сходство с нашим Луи, но он был ниже его ростом и полнее, у него не было такого воинственного вида, и он более походил на ученого, чем на воина.

— Вы не родственник мсье Луи де Павана? — спросил я, и мое сердце как–то странно забилось в ожидании разъяснения, которое я уже почти предвидел.

— Я сам Луи де Паван, — отвечал он с нетерпением в голосе.

Я безмолвно продолжал смотреть на него, с трудом переваривая его ответ, и все думал. Потом я медленно произнес:

— У вас нет кузена того же имени?

— Есть.

— Он был взят в плен виконтом де Кайлю под Минконтуром?

— Это верно, — отвечал он отрывисто. — Но к чему все это, мсье?

Я опять не мог сразу ответить ему. Теперь все объяснилось. Я смутно припомнил, что Луи де Паван как–то упоминал о своем кузене того же имени, представителе младшей линии. Но, так как наш Луи жил в Провансе, а тот — в Нормандии, то родственные связи, вследствие дальности расстояния и благодаря смутному времени, ослабли между ними, несмотря даже на то, что они придерживались одной религии. Они почти не виделись друг с другом, и в продолжение своего долгого пребывания у нас, Луи только раз упомянул о своем родственнике. А как раз в то время я еще не предвидел, что он породнится с нашей семьей, и случайно сказанные слова скоро вылетели у меня из головы, и я совершенно позабыл об этом обстоятельстве.

Но вот этот человек стоит теперь передо мной, и, видя его, я так же ясно видел все последствия этого открытия. Мне так хотелось поделиться радостью с Мари и Круазетом! Все это доказывало (и я мысленно краснел, вспоминая как мало верил в него), что наш друг не был негодяем, а всегда оставался таким же благородным человеком, каким мы его сперва считали. Это доказывало, что он не был придворным распутником, готовым играть с сердцем провинциальной девушки. Он был верным женихом нашей Кит! И, наконец, это доказывало (а это было важнее всего), что он все еще находился в опасности и не подозревал, что воплощенный демон — Безер, дал клятву убить его. Разыскивая его однофамильца, мы только сбились с пути и потеряли уйму драгоценного времени.

— Ваша жена, — начал я торопливо, сознавая всю необходимость скорого объяснения. — Ваша жена…

— А, моя жена! — подхватил он, в волнении прерывая меня. — Что вы знаете о ней? Видели вы ее?

— Да, видел. Она в безопасности, в вашем доме в Сент–Мерри.

— Благодарение Богу! — с горячностью воскликнул он.

Но в это время капитан Паллавичини прервал нас, и я мог заметить, что у него появились новые подозрения. Он бесцеремонно встал между нами и сказал:

— Ваша лодка готова, молодой сеньор.

— Моя лодка? — переспросил я, стараясь выиграть время для обдумывания обстоятельств, при которых, без сомнения, мне уже не было надобности переезжать на другую сторону, ибо этот Паван может указать мне дом нашего Луи. — Моя лодка?

— Да, она ждет вас, — отвечал итальянец, переводя свои черные глаза с одного из нас на другого.

— Так пусть ее ждет! — как можно высокомернее отвечал я, прикрываясь напускным гневом. — Как вы смеете прерывать нас! Я не поеду теперь на тот берег. Этот сеньор может сообщить мне все что нужно. Он пойдет со мной.

— Куда?

— Куда?! К тому, кто послал меня, бездельник! — крикнул я громовым голосом. — По–видимому, вы не пользуетесь особым доверием герцога, капитан, так советую послушаться меня. Нет ничего легче, как разделаться с чересчур услужливым слугой! Если он забегает вперед, то с ним поступают как со старой перчаткой. Да, как со старой перчаткой! — повторил я с жестокой насмешкой. — Ею пользуются, чтобы не запачкать руку, а потом бросают… Смотрите, не пересалите вашей преданностью, капитан Паллавичини! Это опасное дело!

Он побледнел от гнева при такой дерзости со стороны безбородого мальчишки, но и заколебался. Я говорил неприятные вещи, но я был прав. Заметив какое впечатление произвели мои слова, я обратился к окружавшим нас солдатам:

— Принесите, друзья мои, шпагу мсье де Паван, — сказал я.

Один из них тотчас побежал в караульню и немедленно принес ее. Эта стража видимо была набрана из числа горожан, и они почему–то относились ко мне с таким почтением, что, мне думалось, были готовы по моему приказанию обратить оружие и на своего временного предводителя.

Паван взял шпагу; мы отвесили по церемонному поклону Паллавичини, который ответил нам самым яростным взглядом, и медленно, стараясь не обнаружить признаки торопливости, пошли сначала по освещенной площадке, а потом повернули в ту улицу, по которой я вышел к реке. Как только городской мрак поглотил нас, Паван тронул меня за рукав и остановился.

— Позвольте мне поблагодарить вас за помощь, — растроганно сказал он. — С кем я имею честь говорить?

— Мсье Ан де Кайлю — друг вашего родственника, — отвечал я.

— В самом деле, — сказал он, крепко обнимая меня, — я благодарю вас от самой глубины сердца!

— Но я не мог бы многого сделать для вас без этого кольца, — отвечал я со скромностью.

— И значение его заключается…

— Я, право, и сам не знаю!.. — должен я был сознаться, забывая в порыве одно из предостережений моей дамы. — Я знаю только, что его мне дала мадам д'О, и что действие его превзошло все ожидания.

— Кто дал вам его?! — спросил он, так хватая меня за руку, что я ощутил боль.

— Мадам д'О, — повторил я, ибо запираться было уже поздно.

— Эта женщина! — сказал он голосом полным ужаса. — Да возможно ли это? Она дала его вам?

Для меня были совершенно непонятны то удивление и негодование, которые слышались в его голосе. Мне показалось даже, что он как бы отшатнулся от меня.

— Да, мсье Паван, — обиженно отвечал я. — Это возможно потому, что это правда, и, кроме того, я не думаю, что вы стали бы выражаться так об этой даме, если бы знали все. Только благодаря ей ваша бедная жена была освобождена из того места, где ее задерживали, и была благополучно доставлена домой.

— А! — воскликнул он в волнении. — Где же была моя жена?

— В доме перчаточника Мирнуа, — отвечал я холодно, — в улице Платриер. Знаете ли вы его? А, знаете… Ну так ее держали там пленницей, пока мы не содействовали ее освобождению с час тому назад.

Но он и теперь не вполне понял меня. Я не мог видеть его лица в темноте, но в его голосе звучало изумленное сомнение.

— Мирнуа–перчаточник, — повторил он шепотом. — Это честный человек, хотя и католик. Ее задержали там? Кто же ее задержал?

— Кажется виновницей всего была настоятельница Урсулинок, — сказал я в нетерпении: допрос был несвоевременен. — Мадам д'О узнала, где ее скрывали и доставила ее домой, послав меня за вами, так как слышала, что вы были на той стороне. Вот и все, что я могу сообщить вам.

— И эта женщина послала вас за мной? — опять повторил он.

— Да, да, мсье де Паван, — отвечал я с раздражением.

— В таком случае, — произнес он медленно, с видом глубокого убеждения, сильно на меня подействовавшего, — для меня устроена западня. Это самая ужасная, самая жестокая, самая низкая женщина в мире! Если она послала вас, то лишь с целью устроить для меня западню! Моя жена уже попалась в нее. Господи, помоги ей, а также и мне, если это так!

Глава VIII. ПАРИЖСКАЯ УТРЕНЯ

Бывают такие слова, которые вас совершенно ошеломляют: до того они резки, до того неожиданны, что на них можно ответить только ударом. Именно такое действие произвели на меня слова мсье де Паван. Если бы мы были не одни, я сказал бы ему, что он лжет и обнажил шпагу. Но с глазу на глаз, в мрачной темноте улицы Фосс, безо всяких свидетелей, и к тому же под влиянием новых для меня дружеских чувств к нему, … что же я мог сделать?

Ничего я и не сделал, а просто продолжал стоять словно окаменелый в ожидании того, что он скажет дальше. Долго ждать он меня не заставил.

— Она сестра моей жены, — заговорил он сурово. — Но это не повод к ее защите. Защищать ее? Если бы вы пожили только месяц при дворе, мсье де Кайлю, то убедились бы сами, что всякая такая защита бессмысленна: она известна не менее мадам де Сов. И как не тяжело мне это говорить, — а я убежден в этом, хотя моя жена и не верит мне, — что первое желание мадам д'О — отделаться от своей сестры, и от меня также, чтобы захватить наследство Маделены. Недаром я вчера испытывал такой ужас, когда она не вернулась домой!

— Вы несправедливы к мадам д'О! — воскликнул я, содрогнувшись от такого обвинения, особенно подействовавшего на меня в темноте ночи. — Без сомнения вы несправедливы к ней! Как вам не стыдно, мсье де Паван?

Положив мне на плечо руку, он заглянул в мое лицо.

— Видели вы с ней монаха? — медленно спросил он. — Его называют коадъютором — отталкивающего вида собака?

Я отвечал утвердительно, и дрожь пробежала по всему моему телу под влиянием чувства, вызванного его манерой говорить. Я рассказал, какое участие принимал монах в этом деле.

— Я действительно прав, — добавил Паван. — Для меня устроена западня… Настоятельница Урсулинок и похищение моей жены? Да она самый близкий друг ее! Это невозможно: она скорее спасла бы ее от опасности… Хм! Постойте–ка минуту…

Я замер в ожидании новых ужасных открытий. Наконец он пробормотал, видимо сдерживая себя из последних сил:

— Да может ли это быть?! Не знала ли настоятельница об истинной опасности, грозящей всем нам, и не хотела ли она укрыть Маделену? Мне думается…

И я стал размышлять также, ведь мысли воспламеняются словно порох — от самой ничтожной искры. Нескольких слов Павана было достаточно, чтобы пробудить целый рой новых идей в моем мозгу, и на мгновение я был словно ослеплен внезапно охватившим меня ужасом: мне отчетливо представилась картина злодейства, которого я никак не мог подозревать. Мне припомнились сопротивление Мирнуа и горячая настойчивость монаха; я вспомнил суровое предостережение, сделанное Безером мадам де Паван, когда он сказал, что для нее будет лучше оставаться в доме Мирнуа; оживление на улицах, безмолвные люди, спешившие в разных направлениях, признаки близкой борьбы… Какой контраст все это представляло с тишиной и явной безопасностью дома Мирнуа!

Я быстро спросил Павана, в каком часу он был арестован.

— За час до полуночи, — отвечал он.

— В таком случае, вы ничего не знаете о том, что делается? — быстро сообразил я. — Даже теперь, когда мы теряем здесь время… Но слушайте же…

И второпях, путаясь и сбиваясь в судорожном волнении, я рассказал ему все, что я заметил на улицах, а также о слышанных мною намеках. Показал я ему и значки на платье, которыми снабдила меня мадам д'О.

Его поведение в конце моего короткого рассказа навело на меня еще пущий ужас. Он силой потащил меня к одному из ближайших окон, в котором незадолго перед тем появился свет.

— Кольцо! — воскликнул он. — Скорее покажите мне кольцо! Чье оно?

Он поднял мою руку к слабому свету, чтобы разглядеть кольцо. Это был тяжелый золотой перстень с печатью, отличавшейся одной особенностью: у нее было две грани. На одной была вырезана буква «Н» с короной наверху, на другой — орел с распростертыми крыльями.

Паван отпустил мою руку и прислонился к стене, совершенно подавленный отчаянием.

— Это кольцо герцога Гиза, — пробормотал он. — Это орел Лорени.

— А! — воскликнул я, получив внезапное объяснение чудесам.

Герцог был тогда, как и впоследствии, идолом парижан, и я понял, почему городская стража оказывала мне такое почтение: они приняли меня за доверенное лицо, посланное герцогом. Но более я ничего не мог понимать и предвидеть. Паван же понял и увидел все. Он проговорил с горечью:

— Теперь нам — гугенотам, осталась только последняя молитва. Это наш смертный приговор. К завтрашнему вечеру, юноша, в Париже не останется ни одного. Гизу нужно отомстить за смерть своего отца, и эти проклятые парижские волки готовы сделать все, что он прикажет. Барон де Рони предупреждал нас об этом слово в слово. Если бы только Бог вразумил нас послушать его совета!

— Стойте! — вскричал я, ибо в своих чудовищных предположениях он зашел слишком далеко, превосходя мои худшие опасения, хотя, отчасти и аналогичные высказанным, но, на мой взгляд, лишенным достаточных оснований. — Но король… король не допустит этого, мсье де Паван!

— Мальчик, ты слеп! — прибавил он с нетерпением, потому что теперь он ясно видел все, а я, по–прежнему — ничего. — Мы только что покинули капитана герцога Анжу — приверженца брата короля, заметьте это! И он, он повиновался герцогскому кольцу! Герцогу сегодня предоставлен полный простор, а он ненавидит нас. А река? Отчего нам не позволяют переправляться на ту сторону? Король! Да он погубит нас или уже погубил. Он предал нас своему брату и Гизам. Va chasser I'Idole! — Во второй раз мне приходилось слышать эту странную фразу, и лишь потом я узнал, что она была анаграммой имени короля: Charle de Valois, и служила паролем у гугенотов. — Va chasser I'Idole предал нас! Я помню слово в слово то, что он сказал адмиралу: «Теперь мы заманили вас сюда и не отпустим так легко!». О, предатель! Низкий предатель!

Он прислонился к стене, убитый этим ужасным открытием и совсем обессиленный ожиданием близкой опасности. Вообще, как мне казалось, это был нерешительный человек, хотя и несомненной храбрости, но более он подходил для ученых занятий, чем для бранного дела, и теперь совсем предался отчаянию. Может быть причиной этого была мысль о жене, а может быть на него повлияли те треволнения, которые он уже испытал, и неожиданное открытие предстоящих кошмаров. Во всяком случае, я первый пришел в себя, 6 моим первым движением было разорвать надвое бывший у меня в сумке белый платок: из одной половины я сделал перевязь на его рукаве, другую прикрепил на его шляпу, в виде грубого подобия креста, что я имел на себе.

Ясно, что я уже не вполне доверял словам мадам д'О. Правда, я еще не убедился окончательно в ее вине, но уже сомневался в ее искренности. «Не носите их по возвращении», — сказала она мне, и это было странно, хотя я и не мог представить ее одной из тех сирен, от которых нас предостерегал отец Пьер, пересказывая древних поэтов. Но сомнение зародилось во мне, хотя я и содрогался при мысли об этом возможном предательстве. Ее дружба с этим отвратительным монахом, се стремление добиться возвращения домой Павана, ее старания увести туда свою сестру, где она, находясь в доме известного гугенота, подвергалась наибольшей опасности, — все это приводило меня к одному выводу, до того жуткому, что при всех сомнениях и колебаниях, я не хотел остановиться на нем и всеми силами старался избавиться от этой мысли, неотступно сверлившей мозг.

Все это промелькнуло в моем уме за то время, пока я прикреплял белые значки к одежде Павана. Я не терял времени: после высказанных им догадок, каждая минута казалась мне драгоценной. Я укорял себя, что забыл на время главную цель, которая привела нас сюда, а именно — спасение жениха Катерины. Теперь почти не оставалось надежды, что мы успеем предупредить его вовремя, благодаря несчастной ошибке. Если опасения моего товарища были основательны, Луи должен был погибнуть в общем избиении гугенотов прежде, чем мы успеем разыскать его. Даже и в противном случае, мало оставалось надежды: Безер не станет медлить со мщением. Я знал его достаточно для такого суждения. Гиз еще мог пощадить своего врага, но Видам — никогда. Он, правда, предостерег мадам де Паван, но после такого необычайного для него поступка, воплощенный в нем дьявол заговорит еще сильнее и будет искать новой жертвы, как голодный зверь.

Я взглянул на узкую полоску неба, видневшуюся между домами: заря была уже близко. Едва оставалось полчаса до рассвета, хотя внизу, в этих узких улицах, царил еще мрак. Да, наступало ясное, радостное утро, и в городе было совсем тихо; не слышно было ни одного звука, изобличавшего какую–нибудь борьбу или волнение. «Без сомнения, — думал я, — Паван ошибся. Или заговора вовсе не существовало, что было вероятнее всего, или его оставили, или может быть…» Что это — крик? Нет, пистолетный выстрел! Короткий сухой, зловещий звук раздался в тишине ночи. Это было где–то поблизости от нас, и я замер.

— Где это? — воскликнул я, оглядываясь кругом.

— Недалеко от нас, близ Лувра, — отвечал Паван, прислушиваясь. — Смотрите, смотрите! О, Боже! — с отчаянием прибавил он. — Да это сигнал!

Да, это был сигнал. Раз, два, три… Прежде, чем я успел сосчитать сколько, стали загораться, словно зажженные одною рукой, огни в окнах тех девяти или десяти домов, что были расположены в небольшой улочке, где находились и мы. Прежде, чем я успел спросить своего спутника, что это обозначало; прежде, чем мы успели обменяться хоть словом или двинуться с места; прежде чем мы успели сообразить, что нам делать, — над самыми нашими головами раздался страшный резкий удар, и, точно раскачиваемый руками обезумевшего от ярости, загудел большой колокол. Густые звуки его разнеслись в пространстве; они опрокинулись с такою силой на спящий город, что, казалось, самый воздух заколебался, а дома дрогнули. В одно мгновение тихая летняя ночь превратилась в ад.

Мы повернулись и бросились прочь из улицы, инстинктивно пригнув головы и поглядывая наверх.

— Что, что это? — в ужасе повторял я. Гул набата оглушал меня.

— Это колокол Сент–Жермен л'Оксерруа, — крикнул он в ответ. — Церковь Лувра. Все вышло как я говорил. Мы погибли!

— Погибли? Нет! — ответил я с яростью, и под влиянием раздававшегося звона мужество проснулось во мне. — Этого не будет! На нас чертовы знаки, и они будут оберегать своих. Обнажайте шпагу, и горе тому, кто нас остановит! Вы знаете дорогу, так ведите меня! — закричал я в исступлении.

Зараженный моей отвагой, он обнажил шпагу, и мы смело двинулись вперед. Мои предположения оправдались: без сомнения, мы походили на других убийц, наполнявших улицы в эту ужасную ночь. Под защитой белых значков мы прошли одну улицу, потом другую, все еще преследуемые колокольным трезвоном, и наконец, повернули в третью. Нас никто не останавливал и не спрашивал ни о чем, хотя множество людей, к которым постоянно прибывали новые — особенно когда мы стали приближаться к. той части города, в которой, очевидно, был центр волнений, — и спешили одной дорогой с нами. Впереди нас, где отблески огней играли на массе оружия, слышался рев голосов, то смолкавший, то снова усиливавшийся, как грозный шум волнующегося моря. Все сливалось в волнении, тревоге и шуме. Но некоторые картины, увиденные во время нашего продвижения вперед, сохранились у меня в памяти.

Я видел испуганные бледные лица в окнах домов, полуодетые фигуры у дверей; я припоминаю большие удивленные глаза ребенка, которого держали у окна, чтобы показать нас; изображение Христа на углу какой–то улицы, освещенное красным пламенем дымящего факела; я помню женщину с оружием в руках, одетую в мужское платье, которая шла рядом с нами, распевая площадную песню. Я вспоминаю все это, и глухой шум людской толпы, освещаемой краткими вспышками света, до сих пор звучит в моих ушах…

Наконец мы должны были остановиться на углу другой улицы, пересекавшей ту, по которой мы шли. Толпа было устремилась туда, но вынуждена была остановиться в начале улицы, уже переполненной народом. При этом началась свалка из–за мест, с которых был лучше виден театр действий в глубине улицы. Мы с Паваном попробовали было пробраться через толпу, чтобы продолжить дорогу, но, подталкиваемые сзади другими, напиравшими на нас, мы сами невольно попали в такое место, откуда было видно все происходящее.

Вся улица была ярко освещена. Из конца в конец ее, во всех окнах домов с высокими крышами отражался свет бесчисленных факелов. Вместо мостовой была видна сплошная масса человеческих лиц, — хотя в выражении их было мало человеческого, — и все они были обращены в одну сторону. По временам из этой массы поднимался шум и рев, напоминавший рев диких зверей, беснующихся в своей клетке, что повергало меня в такой ужас, что я, совершенно вне себя, то и дело хватался за рукав Павана. Неудивительно, что эти звуки производили такое впечатление (мне приходилось слышать подобные и впоследствии), потому что нет ничего на свете ужаснее человеческой толпы, обезумевшей от ярости.

Ближе к нашему концу улицы, около ворот одного из домов, точно остров среди волнующегося моря голов, стояла неподвижная группа всадников. Они стояли в молчании, по–видимому не обращая никакого внимания на беснующихся демонов, толпившихся около их стремян, и следили с суровым, сосредоточенным вниманием за тем, что происходило по ту сторону ворот. Все они были богато одеты, но у некоторых поверх дорогих шелковых костюмов, убранных кружевами, были видны кирасы. Я даже разглядел драгоценные камни, сверкавшие на берете одного из них, казавшегося их предводителем. Это был очень молодой человек, лет двадцати на вид, находившийся в центре группы, — замечательно красивой наружности, гордо сидевший на своем коне. На нем был серый колет, и он на голову был выше своих товарищей. Казалось, сама лошадь с гордостью носила своего всадника.

Не было надобности спрашивать о нем Павана: я сам догадался, что это был герцог Гиз, и что дом, перед которым стояли всадники, принадлежал Колиньи. Что происходило внутри этого дома, я тоже понял, и в тот же момент чуть не лишился чувств от охватившего меня негодования. Передо мной промелькнуло страшное видение: я ясно увидел седую окровавленную голову, увидел страшную расправу! Все чувства мои возмутились, и я стал бороться с толпой, пробивая себе дорогу за Паваном, поглощенный одною мыслью — как бы уйти отсюда. Мы не останавливались и не оглядывались назад, пока толпа и пылавшая огнями улица, на которой свершилось столь ужасное дело, не оказались позади.

Очутившись, наконец, в каком–то узком переулке, который, по словам моего товарища, должен был привести нас к его дому, мы замедлили шаги, чтобы перевести дух, и невольно оглянулись назад. Небо за нами казалось багровым, воздух был наполнен звуками набата, которые неслись с каждой колокольни, с каждой башни. С востока до нас доносился сухой треск барабанов, отдельные выстрелы и крики «Долой Колиньи!» и «Долой гугенотов!»…

Испуганный город поднимался, как один человек, внезапно разбуженный чем–то ужасным. Из каждого окна выглядывали тревожные лица мужчин и женщин, слышались вопросы, зажигались свечи. Но большинство населения еще не принимало участия в волнении.

Паван на минуту снял шляпу, пока мы стояли в тени одного из домов.

— Не стало благороднейшего человека во Франции, — произнес он тихо и торжественно. — Упокой Господь его душу! Они добились своего и зарезали его, как собаку. Он был стар, но они не пощадили его; он был дворянин, но они призвали городское отребье для совершения убийства… Но будь уверен, мой друг, — при этом голос его изменился, в нем послышались ноты гордости и он выпрямился во весь рост. — Будь уверен, что дни его убийц сочтены! Да! Обнаживший нож от ножа и погибнет. Я не увижу этого, но ты увидишь!

Слова эти не произвели тогда на меня сильного впечатления. Мужество само возвратилось ко мне, я весь трепетал под влиянием охватившего меня воинственного пыла. Но годы спустя, когда главные два человека из группы собравшихся у порога дома Колиньи умерли, когда Генрих де Гиз и Генрих де Валуа погибли под ножом убийц, через шесть месяцев один после другого, — тогда я вспомнил предсказание Павана. И когда вспомнил, для меня стали ясны пути Провидения; и я увидел, что та самая необузданная смелость, которая подвигла Гиза погубить Колиньи, завела его, с коробкою конфет в руке и неостывшими поцелуями любовницы на щеках, в кабинет короля — известный кабинет в Блуа. Она также подтолкнула его приподнять занавес, — и кто из французов не знает этой истории? — приподнять занавес, за которым стоял адмирал…

Но возвратимся к нашим приключениям. Бросив мимолетный взгляд на город, мы пустились далее, обсуждая дорогой, что нам предпринять. Первым движением Павана было искать убежища в его доме, но вскоре он стал колебаться, предвидя опасность для своей жены при его возвращении. Он думал, что одну ее толпа вероятно бы пощадила, так как смерть ее принесла бы мало выгоды его личным врагам, если б сам он спасся. Поэтому он настаивал на том, чтобы мы избегали его дома, но я не согласился с этим. Шайка убийц под предводительством монаха (допуская справедливость подозрений Павана), без сомнения, дожидалась некоторое время его возвращения, но затем, все равно, последует нападение на дом, хотя бы из–за одного грабежа, и неизвестно еще, какая судьба постигнет его жену тогда. Я также стремился во что бы то ни стало воссоединиться с моими братьями и с ними вместе постараться спасти нашего Луи, или, в крайнем случае, сообща скрыться из города. Четверо вооруженных людей смогли бы защитить мадам де Паван и увести ее в какое–нибудь безопасное место, коли уж не представилось случая оказать помощь Луи сразу. Помимо всего, у нас оставалось кольцо герцога, которое могло пригодиться.

— Нет, — убеждал я его, — идем туда. Мы как–нибудь проскользнем в ворота с улицы, закрепим их болтами и запорами, и, пока они будут ломиться в них, все успеем выйти задней калиткой.

— Но такой калитки нет, — отвечал он, покачав головой.

— Есть окна!

— Они защищены крепкими решетками. Мы не успеем сломать их, — сказал он с глубоким вздохом.

Я оказался в затруднении, но опасность только способствовала изощрению моей сообразительности. В то же мгновение у меня появился другой план, более рискованный и опасный, но который стоило испытать. Я сообщил его Павану, и он согласился. Едва он успел кивнуть мне головой, как мы уже вышли в знакомую улицу, и при слабом свете разгорающейся зари я увидел, что мы были в нескольких шагах от ворот и той самой калитки, через которую вошли в дом мои братья. Находились ли они еще в доме? Были ли живы? Прошло более часа с тех пор, как я их оставил.

Как не велико было мое нетерпение, но я пристально осмотрел всю улицу, пока мы подходили к дому. Легонько постучав в дверь, я встал в оборонительное положение на случай внезапного нападения. Но пока все было тихо, и улица, находившаяся в стороне от центра волнений, была совершенно пуста, не считая нескольких голов, высунувшихся из окон и созерцавших нас в полном безмолвии и с большим вниманием. Однако вскоре я заметил издали крадущуюся фигуру, которая, заметив нас, тотчас же скрылась за углом.

— Стучите громче! — закричал я, забывая всякую осторожность. — Громче, громче! Поздно бояться шума! Все равно, тревога уже поднята, потому что этот шпион побежал за своими товарищами!

Злоба душила меня: я не мог равнодушно видеть безмолвные лица в окнах. Меня доводили до исступления эти жестокие, безжалостные глаза, в которых я читал зверское любопытство и терпеливое ожидание кровавого зрелища, приводившие меня в ярость. Эти мужчины и женщины, смотревшие на нас такими окаменелыми взорами, хорошо знали, кто такой был мой товарищ и какой он веры придерживался. Чуть ли не каждый день они видели, как он выезжал и въезжал в эти самые ворота, веселый и счастливый, — это было постоянное и, как я думаю, излюбленное зрелище улицы, — а теперь они с таким же любопытством ждали появления его убийц. Даже дети по–новому смотрели на него, как на человека, приговоренного к смерти, нетерпеливо ожидая начала кровавого спектакля. Так и только так я понял их.

— Стучитесь! — в гневе повторил я, теряя последнее терпение. Может я поступил необдуманно, увлекая его в эту часть города, где он был всем известен, но отступать было уже поздно. — Стучитесь! Мы должны попасть туда во что бы то ни стало. Они не могли все покинуть дом!

Дверь, в которую я продолжал отчаянно ломиться, к моему большому облегчению открылась. На пороге показался бледный дрожащий слуга, за ним стоял Круазет.

Не говоря ни слова, мы бросились в объятия друг другу.

— Но где же Мари, — восклицал я, — где Мари?

— Мари в доме, и мадам де Паван также, — отвечал он радостно, потому что мы были опять вместе и все было нипочем. — Но Ан, где же ты был все это время? Что случилось? Большой пожар? Или умер король? Что такое?

Я быстро пересказал ему, что случилось со мной и что, как я опасался, могло ожидать прочих. Естественно, он был изумлен и напуган, но когда я объяснил ему недоразумение, касаемое Луи, радость его была так велика, что, кажется, поглотила все его прочие чувства. Луи для него опять стал верным женихом Кит, нашим старым другом и товарищем — надежным, храбрым, без страха и упрека.

Прошло несколько минут, прежде чем Круазет смог успокоиться, но тут воспоминание об опасности, грозившей Луи, и о нашем безвыходном положении вернулось с новой силой. План его спасения не удался!

— Нет! Нет! — воскликнул с отвагой Круазет, который не мог и слышать об этом. — Нет, мы не откажемся от надежды! Дружно, рука об руку, мы двинемся вперед и разыщем его. Луи храбр как лев и ловок — мы успеем еще предупредить его. Мы пойдем, как только…

Тут он замялся и умолк, оглядывая опустелый дворик, где мы стояли, и внезапное молчание было красноречивее всяких слов. Первые, холодные лучи рассвета уже пробивались в это закрытое пространство, освещая конюшни по сторонам двора, шалаш привратника у ворот и величественный четырехэтажный дом, серый и мрачный, возвышавшийся над нами.

— Да, — начал я мрачно, — мы пойдем, когда…

Тут и я замолчал. Одна и та же мысль преследовала нас обоих. Как мы оставим этих людей? Как бросим даму в такую минуту, когда ей грозит опасность? Разве мы в состоянии отплатить ей таким поступком за ее доброту? Нет, никогда, даже ради Кит! Наш Луи как мужчина, скорее справится с опасностью и найдет из нее какой–нибудь выход.

Мы приняли решение. Свой план я уже сообщил Круазету, и, пока мы стояли в ожидании других во дворе, он начал сбивчивый рассказ о мадам д'О. Мне казалось, что он говорит больше для того, чтобы поддержать в нас мужество, и я мало обращал внимания на его слова, но не успел он еще дойти до самой сути дела (а может быть, я и не сумел схватить ее), когда на улице послышался шум — шум шагов многих людей, приближающихся к дому. Разговор наш был прерван, и мы бросились по своим, заранее оговоренным местам, и в то время, как я стоял у ворот, мимо меня, в слабом, едва брежжущем свете утра, проскользнула легкая фигура женщины, которая на мгновение вложила свою руку в мою. Под капюшоном трудно было признать ее бледное лицо с добрыми кроткими глазами, но я поднес эту руку к губам и поцеловал. Все колебания мои пропали, и мне стало ясно, в чем была наша прямая обязанность. Я стоял, терпеливо ожидая, что будет дальше.

Глава IX. «ГОЛОВА ЭРАЗМА»

Ворота уже начали поддаваться. Шайка злодеев, подкрепляемая все новыми пришельцами, громила их снаружи, и удары сыпались один за другим. Несколько тяжелых досок уже были проломаны, и через отверстия слышались самые зверские проклятия. Уставших постоянно заменяли новые, вместо сломанных таранов приносили другие и работали с дикой энергией. Вначале они проявляли осторожность, ожидая оборонительного огня, и к воротам подошли только наиболее смелые; но теперь, не ощущая сопротивления, уже вся толпа ломилась в них. Они ревели как бешеные и бросались на ворота с разбега, сами едва не попадая под удары тяжелых молотов, которым они помогали кулаками, заставляя трещать сломанные крепления.

Одна толстая железная полоса все еще продолжала держаться, и я не сводил с нее глаз, словно зачарованный. Я оставался один на опустелом дворе и стоял рядом с одним из каменных столбов, на которых крепились ворота. Большая входная дверь в дом позади меня была настежь, как и окна первого этажа, в узких длинных проемах которых виднелись еще не потушенные свечи, горевшие красным дымным пламенем. На широком каменном подоконнике сидел Круазет, положив руку на створчатую ставню. Он был бледен, и я, чтобы подбодрить его, кивнул головой и улыбнулся через силу. Злость преодолевала во мне страх, а при этих демонских криках мне приходили на ум рассказы о временах Жакерии и ее падении.

Но как раз сейчас было разумней думать о настоящем: шум ударов и крики толпы усилились, как бывает, когда собаки, идущие по следу, увидят перед собой добычу. Железная полоса начинала сдавать, и левая половина ворот медленно наклонялась вовнутрь. В открывшемся зазоре мелькали зверские лица с воспаленными глазами, и Круазет в ужасе окликнул меня. Я закричал что–то ему в ответ и бегом пустился через двор к ступеням лестницы, ведущей в дом, причем скорость бега у меня увеличилась, когда позади раздался пистолетный выстрел, и пуля просвистела над моим ухом. Но меня она не задела, и, одним прыжком взлетев на верхнюю ступень лестницы, я оглянулся. Разбойники были уже на середине двора. Я попытался закрыть на замок входную дверь, но не успел, услышав за собой рев торжествующей толпы. Хорошего ждать было нечего, и я бросился со всех ног по дубовой лестнице, перескакивая сразу через четыре ступени, и вбежал в большую залу, захлопнув за собой дверь.

Страшный беспорядок царил в этой богатой комнате. Часть дорогих ковров была сорвана, одно из окон было закрыто и ставня опущена — без сомнения это сделал Круазет. Два других окна были открыты, и проникавший в них утренний свет придавал всему мертвенный колорит, смешиваясь с красноватым пламенем свечей, все еще горевших в шандалах. Мебель была сдвинута на середину комнаты и навалена в виде баррикады поперек помещения.

За этим сомнительным сооружением, слабые места которого были предусмотрительно прикрыты сорванными со стен коврами, спинами к двери, ведущей во внутренние комнаты, стояли Мари и Круазет, бледные и готовые к борьбе. В руках у Мари была длинная пика; Круазет установил на спинке стула аркебузу и раздувал фитиль. Каждый из нас, кроме того, был при шпаге.

Я быстро проскочил в специально оставленный для меня проем в баррикаде и занял место подле них.

— Ты в порядке? — проговорил Круазет, беспокойно взглянув на меня.

— Кажется, и даже не задет.

Я едва успел обнажить шпагу, как ворвалось с дюжину негодяев, — оборванные, запыхавшиеся, с красными лицами и выпученными жадными глазами. Попав сюда, они сразу остановились. Дикие их крики смолкли, и, наталкиваясь друг на друга с проклятиями, они замерли в удивлении перед нами, видимо не ожидая такого неприятного сюрприза. Они искали только жертв и, не встретив никакого сопротивления у ворот, вынуждены были сей час остановиться в нерешительности при виде направленного на них дула и зажженного фитиля. Предводителем у них был мясник, державший большую секиру на обнаженном плече, но были меж ними также два или три солдата в королевской форме, вооруженные пиками.

Я воспользовался случаем, дававшим единственный шанс, и вскочил на стул, взмахнул рукой, призывая к молчанию. Инстинкт повиновения оказал на момент свое действие, и в комнате воцарилась тишина.

— Берегитесь! — воскликнул я как можно громче и убедительней, хотя сердце мое сжималось при одном взгляде на эти зверские рожи, смотревшие на меня и, в то же время, избегавшие моих взглядов. — Берегитесь, что вы делаете? Мы такие же католики, как и вы, и добрые сыны церкви. Мы верные подданные! Да здравствует король, господа! Боже, храни короля! — И при этом я ударил шпагой по баррикаде так, что сталь зазвенела.

— Кричи: «Да здравствует месса!», — раздался голос из толпы.

— Конечно, господа! — вежливо отвечал я. — От всего сердца! Да здравствует месса! Да здравствует месса!

Это поставило мясника, к счастью еще трезвого, в затруднение. Он не предвидел ничего подобного и выпучил на нас глаза с таким изумлением, словно бык, которого он только что собирался ударить обухом по голове, вдруг открыл рот и заговорил.

(Позже оказалось, что в числе убитых толпою было и несколько католиков, но, как обнаружилось впоследствии, причиною их смерти была личная месть. За исключением этих случаев, крик «Vive la messe!» обыкновенно вынуждал пощаду, особенно вначале, когда толпа еще не вполне сознавала предоставленное ей право на убийство, и люди еще не совсем опьянели от пролитой крови.)

Заметив колебания на лицах членов шайки, на вопрос, кто мы такие, я отвечал уже более смело:

— Я Ан де Кайлю — племянник виконта де Кайлю, королевского губернатора Байоны и Ландов! А они, — продолжал я гордо, — мои братья. Вы ответите, господа, если прикоснетесь к нам. Виконт жестоко отомстит за малейшее насилие над нами.

До сих пор вижу то глупое изумление, то приниженное зверство, что выразилось на этих, с позволения сказать, лицах. Как ни были грубы и тупы эти люди, слова мои произвели на них впечатление; они уже колебались, и настрой толпы изменялся в нашу пользу, когда кто–то закричал сзади:

— Проклятые щенки! Выбросите их за окно!

Голос послышался из самого темного угла комнаты — близ закрытого ставнями окна. Бросив в ту сторону мимолетный взгляд, я смог едва различить худощавую фигуру в длинном плаще и в маске, по виду напоминавшую женщину, и около ее — двух здоровенных парней, причем все они держались в стороне от других.

Говоривший был смелее других, находясь в самом конце комнаты, а, между тем, передовые обнаруживали меньше решимости.

Нас было только трое и, конечно, мы были бы смяты при первом же натиске вместе с нашей баррикадой, но, все же, с нами нужно было считаться. Аркебуз Круазета с его горящим фитилем, заряженный несколькими порциями свинца — весьма серьезное оружие: с расстояния в пять шагов, разбрасывая свой заряд, он мог нанести весьма тяжелые раны. Многие из присутствующих, и особенно их предводитель, сознавали это очень хорошо. Возможность быть убитыми в нападении, в виду ожидаемого грабежа, была для них не особенно приятна. Кроме того, большинство все же помнило, что оставалось множество гугенотов, которых можно было безнаказанно убивать и грабить, так к чему же резать горло католикам, да еще попасть из–за этого в беду; к чему рисковать быть вздернутым на Монфонконе [19] из–за пустой фантазии, или возбуждать из–за пустяков неудовольствие такого влиятельного человека как виконт де Кайлю…

В этот самый критический для нас момент тот же голос из угла напомнил им главную цель:

— Паван! Где Паван?

— А! — подхватил мясник, поплевав при этом на руки, чтобы покрепче ухватить свою секиру. — Подавайте сюда эту собаку–еретика, и тогда убирайтесь! Ведите нас к нему!

— Паван? — отвечал я спокойно, но при этом не мог оторвать глаз от сверкавшего в его руках металла. — Его здесь нет!

— Это ложь! Он прячется в комнате позади вас! — воскликнул тот же голос. — Выдавайте его!

— Да, выдавайте его! — повторил человек с секирой почти добродушно. — Или вам плохо будет. Пустите нас к нему и убирайтесь.

В толпе послышались ропот и крики «Смерть гугенотам!», «Да здравствует Лорен!», показывавшие, что не все одобряли сделанное нам снисхождение.

— Берегитесь, господа, берегитесь, — продолжал я настаивать. — Я клянусь, что его здесь нет. Я клянусь в этом, слышите ли?

Рев нетерпения и движение в толпе, словно собиравшейся уже броситься на нас, заставили меня прекратить дальнейшие переговоры.

— Стойте! Стойте! — закричал я. — Одну минуту! Выслушайте меня! Вас слишком много для нас. Поклянитесь, что отпустите нас, если мы дадим вам дорогу!

С десяток голосов отвечало согласием, но я смотрел только на мясника, казавшегося мне лучше других.

— Да, я клянусь, — сказал он.

— Мессой?

— Мессой.

Я дернул за рукав Круазета, и в тот же миг он сорвал горевший фитиль и сбросил тяжелое оружие на пол. Толпа бросилась через нашу баррикаду, ломая составлявшую ее мебель, а мы, едва отпрянув в сторону, друг за другом поспешили к другому концу комнаты, причем на нас уже никто не обращал внимания. Все были заняты одной мыслью — добраться скорее до своей жертвы. Мы были уже у выхода, когда раздался первый удар мясника в дверь, которую мы защищали, а теперь бросили.

Стремглав летели мы вниз по лестнице, объятые паническим страхом, и новый рев толпы нагнал нас уже во дворе; но мы не оглянулись и не остановились ни на мгновение. Через несколько секунд мы перескочили через поваленные ворота и были на улице. Какой–то калека, две или три собаки, несколько женщин, с боязливым любопытством заглядывавших во двор, лошадь, привязанная к столбу — вот все, что мы увидели. Никто не останавливал нас, и через минуту мы уже свернули за угол, потеряв дом из виду.

— Теперь они будут верить слову благородного человека, — сказал я с улыбкой, вкладывая в ножны шпагу.

— Я желал бы взглянуть на нее в этот момент, — отвечал Круазет. — Ты видел мадам д'О?

Я покачал головой, не отвечая на вопрос. Я не был уверен в этом, и воспоминание о ней приводило меня в ужас. Неужели я видел ее..? Это было нечто чудовищное, противоестественное! Ее родная сестра! Ее зять!..

Я поспешил переменить тему.

— Паваны, — начал я, — имели пять минут времени…

— Больше, — отвечал Круазет. — Если только они тотчас выбрались из дома. Если с ними ничего не случилось и никто не задержал их, то они должны быть уже у Мирнуа. Они были уверены, что он пустит их к себе.

— О! — со вздохом сказал я. — Как глупо было с нашей стороны увести оттуда мадам де Паван! Не вмешайся мы в ее дела, мы давно были бы с Луи, с нашим Луи — я хочу сказать.

— Правда, — тихо отвечал Круазет, — но тогда нам не удалось бы спасти другого Луи, в чем, я думаю, мы преуспели. Он до сих пор находился бы в руках Паллавичини… Вот что, АН, будем считать, что все повернулось к лучшему! — При этих словах уверенная отвага блеснула в его глазах, и я устыдился себя. — Скорее на помощь нашему Луи! Бог поможет нам успеть вовремя!

— Да, вперед! — воскликнул я, увлеченный его отвагой. — Первая улица направо, вторая налево и опять первая налево — кажется так они говорили? Дом напротив книжной лавки с вывеской «Голова Эразма»! Вперед, мальчуганы! Еще, может быть, не поздно…

Но, прежде чем повести далее мой рассказ, я должен объяснить, что же случилось в доме Паванов. Комната, которую мы охраняли с такой самоотверженностью, была пуста. План принадлежал мне, и я гордился им. Круазет, как и следовало, был только исполнителем. Я нарочно побежал от ворот, а попытка закрыть наружную дверь, баррикада, защищавшая двери во внутреннюю комнату — все это было сделано, чтобы отвлечь внимание наших врагов. Паван со своею женой, наскоро переодетой мальчиком, скрывался за дверями домика привратника и незаметно выскользнул на улицу, когда нападавшие ворвались в дом. Даже слуги, как мы узнали впоследствии, спрятавшиеся в подвале дома, успели спастись таким же образом, хотя некоторые из них позже и были убиты на улицах как гугеноты.

Было еще одно обстоятельство, увеличивавшее надежду на спасение Павана и его жены: я дал ему кольцо герцога, предполагая, что в затруднительном положении оно может ему пригодиться. Я также предполагал, что и нам самим по выходе из дома, не угрожала особенная опасность, если только мы не встретимся с Видамом.

Мы действительно не встретились с ним, но едва прошли с четверть намеченного пути, как поняли, что нам предстоят опасности, вовсе нами не предвиденные.

Дом Павана находился на некотором расстоянии от центра той кровавой бури, которая охватила в то утро несчастный Париж; он был в нескольких сотнях шагов от улицы Бетизи, где жил адмирал, и — сравнительно, в стороне. Поглощенные треволнениями драмы, в которой только что участвовали, мы мало обращали до сих пор внимания на яростный трезвон колоколов, на выстрелы, крики и всеобщее смятение, в котором находился теперь город.

Мы не могли представить себе тех ужасных сцен, которые происходили неподалеку от нас. Страшная правда открылась нам лишь теперь, на улицах, и при виде ее кровь готова была застыть в жилах, довольно было пройти несколько шагов, повернуть за угол… Мальчики, только что оставившие деревню, и неделю назад еще беззаботные и веселые, совсем не помышлявшие о смерти — теперь были ввергнуты в бездну кошмаров, не поддающихся описанию. И какой контраст представляло это ясное, напоминавшее о спокойной, былой жизни, небо с тем, что творилось вокруг нас! Совсем близко мы слышали песню жаворонка; солнце освещало верхушки домов; кудрявые облака проходили над нами; веяло свежестью раннего утра… Где это, не во сне ли? Неужели в этих узеньких переулочках, где вопли, проклятия, мольбы; люди, похожие на демонов, топчущие убитых и покалеченных; солдаты королевской стражи и зверская толпа, разбивающие окна, двери, и перебегающие с окровавленным оружием из дома в дом, разыскивая, преследуя, и, наконец, убивая в каком–нибудь темном углу, нанося удар за ударом корчащемуся в предсмертных судорогах несчастному?.. Здесь гибли под рукой убийцы женщины, дети… Иные еще отбивались первым попавшимся на момент оружием, но умирали, прижатые к стене грудами трупов, наполнявших потоками крови уличные канавы.

Я был в Кагоре в 1580 году, когда дрались на улицах, и видел, как убивали женщин. Я был с Шатильоном, девять лет спустя, когда он проезжал по предместьям Парижа, и, помня смерть своего отца, никому не давал пощады. Я участвовал в битвах под Курта и Иври, и мне приходилось много раз видеть, как закалывали пленных целыми сотнями… Но это была война, и ее жертвы заканчивали свои дни под Божьим небом с оружием в руках — это не были женщины и дети, только что пробудившиеся от сна!

Во всех этих случаях я не чувствовал того ужаса, той жалости и негодования, какие охватили меня в это памятное, давно прошедшее, летнее утро, когда мне пришлось в первый раз увидеть освещенные солнцем парижские улицы. Круазет ухватился за меня, весь бледный, точно помертвелый, с закрытыми глазами, так что я должен был вести его. Мари шел по другую сторону, сурово сжимая губы. На пути нам попался, — подобно многим из убийц, — пьяный, шатавшийся солдат королевской стражи; окровавленные руки изобличали род его занятий. Он загородил нам дорогу, но я обошел его стороной, а Мари продолжал идти прямо, как будто перед ним никого не было, и этот человек, позоривший образ Божий, не стоял на его пути. Я видел только, что рука Мари как бы случайно прикоснулась к рукоятке кинжала, но к нашему, а может быть и своему, счастью, королевский стрелок отшатнулся в сторону и миновал нас. Этой опасности мы избегли. Но видеть, как у нас на глазах убивали женщин, и проходить мимо… О, это было ужасно! До того ужасно, что если бы я в то время обладал волшебным талисманом, исполнявшим мои желания, то я потребовал бы пять тысяч всадников, во главе которых понесся бы по улицам Парижа, и многие бы припомнили прошлые дни Жакерии!

Хотя оргия вероятно достигла своего апогея, нас пока никто не трогал. Правда, на каждой из пройденных нами улиц попадавшиеся навстречу шайки убийц останавливали нас, но, так как мы имели на себе те же значки, что и у них, называли себя и провозглашали пароль «Да здравствует месса!», — то нас пропускали далее. Трудно передать то смятение и хаос, которые царили в городе, и теперь мне самому трудно даже поверить, что я действительно был свидетелем некоторых происшествий.

Я помню, как мимо нас пронесся на коне богато одетый человек со шпагой наголо, кричавший как бесноватый: «Режьте их! Режьте!»; и этот крик повторялся, пока он не исчез из вида.

Мы наткнулись далее на труп отца с двумя сыновьями — они были брошены вместе в канаву и обобраны грабителями. Младшему из мальчиков не было и тринадцати лет (я упоминаю о них потому, что этот мальчик — Жан Номпар де Гоман, остался все же в живых и жив до сих пор; это мой друг — маршал де ля Форс).

Помнится мне и единственный случай, в котором нам удалось оказать помощь. При повороте в одну из улиц мы наткнулись на группу солдат, окруживших мальчика лет четырнадцати. На нем было длинное платье школьника, а в руках — стопка книг, за которые он инстинктивно крепко держался, несмотря на раздающиеся вокруг него, многократные угрозы. Солдаты требовали, чтобы он назвал свое имя, а он не мог или не хотел, по нескольку раз повторяя в испуге, что идет в Бургонский колледж. Католик ли он? Мальчик молчал. Тогда один из солдат, державший его за воротник, занес пику, и школьник вскинул вверх руку с книгами, чтобы защитить от удара лицо…

Круазет с криком бросился вперед, чтобы предотвратить удар.

— Смотрите! Смотрите! — неистово закричал он, и солдат замер с поднятой рукой. — У него молитвенник! Он не еретик, он католик!

Злодей опустил оружие и выхватил книги, но, посмотрев на них глупым, недоумевающим взглядом воспаленных глаз, он мог только понять, что на одной из них был изображен красный крест. Этого для него было довольно: он выпустил мальчика, не забыв, однако, напутствовать его ударом и проклятием. Но Круазет не удовлетворился этим, и причина его упорства была мне непонятна. Я заметил только, что он переглянулся с мальчуганом.

— Слушайте, — продолжал он смело, обращаясь к солдатам, — отдайте ему его книги! Ведь вам они не нужны…

Тут уже угроза нависла над нами. Им и так не нравилось наше вмешательство, а это было уж слишком. Все они были пьяны и расположены к драке, к тому же превосходили нас числом, и скоро оружие засверкало у нас перед глазами. Неминуемая беда грозила нам, если бы не подоспел нежданный защитник.

— Остановитесь! — властно приказал он, вставая между нами. — В чем дело? К чему драться между собой, когда остается еще перерезать горло стольким еретикам и получить в добавок царство небесное! Стойте же, говорю я вам!

— Да кто вы такой? — взревела вся шайка.

— Я герцог Гиз, — преспокойно отвечал он. — Отпустите господ, черт вас подери.

Манеры этого человека подействовали сильнее его слов, потому что вряд ли можно было где найти более отчаянного головореза.

Я тотчас узнал его, да и бандиты почуяли в нем господина. Ограничившись несколькими проклятиями, они бросили на землю книги, обнаружив при этом свое настоящее понятие о религии, и двинулись дальше с криком: «Бей, бей гугенотов!».

Оставшийся с нами человек был Бюре — тот самый Блез Бюре, который еще вчера (хотя казалось, что много месяцев прошло с тех пор) предал нас в руки Безера. Теперь, когда он загладил частично свой поступок, мы не знали, как относиться к нему.

Но он–то был не из таких, чтобы сконфузиться от чего–либо, и, добродушно ухмыляясь, смотрел нам прямо в глаза.

— Я не злопамятен, господа, — сказал он нахально.

— Да, не похоже на то, — отвечал я.

— И, кроме того, мы в расчете теперь, — продолжал плут.

— Вы очень добры, — парировал я.

— Конечно. Однажды вы оказали мне услугу, — сказал он, к моему удивлению, очень серьезно. — Вы не помните теперь, но это было дело ваших рук совместно с вашим братом. — И он указал на Круазета. — Клянусь папой и испанским королем, я не позабыл этого!

— А я не помню, — отвечал я.

— Как?! Вы позабыли того парня, которого прокололи в Кайлю? Вот как! Ну, вспомнили теперь? Чисто сработано! Ловкий удар! А это был сметливый парень, мсье Ан, очень сметливый парень! Он и сам догадывался об этом, и я также. Но хуже всего, что это понимал и сам высокорожденный Рауль де Безер… Вы понимаете меня?

Он ухмыльнулся, и я его понял: по чистой случайности я избавил его тогда от опасного соперника. Этим и объяснялась та почтительная манера — почти добродушие, с которой он нас завел в западню.

— Вот и все, — сказал он. — Если вам потребуется то же самое, только дайте мне знать. До свидания, господа.

Он надел набекрень свою шляпу и быстро пошел по улице, распевая прежнюю песню:

Ce petit homme tant joli,

Qui toujour cause et toujour rit,

Qui toujour baise sa mignonne,

Dieu gard' de mal ce petit homme!

Некоторое время звуки его песни еще доносились до нас; мы также видели, как на ходу он сделал игривый выпад рапирой в сторону трупа, поставленного ради шутки у дверей какого–то дома, и, промахнувшись, скрылся наконец за углом.

Мы тоже задержались лишь на минуту, чтобы сказать несколько слов спасенному нами мальчику.

— Впредь, если вас кто остановит, покажите свои книги, — наставлял его Круазет, сам еще походивший на ребенка белокурыми локонами, обрамлявшими нежное и взволнованное лицо. Вместе они вообще представляли, как мне казалось, очень милую картину. — Нет, покажите им только книгу с крестом. Дай Бог вам благополучно дойти до колледжа!

— Я бы хотел знать ваше имя, — сказал мальчик, сдержанность и спокойствие которого при такой обстановке поражали меня. — А я — Максимилиан де Бетюн, сын барона де Рони.

— В таком случае, это лишь услуга за услугу! — воскликнул Круазет. — Ваш отец вчера, нет — позавчера, предостерегал нас…

Тут он остановился и сразу закричал:

— Бегите, бегите!

Мальчику не понадобилось повторное предостережение, и он, как вихрь, понесся по улице: к нам приближались два или три злодея, видимо в поисках очередной жертвы. Они заметили его и готовы были уже преследовать, но, увидев трех вооруженных людей, сочли за лучшее оставить его в покое.

Его дальнейшие приключения хорошо известны: он также в живых теперь. Его останавливали еще два раза, но каждый раз ему удавалось спастись, показывая книгу с крестом. Когда он добрался до здания колледжа, привратник не пустил его туда, и некоторое время он оставался на улице, подвергаясь каждую минуту риску быть убитым и не зная, что делать. Наконец, ему удалось подкупить привратника несколькими мелкими монетами, чтобы тот позвал принципала колледжа, который сжалился над ним и скрывал его в течение трех дней. По окончании резни его разыскали двое вооруженных слуг его отца и доставили к родным. Вот каким образом Франция чуть было не лишилась одного из своих великих министров — герцога де Сюлли.

Но вернемся к нашим похождениям. После того, как мальчик благополучно скрылся, мы, не теряя более ни минуты, продолжили свой путь и, невзирая на все ужасы, встречавшиеся на каждом шагу, упорно считали повороты, преследуя только одну цель: как можно скорее увидеться с Луи де Паваном и разыскать дом против книжной лавки «Голова Эразма».

Скоро мы оказались в узкой длинной улице, в конце которой виднелась сверкавшая в лучах солнца река. Было тихо и пусто: ни одной живой души кроме бродячей собаки. Шум и волнение, свирепствовавшие в других частях города, не долетали сюда. Мы вздохнули свободнее.

— Это, должно быть, та улица, — сказал Круазет.

Я кивнул, потому что в то же время заметил, почти на середине улицы, вывеску, которую мы искали, и указал на нее. Но только во время ли мы пришли сюда или же безнадежно опоздали? Движимые одной и той же мыслью, мы прибавили шагу, а потом все побежали по улице. Но за несколько шагов до «Головы Эразма», сперва Круазет, а затем и мы с Мари остановились как вкопанные.

Дом напротив книжной лавки был разграблен и опустошен сверху донизу. В этом высоком, выходившем фасадом на улицу доме было разбито каждое стекло. Наружная дверь висела на одной петле, а филенка ее была расщеплена ударами топора. Черепки фарфора и осколки стекла, перебитых в бессильной злобе, покрывали ступени лестницы, по которой стекала по каплям красная струйка, что должна была остыть в уличной канаве. Откуда текла эта струйка? Увы! Глаза наши скоро остановились на трупе человека.

Он лежал на самом пороге: голова откинута, широко раскрытые, уже остекленевшие глаза были обращены к небу, посылавшему им бесполезный теперь свет. Дрожа от страха мы заглянули в это лицо. Это был слуга, бывший некогда вместе с Паваном у нас в Кайлю. Мы сразу его узнали потому, что он был хорошо знаком нам и любим. Он часто рассказывал нам о войне, носил наши ружья… А теперь кровь медленно сочилась из его раны. Он был мертв.

Круазета затрясло. Он обхватил руками каменную колонну портика и прижался лицом к ее холодной поверхности, чтобы скрыть слезы. Это был конец, а ведь до сих пор мы не переставали надеяться, что какая–нибудь счастливая случайность, или чье–нибудь предостережение, спасет нашего друга…

— О, бедная, бедная Кит! — и Круазет разразился страшными рыданиями.

Глава Х. HAU, HAU, HUGUENOTS!

Я помню, что покойный Генрих IV Великий (я не знавал человека храбрее его: он любил опасность, как женщину — ради ее самой) никогда не мог сомкнуть глаз перед битвой. Я это слышал и от него самого перед сражением под Арком. В натуре Круазета было нечто подобное: он был способен к сильному напряжению, не покидавшему его пока грозила опасность, — после чего, как правило, следовал упадок сил. Мы же с Мари, хотя и не менее его готовые постоять за себя, были менее впечатлительны и менее подвижны и, пожалуй, в этом больше походили на немцев, чем на французов.

Я сделал это отступление, чтобы после всего, рассказанного про Круазета, его не заподозрили в женской слабости (хотя его сердце было нежнее женского), не скрывая, что каждый из нас вел себя сообразно своему характеру. И я, в то время как Круазет, объятый трепетом, безуспешно пытался скрыть свои слезы, стоял ошеломленный увиденным, взглядывая то на разоренный дом, то на застывшее под лучами солнца мертвое лицо, а в глубине души у меня таилась мысль о несправедливости Провидения, допустившего это. Постепенно вид мертвеца и поруганного дома затмила в моем уме другая картина: я видел родной старый замок, зеленые поля вдоль реки, серые холмы, поднимавшиеся над ними, нашу террасу и… Катерину, выходящую нам навстречу с бледным лицом и широко раскрытыми глазами, вопросительно смотревшими на нас. Но мы не могли утешить ее, — ведь с нами не было ее жениха!..

Легкий шум, созвучный скрипу качавшейся над нами вывески, внезапно вывел меня из задумчивости. Медленно, все еще во власти грустных дум, я обернулся. Одна половинка двери книжной лавки отворилась, и из нее на нас выглядывала старуха. Когда наши взгляды повстречались, она сделала движение, намереваясь как бы закрыть створку, но я не двинулся с места, и, успокоенная этим, она еле заметно кивнула мне головой. Я сделал шаг вперед.

— Ш–ш–ш! — отвечала она, и ее старое, сморщенное лицо, походившее на вылежавшееся нормандское яблоко, выразило глубокую жалость, когда она взглянула на Круазета.

— Что такое? — тоже шепотом машинально спросил я.

— Взяли его, — прошептала она.

— Кого взяли? — переспросил я без задней мысли.

Она кивнула в сторону разоренного дома и пояснила:

— Молодого сеньора, который жил там! О, господа! Каким красавцем он вернулся вчера с королевского приема! Я еще не видывала такого красавца — в атласном колете с бантами… И подумать только, что сегодня утром за ним гонялись как за крысой!

Слова старухи произвели полный переворот в моих мыслях. Сердце мое встрепенулось, и в нем пробудилась новая радостная надежда.

— Ушел ли он от них? — воскликнул я в волнении. — Удалось ли ему скрыться, тетушка?

— Как же! — отвечала она с живостью. — Вон этот бедняга (спокойно теперь лежит, — прости, Господа, ему его же ересь!) храбро отбивался у двери, пока сеньор, выбравшись на крышу, побежал вдоль улицы, а они внизу ревели и стреляли по нему словно мальчишки, с каменьями гоняющиеся за белкой.

— И он скрылся?

— Скрылся? — отвечала она, в раздумье покачивая седой головой. — Этого я не знаю. Боюсь, что теперь–то они его уже взяли… Мы все время наверху дрожали с моим стариком, словно в лихорадке, боясь высунуть нос (он и сейчас в постели, да хранят нас святые!). Но я слышала, как они двинулись с криками и выстрелами к реке и, пожалуй, если взяли его, то около Шатле. Мне так думается!

— Как давно это случилось? — нетерпеливо спросил я.

— Да с полчаса… А вы будете его родные? — с любопытством спросила она.

Но я не отвечал ей, стараясь растормошить Круазета, который за слезами не слышал нашего разговора.

— Есть надежда, что он жив! — сказал я ему на ухо. — Он убежал от них, слышишь!

И я быстро повторил ему рассказ старухи. Приятно было увидеть, как румянец заиграл на его бледных щеках, слезы высохли и новая жизнь, подкрепленная отвагой, пробудила каждый его мускул.

— Значит есть надежда? — воскликнул он, хватая меня за руку. — Надежда, Ан! Идем скорее, не теряя ни мгновения! Если он жив, мы станем сражаться рядом с ним!

Напрасно старуха пробовала удержать нас. Полная жалости к нам и уверенная, что мы идем на верную смерть, она забыла прежнюю свою осторожность и кричала нам вслед, чтобы мы вернулись. Но мы, не обращая никакого внимания на ее вопли, во всю силу молодых ног бежали уже вслед за Круазетом. Одолевавшее нас недавно утомление (а следует помнить, что мы не спали и не прикасались к еде в течение многих часов) покинуло нас, благодаря радостной надежде на то, что Луи еще жив и скрылся.

Скрылся! Но надолго ли? Ответ не заставил себя долго ждать. Только мы повернули за угол к реке, как до нас донесся гул человеческих голосов, свежий ветер охладил наши лица и тысячи крыш на противоположном берегу ослепили нас отраженным солнечным светом. Но мы быстро свернули направо, замедлив шаги только подойдя к большой толпе на площади у моста (кажется Pont au Chanse, насколько я помню) подле Шатле с его седыми от времени башнями и стенами.

Меж людьми, составлявшими ее, царила сравнительная тишина, и было заметно какое–то сосредоточенное ожидание зрелища, в котором толпа еще не обнаруживала желания принять активное участие. Мы направились прямо в центр ее и скоро догадались о причине странной тишины и спокойствия, изумивших нас вначале. Отсутствие ужасных симптомов повального грабежа и резни, которые мы видели прежде на каждом шагу, — преследование, крики, проклятия, пьяный вой — успокоило нас сперва, но не надолго. Толпа, бывшая перед нами, видимо находилась под влиянием организованной силы, и наши сердца только сильнее сжались при этом открытии. От слепой ярости обезумевшей в погоне толпы, похожей на сорвавшегося с привязи бешеного быка, еще можно было спастись. Но холодное, кровожадное преследование не оставляло никаких шансов.

Все, без исключения, лица были направлены на старые дома, находившиеся напротив реки. Площадка перед ними была пуста, и несколько десятков королевских стрелков и конных стражников, стоявших в оцеплении, не допускали сюда народ, нанося наиболее смелым из толпы удары плашмя своими палашами. По сторонам площадки, там, где она закруглялась по линии домов, стояло по небольшой группе всадников, где–то по семь человек в каждой. В центре этого свободного пространства выделялся одиночный всадник, передвигавшийся на своей лошади взад и вперед по площадке, внимательно посматривая на дома. Это был громадного роста человек, вооруженный с головы до ног, в высоких сапогах и с большим пером в шляпе, мерно раскачивавшимся при каждом движении. Лица его я не видел, да это и не нужно было. Я и так узнал его. Мучительный стон вырвался у меня — это был Безер! Смысл происходящего становился понятен. Всадники — большей частью суровые бородатые швейцарцы, — смотревшие с презрением на окружавшую их толпу и не жалевшие ударов, все носили его цвета и были вооружены также с головы до ног. Весь этот порядок и дисциплина были делом его рук: он добивался своего мщения. Стальным кольцом он охватил нашего друга, и я чувствовал, что для него пропала последняя надежда. Пытаться пробить себе дорогу сквозь эту организованную вооруженную облаву, — это было то же самое, если бы Луи де Паван уже лежал на пороге своего дома рядом со своим слугой.

С отчаянием смотрели мы на старые деревянные дома. Крыши их представляли лабиринт крутых скатов, желобов, покосившихся труб, обветшалых шпилей и гниющих брусьев. Между ними, должно быть, и скрывался жених Кит. Да, это было недурное место для игры в прятки, но только не со смертью. В нижних этажах домов не было ни окон, ни дверей, потому что, как я узнал впоследствии, этот берег часто затоплялся рекой. По всему фасаду шла длинная деревянная галерея, выше человеческого роста, на которую вели две деревянные лестницы по концам ее. Над первой галереей располагалась вторая, а выше — ряд окон в скатах крыш. Весь же квартал, в семьдесят или восемьдесят шагов длиною, состоял из четырех домов, в каждый из которых вела особая дверь, открывавшаяся в нижнюю галерею. Несомненно, что, если бы Видам замешкался, Луи вполне мог бы скрыться здесь; и, когда толпа бросилась бы беспорядочным потоком в этот лабиринт комнат и переходов, то при некоторой удаче, он мог бы остаться незамеченным и скрыться отсюда после того, как они покинули бы здание.

Но часовые были уже не только в каждой галерее, но и на крыше. При малейшем их движении или при попытке заглянуть внутрь домов, где «работала» группа солдат, отряженная для розыска беглеца, в толпе поднимался ропот, иной раз переходивший в рев, который наводил на меня такой ужас ранее. Казалось, волнение начиналось с дальнего конца толпы, где собралось самое отребье, и всадникам Видама не раз приходилось вступать в борьбу на периферии. Отсюда же вскоре раздались и звуки воинственной песни, подхваченные остальными:

«Hau! Hau! Hugenots!

Failes place aux Papegots!»[20]

Песня эта, как известно, была распространена между протестантами, а для пущей забавы и в насмешку над гугенотами последние слова в каждой строке были переставлены.

Не оставляя попытки пробиться в первые ряды, мы спрашивали друг друга безмолвными взглядами: «Что делать дальше?», но даже Круазет не имел готового ответа. Делать было нечего. Мы опять опоздали! Но каков кошмар, — стоять в бездействии перед жестоко беснующейся толпой и ждать, что нашего друга убьют для потехи! Замучают, точно крысу, как выразилась старуха, и нет никого, кроме нас, кто пожалеет его! Ни одной души, которую бы мог потрясти его предсмертный крик, его последний, предсмертный взгляд… Это действительно было ужасно!

— Да, — пробормотала, обращаясь к своей товарке, стоявшая около меня женщина — одна из многих в толпе, — плохо теперь приходится гугенотам. Это все наш молодец Лорен! Но жаль этого красивого парня, Марго!.. Я сама видела, как он перелетел с крыши на крышу, точно сами святые перенесли его через переулок. И подумать, что это еретик!..

— Это все колдовство, — отвечала другая, крестясь.

— Может быть! Только без колдовства ему уж не увернуться от этого здоровяка, — сказала первая успокоительно.

— Этого черта! — воскликнула Марго с ненавистью, украдкой показывая на Видама, после чего шепотом и с проклятиями поведала своей подруге такую историю про него, от которой кровь застыла у меня в жилах.

— Да, он сделал это! А еще святой веры… Да воздаст ему за это Пресвятая дева Лоретская!

Может рассказ ее и был правдой: я слышал о нем и не такие леденящие душу истории; и в то время, как Видам, разъезжавший взад и вперед перед толпой, повернулся лицом к нам, я уставился на него, как очарованный. Его глаза задержались на окружавших нас лицах, и я затрепетал при одной мысли, что он нас признает.

И он увидел нас! Я совсем позабыл о его удивительном зрении. По его лицу пробежала суровая улыбка, в то время, как он отдавал приказание. Я совсем помертвел. О побеге и думать было нечего: мы со всех сторон были сжаты толпой так, что едва могли пошевелиться. Но я все–таки сделал попытку.

— Круазет, — прошептал я, оборачиваясь: он был позади меня, — нагни голову. Может быть он тебя и не заметит. Нагибай голову, мальчик!

Но Сент–Круа был упрям и не послушался меня. А когда к нам подъехали несколько всадников, грубо потребовавших, чтобы мы вышли вперед, Круазет, оттолкнув нас, выступил первым с гордо поднятой головой, крепко сжатыми губами и огнем в глазах. Толпа бросилась было за нами, — уж не знаю, с враждебными целями или из простого любопытства, но несколько ударов пиками заставили ее попятиться и отступить с воем и проклятиями.

Я ждал, что нас поведут к Безеру, но он всегда поступал вопреки моим ожиданиям. Взглянув на нас со зверской усмешкою, он лишь прокричал:

— Смотри, чтобы они не убежали опять! Но не смей к ним прикасаться, пока я не соберу всю шайку! — и отвернулся от нас.

Меня стала душить злоба. Неужто он осмелится тронуть нас! Неужто Видам сможет совершить открытое убийство племянников Кайлю? Я не мог допустить такой мысли, но, вместе с тем…

Дальнейшее течение моих мыслей было прервано Круазетом, которого уже не было рядом с нами. Он бросился к Видаму, и, обернувшись, я увидел, что он обхватил с мольбой его колено. Не в состоянии расслышать слова Круазета, тем более, что сопровождавший нас всадник встал между нами, я все же услыхал ответ Видама.

— Никогда! — закричал он, и неприкрытая ярость звучала в его голосе. — Не вмешивайтесь в мои планы! Что вы в них понимаете? И послушай, Сент–Круа — так, кажется, тебя зовут, мальчик — если ты осмелишься еще раз заговорить со мной, то я… Нет, я не убью тебя! Это тебе может еще понравиться, ведь ты упрям… Но я велю раздеть тебя и высечь плетьми, как последнего поваренка на моей кухне! Иди прочь и помни это!

Злоба и нетерпение перекосили его лицо, и Круазет медленно возвратился к нам, бледный и безмолвный.

— Ничего, — сказал я с горечью, — может быть нам повезет в третий раз.

При этом я не испытывал особого негодования по поводу оскорблений, нанесенных нам Видамом, и не сердился, как в прошлый раз, на спровоцировавшего их мальчика. Слова уже не оказывали на меня действия: что значат слова для обреченного на смерть?

Мы думали теперь только о жизни одного человека и о счастье любящей его женщины. А Круазету, быть может, еще приятно будет впоследствии вспомнить, что в своей последней мольбе он хватался за них, как утопающий за соломинку.

Нас отвели на правый край площадки и поставили в окружении группы вооруженных всадников. Так мы стояли в молчании, пока я не почувствовал прикосновения руки Мари. Он пристально наблюдал за часовым на крыше одного из наиболее отдаленных домов. В этот момент часовой, стоявший спиной к набережной, призывно взмахнул рукой.

— Он видит его, — прошептал Мари.

Я апатично кивнул головой. Но оглушительный рев, пробежавший по толпе, вывел меня из самозабвения и заставил вздрогнуть. Что это? Один из солдат на верхней галерее направил острие своей пики на кого–то, находившегося внутри дома. Но больше мы ничего не видели и не понимали. Однако, находившиеся против этого окна, видели достаточно, чтобы восторжествовать над предосторожностью Видама. Даже он не предвидел той безумной ярости, что может охватить людей, уже попробовавших крови. Я заметил движение, начавшееся, опять–таки, в отдаленных рядах; потом сотни рук поднялись к небу, сопровождаемые криками негодования. Солдаты щедро раздавали удары, хотя и медленно уступали натиску толпы. Но усилия их были бесполезны: с торжествующими воплями беспорядочный поток людей прорвался меж ними, оставил их за собой и хлынул к лестницам.

Безер в этой сумятице оказался недалеко от нас.

— Проклятие! — закричал он. — Они выхватят его из моих рук, чертовы собаки!

Развернув лошадь и вонзив в ее бока шпоры, он в одно мгновение очутился у ближайшего к нам конца галереи, бросил поводья, в несколько прыжков, соскочив с лошади, взбежал по лестнице и устремился на галерею. Шестеро его спутников последовали за ним, бросив поводья одному из их числа, и вскоре раздался стук их тяжелых сапог по деревянному настилу.

У меня захватило дыхание: я понял, что настал критический момент. Это походило на скачки за приз между двумя партиями, или, скорее, между их предводителями: Видамом и вожаками толпы. Последним предстояло пробежать меньшее расстояние, но все они столпились на узенькой лестнице, причем под общим напором некоторые упали, так что произошла задержка в продвижении. Поэтому Видам опередил их и бежал уже по галерее прежде, чем они успели добраться до нее.

Среди всего этого шума и смятения я молил небо, чтобы толпа опередила его, чтобы произошла свалка между людьми Видама и толпою, — тогда Паван еще, пожалуй, мог скрыться в общей неразберихе. Переполох пробудил во мне надежду; выделявшиеся среди рева толпы, выкрики «Волк, волк!» — заставили меня потерять голову, и, выхватив шпагу, я закричал, словно безумный:

— Кайлю! Кайлю!

Остававшиеся на площади с напряженным вниманием на передовые фигуры, неуклонно сближавшиеся на галерее: они встретились как раз у дверей. Я разглядел, что предводителем толпы был худощавый человек, по виду монах, хотя, вопреки сану, он был вооружен, полы его длинного одеяния были подобраны и голова обнажена. Когда же я всмотрелся в него пристальнее; когда увидел, что его, и без того бледное, коварное лицо вовсе помертвело и ужас отразился в глазах в то время, как он увидел, кто перед ним; когда эта презренная фигура дрогнула и готова была повернуть назад, но было уже поздно, — тогда только я узнал коадъютора.

Я замер на месте с открытым ртом. Бывают секунды, которые стоят часов: в их течение решается жизнь или смерть человека. Одна из таких секунд наступила, когда встретились лицом к лицу эти два человека, хотя всякая пауза в их отношениях при таких условиях вряд ли казалась возможной. Перед монахом — и, вероятно, он сознавал это, — был дьявол, позади него — бушующее море. Он замер, и даже бесновавшаяся за ним толпа на мгновение умолкла. Но, вслед за тем, они оба, подобно огрызающимся собакам, кинули друг на друга косые взгляды и одновременно бросились к дверям. Тут то и произошло нечто неожиданное.

Я видел, как поднялись руки Видама, и тяжелая рукоятка его шпаги со страшной силой обрушилась на бритый череп монаха. Тот повалился как сноп, не вымолвив ни одного слова, не издав ни единого звука, и среди рева толпы, способного потрясти самое мужественное сердце, Безер исчез внутри дома.

Тогда я понял, что значит сила, дисциплина и навык: следовавшие за Видамом солдаты, несмотря на свою малочисленность, не задумываясь, бросились на передних в толпе, спотыкавшихся о труп своего вожака, и погнали их с галереи. Толпа на площади не имела огнестрельного оружия и не могла оказать им помощи также по причине узости галереи, которая через две минуты уже была очищена и осталась во владении людей Видама. Какой–то, громадного роста, солдат поднял труп монаха и перебросил его, точно мешок зерна, через перила. Он упал с глухим стуком на землю. Я услышал потрясающий крик, выделившийся в вое толпы, затем толпа обступила тело, и я больше ничего не видел.

Если б только эти негодяи были сколько–нибудь сообразительны, они тотчас же бросились к правой лестнице, где стояли мы, с двумя или тремя верховыми из отряда Безера. Легко расправившись с нами, тем более, что мы еще были обременены лошадьми в поводу, они потом могли бы напасть с обоих концов галереи на кучку занимавших ее людей. Но у толпы не было больше предводителей и никакого плана действий. Они только успели стащить с лошадей двух или трех солдат Безера и жестоко выместили на них свою злобу. Большая же часть швейцарцев избегла подобной участи, благодаря тому, что все внимание толпы было сосредоточено на доме и событиях на галерее; все они, легко отделавшись от нападавших, присоединились к нам, так что у основания лестницы скоро собралась кучка людей, достаточно сурово и решительно настроенных. После минутного колебания, мы встали с ними в ряд, а затем, не встречая препятствий, вскочили на трех свободных лошадей.

Все это произошло скорее, чем я могу передать словами. Только мы успели вложить ноги в стремена, как временное затишье и последовавший за ним рев негодования возвестили о появлении Видама. Трудно передать и то, до чего была проникнута фанатизмом, жестокостью и мстительностью кровожадная парижская толпа того времени. Этот человек сейчас убил не только их предводителя, но и служителя алтаря. Он совершил святотатство! Что же они сделают? Несколько наклонившись вперед, я видел всю галерею, и происходившая на ней сцена заставила меня позабыть о собственной опасности.

Без сомнения, за всю его бурную жизнь, Безеру никогда еще не приходилось проявить с такой поразительной силой отличавшие его качества, как в этот момент, когда он стоял, с насмешливою улыбкой на губах, перед морем обезумевших и непоколебимо твердо смотрел на них, полный презрения к людям, жаждавшим его смерти. Его несокрушимое спокойствие очаровывало даже меня. Удивление сменило ненависть, и трудно стало допустить, чтобы в такой цельной натуре не было бы хоть капли добра! И не было лица в мире (кроме, разве, одного), которое заставило бы оторвать мой взор от него. Но это другое лицо было рядом с ним, и я, судорожно схватив Мари за руку, указал на человека с обнаженной головой справа от Безера.

Это был сам Луи, наш Луи де Паван! Но как изменился он с тех пор, как я видел его в последний раз веселым кавалером, проезжавшим по улицам Кайлю, улыбающимся нам и посылавшим рукой последние прощания своей невесте! Рядом с Видамом он казался совсем малорослым; лицо, которое я привык видеть веселым и добродушным, теперь было бледно и сурово; волосы, волнистые и немного темнее, чем у Круазета, были в беспорядке и покрыты запекшейся кровью, сочившейся из раны на голове. Шпаги у него не было, а платье было разорвано и покрыто пылью. Губы его дрожали, но он гордо держал голову и был полон достоинства.

Я задохнулся от сдерживаемых рыданий, и сердце мое готово было разорваться на части, когда я увидел его таким, — всеми брошенным и безоружным. Я уверен был, что Кит, увидав его теперь, с радостью умерла бы вместе с ним, и я благодарил Бога, что это невозможно. В его твердости было известное спокойствие, представлявшее, тем не менее, сильный контраст с поведением Безера: на его лице не было, как и подобало человеку, стоявшему перед лицом неминуемой смерти, той презрительной улыбки, что играла на лице великана подле него.

«Что же предпримет Видам теперь?» — мысленно спрашивал я себя, содрогаясь при этом. Не отдаст ли он Павана на растерзание толпе? Нет, я был уверен, что он ни с кем не разделит своего мщения, — гордость его не допустила бы этого. Но пока я раздумывал, сомнения мои неожиданно разрешились. Я увидел, что Безер как–то особенно махнул рукой, и в тот же миг небольшая кучка всадников с громким криком понеслась в атаку на толпу у другого конца площади. Их было не более десяти или двенадцати человек, но, поощренные его взглядом, они летели с отвагой, достойной тысячи. Толпа дрогнула и метнулась в сторону. С быстротой молнии всадники развернулись и поскакали назад с торжествующими улыбками на разгоряченных лицах, разгоняя оставшиеся на их пути группки, вскоре опять очутившись подле нас.

Маневр был отлично выполнен, а тем временем Видам с кучкой людей, бывших около него, и теми, кто оставались до того внутри строения, поспешил к нашему концу галереи. Таким образом, тыл его был на время очищен, а его пешие солдаты, сбежав вниз, разбирали теперь лошадей как попало. В суматохе я потерял из виду Павана, но вскоре заметил его сидящим на лошади, позади одного из всадников. Перед каждым из нас также вскочило по человеку, ничем не выразившие своего недовольства на наше присутствие. Да и не было времени для расспросов.

Толпа, оправившаяся от первой атаки, вновь сплачивалась, и раздражение ее, особенно при виде удающегося нам отступления, нарастало с каждым мигом.

Нас было менее сорока человек, к тому же некоторые лошади были перегружены двумя седоками. Безер окинул свой отряд быстрым взглядом и остановился на нас глазами. Отдал какое–то приказание своему лейтенанту, и тот, дав шпоры великолепному, серой масти коню, подскакал к Круазету и перетащил его к себе в седло. Не поняв цели этого, я все же успокоился, увидев, что Круазет уселся позади… Блеза Бюре. Мы тотчас же тронулись с места, пробивая дорогу через собирающуюся толпу.

Нет смысла рассказывать, что было далее. Я видел только метания испуганных лошадей и ряды бледных озлобленных лиц по сторонам. Раз я увидел, оглянувшись назад, как лошадь Видама споткнулась обо что–то в толпе и упала на передние ноги, но неимоверным усилием он поднял ее и продолжал путь. В другой раз, минуту спустя, лошади справа от меня метнулись в сторону, и я увидел зрелище, которого тоже не забуду на всю жизнь.

Это был труп коадъютора, лежавший лицом кверху: глаза его были открыты, а зубы стиснуты в предсмертной судороге. Распростертое на нем, лежало тело молодой женщины с золотистыми волосами, которые раскинулись вокруг ее нежной шеи. Я не знал, был ли это тоже труп, или же живое тело, но вытянутая рука точно окостенела, и, кроме того, через нее вероятно прошла толпа при своем бегстве во время первой атаки кавалеристов Безера, если уж она не была раздавлена копытами его лошадей сейчас. Впрочем, я не заметил, чтобы ее тело было изуродовано. Лицо ее было скрыто на груди монаха, одна рука откинута, но я с ужасом признал в ней женщину, совсем недавно снабдившую меня теми условными знаками, что до сих пор были на моем платье; и на боку у меня все еще была шпага, полученная от нее при прощании. При этом мне вспомнились слова, гордо сказанные монахом в ее присутствии несколько часов тому назад: «Нет человека в Париже, который осмелился бы пойти против меня в эту ночь». Теперь это оказалось пустой похвальбой! Рука его теперь была одинаково бессильна как на добро, так и на зло; мозг его бездействовал, а повелительный голос замолк навеки. Его постигло справедливое возмездие: служитель церкви погиб насильственной смертью от того же меча, который обнажил. Отверженный им крест сокрушил его, и все замыслы и планы, роившиеся в его голове, погибли вместе с ним. В конце концов, только одним злым человеком, бездушный прах которого лежал теперь на площади, стало меньше в Париже! Что касается той, что лежала у него на груди, то кто может судить о женщине, зная ее? А не зная — и того меньше… Я старался подавить в себе всякое воспоминание о ней, но при этом страшная слабость и внутренний холод охватили меня.

Я был до того потрясен увиденным, что пришел в себя только когда мы, оставив за собой толпу, не встречая дальнейших препятствий, въехали в какую–то мощеную улицу. Тут меня стали обуревать сомнения, — куда мы едем, уж не в дом ли Безера? Сердце мое сжималось при мысли о подобной возможности. Но, прежде чем я смог предположить что–либо иное, наша беспорядочная кавалькада остановилась в узком проходе перед какими–то массивными воротами с большими круглыми башнями по сторонам. Безер обменялся несколькими словами с начальником стражи, — последовала некоторая заминка, потом тяжелые ворота медленно открылись, и мы въехали под их своды. Куда вели эти ворота — в крепость, тюрьму или замок, оставалось неизвестным для меня, пока мы не выехали на грязную, заваленную всяким мусором, изборожденную глубокими колеями, открытую площадку, в дальнем конце которой виднелись несколько полуразвалившихся шалашей и домишек, раскиданных по ее окраинам. Но за нею, когда мы быстро переехали ее… О милосердное небо!.. Перед нами открылась картина сельской природы.

Я никогда не забуду того облегчения, которое почувствовал при этом. Глядя на столь мирный сельский пейзаж, освещенный солнцем, я едва верил своим глазам. Я вдыхал всеми легкими свежий воздух; в каком–то радостном восторге подбросил вверх свою шпагу и опять поймал ее, между тем как окружающие меня суровые лица только усмехались, глядя на безумные проявления моей радости. Я почувствовал в первый раз, что лошадь, на которой я сидел, была живым существом. Никакой волшебник не в силах был сделать для меня такого превращения, как начальник стражи у ворот — простым поворотом своего ключа! Так мне казалось, по крайней мере, в первые моменты свободы и когда мы оставили за собой эти ужасные улицы.

Я повернул голову и бросил взгляд на Париж; густой дым висел над его башнями и крышами, но мне показалось, что его окутывало какое–то адское облако. В ушах моих еще звучали крики, вопли, проклятия, сопровождающие смерть. В действительности до меня доносился глухой шум пальбы близ Лувра и трезвон колоколов. Мы встречали по дорогам и деревням группы поселян, привлеченных этим явлением. Они обращались с робкими вопросами к более добродушным из нашей группы, доказывавшими, что молва об ужасах, творившихся в городе, уже распространилась по окрестности. Я узнал потом, что ключи от городских ворот с вечера были отправлены к королю и что за исключением герцога Гиза, выехавшего в восемь часов в погоню за Монгомери и некоторыми протестантами (оставшимися к их счастью в Сент–Жерменском предместье) никто до нас еще не оставлял города.

Говоря о нашем отъезде из города, я должен упомянуть о тех чудовищных делах, которые совершались в Париже в течение этого и нескольких последующих дней и являются позором Франции в настоящее время, заставляя краснеть каждого порядочного француза, даже при восшествии на престол покойного Генриха IV. Меня спрашивают иногда, как свидетеля этих событий, что я думаю о них, и я отвечаю, что виновата в этом не только наша Родина.

Вместе с королевой Катериной де Медичи, сорок лет тому назад к нам было завезено нечто неуловимое, но весьма сильное — дух жестокости и предательства. В Италии это свойство привело к печальным последствиям, но привитый к более отважному характеру французов, к их северной воинственности, этот дух интриги сказался в еще более ужасных делах. В течение почти тридцати лет влияние его было истинным бедствием для Франции. Два герцога Гиза — Франциск и Генрих, принц Конде, адмирал Колиньи, король Генрих III — все эти выдающиеся люди погибли под ножом убийцы, не говоря уже о принце Оранском и Великом Генрихе.

Следует также отметить, что большинство участников этих постыдных дел не перешагнули границы первой молодости. Королем, в первую очередь конечно подчиненным своей матери, управляли юнцы, едва закончившие ученье. Это были молодые горячие головы, безрассудные юные дворяне, готовые на всякое отчаянное дело, совсем не думая о его последствиях. Из четырех французов, игравших главные роли в этом деле, Королю было двадцать два года, его брату — только двадцать, герцогу Гизу — двадцать один. Что же касается других заговорщиков — королевы–матери, Реца, Невера и Бирига, то они были итальянцы, и пусть Италия отвечает за них, если Флоренция, Мантуя и Милан согласны поднять брошенную перчатку.

Но вернемся к нашему путешествию. Проехав около мили, мы сделали привал подле постоялого двора. При этом потерянные в городе лошади были возмещены новыми, а Бюре принес нам еду: мы умирали с голода и накинулись на нее как звери. Видам держался в стороне от всех — ему прислуживал паж, но когда я украдкой взглянул на него, мне показалось, что даже в этом железном человеке события прошлой ночи произвели некоторые перемены. Мне казалось, что я заметил на его лице выражение совершенно несвойственного ему волнения — странного и несообразного его характеру чувства. Я готов был поклясться, что в то время, как он посмотрел на нас, на его мрачном лице промелькнуло ласковое выражение и какая–то печальная улыбка.

Луи находился с охранявшими его людьми в другой части двора; он не видел нас и даже еще не знал о нашем присутствии. Я высмотрел его бледный профиль, в выражении которого преобладала печаль, а не отчаяние. Он несомненно размышлял о судьбе, постигшей его храбрых товарищей, которые еще вчера были рядом с ним, а также о том, что могло ожидать его самого. И когда по сигналу Бюре мы вновь выехали на дорогу, я, никого не спросясь, пришпорил свою лошадь и приблизился к Павану в то время, когда мы проезжали под воротами.

Глава XI. ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ

— Луи! Луи!

Он вздрогнул и повернулся на звук моего голоса; лицо его выразило радость и изумление одновременно. Он никак не мог предполагать, что мы были так близко от него, и вот мы едем рука об руку, колено в колено. Глаза его наполнились слезами, когда он рассматривал мое лицо, словно отыскивая в нем черты, напоминавшие его невесту. Кто–то раздобыл ему шляпу, помог привести в порядок платье и перевязал ему рану, — она не была опасна, — так что теперь он имел совсем другой вид. Его горе и печаль сменились на мгновение радостью при виде меня, и он напомнил мне прежнего Луи — в Кайлю, когда мы возвращались вместе с соколиной охоты или с какой–нибудь веселой прогулки в холмах. Но, увы, шпаги — его шпаги, при нем не было!

— Скажи мне, — воскликнул он, когда прошло первое изумление, — как же вы попали сюда? Как вы оказались подле меня? Все ли здоровы в Кайлю? Неужто мадемуазель…

— Она совершенно здорова! И думает только о тебе, я готов поклясться! — отвечал я с живостью.

— Что касается нас, — продолжал я, стараясь не касаться пока главного предмета, — то Мари и Круазет скачут позади нас. Мы оставили Кайлю восемь дней тому назад, а в Париж прибыли вчера вечером. С тех пор мы не смыкали глаз. Луи, мы провели такую ужасную ночь, какой я никогда…

Он остановил меня жестом.

— Тш! — прошептал он, поднимая руку. — Не говори об этом, Ан.

Я понял, что воспоминание о судьбе его друзей, о тех ужасах, которые он видел и ему пришлось пережить, так свежо в нем, что невыносим всякий намек на это. Помолчав немного, он опять спросил, что привело нас сюда.

— Мы ехали, чтобы предостеречь тебя от него, — отвечал я, указывая на Видама, ехавшего впереди кавалькады.

— Он… он сказал, что Кит никогда не будет твоей женой и угрожал тебе смертью, напугав ее. Тогда, узнавши, что он уехал в Париж, мы двинулись следом, чтобы предостеречь тебя.

И я вкратце поведал ему все наши похождения и все те странные случайности и недоразумения, которые задерживали нас в продолжение этой кошмарной ночи, до той самой минуты, когда уже было поздно что–либо предпринять.

Глаза его блестели, а краска покрывала лицо, пока я продолжал рассказ. Потом он крепко сжал мою руку и с нежной улыбкой оглянулся на Мари и Круазета.

— Как это все похоже на вас! — воскликнул он, глубоко потрясенный услышанным. — Это похоже на ее братьев! Храбрые, благородные юноши! Виконт будет гордиться вами на старости лет. Вам всем предстоят славные дела! Я утверждаю это.

— Но, Луи, — отвечал я печально, хотя мое сердце и забилось сильнее от гордости, — если б мы только не опоздали… Если бы смогли попасть к тебе двумя часами ранее…

— Я боюсь, что ваше предупреждение уже тогда принесло мало бы пользы, — отвечал он, грустно покачивая головой. — Нас предали нашим врагам. Предостережения! Сколько их было у нас! Де Рони предупреждал нас, и мы не поверили ему: взгляд короля должен был предостеречь нас, а мы поверили ему! Но… — При этом Луи выпрямился и поднял вверх руку, а я вспомнил предсказание его родственника.

— Но это уже более не повторится во Франции, Ан! Никогда! Никто не будет верить друг другу! Не будет ни чести, ни жалости, ни веры, ни мира; не прекратится убийство в доме Валуа, совершившего это преступление! Я верю в это, верю!

Насколько прозорлив он был, мы знаем теперь. В течение двадцати двух лет после 27 августа 1592 года война не прекращалась ни на один месяц во Франции. На улицах Парижа, под Арком, Кутри, Иври кровь лилась рекой, дабы смыть кровь, пролитую в ночь на Варфоломеев день. Последний из Валуа был погребен под сводами Сент–Дени, и ему наследовал великий король, первый из всех бывших до него, — самый храбрый, добродушный, самый мудрый из всех, — тот, кто также в несчастную для Франции минуту пал под ножом убийцы. И только тогда Франция в ужасе отринула от себя зло и предательство.

Было вполне естественно, что в разговоре с Луи я не избегал ни малейшей подробности, но старательно обходил главное, царившее в моем уме над всеми остальными мыслями. Каковы намерения Видама? Что означает это странное путешествие? Какая судьба уготована Луи? Понятно, что я даже не решался спросить его об этом, тем более, что этот напрасный вопрос причинил бы муку нам обоим. Надежды оставалось так мало, даже после замеченной мною улыбки (улыбки ли?) Видама, что я старался не думать об этом.

Но Луи заговорил первым. Позже, уже после заката, когда вечерние тени пали на землю, а мы все продолжали путь на усталых лошадях к югу, он внезапно спросил меня:

— Не знаешь ты, куда мы едем, Ан?

Его неожиданный вопрос смутил меня, и прошло немало времени, прежде чем я ответил ему на удачу:

— Домой.

— Домой? Нет. И в то же время по пути домой. В Кагор, — отвечал он с каким–то странным спокойствием.

— Твоего дома, мой мальчик, я никогда не увижу. Я не увижу Кит, мою дорогую Кит!

Он впервые назвал ее при мне тем нежным именем, каким привыкли называть ее мы, чувство, зазвучавшее в его голосе, так тронуло меня, что я не в силах был более сдерживаться. Я заплакал.

— Полно, мой мальчик, — сказал он тихо, наклоняясь ко мне и кладя руку мне на плечо, — мы ведь мужчины. Мы должны быть тверды. Слезы не помогут нам, так оставим их женщинам.

При этих словах я зарыдал пуще прежнего — ведь его голос тоже дрогнул на последнем слове… Но минуту спустя он говорил со мной уже ровным и строгим голосом.

Я спросил:

— Неужели Видам осмелится… публично…

— В этом не может быть и сомнения, — отвечал он. — Чем публичнее, тем лучше для него. Они не задумывались, когда в одно утро умертвили тысячи людей. Кто потребует его к ответу, когда наш собственный король объявил каждого гугенота вне закона; объявил, что гугенота можно безнаказанно убить при простой встрече с ним! Когда Безер обезоружил меня, — и он указал на свою рану, — конечно, я ожидал смерти, я видел смерть в его глазах, Ан! Но он не убил меня.

— Отчего же? — спросил я в трепетном ожидании.

— Я могу только догадываться, — отвечал Луи со вздохом. — Он сказал, что моя жизнь в его руках, но он прикончит меня в другое время, а если я не дам ему слово следовать за ним, не делая попыток бежать дорогой, то он бросит меня на растерзание собакам, ревевшим на площади. И я дал слово. Мы едем вместе. А еще вчера, о, Ан! Только вчера в это время мы возвращались с Телиньи из Лувра, где играли в paume с королем, и весь мир, весь мир казался таким прекрасным тогда!

— Круазет видел тебя в это время, — начал я и остановился, заметив вновь охватившее его горе при воспоминании о друзьях.

— Но откуда тебе известно, Луи, что мы едем в Кагор?

— Когда мы проезжали городские ворота, он сказал, что назначен губернатором в Керси, чтобы проводить там эдикт против нашей религии. Разве ты не видишь, Ан, — добавил мой товарищ с горечью, — что для него недостаточно просто убить меня! Он хочет измучить меня ужасным ожиданием предстоящей смерти. К тому же, моя казнь была бы прекрасным началом его правления в Керси. Но я не боюсь его! — воскликнул Паван, гордо поднимая голову. — Я нисколько не боюсь его!

В этот момент он забыл и Кит, и гибель своих друзей, и ожидающий его конец, и погрозил в гневе рукой своему врагу.

Сердце мое разрывалось. Гнев Видама больше был направлен против моей кузины, чем против ее жениха, и теперь, судя по его угрозам, я угадал его намерения лучше самого Павана. Целью Безера было отомстить Женщине, которая его отвергла. В виду этого, он и вез сюда из Парижа ее жениха, чтобы казнить его, предуведомив ее об этом. Вот в чем заключался его план: он не только сообщит ей об этом, но и сама казнь может совершиться в ее присутствии! Он мог заманить ее в Кагор, и тогда…

Точно пропасть внезапно открылась перед моими ногами. В этом плане было столько адской жестокости, впрочем совершенно в характере слышанных мною рассказов о Волке, что я не сомневался в справедливости моей догадки. Прочитав замыслы его злого ума, я понял, почему он взял на себя затруднение возиться с нами: через нас он и надеялся привлечь в Кагор мадемуазель Кайлю.

Разумеется, я ничего не сказал об этом Луи. Я как мог скрывал свои чувства, но мысленно дал себе страшную клятву, что в последний час мы еще поборемся с Видамом. Попытавшись убить его, мы можем погибнуть, но зато избавим от страданий Кит. При мысли об этом мои слезы сразу высохли. Во мне вспыхнул огонь благородного негодования, или, по крайней мере, мне так показалось.

Не думаю, что могло быть более странное путешествие, чем наше. В пути нас преследовала та же неразбериха в умах и обстановке, что и на дороге в Париж. Но необычность ее пропала для нас. Правда, не было уже разговоров с плутоватыми хозяевами постоялых домов и добродушными трактирщиками: наше появление в сопровождении такой вооруженной силы, скорее возбуждало страх перед размерами реквизиций нового губернатора Керси, а о том, много ли он платил, можно было судить по тем мрачным взглядам, которыми провожали нас хозяева каждое утро, (вызванными, как я думаю, не только теми известиями, которые мы первыми привезли из Парижа).

Гонцы, посланные из Парижа, стали опережать нас только на третий день нашего путешествия. Одного из этих гонцов, который, как я узнал из разговоров, ехал в Кагор с письмами к губернатору и епископу, Видам остановил и потребовал к себе. Не знаю, как это было устроено, но только епископ никогда не получил этих писем, в которых, видимо, заключались указания на совместную власть с Видамом. Знаю только, что гонца, который вероятно не захотел и далее рисковать своей шкурой, оставили в одном весьма неудобном помещении в Лиможе, откуда, в свое время и не спеша, он, должно быть, возвратился в Париж.

Самым странным же было то обстоятельство, как к нам относились наши спутники. Уже на второй день нам не препятствовали ехать вместе, если только мы держались в середине растянувшейся кавалькады. Видам ехал один впереди, с наклоненной в мрачной задумчивости головой, размышляя, как мне представлялось, о своем плане мщения. Так он ехал целыми днями, не говоря ни с кем и не отдавая приказаний. Временами мне становилось даже жаль его: он по–своему любил Кит, насколько была к тому способна его деспотичная натура, непривычная к противоречию, и теперь он потеряет ее безвозвратно. Что же даст ему задуманное мщение? Лишь одно удовлетворение бессильной злобы. Вот поэтому–то на меня и производила чрезвычайно грустное впечатление эта одинокая гигантская фигура, всегда ехавшая впереди.

Он редко обращался к нам, а еще реже — к Луи. Когда же это случалось, его резкий голос и жестокий взгляд ясно обнаруживали всю ту злобу, которую он питал к нему. Даже во время еды он сидел на одном конце стола, а мы вчетвером — на другом, подобно тому, как это было в наш первый вечер в Париже. Меня повергали в трепет те мрачные, насмешливые взгляды, которые он иногда бросал на своего соперника и пленника. Иногда, впрочем, на его лице появлялось выражение, которого я никак не мог себе объяснить.

Я осторожно сообщил свои подозрения Круазету. К моему удивлению он не был так сильно поражен этим, как я ожидал, и скоро я узнал причину того. У него были свои предположения на этот счет.

— Как ты думаешь, Ан, — спросил он как–то вполголоса, когда мы были одни, — не замышляет ли он заставить Луи отказаться от Кит?

— Отказаться от нее?! — воскликнул я, не понимая его. — Каким образом?

— Предоставить ему выбор… ты понимаешь?

И я понял все в один момент. Как я не догадался об этом прежде? Ведь Безер мог так поставить вопрос: отказ от невесты и жизнь, в противном случае — смерть и неизбежная утрата Кит вместе с жизнью.

— Но Луи никогда не откажется от нее. Для Безера — никогда!

— Но он потеряет ее в любом случае, — тихо отвечал Круазет.

— А может быть еще хуже. Луи теперь в его власти. Представь себе, что он сделает саму Кит распорядительницей судьбы Луи и назначит ее ценой его освобождения? Предоставит ей выбор: принять его любовь и спасти жизнь Луи или отказаться и стать причиной его смерти?

— Сент–Круа! — воскликнул я с негодованием. — Он не способен на такую низость! — А между тем, это было ничем не лучше той зверской мести, которую я сам ожидал от него.

— Может быть, — отвечал Круазет, устремив взгляд в даль, на которую уже спускались вечерние сумерки.

Как–то само собой мы опередили всю кавалькаду, и перед нами не было никого, кроме Видама, ехавшего медленным шагом и все так же задумчиво склонявшего голову.

— Может быть мы и ошибаемся, — повторил Круазет. — Мне иногда кажется, что мы не понимаем его, и что на свете могут быть люди хуже Безера.

Я пристально посмотрел на него, потому что подразумевал совсем не то.

— Хуже? — сказал я. — Вряд ли!

— Да, хуже, — продолжал он, покачав головой. — Помнишь, как мы укрывались в алькове кровати в доме Мирнуа?

— Разумеется. Как можно забыть это?

— И помнишь, как вошла мадам д'О?

— С коадъютором? — сказал я, содрогаясь. — Да, помню.

— Нет, во второй раз, — отвечал он, — когда она возвратилась одна. Было темно, ты помнишь, и мадам де Паван стояла у окошка, так что сестра не видела ее…

— Да, да, помню, — ответил я с нетерпением, потому что уже по тону его голоса понял, что он собирается сообщить мне нечто такое о мадам д'О, что было неприятно для меня.

Как раненый при виде зонда, я чувствовал себя крайне тяжело при воспоминании об этой женщине, столь прекрасной и, в то же время, окруженной такой атмосферой зла и коварства. Не знаю, что лежало в основе этого — стыд, страх или сознание того, что некоторое время я воображал себя ее рыцарем… И до сих пор я не могу решить себе — ненавидеть ее или сожалеть о ней я должен, а также, был ли я простым орудием в ее руках или изменил ей.

— Ты помнишь, как она подошла к кровати, Ан? — говорил далее Круазет. — Ты был ближе всех к ней, и в темноте она приняла тебя за свою сестру… Тут–то я и вскочил с кровати.

— Знаю! — сердито откликнулся я. — Ты перепугал ее до смерти, Сент–Круа. Не могу себе представить, зачем ты это сделал?

— Чтобы спасти твою жизнь, Ан, — чрезвычайно просто сказал он. — А ее спасти от преступления — ужасного, противоестественного преступления. Она возвратилась, — мне даже трудно говорить об этом, — для того, чтобы убить свою сестру. Что ты вздрагиваешь? Ты не хочешь верить этому? Да, это чересчур ужасно, но я видел в темноте лучше, чем ты. Я видел поднятую с ножом руку, я видел ее злое лицо! Если бы я не кинулся с кровати на пол, она заколола бы тебя. В испуге она выронила нож, а я его поднял. Вот он — при мне, смотри!

Бросив взгляд украдкой, я в ужасе отвернулся.

— Зачем, — бормотал я, — зачем она это сделала?

— Ей ведь не удалось, как ты знаешь, увлечь сестру в дом Павана, где убить ее было бы легко. Безер, хорошо знавший мадам д'О, помешал этому. Вот тогда эта ужасная женщина вернулась с ножом, надеясь, что среди общей резни это убийство пройдет незамеченным и не будет расследовано, а Мирнуа будет молчать.

Мне нечего было сказать. Я был совершенно уничтожен, но поверил Круазету. Когда же в уме я сложил все факты, то увидел, что множество мелочей, на которых я не заострял внимания, подтверждали сказанное им. Основательны были и подозрения другого Павана. «Хуже Безера»? Да, в сто раз хуже. Насколько предательство хуже насилия, настолько безжалостное коварство змеи хуже свирепости волка.

— Когда ты ушел с ней, — тихо прибавил Круазет, — я подумал, что уже никогда не увижу тебя, Ан. Я считал тебя погибшим, и когда ты вернулся, наступил счастливейший момент в моей жизни.

— Круазет, — умоляюще проговорил я, чувствуя как запылали мои щеки, — давай никогда не будем говорить о ней.

И в течение многих лет мы действительно не делали этого. Но, Боже мой, сколько невероятного все же происходит в жизни! Ведь она встретилась нам вместе с тем жестоким человеком, с которым была связана ее судьба, в одну из самых роковых (и последних) минут своей жизни. Они встали поперек нашей дороги, и пришлые, неопытные мальчики, какими мы и были в действительности, лишь способствовали их гибели. Я часто спрашивал себя, что было бы, если я встретил ее при других обстоятельствах, в мирное время, во всем блеске ее красоты, и у меня находился только один ответ: я проклял бы этот день. Но Провидение благосклонно ко мне, ибо такие мужчины и женщины уже просто не существуют теперь. Они жили в дни ужасного раздора, смятения и борьбы и исчезли с ними, словно зловещие ночные птицы, покидающие поле былой битвы с первыми лучами солнца.

По утрам, в дороге, при солнечном свете, я невольно был в лучшем настроении и мрачные мысли не одолевали меня. Хуже было, когда закатывалось солнце. Мы продолжали путь до позднего времени, и тут меня спасал Луи, ехавший обычно рядом со мной и говоривший о своей возлюбленной. И как трогательно он говорил! Сколько последних его заветов должен был я передать ей! Как часто он вспоминал былое время, проведенное вместе в долинах Кайлю, когда все мы впятером играли и резвились как дети! Меня поражало то, насколько спокойно он мог говорить об ожидавшей его судьбе, не восставая против Провидения. Как он мог все время думать только лишь о Кит, о том, как пойдет ее жизнь, когда она будет уже одна!

Теперь я понимаю это. Смерть казалась ему близкой и естественной после того, как столько его друзей погибли столь неожиданно, без всякого морального приготовления к смерти. Она была для него как бы нормальным состоянием человека, а жизнь, напротив — исключением. Такое впечатление обычно производит на ребенка впервые увиденный покойник.

Как–то после полудня нам представился, как мне показалось, исключительно благоприятный случай для побега. Перед нами открылись Овернские холмы, и мы увидели слева от нас возвышающуюся над ними вершину Пюи де Дом. Вчетвером мы оказались позади кавалькады. Дорога представляла собой узкую тропу, проложенную по волнистой равнине, заросшей местами дроком и кустарниками. Последние из основной группы полдюжины всадников ехали на расстоянии четверти мили перед нами, и лишь двое — на таком же расстоянии позади нас. Мысль о побеге мелькнула у меня впервые за всю дорогу. Дикие Овернские холмы были столь близки к нам! Если бы смогли сохранить запас в четверть мили, то погоня вряд ли настигла нас до наступления темноты, которая скрыла бы нас от дальнейшего преследования. Отчего нам не дать шпоры лошадям и не ускакать от стражников?

— Невозможно, — тихо отвечал Паван на мои слова.

— Почему? — с живостью спросил я.

— Во–первых, потому, что я дал слово Видаму доехать с ним до Кагора.

— Что это значит! — воскликнул я, вспыхивая. — Ты был захвачен предательски, вопреки охранному листу короля, так чего же тебе стесняться! Твои враги поступили не так честно. Глупо!

— Не думаю, — отвечал Луи, качая головой. — Кроме того, ты и сам поступил бы подобным образом на моем месте.

— Мне кажется, я сделал бы по–своему, — нерешительно сказал я.

— Нет, мой мальчик, — сказал он, улыбаясь, — я знаю тебя хорошо. К тому же, это бесполезно. — При этом он повернулся в седле и, прикрывая рукой глаза от солнца, пристально посмотрел назад. — Я так и думал, — продолжал он. — Один из них на серой Марго — самой быстрой кобыле в отряде, по словам Бюре. Под другим — нормандский конь, которым мы любовались еще сегодня утром… Это западня, устроенная Безером нарочно, Ан.

Стоит нам только на двенадцать ярдов свернуть в сторону, как эти двое со скоростью ветра понесутся за нами.

— Ты хочешь сказать, — воскликнул я, — что Безер специально уехал со своими людьми вперед?

— Именно так, — подтвердил Луи. — Это не подлежит сомнению. Всего приятнее для него было бы сначала отнять мою честь, а уж потом жизнь. Но, слава Богу, только последняя в его власти.

Достаточно было взглянуть на всадников, находившихся впереди нас, чтобы увериться в справедливости слов Луи: под ними тоже были лучшие лошади из всего отряда, и все они не были отягчены поклажей, а один из них постоянно оборачивался назад. Когда стемнело, промежуток между нами сократился, и Бюре подъехал к нам с хитрым выражением в глазах. Он явно понял, что мы разгадали маневр Видама, но не показал этого. Так же поступили и другие. Но при мысли о том, что я один был готов попасться в расставленную ловушку, новый приступ ненависти к нему охватил меня. В этих мрачных размышлениях я и провел остаток пути, пока на следующее утро дозорные не возвестили, что на горизонте показался Кагор. Действительно, в мелкой лощине, окруженной холмами, перед нами открывался вид на город. Купола собора, башни Валандрийского моста, поворот Ло, дугой огибавшей город — все это было мне хорошо знакомо. Наше долгое путешествие закончилось.

Теперь только одна мысль занимала меня. Ранее я уже сообщил Круазету свой отчаянный план внезапного нападения на Безера. Убить его — последнее, что нам оставалось. Наступал последний удобный для этого момент, и другого случая уже не представится.

Мы остановились в беспорядке на вершине холма, между тем, как два человека поскакали в город, чтобы сообщить о прибытии нового губернатора, а Бюре с полудюжиной вооруженных всадников отправился вперед в качестве авангарда. Перед нами по крутому склону холма извивалась узкая дорога, лошади наши устали… Время и место были неподходящими для исполнения моего плана и ему могла благоприятствовать только предстоящая ночь. Поддерживало меня одно отчаяние.

День клонился к вечеру. Но, прежде чем тронуться с места или подать бесповоротный в этом случае сигнал, я последний раз окинул взглядом окружающий ландшафт: плодородную долину, освещенную последними лучами заходящего солнца, россыпи камней на склонах, деревья, кустарниковые заросли по берегам реки и даже темную полосу дубового леса на вершинах дальних холмов, за которыми был Кайлю. Если гонец, посланный нами перед отъездом к виконту, добрался благополучно, то наш дядя мог возвратиться и даже быть сейчас в Кагоре. Мы были так близко от дома, где, быть может, уже была предусмотрена помощь!

Но никто не встречал нас, и я не видел даже места, подходящего для засады. И немудрено: никакие известия о случившемся или о нашем затруднительном положении не могли еще достичь виконта. Едва зародившаяся во мне надежда скоро умерла. Мы должны были рассчитывать только на собственные силы.

Отряд пустился снова в короткий путь до города. Я склонился к Круазету, с которым мы ехали рядом, и прошептал, укрепляясь в стременах и проверяя узду:

— Ты помнишь, что я говорил? Готов ли ты?

Вздрогнув, он повернул ко мне бледное лицо, а потом взглянул на одинокую фигуру, по–прежнему ехавшую шагах в двадцати впереди нас: меж нею и нами никого не было.

— Мне требуется только одно, — шептал я, держась за рукоять своей шпаги. — Ты или Мари — кто пожелает? Другие в общей суматохе должны направиться в сторону дороги к Арембельскому броду, а коли их не догонят, спешить в Кайлю.

Круазет колебался. Не знаю, быть может причиной его колебаний стал тихий звон к вечерне, доносившийся из города, но он был Кайлю и должен был ответить. Я повторил вопрос.

Круазет положил руку на мою уздечку и стал бормотать что–то несвязное. Этого было уже достаточно, чтобы я понял его! С негодованием я прервал его лепет и обратился к Мари.

— В таком случае, ты? — спросил я.

Но Мари покачал головой, в нескольких словах дав твердый отказ. Странно, но я не был особенно поражен этим. При других обстоятельствах я был бы вне себя от гнева при виде такого малодушия. Теперь же мне казалось, что ничего другого и не должно было случиться. Я опустил голову, отказался от своего плана и впал в прежнее равнодушное оцепенение. Видам был слишком силен, и не мне было бороться с ним.

Мы въехали в ворота Кагора как очарованные, глядя на все безучастно, как смотрит с тупым любопытством человек перед колесованием на это орудие смерти, если ему не приходилось видеть его прежде. Однако, представившееся нам зрелище заслуживало внимания: почти все население города было на улицах, через которые мы проезжали. Едва скрывая опасения, люди внимательно смотрели на процессию из вооруженных всадников и на лицо нового губернатора.

Молча мы слезли с лошадей во внутреннем дворе замка, где к нам подошел Бюре.

— Мсье де Паван, — сказал он довольно грубо, отделяя Луи собой от нас, — будет сегодня ужинать один. Вас, господа, прошу следовать за мной.

Мы последовали без возражений. Да и к чему бы они привели?

Я чувствовал, как Видам с верхней площадки парадной лестницы следит за нами со всегдашним злобным выражением глаз. Я шел молча, но Круазет со страшной энергией что–то бубнил всю дорогу. Через дверь с низкой притолокой в нижнем этаже мы вошли в какую–то комнату, весьма похожую на тюремную камеру. Здесь нас ждал ужин, по окончании которого, я бросился на одну их приготовленных для нас постелей, избегая всяких разговоров с товарищами не по борьбе, а по несчастью. Никаких объяснений меж нами и не было, но я чувствовал, что они то и дело поглядывают на меня, ожидая, что я заговорю первым.

Я пытался заснуть, когда вернулся Бюре — пожелать нам спокойной ночи и, вместе с тем, посмотреть, не убежали ли мы опять. Круазет спросил его:

— Мсье де Паван и спит сегодня один, Бюре?

— Не совсем, — отвечал тот мрачно, словно был в дурном настроении или чувствовал усталость. — Видам заботится о его душе: послал к нему священника.

Свеча погасла, а державший ее Бюре настолько уже возвратился к своей обычной манере беседы, что уходя не мог удержаться от смеха при мысли о таком необыкновенном благочестии своего господина. Я слышал, как братья вскочили на ноги и стали ходить взад и вперед по комнате, проклиная Видама и укоряя себя. Даже Мари не мог найти здесь ни малейшей лазейки, через которую мы смогли бы покинуть эту тюрьму: дверь была заперта, окно защищено решеткою, сквозь которую с трудом пролезла бы и кошка, стены сделаны из толстого камня.

Я продолжал лежать, притворяясь спящим, и не в силах заснуть довольно долго. Наконец я услышал, что биениям моего сердца вторят глухие удары молотков где–то поблизости. Из нашего окна, находившегося против какой–то стены, ничего не было видно, но мы догадались, что означал этот шум, продолжавшийся до самого рассвета. Мы не могли следить за работой или слышать голоса плотников, до нас не доходил и свет фонарей, при котором они укрепляли в земле столбы и прибивали доски. Мы не видели ничего, но знали, что они делали. Они строили эшафот.

Глава XII. РАДОСТНОЕ УТРО

Я слишком утомился ездой, чтобы обойтись совершенно без сна. Бессонные ночи являются последствием беспокойства и волнений, и я долго лежал с открытыми глазами, теша себя последними надеждами. Часа за два до рассвета совершенно измученный я уснул. Когда я проснулся, солнце было уже высоко, и косые его лучи освещали наше окно, оживляли комнату, напоенную свежестью утреннего воздуха, и некоторое время я лежал еще, подперев щеку рукой, как бывало дома в Кайлю. Мари робко прикоснулся ко мне, и сонное оцепенение покинуло меня. Я вспомнил, где мы и что нас ожидает.

— Вставай, Ан! — сказал Круазет. — Видам прислал за нами.

Я вскочил и первым делом надел шпагу.

В открытых дверях стоял Бюре со странной улыбкой на лице и держал в руках берет с пером.

— Вы крепко спите, молодой сеньор, — сказал он. — Должно быть, у вас чистая совесть.

— Чище, чем у вас, — задорно отвечал я, — или у вашего господина.

Он пожал плечами и, дав знак следовать за собой, повел нас по мрачным коридорам, заканчивавшимся каменной лестницей, ведущей наверх. Из открытой двери на верхней площадке до нас доносился людской говор и вырывалась полоса света. Поднявшись по лестнице, мы вошли в большую комнату, стены которой были местами расписаны, местами увешаны коврами. Здесь было уже менее мрачно: солнечный свет проникал через три громадных стрельчатых окна, доходивших от пола, покрытого камышовыми циновками, до самого потолка. На одном конце этой обширной комнаты, украшенной к тому же и оружием, было возвышение, на котором стояло массивное резное кресло. Потолок залы был выкрашен в голубой цвет, и по нему были рассыпаны золотые звезды. Я вспомнил это место: несколько лет назад я сопровождал виконта, бывшего здесь с церемониальным визитом у губернатора. О, если бы виконт был здесь теперь!

Среднее окно было открыто. Я подошел к нему, но тотчас отшатнулся: к нему, вровень с полом, и также покрытый циновками, примыкал эшафот! На нем уже стояли в ожидании два или три человека. Я искал взглядом среда них Луи, но его не было там. Раздавшийся в это время шум заставил меня повернуть голову к дверям, и я увидел его, входящим в комнату под конвоем четырех солдат, вооруженных пиками.

Лицо его носило следы бессонной ночи, но было совершенно спокойно, а глаза были устремлены куда–то вдаль, к холмам Керси и лицу Кит, которым он когда–то любовался, сопровождая ее во время прогулок. Выражение этих глаз как бы говорило, что все происходящее здесь — мираж, и ничто не властно над чувствами и помыслами человека. Он держал себя с достоинством, походка его была твердой и уверенной. Когда он увидел нас, лицо его просияло, и он приветствовал нас улыбкой. Даже на поклон Бюре он ответил с добродушным достоинством. Круазет бросился к нему, громко называя его по имени. Но прежде чем Луи успел сжать руку Круазета в своей, дверь на другом конце залы отворилась, и в нее быстро вошел Видам.

Он был один. Лицо его было красным, словно после долгой спешки, злоба же, казалось, никогда не покидала выражения его глаз. Окинув комнату взглядом, он увидел нас, гордо кивнул головой и, громко звеня шпорами, пошел в противоположный конец залы. Нет, он не поклонился нам, — он только подал знак солдатам и Бюре, чтобы они отошли в сторону. Остановившись, он повернулся к нам и пристально посмотрел на своего соперника взором, исполненным ненависти. Некоторое время царила полная тишина: опять был слышен сдержанный говор толпы из открытого окна и щебетание ласточек под кровлей замка. Но я думаю, что в этот момент спокойнее всех билось сердце у Луи де Павана. Наконец Безер прервал молчание.

— Мсье де Паван, — начал он, и голос его зазвучал хрипло, выказывая под наружной насмешливой вежливостью кипевшие в нем страсти, — мсье де Паван, я имею полномочия короля казнить всех гугенотов, находящихся в моей провинции Керси. Имеете ли вы что–нибудь возразить, если я начну с вас? Или вы пожелаете возвратиться в лоно истинной церкви?

Луи, сохраняя молчание, презрительно пожал плечами. Я видел, как при этом судорожно сжались пальцы громадных рук его победителя, но Видам сдержал себя и только заговорил медленнее.

— Хорошо, — продолжал он, по–прежнему не обращая никакого внимания на нас — немых свидетелей борьбы между этими двумя людьми, и устремив глаза на одного Павана. — Никогда еще ни один человек не делал мне столько зла, как вы. Вы восторжествовали надо мной, мсье де Паван, и отняли у меня женщину, которую я любил. Шесть дней назад я мог убить вас. Вы были в моей власти: стоило мне только выдать вас толпе, и вы гнили бы теперь на Монфоконе, мсье де Паван.

— Это правда, — тихо сказал Луи, — но к чему столько слов?

— Я не отдал вас им в руки, — продолжал Видам, как бы не слыша его. — Но еще никто не был мне так ненавистен, как вы, и я не склонен прощать обиды. Теперь наступил момент для моего мщения! Я исполню, слово в слово, клятву, данную мною вашей невесте две недели тому назад. Я… Молчи, мальчик! — внезапно сорвался он на крик, обернувшись к нам.

Это Круазет пробормотал что–то, обратив на себя гнев Безера. Угроза подействовала, и Круазет замолчал, после чего эти двое были окончательно предоставлены сами себе с нашей стороны. Но этот сбой сильно повлиял на Видама. Бормоча проклятия, он несколько раз прошелся по направлению к окну и обратно. Холодный цинизм, под которым он часто скрывал свой гнев, производивший такое подавляющее впечатление на людей, не знавших его, теперь отчасти покинул его. Он предстал перед нами в истинном свете: жестокий, непреклонный, ненавидевший со всею силой своей бурной натуры, не встречавшей никогда противодействия. Признаюсь, он поверг меня в трепет.

— Слушайте! — продолжал он суровым тоном, остановившись против нас, причем раздражение видимо взяло верх над его прежней, более спокойной манерой. — Я мог предать вас адской смерти! И я не сделал этого. Мне стоило лишь поднять руку, и вас разорвали бы на части! Но волк не охотится вместе с крысами, и Безер в своей мести не нуждается ни в чьей помощи, — ни короля, ни уличного сброда. Если я преследую моего врага, то преследую его один, слышите вы меня? И, клянусь небом, — тут он остановился на мгновение, — если я еще раз встречусь с вами, мсье де Паван, я убью вас на месте!

Он замолчал. Гомон толпы, долетавший из окна, мешал мне собрать мысли воедино. Я всеми силами старался понять смысл его слов. На мгновение лицо Видама вспыхнуло, глаза сверкнули, точно внезапно спала завеса, закрывавшая их, но секунду спустя, он опять обратил на свою жертву то же мрачное лицо.

— Слушайте, мсье де Паван, — сказал он, с величавым видом взмахивая рукой по направлению окна. — Двери открыты! Ваша невеста в Кайлю! Дорога перед вами свободна, — поезжайте по ней, поезжайте к ней и скажите, что я спас вашу жизнь и что дарю вам ее, но не по дружбе, а из ненависти. Если бы я заметил в вас малейшее колебание, я убил бы вас, потому что это заставило бы вас больше страдать, мсье де Паван. Теперь же — берите вашу жизнь, как дар от меня, и страдайте так, как страдал бы я, если бы меня спас и пощадил мой враг!

Не сразу я понял смысл его слов. Только когда я услышал, как благодарит его за великодушие Паван, в словах которого гордость боролась с чувством смирения, я оценил их суть. Но он прервал Павана грубыми колкостями, отвечая дерзостями и угрозами на выражение его благодарности.

— Уходите! Уходите! — кричал он вне себя. — Я не за тем привез вас живого сюда, чтобы вы в последний момент лишили меня моего мщения и заставили убить себя! Прочь! И берите с собой этих щенков! Считайте меня своим врагом по–прежнему! И если я встречусь с вами когда–либо, то как враг! Уходите, мсье де Паван, уходите!

— Но, мсье де Безер, — продолжал настаивать Луи, — выслушайте меня. Нужно…

— Убирайтесь, а то я не отвечаю за себя! — прорычал он, приходя в исступление. — Каждое ваше слово раздражает меня. Оно лишает только меня моего мщения. Идите, заклинаю вас именем Бога!

И мы пошли, потому что не было ни малейшего проблеска смягчения в этом злобном лице. Мы шли медленно, друг за другом, стараясь уловить малейший повод к тому, чтобы остановиться в естественном желании отблагодарить его. Но суровый и непреклонный — он оставался таким до последней минуты, пока мы не вышли из залы. Таким он и остался в моих последних воспоминаниях о нем: гигантская фигура, стоящая в тени балдахина над губернаторским креслом, которую как бы обходил солнечный свет, падавший из окна и заливавший всю остальную залу; пара жестоких глаз, сверкавших как уголья и устремленных на нас; гордо сжатые губы, на которых играла страшная усмешка. Таким я и мои товарищи последний раз видели в живых Рауля де Мар, Видама де Безер.

Это был человек, о котором нельзя судить, примеряясь к нынешним взглядам, потому что таких людей, как он, — со всеми его пороками и добродетелями (если они были), в наше время не существует. Он сделал много зла на свете и, если верить его друзьям, немало добра, но зло забывается, а добро живет в людской памяти дольше. И даже если все сделанное им добро было похоронено вместе с ним, то один этот поступок — поступок истинного дворянина, еще долго будет предметом рассказов, доколе существует Франция и сохранится добрая память о нашем покойном короле.

Закрыв глаза, я, как сейчас, вижу маленький отряд из пяти человек, — потому что в Кагоре к нам присоединился наш слуга Жан, — пробирающийся в этот летний день через покрытые дубами холмы Кайлю, галопом спускающийся по их склонам, распугивая притаившихся зайцев, оживляя веселыми криками и хохотом затерянные в ложбинах фермы и вдыхая при подъемах полной грудью смолистый запах смятых копытами лошадей папоротников, которые даже гибли для того, как нам казалось, чтобы доставить лишнее удовольствие в этот радостный для нас день. Редко выдаются такие счастливые дни в жизни, когда вся природа живет только для нашего счастья. Следует благодарить Бога за такие дни и пользоваться ими, что мы и делали с полным увлечением.

Уже наступил вечер, когда мы взобрались на последнюю возвышенность и посмотрели вниз — на Кайлю. Прощальные лучи солнца еще согревали нас, но долина внизу уже была наполнена густым мраком, так что мы даже не могли различить скалу, на которой ютилось наше родное гнездо, а только видели несколько огней на ее вершине. В глубоком, внезапно охватившем нас, молчании мы стали спускаться по знакомой тропе.

Весь день мы ехали, объятые восторгом, может быть неблагоразумным, но вполне невинным, и если в нем был некоторый эгоизм, то нас не покидало и чувство благодарности. Сердца наши были полны счастья и торжества, и радовались мы не только за себя, но и за Кит. С наступлением мрака ночи, когда мы уже были не далеки от родного дома, и нам предстояло сообщить великую радость другим, меж нами воцарилось молчание. Явились воспоминания о том, что произошло с тех пор, как мы, сравнительно недавно, поднимались по этой тропе, и это навело нас на мысль о том, кому мы были обязаны нашим счастьем, — о колоссе, покинутом нами среди его величия и силы, но в полном одиночестве. Мои товарищи могли вспоминать о нем с добрыми чувствами, без примеси стыда. Но меня бросало в жар при сознании того, что могло бы случиться, поступи я по–своему: по своей недальновидности я бы совершил темное, предательское дело, если бы убил его, как собирался сделать это дважды. Тогда Паван несомненно погиб бы. Только Видам, с его сильным отрядом (и мы никогда уже не узнаем, с какой целью он собрал его: для этого, или в виду укрепления своей власти в Керси), мог спасти его. Весьма у немногих, как бы сильны они ни были, хватило бы смелости вырвать его из лап разъяренной толпы. Пожалуй, один Безер только мог на это решиться из всех бывших тогда в Париже. И я останавливаюсь на этом еще раз, как на предостережении моим внукам, хотя вряд ли когда они увидят такие дни.

Лошади наши застучали копытами по крутым мощеным улицам Кайлю, а нас все еще не покидало чувство полугрустной задумчивости, в особенности, когда мы проезжали мимо мрачных ворот Волчьего логова, с их тяжелыми запорами, и под тем самым окном, теперь темным и опустелым, из которого Безер натравливал городскую чернь на посланца Павана.

Нам не потребовалось у ворот звонить в большой колокол: едва только раздался крик Жана «Эй, там, у ворот! Открывайте господам!», как нас уже впустили. Мы еще не достигли конца подъема, как увидели какую–то фигуру, опередившую всех — и прислугу, и старого Жиля, и мадам Клод, высыпавших нам навстречу. Я увидел белый призрак, устремившийся к нам, увидел бледное лицо, казавшееся еще белее чем платье; лицо, на котором выделялись только глаза, полные томительного ожидания.

Я отошел в сторону с низким поклоном, держа шляпу в руке, и сказал просто — это был величайший эффект в моей жизни:

— Вот Паван!

И тут я увидел, как лицо ее озарилось счастьем.

Видам де Безер умер так же, как жил. Он все еще был губернатором в Кагоре, когда Генрих Великий осадил город 17 июня 1580 года. Захваченный врасплох, он был ранен во время штурма, но продолжал защищаться с отчаянной храбростью, и в течение пяти дней и пяти ночей он боролся с осаждающими, переходя из улицы в улицу, из дома в дом. Пока он был жив, судьба Великого Генриха, а с ним и всей Франции, колебалась на весах Провидения. Но он пал наконец, пронзенный ружейной пулей в голову, и умер вечером 22 июля. Тотчас после этого сдались защитники города.

Мари и я участвовали в этом деле на стороне короля Наваррского и, по поручению этого государя, поспешили отдать те последние почести телу Видама, которые он заслуживал, благодаря своему мужеству, и которыми мы могли выразить свое чувство благодарности к нему. Год спустя, останки его были перенесены из Кагора и погребены в церкви его собственного аббатства Безер, где находятся и по сию пору, под памятником, на котором вкратце описаны его жизнь и храбрость. Но подобный ему человек, имя которого живет в истории страны и его современников, не нуждается в памятнике.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Характер и поведение Видама де Безер, — как они представляются в этих мемуарах, находят себе параллель у де Ту, в его рассказе об одном из самых примечательных эпизодов Варфоломеевской резни.

«Среди нечеловеческих жестокостей, происходивших в городе, имел место один случай, достойный повествования; случай, который, до некоторой степени, может служить противовесом этих зверств.

Еще задолго до того, существовала смертельная вражда между двумя людьми, которую не могло примирить никакое посредничество их друзей и соседей, — вражда между лейтенантом гонората савойского маршала Виллара Везеном, славившимся среди дворян его провинции не только своей храбростью, но и отталкивавшей многих зверской натурой, и Ренье — молодым человеком, равным с ним по происхождению и отваге, но более кроткого нрава. Когда, посреди этого ужасного смятения бойни, видевший смерть на каждом шагу Ренье уже готовился к самому худшему, перед ним, в его жилище, явился Везен, в сопровождении двух спутников, вооруженных шпагами. В ожидании неминуемой смерти, Ренье встал на колени в последней молитве, но Везен грубо приказал ему встать и садиться на коня, уже ожидавшего на улице. Так он увлек за собою Ренье, не знавшего куда его везут, прочь из города, взяв с него честное слово, что дорогою он не попытается бежать. Вместе, нигде в пути не останавливаясь, они доехали до самой Гиены. Все это время Везен почти не разговаривал с Ренье, но заботился, чтобы у него были кров и пища. Таким образом они прибыли в Керси, в замок Ренье. Тут Везен обратился к нему, сказав:» Вы знаете, как давно я искал случая отомстить вам, и как легко я мог бы сделать это, воспользовавшись нынешними обстоятельствами. Но моя совесть не позволяет мне этого, а ваша храбрость требует, чтобы мы встретились при равных условиях. Берите свою жизнь, которой вы обязаны моему снисхождению «.

Интересующиеся этим могут найти и много других любопытных сведений в том же 2–о м томе записок де Ту.

Стенли Уаймэн. Красная кокарда

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. МАРКИЗ ДЕ СЕНТ–АЛЭ

Когда мы дошли до террасы, которую мой отец построил незадолго до своей смерти и которая, извиваясь под окнами замка, отделяет дом от нового луга, маркиз де Сент–Алэ окинул местность презрительным взглядом.

— Что же вы сделали с садом? — спросил он, скривив губы.

— Мой отец перенес его в другую сторону, — отвечал я.

— Туда, где его не видно…

— Да его не видно из–за кустов роз.

— Английская мода, — сказал он, вежливо пожимая плечами. — Вам больше нравится, чтобы у вас перед глазами была эта трава?

— Да.

— А эти посадки? Ведь они совсем закрывают вид на деревню…

— Да, пожалуй.

Маркиз громко рассмеялся.

— Я замечаю, что таков обычный образ действий тех, кто распинается за народ, за его свободу и братство. Они любят народ лишь издали. В Сент–Алэ я предпочитаю, чтобы мои крестьяне были всегда у меня на глазах и видели, в случае необходимости, позорный столб. Кстати, что вы сделали со своим, виконт? Он прежде стоял как раз против подъезда?

— Его сожгли, — отвечал я, чувствуя, что кровь ударила мне в голову.

— Это, вероятно, тоже сделал ваш отец? — переспросил он, глядя на меня с удивлением.

— Нет, нет, — упрямо твердил я, презирая самого себя за то, что стыжусь маркиза. — Это велел я. Мне кажется, что подобные вещи отжили свой век.

Маркиз был старше меня лет на пять. Но эти пять лет, проведенные им в Париже и Версале [21], давали ему значительное преимущество передо мной.

Помолчав немного, он переменил тему и заговорил о моем отце. В его словах было столько уважения и любви, что мое раздражение быстро улеглось.

— Когда я впервые убил птицу на охоте, мы были тогда с ним, — сказал Сент–Алэ с присущей ему с детства обворожительностью.

— Это было двенадцать лет тому назад.

— Совершенно верно. В те поры за мной бегал по пятам и считал меня великим человеком некий юноша с голыми ногами. Но я уже и тогда подозревал, что рано или поздно он станет разъяснять мне права человека. Ах, Боже мой! Я должен забрать от вас Лун, виконт, иначе вы сделаете из него такого же реформатора, как и вы сами. Впрочем, — прервал он самого себя с легкой улыбкой, — я приехал сюда не за этим. У меня есть к вам другое дело, в высшей степени для вас важное, виконт.

Я почувствовал, что опять краснею, хотя и по другой причине.

— Мадемуазель вернулась домой? — спросил я.

— Вчера. Завтра она едет с моей матерью в Кагор. Я надеюсь, что самым интересным впечатлением в этой поездке будет виконт де Со.

— Мадемуазель в добром здравии? — довольно неловко спросил я.

— Вполне, — вежливо отвечал маркиз. — Завтра вечером вы убедитесь в этом сами. Думаю, вы не откажетесь предоставить себя в ее распоряжение на недельку–другую?

Я поклонился. Услышать эту новость я рассчитывал еще на прошлой неделе, но не от маркиза, а от Луи, заменявшего мне брата.

— Отлично, в таком случае вы должны сказать это и самой Денизе! — воскликнул Сент–Алэ. — В ней вы найдете отличную собеседницу. Сначала, конечно, она будет застенчива, — продолжал он, надевая перчатки. — Сестры в монастыре, несомненно, боятся каждого мужчины как волка, но ведь женщины в конце концов всегда остаются женщинами, и через неделю все обойдется. Итак, смею надеяться видеть вас у себя завтра вечером.

— Я буду у вас непременно, маркиз.

— Почему вы зовете меня «маркиз», а не Виктор, как раньше? — спросил он, дотронувшись рукой до моего плеча. — Мы совсем скоро породнимся… А пока проводите–ка меня до ворот. Мне что–то еще надо было сказать вам… Но что именно?..

Оттого ли, что он действительно не мог вспомнить, или же потому, что считал неуместным заговорить об этом теперь, но он смолк и продолжил беседу, лишь пройдя половину аллеи.

— Слышали вы об этом протесте? — вдруг спросил он.

— Да, — неохотно отвечал я, смутно чувствуя тревогу.

— Вы, конечно, подпишите его?

Именно этот вопрос, видимо, вызвал заминку в нашей беседе. Настала моя очередь колебаться, но уже с ответом.

Протест, о котором маркиз говорил, предполагалось подать в собрание дворянства в Кагоре. Целью его было выразить неодобрение нашим представителям в Версале, которые согласились заседать с третьим сословием [22].

Я лично считал этот шаг непоправимой ошибкой, хотя он и был одобрен королем. Лица же, составившие упомянутый протест, не хотели бы никаких реформ и стояли за сохранение своих привилегий. И я медлил с ответом, не желая насиловать своих убеждений.

— Итак, как же? — спросил опять маркиз, видя, что я молчу.

— Думаю, что нет, — ответил я, вспыхнув.

— Вы не считаете возможным поддержать протест?

— Не считаю.

— А я–то думал, что вы это сделаете, — воскликнул он, громко смеясь. — Но ведь это пустяки, а нам необходимо действовать единодушно. Сейчас это только и нужно.

Я покачал головой. Мы дошли до ворот, где приезжавшие в замок оставляли своих лошадей. Слуга уже вел их к нам.

— Послушайте, — настойчиво продолжал Сент–Алэ, — неужели вы думаете, что из этих Генеральных штатов [23], которые его величество так неразумно разрешил собрать, могло выйти что–нибудь хорошее? Они собрались 4 мая, а теперь уже 17 июля, и до сего времени они не сделали ничего путного. Ровно ничего. Теперь их распустят, и всему будет положен конец.

— Для чего же в таком случае подавать протест? — тихо спросил я.

— Это я вам сейчас объясню, — снисходительно промолвил он, ударяя хлыстом по носкам своих башмаков. — Разве вы не слышали последней новости?

— Какой новости? — осторожно осведомился я.

— Король уволил Неккера [24].

— Первый раз слышу! — воскликнул я, пораженный.

— Да, да, банкир уволен, а через неделю будут распущены и Генеральные штаты, Национальное собрание [25] или как там им угодно называть это собрание. Чтобы укрепить короля в его мудром решении, мы должны показать ему свое сочувствие, должны действовать, должны протестовать.

— Уверены ли вы, однако, маркиз, — спросил я, разгоряченный этой новостью, — что народ отнесется к этому совершенно спокойно и будет терпеть свою участь? Никогда еще не было такой холодной зимы, никогда еще не было такого неурожая, как прошлый год. Кроме того, теперь их надежды ожили, умы возбуждены выборами…

— Не беспокойтесь, виконт, все обойдется благополучно, — сказал он со странной улыбкой. — Я знаю Париж и могу вас уверить, что там уже нет фронды [26], хотя Мирабо [27] и пытается играть роль Ретца [28]. Теперь этот мирный Париж не восстанет. Будут два–три голодных бунта, но с ними управятся две роты швейцарцев.

Поверьте, что с этой стороны опасности нет никакой.

Но эта новость возбудила во мне оппозиционный дух.

— Не знаю, — холодно произнес я. — Не думаю, что дело так просто, как оно вам представляется. Королю надо добыть денег, или ему грозит банкротство. А у народа нет средств дать эти деньги. Вот почему я не думаю, что все будет по–старому.

Маркиз быстро взглянул на меня неожиданно злыми глазами.

— Вы хотите сказать, виконт, что вы не желаете, чтобы все было по–старому?

— Я думам, что прежнее положение вещей невозможно, — резко сказал я. — Так долго продолжаться не может.

Минуты две он ничего не отвечал, и мы молча стояли напротив друг друга: я по одну сторону ворот, он по другую. Над нами простиралась холодная листва, а сзади тянулась пыльная дорога, раскаленная июльским солнцем. Лицо Сент–Алэ было красно и носило решительное выражение. Но вдруг это выражение переменилось: он рассмеялся тихим вежливым смехом и с легким пренебрежением пожал плечами.

— Не будем спорить, — промолвил он. — Надеюсь, что и вы подпишите протест. Подумайте об этом, виконт. Подумайте, ибо, — прибавил он, весело глядя на меня, — мы даже не знаем, что может зависеть от этого.

— Конечно, необходимо сначала обдумать это дело, — спокойно сказал я.

— Именно, хорошо подумать, прежде чем отказываться, — подхватил он, отвешивая мне поклон и на этот раз не улыбаясь.

Потом он повернулся к своей лошади и с помощью слуги сел в седло. Подобрав узду, он склонился ко мне.

— Конечно, — тихо сказал он, глядя на меня испытующим взглядом, — договор есть договор. Монтекки и Капулетти, как и ваш позорный столб, уже вышли из моды. Однако мы все должны идти или одной дорогой или разными. По крайней мере, я так думаю.

И, приятно кивнув головой, как будто он высказал какой–нибудь комплимент, а не угрозу, маркиз тронул лошадь, оставив меня в одиночестве.

Мысли неслись в моей голове вихрем, один план сталкивался с другим, пока я наконец не побрел обратно под тень деревьев.

Невозможно было ошибаться в значении слов маркиза: несмотря на всю свою вежливость, он в сущности предлагал мне выбирать между родством с его семьей, о чем так усердно хлопотал мой отец, и политическими взглядами, воспитанными во мне также моим отцом и укрепившимися после года пребывания в Англии.

После смерти отца я остался один в моем замке и жил, мечтая о Денизе де Сент–Алэ, которая должна была стать моей женой, и которой я со времени ее возвращения из монастыря еще не видел. В словах Сент–Алэ, очевидно, заключалась угроза с этой стороны. Внезапно мое раздражение показалось мне смешным. Мне было двадцать два года, ему — двадцать семь и он диктовал мне условия. Для него мы были деревенские увальни, а он явился к нам из Парижа и Версаля учить нас…

Уже через полчаса после того как мы расстались, у меня был готов план сопротивления. Остальную часть дня я провел, обдумывая тот путь, на который я хотел вступить. Я то перечитывал послание де Лианкура, в котором он развивал свой план реформ, то раздумывал насчет обмена мнений, которым удостоил меня Рошфуко [29] во время его последнего приезда в Лушон. Я был не одинок в своих раздумьях о новом курсе. Но управляющий маркиза Сент–Алэ Гаргуф, например, до которого в этот день, очевидно, тоже дошла весть о падении Неккера, и не подозревал, к чему это может привести. Наш кюре, аббат Бенедикт, ужинавший вчера со мной, также не видел ничего дальше своего носа.

Слышал эту новость, конечно, и сын содержателя гостиницы в Кагоре, но и он не мог подозревать, что скипетр скоро упадет на дорогу. В июле 1789 года, увы, еще никто не видел, что старая Франция, старый мир умирает.

Однако, были признаки, которые можно было видеть простым глазом. По дороге в Кагор я видел сам опустошения, произведенные лютой зимой: почерневшие каштановые деревья, побитые виноградники, вымерзшие рисовые поля, общую привычную бедность, грязные хижины, тусклые стекла, соленных женщин, собиравших какую–то траву. Но бросалось в глаза и многое другое, еще более страшное — толпы людей около мостов и на перекрестках, неизвестно чего ожидавшие. В их безмолвии чувствовалось скрытое недовольство, их потупленные глаза и впавшие щеки таили угрозу. Голод совсем измучил их. Выборы принесли с собою возбуждение.

Подъезжая к Кагору, я не встречал таких зловещих признаков, но только некоторое время. Они вновь явились в другой форме.

Опоясанный блестящей Лотой, защищенный валами и башнями, город производил впечатление гнезда под скалами. Бесподобный мост, изъеденный временем собор, огромный дворец — все это сильно действовало на зрителя, даже увиденное не в первый раз. Но в этот день не это бросалось в глаза. Когда я спустился к рыночной площади, там продавали хлеб под охраной солдат с примкнутыми штыками. Жадные взгляды толпы, заполнившей всю площадь, полуголые фигуры, сморщенные лица, глухой ропот — все это так захватило меня, что я почти не замечал ничего другого.

Поражало то равнодушие, с которым относились к происходящему те, кого привело на площадь любопытство, дело, или привычка. Гостиницы были переполнены дворянством, съехавшимся на местное дворянское собрание. Они выглядывали из окон и вели спокойные разговоры, словно у себя в замках. Перед собором прохаживалась группа мужчин и женщин, равнодушно посматривая на толпу. Мне случалось слышать, что у нас во Франции образовались два мира, столь же далекие друг от друга, как ад и рай.

Все, что я видел в этот вечер, подтверждало верность этого замечания.

В маленьком сквере находилась лавочка, где продавались газеты и брошюры. Она была набита людьми. Все другие лавки из опасения погрома были закрыты. В последних рядах толпы я заметил управляющего маркиза Сент–Алэ–Гаргуфа. Он о чем–то беседовал с крестьянами. Проходя мимо, я слышал, как он сказал им:

— Ну что, накормило вас ваше Национальное собрание?

— Пока еще нет, — резко отвечал один из крестьян. — Но я слышал, что через несколько дней все будут сыты.

— Не они вас накормят. Для чего им кормить вас? — грубо заметил управляющий.

— Пожалуй, что и так… Говорят…

В это время Гаргуф заметил меня. Он поклонился и замолк. Через минуту я увидел в середине громко беседовавшей группы моего кузнеца Бютона. Сообразив, что он замечен, Бютон угрюмо взглянул на меня и так же угрюмо поплелся домой.

Бывая в городе, я всегда останавливался в гостинице «Трех королей». Содержатель ее, Дюри, подает ужин для дворянства в восемь часов.

У Сент–Алэ в Кагоре был собственный дом, где у него, как предупреждал меня маркиз, в этот вечер собралось несколько гостей. Я нарочно опоздал, чтобы избежать частных разговоров с маркизом. Комнаты были уже ярко освещены, на лестнице стояли лакеи, из окон доносились звуки музыки. Мадам де Сент–Алэ считалась гостеприимной хозяйкой. Она обыкновенно устраивала так, что ее гости разбивались на живописные, оживленные группы; модные в то время кружева, брильянты, напудренные парики, красные каблуки — все это придавало ее салону очень элегантный вид.

Едва войдя в гостиную, я понял, что передо мной политическое собрание. Здесь были все, кто потом должен был заседать в дворянском собрании. И, однако, пробираясь между гостями, я почти не слышал серьезного разговора: все спорили о достоинствах итальянской и французской оперы, о Гитри и Бьянки и т. п. Казалось, что хозяйка дома, собрав у себя в салоне все, что было лучшего в провинции, думала об одних развлечениях. В известной степени она достигла желаемого. Трудно было не попасть под обаяние этой атмосферы духов и музыки, болтовни и быстрых взглядов.

В дверях я встретился со старинным другом моего отца — Гонто, разговаривавшим с двумя Гаринкурами.

Он улыбнулся мне и рукой сделал знак идти дальше.

— В самую крайнюю комнату. Глядя на вас, я хотел бы опять помолодеть.

Я постарался быстро проскочить мимо него. Затем мне пришлось столкнуться с тремя дамами, задержавшими меня такими же бессодержательными разговорами. Наконец навстречу попался Луи: он схватил мою руку, и мы некоторое время простояли вместе. В его глазах была тревога. Он спросил, не видал ли я Виктора.

— Я видел его вчера, — отвечал я, отлично понимая, зачем он спрашивает об этом.

— А Денизу?

— Пока нет. Я еще не имел удовольствия ее видеть.

— В таком случае, идем. Моя мать рассчитывала, что вы придете пораньше. Что вы думаете насчет Виктора?

— Он уехал в Париж Виктором, а вернулся сюда важной персоной, — смеясь, отвечал я.

Луи слабо улыбнулся и с видом страдания поднял брови.

— Боюсь, что это правда. Он как будто не совсем доволен вами. Но разве мы обязаны исполнять все его желания? Идем же, однако. Мать и Дениза в самой дальней комнате.

С этими словами он повел меня вперед. Сначала надо было пройти через карточную комнату. Но у дверей последней комнаты столпилось столько народа, что войти туда удалось не сразу.

Посередине этой небольшой комнаты стояла сама маркиза, разговаривавшая с аббатом Менилем; тут же находились две–три дамы и Дениза де Сент–Алэ.

Она сидела на кушетке возле одной из дам. Мой взгляд, естественно, устремился на нее. Одета она была во все белое, и я невольно был поражен ее детским видом. Высокий напудренный парик и жесткое, вышитое золотом, платье придавали ей некоторую величавость, но все же она была слишком миниатюрна, и я почувствовал даже легкое разочарование. Увидев меня, сидевшая около нее дама что–то сказала ей, и девочка вдруг вспыхнула, как кумач. Наши взоры встретились… Слава Богу, глаза у нее такие же, как у Луи! Она быстро потупила взор и еще мучительней покраснела.

Я подошел к маркизе поздороваться и поцеловал ее руку, которую она, не прерывая разговора, мне протянула.

— Однако такая власть, — продолжал аббат, пользовавшийся репутацией философа, — безо всяких ограничений! Если употребить ее во зло…

— Король слишком добр для этого, — улыбаясь, отвечала маркиза.

— Когда около него хорошие советники, конечно. А дефицит?

Маркиза пожала плечами:

— Его величество должен получить деньги.

— Но откуда? — спросил аббат, в свою очередь пожимая плечами.

— Король был слишком добр с самого начала, — продолжала маркиза с оттенком суровости. — Он должен был заставить их внести указ о налогах в реестр. Впрочем, парламент ведь всегда уступал. И теперь то же будет.

— Парламент — да, — отвечал аббат со снисходительной улыбкой, — Но нынче речь идет не о парламенте, а о Генеральных штатах.

— Генеральные штаты распускаются, а король остается.

— Могут возникнуть беспорядки…

— Этого не будет, — с тем же самоуверенным видом ответила маркиза. — Его величество предупредит их.

И, сказав еще два–три слова с аббатом, она повернулась ко мне.

— А, ветрогон! — произнесла она, ударяя меня веером по плечу и бросив на меня взгляд, в котором смешивались любезность и некоторая строгость. — Судя по тому, что мне передавал вчера Виктор, я даже не была уверена, что вы явитесь сюда сегодня. Вы уверены, что это вы сами?

— Мне свидетельствует об этом сердце, — отвечай я, прикладывая руку к груди.

— В таком случае приведите его в должный порядок, сударь. И, повернувшись, она церемонно подвела меня к дочери.

— Дениза, это виконт де Со, сын моего старого друга. Виконт, это моя дочь. Может быть, вы постараетесь занять ее, пока я продолжу наш разговор с аббатом…

Бедная девочка, очевидно, жестоко страдала весь вечер в ожидании этого момента. Она сконфуженно присела в реверансе; я стоял перед ней, держа в руках шляпу. Стараясь поймать сходство между ней и тем смуглым тринадцатилетним ребенком, каким я ее помнил, я вдруг неизвестно почему оробел сам.

— Вы изволили вернуться домой на прошлой неделе, мадемуазель? — спросил я наконец.

— Да, монсеньер, — шепотом отвечала она, не поднимая глаз.

— Для вас здесь все, должно быть, так ново.

— Да, монсеньер.

— Сестры в монастыре были, конечно, добры к вам? — снова начал я после некоторого молчания.

— Да, монсеньер.

— А вам не жалко было расставаться с ними?

— Нет, монсеньер.

Почувствовав, вероятно, банальность своих ответов, Дениза вдруг быстро взглянула на меня. Я заметил, что она готова расплакаться. Это привело меня в ужас.

— Мадемуазель, — торопливо сказал я, — не бойтесь меня. Что бы ни случилось, вам не надо бояться меня. Прошу вас, смотрите на меня, как на друга, как на друга вашего брата. Луи мой…

Не успел я докончить фразы, как вдруг послышался какой–то треск, что–то ударило меня в спину. Пошатнувшись, я почти упал девушке на руки. Кругом звенели стекла, кричали перепуганные дамы. Минуты две я не мог сообразить, что такое произошло, и очнулся лишь когда Дениза в ужасе схватила меня за руку. Обернувшись назад, я увидел, что окно сзади меня было выбито большим камнем, лежавшим тут же на полу. Он–то и ударил меня в спину.

II. ИСПЫТАНИЕ

Комната быстро наполнилась перепуганными лицами, и не успел я прийти в себя, как вокруг образовалась уже целая толпа, засыпавшая меня вопросами «что случилось?». Впереди всех был Сент–Алэ. Все говорили разом; дамы, стоявшие сзади и не видевшие меня, кричали, и мне было очень трудно рассказать все происшедшее. Впрочем, разбитое стекло и лежавший на полу камень говорили сами за себя.

В одну минуту зрелище погрома раздуло в целую бурю страсти, тлевшие под пеплом мнимого спокойствия.

— Долой каналий! — раздалось несколько голосов.

— Обнажайте шпаги, messieurs, — кричал кто–то сзади.

Несколько гостей, предводительствуемые Сент–Алэ, который горел желанием отомстить за нанесенное его дому оскорбление, бросились, толкая друг друга, к дверям. Гонто и два–три человека постарше пытались удержать их, но все их доводы были тщетны. Через минуту комната была почти пуста. Мужчины выбежали на улицу с обнаженными шпагами. Явилось с дюжину услужливых лакеев с факелами. Вся улица наполнилась двигающимися тенями и огнями.

Негодяи, бросившие камень в окно, конечно, убежали заблаговременно, и гости скоро стали возвращаться обратно: одни — сконфуженные вспышкой овладевшего ими гнева, другие — со смехом, третьи — с тайным сожалением о своих выпачканных башмаках. Многие, отличавшиеся более страстным темпераментом, продолжали еще кричать об оскорблении и угрожали мщением. В другое время все происшествие показалось бы пустяком, но теперь, когда нервы у всех были в высшей степени натянуты, оно получило крайне неприятный и угрожающий оттенок.

Пока гости отыскивали на улице виновников этого происшествия, в разбитое окно образовалась тяга. От движения ветра занавесь приблизилась к подсвечникам и разом вспыхнула. Ее удалось, однако, быстро сорвать. Тем не менее запах гари распространился по всем комнатам. Испуганные лица женщин, разбитое окно, запах гари — все это производило такое впечатление, как будто комната подверглась настоящему разгрому.

Меня не удивило, что Сент–Алэ, вернувшись с улицы, помрачнел еще больше.

— Где моя сестра? — спросил он резко, почти грубо.

— Она здесь, — отвечала маркиза.

Дениза давно уже подбежала к ней и крепко держалась за нее.

— Ее не ушибло?

— К счастью, нет, — отвечала маркиза, лаская девушку. — Жаловаться может только виконт де Со.

— Спасите меня от друзей, не так ли, монсеньер, — сказал Сент–Алэ с нехорошей усмешкой.

Это меня взбесило. Смысл, который он придавал этим словам, был ясен.

— Если вы предполагаете, — резко сказал я, — что я знал о таких выходках…

— Что вы что–нибудь знали? Конечно, нет, — с беззаботным видом возразил он. — Мы еще до этого не дошли. Невозможно предположить, чтобы кто–либо из присутствующих сделался сообщником этих негодяев. Однако это может дать нам хороший урок, господа, — продолжал он, обращаясь к окружавшим его гостям. — И этот урок говорит, что нам должно крепко держать свое, иначе мы все пропадем.

Гул одобрения прошел по комнате.

— Надо защитить наши привилегии.

Человек двадцать заявили о том, что они вполне с этим согласны.

— Выставить наше знамя! — продолжал оратор, поднимая руку. — Теперь или никогда!

— Теперь, теперь!

Кричали уже не одни мужчины, но и женщины. Вся комната с энтузиазмом вторила ему. Глаза мужчин блестели, слышалось их тяжелое дыхание, щеки загорелись румянцем. Здесь даже самый слабый приобретал влияние и кричал так же громко, как и другие.

Я никогда потом не мог дать себе полного отчета в том, что произошло, никогда не мог уяснить себе, было ли все это подготовлено заранее, или же вдруг родилось само собой, из охватившего всех энтузиазма.

Пока от раздававшихся криков звенели стекла, и все внимание было сосредоточено на маркизе де Сент–Алэ, он выступил вперед и театральным жестом обнажил шпагу.

— Господа! — воскликнул он. — Мы все одного образа мыслей, здесь у всех одни и те же слова. Так пусть у нас будет и единый образ действий. В то время, как весь мир сражается для того, чтобы завладеть чем–нибудь, мы одни думаем только о защите. Соединимся, пока не поздно, и докажем, что мы еще в состоянии бороться. Мы знаем о клятве в Jeu de paume 20 июня [30].

Давайте поклянемся 22 июля. Мы не будем поднимать рук, как эти говоруны, которые чего только не обещают. Мы поднимем наши шпаги. Как дворяне, дадим клятву стоять за права и привилегии нашего сословия.

В ответ поднялся такой крик, что заколыхалось пламя. Его было слышно и на улице и, вероятно, даже на рынке, находившемся довольно далеко. Многие выхватили шпаги и размахивали ими над головами. Дамы махали платками и веерами.

— В большую залу! В большую залу! — раздались голоса.

Повинуясь этому приказу, все бросились, толкаясь и теснясь, в соседнюю комнату.

Между этими людьми были, конечно, такие, кто не разделял общего энтузиазма. Многие только делали вид, что они увлечены, но не было никого, кто пошел туда так неохотно, с таким тяжелым сердцем, как я. Ясно сознавая дилемму, встававшую передо мной, но разгоряченный и раздраженный, я не мог найти выхода из нее.

Если бы я мог незаметно выскользнуть из комнаты, я сделал бы это без малейшего колебания. Но лестница была, как нарочно, на противоположном конце залы, и от нее меня отделяла густая толпа. Кроме того, я чувствовал, что Сент–Алэ не спускает с меня глаз: в нем заговорила кровь, и он, видимо, решил не дать мне ускользнуть.

Не теряя надежды, я продолжал стоять у двери в залу. Вдруг маркиз обернулся лицом прямо ко мне. Около него образовался круг. Наиболее неугомонная молодежь продолжала кричать: «Да здравствует дворянство!». Сзади образовался второй круг из присутствовавших дам.

— Господа! — закричал маркиз. — Обнажите ваши шпаги!

В мгновение ока приказание было исполнено, и блеск шпаг отразился в зеркалах. Сент–Алэ медленно обвел всех глазами и устремил взор на меня.

— Виконт де Со, — вежливо промолвил он, — мы ждем вас.

Все разом обернулись ко мне. Я хотел что–то сказать, но только махнул рукой, чтобы Виктор оставил меня в покое. Я надеялся, что во избежание скандала он пойдет на это.

Но меньше всего он думал об осторожности.

— Не угодно ли вам последовать нашему примеру? — мягко — продолжал он.

Уклоняться было уж невозможно. Сотни глаз, любопытных и нетерпеливых, устремились на меня. Лицо мое пылало.

В комнате вдруг водворилось молчание.

— Я не могу этого сделать, — промолвил я наконец.

— Почему же, позвольте спросить? — с прежней мягкостью обратился ко мне Сент–Алэ.

— Потому, что я не вполне разделяю ваши взгляды. Мой образ мыслей вам известен, маркиз, и я твердо держусь его. Я не могу дать клятвы.

Движением руки он остановил с полдюжины дворянчиков, готовых закричать на меня.

— Тише, господа! — сказал он. — Тут не место угрозам. Виконт де Со — мой гость, и я отношусь к нему с уважением, хотя не могу сказать того же про его убеждения. Полагаю, надо избрать другой способ. Я не решаюсь входить с ним в споры сам.

Но, если вы позволите, — обратился он к матери, — чтобы Дениза сыграла на этот раз роль сержанта, набирающего рекрутов, то, может быть, ей удастся предупредить разрыв.

Это предложение вызвало громкое одобрение. Кто–то захлопал в ладоши, женщины замахали веерами. Маркиза продолжала стоять, улыбаясь, как сфинкс, и молчала. Потом она повернулась к дочери, которая, услышав свое имя, старалась съежиться так, чтобы ее не было и заметно.

— Подойди сюда, Дениза, — сказала маркиза. — Попроси виконта де Со оказать честь сделаться твоим рекрутом.

Девушка тихо вышла вперед. Видно было, как она вся дрожала. Никогда не забуду этого момента, когда стыд и упрямство попеременно овладевали моей душой по мере ее приближения ко мне. Быстрая, как молния, мысль подсказала мне, в какую ловушку я попал. Но мучительнее всего был момент, когда бедная девушка, с трудом преодолевая свою застенчивость, остановилась передо мной и прошептала несколько слов, которые едва можно было понять.

Ответить ей отказом, по понятию всех этих господ, было невозможно. Это было бы такой же грубостью, как и ударить ее. Я чувствовал это всеми фибрами души. И в то же время я осознавал, что согласиться на ее просьбу значит признать себя одураченным, признать себя жертвой ловкой западни, показать себя трусом. Одно мгновение я колебался между гневом и жалостью. Затем, взглянув на все эти лица, глядевшие на меня вопросительно и злобно, я тихо сказал:

— Мадемуазель, я не могу.

— Монсеньер!

Это крикнула сама маркиза, и голос ее резко и пронзительно раздался в комнате. Его звуки сразу рассеяли туман, в котором работал мой мозг. Я окончательно стал самим собой. И, повернувшись к неб, поклонился.

— Не могу, маркиза, — отвечал я твердо, не испытывая более никаких сомнений. — Мой образ мыслей известен вам тоже, и я не могу лгать даже ради мадемуазель.

Едва я успел промолвить последнее слово, как чья–то перчатка, брошенная невидимой рукой, ударяла меня в грудь. Все, находившиеся в комнате, казалось, вдруг помешались. Крики: «Негодяй! Вон предателя!» — так и носились в воздухе. Шпаги замелькали перед моими глазами, десятка два вызовов обрушилось на мою голову. Тогда я еще не знал, как безжалостна возбужденная толпа. Изумленный и оглушенный всем этим шумом, еще более усиливавшимся криками дам, я невольно отступил вглубь комнаты.

Маркиз де Сент–Алэ, соскочив с кресла и отклоняя рукой устремленные на меня шпаги, бросился прямо ко мне.

— Господа, слушайте! — закричал он, заглушая гул толпы. — Это мой гость. Он более не принадлежит к нашему кругу, но он должен уйти отсюда цел и невредим.

— Дайте дорогу виконту де Со!

Все неохотно повиновались ему и, отхлынув в обе стороны, образовали широкий проход до двери. Маркиз повернулся вновь ко мне и отвесил самый, что ни есть церемонный поклон.

— Прошу вас следовать сюда, господин виконт, — сказал он. — Маркиза более не задержит вас.

С пылающим лицом я последовал за ним по узкой блестящей полоске, отражавшей на паркете свет канделябров, между двумя рядами насмешливых лиц. Никто не вступился за меня, и я прошел до двери среди мертвой тишины. Здесь маркиз остановился, мы раскланялись друг с другом, и я вышел из комнаты.

Пока я пересекал вестибюль, любопытная толпа лакеев, наполнявших его, смотрела на меня во все глаза. Но я не замечал ни их дерзости, ни даже самого их присутствия, а лишь двигался, как человек оглушенный, потерявший способность мыслить. Так длилось до тех пор, пока я не вышел из дома. Холодный воздух привел меня в чувство, и первой дала о себе знать злость. Я вошел в дом Сент–Алэ, обладая многим, а вышел из него, лишенный всего — друзей, репутации, невесты. Я вошел сюда, полагаясь на старинную дружбу наших семей, маркиз же своей хитростью лишил меня всего.

Сначала мне пришла в голову мысль, что я сглупил, что я должен был уступить. Встав на выбранный мною путь, я не мог предвидеть всего, что меня ожидало, не мог быть уверенным, что старая Франция действительно отходит в вечность. Мне приходилось считаться с понятиями того круга, к которому я принадлежал. Шагая по дороге, я раздумывал, как мне поступить завтра — бежать отсюда или принять вызов. Ибо завтра…

Народное собрание — неожиданно пришло мне в голову. Эти слова сразу дали новый поворот моим мыслям. Вот где я могу отомстить!

Ночь я провел в лихорадке. Раздражение подстрекало честолюбие, усиливало злость против касты и любовь к народу. Перед моими глазами проходили все признаки нищеты и страдания, виденные еще вчера. Рассвет застал меня шагающим по комнате из угла в угол. Когда старый Андрэ, служивший еще моему отцу, вошел в комнату с письмом, он увидел, что я не раздевался.

Несомненно, до него уже дошли слухи о том, что вчера случилось. Не обращая внимания на его мрачный вид, я распечатал письмо. Подписи под ним не было, но я узнал почерк Луи.

«Уезжайте домой и не показывайтесь на собрании. Они хотят вызвать вас на поединок один за другим. Уезжайте из Кагора немедленно, иначе вы будете убиты.»

Вот и все. Я горько улыбнулся при виде слабости человека, который только и мог, что предупредить друга.

— Кто принес письмо? — спросил я Андрэ.

— Какой–то слуга, сударь.

— Чей?

В ответ он пробормотал, что он этого не знает. Я особенно его не расспрашивал. Андрэ помог мне переодеться и, когда я выходил из комнаты, вдруг спросил меня, в котором часу подавать лошадей.

— Для чего? — сказал я, пристально взглянув на него.

— Для отъезда, сударь.

— Но я не намерен уезжать сегодня, — произнес я тоном холодного неудовольствия. — О чем ты говоришь? Мы поедем обратно завтра вечером.

— Слушаю, сударь, — пробормотал он, продолжая возиться с моим платьем. — Но хорошо было бы уехать днем.

— Ты прочел это письмо? — с гневом закричал я. — Кто тебе сказал…

— Об этом знает весь город, — отвечал он, пожимая плечами. — Везде только и кричат: «Андрэ, убирайтесь поскорее с вашим барином!.. Андрэ, на твоего господина скоро наденут намордник!» Жиль подрался с одним из лакеев Гаринкура за то, что тот назвал вас глупцом. Ему разбили лицо. Что касается меня, то я уж устарел для драки. Стар я и для другого, — продолжал он с усмешкой.

— Для чего это другого?

— Для того, чтобы опять хоронить своего господина.

Помолчав с минуту, я спросил его:

— Неужели ты думаешь, что меня убьют?

— Так говорят все в городе.

— Послушай, Андрэ, ты ведь служил еще моему отцу. Неужто ты хочешь, чтобы я бежал отсюда?

Он в отчаянии всплеснул руками:

— Боже мой, я и сам не знаю, чего я хочу. Эти канальи погубят нас. Бог создал их только для того, чтобы они работали и ковыряли землю, иначе мы пропадем. И если вы за них заступаетесь…

— Молчи, — строго сказал я. — Ты ничего не понимаешь в этом. Ступай вниз и в другой раз будь осмотрительней. Ты рассуждаешь о канальях, а ты сам кто такой?

— Я, сударь? — воскликнул он в изумлении.

— Да, ты.

С минуту он смотрел на меня в полном остолбенении. Потом грустно покачал головой и вышел из комнаты. Несомненно, он был убежден, что я сошел с ума.

Он ушел, а я не двигался с места. Покажись я сейчас на улице, я тотчас же получил бы вызов и принужден был бы драться.

Поэтому я выжидал, когда начнется собрание; ждал в мрачной комнате наверху, терзаемый чувством одиночества. Не могу сказать, что я не ощущал искушения прибегнуть к способу, указанному Андрэ, но упорство, доставшееся мне от отца, удерживало меня на том пути, на который я встал. В четверть одиннадцатого, когда по моему расчету члены собрания уже явились на совещание, я сошел вниз. Щеки мои горели, глаза смотрели серьезно и строго. У двери стояли Андрэ и Жиль. Я приказал им следовать за мной к собору, где в доме дворянства назначено было собрание.

Впоследствии мне говорили, что если бы я был внимательнее, то я без труда заметил бы необычайное оживление на улицах. Густая толпа стояла на площади и прилегающих тротуарах. Лавки били закрыты, все дела прекращены, в переулках слышался сдержанный говор. Но я был так углублен в самого себя, что опомнился только тогда, когда, пересекая площадь, услышал, как один из стоявших там крикнул: «Да благословит вас Бог!», а другой: «Да здравствует Со!». Несколько встречных почтительно сняли передо мной шапки. Все это я заметил, но чисто механически. Через минуту я уже был на узкой улочке, ведущей от собора к дому дворянства. Она была вся заполнена лакеями, которые с трудом давали мне дорогу, посматривая на меня с любопытством и удивлением.

Проложив себе путь сквозь эту толпу, я вошел в вестибюль дома. Переход от солнечного света к тени, от оживления на улицах к безмолвию этой комнаты со сводами, поразил меня как–то особенно сильно. В тишине и сером полумраке помещения впервые предстала передо мной во всей ясности значительность шага, который я собирался сделать; и я повернул бы назад, если бы упрямство вновь не овладело моей душой. Шаги по каменным плитам уже гулко отдавались в царившей здесь тишине и отступать было поздно. Я слышал уже голоса за закрытыми дверями соседней комнаты. Сжав губы и решившись быть мужчиной, что бы меня не ожидало, я направился к этим дверям.

Я уже взялся за ручку двери, как вдруг с каменной скамейки, стоявшей У окна, кто–то быстро поднялся и остановил меня. То был Луи де Сент–Алэ. Он встал между мною и порогом.

— Остановитесь, ради Бога, — тихо и взволнованно произнес он. — Что вы можете сделать один против двухсот? Вернитесь назад… а я…

— А вы, — отвечал я с презрением, но так же тихо. Швейцар смотрел на нас с удивлением. — А вы… а вы поступите так же, как вчера.

— Не вспоминайте об этом! — серьезно сказал он и кровь прилила к его лицу. — Уходите, Со! Уходите и…

— И исчезайте?

— Да, исчезайте. Если вы это сделаете…

— Если я исчезну? — с яростью повторил я.

— Тогда все обойдется.

— Благодарю вас покорно, — медленно промолвил я, дрожа от злобы. — А сколько вам заплатят, граф, за то, что вы избавили собрание от меня?

Луи бросил на меня изумленный взгляд.

— Адриан!

Но я был беспощаден.

— Я вам больше не Адриан, граф. Я Адриан только для моих друзей.

— Стало быть, я уже не ваш друг?

Я презрительно поднял брови.

— После вчерашнего вечера? Неужели вы думаете, что вы вели себя как подобает другу? Я пришел в ваш дом как гость, а вы устроили для меня ловушку, сделали меня предметом ненависти и насмешек…

— Разве я это устроил? — воскликнул он.

— Может быть, и не вы, но вы стояли там же и видели, что происходит, не сказав ни одного слова в мою защиту.

Он остановил меня жестом, полным достоинства.

— Вы забываете одно, виконт, — гордо промолвил он.

— Скажите: что?

— Что мадемуазель де Сент–Алэ — моя сестра.

— А!

— Кто бы ни был виноват в том, что произошло вчера, вы обошлись с нею без должного почтения, и это перед двумя сотнями гостей.

— Я обошелся с нею без должного почтения? — возразил я в новом припадке ярости.

Незаметно для самих себя, мы отодвинулись от двери и взглянули друг другу в глаза.

— А кто в этом виноват, сударь? Вы насильно заставили меня выбирать между оскорблением ее и отказом от моих убеждений, в которых я воспитан.

— Убеждения! — резко сказал он. — Что такое убеждения? Я не философ, в Англии не был и не могу понять, как человек…

— Отказывается от чего–нибудь ради своих убеждений? — подхватил я. — Вам этого не понять, граф. Человек, который не стоит за своих друзей, не может постоять и за свои убеждения. Для того и другого нужно, чтобы он не был трусом.

Луи вдруг побледнел и странно взглянул на меня.

— Молчите! — невольно вскрикнул он.

По его лицу прошла судорога, словно он почувствовал мучительную боль.

Но я уже овладел собой.

— Да, трусом, — спокойно повторил я. — Вы понимаете, граф, что я хочу сказать. Или вы хотите, чтобы я вошел и повторил это перед всем собранием?

— В этом нет надобности, — промолвил он, сильно покраснев.

— Позвольте надеяться, что после собрания мы еще встретимся с вами.

Он молча поклонился. В его молчании и взгляде, брошенном на меня, было что–то обезоруживающее. Мне вдруг стало холодно. Но было уже поздно. Я ответил ему церемонным поклоном и опять решительно направился к дверям.

Но открыть их не удалось и на этот раз.

Едва я потянул ручку, чья–то рука оттолкнула меня назад с такой силой, что ручка двери отлетела и с шумом упала на пол. К удивлению моему, то был опять Луи.

Лицо его выдавало сильное возбуждение. Он крепко держал меня за плечо.

— Вы назвали меня трусом, виконт, и я не хочу откладывать этого дела ни на минуту, — сквозь зубы проговорил он. — Не угодно ли вам драться со мной? Здесь сзади дома есть сад…

Я был холоден, как лед.

— Может быть, это подействует на вас. Если вы дворянин, вы должны драться со мной, — заметил Луи. — В саду через десять минут…

— Через десять минут собрание кончится…

— Я не задержу вас так долго, — серьезно сказал он. — Идемте, сударь. Или я должен опять нанести вам удар?

— Я следую за вами, — медленно отвечал я.

III. В СОБРАНИИ

Удар и нанесенное мне оскорбление заставили меня на минуту забыть раскаяние. Но как бы ни подозревал я Луи, как бы ни сердился на то, что он стал орудием в чужих руках, все же ни один друг не удержал бы меня от появления в зале собрания таким способом. Я чувствовал, что плачу ему самой черной неблагодарностью, и раскаяние вновь охватило меня. Когда швейцар отворил было передо мной дверь на улицу, я, к величайшему изумлению Луи, повернулся и бросился назад. Не успел он вскрикнуть, как я был уже около двери в залу собрания, а через секунду переступил ее порог.

Как теперь я вижу, с каким изумлением обратились ко мне лица всех присутствовавших. Среди шума голосов и смеха я направился к своему месту и опустился на него в каком–то оцепенении, почти забыв, зачем я сюда явился.

На скамейках, где были устроены места, сидело по трое. Мое место было между одним из Гаринкуров и д'Ольнуа. Не прошло и пяти секунд, как Гаринкур встал и, обмахиваясь шляпой, направился к выходу. Вскоре д'Ольнуа последовал его примеру.

Я не сумел скрыть своего смущения. Насмешливые взгляды выводили меня из себя. Председатель наконец закончил что–то читать своим монотонным голосом. Началась перекличка.

— Граф де Конталь? — выкрикивал председатель.

— Согласен.

— Виконт де Мариньяк?

— Согласен.

Вдруг, словно эхо в пустом пространстве, прозвучало мое имя:

— Виконт де Со?

Я встал и заговорил. Голос мой сделался хриплым, словно это был голос другого человека.

— Я не согласен с решением.

Я ожидал, что произойдет взрыв ярости. Но этого не последовало. Напротив, раздался взрыв смеха, в котором ясно слышался голос де Сент–Алэ.

— Господа! — закричал я на весь зал. — Я не согласен с этим решением потому, что оно бессмысленно. Прошло время, когда оно могло бы оказать какое–нибудь действие. Вы ссылаетесь на ваши привилегии. Их время тоже прошло. Вы протестуете против единения ваших представителей с народом, но ведь они уже заседали в Версале вместе. Дело сделано. Вы дали голодной собаке кость. Неужели вы думаете, что можно отнять ее? У Франции нет денег, она накануне банкротства. Неужели вы думаете обогатить ее, поддерживая свои привилегии? Эти привилегии были даны когда–то нашим предкам, потому что они были оплотом Франции. Они на свои средства собирали людей, вооружали их и вели на бой. А теперь сражается народ, деньги дает народ, все делает народ.

Здесь я перевел дух, опять ожидая взрыва общего гнева. Но этого не случилось. Зато с площади, куда доносилось каждое мое слово, послышался гром аплодисментов. Я был ошеломлен и смолк вовсе.

Еще большее действие произвели эти аплодисменты на моих противников: все смотрели друг на друга, как бы не веря своим ушам. Потом всей залой овладел молчаливый гнев.

— Что это такое? — воскликнул наконец де Сент–Алэ, вскакивая. — Неужели король так унизил нас, что приказал сидеть нам на одной скамье с третьим сословием? Неужели тут заговор между представителями нашего круга и этой сволочью?..

— Берегитесь, окна открыты, — прервал его председатель, человек малодушный, к тому же вышедший из чиновничьей семьи.

— Что ж из того? — продолжал Сент–Алэ, обводя глазами все собрание. — Пусть народ выслушает обе стороны, а не только тех, кто, напевая ему о его правах, думает сыграть роль кромвелей и ретцев.

Добрая половина собравшихся поднялась с мест.

— Если вы намекаете на меня, маркиз, — закричал я горячо.

Сент–Алэ презрительно рассмеялся.

— С вашей подачи, виконт, — бросил он мне.

— В таком случае я возвращаю эти слова вам обратно. Вы назвали меня Ретцем, Кромвелем…

— Роль Ретца я оставляю себе, — спокойно перебил он меня.

— Такой же изменник! — выкрикнул я среди общего смеха, чувствуя, как кровь бросилась мне в голову. — Но изменник и тот, кто теперь толкает короля на беду.

— А не тот ли, кто является сюда в сопровождении толпы? — спросил Сент–Алэ с жаром. — Не тот ли, кто хочет угрозами навязать свою волю собранию?

— Неправда, — обрезал я его. — Возвращаю вам это обвинение. Я лишь не согласен с решением и протестую против него.

Терпение собрания истощилось.

— Вон его! Вон! — послышались дикие крики.

Несколько стариков оставались еще в креслах, остальные повскакивали со своих мест. Одни бросились запирать окна, другие кинулись к дверям, как бы намереваясь их защитить. Напрасно председатель старался водворить молчание. Наконец Сент–Алэ поднял руку, и шум несколько стих.

— Собрание дворян из Керси, — закричал председатель, воспользовавшись временным затишьем, — высказалось в пользу этого наказа, протестовал один только виконт де Со. Наказ будет передан депутатам. Вопрос исчерпан.

Словно по мановению волшебного жезла зала приняла свой обычный вид. Вскочившие с места опять сели, стоявшие у дверей вернулись на свои места. Все пришло в порядок.

Мне хотелось уйти отсюда скорее, но насмешливые взгляды со всех сторон не давали мне двинуться с места. Не могу сказать, долго ли я выдерживал эту пытку замаскированных насмешек и язвительной учтивости. Только появление передо мной швейцара с запиской привело меня в себя. Я неуклюже развернул ее под перекрестным огнем враждебных взглядов и увидал, что она была от Луи.

«Если у вас есть хоть какая–нибудь честь, то вы без промедления должны встретиться со мной в саду позади дома. Если вы отложите эту встречу даже на десять минут, то я публично назову вас трусом.»

Пока швейцар ждал ответа, я прочитал записку дважды и едва сдерживал слезы. Луи не удалось обмануть меня. Эта записка, столь на него не похожая, эта отчаянная попытка удалить меня из зала — все выдавало его добрые намерения. Я мог опять поднять голову: около меня был друг.

Между тем швейцар все еще ждал ответа. Взяв клочок бумаги, я написал: «Адриан не будет драться с Луи». Сложив бумажку, я передал ее швейцару.

Посидев немного, я встал и спокойно двинулся к выходу. Навстречу мне сейчас же двинулось человек десять с очевидным намерением не дать мне уйти. Поднялось такое волнение, что председатель даже перестал читать, желая посмотреть, чем все это кончится. Я уже приближался к порогу, и через секунду мы должны были столкнуться, как вдруг на улице раздался такой рев голосов, что мы невольно остановились.

Остальные бросились к окнам.

И опять прозвучал глухой раскатистый рев, от которого задрожали стекла, рев триумфа, рев, никогда мною неслыханный в жизни.

Из этого шквала голосов мало–помалу стала выделяться одна явственная фраза: «Долой Бастилию! [31] Долой Бастилию!».

Придя в себя, собрание заволновалось, гневно бормоча угрозы против каналий. Один говорил одно, другой — другое: что надо очистить улицу, что необходимо вызвать полк солдат, что лучше всего принести жалобу интенданту… [32] Все еще кричали, как вдруг отворилась дверь и вошел Луи де Сент–Алэ. Лицо его горело от возбуждения. Обыкновенно очень тихий человек, теперь он выступил вперед, подняв руку, и повелительно потребовал, чтобы все замолчали.

— Господа! — заговорил он дрожащим голосом. — Получено необыкновенное известие. Его сообщил на улице курьер, привезший письма моему брату: Бастилия пала!

Воцарилось глубокое молчание.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил, наконец, председатель.

— В четверг она была взята приступом парижской толпы, губернатор ее — де Лоней, [33] убит, — отчетливо произнес Луи.

Все в изумлении смотрели друг на друга. А с площади несся все более усиливающийся шум беспорядков.

— Что же король? — спросил престарелый Гонто, выражая общую мысль. — Без сомнения, его величество уже наказал этих негодяев?

Ответ ему был дан оттуда, откуда его никто не ожидал.

Сент–Алэ поднялся со своего места с раскрытым письмом в руках. Если бы он имел время обдумать, что он хочет делать, то он, конечно, не стал бы говорить все, что знал. Но неожиданное известие совершенно выбило его из колеи.

— Я не знаю, что делает король в Версале, — заговорил он. — Но я могу сообщить вам, как была употреблена вооруженная сила в Париже. Приказано было атаковать толпу гвардии, но гвардия была рассеяна. Город очутился в руках народа. Мэр Флессель убит. Образована Национальная гвардия, [34] генералом которой назначен Лафайет.[35]

— А что же делал король? — в испуге вскричал председатель.

— Ровно ничего.

— А Генеральные штаты? Национальное собрание в Версале? — послышались голоса.

— Ровно ничего.

— Ну, наконец, Париж? — спросил в свою очередь председатель.

— Ведь столько лет он был совершенно спокоен!

Де Сент–Алэ молча опустился на свое место. Собрание было ошеломлено этим известием. Еще несколько минут назад члены его мечтали о своих привилегиях и правах. Теперь они увидели Париж в пламени, а закон и порядок в величайшей опасности.

Но не такой человек был Сент–Алэ, чтобы отказываться от роли руководителя собрания. Он опять вскочил на ноги и стал пламенно призывать присутствующих вспомнить фронду.

— И тогда, и теперь Париж все тот же, — кричал он. — Легкомысленный и мятежный. Его можно взять только голодом. Жирный буржуа не может обойтись без белого хлеба. Лишите его этого, и безумцы опомнятся, восставшие смирятся. Неужели вы думаете, что вся эта Национальная гвардия с ее генералами может устоять против сил порядка — дворянства и духовенства, против самой Франции? Это невозможно, — продолжал он, обводя всех глазами. — Париж, правда, низложил Великого Генриха и изгнал Мазарини. Но зато потом он лизал им ноги. То же будет и теперь.

Мы должны только следить, чтобы эти беспорядки не распространялись далее.

Слова эти успокоили собрание, все нашли их совершенно убедительными. Люди ведь так склонны представлять себе будущее в тех же красках, какими было окрашено их прошлое. Речь Сент–Алэ была встречена громкими рукоплесканиями. Все, волнуясь, поднялись с мест и группами стали выходить на узенькую улочку.

В дверях я нечаянно столкнулся с одним из Гаринкуров. Он повернул голову и, увидев, кто его толкнул, хотел было остановиться. Но давка была так велика, что его увлекли вперед. Я видел, что он что–то говорил, но я не мог его слышать и только по насмешливым улыбкам шедших рядам с ним догадывался, что речь шла обо мне. Но едва мы вышли из переулка на площадь, как представившееся нашим глазам зрелище заставило меня забыть об их существовании.

IV. ДРУГ НАРОДА

Другие тоже были поражены увиденным. Мы во Франции не привыкли видеть толпы. Здесь в течение столетий всегда стоял впереди один какой–нибудь человек — король, кардинал, епископ, придворный… Сама же толпа всегда стушевывалась, изредка проходила перед ним, почтительно кланяясь, и исчезала.

Теперь начинался холодный рассвет нового дня. Между нами было немало людей, привыкших к тому, что крестьянин дрожал при виде их нахмуренного лица. Но парижская новость сразу потрясла все до основания. Толпа на площади уже не дрожала, а только молча смотрела на нас, и это молчание было хуже всякого воя. Она не расступилась перед нами, и члены собрания среди общей толкотни едва добрались до гостиницы.

Естественно, что все это отвлекло мои мысли от Гаринкура. Он тоже, по–видимому, забыл обо мне и шел, нахмурившись и бросая вокруг раздраженные взгляды.

Вереницей продвигались мы среди толпы. Она держала себя вызывающе, мы негодовали. Два слова: «Бастилия пала», объединили отдельные группы и создали из них Народ.

При таком положении дел достаточно было искры, чтобы произошел взрыв. Искра эта явилась сама собой. Впереди меня шел высокий и худой Гонто. Он был хром и обыкновенно опирался на руку лакея. В то утро лакея не было, и он опирался на палку.

Вдруг какой–то человек пробежал перед ним и, может быть, случайно, задел ногой за его трость. Гонто вспыхнул, как порох, и ударил ею этого человека.

— Пошел прочь! — кричал старик, готовясь ударить вторично. — Если бы ты был моим, я бы тебя…

Человек плюнул ему в лицо.

Гонто произнес ругательство и в неудержимом гневе нанес своему оскорбителю два или три удара. Тот хотел было скрыться, но стоявшие сзади вытолкнули его вперед. Делать было нечего, и с криком: «Долой дворян!» он накинулся на Гонто, который моментально оказался на земле.

Все это случилось очень быстро. Мы все — я, Сент–Алэ, Гаринкуры — видели, как упал Гонто. Толпа, очевидно, не потеряла еще почтительности окончательно и не хотела убить пожилого человека. Но, наэлектризованный рассказом о смерти де Лонея, я выскочил вперед, чтобы защитить де Гонто.

Меня предупредил, впрочем, Сент–Алэ. Бросившись тоже вперед, он нанес оскорбителю такой удар, что тот упал на руки стоявших сзади него. Подняв Гонто, Виктор выхватил свою блестящую шпагу и, размахивая ею во все стороны, стал пролагать себе путь. Его провожали руганью и проклятиями.

К несчастью, Сент–Алэ задел кого–то шпагой. Хотя человек и не был ранен, тем не мене он упал на мостовую и поднял крик, а за ним забурлила и вся толпа. Кто–то запустил в маркиза палкой, заставив его остановиться. Через минуту он уже бросился на человека, кинувшего палку, и пронзил бы его насквозь, но тот успел убежать в толпу, сомкнувшуюся с торжеством перед маркизом.

Сент–Алэ презрительно вложил шпагу в ножны. Но едва он успел отвернуться, как получил удар камнем в голову.

Зашатавшись, он упал на землю. Толпа завыла и бросилась топтать его ногами. Люди совершенно обезумели: крик раненного и напуганного ими человека стоял в их ушах. Один из Гаринкуров вздумал было вступиться за маркиза, но это только подлило масла в огонь. В один момент он тоже был сбит с ног и покатился по мостовой. Толпа снова обрушилась на свои жертвы.

— Какой позор! — закричал я и устремился вперед.

Конечно, мое вмешательство должно было закончиться тем же, чем и вмешательство других, но тут ко мне подбежал Бютон — кузнец из Со. Он громко выкрикнул мое имя и растолкал окружающих. Бютон обладал огромной физической силой и ему ничего не стоило остановить тот людской поток. Узнал меня и еще кое–кто. Толпа отхлынула назад. Раздались крики: «Да здравствует де Со! Да здравствует друг народа!» Сначала крики эти послышались в одном месте, потом в другом, потом в третьем, и наконец вся площадь загудела от них.

Я не понимал тогда и легковесности толпы, у которой от «долой» до «да здравствует» всего один шаг. Признаюсь, от этих криков у меня сильнее забилось сердце. Свои отвернулись от меня с гневом, зато народ приветствовал меня криками. Пока я пытался взмахами руки водворить как–нибудь молчание, в голове у меня пронеслась мысль, что все эти приветственные крики делают из меня трибуна и ведут к власти.

Эти крики возвышали меня, но взгляд мой нечаянно упал на Сент–Алэ, и я сразу спустился с небес на землю. Маркиз уже поднялся на ноги и в бессильной ярости вытирал платком пыль с башмаков. Из небольшой раны на голове струилась кровь, но он не обращал на это внимания и пристально смотрел на меня, как бы желая прочесть мои мысли.

— Может быть, ваши друзья, господин де Со, уже сделали свое дело, и мы теперь можем пойти домой? — заговорил он, едва установилась относительная тишина.

Я пробормотал что–то и хотел проводить его, хотя нам было и не по дороге. Поблизости находились только оба Гаринкура и Гонто. Остальные члены собрания или разбежались, или смотрели на все происходившее из окон дома собрания. Я предложил было руку Гонто, но он холодно поклонился и отказался от моей помощи. А маркиз, повернувшись ко мне, сухо заметил, что они не смеют меня беспокоить.

— Мы, разумеется, будем в большей безопасности, если вам угодно будет дать соответствующие указания, — ехидно сказал он.

Раскланявшись, мы стали расходиться. Но толпа, очевидно, поняла, что между нами произошло что–то неладное, и снова подняла вой. Полетели камни, люди опять стали напирать на нас.

Беспомощность Гонто связывала всех и не давала возможности уйти. Я видел, как Сент–Алэ с окровавленным лицом храбро заслонил собой старика и повел его вперед. Я последовал за ними. И опять раздались приветственные крики, и залитая июльским солнцем площадь заволновалась, словно море.

— Очень жаль, — заговорил вновь Сент–Алэ, — что мы вас потревожили, господин де Со. Барон уже не молод, а ваши люди ведут себя довольно бесцеремонно.

— Что же могу сделать я? — попытался я возразить.

Мне не хотелось оставлять их на произвол судьбы, но, с другой стороны, не хотелось и брать на себя такую ответственность.

— Вы можете довести нас до дома, — с преувеличенной любезностью ответил он, вынимая табакерку.

Толпа молча отхлынула назад и внимательно наблюдала за нами.

— Вы думаете, мое присутствие поможет?

— Несомненно, — живо ответил он. — Ведь когда один король умирает, другой рождается.

Меня передернуло от этого сарказма, но ничего не оставалось делать, как согласиться на его просьбу и двинуться вместе с ними. Люди расступились перед нами, и мы шли среди криков и возгласов.

Сначала я собирался только вывести их с площади, но люди шли за нами, и мне нельзя было вернуться назад. Так, преследуемые по пятам, мы добрались до дома Сент–Алэ.

Его мать и сестра сидели на балконе. У входа появилось несколько перепуганных слуг. Пока я оглядывался по сторонам, маркиза де Сент–Алэ быстро спустилась вниз и при виде следовавшей за нами толпы на ее лице отразилось удивление. Увидев кровь на лице сына, она вскрикнула и спросила, не ранен ли он.

— Нет, матушка. Но вот Гонто пострадал от падения.

— Что случилось? Город как будто с ума сошел. Я слышала какие–то крики, а слуги рассказывают разные нелепости про Бастилию.

— Бастилия взята толпой. Это верно. Де Лоней убит. Толпа — царь не щадит никого. К счастью, у нее есть предводители, превосходящие ее в уме и осторожности, — добавил Сент–Алэ таким тоном, что кровь бросилась мне в голову.

Но маркиза не слыхала последних слов. Она была ошеломлена известием о смерти де Лонея, которого знала лично.

— О, король жестоко накажет этих негодяев! — воскликнула она. — Может быть, наказание уже совершено, и они колесованы?

— Может быть, когда–нибудь и накажет, но не теперь. Чернь нельзя узнать. Здесь произошло маленькое столкновение: Гонто сбили с ног, да и я сам едва ускользнул. Если бы господин де Со не сдержал этих людей, — продолжал он с ехидным смехом, — то я боюсь, что нам пришлось бы очень плохо.

Тут только маркиза начала что–то понимать. Лицо ее приняло высокомерное выражение, а холодный взгляд остановился на мне.

— Разве это люди, господин де Со? — спросила она, указывая на оборванцев, стоявших поодаль и наблюдавших за нами.

— Это его лейб–гвардия, матушка. Впрочем, вы должны быть благодарны ему. Если он не спас мне жизнь, то, во всяком случае, спас красоту…

— С помощью этого отребья? — гневно спросила она.

— С помощью этого отребья или от него, — весело отвечал он. — Кроме того, дня через два — три нам придется просить у виконта защиты. Я уверен, что в этой просьбе он уж вам не откажет.

Я стоял, внутренне беснуясь против его выходок, но был бессилен сделать что–либо против него самого.

— Ни я, ни мои родные, мы не желаем иметь дело с изменником, — сказала она, пронзая меня блестевшими от гнева глазами.

— Маркиза! — воскликнул я, пораженный ее несправедливостью. — Вы сами не знаете, что говорите! Если я встал между вашим сыном и опасностью, то вовсе не из тех гнусных побуждений, какие вы во мне предполагаете.

— Мне нет надобности предполагать это, когда за вами целая толпа черни. Разве необходимо кричать: «Долой короля!», чтобы стать изменником? Уходите прочь от моего дома, или я позову сюда слуг, и они прогонят вас отсюда бичами, — продолжала она, обращаясь уже к стоявшим в отдалении простолюдинам.

В гневе маркиза топнула ногой и, к моему изумлению, люди, которые должны были бы понимать всю тщету ее угроз, съежились и стали разбегаться, как собаки. В одну минуту улица была пуста.

— Учитесь, сударь, — заговорила она опять, сверкнув глазами. — Вот ваш храбрый народ. Прошу и вас удалиться: в моем доме нет места изменникам.

С этими словами она сделала мне знак идти с тем же высокомерным презрением, с каким разогнала толпу. Но прежде я успел крикнуть ей:

— Ведь вы были в дружеских отношениях с моим отцом! — и пока она не успела мне ответить, продолжил: — Вам следовало бы помочь мне, а не оскорблять меня. Если бы я был даже самым преданным слугой королю, то и тогда перенесенных мною оскорблений было бы достаточно, чтобы сделаться изменником. Я попрошу вас это запомнить.

Чернь уже рассеялась на площади, но в переулках и улицах толкалось еще много народа. Везде стояли группы, оживленно беседовавшие между собой. Слово «Бастилия» было у всех на языке. При моем приближении все сняли шапки.

— Бог да благословит вас, господин де Со. Вы — добрый человек, — неслось мне в след.

По приезде домой я чувствовал себя как в лихорадке. Мне хотелось скорее посоветоваться с человеком, который один мог вывести меня из создавшегося положения. То был отец Бенедикт, наш домашний капеллан. Он встретил меня во дворе, около того места, где некогда стоял позорный столб. Было довольно темно, и я не мог видеть его лица.

— Началось, — проговорил он, провожая меня в аллею.

— Вы слышали?

— Мне говорил Бютон.

— А разве он здесь? — спросил я с удивлением. — Часа три тому назад я видел его в Кагоре.

— Такие новости распространяются с быстротою молнии. Теперь всего надо ждать. Толпа взяла Бастилию, а кто помогал толпе? Солдаты, французская гвардия. Если нельзя положиться на армию, то конец и всяким привилегиям, конец Фулонам [36] и Бертье, [37] конец голодовкам…

— Но если армия на стороне народа, — прервал я его, — то чем же это может закончится?

— Нужно готовиться ко всему.

— Не разделите ли вы со мною ужин? — спросил я. — Мне бы хотелось рассказать вам кое–что и попросить у вас совета.

Он охотно согласился.

— Я все равно не засну в эту ночь, — промолвил он. — Большая новость, господин виконт. Ваш отец выслушал бы ее с радостью.

— А смерть де Лонея?

— Без жертв не бывает перемен, — твердо отвечал он. — Его отец совершил немало грехов, во искупление которых и пал жертвой сын. Царство ему небесное! Я слышал, что он был добрый человек.

Только тогда, когда мы уселись в каштановой гостиной, занявшись сыром и фруктами, я смог оценить во всем объеме то впечатление, которое произвело на аббата взятие Бастилии. Когда он слышал или говорил об этом, все его худое и длинное тело дрожало от возбуждения.

— Это конец, — повторял он. — Ваш отец не раз говорил, что вся сила в деньгах. А денег теперь нет. Изменила и вооруженная сила. Не осталось ничего.

— А король? — спросил я его, невольно вспоминая о маркизе.

— Да благословит его Бог! У него хорошие намерения, но без народа, без денег, без армии — он король только по имени. И имя это не спасло уже Бастилии.

Я рассказал ему все, что произошло со мной. Когда я описывал сцену в собрании, он не мог более оставаться спокойным, вскочил со стула и принялся ходить по комнате, что–то бормоча про себя. Услыхав, что толпа кричала: «Да здравствует Со!», он посмотрел на меня восхищенными глазами и тихонько повторил эти слова. Когда же я дошел в своем рассказе до мучивших меня сомнений о том, какой же выбор сделать, он замолк, присел к столу и принялся крошить хлеб.

V. ДЕПУТАЦИЯ

Он долго сидел молча, устремив взор на стол.

— Ну? — не без раздражения заговорил наконец я. — Что вы скажете на это?

Тут я нарочно отодвинул один из подсвечников, чтобы лучше видеть его лицо. Но он продолжал молчать, играя хлебными крошками и не поднимая глаз.

— Господин виконт, — промолвил он, — по моей матери я — тоже дворянин.

Я знал это обстоятельство, но никогда не придавал ему такого значения.

— Итак, вы… — начал я в изумлении.

— Не то, — остановил он меня, поднимая руку. — По отцу я вышел из народа. К тому же я принадлежу к числу бедняков. Однако…

Поднявшись со своего места, он взял подсвечник и повернулся к стене, на которой висели портреты моих предков.

— Антуан дю Пон, виконт де Со, — громко прочел он подпись под портретом. — Он был добрый человек и друг бедных. Царство ему небесное.

— Адриен дю Пон, виконт де Со, — продолжал он читать, — Полковник фландрского полка. Он был убит, если не ошибаюсь, при Миндене. Кавалер ордена Св. Людовика… [38] А вот Антуан дю Пон, виконт де Со, маршал и пэр Франции, кавалер многих орденов, член королевского совета, умер от чумы в Генуе в 1710 г. Кажется он был женат на одной из Роган…

Потом он перешел к другой стене и молча остановился перед одним из портретов.

— Антуан дю Пон, сеньор де Со, кавалер ордена Св. Иоанна Иерусалимского. Умер в Валезе во время великой осады от ран, по словам одних, или от непомерных трудов, как утверждают другие. Воин — христианин.

И, посмотрев с минуту на этот портрет, он поставил подсвечник на стол. В окружавшей нас темноте освещены были только наши бледные возбужденные лица.

— Господин виконт, — с поклоном произнес кюре, — вы происходите из очень древнего и благородного рода.

Я пожал плечами.

— Это я знаю. Что же дальше?

— Я не решаюсь давать вам советы.

— Но дело, за которое я стою, заслуживает полного сочувствия.

— Да, конечно, — медленно промолвил он. — Я это всегда утверждал. Но народ должен сам защищать свое дело.

— И это говорите вы! — в смущении и гневе воскликнул я. — Вы, тысячу раз говоривший, что вы тоже из народа, что во Франции должны быть только народ и король!

Он как–то печально улыбнулся и забарабанил по столу пальцами.

— Это не теория. А когда дело доходит до практики, сердце говорит другое. Во мне самом есть дворянская кровь, и я знаю, что это такое.

— Я не понимаю вас, — с отчаянием сказал я. — Ведь я только что сказал вам, что на собрании дворянства я говорил за народ, и вы же меня одобрили.

— Это было благородно, — отвечал отец Бенедикт с тонкой улыбкой. — Боритесь за народ среди равных себе. Но если дело дойдет до борьбы между народом и классом, к которому вы принадлежите, и если дворянину придется делать выбор, то…

Голос отца Бенедикта слегка задрожал, и он еще проворней забарабанил пальцами:

— … то я предпочел бы видеть вас в рядах вашего сословия.

— Против народа?

— Да, против народа, — продолжал он, съеживаясь. — Разумеется, это нелогично. Дело реформ, честного, дешевого заработка, справедливости — такое дело не может быть неправедным. Но инстинкт не позволяет мне стать на эту сторону.

— А как же Мирабо? Ведь недаром его называют великим человеком? — спросил я. — Я слышал, что и вы нередко отзывались о нем с величайшим уважением.

— И даже очень часто, — отвечал аббат, продолжая барабанить по столу пальцами. — Но что делать, у меня нет твердости убеждений. Я знаю, как отзываются ныне об инакомыслящих, и мне не хотелось бы, чтобы так говорили о вас. Есть вещи, которые хороши только издали, — сказал он, отворачиваясь, чтобы скрыть жалость, светившуюся в его глазах.

Несколько минут мы оба молчали.

— Но ведь и мой отец был на стороне реформ, — промолвил я наконец.

— Да, на стороне реформ, которые должны были совершаться дворянами для народа.

— Но ведь дворяне–то и изгнали меня…

— Так бывает всегда: народный трибун становится изгнанником.

Перспектива, ожидавшая меня, представилась мне с совершенной ясностью, и я понял, почему отец Бенедикт колебался так долго.

Кюре скоро простился со мной. После его ухода я целый час ходил по каштановой аллее, потом, остановившись у железной решетки парка, долго смотрел на расстилавшуюся за ней дорогу. Наконец я повернулся и пошел к своему серому островерхому дому с башенками по углам.

Где–то за домом невовремя закричал петух. Среди полей далеко–далеко в тишине залаяла собака. С небес торжественно глядели на землю звезды.

Я подумал о внезапно потерянной невесте, и эта мысль наполнила меня слабым сожалением, не лишенным даже приятности. Желал бы я знать, что она думает обо мне после нашего внезапного разрыва? Возбудило ли это вообще ее мысли, ее любопытство, или она пришла к заключению; что так идет всегда: женихи появляются и исчезают?..

… Была среда 22 — го июля. Вечером этого дня Париж весь дрожал от невиданных еще событий. Первый раз раздался на его улицах крик: «На фонарь!», и старец с длинной седой бородой закрутился на веревке, пока смерть не остановила его мучения.

Париж был свидетелем того, как разорвали на части столичного интенданта, и многих других событий, заставивших побледнеть сторонников реформ.

Прошла неделя, 29 — го июля снова зашел ко мне отец Бенедикт.

— Что вы думаете о парижских событиях? — спросил я.

— То же, что и прежде. Без денег, без солдат, с народом, умирающим от голода, с интеллигенцией, у которой в голове одни теории, — что тут может сделать Правительство? Будет период беспорядков. Но силы, стоящие на стороне законности и порядка всегда одерживали верх. Так будет и на этот раз.

— Что тебе надо, Жиль? — спросил я подошедшего к нам лакея.

— Из Кагора приехал к вам Дюри.

— Хозяин гостиницы?

— Так точно, и с ним Бютон. Они желают вас видеть.

— Оба вместе? — спросил я, пораженный этим странным сочетанием.

— Да, сударь.

— Хорошо, веди их сюда, — сказал я, теряясь в догадках о причине приезда Дюри. Ведь я заплатил ему по счету!

— Увидим, — промолвил аббат, переводя взор на дверь. — Знаете, я чувствую себя не так уж уверенно.

Хозяина гостиницы, человека ловкого и услужливого, я знал давно, хотя никогда не мог представить его отдельно от его гостиницы и ее посетителей. На этот раз к его обычной услужливости примешивалось чувство собственного достоинства. Он то важно поджимал губы, то вдруг конфузился и кланялся с видом малодушия. Его костюм также вызывал удивление: вместо черного камзола, какой обычно носят люди его положения, на нем красовался голубой, с золотыми пуговицами. На груди и на шляпе у него были два банта из белых, синих и красных лент [39].

Его спутник, державшийся позади и представлявший своей огромной фигурой резкий контраст с горожанином, разукрашен был точно так же. Встретившись со мной глазами, он покраснел и старался, насколько возможно, спрятаться за Дюри.

— Добрый день, Дюри, — сказал я, чуть было не рассмеявшись его важности, но серьезный вид кюре удержал меня.

— Что вас привело в Со? Вам что–нибудь нужно от меня?

— Точно так, господин виконт, — начал трактирщик и вдруг выпрямился во весь рост. — Нас привели сюда общественные дела. Мы хотели бы поговорить о них с вами. Теперь происходят большие перемены, и нам нужен совет.

Я пожал плечами и взглянул на кюре.

— В чем же дело? — поинтересовался я. — У вас плохо идет торговля вином?.. Или…

— Извините, сударь, — перебил он меня с достоинством. — Теперь не время шутить. Теперь содержатель гостиницы и дворянин оба подвергаются не меньшему риску. Оставленные теми, кто должен был вести их, они…

— Что такое, хозяин? — вскричал я.

Дюри густо покраснел:

— Надеюсь, господин виконт понимает, что я говорю о народе. Оставленные теми, кто должен был быть их естественными защитниками…

— Но кто же оставил народ?

— Разве вы еще не слышали? Герцог д'Артуа, [40] принц Конде, [41] герцог Полиньяк… Через три дня после взятия Бастилии эти принцы крови все бежали тайком из Франции.

— Это невозможно! — вскричал я опять. — Для чего им бежать?

— Вот в этом–то весь вопрос, господин виконт. Одни говорят, для того, чтобы своим отстранением от дела наказать Париж. Другие утверждают, что это сделано для того, чтобы выразить свое неудовольствие против амнистии, объявленной на днях его величеством. А третьи уверены, что они хотели избежать участи Фулона.

— Вздор! — строго остановил я его. — Ты говоришь вздор. Отправляйся назад к своим супам и наварам. Что ты можешь понимать в государственных делах? Если бы ты посмел так говорить о принцах крови при наших дедах, то тебя посадили бы на шесть недель на хлеб и воду.

Забыв о своей новой внешности, он забормотал какие–то извинения. Я хотел было прочесть ему нотацию, как вдруг, к моему изумлению, в разговор вступил Бютон.

— Это было лет тридцать тому назад, — ворчливо произнес он.

— Как? Ты тоже здесь по государственным делам?

— Да, господин виконт.

— Почему же вы, в таком случае, не привели с собой еще сторожевой собаки? — воскликнул я, приходя во все большее изумление. — Или козла от фермера Жана?

Тут я почувствовал, что кюре тихонько дотронулся до моего плеча.

— Может быть, лучше выслушать, что им нужно? — мягко заметил он.

Я молча кивнул головой.

— Что же вам здесь нужно?

— Интендант бежал, — заговорил Дюри, вернув себе прежнее достоинство, — и мы, следуя примеру Парижа, образовали комитет, который будет управлять местными делами. Чтобы справиться со своей задачей, комитет, членами которого мы оба имеем честь быть, должен включать в себя представителей всех классов. И мы пришли просить вас, господин виконт, не только войти в состав комитета, но и…

— Но и?

— Но и стать его председателем.

— Благодарю вас, господин трактирщик, — заговорил я, едва оправившись от такой наглости. — Если я правильно вас понял, вы предлагаете мне заседать в вашем комитете рядом с этим человеком? — продолжал я, указывая на Бютона. — С этим мужиком, который родился в моих поместьях и до вчерашнего дня подлежал моему суду?

— Но, господин виконт, — промолвил Дюри. — В комитете должны быть представлены все.

— Комитет! — закричал я, не в состоянии сдерживать овладевший мной гнев. — Это что–то новое во Франции! Что же будет делать этот комитет?

Дюри тоже взял себя в руки и вновь заговорил с важным видом:

— Интендант бежал. Народ больше не верит чиновникам. Ходят слухи о разбоях. [42] Нет хлеба. И комитет должен заняться всем этим. Надо принять меры по снабжению населения съестными припасами и по умиротворению местности. Кроме того, господин виконт, комитет войдет в сношения с Парижем.

— Одним словом, — перебил я, — управлять будет комитет, а король, очевидно, уже отрекся от власти.

Дюри как–то съежился и побледнел.

— Боже сохрани, — трусливо сказал он. — Комитет будет действовать от имени его величества.

— И его властью?

Трактирщик в смущении посмотрел на меня и что–то забормотал о народе…

— А, стало быть, меня приглашает управлять народ? Но ведь это значит присваивать себе права короля и заменять собою его чиновников, словом, совершить государственную измену. Понимаете?

Трактирщик дрожащей рукой вытер лоб. Вместо него опять заговорил кузнец.

— Господин виконт, — начал он, поглаживая бороду огромной ручищей. — Вы забываете, что комитету предстоит решить еще одну задачу.

Говорил он мрачно, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Какая же это задача?

— Охрана дворянства.

— От кого же? — кратко спросил я после небольшой паузы.

— От их собственных крестьян.

— Вот что! Стало быть, нас будут сжигать в собственных постелях?

Бютон покраснел сквозь загар и вдруг в первый раз взглянул мне прямо в лицо.

— Вы знаете, — заговорил он, — что я готов умереть за своего сеньора. Прежде, чем огонь коснется Со, он должен сжечь меня. Но, господин виконт, — продолжал он деловым тоном, — развелось много разных злоупотреблений, а этому надо положить конец. Женщины и дети умирают с голоду, и мы должны помочь им. Бедняки платят подати, а богатые люди свободны от них. Бедняки чинят дороги, а богатые только ездят по ним. У бедняков нет даже соли, а король ест на золоте. Всему этому надо положить конец, хотя бы и путем сожжения замков, — мрачно закончил он.

VI. ВСТРЕЧА НА ДОРОГЕ

Неожиданное красноречие, обнаруженное кузнецом, уверенность, с которой он говорил, совершенно новый ход мыслей, который я никак не мог у него подозревать, — все это озадачило меня, и некоторое время я не мог сказать ничего. Дюри воспользовался этим, вновь вступив в разговор.

— Теперь вы изволите видеть необходимость такого комитета, — вкрадчиво сказал он. — Надо как–нибудь поддерживать спокойствие…

— Я вижу только то, что есть бунтовщики, которые находятся на воле, но которым лучше было бы сидеть в колодках. Поддержание спокойствия — это дело короля… Администрации…

— Она же совершенно расстроена… — произнес было Дюри, но смутился.

— Так пусть приведут ее в порядок! — закричал я. — Ступайте прочь! Я не желаю иметь дела ни с вами, ни с вашим комитетом!

— Однако, в других провинциях Лианкур, Рошфуко отнеслись к этому делу иначе, — проговорил опять Дюри, сокрушенный неудачей своей миссии.

— А я не желаю, — возразил я. — Не забывайте, что вы потом ответите за свои действия. Я уже предупредил вас, что это государственная измена.

— Ну, в таком случае, быть пожарам, — пробормотал кузнец. — Не успеет наступить утро, как зарево будет уже на небе. И все это падет на вашу голову.

Я хотел запустить в него тростью, но он уклонился от удара и медленно пошел прочь. Дюри двинулся за ним. Его лицо стало еще бледнее, а парадный костюм висел на нем, как на вешалке.

Я молча стоял и смотрел на них, пока они не скрылись с глаз, потом повернулся к кюре, желая услышать, что он скажет.

Но кюре исчез. Может быть, для того, чтобы перехватить их у ворот и потолковать с ними. И действительно, скоро из–за угла показалась его сухая фигура, почти не отбрасывавшая тени: был полдень. Он что–то бормотал про себя, но, подойдя ко мне, поспешил принять бодрый вид.

— Я вступил в их комитет, — сказал он со слабой улыбкой.

— Не может быть!

— Почему же не может быть? Разве я не предсказывал наступления этого дня? Вам я советую оставаться на стороне вашего сословия. А я человек бедный и стану на своей стороне. Что касается комитета, то лучше хоть какое–нибудь правительство, чем вообще никакого. Вы сами прекрасно понимаете, что прежний механизм правления разрушен. Интендант бежал, народ на доверяет чиновникам. Солдаты заодно с народом, сборщики податей — Бог знает где…

— В таком случае нужно, чтобы дворянство…

— Приняло на себя руководство и стало править? — перебил он меня. — При помощи кого же? Кучки слуг и стражников? И это против такой толпы, что вы видели на площади? Невозможно!

— Кажется, все перевертывается вверх ногами, — сказал я тоном полной безнадежности.

— Нужно более крепкое и устойчивое управление, — произнес он, обмахиваясь шляпой. — Вот что я еще хотел вам сказать: я слышал от Дюри, что дворянство решило собраться в Кагоре, чтобы общими усилиями обуздать народ. Теперь это бесполезно и даже вредно. Это может привести к тем самым эксцессам, которых хотят избежать. Бютон говорил, конечно, не зря. Он сам — добрый человек, но знает, что есть люди другого склада, и есть не мало уединенно стоящих замков, где живут лишь нарядные женщины и дети.

— Неужели вы опасаетесь жакерий [43]? — вскричал я в ужасе.

— Бог знает, что будет, — торжественно отвечал он. — Сколько лет знать веселилась в Версале, принося в жертву жизнь мужика. Теперь, может быть, пришел черед расплатиться за все это.

Кюре ушел, а я еще долго не мог успокоиться. Чтобы узнать новости, я велел оседлать лошадь и поехал в сопровождении двух слуг по направлению к Кагору. Едва выбрался я на большую дорогу, как из–за пригорка показался экипаж. Перевалив через гребень, он медленно спускался по дороге. На фоне ясного неба над кузовом четко вырисовывалась фигура дородного кучера я две головы стоявших на запятках лакеев. По мере приближения экипажа я сообразил, что он принадлежит маркизе де Сент–Алэ. Первым моим желанием было взять в сторону и избежать встречи. Но гордость помешала мне сделать это, и, натянув поводья, я двинулся ему навстречу.

Вскоре мы поравнялись. Втайне надеясь встретить Луи, я был убежден, что встречу саму маркизу. Поэтому, проезжая мимо, я снял шляпу и отвесил поклон: вежливость нигде не мешает.

Ожидания мои не оправдались: вместо маркизы посередине экипажа восседала маленькая мадемуазель Дениза. После всего случившегося ранее я должен был ограничиться поклоном, не произнося ни слова. Но я заметил, как лакеи оскалили зубы — вероятно, обращение со мной маркизы сделалось предметом их пересудов. Тотчас бледное лицо Денизы вспыхнуло, и я инстинктивно остановил лошадь. Перед мадемуазель сидели спиной к упряжке две служанки, уставившиеся на меня с самым глупым видом.

— Мадемуазель! — воскликнул я.

— Монсеньер, — машинально ответила она.

В сущности было сказано все, что было допустимо в данной ситуации. Оставалось только раскланяться и ехать дальше. Но что–то заставило забыть меня о правилах этикета, и я спросил:

— Вы изволите ехать в Сент–Алэ?

Ее губы зашевелились, но ответа я не расслышал. Вместо нее ответила — и довольно грубо — одна из ее служанок:

— Предположим, да.

— А сама маркиза де Сент–Алэ?

— Маркиза по делам осталась в Кагоре с сыном, — тем же тоном отвечала прислуга.

Теперь уже наверное мне следовало ехать, но вид девушки, еще недавно бывшей моей невестой, заставил меня высказать все же опасения, которые были у меня в голове.

— Мадемуазель, — порывисто сказал я, не обращая внимания на служанок. — Если вам угодно выслушать мой совет — не ездите туда.

— Вот как! — вскричали дерзко обе служанки, покачивая головами.

Маленькая маркиза молчала некоторое время.

— Почему же? — вдруг спросила она. Любопытство, видимо, пересилило в ней робость.

— Потому что, — почтительно начал я, — состояние округи таково, что… Я опасаюсь, что вы не изволите знать…

— Что же? — застенчиво переспросила она.

— Что в Сент–Алэ есть много недовольных…

— В Сент–Алэ?

— То есть, я хотел сказать, в его окрестностях, — неловко поправился я. — По моему мнению, было бы лучше, — продолжал я в смущении, — если бы вы вернулись назад.

— Чтобы составить вам компанию, вероятно, — хихикнув, проговорила одна из служанок.

Мадемуазель быстро взглянула на мою оскорбительницу и, вспыхнув, неожиданно громко приказала:

— Трогай!

Выглядел я довольно глупо, но мне не хотелось отпускать ее одну.

— Тысячу извинений, мадемуазель… — заговорил было я.

— Трогай! — крикнула она опять тоном, недопускающим никаких возражений. Дерзкая служанка громко повторила приказание. Экипаж тронулся, и я остался на дороге один все с тем же глупым видом.

Обсаженная тополями дорога, спускавшаяся вниз, подпрыгивающий на ухабах экипаж, насмешливые физиономии лакеев, обернувшихся ко мне и глазевших на меня сквозь пыль — все это я помню, как теперь.

Взбешенный на самого себя, я не мог не сознавать, что перешел границу дозволенного и заслужил такой отпор. Лицо Денизы де Сент–Алэ, полное удивления и презрения, не выходило у меня из памяти всю дорогу, и, вместо того, чтобы думать о комитете, я невольно думал о ней.

Очнулся от дум я лишь на половине дороги в Кагор. Тут я остановил лошадь. Возбуждение овладело мной и усилило мою нерешительность. Через полчаса я могу быть у маркиза Сент–Алэ и, что бы ни случилось, исполню свой долг и упрекнуть себя потом будет не в чем. Но можно вернуться домой и через те же полчаса быть в полной безопасности, не выиграв, однако, в собственном уважении к себе.

Поколебавшись так некоторое время, я все же двинулся вперед и через полчаса уже переезжал Валандрийский мост.

Высокомерие, с которым обращалась со мной маркиза, было еще свежо в моей памяти. Из гордости и самолюбия я раз десять хотел повернуть назад, но каждый раз передо мной мысленно являлись физиономии простолюдинов со злыми глазами, виденные мною в деревне. Ужасы, которые могли произойти прежде, чем подойдет помощь из Кагора, заставляли меня продолжать путь.

Переполненные народом улицы, несомненно, свидетельствовали о беспорядках. Вновь повсюду видны были группы людей, горячо обсуждавших что–то. В двух–трех местах ораторы стояли на стульях, окруженные толпой бездельников. Некоторые лавки были закрыты, перед булочными стояли стражники. Я заметил, что в руках прохожих было много газет. Мое появление вызвало удивление. Кое–кто поздоровался со мною, но большинство смотрело на меня молча. В двух местах раздались даже крики против меня.

Это рассердило было меня, но произошло нечто, заставившее забыть гнев. Кто–то сзади окликнул меня по имени. Оглянувшись, я увидел Гонто, спешившего за мной, насколько ему позволяла его хромота. По обыкновению, он опирался одной рукой на лакея, а в другой держал палку и табакерку.

— Вот уже несколько месяцев я не испытывал такого удовольствия, как от встречи с вами, — начал он с подкупающей сердечностью. — Вы превзошли всех нас, господин виконт. Вы хорошо проучили их, а знаете текст: «На небесах больше радости об одном раскаявшемся грешнике, чем…» Ха–ха–ха! Теперь мы опять с вами вместе.

— Позвольте, барон, — промолвил я в величайшем изумлении. — Я вас совершенно не понимаю!

— Не понимаете? А, вы думали, что мы не узнаем этого так скоро? — проговорил он, со значительным видом покачивая головой. — Мы хорошо осведомлены. Кампания началась, и не следует пренебрегать нашим информационным бюро. Этот мошенник Дюри все выболтал. Я слышал, вы прочли ему превосходную нотацию! Комитет! Скажите, что выдумали, негодяи! Если б вы присоединились к ним…

Он вдруг остановился. Какой–то человек, переходивший улицу, толкнул его. Старик, памятуя недавние события, вышел из себя и замахнулся на прохожего. Тот трусливо убежал.

Но барону было нелегко успокоиться.

— Бродяга! — кричал он вслед убежавшему дрожащим от гнева голосом. — Опять хотели сбить меня с ног. Погодите, мы поставим вас на место! Когда я был молод…

— Вы уверены в том, что нам удастся сдержать их? — спросил я Гонто, чтобы отвлечь его от этого инцидента, ибо около нас уже собралось несколько человек, бросавших злобные взгляды.

Старый барон все еще не мог овладеть собой.

— Вы увидите! — кричал он. — Вот, наконец, мы и у цели. Видите, на балконе сидит маркиза де Сент–Алэ со своими телохранителями? — добавил он, посылая воздушный поцелуй. — Поднимайтесь наверх, вы узнаете, что вас ждет, а я счастлив, что привел вас сюда.

Все происходящее казалось мне просто сном. Две недели назад меня с насмешками выгнали из этого дома, а теперь мне приветливо махали платками с балкона. На лестнице, где толпилось множество слуг и лакеев, меня встретили громом аплодисментов.

Всюду мне любезно предлагались табакерки, а блестящие взгляды из–за вееров по блеску могли равняться с зеркалами. В дверях меня встретил Луи. Навстречу мне вышла маркиза, словом, получился какой–то триумф, совершенно мне непонятный. Впоследствии я узнал, что отпор, данный мною Дюри по поводу комитета, был преувеличен чуть ли не в сотню раз. Люди. более благоразумные и рассудительные приветствовали в моем лице роялистскую реакцию[44], которой все ждали с первых же дней возникновения беспорядков.

Для того, чтобы заявить об истинной цели своего посещения, для того, чтобы объяснить, что хотя предложение депутации и было мной отвергнуто, я вовсе не собираюсь действовать, против нее — для всего этого требовалось такое мужество, каким я похвастаться не мог.

Обстоятельства, вызвавшие появление у меня депутации Дюри, намеки Бютона, наконец насилия, произведенные парижской толпой, — все это оказало на меня сильное впечатление, которое никак нельзя было назвать благоприятным. Подобно тысячам других людей, с нетерпением ожидавших реформ, я отступал перед ними, начиная понимать, к чему они могут привести. Въезжая в Кагор, я всего менее рассчитывал присоединиться к партии де Сент–Алэ. Но объясняться с ним теперь я счел невозможным.

Будучи молодым, опьяненным лестью, я стал игрушкой обстоятельств — слабый в том, в чем нужно было быть твердым, и упрямый там, где надо было уступить. К тому же мадемуазель Дениза не выходила у меня из головы.

— Немало случилось с тех пор, как я видела вас в последний раз, господин виконт, — с достоинством начала маркиза. — Извините меня. Слово женщины и меч мужчины не наносят оскорбления.

Я поклонился, краснея от удовольствия. И немудрено: после двухнедельного одиночества я вновь обретал огромное влияние среди этих людей, говоривших сдержанно и серьезно со мной.

— Король, — продолжала маркиза, всегда ставившая короля на первое место, — через неделю или две примет нужные меры. До сих пор он получал неверные сведения. Теперь этому будет положен конец. А пока мы должны вооружить наших слуг, подавить беспорядки и оказать сопротивление грабителям.

— А что делать с комитетом?

Она улыбнулась и по–дружески коснулась моего плеча выхоленными пальцами:

— Мы обойдемся с ним так же, как обошлись вы.

Вокруг нас шумела толпа красивых и нарядных мужчин и женщин. Но под этой блестящей внешностью скрывалась дряхлость и духовная пустота, порочность и равнодушие. Пудренные парики, мушки, шелк и бархат придавали старому, отжившему свое, режиму вид силы и достоинства. Хотя военных здесь было немного, но шпагу носили все и все умели действовать ею. Увы, не все понимали, что страшное на дуэли оружие не годится против толпы, вооруженной камнями и дубинами. Им казалось, что для восстановления в провинции порядка достаточно будет каких–нибудь трехсот всадников.

Отбросив всякие мечты о реформах, я тоже стал думать, что сохранение порядка — это единственное, что требуется в данный момент. Говорить о мадемуазель было как–то неловко в такую минуту: я предчувствовал, что буду осмеян за мои опасения и молчал.

Дав обещание приехать сюда завтра, я собирался уже уходить.

Двинувшись к выходу, я столкнулся с Луи. Тут только я спросил его, уверен ли он, что его сестра в Сент–Алэ находится в безопасности.

— Какое же в этом может быть сомнение? — в свою очередь спросил он, кладя мне руку на плечо.

— Волнения замечаются не только в городе, — осторожно намекнул я.

В ответ Луи пожал плечами.

— Вы придаете этому слишком большое значение, — отвечал он. — Поверьте, раз мы будем действовать все вместе, беспорядки прекратятся сами собой.

Этот разговор происходил накануне 4 августа, накануне того самого дня, когда в Париже Национальное собрание в ночном заседании уничтожило все привилегии, феодальные права, десятину [45] и налог на соль.

А Луи думал, что беспорядки уже кончились!

VII. ТРЕВОГА

В те времена большой костер на площади, да три–четыре фонаря на углах улиц составляли все освещение города. Проехав Валандрийский мост, я остановился на пригорке, чтобы дать лошади немного отдохнуть, и оглянулся на Кагор. Город исчез в темноте, лишь местами виднелись желтые пятна света. Вокруг города обвивалась, слабо поблескивая волнами, река, присутствие которой лишь угадывалось во мраке. По небу неслись быстрые облака, гонимые холодным, несмотря на жаркий день, ветром. Вся эта картина навевала какое–то торжественное настроение.

Пока я стоял на дороге, возбуждение, в котором я находился последние два часа, стало постепенно спадать. Все виденное мной в этот день, стало казаться довольно пошлым. Эти хвастливые циничные голоса, эти в высшей степени эгоистические планы, которым я должен был внимать в течение вечера, — все это представилось мне с особой отчетливостью.

Впрочем, что сделано, то сделано. На моей груди красовался белый бант, а я не ощущал никакого энтузиазма. По мере того, как падало настроение, приобретало особое значение то дело, ради которого я ездил в Кагор. Дернув поводья, я попробовал быстрой ездой рассеять овладевшие мной мысли.

Но ночью так же трудно ускользнуть от себя, как и днем. Завывание ветра в ветвях деревьев, быстро бегущие облака и стук копыт — все действовало мне на нервы. На расстилавшейся передо мной равнине не было ни одной светлой точки. Казалось, что в этом море мрака я был единственным живым существом.

Наконец я добрался до холма, с которого открывался вид на поместье Сент–Алэ. Из–за крутизны склона здесь можно было ехать только шагом, и это тоже сильно раздражало меня. Вдруг я услышал сзади знакомый неверный звук и вспылил.

— Стой! — крикнул я, повернувшись в седле. — Твоя лошадь сломала подкову, а ты едешь, как ни в. чем ни бывало! Слезай скорей и осмотри остальные!

— Виноват, — пробормотал Жиль, видимо задремавший дорогой.

Он быстро слез с лошади. Оказалось, что сломана была одна из задних подков. Это было уже не в первый раз. Бютон применял все способы ковать ее, но, как видно, не особенно успешно.

— Лошадь не может идти дальше в таком состоянии, — сердито сказал я.

Оба слуги молчали, внимательно рассматривая подкову. Потом Жиль заговорил:

— Кузница в Сент–Алэ находится недалеко от дороги за поворотом. Мы достучимся к Маленькому Жану, и он как–нибудь прибьет подкову. Только…

— Что только? — угрюмо спросил я.

— Я поссорился с ним на ярмарке в Кагоре, — смущенно сказал Жиль. — Он, пожалуй, не выйдет ко мне.

— Отлично, — резко ответил я. — Тогда я сам сейчас же поеду туда. А ты с лошадью оставайся здесь и жди.

В крайнем раздражении я слез с лошади и отправился пешком. Ближайший дом в деревне находился в четверти мили от этого места. Шагов через пятьдесят я был уже на перекрестке, откуда шла дорога в Сент–Алэ. Быстро я зашагал по ней, и вскоре голоса моих людей перестали долетать до меня.

По обеим сторонам дороги на возвышении росли тополя, отчего на самой дороге было темно, как в яме, и я должен был идти чуть ли не ощупью. Я споткнулся и едва не упал. Это было последней каплей, и я пустился ругать Жиля, дорогу за ее ухабы, луну за несвоевременное исчезновение. Непрерывный шелест тополей производил на меня странно удручающее впечатление. Внезапно до меня донесся какой–то шум, будто кто–то ехал за мной верхом. Я остановился и стал прислушиваться.

Сначала мне представилось, что слуги ослушались моего приказания, но вскоре я убедился, что звуки доносились спереди и были гораздо громче, чем бряцание уздечек. Вслепую я двинулся дальше и за поворотом сквозь просвет между деревьями заметил слабый красноватый свет. Мне показалось странным, что в кузнице еще работают.

Пройдя еще немного вперед, я очутился перед кузней и остановился в изумлении: работа в ней шла полным ходом. Два молота поднимались и опускались на наковальню с приглушенным стуком. Отблеск огня падал на дорогу и стоящие против дома деревья.

Была уже полночь, но около кузницы стояла толпа народа. Назвать точное число людей было трудно, да я и не пытался пересчитать все эти полуобнаженные фигуры со всклокоченными волосами. Некоторые из них были вооружены пиками и вилами, а какой–то человек делил их на группы и давал распоряжения. Все двигались в полной тишине, нарушаемой стуком молотов.

Я инстинктивно отступил в тень на край дороги и стал наблюдать дальше. Человек, бывший, очевидно, их предводителем, держал на плече топор, широкое лезвие которого ярко сверкало всякий раз, когда человек поворачивался боком к кузнице. Каждую секунду он был в движении; беспристанно переходя от одной группы к другой, вожак жестикулировал и ободрял их. Иногда он выбирал из группы какого–нибудь человека и толкал его в другую. Временами он что–то говорил, но за дальностью расстояния я не мог расслышать. Когда же он входил в кузницу, его огромное туловище закрывало просвет двери. То был кузнец Маленький Жан.

Воспользовавшись тем, что при его входе в дом на дороге Делалось темнее, я несколько продвинулся вперед. Я уже понял, что происходит, но необходимо было узнать подробности. Ползком я подобрался к месту сборища еще шагов на тридцать и замер. Маленький Жан вышел с новой партией оружия и стал раздавать его. Слышно было, как они беспристанно повторяли имя Гаргуфа — управляющего маркизы де Сент–Алэ и первого врага крестьян. Теперь наступил час расплаты за прежние грехи!

Какой–то человек зажег факел и закричал:

— К замку! К замку!

Первым моим побуждением было броситься вперед и образумить их, заставить их угрозами или обещаниями отказаться от их намерений. Но в тот же самый момент благоразумие подсказало мне все безрассудство такой попытки. Передо мной были уже не крестьяне, не терпеливые мужики, а взбесившиеся звери.

Я пополз обратно и, выбравшись поодаль на дорогу, побежал назад, не обращая внимания ни на рытвины, ни на темноту. Едва переводя дыхание, добежал я до своих слуг и прерывающимся голосом объяснил им, в чем дело:

— В деревне восстание! Они хотят напасть на замок, а там находится мадемуазель… Жиль, скачи галопом в Кагор и предупреди маркиза. А ты, Андрэ, скачи в Со и расскажи все отцу Бенедикту. Скажи, чтобы он вел сюда всех, кого можно.

Оба слуги смотрели на меня во все глаза, открыв от изумления рты.

— А как же лошадь? — спросил Жиль.

— Бери мою и скачи немедленно! До лошади ли теперь? Замок…

— А как же вы сами?

— Я вернусь домой садовой тропинкой. Сто ливров каждому, если удастся спасти замок! — вскричал я.

Я сказал «замок», не решаясь опять произнести вслух то, что было у меня на уме. Живо я воображал себе одинокую беззащитную девушку среди разъяренных чудовищ. Мысль о ней все время подгоняла меня. Я пересек поле и вскоре был уже у опушки парка. Ограды с этой стороны не было, ее заменяла живая изгородь из кустов и деревьев.

Замок Сент–Алэ, выстроенный отцом теперешнего маркиза, представлял собой здание с двумя флигелями, выходившее фасадом на дорогу и стоящее от нее шагах в ста. От железных ворот, всегда стоявших открытыми, вела к главному подъезду широкая пыльная аллея.

Бунтовщикам было недалеко идти, и ничто не могло задержать их. Я содрогался при мысли, как беззащитен замок и с ужасом представил, как толпа, вломившись в главный подъезд, быстро наводнит парадную лестницу. И, спотыкаясь о кусты и корни, падая и вновь поднимаясь, покрытый потом и пылью, я все же летел вперед.

Наконец я оказался на тенистых аллеях парка, изобиловавших статуями нимф и фавнов. Я оглянулся на деревню. Между деревьями мелькали красные огоньки, и доносился отдаленный шум голосов: они приближались! Я бросился бегом по аллее. Через минуту я был у подъезда. Толкнув плечом дверь, я убедился, что отворить ее не так уж легко! Каждая секунда была дорога. Огоньки скрылись за углом замка, но мое воображение рисовало мне, что бунтовщики уже у подъезда.

Я начал изо всей силы колотить кулаками в дверь. Тщетно вертел я дверную ручку: дверь не поддавалась. В безумном порыве я стал трясти ее и, наконец, забыв всякую осторожность, громко закричал.

Через минуту, показавшуюся мне вечностью, за дверью послышались чьи–то шаги, и под дверью мелькнула узкая полоска света.

— Кто здесь? — спросил дрожащий голос.

— Виконт де Со, — нетерпеливо отвечал я. — Впустите меня скорее. Слышите!

И я опять принялся колотить в дверь.

— Что случилось? — спросил тот же трепещущий голос.

— Деревня взбунтовалась! Они идут сюда, чтобы поджечь замок.

Отворяйте скорей, если не хотите заживо сгореть в ваших постелях! — кричал я.

Поколебавшись немного, слуга отпер мне, и я проскользнул внутрь. Передо мной стоял с подсвечником старый лакей маркизов Сент–Алэ, которого я не раз видел в передней. Свеча задрожала в его руках, когда он увидал меня. Быстро закрыв засов, я выхватил у него подсвечник.

— Скорее! — закричал я. — Наверх! Наверх!

Он что–то хотел сказать мне, но я не стал дожидаться. Зная дорогу, я кинулся к лестнице. Споткнувшись раза три–четыре о лежавшие на полу тюфяки служанок, я наконец добрался до входа во внутренние комнаты. В обступившей меня со всех сторон темноте свеча была не ярче ночника, но все же я убедился, что дверь заперта. Потом я бросился опять вниз и едва достиг последней ступени, как старый слуга, следовавший за мною так быстро, насколько позволяли ему больные ноги, сделал какое–то неловкое движение и задел прялку, стоявшую у стены. Она упала с грохотом, и послышался целый хор испуганных голосов. Шагая через три ступеньки, я поднялся вновь наверх. Передо мной очутился другой пожилой лакей с мальчиком, смотревшие на меня расширенными от ужаса глазами. За ними, прижавшись к обитому коврами дивану, тянувшемуся вдоль всей залы, стояли три или четыре женщины, с криками и плачем прятавшие лица в одежды друг друга. Они не обратили на меня даже никакого внимания, а только продолжали кричать и плакать.

Старик напрасно пытался заставить их замолчать.

— Где Гаргуф? — спросил я его.

— Он пошел запереть заднюю дверь, сударь.

— А мадемуазель?

— Она там.

Я оглянулся назад и заметил, что тяжелая занавесь, отделявшая залу от коридора, ведущего во внутренние комнаты, заколыхалась. Через мгновение показалась сама мадемуазель с бледным от страха лицом, но, видимо, сумевшая взять себя в руки. На ней было легкое платье, волосы были распущены. В темноте, которую не могли рассеять свечи, она сначала не заметила меня.

— Вернулся ли Гаргуф? — спросила она.

— Нет, но вот… — заговорил лакей, указывая в мою сторону.

Не узнав меня, она гневно вскрикнула:

— Да позовите сюда Гаргуфа! Неужели никто не хочет повиноваться?

— Мадемуазель, — сказал я, выступая вперед. — Вы должны немедленно бежать через парковые ворота.

Она вздрогнула и пристально поглядела на меня своими огромными глазами.

— Господин де Со! Вы здесь, — бормотала она. — Я не понимаю… Я думала…

— В деревне восстание! Через минуту бунтовщики будут здесь.

Глухой шум на дороге становился все явственнее. Женщины, притихшие во время нашего разговора, опять принялись кричать. Неосторожным движением одна из них уронила подсвечник. Старый слуга, сопровождавший меня, разбранил ее,

— Неужто нельзя заставить этих безумных вести себя спокойно! — в гневе закричал я. — Никто вас не тронет, не кричите, а вы, мадемуазель, должны сейчас же следовать за мной. Нельзя терять ни секунды.

— Разве необходимо бежать? — вдруг спросила Дениза таким тоном, что я остановился в изумлении. — Разве нет какого–нибудь другого средства?

Шум все приближался.

— Сколько у вас людей? — спросил я.

— А вот и Гаргуф! — быстро отвечала она. — Он вам все скажет.

Обернувшись, я увидел поднимавшегося по лестнице управляющего. Лицо его было решительно и угрюмо. В одной руке он держал канделябр, в другой — пистолет. Я вновь спросил, сколько людей в его распоряжении.

— Здесь все, — упавшим голосом отвечал он, делая вид, что мое присутствие вовсе не удивляет его.

— Только–то?

— Было еще трое. Но двери оказались незапертыми, и они ушли.

— Мадемуазель должна сейчас же удалиться отсюда, — проговорил я поспешно.

— Как это сделать? — равнодушно спросил Гаргуф.

— Через ворота в парк.

— Но они уже там. Дом окружен со всех сторон.

Я вскрикнул от отчаяния, и в следующий момент, как подтверждение его слов, раздался сильный удар в парадную дверь, прокатившийся гулким эхом по всему дому. Вслед за первым ударом послышался второй, третий…

— Вы должны спрятаться, — прошептал я мадемуазель. — Есть же здесь какое–нибудь место для этого… Вы…

— Я не желаю прятаться, — резко отвечала она.

Ее лицо было по–прежнему бледно, и только глаза горели как уголья.

— Это наши люди, и я буду говорить с ними, — продолжала она, храбро двинувшись вперед. — Если они осмелятся…

— Она с ума сошла! — воскликнул я. — Есть еще возможность спастись. Откройте окно!

Я уже хотел отдернуть занавеску, как вдруг передо мной очутился Гаргуф. Он схватил меня за руку и спросил:

— Что вы хотите делать?

— Я сам хочу говорить с ними из окна.

— Они не будут вас слушать.

— Все–таки я хочу попробовать. А это что еще такое?

— Это два охотничьих ружья маркиза. Возьмите одно, а я возьму другое. Мы, по крайней мере, не пустим их на лестницу.

Я машинально забрал одно из ружей. Дверь трещала под градом ударов. Снаружи неслись дикие завывания толпы. Помощи ждать было неоткуда приблизительно в течение целого часа. Сердце у меня невольно упало, и я только дивился мужеству управляющего.

— Неужели ты не боишься? — спрашивал я его, зная, как притеснял он крестьян и в течение многих лет всячески злоупотреблял своей властью над ними.

— Ты останешься при мадемуазель? — продолжал я, чувствуя, как его присутствие возвращает мне самообладание.

В ответ он схватил мою руку, словно железными тисками, и более я не расспрашивал его.

Внезапно одна мысль молнией мелькнула в моей голове:

— Они хотят поджечь дом! Какой смысл нам охранять лестницу, когда они хотят сжечь нас, как мышей!

— В таком случае мы умрем вместе, — промолвил он, ткнув ногой одну из плакавших женщин. — Тише ты, рева! Неужто ты думаешь, что слезы тебе помогут?

Быстро подскочив к окну, я все же отдернул тяжелую занавесь.

В комнату ворвался красноватый свет, заигравший на потолке. Я боялся, что дверь вот–вот слетит с петель и будет уже поздно. К счастью, рама поддалась легко. Я настежь распахнул окно и вскочил на подоконник, как раз над дверью главного входа.

Прямо перед ним горела большая голубятня, посылая к небу длинные языки пламени. Дым пожара несло прямо на парк, и он был весь окутан едкой гарью, сквозь которую местами поблескивали огни. На этом фоне виднелись черные фигуры беснующихся людей, подбрасывающих в огонь солому. За голубятней горел флигель и стог сена. Перед подъездом переливалась волнами толпа: одни били стекла в окнах, другие несли горючие материалы, и все это кричало, шумело и, словно стая демонов, хохотало под треск пламени и звон разбиваемых окон.

Маленький Жан сновал впереди, раздавая какие–то приказания. В середине толпы приплясывала полуголая женская фигура, размахивая головней. Она первая увидела меня и с ругательствами показывала пальцем в мою сторону.

VIII. ГАРГУФ

Кто–то из нападавших потребовал молчания, и часть людей, затихнув, тупо уставилась на меня. Большинство, впрочем, грозило кулаками и осыпало меня ругательствами.

— Долой сеньоров! Долой тиранов! — носилось в воздухе.

Начало не предвещало ничего хорошего. Через минуту притихшая было толпа, заметив управляющего, или, быть может, вспомнив о предмете своей ненависти, от которого ее отвлекло мое появление, заревела снова:

— Гаргуфа! Гаргуфа!

Я почувствовал, что бледнею от этого крика.

— Гаргуфа! Подавайте нам Гаргуфа! Мы покажем ему, как обижать наших дочерей!

Дым стало оттягивать в сторону. В задних рядах наступавших раздался выстрел, и я услышал, как разлетелось вдребезги стекло позади меня. Кто–то, стоявший ближе, запустил в меня головней: она упала на подоконник и трещала у моих ног. Я сбросил ее ударом вниз.

Это заставило толпу на время прекратить крик, и я воспользовался моментом.

— Эй, вы! — закричал я, стараясь покрыть своим голосом треск пламени. — Слушайте! Солдаты уже идут из Кагора. Уходите, пока они не явились сюда. Тогда я заступлюсь за вас. Если же вы останетесь здесь и вздумаете буйствовать, то вас повесят всех до единого!

Несколько голосов ответили мне насмешками, будучи уверенными, что солдаты с ними заодно. Некоторые утверждали, что дворянство уже уничтожено, а его имущества переданы им. С особенной настойчивостью кричал один пьяница:

— Долой Бастилию! Долой Бастилию!

Я замахал руками и закричал:

— Чего вы хотите?

— Правосудия! — кричали в одном месте.

— Мщения! — вопили в другом.

— Гаргуфа! Гаргуфа! — слышалось громче всего.

— Перестаньте, — вдруг закричал диким, хриплым голосом Маленький Жан. — Разве мы пришли сюда, чтобы орать зря? Сеньор, выдайте нам Гаргуфа, и мы вас отпустим! В противном случае мы подожжем дом!

— Каналья! — вскрикнул я. — У нас есть ружья…

— И у мышей есть зубы, однако они сгорают заживо.

И он с торжеством махнул своим топором в сторону, где горел флигель.

— Мы дадим вам минуту на размышление. Выдайте нам Гаргуфа, и мы расправимся с ним, как хотим. Остальные могут убираться.

— Это все?

— Все.

— А что же вы думаете сделать с Гаргуфом? — снова спросил я, весь дрожа.

— Мы сожжем его заживо, — с ругательствами закричал кузнец.

Меня бросило в холод. Помощи из Кагора нечего было и ждать раньше часа–другого. Из Со ее не могло и быть. Дверь не сдержит более натиска разбойников. Их было раз в тридцать больше, чем нас. Я не знал, на что решиться.

— Даем одну минуту! — кричал снизу кузнец. — Одну минуту! Гаргуфа, или погибнете все!

— Подождите!

Я отвернулся от этих бесноватых фигур, от кружащихся над огнем голубей, спрыгнул с подоконника и увидал другую сцену, не менее для меня ужасную. Комната, ранее едва освещенная двумя свечами, была озарена красноватыми отблесками пожарища. Женщины уже перестали плакать и в молчаливом ужасе сбились в кучу. Старик–лакей, закрыв лицо руками, робко посматривал между пальцами. Одна мадемуазель, бледная как смерть, стояла спокойно. Она, очевидно, слышала наши переговоры.

— Вы дали им ответ? — тихо спросила она, встретившись со мною глазами.

— Нет. Они дали нам минуту на размышление, и…

— Дайте им ответ, — промолвила она, содрогаясь. — Скажите, что этого никогда не будет. Никогда! Только скорее! Иначе они подумают, что мы колеблемся.

Я, по–прежнему, не знал, на что решиться. В конце концов, что такое жизнь какого–то подлеца в сравнении с ее жизнью!

— Мадемуазель, — заговорил я, стараясь не глядеть на нее, — может быть, вы не подумали хорошенько. Отказать им — ведь это значит обречь нас всех на гибель, и, в то же время, не спасти его самого!

— Я подумала! — ответила она с решительным жестом. — Он служил моему отцу, а теперь служит моему брату. Если он и погрешил в чем–нибудь, то ради них. Но до этого, может быть, и не дойдет, — продолжала она, стараясь заглянуть мне в глаза. — Они не посмеют…

— Где он? — хрипло перебил я.

Она указала в угол комнаты. Я не узнавал теперь Гаргуфа. Я оставил его в припадке отчаянной храбрости, готовым дорого продать свою жизнь. Теперь он лежал, скорчившись, в углу. Хотя я говорил о нем вполголоса, не называя имени, он слышал и понял все. Его помертвевшее лицо исказилось от страха. Он пытался что–то сказать, но губы шевелились, не издавая звука.

Такого рода испуг действует заразительно. Я подскочил к нему в бешенстве и схватил его за ворот.

— Вставай, каналья! — закричал я. — Вставай и защищай свою жизнь!

— Да, да, я буду защищать мадемуазель, — зашептал он, поднимаясь. — Я…

Слышно было, как стучали у него зубы, а глаза бесцельно блуждали по сторонам, словно у зайца, которого вот–вот нагонят собаки. Было ясно, что ждать от него нечего. Рев толпы показывал, что срок, данный мне на размышление, истек. Оттолкнув от себя Гаргуфа, я бросился к окну.

Однако, было уже поздно. Раздался такой сильный удар в дверь, что заколебалось пламя свечей. Женщины подняли вновь крик. В окно влетел большой камень, за ним другой, третий… Со звоном посыпались разбитые стекла. От дуновения холодного воздуха одна свеча потухла. Обезумев от страха, женщины с криком метались из одного угла в другой.

Все эти крики, завывание толпы, зловещий отблеск пожара, общая паника — все это сильно подействовало на меня, и я стоял, беспомощно озираясь и не зная, что предпринять.

Кто–то слегка дотронулся до моей руки. Повернувшись, я увидел перед собой Денизу, пристально всматривавшуюся снизу в мое лицо. Она была белее полотна.

— Спасите меня! — шептала она, прижимаясь ко мне. — Неужели ничего нельзя сделать? Неужели мы должны погибнуть?

— Мы должны выиграть время. Не все еще потеряно. Я попробую еще раз вступить с ними в переговоры, — отвечал я, чувствуя, как от ее прикосновения мужество возвращается ко мне.

Я вновь взобрался на подоконник. На первый взгляд снаружи все оставалось по–прежнему. Но, приглядевшись внимательно, не трудно было заметить, что бунтовщики уже не двигались беспорядочно, а густой массой столпились напротив входных дверей, очевидно в ожидании, когда они будут взломаны. Я испустил отчаянный крик, надеясь удержать их от этой попытки. Но в общем шуме меня не было даже слышно.

Пока я кричал, стараясь привлечь их внимание к себе, двери наконец рухнули, и толпа с торжествующим криком вломилась в замок.

Времени больше нельзя было терять. Одним прыжком я возвратился в комнату и остановился в недоумении: около меня никого не было. Снизу доносился топот ног по вестибюлю, через секунду толпа уже будет здесь! Куда же исчезли мадемуазель, Гаргуф, плакавшие женщины, которые только что были тут?

Внезапно что–то вроде стона раздалось справа от меня, из–за двери, ведущей во флигель.

Едва я успел, перешагнув порог, затворить ее за собой, как в зале появились первые бунтовщики. Я быстро запер дверь на ключ, который, к счастью, оказался в замке, и пустился бегом через ряд комнат, оказавшихся передо мной.

В последней из них я нашел беглецов. Они скрылись с такой поспешностью, что даже не подумали запереть за собой двери. Последней комнатой был будуар самой маркизы, отделанный белым шелком и золотом. Здесь несчастные укрылись за высокими спинками золоченых кресел. Единственная свеча бросала свет на украшавшие будуар безделушки и придавала какое–то особенное выражение их лицам, почти обезумевшим от страха.

Мадемуазель стояла впереди этой кучки людей. Узнав меня, она постаралась успокоить своих спутников. Я спросил, сам не узнавая своего голоса, где Гаргуф.

Оказалось, что они тоже не знали, куда он девался.

— Но ведь вы бежали за ним?

— Да, сударь.

Это не объясняло отсутствия Гаргуфа. Впрочем, не все ли равно, куда он спрятался: ведь помощи от него было немного.

Я с отчаянием огляделся. У меня было ружье и одного я мог уложить на месте, но какая от этого польза? Минуты через две мятежники неминуемо сломают дверь, и вся эта дикая орда накинется на нас…

— А лестница из чулана? Он убежал по лестнице из чулана! — закричал бывший в группе беглецов мальчик — единственное существо, не растерявшееся в эти страшные минуты.

— Где эта лестница? — спросил я.

Мальчик бросился было ко мне, но мадемуазель опередила его: со свечой в руке она выпорхнула в коридор, отделявший будуар от других комнат. В стене коридора одна дверь была открыта настежь. Это, очевидно, и был чулан. Я заглянул в него и увидел темную лестницу. Сердце мое подпрыгнуло от радости.

— Что там наверху?

— Крыша, — был дан мне ответ.

— Туда, скорее туда! — закричал я. — Скорее, они уже приближаются!

Я слышал, как трещала запертая мною на ключ дверь. Бунтовщики старались выломать ее, и это могло произойти в любой момент. Слышны были хриплые голоса и ругательства. Но все уже перебрались на крышу. Быстро закрыв за собой дверь из коридора в чулан, сильно пахнувший мышами, я ощупью полез наверх. На повороте лестницы темнота рассеялась, и я быстро оказался на крыше.

Зарево от горящего внизу дома ярко отражалось на большой трубе, стоявшей позади нас, и играло на небе; на листве больших каштанов, поднимавшихся верхушками до самой крыши, также лежал красноватый отблеск пожара.

Остальная часть крыши и желоба тонули в темноте, казавшейся по контрасту с освещенными местами еще гуще. Густой дым струями валил снизу и, временами, совершенно скрывал нас из виду. Шум бушевавшей внизу толпы доносился сюда довольно приглушенно. Ночной ветерок холодом пахнул нам в лица, и у меня была теперь минута–другая, чтобы осмотреться и собраться с мыслями.

— Есть ли еще лестница на крышу? — не без страха спросил я.

— Есть, сударь.

— Где? Впрочем, стой здесь и охраняй эту лестницу, — сказал я, передавая ружье слуге. — Пусть мальчик пойдет со мной и покажет дорогу.

Парнишка побежал впереди и на гребне между двумя скатами крыши показал мне второй ход. Запереть его было нечем, и я не знал, что предпринять. К счастью, в нескольких шагах отсюда лежала груда кирпичей, оставшаяся, видимо, после ремонта трубы. Перетащив часть кирпичей к двери, мы в минуту заложили ее более, чем сотней штук. Поручив мальчику перетащить еще сотню, я бегом вернулся к женщинам.

Если бы бунтовщики подожгли весь дом, нам было бы не избежать мучительной смерти. Но здесь, по крайней мере, можно было свободно дышать. Внизу, в будуаре маркизы, среди шелковых подушек и тяжелого аромата духов, мне было не по себе. К тому же, замок был довольно длинен, и пламя не могло охватить все здание разом. А, тем временем, могла подойти помощь.

Я приложил руку к глазам, чтобы защитить их от света снизу, и жадно всматривался в темноту по направлению к дороге из Кагора. Через час, наверное, подоспеет помощь. Зарево видно за несколько миль отсюда, оно будет подгонять наших спасителей.

Придет на помощь и отец Бенедикт. Не все еще потеряно!

Мы стояли, сбившись в одну кучу, стараясь ободрить измученных женщин.

— А где Гаргуф? — вдруг прошептал старик–лакей.

— О! Я и забыл про него! — воскликнул я.

— Куда же он девался, однако?

Крыши, как я уже сказал, не видно было в темноте. Кроме того, она была вся усеяна трубами, и Гаргуф мог быть где–нибудь около нас. А, быть может, он в отчаянии уже бросился вниз!

Пока я выяснял обстоятельства исчезновения Гаргуфа, опрометью прибежал мальчик, которого я оставил переносить кирпичи.

— Там кто–то прячется! — вскрикнул он, прижимаясь к старому лакею.

— Это, должно быть, Гаргуф, — отвечал я. — Подожди здесь.

И, не взирая на вопли женщин, умолявших меня остаться с ними, я побежал ко второму ходу на крышу, тщетно пытаясь разглядеть что–нибудь в темноте. Вдруг до меня донесся какой–то шорох.

Кто–то копошился на самом краю крыши. Я стал осторожно продвигаться вперед, не зная, что меня ожидает. За одной из труб действительно оказался Гаргуф.

Он притаился в самой темной части крыши, там, где стена восточного флигеля выходила к парку.

Парк был объят мраком, и можно было разглядеть только угол здания, стоявшего между ним и горящим домом. Сначала я предположил, что Гаргуф забрался сюда, чтобы спрятаться в темноте. Решив, что он не видит меня, я вздумал было приблизиться к нему, но он, встав с колен, зарычал на меня, как собака.

— Назад! — закричал он каким–то нечеловеческим голосом. — Назад, или я…

— Послушай, ведь это я, виконт де Со! — заговорил я как можно спокойнее, думая, что он не узнает меня от страха.

— Назад! — опять закричал он. — Назад, — повторил еще раз, целясь в меня из пистолета. — Дайте мне одну минуту! Я не хочу умирать! Назад!

— Да ты с ума сошел! — вскрикнул я.

— Назад, или я буду стрелять. Я не хочу умирать.

Он опять встал на колени и, цепляясь левой рукой за трубу, чудом держался на самом краю крыши. Вступить с ним в борьбу значило идти на верную смерть… Пришлось отодвинуться назад, но едва я сделал несколько шагов, как управляющий оторвался от трубы и полетел вниз.

У меня захватило дух. Но напрасно я прислушивался — шума падения не было слышно. Вдруг спасительная мысль блеснула у меня: я бросился к тому месту, где мгновение назад был Гаргуф, и заглянул вниз.

Гаргуф висел в воздухе, футах в двенадцати от меня. Осторожно он порывался спуститься ниже. Я инстинктивно обшарил Рукой крышу вокруг себя и нащупал веревку, на которой он висел. Она была привязана к трубе. Очевидно, он припас эту веревку заранее и, как всякий трус, скрывал свой план спасения, чтобы не уступать первой очереди мадемуазель и другим женщинам.

В порыве негодования я сначала хотел оборвать канат, но быстро сообразил, что если ему удастся спастись, то этот путь может пригодиться и для других.

Пока я обдумывал это, внизу в парке вдруг вспыхнул яркий свет, и человек двадцать мятежников бросились к дверям, через которые я еще недавно входил в замок.

Гаргуф, спустившийся уже до половины веревки, замер и перестал двигаться. При свете факелов, которые несли с собой бунтовщики, можно было видеть каждый узел веревки, конец которой волочился по земле при каждом движении Гаргуфа. Направляясь к входу в замок, негодяи должны были пройти в двух шагах от этого места. Возможно, что, ослепленные ярким светом факелов, они в своем возбуждении могли и не заметить веревки.

У меня перехватило дыхание, когда передний из шайки поравнялся с нею — мне показалось, что он что–то увидел. К счастью, он прошел мимо и вошел в подъезд. За ним последовали и другие. У меня отлегло от сердца. Оставалась одна женщина, та самая, что осыпала меня ругательствами, когда я появлялся в окне.

Она бежала, торопясь нагнать других, и можно было надеяться, что она тоже ничего не заметит. Факел она держала в правой руке так, что свет приходился между нею и веревкой. Как сумасшедшая она размахивала факелом, танцуя и приглашая остальных мужчин скорее разграбить замок.

Вдруг женщина остановилась напротив веревки, словно присутствие человека, сделавшего ей так много зла, имело на нее какое–то особенное влияние. Я видел, как она медленно повернула голову и, отдалив факел в сторону, внимательно стала смотреть вверх. Через секунду она увидела Гаргуфа!

С радостным криком мегера бросилась к концу веревки и стала тянуть ее к себе, как будто таким путем она могла скорее овладеть несчастным управляющим. Мужчины, вошедшие было в дом, услышали ее хохот и вернулись обратно. Стоя на коленях на самом краю крыши, я дрожал всем телом, встречаясь с волчьими взглядами этих устремленных вверх глаз. Что же чувствовал в это время человек, поплатившийся за свой эгоизм и висевший беспомощно между небом и землей!

Он начал проворно взбираться опять наверх и поднялся уже футов на двенадцать, но вдруг силы оставили его. Никакие человеческие мускулы не выдержали бы такой работы. Он хотел было добраться до следующего узла, но не мог.

— Тяните меня кверху! — прохрипел он едва слышно. — Ради самого Бога!

Но бунтовщики уже ухватились за конец веревки, и втащить его наверх не было никакой возможности, даже если б у меня хватило на это сил. Я крикнул ему, чтобы он поднимался сам, если хочет спасти свою жизнь, ибо через минуту будет уже поздно.

Он понял, с трудом добрался до ближайшего узла и опять повис. Потом, сделав невероятное усилие, дотянулся до второго. Я слышал треск его мускулов и тяжелое дыхание. Осталось преодолеть еще три узла, и он будет на крыше.

Вдруг он поднял голову и устремил на меня взор, полный отчаянья. Силы его иссякли. Мятежники с хохотом принялись раскачивать канат из стороны в сторону. Руки управляющего ослабели, и он со стоном спустился на два или три узла. Затем он опять уцепился за веревку и замолк.

Между тем внизу собралась целая толпа. Все выли и прыгали, словно собаки, дожидающиеся лакомой пищи.

Я не мог видеть теперь лица Гаргуфа, но от этого ужасного зрелища кровь стыла у меня в жилах. Поднявшись и с ужасом ожидая, что вот–вот он упадет вниз, я пошел прочь от края крыши. Но едва я сделал пару шагов, как вспышка яркого света ослепила меня и раздался громкий выстрел. Тело управляющего мешком упало вниз, а на том месте, где он висел только что, вилось легкое облачко дыма.

Гаргуф не избег мести своих врагов.

IX. ТРЕХЦВЕТНЫЙ БАНТ

Впоследствии мы узнали, что бунтовщики набросились на труп Гаргуфа и растерзали его, как дикие собаки. Но тогда с меня было довольно и того, что я видел.

Несколько минут я держался за трубу, дрожа, как женщина, и едва не падая в обморок. Я был единственным зрителем этой страшной драмы; одиночество, холодный ветер наверху и свалка внизу потрясли меня до глубины души. Если бы негодяи вздумали напасть на меня в то время, я не смог бы и пальцем шевельнуть.

К счастью, отрезвление пришло быстро и неожиданно.

Позади меня послышались чьи–то шаги, и чья–то рука легла на мое плечо. То была маленькая маркиза де Сент–Алэ.

— Вы вернетесь к нам? — сказала она, вопросительно поднимая ко мне свое лицо, казавшееся в темноте серым.

Я, наконец, оторвался от трубы. Мне стало стыдно, что в припадке малодушия я совсем забыл о ней.

— Что случилось? — спросил я.

— Дом горит.

Она произнесла это так спокойно, что сначала я не поверил ей, хотя и знал, что это должно было случиться.

— Что такое? Как горит? — глупо спрашивал я.

— Да, горит, — все так же спокойно повторила она. — Дым поднимается по чуланной лестнице. Видимо, они подожгли восточный флигель.

Я бросился с нею к лестнице: через щели двери, ведущей на крышу, вился легкий дымок, едва заметный во мраке. Женщины уже бежали с этого места, и около струйки дыма, становившейся все заметнее и гуще, остались только я, да мадемуазель.

Когда я влезал на крышу, мне казалось, что я смело встречу эту опасность. Тогда представлялось, что хуже всего было попасться в руки мятежников вместе с женщинами в тех роскошных апартаментах, где так сильно пахло розовой пудрой и жасминовыми духами.

Теперь же угрожавшая нам гибель действительно была ужасна.

— Мы должны скорее убрать кирпичи и открыть другую дверь! — закричал я. — Скорее открывайте другую дверь!

— Они уже открывают, — отвечала мадемуазель.

Действительно, все, кто был на крыше, сгруппировались около второго хода, разбрасывая кирпичи, которыми мы завалили его.

— Мадемуазель, идите скорее, — кричал я. — Негодяи внизу, по всей вероятности, занялись грабежом, и мы сумеем спастись. Все равно, ничего другого нам не остается.

В темноте и распространившемся дыму уже в нескольких шагах нельзя было ничего видеть. Я стал шарить вокруг себя руками и нашел Денизу возле одной из труб. Она стояла на коленях, закрыв лицо руками, волосы ее распустились.

— Мадемуазель, — не без раздражения сказал я, находя, что теперь не время молиться, — нельзя терять ни одной минуты. Идемте! Ход открыт!

Она как–то странно взглянула на меня. Ее лицо было бледнее прежнего, и весь мой гнев сразу испарился.

— Я не пойду отсюда, — промолвила она. — Прощайте!

— Не пойдете? — воскликнул я в ужасе.

— Нет. Спасайтесь сами, — твердо и спокойно добавила она

Я почувствовал, что задыхаюсь.

— Послушайте, — закричал я, пристально глядя на эту белевшую во мраке фигуру. — Послушайте, вы не понимаете, что вы делаете! Оставаться здесь — значит погибнуть, погибнуть наверное. Дом горит под нами. Сначала рухнет крыша, на которой мы стоим, потом…

— Это лучше, — прервала она, обращая лицо к небу с чисто женской величавостью. — Это лучше, чем попасть в их руки. Я — Сент–Алэ и сумею умереть с честью. Спасайтесь сами. Идите же, а я буду молиться за вас.

— В таком случае, я тоже остаюсь здесь, — отвечал я, недолго думая.

Что–то дрогнуло в ее лице. Она медленно поднялась с колен. Слуги уже бежали, ход был открыт и свободен. Схватив ее в объятия, я понес ее к лестнице — она была не тяжелее ребенка.

Сначала она слабо крикнула и пробовала бороться со мной, но я только крепче держал ее, продолжая бежать. В открытом люке виднелась лестница, и я кое–как, все еще не выпуская ее из рук, спустился вниз и очутился в каком–то совершенно темном коридоре. В конце его, впрочем, брезжил слабый свет.

Я кинулся туда. Распущенные волосы мадемуазель били мне прямо в лицо. Она уже не сопротивлялась более, и вскоре я добежал до какой–то новой лестницы. Узкая и крутая, не крашеная и не совсем чистая, она, очевидно, предназначалась для слуг. Здесь не было еще никаких признаков пожара, и даже дым не проник еще сюда. Но на середине лестницы валялась горящая свеча, которую, видимо, кто–то только что уронил. Снизу доносились хриплые крики, смех, возня и суматоха. Остановившись, я стал прислушиваться.

— Поставьте меня на ноги, — прошептала мадемуазель.

— А вы сможете идти?

— Я буду делать все, что вы мне скажете.

Я поставил ее у первой ступени и шепотом спросил, куда ведет дверь, виднеющаяся у подножия лестницы.

— В кухню.

— Если б можно было чем–нибудь накрыть вас, — сказал я, — нам удалось бы пробежать. Нас они не ищут. Они грабят и пьют.

— Поднимите свечку, — прошептала она, — и мы попробуем найти что–нибудь.

Я прислушался еще внимательнее: в кухне послышался какой–то шум, становившийся все сильнее и сильнее. В то же время до меня донесся запах дыма. Пожар, вероятно, распространялся и на флигель, в котором мы находились. Сзади нас была еще дверь. Налево по коридору виднелось еще несколько. — Я передал свечку моей спутнице и заглянул в ближайшую.

— Может быть, здесь найдется какая–нибудь накидка, — прошептал я. — Нельзя оставаться здесь долее.

Едва я успел произнести эти слова, как дверь внизу лестницы широко распахнулась, и какой–то человек бросился наверх к нам, шагая через две ступеньки. Он держал свечу в левой руке и железную палку в правой. Вслед за ним в растворенную дверь ворвался дикий хор голосов.

Его появление было так внезапно, что мы не успели даже двинуться с места. Краем глаза я взглянул на мадемуазель. Она совершенно застыла от ужаса, и только свеча сильно дрожала в ее руке. Я быстро вырвал свечу из ее пальцев и потушил пламя.

Потом, с подсвечником в руке, я стал ждать приближения незнакомца. Шпагу свою я где–то оставил, и теперь у меня не было другого оружия. Но лестница была довольно узка, и тут мог пригодиться и металлический подсвечник, особенно если другие мятежники не последуют за своим товарищем.

Он поднимался быстро, держа свечу перед собой. Нас разделяли всего пять или шесть ступенек, как вдруг он споткнулся и с ругательствами упал. Свеча его потухла, и мы остались в полной темноте.

Я инстинктивно схватил левой рукой мадемуазель, чтобы не дать ей вскрикнуть. Мы стояли, как статуи, затаив дыхание.

Упавший человек, несмотря на близость к нам, очевидно, не догадывавшийся о нашем присутствии, поднялся, продолжая браниться, и остановился. Слышно было, как он ощупью искал свою свечку. Потом он стал спускаться вниз, где долго, как мне казалось, не мог найти задвижку двери.

Дверь, наконец, открылась, и снова в нее ворвался на мгновение шум толпы. Пользуясь этим, я втолкнул мадемуазель в комнату, находившуюся позади нас и, оставшись сам у двери, стал прислушиваться.

Как, однако, найти здесь в абсолютной тьме какое–нибудь платье, чтобы переодеться? Как пройти потом через кухню? Я пожалел, что покинул лестницу. Воздух в комнате был совершенно спертым, к тому же, все с тем же мышиным запахом. Но ворвавшийся за нами дым становился все гуще и запах его заглушал все остальные. Слышно уж было, как трещит пламя, охватившее стены флигеля.

Сердце у меня упало.

— Мадемуазель, — тихо позвал я.

— Я здесь, — слабо прошептала она.

— Нет ли отсюда окна на крышу?

— Есть, но оно, вероятно, закрыто.

У меня вдруг блеснула новая мысль: если пробраться через кухню невозможно, то, быть может, стоит попробовать спастись через окно? Я хотел уже подойти к нему, но мадемуазель, к моему удивлению, крепко ухватилась за мое плечо. Раздался тихий стон, и она упала прямо мне на руки.

— Не падайте духом! Крепитесь! — твердил я, холодея от страха за нее.

— Я так боюсь, так боюсь! Спасите, спасите меня! — простонала она.

Мадемуазель держала себя вначале так храбро, что я был удивлен этой переменой, не подозревая, что даже самая храбрая из женщин подвержена таким перепадам настроения. Удивляться мне, впрочем, было некогда. Она все сильнее и сильнее наваливалась на меня, и напрасно было искать какой–либо помощи, какого–нибудь средства спасения. Кругом нас был кромешный мрак. Я уже не помнил, где была дверь, через которую мы вошли сюда. Напрасно я старался уловить малейший свет от окон. Я был совершенно один с полумертвой от страха девушкой на руках. Путь отступления был отрезан, а пожар подходил все ближе и ближе. Я почувствовал, как голова Денизы откинулась назад, и понял, что с нею обморок. Но в этой темноте я мог только поддерживать ее, прислушиваясь, не появится ли опять на лестнице напугавший нас человек.

Все было тихо. Вдруг на лестницу вновь ворвался шум толпы: из кухни, очевидно, опять открыли дверь. По ступенькам застучали деревянные башмаки. Я как–то сразу сообразил, где находится дверь, ведущая из комнаты, и, положив мадемуазель на пол, остановился у порога, сжимая в руке подсвечник. Я находился в полном отчаянии от своего бессилия.

С замиранием сердца вслушивался я в шаги. Услышав, что они замерли против двери, я крепко сжал в руке свое оружие.

Внезапно раздался голос, который я сразу узнал. Быстро растворив дверь, я очутился лицом к лицу с отцом Бенедиктом. С ним было еще трое мужчин. Впоследствии мне рассказывали, что в эту минуту я был похож на человека, восставшего из гроба.

Кюре бросился мне на шею и расцеловал меня.

— Вы не ранены? — прежде всего спросил он.

— К счастью, нет. Но как вы сюда попали?

— Слава Богу, попали как раз вовремя, чтобы спасти вас. А где мадемуазель де Сент–Алэ? — быстро прибавил он, оглядываясь кругом. — Вам что–нибудь известно о ней?

Я молча повернулся и вошел в комнату. Отец Бенедикт со свечой последовал за мной, а за ним, теснясь — трое его спутников, одним из которых был Бютон. Все это были простые крестьяне, но зрелище, представившееся их глазам, заставило их отпрянуть и обнажить головы.

Мадемуазель лежала на том самом месте, где я опустил ее на пол. Голова ее покоилась на подушке из собственных волос. Лицо было спокойно и бледно, как у мертвой. Один глаз был полураскрыт и, не моргая, глядел в потолок. Что касается меня, то я смотрел на все это довольно спокойно — так много пришлось пережить мне за это короткое время.

— Боже мой! — воскликнул, зарыдав, отец Бенедикт. — Неужели они убили ее?

— Нет, — тихо отвечал я. — Она просто в обмороке. Если б здесь была какая–нибудь женщина…

— Ни одной женщины здесь нет, за это можно поручиться, — пробормотал он сквозь зубы.

Приказав одному из своих спутников спуститься вниз и принести воды, он прибавил ещё несколько, слов, которых я не мог расслышать.

Вода была доставлена довольно быстро, и отец Бенедикт, заставив своих провожатых стать немного в сторону, принялся приводить мадемуазель в чувство, плеская воду ей в лицо. Он, видимо, очень торопился. Да и было от чего: комната все больше и больше наполнялась удушливым газом. Выглянув за дверь, я увидел, что огонь уже показался в конце коридора. Это заставило меня быть решительным, и я заявил отцу Бенедикту, что вынесу мадемуазель на руках.

— Здесь она никогда не придет в себя, — пояснил я, чувствуя, как рыдания сдавливают мне горло. — Она задохнется здесь.

В эту минуту в коридор ворвался густой клуб дыма, как бы подтверждая мои слова.

— Я и сам так думаю, — медленно проговорил священник, — однако…

— Что однако? Ведь здесь оставаться все равно нельзя!

— Вы посылали в Кагор?

— Да. Разве маркиз уже прибыл?

— Нет еще. Видите ли, нас здесь всего четыре человека. Если бы я стал собирать еще, то, вероятно, опоздал бы. А с этими тремя, что я могу сделать? Правда, половина негодяев, устроивших погром, перепилась, но другие явились сюда со стороны…

— Я думал, что все уже кончилось! — вскричал я.

— Не тут–то было, — серьезно отвечал он. — Они позволили нам пройти после долгих препирательств. Я и Бютон — мы входим в число членов комитета. Но когда они увидят вас и мадемуазель де Сент–Алэ, трудно поручиться за то, что они сделают.

— Не посмеют же они… — начал было я.

— Не бойтесь, сударь. Они не посмеют.

Слова эти сорвались с губ Бютона, которого не видно было из–за дыма. Он выдвинулся вперед, помахивая тяжелым железным бруском. — Они не посмеют. Нужно только сделать одно.

— Что же именно?

— Вы должны надеть трехцветный бант.

Он проговорил эти слова с какой–то особенной, непонятной мне гордостью. Только позднее я понял это.

Отец Бенедикт подпрыгнул на месте.

— Верно, Бютон совершенно прав, — заговорил он. — К этому они должны отнестись с уважением.

И прежде, чем я успел что–либо сказать, он сорвал у себя трехцветный бант и приколол его мне на грудь.

— Теперь давай сюда твой, Бютон.

И, взяв не совсем чистый бант кузнеца, он прикрепил его на левое плечо Денизы.

— Вот так, — проговорил кюре. — Теперь берите ее на руки, — обратился он ко мне. — Живо, иначе мы здесь задохнемся. Бютон и я пойдем впереди. Остальные пойдут за вами.

Дениза стала приходить в себя. Кашляя от дыма, мы тронулись в путь. Задержись мы еще на несколько минут, по коридору нельзя было бы пройти: кое–где уже пробивались тонкие струйки огня. Помогая друг другу и спотыкаясь, мы достигли двери в кухню. От дыма резало глаза и перехватывало дыхание.

Кухня была большая, господская. В свое время на ней приготовлялось немало пиров и жарилось немало дичи. Но теперь я обрадовался, что мадемуазель спрятала лицо на моей груди и не могла видеть, что тут творилось. В очаге горел яркий огонь, в котором были набросаны куски жиру и ветчины; над ним горели трупы трех собак, отравляя воздух смрадом горящего мяса. То были любимые собаки маркиза, убитые в диком порыве к разрушению. Пол был усеян бутылками и залит вином, из которого, словно островки в море, торчали обломки мебели и разбитые бочонки. Все, что бунтовщики не могли унести с собой, они постарались испортить. И теперь еще какая–то женщина пыталась насыпать себе в передник как можно больше соли, кучей рассыпанной на полу, да три или четыре мужчины нагружали себя разными кухонными принадлежностями. Главная же масса погромщиков стояла на улице перед горящим зданием, заливаясь хохотом каждый раз, когда в огне падала труба или лопались стекла. Всякое живое существо, имевшее несчастье попасться им на глаза, они без капли милосердия бросали в огонь.

Завидев нас, грабители постарались поскорее ускользнуть из кухни, озираясь словно волки, у которых отняли добычу. Они, несомненно, объявили и другим о нашем появлении, ибо, пока мы переводили, остановившись, дух, во дворе настала какая–то странная тишина.

Когда мы открыли входную дверь, пламя горящего здания ярко освещало открывшееся нашим глазам зрелище. На всех лицах лежал отпечаток какого–то сумасшествия, о силе которого свидетельствовали груды обломков. Тень, отбрасываемая стенами, не позволила им сразу разглядеть нас. Но лишь мы сделали несколько шагов вперед, как вся толпа с яростным криком бросилась на нас, словно спущенная стая гончих на зайца. Низколобые, полуголые, перепачканные копотью и кровью, они напоминали скорее животных, чем людей.

— Смерть тиранам! Смерть скупщикам! — рычала толпа, и от этих криков содрогнулся бы и самый смелый человек.

Если бы наши спутники дрогнули хоть на мгновение, мы неминуемо погибли бы. Но они шли прямо, и вся толпа, кроме одного человека, вдруг отхлынула обратно. Оставшийся негодяй бросился на меня с ножом. И тотчас же Бютон поднял свой железный брус и, крикнув: «Относись с уважением к трехцветной кокарде!», ударил его по голове. Тот упал на землю, как подкошенный.

— Относитесь с уважением к трехцветной кокарде! — заревел Бютон, словно разъяренный бык.

Окрик этот произвел магическое действие. Толпа откатилась еще дальше, затихла и лишь тупо смотрела на меня и мою ношу.

— Уважайте трехцветную кокарду! — закричал, в свою очередь, отец Бенедикт, поднимая руку и осеняя толпу крестом.

Возглас его тотчас же был подхвачен сотней хриплых голосов. Прежде, чем я мог осознать произошедшую перемену, те самые люди, что минутою ранее были готовы растерзать нас, теперь толкали друг друга, крича:

— Дорогу трехцветной кокарде! Дайте дорогу!

Было что–то совершенно невероятное, странное и страшное в том почтении, в том уважении, которое дикари питали к этим словам, к банту, к идее. Я был так поражен, что всю жизнь не могу забыть этой сцены. Но в данный момент я едва сознавал, что происходит передо мной. Я шел сквозь толпу, спотыкаясь, будто во сне. Когда мы добрались до ворот, отец Бенедикт хотел было отнять у меня драгоценную ношу, но я запротестовал.

— В Со! В Со! — лихорадочно повторял я.

Не помню теперь, каким образом я очутился верхом на лошади. Мы скакали в Со по дороге, освещенной кровавыми отблесками пожара.

Х. НА ДРУГОЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ БУРИ

В том месте, где дорога разветвлялась, отец Бенедикт предусмотрительно поставил часового для встречи помощи из Кагора. Теперь часовой должен был предупредить маркиза, что мадемуазель находится в безопасности. Не проехали мы и полмили, как за нами послышался стук копыт. Я уже пришел в себя после всего пережитого за ночь, остановил лошадь и приготовился передать маркизу де Сент–Алэ его сестру.

Однако, то оказался Луи, сопровождаемый, к моему изумлению, всего пятью или шестью слугами, старым Гонто, одним из Гаринкуров и еще одним, незнакомым мне, человеком. Их лошади еле переводили дух от быстрой езды. Никому из прибывших не показалось, очевидно, странным, что я вез мадемуазель на своем седле. Поблагодарив Бога за то, что она осталась жива, каждый спешил осведомиться о числе бунтовщиков.

— Около сотни, насколько я могу судить, — отвечал я. — А где же маркиз?

— Он еще не вернулся, когда пришла весть о бунте.

— Неужели вас так мало?

— Я не мог собрать больше, — с досадой отвечал Луи. — Известие пришло в то время, когда загорелся дом Мариньяка, и он взял с собой около дюжины людей. Десятка два разбежались по своим замкам, опасаясь, что у них начнется то же самое.

— Да, — прибавил он с горькой усмешкой, — теперь каждый сам за себя, кроме окружающих меня друзей.

Гонто от быстрой скачки раскашлялся и едва держался на лошади.

— Так вы не поедете с нами в Со? — спросил я, видя, что они поворачивают лошадей, поднимая целое облако пыли.

— Нет, — сердито отвечал Луи. — Теперь или никогда! Если нам удастся еще застать их…

Дальше я не расслышал его слов, ибо стук копыт заглушил их. Пришпорив лошадей, они в минуту были уже в шагах пятидесяти от нас. Но тут один из них, развернув коня, поскакал прямо на меня. Это был тот самый человек, которого я не знал.

— Есть ли у них какое–нибудь оружие? — спросил он, подъехав ко мне.

— Одно–то ружье было, — сказал я, с любопытством разглядывая его. — А теперь, вероятно, есть и еще. Большинство вооружено пиками и вилами.

— Кто их предводитель?

— Маленький Жан, кузнец из Сент–Алэ.

— Благодарю вас, — проговорил он, поклонившись, и, пришпорив свою лошадь, пустился догонять остальных.

Из боязни оставить полумертвую мадемуазель на попечении мужчин, я не мог присоединиться к ним, и мы двинулись дальше своей дорогой. Отец Бенедикт и я молчали, остальные говорили без умолку.

В небе, по–прежнему, стояло сильное зарево, шум толпы все еще раздавался в наших ушах. Не раз на нашем пути попадались какие–то подозрительные фигуры, торопливо скрывавшиеся при виде нас в темноту. Отец Бенедикт полагал, что вспыхнул другой пожар, милях в двух восточнее Сент–Алэ. Но после пережитых волнений и в том душевном состоянии, в котором я находился, это предположение не произвело на меня никакого впечатления.

Я не был бы поражен, если даже пожар вспыхнул впереди нас, в самом Со.

К счастью, эта беда меня миновала. Напротив, вся деревня вышла ко мне навстречу и с приветствиями проводила до подъезда замка. В полном безмолвии, смешанном с любопытством, слуги сняли с моего седла мадемуазель и внесли ее в дом. Женщины, столпившись у входа, провожали нас глазами, но ни одна из них не решилась последовать за мной.

Многое, что казалось сносным ночью, было отвратительно днем. Многое, что можно перенести за ночь, потом казалось совершенно невозможным. Проснувшись на следующее утро в зале, на кресле, в котором, по преданию, сидел однажды Людовик XIII, я увидел стоящего передо мной Андрэ. В окна и двери ярко светило солнце, и от его лучей все пережитое за ночь представилось мне просто сном. Но потом мой взгляд упал на пару пистолетов, которые я положил ночью около себя. Вспомнив действительность, я вскочил на ноги.

— Маркиз де Сент–Алэ вернулся? — спросил я.

— Никак нет.

— А граф?

— Тоже.

— Неужели никто из них еще не возвратился? — вскричал я. Присев вчера в кресло отдохнуть, я рассчитывал, что через час меня разбудят, и я буду встречать их.

— Вернулся только тот господин, что. был с ними, — доложил старый слуга. — Он теперь гуляет с аббатом в парке. А из–за него…

— Что из–за него? — резко спросил я, видя, что Андрэ, взявший поучительный тон, вдруг остановился.

— Он имеет такой вид, что вам, сударь, не стоило просыпаться из–за него, — отвечал он с презрением.

— Бютон здесь?

— Расхаживает по террасе, словно свой человек. Не могу понять, что теперь делается, — продолжал Андрэ, повышая голос. — Когда вам угодно было уничтожить позорный столб, я знал, что без этого не обойдется. Да, да, — продолжал он мне вслед. — Я это знал, я это предвидел.

И действительно, если б я не был выбит из обычной колеи мышления, общество трех мужчин, застигнутых мною на террасе, показалось бы мне в высшей степени странным. Они прохаживались взад и вперед, а отец Бенедикт, бывший в их группе средним, двигался, опустив глаза и заложив руки за спину. Рядом с ним шагал с одной стороны грубый широкоплечий Бютон в запачканной блузе, с другой — изящный, просто одетый незнакомец в высоких сапогах и со шпагой. К удивлению моему, в петлице его камзола красовался трехцветный бант.

Я поспешил осведомиться у него, что сталось с Луи и его спутниками.

— Они атаковали мятежников, потеряли одного человека и были отбиты, — отвечал он с сухою отчетливостью.

— А что граф Гаринкур?

— Он вышел невредимым из свалки и уехал в Кагор набирать людей. Я же направился сюда, так как моим советам не хотели следовать.

Он говорил прямо, нисколько не стесняясь, как равный. Заметив, что я недоумеваю, с кем имею дело, кюре поспешил познакомить нас.

— Бывший капитан американской армии Юз. Он предложил свои услуги нашему комитету, — проговорил он.

Прежде, чем я успел спросить, какого рода могли быть эти услуги, капитан поспешил сам разрешить возможный вопрос.

— Я предложил набрать в Керси и обучить небольшой отряд для поддержания порядка. Назовем это милицией или еще как–нибудь, все равно.

Я был озадачен. Этот быстрый, подвижный человек, из кармана которого торчала рукоять пистолета, был для меня совершенно новым типом.

— Вы были на службе его величества? — спросил я, чтобы выиграть некоторое время и обдумать положение.

— Нет. В вашей армии нельзя сделать карьеры. Я служил под командой генерала Вашингтона.

— Но вчера вечером я видел вас вместе с маркизом Сент–Алэ?

— А почему бы мне и не быть с ним? — в свою очередь спросил он, спокойно взглянув на меня. — Я слышал, что его дом подожжен и предложил ему свои услуги. Но здесь не умеют действовать методически и не слушают хороших советов.

— У Мариньяка тоже пожар, — вмешался в разговор отец Бенедикт. — Услышим мы, вероятно, и о других пожарах.

— Дело не в том, чтобы слушать, а в том, чтобы делать, — заметил капитан. — Перед нами целый день, но если б мы не приняли кое–каких мер еще вчера, то завтра пришлось бы плохо всей округе.

— Но ведь у нас есть войска!

— Они отказываются повиноваться и потому не только бесполезны, но и вредны.

— А что же делают офицеры?

— Они стараются исполнить свой долг, но народ ненавидит их. Орден Св. Людовика для простого народа то же, что и красная тряпка для быка. Довольно и того, что они удерживают солдат в казармах и спасают собственные головы.

Мне не понравилась его фамильярность и бесстрастие, с которым он говорил. Но, как бы там ни было, вчерашний тон в разговоре я взять не мог. Тогда мне казалось оскорбительным, что Бютон стоит тут же и слушает нас. Теперь — это вещь самая обыкновенная. К тому же Бютон был совершенно другим человеком, нежели Дюри, и доводы, сокрушившие одного, не имели никакого действия на другого. Довольно безнадежно я поинтересовался у отца Бенедикта, что он намерен делать.

Кюре не дал мне никакого ответа. За него ответил, и довольно решительно, капитан.

— Мы хотим, чтобы вы вступили в комитет.

— Я думал об этом вчера. Но я не могу этого сделать. Вот и отец Бенедикт скажет вам то же.

— Мне нужен ответ не отца Бенедикта, а ваш, — возразил капитан.

— Я дал ответ уже вчера, — ответил я высокомерно.

— Вчера — не сегодня. Вчера дом господина де Сент–Алэ был еще цел, а сегодня это груда дымящихся развалин. Вчера о многом можно было только догадываться, а сегодня факты говорят сами за себя. Стоит помедлить еще несколько часов, как вся область из конца в конец будет охвачена пламенем.

Я не мог не согласиться с этим, но в то же время не мог вновь идти наперекор своим поступкам. Торжественно прицепив себе в гостиной маркизы Сент–Алэ белый бант, я не мог сделать столь решительный поворот в другую сторону.

— Это невозможно. Невозможно в моем положении, — бессвязно бормотал я. — Почему вы обращаетесь именно ко мне, а не к другому? Здесь найдется не менее двухсот лиц, которые…

— Будут совершенно бесполезны для нас, — решительно прервал меня капитан. — Ваше имя могло бы успокоить тревогу, привлечь на сторону комитета более умеренные элементы и не оттолкнуло бы народные массы.

— Позвольте мне быть с вами предельно откровенным, — продолжал он другим тоном. — Мне нужно ваше содействие. Я здесь подвергаюсь разного рода риску, но рискую только там, где это необходимо. Поэтому я предпочитаю, чтобы дело, предлагаемое мне, находило поддержку как снизу, так и сверху. Присоедините ваше имя к комитету, и я возьмусь за это дело. Я, конечно, мог бы распоряжаться в Керси от имени одного третьего сословия, но предпочел бы вешать и миловать от имени всех трех.

— Но ведь другие…

— Я сумел справиться с чернью в Кагоре, — нетерпеливо перебил он. — Сумею справиться и с этим сумасшедшим мужичьем, которое воображает, что только и свету в окошке, что у них. А те, о ком вы говорили…

— Те не годятся, — тихонько подсказал ему отец Бенедикт, поглядывая на меня печальными глазами.

Утренний ветерок развевал полы его сутаны, шляпу свою он держал в руке, загораживаясь ею от солнца. Я понимал, что в нем происходит та же борьба, что и во мне, и сознание этого дало мне силы не согласиться с капитаном.

— Невозможно! — промолвил я решительней прежнего.

— Почему же?

Мне не хотелось отвечать на этот вопрос. Я повернулся лицом к двери и только собирался добавить что–то, как Андрэ, отворив ее, доложил:

— Маркиз де Сент–Алэ желает видеть господина виконта.

Торжественный тон, принятый слугой, подействовал на меня не совсем приятно: он как бы намеренно подчеркивал возвращение к старому.

Сам маркиз, однако, не показал и виду, что заметил это. Он весело подошел ко мне и поздоровался весьма изысканно. Лишь мгновение я думал, что он не знает всего, что произошло, но первые же его слова показали мне, что я ошибался.

— Мы обязаны вам вечной благодарностью, виконт, — заговорил он. — Вчера вечером я вынужден был уехать по делам и не мог ничего предпринять. Мой брат явился, кажется, слишком поздно, да и силы его были самые незначительные. Проходя через дом, я виделся с сестрой. Она рассказала мне некоторые подробности.

— Как, она уже покинула свою комнату? — воскликнул я в изумлении.

Трое моих собеседников несколько отодвинулись от нас с маркизом, так что мы могли говорить с глазу на глаз.

— Да, — отвечал он, улыбаясь. — Могу уверить, что она говорила о вас в таких выражениях, какие только может позволить себе девушка, говорящая о мужчине. Моя мать еще будет иметь случай принести вам свою благодарность. Надеюсь, что вы не пострадали.

Не давая себе отчета, я что–то пробормотал в ответ. Сент–Алэ вел себя совершенно иначе, чем я предполагал. Его спокойствие и веселость до такой степени не соответствовали настроению человека, которому пришлось только что услышать, что его дом сожжен, а управляющий убит, что я был озадачен. Одет он был с обычной своей щеголеватостью, хотя заметно было, что он не спал всю ночь. Несмотря на то, что разгром Сент–Алэ и поместья Мариньяка бесспорно опровергал все его прежние выкладки, он делал вид, что это его нисколько не беспокоит.

Все это сбивало меня с толку, но я тоже не показал виду, а лишь выразил надежду, что все пережитое не слишком сильно потрясло его сестру.

— Мы, Сент–Алэ, не сахарные, — отвечал он. — Она вполне отдохнула за ночь… Впрочем, я, кажется, помешал вашей беседе? — Он метнул на моих собеседников быстрый взгляд.

— В действительности вы должны благодарить не меня, а отца Бенедикта и Бютона, маркиз. Без их помощи…

— Да, — холодно заметил он. — Я слышал об этом. Позвольте мне привести вам некую притчу. Жил–был человек, сердитый на своего соседа за то, что у того урожай был лучше, чем у него; и вот он стал ходить тайно ночью (не раз, а много раз) на землю своего соседа и сделал так, что пустил к соседу ручей, протекавший мимо их ферм. Он устроил это так ловко, что вода не только залила все поля, но грозила даже потопить самого соседа, а, стало быть, и этого человека и его поля. Убедившись слишком поздно в своем безумии… Как вам нравится эта притча, отец Бенедикт? — неожиданно обратился он к кюре.

— Я ее не совсем понимаю, — ответил кюре.

— Я еще не превратился в лакея своих собственных людей, как хвастались эти рабы, — продолжал Сент–Алэ, насмешливо отвешивая поклон.

— Стыдитесь, маркиз! — воскликнул я, потеряв терпение. — Я уже сказал вам, что если бы не отец Бенедикт и Бютон, то мадемуазель и я…

— А я уже сказал вам, — прервал он меня раздраженно, — что я на этот счет думаю. Вот и все.

— Но вы, видимо, не знаете всего, что произошло! — воскликнул я, начиная сердиться от его несправедливости. — Вероятно, вы не знаете, что когда явились на помощь отец Бенедикт и Бютон, мадемуазель де Сент–Алэ и я находились в самом отчаянном положении, что они спасли нас с величайшим риском для себя, что, наконец, мы обязаны спасением скорее трехцветной кокарде, чем применению силы!

— Вот как! Вот как! — заговорил маркиз, мрачнея. — Я должен кое–что сказать по этому поводу. Но разрешите предварительно задать вам один вопрос. Верна ли моя догадка о том, что эти господа явились к вам от имени (извиняюсь заранее, если я перепутаю название) комитета общественной безопасности?

Я кивнул головой.

— Можно будет поздравить их с благоприятным ответом?

— Нет. Этот господин, — сказал я, указывая на капитана Юза, — обратился ко мне с некоторыми предложениями и высказал свои соображения в их пользу.

— Но я еще не высказал самого главного из них, — вмешался капитан, сухо поклонившись маркизу. — А понять его вам поможет сам маркиз де Сент–Алэ.

Маркиз бросил на него холодный взгляд.

— Очень вам благодарен, — презрительно заметил он. — Со временем, вероятно, нам придется еще поговорить с вами, но пока я беседую с виконтом де Со.

И, обернувшись ко мне, он заговорил снова:

— Итак, должен ли я предполагать, что предложения этих господ отклонены?

— Совершенно. Но из этого не следует, что я не питаю к ним благодарности.

— Вот как, — промолвил он. Потом, обернувшись, прибавил развязно: — Я вижу здесь вашего человека. Могу ли я дать ему поручение?

— Разумеется.

Он махнул рукой. Андрэ, стоявший у двери и наблюдавший за нами, подбежал к нему.

Маркиз опять обратился ко мне:

— Вы позволите?

Я молча поклонился.

— Иди сейчас, мой друг, к мадемуазель де Сент–Алэ, — сказал маркиз. — Она находится в зале. Попроси ее удостоить нас своим присутствием.

Андрэ поспешил в дом с каким–то особо торжественным видом. Мы, оставшись вдвоем, молчали. Мне страшно хотелось посоветоваться с отцом Бенедиктом, но я даже не смел взглянуть на него, ибо маркиз, продолжая сохранять на лице загадочную улыбку, не сводил с меня глаз.

Так мы стояли, пока в дверях не появилась мадемуазель. Остановившись на минуту, она затем робко двинулась дальше и подошла к нам.

На ней было платье, принадлежащее, должно быть, моей покойной матери и слишком длинное для нее. Но мне казалось, что оно удивительно шло ей. Плечи ее были прикрыты косынкой. Другую она надела на ненапудренные волосы, выбивавшиеся тонкими локонами на шее и висках.

Я не видел ее с тех пор, как ее сняли с моего седла, и теперь при свете ясного утра она показалась мне божественно красивой.

Приблизившись к нам, она даже не взглянула на меня: ее глаза были устремлены на маркиза, который притягивал ее к себе, словно магнит.

— Мадемуазель, — начал он, — я слышал, что своим спасением в прошлую ночь вы обязаны эмблеме, которая и теперь еще на вас. Эту эмблему не может носить ни один подданный его величества, не покрывая себя позором. Соблаговолите прежде всего снять ее.

То бледнея, то краснея, она бросала на нас умоляющие взоры.

— Монсеньер! — пробормотала она, как будто не понимая, в чем дело.

— Я, кажется, выразился совершенно ясно. Будьте добры снять это.

Она колебалась и, видимо, готова была расплакаться. Затем все же она принялась отшпиливать трехцветную кокарду, которую слуги, скорее всего без ее ведома, прикрепили к ее платью. Губы мадемуазель нервно подергивались, а пальцы заметно дрожали. Эта операция заняла довольно много времени.

Негодование охватило меня, но я решил не вмешиваться. Другие тоже смотрели на эту сцену с самым серьезным видом.

— Благодарю вас, — заговорил опять Сент–Алэ, когда его сестре удалось наконец отцепить трехцветный бант. — Я знаю, что вы настоящая Сент–Алэ и скорее умрете, чем сохраните вашу жизнь ценою позора. Будьте добры, бросьте это на пол и растопчите ногами.

При этих словах она вздрогнула всем телом. Помню, что я сделал шаг вперед и, без сомнения, вмещался бы, но маркиз поднял руку. Вмешаться я не мог: мы были зрителями, они — актерами.

Некоторое время мадемуазель стояла неподвижно и, затаив дыхание, расширенными глазами смотрела в лицо брата. Потом, по–прежнему не спуская с него глаз, она протянула руку и выронила бант.

— Растопчите его! — безжалостно скомандовал маркиз.

Она побледнела, как полотно, и не двигалась с места.

— Растопчите его!

Не отводя от него глаз, она выставила вперед ногу и коснулась трехцветного банта.

XI. ДВА ЛАГЕРЯ

— Благодарю вас. Теперь вы можете идти, — промолвил маркиз.

Не глядя на нас, она бросилась в дом, закрыв лицо руками. Маленькая ее фигурка вздрагивала от рыданий, громко раздававшихся в неподвижном воздухе.

Вся эта сцена взбесила меня до крайности, но, делая над собой огромное усилие, я сдерживал себя. Мне хотелось знать, что он еще скажет.

Но он не заметил или делал вид, что не заметил, какое впечатление произвела на всех его выходка.

— Благодарю и вас господа за терпение, — начал маркиз. — Теперь вы знаете, что я думаю об этой трехцветной эмблеме: ни я, ни мои родные не будем прятаться за нее. Точно так же я не считаю возможным вступать в переговоры с убийцами и разбойниками.

Я уже не смог сдерживать себя далее и бросился к нему.

— Позвольте и мне сказать вам кое–что, маркиз! — закричал я. — Недавно я отверг эту трехцветную кокарду, отверг предложение тех, кто мне ее дал. Я хотел стать на вашу сторону, хотя и не верю в ваше дело. Но теперь я вижу, что этот джентльмен прав: вы сами даете против себя самое сильное оружие. Я поднимаю этот бант, и знайте же, что это будет делом ваших рук!

С этими словами я схватил кокарду, брошенную его сестрой, и дрожавшими не менее чем у нее пальцами, прикрепил у себя на груди.

С насмешливой улыбкой маркиз церемонно поклонился мне.

— Кокарду ведь легко и переменить, — сказал он.

Но я видел, что он побагровел от злобы и готов был убить меня на месте.

— Мной не так–то легко играть, — горячо возразил я.

Трое остальных, присутствовавших при этой сцене, с явным презрением отошли в сторону, оставив нас на том самом месте, где мы стояли три недели тому назад накануне дворянского собрания.

Раздраженный поведением мадемуазель и желая кольнуть его, я припомнил ему тот день и пророчества, предрекаемые тогда им и оказавшиеся неудачными.

— Неудачными? — прервал он меня на втором же слове. — Неудачными? Но почему же неудачными, господин виконт? Потому что те, кто должен бы был поддерживать меня и короля, колеблются, как вы, и не понимают, что творят? Потому что дворяне Франции оказываются трусами, недостойными имен, которые носят? Не осуществились! Потому что вы, господин виконт, и люди, вам подобные, стоите сегодня за одно, а завтра за другое! Сегодня вы кричите «реформы!», а завтра — «порядок!».

Это замечание только подогрело разгоравшийся во мне гнев. Он заметил это и, воспользовавшись моим замешательством, продолжал с оскорбительным для меня высокомерием:

— Впрочем, довольно об этом. Я уже благодарил вас за помощь, которую вы оказали, господин де Со, и менее всего склонен забыть, чем мы вам обязаны после этой ночи. Но никакой дружбы между теми, кто носит это, — он указал на мой трехцветный бант, — и теми, кто служит королю, не может быть. Вы должны извинить меня, и я немедленно покину вас, забрав сестру, присутствие здесь которой может быть истолковано совершенно ложно.

Он опять поклонился мне и направился к дому. Я последовал за ним, чувствуя, как холодеет у меня сердце. В зале никого не было, кроме Андрэ, стоявшего в отдалении у двери. В аллее под окнами маркиза дожидались трое или четверо верховых, а к воротам уже отъезжала другая группа всадников. Бросив на них беглый взгляд, я узнал в первом мадемуазель. Она ехала, низко наклонив голову, и, видимо, горько плакала. В горячем порыве я было обратился к маркизу, но он бросил на меня такой взгляд, что слова замерли у меня на языке.

— А, — сказал он, сухо кашлянув, — мадемуазель сама сообразила, что ей неудобно оставаться здесь долее. Позвольте и мне проститься с вами, господин де Со.

Он вновь поклонился и приготовился сесть на лошадь.

Я сделал слугам знак оставить нас вдвоем и, колеблясь между бешенством и стыдом, горячо заговорил:

— Нам нужно выяснить еще одно обстоятельство, маркиз. Между мной и мадемуазель не все еще кончено. Ибо она…

— Не будем говорить о ней, — перебил он меня.

Но меня не так–то легко было удержать.

— Я не знаю ее чувств ко мне, — продолжал я, не обращая на него внимания, — не знаю, насколько она симпатизирует мне. Но, что касается меня, то скажу вам откровенно, я люблю ее и не переменился от того, что надел трехцветный бант. Следовательно…

— Я могу сказать вам лишь одно, — опять перебил он, поднимая руку, чтобы остановить меня. — А именно, вы любите, как буржуа или какой–нибудь сумасшедший англичанин, — добавил он с презрительным смехом. — Мадемуазель де Сент–Алэ не дочь какого–то булочника, и подобного рода сватовство я нахожу для нее оскорбительным. Довольно этого или я должен еще продолжать, господин виконт?

— Этого мало, чтобы заставить меня свернуть с моего пути. Вы забываете, что я привез сюда мадемуазель в своих объятиях. Но этого не забудем ни я, ни она.

— Вы спасли ее жизнь и требуете теперь за это награды, — сердито сказал он. — Вы действуете очень великодушно и как настоящий дворянин…

— Я не требую ничего! — в горячности вскричал я. — Но я имею право искать ее руки и добьюсь этого!

— Пока я жив, этого не будет, — в гневе отвечал он. — Я ручаюсь, что подобно тому, как по моему приказу она растоптала эту кокарду, так же она растопчет и вашу любовь. С этого дня ищите себе невесту среди ваших друзей! Мадемуазель де Сент–Алэ не для вас.

Я дрожал от ярости.

— Вы знаете, что я не могу драться с вами.

— Я тоже не могу драться с вами. Следовательно, — прибавил он, помолчав немного и снова возвращаясь к изысканной вежливости, — мне остается только покинуть вас. Мое почтение. Не хочу сказать «до свидания», ибо не думаю, чтобы нам пришлось встретиться когда–нибудь в будущем.

Я не нашелся, что ему ответить. Он тронул лошадь и тихонько поехал по аллее. Мадемуазель уже скрылась из вида, а слуги маркиза дожидались его у ворот. Я долго следил за тем, как он едет среди каштанов, то скрываясь в тени, то снова попадая в полосу солнечного света, лившегося сквозь листву, и, презирая себя в душе, я невольно любовался его молодцеватой посадкой и беззаботным видом.

Да, у него была сила, которой не хватало окружающим его. Все, что я сказал ему, показалось мне теперь слабым и глупым, а решимость, с которой я было напустился на него, просто детской. В конце концов он был прав: конечно, такой способ заявлять свою претензию на руку девушки был не принят среди французов, да я и сам не допустил бы его относительно моей сестры.

Вернувшись в дом, я почувствовал себя очень плохо. Мой взгляд случайно упал на пистолеты, которые продолжали лежать на столе. Это напомнило мне, что замки Сент–Алэ и Мариньяк сожжены дотла, что вчера ночью я спас мадемуазель от смерти, что за прохладной каштановой аллеей лежит волнующийся мир Керси и Франции — мир обезумевших крестьян и перепуганных горожан, мир солдат, не желающих сражаться, и дворян, не смеющих поднять оружие.

— Жребий брошен! Да здравствует трехцветная кокарда!

Я прошел через дом, желая отыскать отца Бенедикта и его спутников. Но на террасе никого не было уже. Из слуг я нашел одного Андрэ, подошедшего ко мне с надутым видом. Я спросил, где кюре.

— Он ушел, господин виконт.

— А Бютон?

— Он тоже ушел, захватив с собой половину слуг.

— Ушел? Куда?

— В деревню, — грубо отвечал он. — Мир, должно быть, пошел вверх ногами.

— Не поручал ли кюре передать мне что–нибудь?

Старик видимо колебался.

— Да, поручал, — отвечал он неохотно. — Он сказал, что если вы останетесь дома часов до двенадцати, то он даст знать о себе.

— Но он хотел ехать в Кагор? Стало быть, он рассчитывает вернуться сегодня же?

— Он пошел по аллее к деревне, — с упрямым видом проговорил Андрэ. — Относительно Кагора он ничего не говорил.

— В таком случае отправляйся сейчас в деревню и узнай, едет ли он в Кагор.

Старик ушел с недовольным видом, а я остался на террасе один. Какая–то неестественная тишина царила во всем доме. Я сел у стены на каменную скамейку и стал перебирать в памяти события прошедшей ночи, вспоминая с поразительной ясностью события, едва промелькнувшие мимо меня. Мало–помалу мысль моя стала отходить от этих ужасов и невольно направилась к мадемуазель де Сент–Алэ. Мне представилось, как она плакала, склонившись в седле.

Пчелы низко жужжали в теплом воздухе, с голубятни неслось воркование голубей, и я незаметно заснул, прислушиваясь к этим мирным звукам. Это было неудивительно после ночи, которую я провел.

Проснувшись, я понял, что проспал довольно долго и забеспокоился. Вскочив на ноги и осмотревшись, я заметил Андрэ, стоявшего у дома. Окликнув его, я спросил, почему он не разбудил меня.

— Я думал, что вы устали, сударь, очень устали, — отвечал он, прикрываясь рукой от солнца. — Вы ведь не какой–нибудь крестьянин и можете спать, когда вам заблагорассудится.

— Вернулся кюре?

— Никак нет.

— А куда же он пошел?

Он назвал деревню, лежавшую в полумиле от нас. Потом он доложил, что обед готов.

Я был голоден и потому, не говоря ни слова, направился в дом и сел за стол. Когда я закончил обедать, было уже два часа. Рассчитывая, что отец Бенедикт вот–вот подойдет, я приказал оседлать лошадей, чтобы иметь возможность ехать тотчас же. Наконец я не мог более ждать и сам пошел в деревню.

Здесь все шло вверх дном. Три четверти обитателей бросились в Сент–Алэ, чтобы взглянуть на пожарище. А те, кто остался, и не думали заниматься делом. Собравшись группами у своих порогов, на перекрестках, у церковной паперти они беседовали о разыгравшихся событиях. Один из крестьян робко осведомился у меня, правда ли, что король отдал всю землю крестьянам. Другой задал вопрос о том, будут ли еще налоги. Оба относились ко мне с почтением и не проявили никакой грубости. Некоторые выразили даже радость, что мне удалось спастись от негодяев из Сент–Алэ. Но всякий раз, когда я приближался к какой–либо группе, по лицам пробегала какая–то легкая тень не то робости, не то подозрительности. В тот момент я не понимал значения этой тени. Теперь, когда уже слишком поздно, и события идут уже своим ходом, я понимаю, что это было действием социального яда, начавшего свою разрушительную работу.

Однако кюре мне не удалось разыскать. Поговаривали, что он уехал в Кагор. В конце концов я вернулся домой крайне недовольный и встревоженный всем виденным. Приняв решение не уходить из дому, пока не придет отец Бенедикт, целыми часами я ходил по аллее из конца в конец, прислушиваясь, не растворяются ли ворота, и то и дело поглядывая на дорогу.

Между тем наступил вечер, а я все еще ждал появления кюре. Фантазия рисовала мне всякие ужасы. Мысль о том, что я нахожусь в бездействии, заставляла меня мучиться стыдом. Когда Андрэ явился доложить, что подан ужин, я обрушился на него с бранью. Вместо столовой я отправился на крышу замка и стал всматриваться, не видно ли где–нибудь зарева.

Все было, однако, благополучно, но кюре так и не приходил. Ночь я провел без сна и часов в семь утра сел на лошадь и поехал по дороге в Кагор. Андрэ отговорился нездоровьем, и я взял с собою одного Жиля.

Окрестности Сент–Алэ казались безлюдными. Но, проехав еще с милю, мы нагнали десятка два крестьян, которые куда–то спешили. Я спросил, куда они идут и почему они не на поле?

— Мы идем в Кагор за оружием, — отвечали они.

— С кем же вы хотите сражаться?

— С разбойниками, сударь. Они теперь везде грабят и жгут. Слава Богу, они еще не добрались до нас, а к ночи мы уже раздобудем оружие.

— Про каких разбойников вы говорите? — спросил я.

На этот вопрос они не могли дать никакого ответа.

Долго я потом не мог отделаться от мысли об этих разбойниках.

Не доезжая до Кагора мили две, лежала маленькая деревушка: и тут только и было разговоров, что о разбойниках. В конце улиц были наскоро устроены баррикады, а на колокольне стоял караульный. Между тем, все, кто мог двигаться, ушли в Кагор.

— Зачем? — спрашивал я.

— Чтобы узнать новости.

Я начинал понимать, что мое воображение было недалеко от действительности.

Кагор я застал жужжащим, как пчелиный улей. На Валандрийском мосту стояла такая толпа народа, что я едва смог проложить себе путь через нее.

Когда я проезжал по улицам со своим трехцветным бантом, со всех сторон неслись приветственные клики, и теперь меня это уже не удивляло. С другой стороны, бросалось в глаза, что было не мало людей, украсивших себя белыми бантами. Они ходили по двое и по трое, держа головы высоко поднятыми, но не спуская рук с эфесов шпаг. Толпа смотрела на них искоса с явным недоброжелательством. Некоторых из них я знал лично, другие были мне незнакомы. Но все они бросали на меня взоры, словно на ренегата, и кровь невольно приливала к моему лицу.

Я был рад избавиться от тех и других и с удовольствием слез с лошади у гостиницы Дюри, над входом в которую развевался огромный трехцветный флаг.

Я спросил, нет ли здесь кюре из Со.

Оказалось, что он наверху заседает в комитете, куда мне и предложили пройти.

С трудом я пробрался сквозь массу людей, заполнивших лестницу и коридоры. Все они энергично жестикулировали и кричали. Казалось, все собирались оставаться здесь целый день. Из приоткрытой двери одной из комнат доносился неясный гул голосов.

Я вошел туда. Вокруг большого круглого стола собралось человек двадцать, из коих трое или четверо говорили разом, не обращая на мое появление никакого внимания. Некоторые сидели, некоторые слушали стоя. В конце комнаты я разглядел отца Бенедикта и Бютона, которые сразу двинулись ко мне навстречу, и капитана Юза, приподнявшегося со своего места, но не прекратившего, однако, разговора. Кроме них было несколько мелких дворян, также порывисто бросившихся ко мне. Тут же присутствовал и хозяин гостиницы, беспрестанно встававший и опять в волнении опускавшийся на свой стул. Было еще два–три деревенских священника, которых я знал в лицо.

В комнате было шумно и не более просторно, чем в коридоре. Кое–как мне дали место за столом. По одну сторону от меня сидел капитан, по другую — нотариус из Кагора. В общей суматохе я успел обменяться несколькими словами с отцом Бенедиктом, который остановился позади моего стула.

— Отчего вы не присоединились к нам вчера? — спросил он, бросая на меня взгляд, значение которого мог понять только я.

— Но вы же сами велели передать мне, чтобы я дожидался вас.

— Я? Напротив, я просил сказать вам, чтобы вы ехали за мной.

— Андрэ мне сказал…

— Ах, Андрэ! — воскликнул кюре, качая головой.

— Негодяй! Он, стало быть, солгал мне! Я…

В это время кто–то окликнул кюре, и от отправился на свое место. Общие разговоры прекратились сами собой. Продолжали говорить лишь два человека, которые не замечая друг друга, обращались к своим соседям, один вещал об «Общественном договоре», [46] другой — о разбойниках.

Наконец капитан, давно порывавшийся взять слово, заговорил:

— Стыдитесь, сударь, — сказал он, обращаясь к первому оратору. — Разве время теперь заниматься теоретическими рассуждениями? Ничтожный факт…

— Огромной значимости факт, — перебил капитана его противник, торговец овощами, ударяя по столу кулаком.

— Теперь–то и время выработать теорию! — кричал другой оратор. — Необходимо создать совершенную систему. Необходимо возродить весь мир!

— Возрождать мир, когда у нас на носу разбойники, — продолжал свое овощной торговец, — когда наши поля сожжены…

— Послушайте, наконец, — резко оборвал его капитан. — Я столько же верю в ваших разбойников, как и в теорию нашего юриста.

— Как не верите? — завопил торговец. — Их видели в Фижаке, в Кожаре, в…

— Кто их видел? — все так же резко спросил капитан.

— Сотни людей!

— Назовите хоть одного.

— Но это всем известно!

— Все это ложь, — оборвал его капитан. — Разбойники, с которыми вам придется иметь дело, гораздо ближе к вам. Сначала нужно обсудить вопрос, как управиться с ними, а не оглушать виконта вашей болтовней.

— Слушайте! Слушайте! — закричал адвокат.

Но человек, твердивший о разбойниках, не мог примириться с таким отпором. Он опять начал что–то говорить. Одни были за него, другие против. Похоже было, что вместо мира, ради которого все собрались сюда, начинается новая ссора.

Нечего и говорить, как угнетающе подействовал на меня весь этот шум, бестолковые разговоры, отсутствие вежливости, к которому я напрасно пытался себя приучить. Я сидел как оглушенный, не видя пред собою никого, кроме Бютона, делавшего всяческие усилия, чтобы водворить тишину.

— Теперь вы сказали все, что хотели, — говорил капитан. — Может быть, вы позволите высказаться и мне. Вы, господин адвокат, и этот человек, имя которого я позабыл — вы оба не принадлежите к военным людям и не понимаете затруднений, которые мне представляются достаточно ясно. Но за этим столом есть еще дюжина лиц, отлично их представляющих. Вводите какую угодно организацию, но если ваших должностных лиц будут убивать каждое утро, дело не пойдет на лад.

— Как убивать? — спросил адвокат, раздувая щеки.

— Как? — бесцеремонно оборвал его капитан. — Очень просто: ударом небольшой шпаги. Ведь некоторые из нас не сделают отсюда и трех шагов, как будут оскорблены и вызваны на дуэль.

— Это верно! — в один голос воскликнули двое мелкопоместных дворян.

— Это несомненно, — продолжал разгорячившийся капитан. — Тут не какая–нибудь случайность, а предумышленный план. Они хотят таким путем сломить нас. Сегодня я видел на улице троих: готов держать пари, что это переодетые учителя фехтования.

— Убийцы! — громко завопил нотариус.

— Вы можете называть их как угодно, — продолжал Юз уже спокойнее. — Но какой от этого толк? Если мы не можем выйти из дома, чтобы не нажить дуэли, это значит, что мы совершенно беспомощны. Все наши вожаки будут перебиты.

— Народ отомстит за них! — напыщенно заговорил нотариус.

Капитан презрительно пожал плечами:

— Благодарю вас покорно. Это весьма утешительно.

— В настоящее время, — вмешался в разговор отец Бенедикт, — уяснить надо только одно. Вы сказали, что некоторые члены комитета не военные люди. Для чего же нам устраивать битвы и играть на руку своим противникам?

— Вы правы, — откровенно отвечал Юз, обводя глазами присутствующих. — Зачем нам сражаться? Я, по крайней мере, не склонен к этому, что я уже и доказал.

Воцарилось молчание. Все с сомнением поглядывали друг на Друга.

— В самом деле, для чего вооруженная борьба? — заговорил опять капитан. — Тут не игра, а дело. А делать его будут уже не простые дворяне; а, так сказать, солдаты под общей командой.

— Да, да, — поспешно проговорил я, чувствуя, что все взгляды устремились на меня. — Но нам, дворянам, трудно отказаться от некоторых, с детства усвоенных, идей. Если мы не будем защищать себя от оскорблений, то спустимся до уровня животных…

— Не сомневайтесь! — вдруг закричал Бютон. — Народ никогда не допустит оскорблений.

— Не допустит, не допустит! — закричали другие, и вся комната наполнилась гулом.

— Ну, надеюсь, все предупреждены, — сказал наконец капитан. — И если теперь кто–то легкомысленно примет вызов, то пусть он помнит, что сыграл на руку своим врагам. Что касается меня, — добавил он сухо рассмеявшись, — то они могут даже пройтись по мне палкой, но я не приму их вызова. Мы поняли их игру!

XII. ДУЭЛЬ

Я уже говорил, как тяжело подействовало на меня все это. С неприятным чувством посматривал я на заостренные черты нотариуса, на жирную улыбку лавочника и на грубую физиономию Бютона. Мне было тяжело, что я оказался на одном уровне с этими людьми, с их грубой резкостью с одной стороны, и угодливостью с другой.

К счастью, заседание продолжалось недолго. Прения заняли еще с полчаса, и собрание стало расходиться. Несколько человек остались, чтобы заняться делами, о которых шла речь, и в числе этих нескольких был я. Отведя отца Бенедикта в сторону и стараясь не показать ему охватившего меня отчаяния, я осведомился, не произошло ли еще где–нибудь погромов.

— Нет, — отвечал он, незаметно пожимая мне руку. — Комитет сыграл большую роль, надеюсь. — И с откровенностью, показывающей, что он легко читает мои мысли, кюре продолжал: — Только помогите нам поддержать спокойствие. Дайте нам сделать все, что в наших силах. Нам предстоят испытания гораздо более серьезные, чем я предвидел. Дайте нам только зацепиться.

В это время в комнату с шумом вошел капитан Юз. Его возвращение было внезапно, и все сидевшие за столом вскочили со своих мест.

Лицо капитана раскраснелось, глаза горели гневом. Нотариус, сидевший ближе всех к двери, почему–то вдруг побледнел и, запинаясь, начал было расспрашивать Юза, но тот только бросил на него презрительный взгляд и подошел прямо ко мне.

— Вы джентльмен, виконт, — громко заговорил он, в спешке глотая слова. — Вы меня поймете. Мне нужна ваша помощь.

Взглянув на него, я быстро сказал:

— К вашим услугам. Но в чем дело?

— Меня оскорбили, — отвечал он, покручивая ус.

— Кто и где?

— На улице. Один из этих франтов! Но я научу его, как шутить со мной. Я, сэр, солдат…

— Позвольте, однако, капитан! — вскричал я, пораженный. — Я понял так, что больше дуэлей быть не должно. Вы же сами говорили, что даже позволите ударить себя палкой!

— Черт побери, что же из этого! — закричал он. — Уж не думаете ли вы, что я не джентльмен оттого, что вместо Франции я служил в Америке?

— Конечно, нет, — отвечал я, сдерживая улыбку. — Но ведь это же значит играть на руку вашим противникам! Минуту назад вы сами говорили это.

— Могу я рассчитывать на вашу помощь, сэр, или нет? — сердито прервал он меня. — Молчите! — крикнул он пытавшемуся вступить с ним в разговор нотариусу. — Что вы в этом поднимаете!

— Тише, капитан, тише, — проговорил я, стараясь успокоить его и предупредить готовую вспыхнуть ссору. — Наш нотариус…

— Я не хочу его знать! Что же, могу я рассчитывать на вас?

— Конечно.

— В таком случае ваша помощь нужна мне сейчас же. Местом встречи назначена площадка позади собора. Я просил бы вас приступить к делу немедленно.

Поняв, что далее говорить с ним бесполезно, вместо ответа я взял свою шляпу. Лавочник, нотариус и еще несколько человек подняли крик и хотели загородить нам дорогу. Но отец Бенедикт продолжал хранить молчание, и мы беспрепятственно спустились вниз и вышли из дома.

На улице стало ясно, что оскорбление капитана и последовавшая за ним ссора совершились при свидетелях. На залитой солнцем площади там и сям виднелись группки мрачных людей, видимо ожидавших, чем кончится дело. Тротуар же был занят исключительно дворянами. Нацепив на себя белые банты, они расхаживали взад и вперед по трое и по четверо, небрежно помахивая своими тростями.

Люди на площади молча смотрели на них, а они делали вид, что не замечают их взглядов. Иногда дворянчики останавливались по нескольку человек, чтобы обменяться парой слов и взять друг у друга из табакерки щепотку табака. Все эти действия имели какой–то надменно–вызывающий вид, чем вполне оправдывали косые взгляды, бросаемые на них.

Нам предстояло пройти меж ними, как сквозь строй солдат. Лицо мое горело от стыда. Многих из них я видел всего два дня назад в доме маркизы де Сент–Алэ, где я на глазах у всех прикрепил себе на грудь белый бант. Теперь же я был в противоположном лагере. Причин моего образа действия они знать не могли, и я видел по их глазам и поджатым губам, что они считали меня изменником. Некоторые из них были в военной форме и с орденом св. Людовика и были мне незнакомы. Эти посматривали на меня вызывающе и нехотя давали мне дорогу.

К счастью, идти нам было недалеко. Достигнув северной стены собора, через небольшую калитку мы вошли в сад, где липы умеряли палящий зной солнца. Казалось, будто город с его шумом остался где–то далеко позади. Направо высились стена абсиды и тяжелые восточные купола собора, впереди поднималась стена укреплений, а слева виднелась обвитая плющом старинная полуразвалившаяся башня четырнадцатого века. У ее подножия на гладком газоне стояли четверо, очевидно ожидавшие нас.

Один из них был Сент–Алэ, другой Луи, остальных я не знал.

Вдруг мне в голову пришла ужасная мысль.

— С кем вы будете драться? — тихо спросил я своего спутника.

— С Сент–Алэ, — так же тихо отвечал он.

Мы были уже так близко от маркиза, что я не мог более расспрашивать капитана.

Поджидавшие нас двинулись нам навстречу и раскланялись.

— Виконт? — спросил Луи.

Он был так серьезен и суров, что я не узнавал его.

Я молча кивнул ему и мы отошли с ним в сторону.

— Нам, вероятно, незачем пытаться примирить противников, — сказал он.

— Полагаю, что так, — хрипло отвечал я.

Сказать по правде, от ужаса я едва понимал, что я говорил. Понемногу стала наконец разъясняться стоявшая передо мной дилемма. С одной стороны, если Сент–Алэ падет от руки капитана, то что скажет его сестра мне, что она подумает обо мне, как подаст мне руку? С другой стороны, я не мог представить себе к гибели капитана Юза, ибо его открытость и практичность незаметно покорили мое сердце.

А между тем один из них должен был погибнуть.

Большие церковные часы над моей головой пробили час. Мне казалось, что я сейчас упаду в обморок. Солнце било прямо в глаза, деревья шатались передо мной, сад исчезал в каком–то тумане, в ушах стоял шум человеческих голосов. Особенно отчетливо прозвучал голос Луи, говорившего как–то неестественно твердо:

— Что вы скажете насчет этого места? Трава здесь совершенно сухая, и, стало быть, здесь не скользко; света здесь достаточно, а вместе с тем они будут драться в тени.

— Я согласен, — пробормотал я.

— Может быть, вы сами осмотрите это место?

— Лучшего не найти, — все тем же хриплым голосом отвечал я.

— В таком случае расставим противников.

Я не имел ни малейшего понятия о ловкости обеих сторон, но когда я обернулся и направился к капитану Юзу, я был поражен контрастом, который представляли противники. Капитан был ниже маркиза на целую голову. Но светлые глаза его сверкали, он имел вид решительный и энергичный. Маркиз же отличался высоким ростом и гибкостью, руки его были довольно длинны и давали ему преимущество в нападении. Но на его губах застыла улыбка как у мертвеца.

— Мы готовы, — нетерпеливо промолвил Луи.

Я заметил, что взгляд его скользил мимо меня к калитке сада.

— Не угодно ли вам смерить шпаги, господин виконт? — снова спросил он.

Исполнив эту обязанность, я хотел было уже вести капитана на место, как вдруг он сделал знак, что хочет говорить со мной, и, не обращая на неудовольствие своего противника внимания, он отвел меня в сторону.

Гнев, охвативший его недавно, теперь прошел, и его лицо было бледно и серьезно.

— Какая глупая вещь, — отрывисто сказал он. — И поделом мне, если этот франт пронзит меня насквозь. Можете ли вы сделать мне одно одолжение?

Я пробормотал, что готов сделать все, что в моих силах.

— Я занял тысячу франков, — заговорил он, избегая моего взгляда, — чтобы обмундировать себя для поступления на военную службу. Я взял их у одного человека в Париже, фамилию его вы найдете в моем чемодане в гостинице. Если со мной что–нибудь случится, я прошу вас переслать ему все, что после меня останется.

— Ему будет заплачено сполна, — сказал я. — Я уж позабочусь об этом.

Он пожал мне руку и пошел к месту, где ему было назначено встать. Я и Луи поместились около противников также с обнаженными шпагами, готовые броситься на помощь, если понадобится.

Дали сигнал начать борьбу. Противники поклонились друг другу и сделали выпад. Зазвенели шпаги. А наверху, в небе над собором весело летали голуби и тихо журчал в саду фонтан…

Сразу же обнаружилась огромная разница в приемах обоих дуэлянтов. Капитан Юз сильно двигал туловищем, то наклоняясь, то отступая в сторону, большей частью работая кистью руки. Маркиз, напротив, держался неподвижно и действовал всей рукой, строго придерживаясь всех правил фехтования. Было очевидно, что преимущество на его стороне и что капитан устанет первым, ибо кисть утомляется скорее, чем вся рука. В довершение всего, я скоро заметил, что маркиз даже не прилагает особых стараний, а ограничивается лишь защитой, выжидая, когда противник утомится.

В горле у меня пересохло, я следил за поединком, затаив дыхание. Вот–вот должен был последовать удар, которым все будет кончено.

Вдруг случилось что–то необычное. Капитан как будто поскользнулся и сделал выпад против маркиза. Его шпага почти коснулась груди Сент–Алэ, и маркиз едва спасся, отскочив назад. Но, прежде чем капитан успел сделать второй выпад, Луи направил против него свою шпагу.

— Этого нельзя! — сердито закричал он. — Удар снизу! Это запрещено правилами.

Капитан остановился, тяжело переводя дух и уперевшись шпагой в землю.

— Почему запрещено? — сказал он и посмотрел на меня.

— Я не совсем хорошо видел, господин Сент–Алэ, — вмешался я. — Это удар…

— Это не разрешается.

— В школе — да, а здесь не школа, а дуэль!

— Я никогда не видал, чтобы его применяли на дуэли.

— Это решительно все равно, и прерывать схватку по таким поводам — нелепость.

— Сударь!

— Да, нелепость, — твердо повторил я. — После этого мне не остается ничего другого, как снять капитана.

— Может быть, вам угодно самому занять его место? — вдруг спросил сзади чей–то насмешливый голос.

Я быстро обернулся. Это произнес один из спутников маркиза.

Я поклонился и спросил:

— Вы доктор?

— Нет, — сердито отвечал он. — Мое имя дю Марк, и я к вашим услугам.

— Вы не секундант, — возразил я, — и, следовательно, не имеете права стоять там, где вы стоите. Попрошу вас удалиться отсюда.

— Я имею такое же право быть здесь, как и другие, — произнес он, указывая шпагой на крышу собора. Наверху у парапета виднелось несколько человек, смотревших на дуэль.

— Наши друзья имеют такое же право, как и ваши, — продолжал он, видимо стараясь меня подразнить.

— Они могут смотреть, но не вмешиваться, — твердо возразил я. — Не можете вмешиваться и вы. Прошу вас удалиться.

Он опять стал отказываться и поднял было шум. Но Луи сделал резкое замечание нарушителю порядка. Тот, пожав плечами, с недовольным видом отошел прочь.

— Будем продолжать, — вдруг заговорил капитан. — Если удар был неправильный, но этот джентльмен имел право вмешаться. В противном случае…

— Я готов продолжать, — сказал де Сент–Алэ.

Они опять горячо схватились, не соблюдая более осторожности. Я видел, как шпага маркиза скользнула змеей мимо шпаги капитана, и тот зашатался и выронил оружие.

Я подхватил его на руки. Кровь ручьем лилась из глубокой раны на шее. Он взглянул на меня и хотел что–то сказать. Но я разобрал только одно слово:

— Вы…

Кровь залила ему горло. Он замолк и закрыл глаза. Прежде, чем я успел опустить его на траву, он был уже мертв. Пораженный внезапностью катастрофы, я опустился около него на колени.

Доктор пощупал его пульс и теперь старался пальцем остановить кровотечение. Весь мир в эту минуту сосредоточился для меня в этом сером лице, и кроме него я ничего не видел. Мне как–то не верилось, что дух этого человека уже отлетел, что такой сильный и жизнерадостный, завоевавший мою симпатию, он был уже мертв, мертв в то самое время, когда голуби продолжали весело выписывать круги над нашими головами, а фонтан по–прежнему журчал так тихо и спокойно.

— Убит? — в тоске воскликнул я.

— Да, господин виконт. Ему не повезло, — отвечал доктор, опуская голову капитана на забрызганную кровью траву. — При такой ране ничего нельзя сделать.

И он поднялся с земли. Подавленный и поглощенный своими мыслями, я продолжал стоять на коленях, пристально глядя в лицо, минутой ранее полное жизни и энергии. Потом я вздрогнул и посмотрел на самого себя. Я был весь покрыт его кровью: руки, грудь — все было в крови, просочившейся даже сквозь камзол.

Потом мысли мои обратились к Сент–Алэ. Я инстинктивно посмотрел на то место, где он стоял, но там уже никого не было.

Внезапно раздался громкий удар колокола — один, другой. Не успели звуки еще замереть в воздухе, как послышались чьи–то торопливые шаги. Кто–то хрипло крикнул около меня:

— Боже мой! Это убийство! Они хотят и нас убить!

Я оглянулся. Говоривший был дю Марк. С ним были Сент–Алэ и доктор. Все они явились сюда со стороны калитки, не успев, видимо, скрыться через нее. Они прошли мимо меня отвернувшись, и направились к маленькой двери, которая находилась сбоку старой башни и вела на стены. Едва они успели войти в нее, как над моей головой опять загудел колокол. Звон его был унылым и, вместе с тем, полным угрозы.

Тут я окончательно пришел в себя и понял все происходящее. До ушей моих донесся гул толпы, ворвавшейся в сад при соборе и кричавшей: «На фонарь! На фонарь!». С каждого выступа крыши, с колокольни, из каждого окна мрачного здания собора десятки людей делали знаки, указывали руками, размахивали кулаками. Мне казалось, что они показывали на меня или на мертвого Юза, но, обернувшись назад, я увидел возле себя обоих Сент–Алэ, доктора и дю Марка. Сент–Алэ были бледны, но глаза их горели. Дю Марк тоже был бледен, но его глаза растерянно бегали вокруг.

— Будь Они прокляты! Они захватили калитку! — хрипло закричал он. — Мы окружены! Нас убьют немедленно. Я ссылаюсь на свидетеля, здесь был честный бой! Я призываю вас в свидетели, виконт…

— Ну, это не особенно нам поможет, — насмешливо перебил его маркиз. — Если бы я был дома…

— Да как нам выбраться отсюда? — закричал опять дю Марк, не в силах скрыть страх. — Как вы полагаете, — вдруг обратился он ко мне. — Нас убьют? Нет ли здесь какого–нибудь другого выхода? Да говорите же что–нибудь! Говорите!

Но он напрасно обращался ко мне в своем страхе: я не пошевелил бы и пальцем, чтобы спасти его. Но видя обоих Сент–Алэ, которые стояли передо мной, не зная, что делать и слыша рев уже приближающейся толпы, я не мог оставаться равнодушным. Еще мгновение, и толпа окончательно вломится в сад. Застав нас у трупа Юза, без разбора она принесет нас в жертву своему гневу. Я уже слышал, как трещала садовая калитка, поддаваясь напору, и бессознательно крикнул, что есть другой путь спасения, есть другая дверь, если только она отперта.

Оставив убитого, я бросился через лужайку к стене собора, не обращая внимания на то, бегут ли за мной остальные. Толпа уже вломилась в сад, и нас разделяли только кусты, хорошо скрывавшие наши действия. Незамеченные никем, мы добежали до маленькой двери с другой стороны башни, которая вела в ризницу, а оттуда был ход в склеп. Все это я знал потому, что незадолго до теперешних событий показывал собор одному англичанину. Надежды на то, что дверь окажется открытой, было немного, да и если бы у меня было время обдумать шансы, то не испытал бы ничего, кроме отчаяния. Но, к величайшей моей радости, дверь отворилась сама собой, и священник, кивнув нам головой с пробритой тонзурой, сделал знак спешить. В мгновение ока мы были уже подле него. Едва переводя дух, мы слышали, как загремел за нами запор. Мы были спасены!

Мы очутились в полутемной узкой и длинной комнате с каменным полом и тремя бойницами вместо окон.

— Боже мой! Мы чуть было… — заговорил первым дю Марк, вытирая мокрый лоб. Его лицо было бледно как у мертвеца. — Теперь мы…

— Еще не выбрались из беды, — серьезно промолвил доктор. — Нам следует прежде всего поблагодарить виконта. Однако наше убежище раскрыто, и они идут. сюда!

Очевидно те, кто был на крыше собора, видели, как мы скрылись в двери, и указали толпе наше пристанище. Шум толпы был слышен уже у стен башни. Вскоре дверь задрожала от сильных ударов, а в узких бойницах показалось десятка два свирепых физиономий, осыпавших нас ругательствами. К счастью дверь была дубовая, обитая железом, какие делали в старину нарочно для таких случаев. Сломать ее будет трудно. Но слышать, как кричит и беснуется толпа, было довольно страшно. Страшно было чувствовать эту толпу так близко от себя, страшно было подумать, что вот–вот мы рискуем попасть в ее руки! Мы молча смотрели друг на друга. Оттого ли, что в нашем убежище было темновато, или от страха, но бледны как полотно были все. Молчание продолжалось недолго: впустивший нас сюда священник открыл другую, внутреннюю дверь и сказал:

— Сюда…

Рев и гул толпы почти заглушали его голос.

— Идите за мной, я выпущу вас через южные врата. Они могут догадаться об этом и опередить нас.

Легко догадаться, что после этих слов мы не теряли времени даром и со всех ног побежали за ним по узкому подземному коридору, сырому и темному. В конце его находилась лестница, по которой мы поднялись наверх, в новый коридор. Дверь, ведущая в него, была закрыта, и пока священник открывал ее, казалось, прошла целая вечность. Перешагнув порог, мы оказались в комнате, подобной первой, но на противоположном конце собора.

Священник открыл дверь, ведущую наружу. Длинная улица, идущая от собора к дому дворянства, была совершенно безлюдна.

— Мы добрались вовремя, — сказал я со вздохом облегчения.

Приятно было вдохнуть свежий воздух. Отходя от быстрого бега, я повернулся, чтобы поблагодарить спасшего нас священника.

Маркиз де Сент–Алэ, следовавший за мной молча, также выразил ему свою благодарность, но вместо того, чтобы поспешить по безлюдной улице, затем в нерешительности остановился на пороге.

— Господин де Со, — заговорил он, не прибегая в этот раз к своей обычной насмешливости и самоуверенности. — Я должен поблагодарить и вас. Но, может быть, положение, которое мы взаимно заняли…

— Я не желаю говорить об этом, — прервал я. — А вот положение, о котором вы изволили говорить…

— А! — воскликнул он, пожимая плечами. — Значит вы все–таки избираете этот путь?

— Да, я избираю этот путь.

Кровь капитана Юза еще не успела засохнуть на шпаге этого человека, а он еще говорит со мной!

— Я избираю этот путь и должен вас предостеречь, — строго продолжал я, — что если вы будете далее гнуть свою линию, которая стоила уже жизни одному хорошему человеку, то она может повернуть и в вашу сторону, и это будет ужасно.

— Я по крайней мере не собираюсь просить вас защищать меня, — надменно сказал он и пошел беззаботно по улице, вкладывая на ходу шпагу в ножны.

За ним двинулся Луи. Доктор и дю Марк уже давно исчезли. Мне показалось, что проходя мимо меня, Луи на мгновение задержался, что он хотел сказать мне что–то, заглянуть в глаза, протянуть мне руку.

Но перед моими глазами возникло мертвое лицо и закатившиеся глаза Юза. Ни один мускул не дрогнул в моем лице, оно было как каменное, и я отвернулся к стене.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. НА ФОНАРЬ!

Из всех происшествий, случившихся с тех пор, как я вышел из комнаты, где заседал комитет, смерть капитана Юза больше всего врезалась мне в память. Я живо представлял себе, как он шел со мной в сад при соборе, как храбро встретил своих врагов. То и дело воспоминания о нем, полном жизни и энергии, поднимались в моей душе, вопиющей о его смерти. Это казалось мне ужасным, и я готов был возненавидеть человека, отнявшего у него жизнь.

Я знал до известной степени историю Юза. Я знал, что он занял ту небольшую сумму денег, что у него была, я знал, какие надежды он питал. Знал я и то, что он пришел сюда с твердым убеждением, что нашел выход из сложившегося положения… И вот теперь он лежит там, возле собора, окоченевший и бездыханный!

Мне было до такой степени жаль его, что я почти не думал о том, удастся ли Сент–Алэ окончательно спастись или нет. Прислушавшись, я убедился, что шум толпы затихает где–то в отдалении и что в городе все, более или менее, спокойно. Еще раз горячо поблагодарив священника, я простился с ним и пошел своей дорогой.

Кругом стояла такая тишина, что мои шаги гулко раздавались по мостовой. Хотелось бы знать, почему толпа, несколько минут назад пылавшая местью, теперь исчезла, оставив окрестности собора! Через несколько шагов это, очевидно, должно было выясниться. Я прибавил ходу и скоро вышел на рыночную площадь. Поразительно, но залитая солнцем площадь была также совершенно спокойна и безлюдна. Там и сям бегали, обнюхивая отбросы и высоко подняв хвосты, собаки. Около лавок на противоположной стороне рынка виднелось несколько старух. Кое–где торговцы запирали свои лавки. Но толпы, недавно заполнявшей всю площадь, хвостов около весов для хлеба, белых кокард уже не было. Это удивило меня несказанно. Недоумение мое продолжалось, однако, недолго. Тишина, царствовавшая меж высокими стенами переулка, стала сменяться каким–то глухим, тяжелым шумом, словно волны били о песчаный берег.

Я прибавил шагу и вскоре был уже у порога гостиницы. Сердце у меня сильно билось, когда я поднимался по лестнице.

В здании не было ни души: весь дом, казалось, вымер. Никого не было видно и слышно. Наконец я добрался до комнаты, где заседал комитет, и вошел в нее. Здесь, хотя и была жизнь, но также царило безмолвие.

За столом еще сидело с полдюжины членов комитета. Увидев меня, они вздрогнули, как люди, застигнутые за делом, которого стыдятся. Одни из них продолжали сидеть, положа локти на стол, другие, склонившись друг к другу, о чем–то перешептывались. Я заметил, что все они бледны и мрачны. Несмотря на то, что снаружи светило яркое солнце, меня невольно бросило в дрожь и на душе стало сумрачно.

Отца Бенедикта не было, но Бютон еще был здесь. Тут же находились нотариус, торговец овощами, два мелких дворянчика, один из священников и Дюри. Последний был бледен, как полотно, и на всей его фигуре лежал отпечаток ужаса. Можно было предполагать, что никто из них еще не знает того, что случилось, но всмотревшись в них, я сейчас же понял, что им известно все о дуэли и о буйстве толпы даже больше, чем мне самому. Многие из них, встретившись со мной взглядом, поспешили отвести глаза.

— Что случилось? — спросил я, остановившись между дверью и столом.

— А вы не знаете?

— Нет, — пробормотал я, пристально глядя на них.

— Разве вы не присутствовали при дуэли? — спросил Бютон.

— Присутствовал, — нервно отвечал я. — Но что же из этого?

— Я видел, как маркиз спокойно отправился домой, и полагал, что толпа рассеялась. Однако… — заговорил я, опять прислушиваясь.

— Вы же слышите шум даже отсюда? — продолжал допрос Бютон, глядя на меня в упор.

— Да, и я боюсь, что они производят разные бесчинства.

— И мы боимся того же, — сухо отвечал кузнец, облокачиваясь на стол и опять вглядываясь в мое лицо. — Это весьма возможно.

Тут я понял все. Я поймал взгляд Дюри, напрасно старавшегося, чтобы я его не заметил, и понял все. Отдаленный гул толпы делался все сильнее и сильнее и, по мере того, как он возрастал, лица собравшихся становились все серьезнее, губы их начали дрожать, но сами собой сжимались все крепче и крепче.

— Боже мой! — воскликнул я, чувствуя, как их дрожь невольно передается и мне. — Неужели никто не пойдет и не прекратит этих беспорядков? Неужели вы будете оставаться здесь в то время, как эти демоны будут делать свою разрушительную работу? В то время, как дома будут разграблены, а женщины и дети…

— А почему бы и нет? — отрывисто спросил Бютон.

— Как, почему бы и нет?

— Да, да, почему бы и нет? — строго переспросил он.

Видно было, что он держит остальных в своих руках, а они не смеют сделать ничего, ему неугодного.

— Мы собрались здесь, чтобы поддержать общественное спокойствие и принять меры к тому, чтобы и другие его соблюдали. Но ваши белые кокарды, ваши дворяне, ваши офицеры без солдат не захотели этого. Я говорю это вовсе не для того, чтобы обидеть вас, господин виконт. Они решили перебить нас, а теперь пускай получат хороший урок. Да, господин виконт, — продолжал Бютон, оглядывая сидящих за столом, — да, пусть народ в течение получаса действует, как он знает, а там…

Доставшаяся ему власть удивительно изменила его!

— Народ? — вскричал я. — Да разве всякие негодяи, бродяги, арестанты, нищие и каторжники — народ?

— Это безразлично, — промолвил он, хмурясь.

— Но ведь это будет убийством!

Два–три члена комитета как–то скорчились при этих словах и с испугом посмотрели на меня, но кузнец только плечами пожал. Я все еще не терял надежды предотвратить несчастье и хотел перейти к угрозам, а затем даже к мольбам. Но, прежде, чем я успел раскрыть рот, человек, стоявший у самого окна, поднял руку, требуя молчания. Шум и крики на улице как–то сразу заглохли, и в наступившей тишине ясно послышался резкий выстрел, за ним другой, третий… И вдруг все это перекрыл рев, явственный и полный угрозы.

— Боже мой! — закричал я, срываясь с места. — Я не могу больше выносить этого! Неужели никто не хочет вмешаться? Должны же быть здесь какие–нибудь власти! Должен быть кто–нибудь, чтобы обуздать этих каналий! Предупреждаю вас, что потом они перережут горло и вам! И вам, господин нотариус, и вам, Дюри…

— Был у нас один человек, да и тот теперь убит, — отвечал Бютон.

Остальные члены комитета мрачно расхаживали по комнате.

— Неужели среди вас только и нашелся один человек?

— Они убили его, пускай теперь считаются с последствиями этого, — резко сказал Бютон.

— Они убили! — вскричал я в гневе. — Но и вы это делаете Я утверждаю, что вы пользуетесь этим отребьем, чтобы свести счеты с вашими личными врагами. Впоследствии они сведут счеты и с вами!

Никто не отвечал мне. Все старались даже не смотреть в мою сторону. Я понял, что бы ни было сказано, мне не удастся подействовать на них. Поэтому я, не говоря ни слова, повернулся и бросился вниз по лестнице. Я знал, или, по крайней мере, догадывался, куда направилась толпа и откуда доносились крики.

Выбежав на площадь, я повернул по направлению к дому Сент–Алэ и пустился по спокойным улицам, мимо окон, в которых виднелись любопытные женские лица, мимо редких прохожих. Все смеялись, глядя на меня, а в моих ушах все слышался безумный рев толпы.

Они грабили дом маркиза де Сент–Алэ! Но ведь там мадемуазель!

Там ее мать!

Мысль о них пришла мне в голову слишком поздно. Но зато я уже не мог теперь избавиться от нее. Неужели я рисковал своей жизнью и вырвал ее из рук озверевших мужиков только для того, чтобы она попала в руки обезумевшего городского отребья?

Мысль эта приводила меня в ужас, и я бежал, что было сил.

Расстояние от собора до дома Сент–Алэ было небольшим, но показалось мне бесконечным. Мне казалось, что прошел целый век, прежде чем я, запыхавшись, добежал туда, пытаясь сквозь лес голов разглядеть, что происходит впереди. Толпа еще не успела овладеть положением. Заполнив собой всю улицу по обе стороны от дома Сент–Алэ, она оставила свободным пространство перед самим домом, откуда раздавались выстрелы. Время от времени из толпы выделялся человек или кучка людей, которые, пробежав по этому пространству к подъезду, старались взломать дверь топорами, ломами и даже голыми руками. Но из–за спущенных штор на окнах–бойницах каждый раз появлялся легкий дымок — один, другой, третий — и люди падали, обагряя кровью камни мостовой, и отступали.

То было страшное зрелище. Но сдерживая пока дикое бешенство, толпа, ревевшая от ярости всякий раз, когда падал кто–нибудь из ее вожаков, не решалась еще броситься на дом всей массой и завладеть им таким образом. К общему шуму и гаму примешивались треск выстрелов и стоны раненых. Мятежники, у которых тоже были ружья, забравшись в дом напротив, палили оттуда по окнам Сент–Алэ.

Ужас этого зрелища усиливался контрастом его с красотой местности, освещенной заходившим уже солнцем, окрасившим белые стены высоких домов в золотистые тона. Я бежал сюда, готовый рисковать всем, но теперь я заколебался, не в силах представить себе, неужели это — Кагор, тот небольшой тихий городок, который я знал всю свою жизнь? Неужели в нем могло произойти нечто подобное? Нет, это казалось мне просто тяжелым сном.

Но казаться так могло какую–нибудь минуту, и с отчаянием в сердце я бросился в толпу, решившись во что бы то ни стало пробиться через нее и добраться до подъезда. Как это сделать, я сам еще не знал.

Вдруг я почувствовал, что кто–то схватил меня за руку и довольно крепко, стараясь остановить. Я обернулся, чтобы ответить на это насилие ударом — я был вне себя. Оказалось, что подле меня стоял отец Бенедикт. Я не мог удержаться и вскрикнул от радости, а он что было силы тащил меня из толпы. На бледном его лице ясно читались ужас и огорчение. Я же был чрезвычайно рад нашей встрече.

— Вы можете еще что–нибудь сделать! — кричал я ему в ухо, сжимая его руку. — Комитет не хочет вмешиваться! Это равносильно убийству! Разве вы сами не видите, что делается?

— Что я могу тут сделать? — вздохнул он, с отчаянием махнув рукой.

— Заговорите с ними.

— Заговорить с ними? Неужто вы думаете, что люди, впавшие в безумие, будут вас слушать? Да кто теперь решится заговорить с ними? И где это сделать? Это невозможно, невозможно! Они убили бы собственных отцов, если б те вздумали встать между ними и их мщением.

— Что же вы в таком случае намерены делать? — раздраженно вскричал я.

Отец Бенедикт покачал головой. Я понял, что он не способен к каким бы то ни было действиям, и меня охватило еще большее раздражение.

— Вы должны что–нибудь предпринять! Вы спустили дьявола с цепи, вы же должны и укротить его! Значит это и есть та свобода, о которой вы толковали? Это значит и есть тот самый народ, который вы так защищали? Отвечайте мне, что вы намерены теперь делать? — кричал я, свирепо тряся его за руку.

Отец Бенедикт закрыл лицо ладонями.

— Господи, помоги нам, — глухо произнес он.

Первый раз в жизни я посмотрел на него с презрением и гневом.

— Господь помогает только тем, кто умеет помочь себе сам! — закричал я вне себя. — Вы вызвали все это! Вы! Вы! Теперь поправляйте дело сами!

Но он лишь молчал и дрожал. Чувства, обуревавшие меня, были ему чужды, и он совершенно упал духом.

— Теперь поправляйте дело! — в бешенстве твердил я.

— Я не могу идти к ним, — пробормотал он.

— В таком случае, я проложу вам дорогу, — обезумев, закричал я. — Следуйте за мной! Слышите этот шум? Хорошо, мы сами тоже примем в нем участие.

Грянул залп стволов из десяти. Мы не могли видеть ни его результатов, ни того, что происходило впереди. Слышен был только глухой рев толпы.

Я крикнул отцу Бенедикту, чтобы он не отставал от меня, и ринулся в самую толчею.

Он опять схватил меня за руку и с очевидным упорством хотел вновь остановить меня.

— Идите через дом! Через дом с противоположной стороны, — бормотал он, приблизившись к моему уху.

Я еще окончательно не потерял самообладания и, поняв, что он говорит, не мог не согласиться с ним. Он повел меня в сторону.

Мы выбрались из толпы и поспешили по боковой улочке, вскоре достигнув заднего двора здания, стоявшего как раз напротив дома Сент–Алэ. Мы не первые воспользовались этой дорогой: некоторые наиболее предприимчивые из бунтовщиков предвосхитили наш план и сами добрались этим путем до окон, через которые и стреляли в Сент–Алэ. Ворота и входные двери были открыты настежь, а из дома неслись возбужденные крики и ругательства вломившихся в него людей. Мы, впрочем, не пошли к ним. Я направился в первую попавшуюся дверь и, пройдя мимо группы женщин и детей (вероятно жильцов этого дома), жавшихся в страхе друг к другу, вышел через парадную дверь прямо на улицу.

Два или три человека грубоватого вида, с закопченными лицами, стреляли из окон первого этажа. Один из них обернулся и посмотрел на меня. Он крикнул мне, чтобы я не трогался с места, прибавив с ругательством, что если я выйду на улицу, аристократы тотчас же убьют меня. Но в своем возбуждении я не придал его словам большого значения и, быстро отворив дверь, очутился на улице один–одинешенек, среди свободного от толпы пространства. По обеим сторонам от меня, шагах в пятидесяти стояли плотными рядами люди, а прямо передо мной возвышался белый фасад дома Сент–Алэ.

Перед ставнями его окон вился легкий дымок от выстрелов.

Толпа, увидев меня одного, смолкла и с изумлением глядела на меня. Я поднял руку. Кто–то выстрелил: раз, другой, третий. Пули просвистели над моей головой. На противоположной стороне от зеленых ставней отлетел вниз порядочный осколок. Кто–то из толпы крикнул, чтоб не стреляли, и в одну секунду настала полная тишина. Подняв руку, я стоял меж двух живых стен, слыша тяжелое их дыхание и не в силах найти подходящих слов.

Послышался сдержанный ропот, и я поспешил начать свою речь:

— Жители кагорские! — закричал я. — Во имя трехцветного знамени, остановитесь!

Дрожа от волнения, повинуясь только обстоятельствам, я медленно перешел через улицу к крыльцу осажденного дома и, вынув из своей петлицы трехцветную кокарду, на глазах у всех прикрепил ее к дверной ручке. Потом я повернулся спиной к дому.

— Этот дом, — закричал я изо всех сил. — Этот дом я взял в свои руки, а вместе с ним и тех, кто в нем находится. Я делаю это от имени нации и кагорского комитета. Находящиеся в доме будут преданы суду, и правосудие свершится над ними. А вас я прошу расходиться. Идите с миром по своим домам, а комитет…

Закончить фразу я не смог: при слове «комитет» над самой моей головой грянул выстрел, и от стены противоположного дома оторвался кусок штукатурки. Выстрел этот как будто освободил связанные было чувства толпы, и вопль негодования раздался в воздухе. Все свистели и, указывая на меня, кричали:

— На фонарь его! На фонарь предателя!

Словно невидимый поток хлынул позади толпы с обеих сторон: люди ринулись вперед и, докатившись плотной массой до самых дверей, насели на меня.

Я ожидал, что вот–вот меня разорвут на части. Но вместо этого меня как–то оттеснили в сторону и… забыли. В минуту я был поглощен этой бушующей, кипящей массой людей, в беспорядке бросавшихся на крыльцо, нанося в припадке бешенства раны друг другу. Раненные ранее, были растоптаны ногами, и никто не обращал внимания на их вопли. Из дома раздались еще два выстрела, свалившие двоих нападавших. Но давка была столь велика, что никто даже не заметил, как они упали, и их также раздавили.

Я прижался к железной решетке, бывшей по бокам крыльца между колоннами, и старался не оторваться от этого места. Впрочем, сдвинуться куда–либо было очень трудно. Приходилось стоять среди этой беснующейся толпы в ожидании развязки, которая не заставила ждать себя долго.

Первые двери, достаточно уже разбитые и расшатанные, поддались, и люди, бывшие впереди, были внесены напором сзади в образовавшийся проем. Но внутренняя дверь еще держалась. Скоро и она упала под ударами нападавших.

Я был захвачен хлынувшим в дверь потоком. Несколько человек впереди меня были смяты, и я несся одним из первых.

У меня была надежда опередить других и поскорее попасть в верхние комнаты, чтобы если не спасти мадемуазель, то хоть умереть, сражаясь за нее. Энергия толпы передалась и мне, и кровь моя так и бурлила.

Однако, когда мы достигли лестницы, нашим глазам предстало зрелище, заставившее всех остановиться.

На лестнице стоял один старый Гонто. Он спокойно смотрел на вторгнувшуюся орду и улыбался. В улыбке этой виднелось не обычное его легкомыслие, а мужественное сознание касты, к которой он принадлежал. Он видел, как ненависть захлестывала тот мир, который он любил и уважал. Он знал, что смерть ждет его там, внизу, через семь ступеней. И он улыбался…

Повесив свою тонкую шпагу эфесом на руку, он барабанил пальцами по табакерке и смотрел на нас сверху вниз.

— Что, ребята, — заговорил он. — Вы хотите попасть на виселицу?

Сначала никто не трогался с места: появление старика и его бесстрашие подействовали даже на самых подлых. Смущенные его взглядом, они молча таращили на него глаза.

Гонто первым пришел в движение. Спокойным и уверенным жестом, словно на дуэли, он схватился за рукоятку своей шпаги.

— Ну! — промолвил он с гневом и горечью. — Зачем вы пришли сюда? Вы хотите погубить свою душу? Извольте, я помогу вам это сделать.

Эти слова разрушили создавшееся было впечатление. Десяток оборванцев с криком бросился к нему. Я видел, как блестящая шпага сверкнула раз — другой. Один упал и покатился прямо под ноги своим товарищам. Потом я увидел, как поднялся и опустился на это улыбающееся лицо железный брус. Без крика, без стона старик упал, где стоял. На него посыпался целый град ударов, и через секунду он был уже мертв.

Все это произошло так быстро, что я не успел вмешаться. Потом поток людей, испуская страшные крики, хлынул через труп по лестнице. Я бросился за ними. Направо и налево видны были запертые двери. Канальи, взломав их, разбежались по богато обставленным комнатам, разрушая в припадке злобы все, что попадалось им на пути: вазы, статуи, картины, зеркала. С криком триумфа они ворвались в гостиную, которая в течение нескольких поколений видела только красивую сторону жизни. Их ноги стучали по блестящему паркету, по которому издавна мягко вились лишь дамские шлейфы. Все, что было им непонятно, сбрасывалось на пол и уничтожалось. В. мгновение ока дивное венецианское зеркало было разбито вдребезги, картины вспороты и безнадежно испорчены, книги выброшены из окна на улицу.

С первого взгляда поняв, что осажденных нет в этих комнатах, я кинулся вперед, перешагивая через несколько ступеней. Но другие уже опередили меня. Обогнув лестницу, я увидел троих оборванцев, стоявших у двери и прислушивавшихся к тому, что за ней происходит. Прежде чем я успел добежать до этой двери, один из них выпрямился и закричал:

— Они здесь! Я слышал женский голос!

И он размахнулся ломом, чтобы ударить в дверь.

— Стой! — закричал я таким голосом, что он невольно вздрогнул и опустил свое оружие. — Стой! Именем комитета я приказываю вам оставить в покое эту дверь. Остальная часть дома в вашем распоряжении. Идите и грабьте!

Оборванцы взглянули на меня в изумлении.

— Черт побери, — зашипел один из них. — Кто вы такой?

— Я представитель комитета.

Он выругался и поднял было опять руку.

— Стой! Назад! — закричал я в ярости. — Назад, иначе вы все будете повешены!

— Ого! Аристократ! — бросил он мне в ответ и повысил голос. — Сюда, товарищи, сюда! Аристократ, аристократ! — вопил он.

На его зов прибежало человек шесть. В одно мгновение я оказался окружен свирепыми физиономиями со злыми глазами, окружен отребьем, подонками, вынырнувшими с самого дна жизни. Они не замедлили бы убить меня, если бы я, не помня себя, сам не бросился на человека с ломом и не вырвал это орудие из его рук, повергнув его на пол.

В этой борьбе я потерял равновесие и споткнулся. Не успел я оправиться, как один из нападавших ударил меня по голове деревянным башмаком. Удар оглушил меня, однако у меня еще достало силы выпрямиться. Не теряя времени, я накинулся на них, обратил в бегство и освободил от них площадку перед дверью.

Но голова у меня сильно кружилась. Все представлялось мне в каком–то красноватом тумане, люди расплывались перед моими глазами. Я не мог более ориентироваться и только услышал, как подле меня раздавался громкий смех. Кто–то дернул меня за рукав камзола. Я обернулся и в эту минуту получил страшный удар, чем, не знаю до сих пор, и упал замертво.

II. ДЕЛО ПЛОХО

Стоял август, и листья каштанов были еще зелены, когда произошел разгром дома Сент–Алэ, во время которого на меня обрушился ужасный удар. Ясени уже сбросили листву, а дубы только покраснели, когда я стал приходить в себя. Но еще много дней прошло, пока я перестал быть только животным — есть, пить, спать и видеть отца Бенедикта около моей постели. Однако в самом конце ноября настало все–таки время, когда проснулся и разум, хотя все ухаживавшие за мной уже потеряли на это всякую надежду. Встречаясь глазами с добрым кюре, я видел, как он отворачивается и украдкой радостно всхлипывает.

Через неделю я знал уже все, что произошло в эту удивительную осень, пока я лежал прикованный к своей постели. Избегая событий, которые касались меня слишком близко, отец Бенедикт рассказал мне о Париже, о тех двух месяцах подозрении и нерешительности, возникших после взятия Бастилии, о том времени, когда предместья Парижа, едва сдерживаемые Лафайетом и его Национальной гвардией, ревниво стерегли Версаль, где заседало Национальное собрание. Он не скрыл от меня и трудностей с продовольствием, царивших в Париже, и постоянных слухов о том, что двор готовит нападение на собрание. Рассказал он и о злополучном банкете, устроенном королевой и послужившем искрой, взорвавшей мину [47]. От него же я узнал и о шествии женщин к Версалю 5 октября, которые принудили короля и Национальное собрание вернуться в Париж и, сделав короля пленником в его собственном дворце, положили конец периоду колебаний [48].

— А что же было дальше? — спросил я с удивлением. — Ведь теперь уже 20 ноября…

— С тех пор не произошло ничего особенного. Есть только некоторые признаки…

— Признаки чего?

Он с серьезным видом покачал головой:

— Все поступают в Национальную гвардию. Даже здесь, в Керси, отряд, который хотел сформировать капитан Юз, достиг уже нескольких тысяч человек. Все, конечно, вооружены. Затем, отменено право охоты, и охотиться теперь может каждый. Многие из дворян эмигрировали.

— Кто же управляет сейчас страной?

— Муниципалитеты, а где их нет — комитеты.

При слове «комитеты» я не смог сдержать улыбку:

— А как ваш комитет?

— Я не принимаю в нем участия, — отвечал он, видимо смутившись. — Сказать по правде, они уж слишком быстро идут вперед. Но я должен сказать вам и нечто более прискорбное.

— Что такое?

— Четвертого августа собрание отменило десятину в пользу церкви, а в начале этого месяца было предложено конфисковать все церковное имущество. Теперь, вероятно, это уже решено.

— Что же, духовенству умирать теперь с голода? — воскликнул я с негодованием.

— Как–нибудь устроят, — отвечал он, грустно улыбаясь. — Духовенству будет платить государство, пока это будет ему угодно.

Вскоре он ушел. Я по–прежнему лежал, поглядывая в окно и стараясь представить себе мир, в котором без меня произошли такие перемены. Вошел Андрэ с приготовленным для меня бульоном. Свежая струя жизни, ворвавшаяся в мою комнату вместе с новостями, сразу улучшила мой аппетит и вселила в меня решительное отвращение к лекарствам и микстурам.

Я заметил Андрэ, что бульон недостаточно крепок. Старика это обидело.

— Что же тут можно поделать, — заворчал он. — Чего тут ждать, когда аренду едва платят, половина голубей убита прямо на голубятне, а во всей округе не найдешь и одного зайца? Когда все начинают охотиться и ловить силками, а портные и кузнецы гарцуют на лошадях со шпагами на боку в то время, как дворянство бежит или прячется в своих постелях, немудрено, что и бульон недостаточно крепок! Если вам угодно более крепкого бульона, то надо бы завести корову…

— Ну–ну! — перебил его я, хмурясь в свою очередь. — Что слышно о Бютоне?

— Вы говорите о капитане Бютоне? — с усмешкой спросил старый слуга. — Он теперь в Кагоре.

— А кто подвергся наказанию за… за разгром дома Сент–Алэ?

— Нынче никто не подвергается наказанию, — резко отвечал Андрэ. — Разве иногда повесят какого–нибудь мельника, да и то потому, что хлеб дорожает.

— Стало быть и Маленький Жан…

— Он уехал в Париж. Наверное он уже капитан или даже полковник.

И, выпалив в меня таким предположением, старик вышел из комнаты, оставив меня в ярости. Хотя я и не решался спрашивать его обо всем, одно мне непременно хотелось знать. Мне хотелось освободиться от мучившего меня страха.

Я где–то читал, что лихорадка выжигает любовь и что человек встает с одра болезни, поборов не только свою болезнь, но и страсть, с которой раньше не мог справиться. Но со мной этого не случилось. С тех пор, как Охватившее меня беспокойство стало принимать реальные формы, я то и дело видел перед собой на зеленом пологе кровати знакомое детское лицо — то заплаканное, то просто грустное, то призывавшее меня взглядом. Мысль о Денизе уже не покидала моего очнувшегося сознания.

На другой день, впрочем, это беспокойство было устранено.

Отец Бенедикт решился покончить с вопросом, от ответа на который он прежде намеренно уклонялся.

— А вы так и не спросите, что случилось после того, как вы упали, — заговорил он, слегка колеблясь. — Вы помните что–нибудь?

— Все помню, — со стоном отвечал я.

Он облегченно вздохнул. Кюре, кажется, опасался, что голова моя все еще не в порядке.

— А вы так ничего и не спросите?

— Да поймите наконец, могу ли я спрашивать? — сдавленно крикнул я.

Охваченный волнением, я было приподнялся со своей постели, но сейчас же вынужден был опуститься назад, не в силах побороть слабость.

— Разве вы не понимаете, что я не спрашивал оттого, что все еще надеялся? Но, раз вы заговорили, не мучьте меня больше… Скажите мне все, все…

— Я могу сообщить вам только хорошие вести, — весело промолвил кюре, желая, очевидно, рассеять мои опасения первыми же словами. — Самое худшее вы знаете. Бедный господин Гонто был убит на лестнице. Он был слишком стар и не мог спастись бегством. Остальные, вплоть до последнего слуги, бежали по крышам соседних домов.

— И спаслись?

— Да. Мятеж в городе бушевал несколько часов, но им удалось все–таки скрыться. Кажется, они совсем уехали отсюда.

— А вы знаете, где они теперь?

— Нет. Со времени беспорядков я не видел никого из них. Но, бывая то в одном доме, то в другом, слышал о них. В середине октября уехали и Гаринкуры. Маркиз де Сент–Алэ с семьей уехал, кажется, вместе с ними.

Последнее сообщение сняло камень с моей души, и некоторое время я лежал молча.

— Больше вы ничего не знаете? — наконец спросил я.

— Ничего.

Но и этого для меня было довольно.

В следующий раз кюре навестил меня лишь весной, я уже мог пройтись с ним по террасе. После этого я стал поправляться быстро, но замечал, что по мере того, как силы возвращались ко мне, настроение отца Бенедикта становилось все печальнее и печальнее. Лицо его приняло какое–то угрюмое выражение, и он большей частью молчал. Когда однажды я спросил, что с ним такое, он ответил, вздохнув:

— Плохо дело! Плохо! И я, прости Господи, виноват в этом!

— Кто же не виноват теперь?

— Но я–то должен был предвидеть! — упрекал он себя. — Я должен был знать, что первое, что Господь дарует человеку, это порядок. А нынче в Кагоре никакого суда не добьешься: старые чиновники перепуганы, старыми законами пренебрегают, никто не смеет напомнить должнику о его долге. Самое худшее, то, чего должен бояться даже арестант в тюрьме — это то, что о нем совсем забудут. Хорош порядок, когда везде я у всех оружие, и люди, неумеющие читать и писать, поучают грамотных, а те, кто не вносят налогов, присваивают себе имущество тех, кто аккуратно их платил. В городах голод, фермеры и крестьяне изводят дичь или сидят, сложа руки. Кто же в самом деле будет работать, когда люди не уверены в завтрашнем дне? Дома богатых людей стоят пустые, их слуги умирают с голоду.

— Ну, а свобода? — осторожно проговорил я. — Вы же сами однажды говорили, что за свободу придется заплатить кое–чем?

— Разве свобода заключается в том, чтобы производить беспорядок? — в сердцах отвечал он. — Разве свобода в том, чтобы грабить, богохульствовать и уничтожать межу вашего соседа? Разве тирания перестает быть тиранией оттого, что тиранов теперь не один, а целые тысячи? Просто не знаю, что мне делать, — продолжал он после небольшой паузы. — Я хотел бы пойти теперь в мир, отказаться от того, что я говорил, отречься от того, что сделал!

— Что же произошло за это время, чего я не знаю? — спросил я, встревоженный такой горячностью.

— Национальное собрание отняло у нас десятину и церковное имущество, — с горечью отвечал он. — Но это вы уже знаете. Они отказываются признать нас церковью. И это вы знаете. Постановлено уже уничтожить всякие молитвенные здания, а теперь хотят запретить церкви и соборы. Таким образом, мы скоро вернемся опять к язычеству.

— Этого не может быть!

— Но это так.

— Неужели и соборы и церкви…

— А почему бы и нет! — с отчаянием воскликнул кюре.

Я видел, что этот человек с чуткой совестью мучается от мысли, что сам ускорил эту катастрофу. Вот почему я ощутил беспокойство, когда он не явился ко мне на другой день. Пришел он только два дня спустя, был угрюм и молчалив, оставался у меня недолго и распрощался с такой грустью, что мне захотелось воротить его назад. Потом он опять пропал на целых два дня. Я послал за ним, но его старая прислуга сказала, что, уговорившись с соседним кюре насчет исполнения треб, он внезапно собрался и куда–то уехал.

К тому времени я уже мог самостоятельно ходить и побрел к его домику сам. Здесь я узнал только, что заходил к нему в гости какой–то монах–капуцин, пробывший у кюре около двух недель, и что отец Бенедикт уехал из дома через несколько часов после его ухода.

Я возвратился домой опечаленный и недовольный.

Жители деревни, попадавшиеся мне навстречу, почтительно кланялись мне с заметным сочувствием: со времени болезни я впервые показался в деревушке. И тем не менее, оттенок подозрительности, который я заметил на их лицах еще несколько месяцев назад, не только не исчез, а, наоборот, стал явственнее. Не зная с уверенностью нашей взаимной позиции, они стеснялись меня и, видимо, облегченно вздыхали, когда я проходил мимо них.

Возле ворот, ведущих в аллею парка, я встретился с одним виноторговцем из Ольнуа, которого я знал. Остановив его, я спросил, дома ли его семья.

— Нет, господин виконт, — отвечал он, с удивлением глядя на меня, — она уже несколько недель тому назад уехала, после того, как короля уговорили вернуться в Париж.

— А как ваш барон?

— Он тоже уехал.

— В Париж?

Виноторговец, почтенный буржуа, не смог удержаться от улыбки:

— Думаю, что нет. Впрочем, вы сами лучше знаете. Если я скажу «Турин», то это будет, пожалуй, ближе к истине.

— Я был очень болен и ничего не слыхал.

— Вам нужно бы переехать в Кагор, — с грубоватым доброжелательством посоветовал он. — Большинство дворян там, если не уехало еще дальше. Это гораздо безопаснее, чем оставаться в деревне. Если б мой отец был жив…

Не окончив фразы, он только пожал плечами, поклонился мне и продолжил свой путь. Несмотря на его слова, видно было, что произошедшие перемены ему по душе, хотя он и считал нужным из вежливости скрывать свое удовольствие.

Я же направился к дому, чувствуя себя еще более одиноким. Высокий каменный замок с башней и голубятней, полускрытый редкой еще листвой, смягчавшей его очертания, был пуст и безлюден. Казалось, он тоже чувствовал себя одиноким и жаловался мне на тяжелые времена, которые пришлось нам переживать. Лишившись отца Бенедикта, я лишился единственного собеседника, и притом, как раз в такой момент, когда с возвращением сил явилось особенное желание поделиться с кем–нибудь своими планами.

Мрачные мысли одолевали меня, пока я шел по широкой аллее к дому. Вот почему я чрезвычайно обрадовался, увидав около подъезда чью–то привязанную лошадь. К седлу были приторочены кобуры, подпруга была распущена.

Войдя в вестибюль, я застал там Андрэ. К моему изумлению, старик вместо того, чтобы сообщить мне, кто приехал, повернулся ко мне спиной, продолжая стирать пыль со стола.

— Кто это здесь? — строго спросил я.

— Никого тут нет, — последовал ответ.

— Как никого? Чья же это лошадь?

— Кузнеца.

— Какого кузнеца? Бютона?

— Да, Бютона.

— Но где же он сам и что он тут делает?

— Он там, где должен быть, то есть в конюшне, — угрюмо отвечал старик. — Держу пари, что это первое хорошее дело, что он делает в течение уже многих дней.

— Он подковывает лошадь?

— А что же ему, обедать что ли с вами? — ответил вопросом на вопрос рассерженный слуга.

Я не обращал внимания на его воркотню и направился к конюшне.

Издали уже было слышно, как пыхтели мехи. Зайдя за угол, я увидел Бютона, работавшего в кузнице вместе с двумя молодцами.

На нем была рубашка, схваченная кожаным поясом. Своими обнаженными по локоть, закоптелыми руками он напомнил мне прежнего Бютона, каким я знал его шесть месяцев назад. Возле кузницы лежало тщательно свернутое верхнее платье — голубой камзол с красными нашивками, длинный голубой жилет и шляпа с громадной трехцветной кокардой.

Опустив ногу лошади, которую он ковал, Бютон выпрямился и поклонился мне. Во взгляде его было какое–то новое выражение, не то он просил о помощи, не то бросал мне вызов.

— Ого! — сказал я, пристально глядя на него. — Слишком большая честь для меня, капитан. Лошадь, подкованная членом комитета!

— Разве вы можете на что–нибудь пожаловаться? — спросил он, краснея под густым слоем сажи, покрывшей его лицо.

— Я? Нет, мне не на что жаловаться! Я только ошеломлен выпавшей мне честью!

— Я здесь бываю и подковываю лошадей раз в месяц. И, вероятно, вы не можете пожаловаться на то, что лошади от этого страдают.

— Нет, но…

— Разве пострадал ваш дом? Сгорел ли у вас хоть один стог сена, пропал ли хоть один жеребенок с выгона, хоть одно яйцо с голубятни?

— Нет.

Бютон мрачно кивнул головой.

— Итак, если вам не на что жаловаться, то, быть может, вы позволите мне сначала закончить свою работу? Потом я передам вам одно поручение, которое было мне дано. Но я должен сделать это с глазу на глаз, а не в кузнице…

— Конечно, кузница не место для секретов, — насмешливо промолвил я, собираясь уходить. — Хорошо, приходите ко мне на террасу, когда кончите работу.

Через час он явился ко мне. В своем новом камзоле и со шпагой на боку он был чрезвычайно неуклюж. Оказалось, что он привез с собою назначение меня подполковником Национальной гвардии нашей провинции.

— Это назначение было дано вам по моей просьбе, — сказал он с нескрываемой гордостью. — Были люди, находившие, что вы не особенно ладно вели себя во время беспорядков, но я их перекричал. Я заявил решительно: никого другого подполковником!

А они не могут обойтись без меня.

Каково было положение! Ощущение его нелепости столкнулось в моей душе с чувством унижения! Шесть месяцев назад я в ярости изорвал бы этот клочок бумаги, бросил бы ему в лицо и палками прогнал бы его прочь. Но много воды утекло с тех пор, и мне только хотелось смеяться, но я подавил это желание. Отчасти из осторожности, отчасти из добрых побуждений: я ценил чувство привязанности ко мне Бютона даже в изменившихся обстоятельствах и ненормальном положении вещей. Внутренне задыхаясь от смеха, я, тем не менее, с серьезным видом поблагодарил его и заявил, что сам дам письменный ответ комитету.

Он все не уходил, мялся, переступая с одной огромной ноги на другую. С напускной вежливостью я ждал, что он еще скажет.

— Я хочу сказать вам и другую новость, — начал он наконец. — Отец Бенедикт уехал из Со.

— Да?

— Да. Он хороший человек. Лучше сказать, он был хорошим человеком. Но он рискует нажить себе неприятности; вы сами хорошо бы сделали, если бы предупредили его об этом.

— А вы разве знаете, где он теперь?

— Догадываюсь, — отвечал Бютон. — Там же, где и другие. Эти монахи–капуцины недаром шныряют по всей округе. Когда вороны летят домой, быть буре. А мне бы не хотелось, чтобы отец Бенедикт попал в нее.

— Я не имею никакого представления о том, где он теперь, — сказал я холодно. — Не понимаю и того, о чем вы говорите. Кузнец переменил тон и стал говорить довольно резко и грубо:

— Он уехал в Ним.

— В Ним? — воскликнул я с удивлением. — Почему вы это знаете?

— Знаю. Знаю и то, что там затевается. Знаю и многое другое. Но на этот раз ни Сент–Алэ, ни все их драгуны — да, да, они все там — не вырвутся от нас. Мы сломаем им шеи. Да, господин виконт, не делайте ошибки, — продолжал он, глядя на меня налившимися кровью глазами, — не якшайтесь ни с кем из них. Народ — это теперь мы! Горе человеку, который вздумает стать ему поперек дороги!

— Идите! — воскликнул я. — На сегодня я довольно наслушался.

Он хотел было что–то мне возразить, но старая привычка взяла верх и, пробормотав на прощание несколько неясных слов, он исчез за углом дома. Через минуту я услышал топот лошадиных копыт по аллее.

Напрасно я остановил его в разговоре. Теперь мне хотелось воротить его и расспросить подробнее.

Маркиз де Сент–Алэ в Ниме! Отец Бенедикт в Ниме! И там зреет заговор!

Эта новость как бы распахнула передо мной окно в мир Божий, и я уже не чувствовал себя одиноким и затерянным. Мне представлялся большой южный город, его улицы, покрытые белой пылью; в городе поднимаются беспорядки, а издали вдруг всплывает лицо Денизы де Сент–Алэ, которое смотрит на меня строго и укоризненно.

Отец Бенедикт уехал в Ним. Почему бы и мне не поехать туда? В нерешительности я кружил на одном месте и, чем дольше обдумывал пришедшую мне в голову мысль, тем больше она соблазняла меня. Чем больше думал я о скучном бездействии, в котором вынужден жить дома, тем сильнее мне хотелось уехать. Почему бы мне, в самом деле, не уехать?

В кармане у меня лежала бумага, в которой было не только назначение меня подполковником Национальной гвардии, но и говорилось, что я был товарищем председателя комитета общественной безопасности в провинции Керси. Имея такой паспорт, можно было ехать без опаски. Затянувшаяся болезнь послужит прекрасным объяснением того, почему меня не видно на людях. Денег у меня довольно. Словом, я не видел никаких препятствий для скорейшего отъезда, и мне казалось, что он доставит одно удовольствие.

Таким образом, выбор был сделан. На следующий же день я в первый раз после болезни сел верхом и проскакал две–три мили по дороге в Кагор, туда и обратно. Это сильно утомило меня. На следующее утро я поехал в Сент–Алэ, взглянул на развалины дома и вернулся обратно. На этот раз я уже не чувствовал такой усталости.

Следующим днем было воскресенье, и я сидел дома. Зато в понедельник я проехал уже половину дороги в Кагор. Вечером я вычистил свои пистолеты и проследил за тем, как Жиль укладывал мои дорожные мешки, в которые я велел положить два простых костюма и шляпу с небольшим трехцветным бантом.

На другое утро, 6 марта я тронулся в путь.

Простившись с Андрэ на краю деревни, я повернул лошадь по направлению к Фижаку и пустился галопом, чувствуя себя свободным от всего, что раньше угнетало меня.

На смену прохладному мартовскому дню пришел такой же свежий вечер, но меня он только подбадривал.

III. В МИЛО

Много удивительного видел я в этой поездке. Странно было видеть на полевых работах вооруженных крестьян, и не менее странным было видеть, как в каждой деревне крестьян обучали владеть оружием. В какой бы гостинице я не останавливался, первое, что я видел, было человек пятнадцать простонародья, сидевших вокруг стола со стаканами вина и чернильницей в центре: то были местные комитеты.

А к вечеру третьего дня я увидел нечто еще более странное.

Когда я начал подниматься по долине Тарна, впадающего в Севенн около Мило, задул холодный северный ветер, и небо затянуло облаками. Местность была серой и безлюдной. Впереди, милях в двух громоздились массивы голубых гор. Я устало брел рядом с лошадью, погруженный в свои думы. Вдруг я услышал голоса, певшие хором. Напрасно я искал певцов кругом себя: звуки, такие чистые и нежные, казалось, выходили из–под земли, у самых моих ног.

Я прошел немного вперед, и загадка разрешилась сама собой. Я оказался на краю невысокого обрыва, под которым виднелись крыши какой–то деревушки. На окраине ее собралась толпа человек в сто, мужчин и женщин. Они пели и плясали вокруг большого дерева. Листвы на нем не было, зато оно было все увешано флагами. В центре круга, у самого дерева сидели старики. Если б не было так свежо, я бы подумал, что я случайно попал на майский праздник.[49]

При моем появлении пение оборвалось. Потом два старика, выбравшись из круга, пошли ко мне навстречу, держа друг друга за руки.

— Добро пожаловать в Жиронду и Влэ! — закричал мне один из них.

— Добро пожаловать в Жиронду и Влэ, — как эхо, повторил другой.

И прежде, чем я успел им ответить, они закричали оба вместе:

— Вы приехали в счастливый день!

Я не мог удержаться от улыбки.

— Я очень рад это слышать, — сказал я. — Позвольте, однако, узнать, по какому случаю у вас такое собрание?

— Общины Жиронды и Влэ, Влэ и Жиронды, — закричали они разом, — теперь единое целое. С сегодняшнего дня старинные межи более не существуют. Старая вражда исчезла. Благородное сердце Жиронды и благородное сердце Влэ бьются в полном согласии!

Я уже едва сдерживал смех при виде их наивности. К счастью, в это время хоровод вокруг дерева опять запел и задвигался, словно на какой–нибудь картине Ватто. Я с улыбкой поблагодарил обоих крестьян за это зрелище.

— Но это еще не все, сударь, — серьезно отвечал один из них. — Исчезли не только наши границы, но и отошли в прошлое границы целых провинций. В Валенсии, например, оба берега Роны подали друг другу руку и поклялись в вечной дружбе. С этих пор все французы — братья.

— Прекрасная мысль, — согласился я.

— Ни один сын Франции не станет уж проливать французскую кровь.

— Дай Бог!

— Католики и протестанты будут жить в мире. Не будет никаких дел в суде. Хлеб будет повсюду развозиться свободно, без всяких пошлин. Все будут свободны. Все будут богаты.

Они еще что–то говорили мне в том же радостном тоне и с той же наивной верой в свой бред, но мое внимание было отвлечено от них человеком, сидевшим среди крестьян под самым деревом. Мне показалось, что он принадлежит к другой категории людей. Высокий, худой, с гладкими черными волосами и строгими чертами лица, на первый взгляд он по внешности ничем не отличался от окружающих. Его грубый охотничий костюм был весь в заплатах, шпоры на желтых, забрызганных грязью сапогах были погнуты и покрыты ржавчиной. Но в его осанке было нечто такое, чего не было у других, а во взглядах, которые он бросал на вертевшихся перед ним крестьян, я подметил спокойное презрение.

Я не думал, что он заметил мое появление, но не успел, простившись с обоими стариками, пройти и сотни шагов, как услышал позади себя шаги. Оглянувшись, я увидал, что это был мой незнакомец. Он сделал мне знак, и я остановился в ожидании, пока он не подошел ко мне.

— Вы направляетесь в Мило? — спросил он отрывисто, с сильным местным акцентом.

По его тону чувствовалось, что он обращается ко мне, как равный к равному.

— Да, сударь, — отвечал я. — Но я боюсь, что не успею добраться к ночи до города.

— Я тоже туда еду, — промолвил он. — Моя лошадь в деревне. — И, не говоря больше ни слова, он пошел рядом со мной до самой деревушки. Она была безлюдна. Здесь мы нашли гнедую кобылу привязанной к столбу. Тоже молча я наблюдал за моим спутником.

— Что вы думаете об этом дурачье? — вдруг спросил он, когда мы двинулись в путь.

— Боюсь, что их ожидания сильно преувеличены, — осторожно ответил я.

Мой спутник громко рассмеялся. Презрение уже ясно слышалось в этом смехе.

— Они воображают, что настало время чудес. А, между тем, через какой–нибудь месяц их сараи будут сожжены, а глотки перерезаны.

— Надеюсь, что этого не случится.

— Не надейтесь! — цинично возразил он. — Я–то сам, конечно, не надеюсь. И, тем не менее, я кричу: «Да здравствует нация! Да здравствует революция!».

— Что? А если она приведет к таким ужасам?

— Ну, что ж, если и приведет? — отвечал он, мрачно устремляя на меня глаза. — Что мне дал старый режим, от чего я бы не захотел попробовать нового? Он оставил меня умирать с голоду в моем старинном замке, пока женщины и банкиры, надушенные франты и ленивые священники щеголяли перед королем! А почему? Потому, что я остаюсь тем, чем была когда–то половина всего народа.

— Вы протестант? — спросил я наугад.

— Да, сударь. И обедневший дворянин вдобавок, — с горечью добавил он. — Я, барон де Жеоль, к вашим услугам.

Я, в свою очередь, назвал себя.

— Вы носите трехцветную кокарду. Мы с вами стоим на противоположных сторонах. Вы, без сомнения, человек семейный, господин виконт?

— Напротив, господин барон.

— Но, вероятно, у вас есть мать или сестра?

— И их нет, — сказал я, улыбаясь. — Я человек одинокий.

— Но, по крайней мере, у вас есть угол, друзья, какое–нибудь занятие или возможность получить занятие?

— Да, все это у меня есть.

— А у меня, — вдруг заговорил он каким–то гортанным голосом, — ничего этого нет. Я не могу даже поступить в армию — ведь я протестант! Как протестант, я не имею и права на государственную службу, не могу быть ни судьей, ни адвокатом. Королевские школы закрыты для меня, я не смею показаться ко двору. В глазах закона я просто не существую. Я, сударь, — продолжал он несколько медленнее и с чувством собственного достоинства. — Я, чьи предки были всегда подле королей, а прадед спас жизнь Генриха IV при Кутро, я — не существую на белом свете!

— А теперь? — спросил я, взволнованный его страстной речью.

— А теперь все пойдет иначе, — мрачно отвечал он. — Все пойдет иначе, если только эти черные вороны — попы — не переставят стрелку часов. Вот почему я и еду.

— Вы едете в Мило?

— Я живу недалеко от Мило, — отвечал он. — Но я еду не домой, а дальше — в Ним.

— В Ним? — воскликнул я в удивлении.

— Да, в Ним. — И, поглядев на меня искоса с легким недоверием, он замолк.

Между тем, становилось уже совсем темно. Долина Тарна, по которой мы ехали, плодородная и очень красивая летом, теперь, в полутьме весенней ночи представлялась дикой и неприветливой. По обе стороны долины возвышались горы. Местами, где дорога подходила ближе к реке, слышался шум воды, бежавшей между скалами, и это придавало пейзажу еще более грустный колорит.

Неизвестность результата моей поездки, неуверенность ни в ком и ни в чем, мрачность моего спутника — все это подавляло меня. Я обрадовался, когда он вышел, наконец, из состояния задумчивости и, указывая на огни Мило, россыпью блестевшие вдали на равнине, там, где река отходит от гор, спросил:

— Вы остановитесь, вероятно, в гостинице?

Я отвечал утвердительно.

— В таком случае, расстанемся здесь. А завтра, если вы поедете в Ним… Но, может быть, вам больше нравится путешествовать одному?

— Вовсе нет.

— Отлично. В восемь часов я выезжаю через восточные ворота. Доброй ночи, сударь, — проговорил он.

Я также пожелал ему спокойной ночи и, распростившись с ним, поехал в город.

Долго я плутал по узким улицам, под темными арками, мимо болтавшихся и скрипевших на ветру фонарей, которые освещали все, что угодно, только не скрытую темнотой мостовую. Несмотря на позднее время, народ еще сновал по улицам или стоял у своих ворот. После того безлюдья, которое я так чувствовал во время поездки, Мило показался мне большим городом.

Пока я искал гостиницу, следом за мной увязалась какая–то кучка людей. Эта кучка росла и начинала уже теснить меня. Те, что шли ближе других ко мне, вопросительно заглядывали мне в лицо. Остальные, что были подальше, кричали одно и то же своим соседям и в освещенные окна с видневшимися темными силуэтами. Я разобрал, что они кричат «это он»!

Это меня немного встревожило. Но пока они еще не стеснили меня окончательно. Однако, стоило мне остановиться, как и они остановились все разом. Когда я слез с лошади, мне некуда было ступить.

— Это гостиница? — спросил я тех, кто был поближе.

— Да, да, — закричали они в один голос. — Это гостиница.

— Моя лошадь…

— Мы отведем лошадь! Идите себе! Идите!

Они толпились около меня так плотно, что ничего другого мне и не оставалось делать. И, притворившись беззаботным, я двинулся в гостиницу в полной уверенности, что теперь они не последуют уже за мной, и что в гостинице я получу разъяснение их поведения. Но едва я повернулся к ним спиной, как они окружили меня, почти сбив с ног, и невольно втолкнули меня в узкие ворота дома. Я хотел было повернуться и выразить свое неудовольствие. Но мои слова были заглушены громкими криками:

— Господин Фландр! Господин Фландр!

К счастью для меня, этот господин Фландр оказался недалеко. Дверь, к которой меня толкали, отворилась, и на пороге явился сам господин Фландр. Это был огромный, дюжий мужчина с лицом, гармонировавшим с его телосложением. Удивленный нашим вторжением, он сначала с недовольством посмотрел вокруг, а потом спросил довольно сердито:

— Черт побери! Мой это дом, или ваш, бездельники? Кто это еще?

— Капуцин! Капуцин! — раздалось несколько голосов сразу.

— Ого! — воскликнул он прежде, чем я успел что–либо сказать. — Принесите–ка огня!

Две или три женщины с обнаженными руками вышли на шум из кухни, принесли свечи и, подняв их над головами, смотрели на меня с любопытством.

— Ого! — промолвил опять гигант. — Так вы словили капуцина?

— Неужели я похож на капуцина? — сердито закричал я, расталкивая толпящихся. — Так вот как у вас принимают постояльцев! Не сошел ли с ума ваш город?

— Так вы не капуцин? — спросил гигант, озадаченный, как видно, моей смелостью.

— Я уже сказал вам. Разве монахи ездят в ботфортах со шпорами?

— Покажите ваши бумаги, — громко проговорил он. — Ваши бумаги! Знайте, что я здесь не только трактирщик, но и старшина, и держу не только гостиницу, но и тюрьму, — продолжал он, надувая щеки. — Ваши бумаги!

— Предъявлять бумаги здесь, пред вашими товарищами? — презрительно спросил я.

— Это хорошие граждане.

Я боялся, что должность, занимаемая мной в комитете, не произведет того эффекта, на который я рассчитывал. Но выбора у меня не было и, стало быть, всякие опасения были бесполезны. Постояв минуту в нерешительности, я достал свои бумаги и протянул их старшине. Пробежав их, тот вообразил, что я ехал по казенной надобности, и рассыпался в извинениях, объявив толпе, что они ошиблись.

Мне показалось очень странным, что толпа не была смущена такой ошибкой. Напротив, все спешили поздравить меня с освобождением и добродушно хлопали меня по плечу. Некоторые отправились посмотреть, где моя лошадь, и распорядиться насчет меня. Остальные мало–помалу разошлись, оставив меня в полном убеждении, что с таким же добродушием они готовы были повесить на ближайшем фонаре.

Когда подле осталось человека три–четыре, я спросил трактирщика, за кого они меня приняли.

— За переодетого монаха, господин виконт, — отвечал он. — Это преопасный человек. Ехал с двумя дамами, по нашим сведениям, в Ним. Из штаб–квартиры дан приказ задержать его.

— Но я–то ехал один! — возразил я. — Никаких дам со мной не было!

Он пожал плечами:

— Конечно, это так, господин виконт. Но дам мы уже захватили. Они были арестованы сегодня утром в то время, когда пытались проехать через город в закрытой карете. И мы знаем, что он теперь едет один.

— А в чем его обвиняют? — спросил я, вспомнив, что монах–капуцин был и у отца Бенедикта незадолго до его отъезда. Не знаю почему, но сердце у меня забилось сильнее.

— Его обвиняют в государственной измене нации, — важно отвечал трактирщик. — Он был везде — в Моннелье, в Сетте, в Альби, и везде проповедовал войну, суеверие и развращал народ.

— А дамы? — улыбаясь, спросил я. — Они тоже развращали?

— Нет. Но говорят, что, желая вернуться в Ним и зная, что все дороги находятся под наблюдением, он переоделся и присоединился к ним. Это, очевидно, какие–то ханжи.

— Несчастные! — промолвил я, содрогаясь из сострадания к дамам. — Что же вы будете делать с ними?

— Буду ждать приказаний. Ужин для вас уже готов? Извините, что я не буду прислуживать вам сам. Будучи старшиной, я должен заботиться о том, чтобы не уронить себя — понимаете, господин виконт?

Я вежливо отвечал, что вполне понимаю его положение. Ужин был накрыт, как тогда обыкновенно делалось в небольших гостиницах, у меня в комнате. Я предложил ему выпить со мной стаканчик и за едой узнал от него многое о положении края. На южном побережье шло брожение, и священники возбуждали народ, устраивая крестные ходы и произнося проповеди. Особенно он распространялся о волнениях в Ниме, где большинство принадлежало к богомольным католикам.

— Тут непременно вспыхнут беспорядки! Не обойдется без этого, — со значительным видом прибавил он. — Тут дело идет слишком хорошо, и они постараются это остановить.

— А этот монах?

— Один из их эмиссаров.

Я вспомнил об отце Бенедикте и вздохнул.

— Кстати, — сказал вдруг старшина, задумчиво глядя на меня. — Вот любопытная вещь!

— Что такое?

— Вы едете из Кагора?

— Ну?

— И эти дамы ехали тоже из Кагора. По крайней мере, они так заявляют.

— Из Кагора?

— Да. Когда я просматривал ваши бумаги, я забыл об этом.

Я пожал плечами и с неудовольствием заметил:

— Однако, из этого не следует, что я тоже из числа заговорщиков. Пожалуйста, не будем возвращаться к этому. Вы уже видели мои бумаги…

— Позвольте, я не то хотел сказать. Но вы должны знать этих дам!

— В самом деле? — сказал я.

И вдруг моя рука замерла с вилкой в воздухе, и я со страхом устремил взор на хозяина. Невероятная мысль пронеслась молнией в моем мозгу. Две дамы из Кагора!

— А как эти дамы назвали себя? — спросил я.

— Корва.

— Корва? — переспросил я, донеся, наконец, вилку до рта.

— Да, Корва. Она выдает себя за жену купца. Да вот вы сами ее увидите.

— Не помню что–то такой фамилии.

— Вы наверняка их знаете, наверняка знаете, — повторял он с упорством человека, у которого не особенно много мыслей в голове. — Может быть, мы что–нибудь и напутали — никаких бумаг в карете не оказалось. Подозрение возбуждает только одна вещь.

— А именно?

— А именно красная кокарда.

— Красная?

— Да, знак старинных лигистов, как изволите знать.

Он задумчиво потер свою лысую голову и продолжал:

— Мы не очень–то любим здесь этот цвет. К тому же две дамы, едущие одни… А тут еще их полоумный извозчик утверждает, что они наняли его в Рода, и что никакого капуцина он не видал. Если вы кончили свой ужин, господин виконт, то я готов отвести вас к ним.

— А не слишком ли поздно теперь? — спросил я, чувствуя какую–то неловкость от предстоящего свидания.

— Арестанты не могут назначать время, — произнес он, неприятно захихикав, и потребовал в дверь, чтобы ему принесли шляпу и фонарь.

— Стало быть, женщины находятся не здесь?

— Нет. Они запрятаны надежно, — продолжал он, подмигивая. — Но плакать им не о чем. Так как здесь найдется пара–другая грубоватых малых, то их приютил в своих владениях тюремщик Бабэ.

Принесли фонарь, и старшина, закутав свое дородное тело в плащ, вышел со мной из дома

На площади царила кромешная тьма. Огни, горевшие в момент моего прибытия в город, были уже потушены. По безлюдным улицам носился внезапно поднявшийся ветер. Без желтого огонька фонаря нельзя было бы и шагу ступить, хотя он и освещал дорогу всего на два–три шага вперед, оставляя позади еще более густой мрак. Я не мог разглядеть даже крыши домов и совершенно не представлял, в каком направлении и как далеко мы отошли от гостиницы.

Вдруг Фландр остановился и, подняв фонарь, осветил им серую каменную стену, в которой виднелась низкая, обитая железом дверь. Посередине ее висел огромный молоток, а над дверью была маленькая решетка.

— Прочно запрятаны, прочно, — повторял старшина, заливаясь жирным смехом.

Но вместо того, чтобы постучать в дверь молотком, он часто забарабанил палкой по решетке. Сигнал был услышан и понят. За решеткой показалась голова, и через секунду открылась дверь.

Старшина двинулся вперед. После прохлады ночи мы вдруг очутились в теплой спертой атмосфере, пропитанной запахом скверного табаку, огурцов и еще чего–то, не менее неприятного. Кто–то молча затворил за нами дверь и, взяв у старшины фонарь, повел нас вниз по темному, низкому коридору, в котором даже одному трудно было идти. Пройдя немного, этот кто–то остановился у первой двери налево и распахнул ее.

Фландр вошел первым. На пороге он стал снимать свою шляпу, на несколько секунд закрыв собою просвет. Из соседней комнаты в том же коридоре слышалось громкое пение каких–то фривольных песен. Из конца коридора донесся вой цепной собаки, которая, заслышав нас, бросалась, гремя цепью, в нашу сторону. Я успел заметить, что стены коридора были грязны и покрыты пятнами сырости. Потом я услышал, как кто–то ответил на приветствие Фландра, и голос этот заставил меня остолбенеть. То был голос маркизы де Сент–Алэ!

Хорошо, что невероятная мысль о возможности такой встречи пришла мне в голову еще за ужином, и я внутренне был несколько готов к этому.

На мое счастье, комната была полна табачного дыма и пара от сушившегося у огня платья. Я нарочно закашлялся у входа, не торопясь выходить на свет.

Кроме старшины здесь было еще четыре человека. Мне некогда было разглядывать каких–то хмурых мужчину и женщину, игравших в карты за столом посередине комнаты. Глаза мои устремились на маркизу и мадемуазель Денизу, сидевших на стульях подле камина. Девушка прислонила голову к стене и прикрыла глаза. Маркиза стояла около и внимательно следила за старшиной с презрением во взгляде. Ни тюрьма, ни опасность положения, ни даже Грязное общество в этой вонючей дыре — ничто не могло сломить ее гордости и самообладания. Но когда ее взор, скользнув несколько раз по старшине, остановился на мне, из уст ее вырвался громкий пронзительный крик.

Может быть, вследствие окутавшего комнату дыма она еще сомневалась, кто стоит перед ней. Но этот крик вывел из забытья мадемуазель: она в испуге вскочила на ноги, но, увидев меня, опять опустилась на стул и громко зарыдала.

— Эге! Что тут такое? — спросил старшина.

— Кажется, тут произошла ошибка, — заговорил я, заранее подбирая слова. — Слава Богу, сударыня, что я оказался здесь в такую минуту, — продолжал я, кланяясь маркизе с самым равнодушным видом, на какой только был способен в данный момент.

Она что–то пробормотала в ответ и прислонилась к стене. Видимо, она еще не успела прийти в себя от изумления.

— Вы знаете этих дам? — спросил старшина, поворачиваясь ко мне. В его голосе слышалась нотка подозрительности, и он быстро посматривал то на одного из нас, то на другого.

— Очень хорошо, — отвечал я.

— Они действительно из Кагора?

— Из окрестностей Кагора.

— Однако, когда я назвал вам их имена, вы сказали, что вы таких не знаете.

У меня перехватило дыхание. Украдкой я бросил взгляд на маркизу. На ее лице застыло выражение ужаса. Я пошел вперед, очертя голову — все равно мне не оставалось ничего другого.

— Вы назвали их Корва, между тем, как фамилия этой дамы Корреа.

— Корреа? — повторил он, открывая от удивления рот.

— Ну да, Корреа. Вероятно, от испуга эти дамы произнесли свою фамилию недостаточно внятно, — продолжал я с напускной вежливостью.

— Стало быть, их фамилия Корреа?

— Да ведь я так и сказала вам, — заговорила маркиза. — Еще я прибавила, что ровно ничего не знаю о вашем капуцинском монахе. Я готова подтвердить это еще раз, — продолжала она серьезно, устремив на меня взор, в котором я ясно видел страстную мольбу о спасении.

— Да, господин старшина, боюсь, что вы сделали ошибку, — поспешил я ей на помощь. — Я могу отвечать за эту даму, как за самого себя.

Старшина почесал затылок.

IV. ТРОЕ В ОДНОМ ЭКИПАЖЕ

— Конечно, если вам ничего не известно о монахе, — заговорил он, обводя комнату блуждающим взором, — то, очевидно, тут произошла ошибка.

— Остается сделать только одно, — подсказал я ему.

— Но есть еще одно обстоятельство, которое требует объяснения, — возразил он, опять принимая важный вид, — Красная кокарда! Что вы можете сказать по этому поводу?

— Красная кокарда? — переспросил я, чтобы выиграть время.

— Да, что вы скажете о ней?

Я не ожидал этого вопроса и в отчаянии взглянул на маркизу. Авось ее женский ум подыщет какой–нибудь выход…

— А вы спрашивали об этом г–жу Корреа? — спросил я, стараясь отбиться от вопроса и обратить его к ней. — Вы требовали у нее объяснений?

— Нет.

— В таком случае, я спрошу ее сам.

— Меня нечего спрашивать, а спросите лучше господина виконта, — вмешалась маркиза. — Спросите его, какого цвета кокарды Национальной гвардии из Керси?

— Красного! — воскликнул я, чувствуя, что у меня словно гора упала с плеч.

Я стал припоминать кокарду на шляпе Бютона, что лежала около кузницы. Но как об этом стало известно маркизе, этого я не знал.

— А, вот что! — промолвил Фландр, сомнения которого, видимо, еще не рассеялись вполне. — Ради чего же вы носите эту кокарду?

— Нет, господин старшина, — отвечала маркиза с хитрой улыбкой. Я видел, что она хочет привести его в хорошее настроение. — Не я ношу эту кокарду, а моя дочь. Если вы хотите узнать о причине, то спросите ее сами.

Как всякий буржуа, Фландр был страшно любопытен. Его лицо после такого предложения расплылось в глупой улыбке.

— Если мадемуазель позволит… — начал он.

До этого момента Дениза пряталась в тени, за своей матерью.

Но теперь она должна была выступить вперед.

Как только она заговорила, я увидел внезапно произошедшую перемену в ней. Несколько минут назад лицо ее было бледно, как полотно, теперь же оно покрылось ярким румянцем, и глаза горели, подобно звездам.

— Это очень просто, — промолвила она тихо. — Мой жених находится в одном из отрядов Национальной гвардии.

— Вот почему вы и носите эту кокарду! — воскликнул старшина, приходя в восторг.

— Я люблю его, — мягко заметила Дениза, посмотрев мне прямо в глаза.

Не знаю, кто в эту минуту покраснел сильнее — я или она. Вонючая и грязная комната показалась мне дворцом, а пропитанный табачным дымом воздух — прекрасными духами.

Я не слыхал, что еще сказал старшина, и пришел в себя только тогда когда Дениза снова скрылась за матерью, а на ее месте вновь явилась маркиза. Она держала палец на губах и предостерегала меня взглядом.

Предостережение было не лишним, так как в порыве душевного энтузиазма я мог сам сказать что–нибудь лишнее. Но старшина уже был побежден. Романтическая история и объяснение мадемуазель Денизы устранили в нем последние подозрения и снискали его благосклонность. Он покровительственно посмотрел на маркизу, бросил нежный взгляд на Денизу и отпустил какую–то шутку насчет монаха.

— Произошла ошибка, но я не раскаиваюсь в ней, — начал он с неуклюжей вежливостью. — Эта ошибка дала мне возможность познакомиться с вами.

— Помилуйте, господин старшина! — воскликнула, улыбаясь, маркиза.

— Но состояние края таково, — продолжал он, — что дамам путешествовать одним небезопасно. Они могут подвергнуться…

— … худшим встречам, чем эта, — подхватила маркиза, бросая на меня быстрый взгляд. — Но что же делать, провожатых у нас нет.

Могучий старшина вдруг засопел носом. Я решил, что он собирается предложить свои услуги. Но ему в голову пришла другая мысль.

— Может быть, вас проводит вот этот господин. Ведь вы едете в Ним, господин виконт?

— Да, — отвечал я не сразу. — Конечно, если госпожа Корреа…

— Но нам не хотелось доставлять вам неудобства, — перебила меня маркиза, отступая на шаг от меня к старшине.

— Я уверен, что это не доставит никаких хлопот, — галантно возразил тот. — Впрочем, если это действительно затруднит господина виконта, то я найду кого–нибудь другого…

— Кого же вы можете нам предоставить?

— Да себя самого.

— Ах, если вы сами…

Поняв, что теперь я сам могу вступиться без опаски, я воскликнул:

— Нет, нет! Старшина напрасно подозревает меня в отказе. Могу уверить вас, сударыня, что я с удовольствием готов вам сопутствовать, тем более, что нам по дороге. Если, следовательно…

— Буду вам весьма благодарна, — вежливо отвечала маркиза. — Но надобно, чтобы господин старшина еще выпустил нас, бедных арестанток, которые виноваты только в том, что питают пристрастие к национальной гвардии.

— Это я уже беру на себя, — промолвил с важным видом Фландр. — Дело тут совершенно ясно. Однако, — прибавил он, слегка покашливая, — чтобы избежать возможных осложнений, вам будет лучше уехать рано утром. А когда вы уедете, я сумею объяснить ваш отъезд. Если вы не побрезгуете провести здесь ночь, — продолжал он, оглядывая помещение не без некоторого смущения, — то…

— … мы еще менее будем обращать внимание на все окружающее, чем прежде, — перебила его маркиза, вздохнув. — Я чувствую себя в полной безопасности с тех пор, как познакомилась с вами.

И она протянула ему свою нежную белую руку.

Старшина быстро поцеловал ее.

Через несколько минут я уже возвращался к себе, направляя свои шаги по желтой полоске света, исходившей из фонаря старшины. А он шел тоже погруженный в свои мысли, временами закрывая фонарь полой своего плаща, совершенно забывая о своем спутнике. Мне вновь стало казаться, что все, что произошло сейчас, было лишь сном. И эта грязная комната, из которой я только что вышел, и удивительное присутствие в ней двух дам, и признание Денизы — все это представлялось чем–то совершенно невероятным.

Забили часы на колокольне. Я принялся было считать удары, но сбился. Вдруг в темноте, совсем рядом закричал по старинному обыкновению сторож, сообщая, что пробило одиннадцать часов. Это вернуло меня в мир действительности, подтверждая реальность событий.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, я отбыл из гостиницы в экипаже. Еще издали я увидел вышедших из тюрьмы и стоявших подле ее дверей маркизу и ее дочь, дрожавших от утренней прохлады. Усадив маркизу, я, сам не помня себя, взял за руку Денизу, помог сесть ей в экипаж и сам уселся на переднее сидение, как раз напротив нее.

Минут через пять мы беспрепятственно проехали городские ворота и выбрались на большую дорогу. Стояли еще серые предрассветные сумерки, деревья казались черными на фоне светлеющего неба. Вскоре мы переехали большой мост через Тавр и стали подниматься по долине Дурби.

Мы не могли еще видеть лиц друг друга. Внезапно из угла, где сидела маркиза, послышался веселый смех.

— Старый дурак, — едва проговорила она, не имея сил удерживаться более от торжествующего смеха.

Эти слова показались мне не особенно благородными, но она была матерью той, которую я любил, и я промолчал.

Разгорался рассвет. Одна половина неба мало–помалу окрасилась в розоватый цвет, другая — бледно–голубая, с золотистыми облачками, осталась позади нас. Еще мгновение и зазолотились вершины гор. Я жадно взглянул в лицо Денизы, увидел, как оно порозовело с рассветом, и, весь дрожа, поспешил отвести от нее свой взор.

Из угла маркизы опять послышался смех, невольно покоробивший меня.

— Она создана не для монастыря, не правда ли? — вдруг спросила маркиза.

Этот веселый, развязный тон подействовал, как удар хлыста, не столько, правда, на меня, сколько на Денизу.

— Ты, очевидно, хорошо напрактиковалась, — продолжала она насмешливо, обращаясь к дочери. — Я люблю, ты любишь, мы любим… Отлично, превосходно! Ты, должно быть, изучала это с самим директором? Или вычитала из надписей на заборах?

— Послушайте! — воскликнул я.

Дениза же только ниже натянула капюшон своего пальто, и легко понять, какой стыд она испытывала в эту минуту.

Но маркиза была неумолима.

— В самом деле, Дениза, я не помню, чтобы я когда–либо сказала твоему отцу: «Я люблю вас». По крайней мере, до тех пор, пока он не получил права поцеловать меня. Надеюсь, ты соблюдаешь правила приличия…

— Послушайте, это уж нехорошо, — пробормотал я.

— Что такое, сударь? — обратилась она ко мне. — Разве я не могу пожурить свою дочь, когда нахожу это нужным?

— Можете, но не при мне, — возразил я, начиная внутренне дрожать от ярости. — Это жестоко! Это…

— Не при вас, господин виконт? — переспросила маркиза, подсмеиваясь надо мной. — А почему я не могу сделать этого при вас? Я не могу унизиться больше, чем она сама себя унизила.

— Неправда! — закричал я, покраснев от гнева.

— Если я нахожу что–то нужным, я должна это сделать, — тем же беспощадно шутливым тоном продолжала она, глядя мне в глаза. — А вы… Не угодно ли вам выслушать меня? Не впадайте в ошибку, господин виконт. Из того, что я считаю нужным сделать ей замечание при вас, не выводите заключения, что вы принадлежите или когда–нибудь будете принадлежать к нашему семейству.

Дениза глухо вскрикнула и еще глубже забилась в свой угол.

— Связь наша порвалась уже давно, тогда еще, когда ваши друзья сожгли наш дом в Сент–Алэ. Разрыв углубился, когда они разграбили наш дом в Кагоре, когда короля сделали пленником, когда убивали наших друзей. Она порвалась раз и навсегда, и ее не восстановишь комико–героическими позами. Запомните это хорошенько, господин виконт. Но, так как вы видели унижение моей дочери, то вы должны были видеть и ее наказание. Она первая из рода Сент–Алэ, которая позволила за собой ухаживать.

Я знал, что это неверно, но спорить на эту тему в присутствии Денизы мне было неудобно, и потому я просто поднялся со своего места:

— По крайней мере, я могу избавить мадемуазель от моего присутствия сейчас.

— Нет, вы этого не сделаете, — нисколько не волнуясь, промолвила маркиза. — Если вы опять займете свое место, я объясню почему.

Я сел.

— Вы не сделаете этого потому, — заговорила она, холодно глядя мне в лицо, — что я, не любя вас, должна все же признать, что вы — благовоспитанный человек.

— Вот поэтому–то я и должен оставить вас.

— Наоборот, поэтому–то вы и должны ехать с нами.

— Но не в вашем экипаже…

— В нашем экипаже, — все так же спокойно перебила она меня. — У нас нет ни паспорта, ни бумаг. Без вас мы будем арестованы в первом же городе, через который нам придется проезжать. К несчастью, я не подозревала, что страна находится в столь отчаянном положении, — продолжала она, пожимая плечами, — иначе я приняла бы меры предосторожности. Но, как бы там ни было, с этим нужно считаться и ехать вместе.

Я почувствовал, что час моей мести близок.

— Благодарю вас за то, что вы мне это сказали, — отвечал я, раскланиваясь. — Но вы сами понимаете, что вы теперь в моей власти.

— Что такое?

— И, чтобы наказать вас за оскорбление, которое вы нанесли мадемуазель, я должен был бы вас покинуть.

— Как? Что?

— Я уже вижу впереди какой–то городок. Минут через пять мы будем у городских ворот. Предупреждаю вас, что если вы скажете дочери хоть одно слово, если вы будете издеваться над ней в моем присутствии, я расстанусь с вами тотчас же.

К удивлению моему, маркиза так и залилась смехом.

— Этого вы не сделаете, — сказала она. — К тому же, я могу обращаться с моей дочерью, как нахожу нужным.

— Сделаю!

— Нет, не сделаете!

— Это почему?

— Все потому, что вы благовоспитанный человек и не захотите навлечь на нас опасность.

Откинувшись назад, я с негодованием смотрел на нее. Я чувствовал свое бессилие, подушки экипажа жгли мне спину, но я не мог ничего ей ответить и продолжал сидеть неподвижно.

Она опять рассмеялась с самодовольным видом.

— Вот, я же говорила вам, что вы ничего не сделаете такого. А теперь я скажу вам, что надо будет делать. Нам придется иметь дело с людьми, подозревающими всех. История с г–жой Корва едва ли удовлетворит их. Поэтому вы скажете, что я ваша мать, а Дениза — сестра. Если она предпочитает, — продолжала маркиза, бросая на дочь колючий взгляд, — можно сказать, что это ваша жена, хотя это мне и не нравится.

Я задыхался от злобы, но делать было нечего: я был в положении раба, которому остается лишь повиноваться. Выдать их я не мог, не мог и оставить на произвол судьбы: тут были замешаны и честь, и любовь. Я предчувствовал, что мне часами придется выслушивать язвительные нападки на бедную девушку, действовавшие на нее, как удары хлыста. У маркизы, очевидно, был готов целый план, и этим между нами воздвигалась непреодолимая преграда.

Бедная Дениза призвала на помощь всю свою гордость и сидела молча, не плача и не протестуя. Лишь только я делал вид, что заснул, она глядела в окно и не спускала глаз с матери, когда я сидел прямо. Может быть, эти издевательства не действовали на нее так сильно, как я предполагал, но я все же надеялся, что она больше не допустит подобного, по крайней мере, сегодня. Она слышала, как я боролся за нее, но не сказала мне ни одного слова!

Живописная долина была уже позади. Мы двигались через пустынные ущелья, где на верхушках скал еще лежал зимний снег, сверкая на солнце. Но на все это мы едва обращали внимание. Мысли наши витали внутри нашего экипажа, где маркиза сидела, улыбаясь, а мы хранили угрюмое молчание.

Около полудня мы остановились высоко в горах у какой–то деревенской гостиницы. Надо было отдохнуть и подкрепить силы. Местность была довольно дикая: горы ярусами громоздились друг на друга, а книзу шел крутой спуск. Но ветер перемен достиг и этого затерянного уголка. Едва мы успели съесть по куску хлеба, явился синдик и потребовал наши бумаги. Выбора не было, и маркиза сошла за мою мать, а Дениза — за сестру. Пока синдик, на которого моя командировка произвела сильное впечатление, между поклонами старался узнать от меня какие–нибудь новости, перед воротами гостиницы остановилась лошадь, и послышался чей–то мужской голос. Немного погодя, в комнату, где мы находились, вошел барон Жеоль.

Увидев дам, он снял шляпу.

— Вы рано уехали, — заговорил он с невеселой улыбкой, узнав меня. — Я долго ждал вас у восточных ворот, но вы не приехали.

Я покраснел и рассыпался в тысячах извинений. Сказать по правде, я совсем забыл о нем, да и сейчас не сразу вспомнил, что уговорился встретиться с ним у восточных ворот.

— Вы не верхом? — спросил он, как–то странно поглядывая на моих спутниц.

— Нет, — отвечал я.

Больше я ничего не мог прибавить. Синдик все еще стоял, посматривая на меня с улыбкой, и вдруг передо мной открылась бездна, на краю которой я стоял.

— Вы встретили знакомых? — продолжал расспрашивать барон, глядя на маркизу.

— Да, да, — пробормотал я.

Правила вежливости требовали, чтобы я представил его дамам, но я не решался этого сделать. В конце концов, он, кажется, понял мое положение и удалился вместе с синдиком.

Едва они покинули нас, маркиза напустилась на меня с величайшим гневом.

— Глупый человек, — заговорила она без всяких церемоний. — Почему вы не представили его? Неужели вы не понимаете, что таким путем вы можете возбудить подозрение и погубить нас? И ребенок понял бы, что вы что–то скрываете. Если б вы сразу представили его мне, как вашей матери…

— То?

— То он ушел бы отсюда вполне удовлетворенным.

— Сомневаюсь в этом и имею к тому достаточные причины, — насмешливо заметил я. — Еще вчера я в разговоре сказал ему, что у меня нет ни матери, ни сестры.

В этом для меня было маленькое мщение. Маркиза, то бледнея, то краснея, заходила по комнате. Потом, крепко сжав губы, она села, опустив взор на стол.

— Кто это такой? Что вы знаете о нем? — спросила она.

— Он из обедневших дворян и ревностный протестант.

Маркиза молча закусила губы…

— Как можно предвидеть такие случайности! Как вы думаете, догадывается он о чем–нибудь, или нет?

— Без сомнения, догадывается. Прежде всего, я оставил его сегодня утром одного, нарушив тем самым обещание ехать вместе. Затем, если он узнает, что я еду с матерью и сестрой, которых еще вчера у меня не было…

Маркиза подняла на меня глаза, желая, видимо, испепелить меня взором.

— Что же вы намерены делать? — воскликнула она.

— Это уж пусть укажет мне моя мать, — равнодушно отвечал я, принимаясь за сыр. — Она ведь привыкла всем распоряжаться.

Маркиза побледнела от гнева, а, может быть, от волнения, а я внутренне смеялся и торжествовал. Но сердись — не сердись, а ей пришлось отложить свою гордость.

— Что же вы посоветуете предпринять? — спросила она наконец.

— Я вижу только одно средство, и мы должны пустить его в ход, ничем не стесняясь.

Она была согласна на все. Но легко было советовать и трудно было осуществить совет. Через несколько минут я прекрасно понял это. Выйдя во двор, чтобы посмотреть, готов ли наш экипаж, я лицом к лицу столкнулся с бароном де Жеолем.

— Вы уже отправляетесь? — спросил он. — Позвольте поздравить вас, — продолжал он с неприятной улыбкой.

— С чем?

— Как с чем? Вы нашли себе семью, — не без горечи отвечал он. — Найти себе в течение двадцати четырех часов мать и сестру — это ведь настоящее счастье. Но позвольте дать вам один совет.

— Пожалуйста, — холодно согласился я.

— Вы так счастливы на находки… Если в следующий раз вы столкнетесь с Фроманом, с этим подстрекателем из Нима, разъезжающим под видом монаха–капуцина, то, пожалуйста, не записывайте его себе в родственники. Вот вам и весь мой совет.

Все это он проговорил с видимым раздражением.

— Я совершенно не знаком с этим Фроманом, — холодно возразил я.

— И не знакомьтесь.

Я пожал плечами. Он хотел было что–то прибавить, но в эту минуту показались мои спутницы. Когда они уселись в экипаж, я вскочил на сидение сзади, и мы тронулись в путь.

Подъем в гору был довольно крут. Ехать было утомительно, и мы раз двадцать останавливали лошадей, чтобы дать им передохнуть. И раз двадцать я оглядывался на старый постоялый двор, лежавший на сером, унылом плато. И каждый раз мой взор встречал барона, неподвижно стоявшего у дверей домика и, видимо, пристально следившего за нашим движением.

Мне сделалось жутко.

V. ФРОМАН ИЗ НИМА

Встреча с бароном не способствовала ни подъему духа, ни успокоению за те опасности, что я предвидел при проезде через более населенные местности. Там не так–то легко будет устранить подозрения, если они зародятся. Конечно, де Жеоль не выдал меня, и, может быть, у него были на то свои причины, но я не мог смириться с тем, что сзади нас находится этот тощий человек — само олицетворение религиозного фанатизма, искавшего только случая отомстить за старинные обиды.

Отвесные скалы и голые склоны, поднимавшиеся над нами все выше по мере нашего продвижения, ущелья, по которым лошади едва могли бы тащить и пустой экипаж, меланхолические снежные поля, чередовавшиеся со скалами — все это усугубляло тяжелое впечатление, производимое на меня этим путешествием. Мне хотелось как–нибудь освободиться от этого впечатления, хотелось солнечного тепла и света, хотелось, чтобы склоны эти были бы покрыты оливковыми деревьями и тянулись бы до самого моря.

Впрочем, в приключении была и хорошая сторона: маркизе де Сент–Алэ пришлось умерить свой пыл и свое торжество, которое она было собиралась проявить надо мной. Теперь она держалась тихо и, сидя в экипаже или идя возле него , она оставила меня в покое. От меня не укрылось, что чем дальше мы уезжали от барона, тем сильнее возрастало ее беспокойство: она начинала внимательно всматриваться в дорогу и переставала смотреть на меня.

Это предоставляло мне возможность устремлять свои взоры туда, куда я хотел. До сих пор живо помню, как мы проезжали подножие горы Эгуаль. Утомленная крайним напряжением последних дней, Дениза заснула в углу экипажа. От мерного покачивания кузова капюшон мало–помалу спал с ее лица. На щеках ее играл румянец, словно она и во сне чувствовала, что я смотрю на нее.

— Дениза, Дениза, — повторил я про себя и почувствовал себя счастливейшим человеком, несмотря ни на что: ни на холод, ни на утомительную дорогу, ни на присутствие маркизы, ни на встречу с бароном. И вдруг раздался голос маркизы, сразу спустивший меня на землю:

— Это он!

Я обернулся к ней. Но она смотрела не на меня, а на дорогу, которую мы только что проехали. Экипаж внезапно остановился — потому ли, что она приказала остановить его, или потому, что это сделал кучер по собственной воле. Остановились мы в ущелье, где скалы нависали над нами с обеих сторон.

— В чем дело? — спросил я с удивлением.

Она не отвечала, а среди горной тишины слышно было, как кто–то насвистывал арию «О, Ричард, мой король!» [50] В этом безмолвии она звучала резко и отчетливо, производя сильное действие. Я тоже посмотрел на дорогу и скоро заметил позади нас человека, который шел, беззаботно посвистывая. Он был высокого роста и крепкого сложения, носил грубые сапоги и такой же грубый плащ. Но, несмотря на это, он все–таки был не похож на деревенского жителя.

— Вы идете в Ганж? — без всяких предварительных обращений закричала ему маркиза.

— Да, сударыня, — спокойно отвечал он, подходя и кланяясь.

— Мы можем взять вас с собой.

— Тысячу раз благодарю вас, — ответил он, сверкнув глазами. — Вы очень добры, если только этот господин не имеет ничего против.

И он посмотрел на меня, не стараясь даже скрыть своей улыбки.

— О, конечно, он ничего не имеет, — отвечала за меня маркиза с оттенком презрения в голосе.

Как ни был я сначала удивлен этой встречей, но она открыла мне глаза. Очевидно было, что она была подготовлена заранее, и я не мог более переносить такого положения.

— Позвольте, маркиза. Ведь я не знаю, кто этот господин.

Маркиза молча уселась опять на свое место, а незнакомец подошел с ее стороны к карете и заглянул внутрь. Его широкое грубоватое лицо выражало большую силу и было не лишено приятности. Глаза были быстры и блестящи, подвижный рот не переставал улыбаться. Рука же, которой он взялся за дверцу кареты, была огромна.

— Пустяки, — промолвила маркиза, бросая на меня сердитый взгляд. — Пожалуйста, садитесь, — прибавила она, обращаясь к незнакомцу.

— Позвольте, — возразил я, приподнимаясь. — Велите ему остановиться. Подождите, пока я…

— Это мой экипаж, — с яростью перебила меня маркиза.

— Совершенно верно.

— В таком случае, что же вы хотите?

— Я хочу выйти из него прежде, чем этот господин займет в нем место.

С минуту мы молча смотрели друг на друга. Видя мою решимость, она понизила тон.

— Почему вы хотите выйти? — спросила она, часто задышав. — Неужели только потому, что он хочет сесть с нами?

— Потому, что я не вижу никаких причин приглашать к себе в экипаж человека, которого мы не знаем. Мало ли кем может быть этот человек…

— Я знаю его, — отрезала маркиза. — Довольно с вас этого?

— Пусть он назовет себя.

До сих пор незнакомец стоял молча, не принимая никакого участия в споре, и только с улыбкой посматривал на нас. Но тут он вступил в разговор:

— С удовольствием. Меня зовут Алибан, я адвокат из Монтобана, и неделю тому назад у меня еще было хорошее состояние…

— Неправда, — резко перебил я его. — Я вам не верю. Вы не Алибан из Монтобана, а Фроман из Нима.

Он стоял спиной к заходящему солнцу, и его лицо было в тени. Поэтому я не мог видеть, как подействовали на него мои слова.

Прошло несколько секунд, прежде чем он собрался мне ответить. Но заговорил он совершенно спокойно, с большим тщеславием, чем с беспокойством.

— Ну, а если и так? Что же из этого?

— Если вы действительно Фроман, — решительно заявил я, встречаясь с ним глазами, — то я отказываюсь ехать вместе с вами.

— Следовательно, маркиза, которой принадлежит эта карета, не может ехать со мной?

— Не может, пока она моя спутница.

Он нахмурился, но сейчас же напустил на себя прежний беззаботный вид.

— А почему бы и не ехать со мной? Разве я недостаточно хорош, чтобы составить вам компанию?

— Дело не в том, хороши вы или нет, — резко сказал я, — а в паспорте. Я не желаю ехать с вами потому, что я имею поручение от теперешнего правительства, и знаю, что вы действуете против него. Я солгал ради маркизы и ее дочери, ибо надо было спасать женщин, но я не хочу лгать ради вас и служить вам ширмой. Поняли?

— Вполне, — медленно проговорил он. — Я служу королю. Позвольте узнать, кому вы служите?

Я промолчал.

— От кого же вы имеете командировку?

Я бесился от этих вопросов, но продолжал молчать.

— Послушайте, виконт, — вдруг заговорил он совсем другим тоном, — будьте сами собою. Я Фроман, вы угадали. Я беглец, и если б мое имя обнаружилось за какую–нибудь милю отсюда, в Вилльроге, я был бы немедленно повешен. То же самое случилось бы и в Ганже. Я в вашей власти, и прошу меня приютить. Позвольте мне проехать через Ганж в качестве одного из ваших спутников, я постараюсь извернуться сам.

Я не ожидал, что отказать для меня будет так трудно. Приняв твердое решение несколько минут назад, я теперь колебался самым жалким образом. Я чувствовал, что лицо мое горит, что маркиза не спускает с меня сверкающих глаз, испепеляя меня взором, и я почти уж согласился. Но, отвернувшись от них в сторону, я быстро дотронулся рукой до кармана, в котором лежал пакет с моей командировкой, и это прикосновение сразу произвело переворот в моих чувствах. Я опять увидел вещи в их прежнем свете и, хорошо это было или дурно, возмутился тем, что я только что хотел сделать.

— Нет! — с гневом воскликнул я. — Не желаю! Не желаю этого!

— Вы трус, — страстно закричала маркиза.

Вскочив со своего места, как будто желая ударить меня, но, дрожа, вдруг опустилась на свое место.

— Может быть, — сказал я. — Но я не желаю ехать с вами.

— Почему? Почему? — кричала она.

— Потому, что я еду по поручению правительства, и пользоваться своим положением для того, чтобы прикрывать господина Фромана, значило бы сделать то, чего бы и он сам не мог сделать. Вот и все.

Фроман вместо возражения только пожал плечами. Зато маркиза была в неистовстве.

— Дон–Кихот! — кричала она. — Вы несносны! Но за это вы поплатитесь! Да, поплатитесь, — повторила она гневно.

— Пожалуйста, маркиза, прошу вас не угрожать мне, — возразил я. — Если бы я даже и хотел посадить к нам господина Фромана, то все равно не мог бы этого сделать. Вы забываете, что барон де Жеоль отстает от нас всего на какую–нибудь милю и тоже едет в Ним. Он может показаться каждую минуту, и, если окажется, что я отыскал себе еще и брата, и что семья моя увеличивается, то едва ли он отнесется к этому равнодушно.

Но мои слова, которым она не могла отказать в основательности, не произвели на нее никакого впечатления.

— Вы несносны! — кричала она. — Пустите меня! Пустите меня!

Последние слова относились к Фроману. Я не противоречил ей.

Оба отошли на несколько шагов и поспешно о чем–то заговорили. Я следил за ними краем глаза. Вновь Фроман представлялся мне каким–то оторванным от всех, затерянным в этой печальной местности, одиноким, среди опасностей пути, и я начал чувствовать угрызения совести. Через мгновение я, быть может, уже раскаялся бы в своем отношении к нему, но вдруг кто–то тронул меня за рукав. Обернувшись, я увидел восхищенное, и вместе с тем, любопытное лицо Денизы.

— Сударь, — заговорила было она, но я схватил ее за руки и с жаром поцеловал их.

— Не надо, не надо, — прошептала она, краснея до корней волос. — Я хочу предостеречь вас, хочу просить вас…

— А я хочу благодарить вас, — прошептал я так же тихо.

— Я прошу вас быть осторожнее, — продолжала она, сердито покачивая головой, как бы желая этим заставить меня замолчать. — Слушайте! Для вас готовится западня… Моя мать не желает вам зла, хотя и очень сердита на вас. Но этот человек — отчаянный, а мы теперь в самом узком месте… Берегитесь!

— Не бойтесь! — успокоил я ее.

— Нет, я очень боюсь.

Когда маркиза вернулась к экипажу и уселась на свое место, я чувствовал себя совершенно другим человеком. Это, должно быть, отражалось на моем лице, ибо маркиза, бросив на меня подозрительный, полный ненависти взгляд, потом пристально уставилась на дочь.

Фроман подошел к дверце экипажа, захлопнул ее и, приподняв свою шляпу, сказал:

— Если бы даже собака подошла к моей двери так, как я сегодня подошел к вам, виконт, то я бы впустил ее в дом.

— На моем месте вы поступили бы точно так же.

— Ну, нет, — твердо возразил он, — я бы ее впустил. Впрочем, мы встретимся еще в Ниме, и я не теряю надежды убедить вас.

— В чем это? — холодно спросил я.

— В том, что нужно иметь маленькую веру, — пояснил он. — Веру во что–нибудь, и иногда рисковать ради этого «что–нибудь». Я стою здесь, — делая величавый жест, продолжал он. — Одинокий и бездомный, и не знаю, где мне придется завтра провести ночь. А почему? Потому, что я единственный человек во Франции, не утративший веры! Потому, что я один верю в себя. Неужели вы думаете, — продолжал он с возрастающим гневом, — что нас, дворян, можно выгнать с мест, если мы только верим в себя! Никогда! Неужели можно искоренить церковь, если вы верите в нее? Никогда! Но вы не верите ни во что, вы не уважаете ничего и, стало быть, осуждены. Да, осуждены. Ибо даже у людей, с которыми вы связали себя, есть вера в их теории, в их философию, в их реформы, долженствующие перевернуть мир. А вы, вы не верите ни во что! И вы погибнете!

С угрожающим жестом он взмахнул рукой, но прежде, чем я успел ему ответить, карета тронулась, оставляя его позади. И опять за окном потянулись унылые серые горные виды. Начинало темнеть, а до Вилльрога было еще с милю. Я был рад, что мы наконец освободились от Фромана.

Теперь я понимаю, почему Фромана прозвали «зачинщиком из Нима». От него так и веяло горячим дыханием южного города, в голосе его слышалась страстность известных на весь мир спорщиков. С тяжелым чувством я продолжал обдумывать его слова, вспоминая, что по этому поводу говорили отец Бенедикт и барон де Жеоль. И на протяжении всего оставшегося пути, сопровождаемого частыми толчками на ухабах, я размышлял об этом, забившись в угол кареты. Наконец стало совсем темно, и мы остановились на улице деревни.

Я хотел помочь маркизе выйти из экипажа и предложил ей Руку.

— Нет, нет! — воскликнула она, отстраняясь. — Я не хочу даже дотрагиваться до вас!

Она, видимо, намеревалась удалиться и оставить меня ужинать одного. Но в деревенской гостинице оказалась всего одна комната для проезжающих и кухня. В комнате был небольшой альков, занавешенный темной тканью, и где дамы могли бы уснуть, но где они не могли, конечно, ужинать. Гостиница была одна из самых худших, что мне только приходилось встречать. От грязной служанки несло хлевом, а в роли посетителей выступали три каких–то мужика. Окна были без стекол, пол земляной. Маркиза, привыкшая к дорожным неудобствам и поддерживаемая своим гневом, отнеслась ко всему этому с пренебрежением большой барыни. Но Дениза, не так давно покинувшая монастырскую школу, широко раскрывала глаза, слыша крики и ругательства. Бледная и испуганная, она сжалась в комок в своем кресле.

Сначала мне показалось, что маркиза не обращает на мужланов внимания, но скоро я заметил, что ошибаюсь. После ужина, когда шум особенно усилился, она подошла ко мне и, вложив в интонацию весь свой гнев и презрение, подавляемые доселе, крикнула мне в ухо, что мы должны ехать как можно раньше.

— На рассвете, и даже раньше! — прохрипела она с яростью. — Это ужасно, ужасно! Эта комната убивает меня! Я бы поехала и сейчас, несмотря ни на темноту, ни на холод…

— Я поговорю с ними, — перебил я и направился к столу.

Она схватила меня за руку и ущипнула так сильно, что я чуть не вскрикнул.

— Безумный человек! — быстро заговорила она. — Неужели вы хотите погубить нас всех? Одно слово — и мы будем раскрыты! Нет, нет! На рассвете мы уедем. Спать мы не станем, а как рассветет, мы уедем.

Я, конечно, согласился с нею. Подойдя к кучеру, занявшему наше место за столом, она шепнула ему несколько слов и направилась к алькову, куда уже спряталась было мадемуазель. К несчастью, ее движение привлекло к себе внимание троих пьяных за столом, и один из них, поднявшись с места, перехватил ее на полпути.

— Тост! Тост! — закричал он, громко икая, и, едва передвигая ноги, совал ей стакан вина. — Тост! Каждый мужчина во Франции, каждая женщина, каждый ребенок — все должны пить, а иначе — черт их всех побери! А вот и трехцветный бант. Долой мадам Вето! За трехцветный бант! Пейте!

Пьяный грубиян совал ей стакан прямо в лицо, а его товарищи орали:

— Пейте! Пейте! Да здравствует трехцветный бант! Долой мадам Вето!

Это было уж слишком. Я вскочил на ноги и бросился на негодяев. Но маркиза, изумительно сохранявшая присутствие духа, остановила меня взглядом.

— Нет, — гордо поднимая голову, крикнула она, — пить я не буду.

— Ага! Аристократы! — с подлым смехом завопил он. — Пейте, а не то мы вам…

— Я пить не буду! — отвечала маркиза, храбро глядя на него. — Когда барон де Жеоль будет здесь, вам придется дать ему ответ.

Лицо пьяницы сразу вытянулось.

— Вы знаете барона де Жеоля? — спросил он совсем другим тоном.

— Я рассталась с ним в соседней деревне и жду его сюда к ночи, — холодно отвечала маркиза. — Советую вам самому пить при ваших тостах, а других оставить в покое. Барон не такой человек, чтобы спустить обиду.

Чтобы скрыть свое смущение, нахал пожал плечами.

— Если вы из числа его знакомых, — пробормотал он, пробираясь обратно к столу, — то, конечно, все будет благополучно. Он добрый человек и никого не обижает. Если вы не аристократка…

— Я такая же аристократка, как и барон де Жеоль.

С этими словами маркиза повернулась к нему спиной и пошла к алькову.

Пьяницы старались не шуметь более: маркиза верно угадала, что в этих местах барон пользуется большим уважением. Закутавшись в плащи, они улеглись на полу спать. Мне пришлось сделать то же самое, и ночь прошла гораздо спокойнее, чем я ожидал.

Сначала я долго не мог уснуть, потом впал в тяжелую дремоту.

От дурного воздуха в комнате мне беспрестанно являлись сны, один неприятнее другого. Вдруг мне показалось, что кто–то наклонился надо мной, и я проснулся. Стояла еще ночь, и все было тихо. Красные угли камина едва освещали комнату. Поднявшись с пола, я увидел маркизу, которая стояла около меня, показывая рукой на храпевших на полу мужчин.

— Тише! — прошептала она, прикладывая палец к губам. — Уже пробило пять часов. Жюль запрягает лошадей. Я уже расплатилась с хозяйкой, и через пять минут мы можем ехать.

— Но солнце взойдет еще через час–два, — заметил я.

Мне хотелось чем–нибудь досадить ей.

— Вы хотите заставить нас испытать еще раз то, что было? — спросила она рассерженно. — Вы хотите задержать нас, пока действительно не приедет барон де Жеоль?

— В таком случае, я готов, — отвечал я.

Не теряя времени, она скрылась за занавеской, и я слышал, как они шептались с Денизой. Порядочно продрогнув в холодной комнате, я надел сапоги и, подойдя к камину, стал мешать угли носком сапога. Потом я взял свою шпагу и был готов к отъезду.

Через несколько минут маркиза опять появилась передо мной.

При слабом свете камина я заметил отпечаток нетерпения на ее лице.

— Неужели он еще не готов? — шептала она. — Он может копаться до света. Пойдите и поторопите его! Вдруг явится де Жеоль? Идите, поторопите его!

Такая спешка была, конечно, ни к чему: нельзя было и предполагать, чтобы барон приехал в такой час; но, сообразив, что нервы маркизы наконец не выдержали, я, осторожно ступая, двинулся к двери. Откинув задвижку, я постарался как можно тише притворить дверь за собой. Холодный предрассветный ветер с мелким снегом ударил мне в лицо. Дрожь пробежала по мне. На востоке чуть брезжил рассвет, кругом же все тонуло во мраке. Но было гораздо раньше, чем утверждала маркиза!

Стараясь не думать о ней, я, поеживаясь от холода, направился к воротам конюшни — низенькой лачуги, стоявшей рядом с домом среди целого моря грязи. Она была заперта, но в ее окне, выходившем на противоположную от дома сторону, светился тусклый огонек, указывавший на присутствие Жюля. Я отворил кое–как дверь и окликнул его. Он не отвечал, и я побрел на свет мимо грязных, несчастных лошадей. Наконец я добрался и до наших, стоявших в самом конце конюшни. Около них на крюке висел фонарь.

Не видя кучера, я остановился, отыскивая его глазами. Вдруг что–то черное хлестнуло меня прямо в лицо. Я ничего не видел и тщетно старался освободиться от наброшенного на меня плаща.

Кто–то железными тисками схватил меня за руки и прижал их к туловищу. Потрясенный неожиданным нападением, я хотел закричать, но тяжелый плащ душил меня. Наконец, после отчаянной борьбы мне удалось испустить приглушенный крик. Но еще чьи–то руки — не те, что схватили меня, плотно заткнули мне рот. Я чувствовал, как эти руки быстро обшарили меня. Так как я продолжал оказывать сопротивление, человек, державший меня, сделал мне подножку, и мы вместе упали на пол.

Несмотря на то, что я упал на какую–то подстилку, ушибся я порядочно. Плащ угрожал совершенно задушить меня, и несколько минут я лежал без движения. Воспользовавшись моим полуобморочным состоянием, негодяи крепко связали мне руки и ноги. Потом меня перенесли в сторону и бросили на что–то мягкое, очевидно на сено. Затем его стали набрасывать на меня, охапку за охапкой. Я делал отчаянные попытки закричать, но обернутый два или три раза вокруг моей головы плащ заглушал всякий звук.

VI. ЖАЛКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Я не боролся более. От усилий, которые я делал, чтобы вырваться, а потом, чтобы закричать, кровь прилила мне к голове.

Совершенно истощенный физически, я лежал неподвижно, стараясь захватить легкими как можно больше воздуха. Сердце билось так, что казалось, сейчас разорвется. Я легко мог задохнуться и сознавал это, а страх перед такой участью невольно заставлял меня напрягать все силы, делать все возможное, чтобы получить хоть немного воздуха.

Я горел, как в огне, и весь обливался потом. С величайшим трудом мне удалось повернуться набок, и дышать стало свободнее. Но все же положение мое было ужасно. Я был совершенно беспомощен. К тому же, с облегчением одних страданий начались другие: веревки, которыми я был связан, стали впиваться в тело, а рукоятка шпаги немилосердно давила мне в бок. Плечи и спина нестерпимо ныли. Я чувствовал себя обреченным на медленную смерть, тогда, как один крик, один только крик (если б я мог это сделать), избавил бы меня от этого ужаса.

Мысль эта сводила меня с ума. Вдруг мне послышался какой–то слабый шум, будто кто–то тихо шел по конюшне. Потеряв всякое самообладание, я опять стал биться, глухо стеная. Но этот порыв только ухудшил мое положение. Никто не услышал меня, или, быть может, это была слуховая галлюцинация от сильного прилива крови к голове. Я опять впал в отчаяние, граничащее с обмороком, неспособный ни думать, ни составлять какой–нибудь план спасения.

Лежал я так довольно долго, пока явный, но глухой шум не привел меня в чувство. Вдруг я ощутил резкую боль в ноге и вскрикнул. Хотя плащ и набросанное на меня сено приглушали звуки, мне показалось, что я тоже услыхал чей–то крик. Потом опять водворилось безмолвие.

Я уже подумал, что все это — и боль, и крик, почудились мне в забытьи. Но нет: сено надо мной зашевелилось, тяжесть его на мне стала уменьшаться, я услышал голоса, и понял, что спасен. Через минуту блеснул слабый свет, меня схватили, и среди шума и криков куда–то потащили. Плащ был сорван с моей головы: кругом меня стояло с полдюжины людей, уставившихся на меня изумленными глазами.

— Боже мой! Да это тот самый барин, что должен был уехать сегодня утром! — закричала какая–то женщина, всплескивая руками.

То была хозяйка гостиницы.

В горле у меня пересохло, губы распухли, но, собрав силы, я попросил, чтобы меня скорее развязали. Испуская возгласы изумления, хозяйка принялась за дело. Тело мое онемело настолько, что я не мог двигаться, и меня подняли на руки и понесли к дверям конюшни. Здесь меня посадили на стул и дали глоток воды. Вода и свежий воздух восстановили мои силы, и я мог подняться на ноги. Меня, конечно, засыпали вопросами, но голова у меня шла кругом, и еще долго я не мог окончательно прийти в себя.

В окружавшей меня толпе явилось какое–то новое лицо, видимо, очень важное. Растолкав крестьян и конюхов, этот человек подошел ко мне и спросил:

— Что тут такое? Как вы попали в конюшню?

За меня отвечала хозяйка гостиницы. Она сказала, что один из работников, желая взять сена, вилами проколол мне ногу и, таким образом, я был найден.

— Но кто вы такой? — повелительно спросил вновь прибывший.

Он был высок, сухощав и с неприятным выражением лица и подозрительных глаз.

— Я виконт де Со, — отвечал я.

— Э! — односложно отозвался он. — Каким же образом вы попали в конюшню?

— Я сделался жертвой грабежа, — пробормотал я.

— Грабежа? — переспросил он с усмешкой. — В нашей общине нет грабителей, сударь!

— И тем не менее, меня ограбили, — повторил я.

Вместо ответа он вдруг запустил без церемоний руку в мои карманы и вынул оттуда кошелек. Он высоко поднял его, чтобы все могли его видеть.

— Ограбили? — насмешливо сказал он. — Не думаю!

Я с удивлением узнал свой кошелек. Потом, механически опустив свою руку в карман, я вынул оттуда одну вещь за другой. Он был прав — грабежа не было. Табакерка, платок, часы, нож, маленькое зеркало, записная книжка — все это было цело.

— Теперь я припоминаю, — неожиданно вмешалась хозяйка. — В доме осталась еще пара седельных мешков, которые должны принадлежать этому господину.

— Да, это мои мешки, — вскричал я. — А где же дамы, которые были со мной?

— Они уехали часа три тому назад, — отвечала хозяйка, с изумлением глядя на меня. — Я готова была поклясться, что и вы уехали вместе с ними. Но едва рассветало, было еще темно, и я, вероятно, ошиблась.

Я вспомнил все, что произошло, и страшная мысль, словно кинжал ударила меня в сердце. Я быстро сунул руку во внутренний карман и вывернул его: он был пуст! Командировка, служившая мне охраной, исчезла!

Я испустил вопль ярости и окинул всех диким взглядом.

— В чем дело? — спросил сухощавый, встречаясь со мной глазами.

— Мои бумаги исчезли! — кричал я, скрежеща зубами.

Мне теперь все стало ясно. У меня украли мои бумаги!

— В самом деле? — недоверчиво сказал он. — Это надо еще доказать.

Я снова вывернул карман.

— Я вижу, что их здесь нет, — в том же тоне отвечал он. — Но ведь вопрос в том, были ли они вообще здесь?

— Говорят же вам, что их у меня украли! — в бешенстве закричал я.

— А я говорю, что это надо еще доказать, — твердил он свое. — Пока вы этого не докажете, я не выпущу вас отсюда. Вот и все.

— Кто вы такой? — с негодованием заговорил я. — Позвольте узнать по какому праву вы спрашиваете у меня бумаги?

— Я председатель здешнего комитета.

— Стало быть, вы предполагаете, что я сам связал себе руки и сам старался задушить себя под этим сеном? И это я сделал нарочно, по вашему мнению, чтобы проскочить через вашу жалкую деревушку?

— Я ничего не предполагаю, — холодно ответил он. — Но здесь пролегает дорога в Турин, где, как говорят, граф д'Артуа собирает недовольных, и дорога в Ним, где красной кокардой прикрываются разные бездельники. Без бумаг здесь никто не может пройти.

— Что же намерены делать со мной? — спросил я, видя, что окружавшее нас мужичье считает его, по крайней мере, Соломоном.

— Я задержу вас, пока вы не достанете бумаг.

— Но это не так–то легко сделать. Кто может меня тут знать?

Он пожал плечами.

— Вы не сможете уехать отсюда без бумаг. Вот и все, — упрямо повторил он.

Напрасно я старался растолковать ему все, что случилось. Напрасно я уверял, что знаю, кто украл мои бумаги. Последнее заявление только ухудшило дело.

— Вот как! — ехидно заметил он. — Кто же это такой?

— Мошенник Фроман! Фроман из Нима!

— Его нет в нашей округе.

— Я видел его вчера сам!

— Это осложняет положение, — заметил председатель комитета, — и теперь–то мы уж ни в коем случае не можем отпустить вас.

Мороз пробежал по моей коже, и я направился в грязную гостиницу. Усевшись у очага, чтобы обдумать свое положение, я обнаружил, что меня караулят два парня. Не говоря ни слова, я вышел вновь во двор и стал с отчаянием глядеть на дорогу — тотчас же подле меня, словно по волшебству, выросли двое других. Словом, куда бы я ни повернулся, сейчас же около меня кто–нибудь оказывался. Сделай я лишних пару шагов, я моментально был бы схвачен и грубо водворен на место.

Все это накаляло мое раздражение. Временами мне казалось, что я схожу с ума. Высмеянный маркизой де Сент–Алэ и ограбленный Фроманом, который, вероятно, занял мое место и катил теперь спокойно с моей командировкой в кармане, я часами ходил взад и вперед по дороге, испытывая лихорадку от злобы и огорчения и проклиная по очереди неблагодарность маркизы, собственную беспечность, глупость этих мужланов, а больше всего беспомощность, на которую я был осужден.

Прошло еще дня два–три. То подмораживало, то наступала оттепель, дурная погода чередовалась с хорошей, а я все еще был арестантом в этой жалкой деревушке. Грязная гостиница, где я обретался, грязная дорога, шедшая около нее, ряд низеньких хибарок, называемых деревней — все это смертельно надоело мне.

Куда бы я ни пошел, это дурачье следило за каждым моим шагом, словно это доставляло им громадное удовольствие.

Свою лошадь я оставил в Мило, где хозяин вызвался доставить ее через два дня в Ганж. Я ждал ее ежеминутно, и вся моя надежда заключалась в том, что проводник лошади удостоверит мою личность — ведь в Мило человек пятьдесят видели мою командировку или, по крайней мере, слышали, как ее читали. Но лошади, как нарочно, не было и не было. Не было и никого из Мило.

Я начинал падать духом. Снестись с Кагором было весьма затруднительно, а в Ним, где могли удостоверить мою личность, меня не отпустит этот нелепый комитет. Все мои просьбы об этом были напрасны.

— Нет, нет, — отвечал председатель, едва я успел заикнуться об этом. — Скоро, вероятно, появится кто–нибудь, кто может признать вас, а пока запаситесь терпением.

— Господина виконта, конечно, знают многие, — твердила хозяйка гостиницы.

— Конечно, конечно, — вторила ей толпа, с большим удовольствием взирая на меня, как на нечто, составляющее предмет их славы.

Глупая снисходительность приводила меня в бешенство, но что толку было в этом?

— В конце концов, ведь вам здесь очень недурно, — говорил кто–нибудь из членов комитета, пожимая плечами. — Очень, очень недурно.

— Гораздо лучше, чем под сеном, — неизменно подавал реплику человек, проколовший мне ногу вилами.

За этой шуткой обычно следовал взрыв смеха и новое увещание «запастись терпением». После этого комитет откланивался. Иногда, впрочем, беседы в кухне принимали более серьезный оборот. Сначала один, потом другой начинали припоминать рассказы, в которых кровь лилась рекой и совершались всякие ужасы, а мужчины и женщины в горе мужественно встречали самое худшее, что только могли придумать короли.

— И после этого вы думаете, что нам нет ни до чего дела? — обыкновенно спрашивал меня рассказчик с разгоревшимися глазами. — Неужели вы думаете, что теперь, когда после стольких лет власть в наших руках, а наши мучители бегут, неужели вы думаете, что мы будем спокойно смотреть, как они опять примутся за то же? Где теперь все эти епископы и военачальники? Где земли, которые они украли у нас? Где десятины, которые они кровавыми наказаниями брали с нас? Все это отнято у них! И после этого вы думаете, что на нас опять наложат прежнее иго? Нет, этого не будет!

— Но никто об этом и не говорит, — мягко возражал я.

— Именно в этом–то и весь вопрос, — следовал сердитый ответ. — Об этом только и мечтают в Ниме, в Монтобане, в Авиньоне и в Арле. Мы, жители гор, часто видим, как тучи собираются на равнине, и нас не проведешь.

Я слушал и диву давался, что одно и то же слово в устах разных людей имеет совершенно разное значение, и что мирный рабочий с севера становится кровожадным бунтовщиком на юге.

Пригвожденный к этому проклятому месту, я не находил ничего успокоительного.

Прошло уже около двух недель. Хозяйка гостиницы была чрезвычайно довольна моим пребыванием: я платил хорошо, а проезжающих было мало. Я сделался предметом гордости всего комитета, как наглядное доказательство его могущества и важного значения их деревушки.

Нелепость моего положения делалась невыносимой, и я, во что бы то ни стало, решил бежать. Меня удерживало только соображение, что у меня нет лошади и, что в Ганже я наверное буду задержан. Но, не будучи в силах оставаться в этом положении, взвесив все шансы, я решил бежать как–нибудь вечером, после захода солнца и направиться прямо в Мило. Комитет, очевидно, бросится догонять меня в Ним, куда я, как им известно, ехал. Если же часть их и направится по дороге в Мило, то у меня есть шанс спастись от них в темноте.

Я рассчитывал достичь Мило к рассвету и добыть там лошадь, запастись удостоверением, с которым можно было бы проехать в Ним по другой дороге.

Этот план казался исполнимым, и в этот же вечер судьба оказалась ко мне благосклонна. Человек, стороживший меня, опрокинул себе на ноги котел с кипятком и, забыв обо мне, выскочил вон, со стонами направившись к себе домой. Через несколько минут хозяйку позвали к соседке, и я остался один.

Я знал, что нельзя терять времени. Поэтому я быстро надел свой плащ, взял с полки, где они были заранее положены, свои пистолеты, сунул в карман кусок хлеба и незаметно вышел через заднюю дверь. Здесь была собачья конура, но собака узнала меня, завиляв только хвостом. Прижимаясь к стене дома, я через минуты две вышел к дороге в Мило.

Ночь уже спустилась на землю, но темнота не была особенно сильна. Пристально глядя на дорогу, я двинулся вперед, с беспокойством вслушиваясь, нет ли за мной погони. Я был весь во власти этого беспокойства. Потом, когда скрылся позади последний мигающий огонек деревни, а впереди была лишь ночь и глубокое безмолвие гор, меня охватило чувство одиночества и тоски. Дениза была в Ниме, а я шел от нее в противоположную сторону.

Мучаемый этой мыслью, я лихорадочно спешил вперед и прошел, вероятно, с милю, как вдруг послышался стук копыт о камни. Звук шел спереди. Я отошел на край дороги и притаился, чтобы пропустить всадников. Мне казалось, что я различаю стук подков трех лошадей, но когда всадники приблизились, я увидал только два темных человеческих силуэта.

Желая рассмотреть их получше, я, вероятно, слишком выступил вперед. Во всяком случае, я не принял в расчет лошадей. Одна из них, проходя совсем близко от меня, испугалась и кинулась в сторону так, что всадник едва не вылетел из седла. Быстро оправившись, он направил лошадь прямо на меня. Я не знал, что мне предприняты двигаться было нельзя, ибо это означало выдать свое присутствие, но и оставаться тут было нельзя, ибо через минуту всадник неминуемо заметит мою фигуру. А он уже заметил меня.

— Эй! Кто здесь? — закричал он. — Говорите, иначе…

Но я уже схватил за узду его лошадь. Сердце мое забилось так, словно хотело выпрыгнуть.

— Барон де Жеоль! — воскликнул я.

— Назад! — закричал он, очевидно, не узнавая меня по голосу. — Кто тут?

— Я, виконт де Со, — весело отвечал я.

— Вот как! А я думал, что вы уже в Ниме! — воскликнул он с величайшим изумлением. — Ведь прошло уже десять дней! Ваша лошадь с нами.

— Моя лошадь, неужели?

— Да, ваш приятель ведет ее из Мило. Но где же вы были все эти дни? — продолжал он подозрительно.

— Я потерял мой паспорт, или, вернее, у меня его украл Фроман.

Барон де Жеоль присвистнул.

— И в Вилльроге меня арестовали, — продолжал я. — С тех пор я и оставался здесь.

— А, — сухо промолвил он. — Вот что значит ездить в дурной компании. А теперь вы, должно быть…

— Бегу, — перебил я его. — Но вы… Я полагал, что вы проехали уже давным–давно…

— Меня задержали. Советую вам сесть на лошадь и ехать вместе со мной.

— С величайшим удовольствием, — радостно отвечал я. — Вы будете любезны удостоверить, кто я?

— Я? Конечно, нет, — отвечал он. — Я вас не знаю. Мне известно лишь то, что вы сами сообщили о себе.

Сердце у меня оборвалось, и некоторое время я молча смотрел в темноту перед собой. Вдруг раздался чей–то голос:

— Не бойтесь, господин виконт, я поручусь за вас.

Я вздрогнул.

— Кто это говорит?

— Это я, Бютон, — послышался ответ. — Я веду вашу лошадь.

Это был действительно член нашего комитета, капитан Бютон. Этот эпизод положил конец моим затруднениям. Когда мы через десять минут вернулись в деревушку, комитет, напуганный полномочиями Бютона, сразу сдался его заверениям и не чинил никаких препятствий к моему отъезду.

Спустя двенадцать часов наш весьма странный тройственный союз проехал уже через Сюмен. Ночевали мы уже в Сове и, оставив позади себя горную область с ее холодом и снегом, стали спускаться по залитому солнцем западному склону долины Роны. Целый день мы ехали среди полей, лугов и оливковых рощ, в насыщенном ароматами весны воздухе. Белая пыль дороги и белые скалы по сторонам ее свидетельствовали, что мы уже находимся на юге. Еще до захода солнца вдали показался Ним, и мы ознаменовали окончание нашего путешествия громкими криками.

VII. В НИМЕ

Легко понять, с каким необыкновенным чувством смотрел я на этот город. Я так много слышал о нем в Вилльроге, что для меня было ясно, что именно здесь, а не на севере, решается судьба нации. Да, здесь, в устье Роны, среди оливковых рощ, а не в Париже, где Лафайет и Мирабо из страха перед толпой делали сегодня шаг вперед к королю, а завтра — опять назад, к толпе. Не там, среди хлебных полей и сочных пастбищ, а здесь, среди этой южной меловой пыли, будут остановлены эти гибельные конвульсии.

Я долго с любопытством смотрел на город, от которого ожидал так много. Длинный ряд плоских крыш понемногу спускался по отрогам Севенн к равнине реки Роны. К северу от города, на самой его окраине высились три небольших холма. Средний был увенчан башней, а тот, что стоял на западной стороне, отбрасывал длинную тень, почти доходившую до самой реки. И на холмах, и на идущей к городу дороге, и на зеленеющей равнине, и в больших заводах, там и сям раскинутых по предместьям, словом везде — было множество народа, ходивших по одиночке и группами. Одни сидели ради собственного удовольствия, ничего не делая, под городскими стенами, другие озабоченно спешили по своим делам.

Насколько я мог заметить, все носили какой–нибудь отличительный знак. У многих были трехцветные ленты, но у большинства же — красные: красные банты, красные кокарды — эмблемы, при виде которых лица моих спутников становились все мрачнее. Не по душе им был и колокольный звон, призывавший к вечерней службе, хотя он звучал очень красиво в вечернем воздухе. Оба мои спутника нахмурились и быстрее двинулись вперед. Я как–то незаметно отстал от них. Когда мы въехали на городские улицы, сильное движение на них и любопытство, с которым я осматривался кругом, отдалили меня от попутчиков еще более. Потом навстречу попалась целая вереница повозок, пересек дорогу отряд Национальной гвардии… И я оказался один, шагах в ста от спутников.

Я, впрочем, не жалел об этом: волнующаяся толпа, постоянно меняющиеся лица, южный говор, движущиеся строем солдаты, женщины, крестьяне — все это привлекало меня куда больше. Особенно я был доволен своим одиночеством, но вдруг со мной произошло то, чего я никак не предполагал в Ниме. Проезжая мимо какого–то окна с решеткой, я случайно поднял на него рассеянный взгляд, и в то же мгновение чья–то белая ручка махнула мне в знак привета из него платком. Я натянул поводья и остановил лошадь, но платок исчез и на окне никого уже не было. С этой минуты мысль о Денизе не покидала меня более.

Вокруг не было никого, к кому бы еще мог относиться этот привет. Но я не смел верить, что мне удалось опять найти Денизу!

Не без колебаний я еще раз обернулся к окну, и опять кто–то махнул мне платком. На этот раз сомнений не могло быть — обращались именно ко мне. Я направил лошадь через толпу, к крыльцу дома, и бросил поводья какому–то малому, стоявшему подле. У меня не хватило духа спросить его, кто живет в этом доме, и я, ограничившись беглым взглядом на скучные белые стены с длинным рядом зарешеченных окон, постучал в дверь.

Она открылась в ту же минуту, и появился слуга. Я не подумал заранее, что сказать ему, и довольно долго, молча, смотрел на него. Потом я наудачу спросил, принимает ли хозяйка дома.

Он вежливо ответил, что принимает, и распахнул передо мной двери.

Конфузливо удивляясь всему происходящему, я вошел. Лакей повел меня по обширному вестибюлю, выложенному черным и белым мрамором. Потом пришлось подниматься по лестнице вверх. Все, что попадалось на глаза, начиная от ливреи лакея до лепных потолков, носило печать изящества и утонченности. В зале стояли в кадках апельсиновые деревья, а стены были украшены античными фрагментами. Все это я отмечал мимоходом. Разглядывать было некогда, ибо лакей, отворяя двери в следующий зал, уже посторонился, давая мне дорогу.

Я вошел туда с сияющими глазами, рассчитывая, что меня встретит девушка, которую я так любил. Но вместо нее мне навстречу поднялась какая–то незнакомая дама, сидевшая у выступа окна. То была высокая, серьезная и очень красивая дама. Слегка зарумянившись своим оливкового цвета лицом, она впилась в меня глазами.

Увидев перед собой незнакомку, я забормотал что–то, извиняясь за мое вторжение.

— Пожалуйста, — промолвила она, улыбаясь. — Вас ждали, и ужин для вас накрыт. Если позволите, то Жервье отведет вас в комнату, где можно будет почиститься от дорожной пыли.

— Позвольте, мадам, — в смущении забормотал я. — Боюсь, что я слишком бесцеремонно…

Она, улыбаясь, покачала головой.

— Пожалуйста, — промолвила она, показывая рукой на дверь.

— Но как же быть с моей лошадью? — проговорил я в смущении. — Я оставил ее на улице.

— О! О ней позаботятся. Не угодно ли?

И повелительным жестом она указала мне опять на дверь.

Удивление мое все возрастало. Человек, который привел меня сюда, повел меня дальше по широкому, светлому коридору в мою комнату, где я нашел все необходимое, чтобы привести туалет в порядок. Сняв с меня плащ и шляпу, он ждал дальнейших моих приказаний. Видно было, что это вымуштрованный малый.

Оправившись немного от изумления, я хотел было порасспросить его, но он, извинившись, сказал, что все объяснения мне даст сама мадам.

— Мадам? — спросил я, рассчитывая, что он восполнит пробел и назовет фамилию.

— Так точно, сударь, все сведения вам даст мадам, — отвечал он без тени улыбки.

Увидев, что я готов, он повел меня обратно, но не в ту комнату, где я был раньше, а в другую.

Я двигался, словно сомнамбула, и надеялся, что теперь, по крайней мере, загадка должна наконец разрешиться, но не тут–то было.

Комната была довольно велика, с паркетными полами и тремя узкими, но высокими окнами. Одно было полуоткрыто, и с улицы через него доносился шум толпы. В небольшом камине с мраморными колонками горел огонь. В углу виднелись клавикорды и арфа. Ближе к огню стоял круглый стол, красиво сервированный к ужину. На нем в старинных серебряных подсвечниках было зажжено несколько свечей. Подле стала стояла та самая дама.

— Не озябли ли вы? — спросила она, направляясь ко мне.

— Нет, сударыня.

— В таком случае, садитесь за стол.

Я сел на указанное место и с удивлением заметил, что приборы поставлены только для нас двоих. Она заметила мой изумленный взгляд и слегка покраснела. Губы ее задрожали, как бы от усилия сдержать невольную улыбку. Тем не менее, она не сказала ни слова. Всякое недостойное предположение невольно исключалось благородством ее манер, богатством, которое ее окружало, и той почтительностью, с которой обращался к ней слуга.

— Сколько вы проехали сегодня? — спросила она, разламывая хлеб несколько дрожавшими пальцами.

— От самого Сова, — отвечал я.

— О! А куда вы предполагаете ехать дальше?

— Никуда.

— Очень рада слышать это, — промолвила она с очаровательной улыбкой. — У вас нет знакомых в Ниме?

— Не было, но теперь есть.

Она взглянула мне прямо в глаза.

— Чтобы вы чувствовали себя еще свободнее, — проговорила она, — я скажу вам свое имя. Вашего я не спрашиваю.

— Как! Разве вы его не знаете?

— Нет, — со смехом отвечала она.

Пока она смеялась, я заметил, что она гораздо моложе, чем я предполагал.

— Конечно, вы можете сами сказать мне ваше имя, если вам кажется это нужным.

— В таком случае, позвольте представиться, сударыня: виконт де Со из Кагора, к вашим услугам.

Она замерла и устремила на меня взор, в котором читалось неподдельное изумление. Мне даже показалось, что в нем промелькнул ужас.

— Виконт де Со из Кагора? — переспросила она.

— Да, сударыня. Боюсь, что меня здесь приняли за кого–то другого, — добавил я, видя ее испуг.

— О, нет! — отвечала она.

Чтобы дать выход охватившим ее чувствам, она принялась опять смеяться и хлопать в ладоши.

— Нет! Нет! Тут нет ошибки! — весело вскричала она. — Напротив! Теперь я знаю, кто вы, и хочу предложить тост за вас! Альфонс! Наполните стакан господина виконта и оставьте нас вдвоем! Теперь, — продолжала она, когда слуга вышел, — вы должны выпить со мной по–английски за здоровье…

Она внезапно смолкла и лукаво посмотрела на меня.

— Я весь внимание, — сказал я, кланяясь.

— За здоровье прекрасной Денизы!

Теперь была моя очередь изумляться и смущаться. Но она только смеялась и хлопала руками, крича с детским увлечением:

— Вы должны пить, сударь! Должны пить!

Краснея под ее взглядами, я храбро осушил свой стакан.

— Прекрасно, — промолвила она, когда я поставил его на стол. — Теперь я могу передать вам из самого достоверного источника, что там не падают духом.

— Почему вы знаете эти достоверные источники? — спросил я.

— Ах, почему я знаю? — спросила она наивно. — Это единственный вопрос?

Однако, она так и не ответила мне. Но с этого момента она изменила тон. Бросив излишнюю сдержанность, она бомбардировала меня веселыми шутками, от которых я оборонялся, как мог. Дуэль эта была не лишена пикантности. Нападки ее становились тем сильнее, чем ближе приходилось касаться моих отношений к Денизе. И я был очень рад, когда часы пробили восемь, и это обстоятельство заставило ее смолкнуть. При этом ее лицо сделалось почти мрачным, она вздохнула и уныло посмотрела перед собой без определенной цели. Я спросил, не почувствовала ли она себя худо.

— Я хочу устроить вам испытание, — отвечала она.

— Вы хотите, чтобы я что–нибудь сделал?

— Я хочу, чтобы вы проводили меня в одно место.

— Готов вам сопутствовать, — живо отвечал я, поднимаясь. — Я был бы трусом, если бы не сделал этого. Но, кажется, сударыня, вы хотели сообщить мне ваше имя?

— Меня зовут мадам Катино, — отвечала она.

Не знаю, что почудилось ей, но она поспешила прибавить, густо покраснев:

— Я вдова, а остальное вас не касается.

— Слушаюсь.

— Я буду ждать вас в зале, — закончила она спокойно.

Я отворил дверь, и она вышла. Совершенно сбитый с толку этим приключением, я немного походил взад и вперед по комнате, потом тоже пошел вниз. При слабом свете лампы, освещавшей залу, я увидел ее, стоящей у лестницы. На голове ее была черная мантилья, а на плечи наброшен тоже темный плащ. Слуга молча подал мне шляпу и плащ. Не говоря ни слова, таинственная незнакомка повела меня по длинному коридору.

В конце этого коридора мелькнул какой–то свет. Он упал мне прямо на шляпу, которую я держал в руках. Каково же было мое удивление, когда вместо трехцветной кокарды, которую я носил, на ней оказалась красная!

Незнакомка слышала, что я остановился и, обернувшись, заметила мое изумление. Она быстро взяла меня под руку и шепотом проговорила:

— Только на один час, только на час! Дайте мне вашу руку.

Взволнованный (я начинал предчувствовать осложнения и даже опасность), я надел шляппу и подал ей руку. Вскоре мы вышли в темный узкий переулок. Она сразу повернула налево, и мы молча прошли шагов сто или полтораста, пока не очутились около низкой двери, из–под которой выбивался луч света. Незнакомка, слегка пожимая мне руку, указывала путь. Мы переступили через порог и оказались в узком вестибюле. Еще через несколько шагов мы оказались… в церкви, переполненной безмолвными богомольцами!

Моя спутница приложила палец к губам, призывая сохранять молчание, и повела меня вдоль бокового притвора, пока мы не нашли свободного места у одной из колонн. Она сделала мне знак, чтобы я встал около колонны, а сама опустилась на колени.

Получив возможность осмотреться свободно, я оглядывался вокруг, словно зачарованный. Середина церкви, слабо освещенная, казалась еще темней от множества темных плащей и накидок коленопреклоненных женщин. Мужчины в основном стояли возле колонн и сзади, откуда доносился тихий гул — единственный звук, нарушавший это тяжелое молчание. Красная лампада, горевшая перед алтарем, бросала слабый отблеск на эту черную массу, и темнота от этого делалась как будто еще гуще.

Тишина, царившая в храме, подавляла меня. Толпа и закрытое пространство, наполненное мраком, начинали действовать на нервы, а сердце, сам не знаю отчего, билось все сильнее и сильнее. Наконец, когда чувство угнетения стало невыносимым, из алтаря послышались знакомые меланхолические звуки «Misere, Domine».

Было что–то особенно торжественное в этих звуках, и они, то поднимаясь, то опускаясь в тишине, потрясали молящихся до глубины души. Слезы заволакивали глаза, невидимая рука сжимала горло, головы поникли даже у сильных людей, а руки их дрожали.

Пение смолкло. Псалом окончился. Среди тьмы внезапно вспыхнул яркий огонек. Показалось худое, бледное лицо с горящими глазами, устремленными не на молящихся, а поверх их голов, туда, где на арках свода смутно виднелись изображения святых.

Началась проповедь.

Сначала проповедник тихо и монотонно заговорил о неисповедимых путях Господних, о вечности прошлого и мимолетности настоящего, о всемогуществе Божием, перед которым ничто и время, и пространство. Потом, постепенно усиливая голос, он перешел к церкви — Божьему орудию на земле, к делу, которое она вершила в течение целых веков. Он призывал молящихся держаться церкви, стоять за нее.

Не успел проповедник произнести последние слова, как свет около него потух, и безгласная масса снова погрузилась в темноту. Правда, теперь толпа была охвачена волнением. Мужчины переминались с ноги на ногу со странным шумом, который, сгущаясь под сводами, напоминал отдаленный гром. Женщины рыдали, вскрикивая, и громко молились. Священник, стоя у алтаря, благословлял богомольцев дрожащим от волнения голосом.

Я едва пришел в себя от всего испытанного, когда моя спутница дотронулась до моей руки и, сделав знак, чтобы я шел за ней, быстро поднялась с колен и пошла назад, к двери. Ночной воздух пахнул на нас свежестью. Через несколько минут мы были уже дома у m–me Катино, перед освещенным салоном, где я впервые ее увидел.

Прежде, чем я успел сообразить, что она собирается делать, она повернулась ко мне стремительно и обеими ручками схватила мою руку. Слезы градом покатились по ее щекам.

— Кто со Мною! — вскричала она, повторяя слова проповеди.

И, закрыв лицо руками, она так же стремительно отвернулась.

Я стоял в полном смущении: вид этой плачущей женщины произвел на меня глубокое впечатление. Некоторое время я молчал.

— Сударыня, — начал я неуверенно наконец, — вы были так любезны по отношению ко мне, и я страшно сожалению, что не могу отблагодарить вас за это.

— Не говорите этого! — воскликнула она, прерывая меня. — Не говорите!

Она положила свои, стиснутые в кулаки, руки мне на плечи и сквозь слезы пристально посмотрела на меня.

— Простите меня, — сдержавшись, проговорила она. — Я неправильно взялась за дело. Я чувствую слишком сильно и спрашиваю слишком быстро. Но вы не измените своему достоинству? Не измените?

— Однако, на меня возложено поручение от комитета, — заметил я.

— Откажитесь от него.

— Но это не уничтожит моего отношения к комитету.

— Кто со Мной! Кто со Мной! — мягко повторила она.

Я глубоко вздохнул. В тишине комнаты слышно было, как потрескивал уголь в камине и тикали часы.

— За Бога и короля! — твердо промолвила мадам, глядя на меня сверкающими глазами.

— Что я могу сделать для вас, если б даже у меня были развязаны руки! — резко вскричал я. — Чем могу я вам помочь?

— Всем! Всем! С вашим приходом одним мужчиной будет больше! — ответила она. — Один лишний мужчина в борьбе за право! Слушайте! Вы еще не знаете, что происходит, не знаете, какие притеснения мы переживаем…

Тут она остановилась и, глядя на меня, стала прислушиваться. На ее лице мелькнуло какое–то новое выражение. Дверь была приоткрыта, и снизу доносился мужской голос, громко говоривший что–то. Потом послышались быстрые шаги по вестибюлю, а затем по лестнице.

Моя собеседница, замерев, с широко открытыми глазами продолжала вслушиваться в приближающиеся шаги. В последнюю минуту она, который уже раз за вечер, сделала мне знак молчать, быстро бросилась к двери и вышла, закрыв ее за собой.

Я был убежден, что мужчина уже достиг двери и услышал, как он воскликнул, когда она внезапно появилась перед ним. Потом он что–то тихо сказал ей, но я не мог разобрать, что именно.

Не мог я разобрать и ее ответа, но последние слова я слышал довольно явственно:

— Итак, вы не желаете открыть двери?

— Эти — нет, — храбро отвечала она. — Вы можете видеться со мной в другой комнате.

Наступило молчание. Слышно было даже их дыхание. Меня бросило в жар.

— О, это несносно! — вскричал он опять. — Неужели вы поставили себе целью принимать у себя любого незнакомца, которому случится приехать в город? И вы занимаетесь с ними, даете ужины, в то время, как у меня сердце разрывается на части! Я хочу туда войти.

— Вы не войдете! — с негодованием вскричала она.

Мне показалось, однако, что негодование было поддельным, и в ее голосе слышался скорее смех.

— Довольно и того, что вы оскорбляете меня, — громко промолвила она. — Но если вы осмелитесь коснуться меня или оскорбить его…

— Его! — свирепо вскричал он. — Я говорю вам, что я уже слишком долго терпел и…

Прежде, чем он успел сказать еще слово, я был уже у двери, распахнул ее и очутился лицом к лицу с говорившим. Хозяйка дома, плача и смеясь в одно и то же время, быстро отступила назад, а мы, пораженные, замерли против друг друга.

Мужчина был не кто иной, как Луи де Сент–Алэ.

VIII. РОЗЫСКИ

Я не видел Луи со времени дуэли в Кагоре, когда, расставаясь с ним у собора, отказался пожать ему руку. Тогда я был страшно сердит на него. С течением времени и нагромождением событий чувство это значительно смягчилось. Теперь я был рад, что встретил его, что он жив и здоров и что он абсолютно далек от мысли сводить старые счеты. Поэтому я протянул ему руку и со смехом сказал:

— Незнакомец перед вами, сударь. Я искал вас и очень рад, что наконец нашел.

Луи несколько секунд смотрел на меня, как бы не веря своим глазам. Потом вдруг с любовью прежних лет схватил мою руку.

— Адриан! Неужели это ты? — взволнованно заговорил он.

— Я самый.

— И здесь!

— Да, здесь. А что?

Неожиданно он выпустил мою руку. Лицо его приняло иное выражение; он весь изменился, как меняется дом, когда закроют его ставни.

— Очень жаль, — медленно произнес он. — Зачем вы здесь, сударь? — продолжал он с нотами гнева в голосе.

— Как зачем я здесь?

— Да, зачем? — сердито переспросил он. — Неужели вы явились для того, чтобы смущать нас? Неужели вы не понимаете, какое зло причиняете своим присутствием?

— Я знаю, по крайней мере, что ищу только хорошего, — возразил я, изумленный такой неожиданной и беспричинной переменой тона. — Я не делал из этого тайны никогда. Едва ли кто подвергается такому дурному обращению, как я со стороны вашей семьи. Ваша интонация заставляет меня теперь сказать вам это. Но когда я увижу завтра маркизу, то вновь скажу, что, несмотря на все, я не изменю своих намерений.

— Вы не увидите ее.

— Увижу.

— Нет, не увидите, — стоял он на своем.

Тут в спор вмешалась сама хозяйка.

— Довольно, довольно! — вскричала она голосом, в котором слышалась печаль. — Мне казалось, что вы были друзьями. А теперь, когда судьба опять свела вас вместе…

— Лучше бы этого не было! — воскликнул Луи, опуская руки, как человек, охваченный отчаянием.

И он принялся нервно прохаживаться взад и вперед по комнате.

Мадам Катино молча смотрела на него некоторое время.

— Кажется, вы прежде никогда не говорили со мной таким тоном, — с упреком вернулась она к прежнему разговору. — Если это только потому, что вы застали у меня виконта, — продолжала она спокойно, поблескивая глазами, — то эта причина недостойна ни вас, ни нас обоих, ибо вы оскорбляете и меня, и вашего друга.

— Боже сохрани! — воскликнул Луи.

— Это еще не все, — продолжала она гордо. — Еще в течение недели этот дом будет моим, и только по прошествии недели он перейдет к вам. Мне придется хорошенько подумать об этом сегодня ночью. Быть может, ласковое слово будет с вашей стороны впредь такой же редкостью, как теперь грубое?

Он, не выдержав этого упрека, бросился перед ней на колени и стал целовать ей руки.

— Простите меня! — страстно закричал он, не замечая моего присутствия. — Я очень несчастен. Вы мое единственное утешение, моя единственная отрада. Я сам не знаю, что говорю. Простите меня!

— Хорошо, — поспешно согласилась она. — Встаньте.

Украдкой смахнув слезу, она посмотрела на меня, сконфуженная, но счастливая.

— Я прощаю вас, но должна сказать, что не понимаю вас. Прежде вы с такой любовью говорили о виконте де Со, о вашей сестре и о многом другом. Нынче виконт здесь, а вы говорите, что вы несчастны…

— Да, мне не везет, — пробормотал он, бросая на меня взгляд.

Я пожал плечами и с достоинством заговорил:

— Пусть будет по–вашему. Но если я потерял друга, то это не значит, что я потерял невесту. Я приехал в Ним просить руки мадемуазель де Сент–Алэ и не уеду отсюда, пока не добьюсь своего.

— Но это чистое безумие, — промолвил он, вздыхая.

— Почему?

— Потому, что это решительно невозможно! — сказал он. — Потому, что маркизы нет в Ниме, по крайней мере, для вас.

— Неправда, она в Ниме.

— Вам придется разыскивать ее самому.

— Перестанем говорить о таких детских вещах! — воскликнул я. — Неужели вы думаете, что в первой попавшейся гостинице мне не дадут ее адреса?

— Его вы не получите ни в одной гостинице.

Мы стояли опять друг напротив друга. Мадам Катино наблюдала за нами со стороны. Очевидно, события последнего времени не прошли даром для Луи и еще больше ожесточили маркизу де Сент–Алэ. Можно было подумать, что передо мною стоял не Луи, а его старший брат, Виктор. Отличием было лишь то, что за вызывающими речами младшего Сент–Алэ иногда проглядывал его прежний облик, полный сомнения и сожаления.

Я попробовал сыграть на этой струне.

— Послушайте, граф, — заговорил я, с трудом сдерживая раздражение. — Я знаю, что вы говорите это серьезно. Но мы оба напрасно горячимся. Было время, когда мы умели понимать друг друга, и вы были не прочь считать меня своим зятем. Неужели, благодаря этим несчастным распрям…

— Распрям! — закричал он, резко прерывая меня. — Дом моей матери теперь пуст, как раковина улитки! Дом моего брата в Сент–Алэ обращен в кучу пепла, а вы говорите о распрях!

— Хорошо, назовите это другим словом.

— Позвольте, — быстро вмешалась мадам Катино, — извините, граф, вы знаете, как мы нуждаемся в союзниках. Виконт — дворянин, человек умный и верующий. Ему нужно еще капельку, самую капельку, — продолжала она, едва улыбаясь, — чтобы прийти к окончательному убеждению. И если рука вашей сестры будет этой последней капелькой…

— Он не получит ее, — угрюмо промолвил он, глядя в сторону.

— Однако, всего неделю назад вы говорили мне… — начала было хозяйка дома, видимо, тревожась.

— То было неделю назад, — пробормотал Луи. — А теперь я могу сказать только одно: очень жаль, что мы встретились здесь с вами, и я советую вам вернуться обратно. Ничего хорошего не ожидает вас здесь. Наоборот, вы можете причинить себе и другим большой вред. Того же, на что вы рассчитываете, вам не добиться никоим образом.

— Это мы еще увидим, — упрямо возразил я, разгоряченный. — По вашим словам, мне не найти мадемуазель де Сент–Алэ… А вот нарочно не уйду отсюда до тех пор, пока не уйдете и вы, а тогда отправлюсь следом за вами.

— Вы не можете сделать этого! — воскликнул он.

— Будьте уверены, что сделаю, — вызывающе отвечал я.

— Нет, нет, господин де Со, — вмешалась мадам Катино. — Вы этого не сделаете. Я просто уверена, что этого не будет, ибо тем самым вы обратите во зло мое гостеприимство.

— Вы запрещаете?

— Да, — твердо сказала она.

— Я не могу, — возразил я, — но…

— Без всяких «но». Пусть наступит хоть временное перемирие. Если между вами и суждено разгореться войне, то пусть она начнется не здесь. Мне кажется, будет лучше, если вы удалитесь первым, — продолжала она, бросая на меня умоляющий взор.

Я, в свою очередь, взглянул на Луи. Он отвернулся, делая вид, что не замечает меня. Это добило меня окончательно. Возражать хозяйке я не мог. Оставаться в ее доме против ее воли было невозможно. Поэтому я молча поклонился и взял свой плащ и шляпу, лежавшие на стуле.

— Я очень сожалею, — промолвила мадам, протягивая мне руку. Я поднес ее к губам.

— Завтра, в двенадцать, здесь, — прошептала она.

Я скорее угадал, чем услышал эти слова — так тихо они были произнесены. Но красноречивость ее глаз подтвердила догадку.

Бросив прощальный взгляд на Луи, продолжавшего стоять ко мне спиной, я вышел.

Слуга проводил меня до двери.

— Вы найдете свою лошадь в «Лувре», сударь, — сказал он.

Я поблагодарил его и, не сознавая, куда иду, пошел вдоль улицы, погрузившись в свои мысли. Я шел так, пока не наткнулся на какого–то человека. Это отрезвило меня, и я принялся осматриваться.

Я пробыл в обществе мадам Катино и, стало быть, в Ниме, не более трех часов. За это время пришлось пережить столько, что мне казалось странным, что улицы города мне незнакомы, и что я бреду по ним один–одинешенек. Было около девяти часов вечера, и редкие фонари, раскачивавшиеся на перекрестках, разливали уже вокруг себя тусклый свет. Однако, на улицах еще было довольно народа, причем большинство спешили в одном и том же направлении: женщины — закутав головы накидками, мужчины — накинув на спины плащи.

Надо было отыскать себе какой–нибудь ночлег. Чувствуя необходимость избавиться от неотступно преследовавшей меня мысли — объяснить себе поведение Луи, я остановил какого–то человека, шедшего несколько в стороне от потока, и спросил У него дорогу в «Лувр». Я узнал не только дорогу в гостиницу, но и причину столь позднего движения горожан.

— У нас был крестный ход, — сказал он, глядя на мою кокарду, и, повернувшись, пошел дальше своей дорогой.

Я вспомнил, что на моей шляпе красуется красная кокарда, и остановился, чтобы снять ее. Лишь только я продолжил свой путь за мной быстро двинулся какой–то человек. Поравнявшись со мной, он сунул мне в руку какую–то бумагу и исчез раньше, чем я успел заговорить с ним. Уличное многолюдье и это приключение отвлекли меня от мрачных мыслей, и я даже не удивился, когда в гостинице мне сообщили, что все комнаты заняты.

— Но здесь моя лошадь, — заявил я, подумав, что хозяин, видя, что я пришел пешком, не особенно доверяет моему кошельку.

— Совершенно верно, сударь. Если вам угодно, то мы можем положить вас в столовой, — вежливо сказал он. — И в других местах вы не устроитесь удобнее. Нынче у нас словно ярмарка. Весь город переполнен приезжими. Да и этого добра не мало, — прибавил он с неудовольствием, показывая на бумагу, которую я держал все еще в руке.

Взглянув на нее, я увидел, что это был манифест, в заглавии которого стояло: «Святотатство! Св. Мария плачет».

— Это мне всунули в руку несколько минут тому назад.

— Охотно верю. Однажды утром мы проснулись и увидали, что все стены белы от этого манифеста. На другой день он был разбросан по всем улицам.

— Не знаете ли вы, — заговорил я, поняв, что он был не прочь поболтать, — не знаете ли вы, где здесь живет маркиз де Сент–Алэ?

— Нет, сударь. Не знаю этого господина.

— Он живет здесь вместе со своей семьей.

— Кого только теперь здесь нет! — отвечал он, пожимая плечами.

Потом, понизив голос, он спросил:

— Он из «красных», или иной какой?

— «Красный», — наобум сказал я.

— А! Тут были три или четыре человека, постоянно мельтешившие между нашим Фроманом, Тюрэном и Моннелье. Говорили, что наш мэр давно бы должен был их арестовать, если б он захотел выполнять свои обязанности. Но он тоже «красный», как и многие из членов нашего муниципалитета. Может быть, господин, которого вы разыскиваете, был одним из них?

— Очень может быть, — сказал я. — Стало быть, Фроман здесь?

— Вы изволите знать его?

— Да, немного.

— Может быть, он тут, а может быть и нет, — продолжал хозяин, покачивая головой. — Трудно сказать.

— Разве он не живет в городе?

— Живет. Около Австрийских ворот, недалеко от монастыря капуцинов у старой стены. Но…

Он осмотрелся и продолжал таинственно:

— Он теперь бывает там, где прежде и не бывал никогда. У него еще есть дом в амфитеатре и есть дом в городе. Говорят, что и монастырь–то капуцинский — тоже его дом. Если вы отправитесь в «Таверну Св. Девы» и там спросите о нем, то от этого ничего не потеряете.

Все это он проговорил с многочисленными подмигиваниями и потряхиваниями головой. Потом, сообразив вдруг, что он сказал уж слишком много, хозяин сразу повернулся и ушел.

Мне удалось узнать, что барону де Жеолю и Бютону также не пришлось получить здесь комнаты, и они отправились в гостиницу «Экю». Я, впрочем, не жалел, что еще некоторое время буду свободен от их участия. Согласившись на предложение хозяина, я пошел в столовую и устроился на отдых, насколько это позволили два жестких кресла и мой возбужденный мозг.

По–прежнему меня занимало лишь одно — поведение Луи и та внезапная перемена, которую я в нем заметил. Он даже, как будто, испугался меня, пришел в ужас. Может быть, Дениза умерла? Но этого не могло быть, так мне подсказывало все мое существо.

Однако, эта мысль сильно взволновала меня. Я встал и до рассвета ходил по комнате, прислушиваясь к крикам ночного сторожа и торопливым шагам прохожих, напоминавшим о суете города.

Наконец стала пробуждаться и гостиница. Было еще рано, когда в ожидании назначенной мадам Катино встречи, я отправился безо всякой цели бродить по городу.

С первым ударом колокола в полдень я был у ее дверей.

Едва я взглянул на мадам, как сердце мое упало. Слова благодарности, заранее приготовленные мной, замерли у меня на губах. Она была заметно взволнована, и некоторое время мы оба молчали.

— По–видимому, у вас плохие новости для меня, — начал я наконец, стараясь улыбнуться и казаться хладнокровным.

— Боюсь, что очень плохие, — отвечала она с явным сожалением, перебирая складки своего платья. — Плохие тем, что их вовсе нет.

— Говорят, что это хорошо, когда нет никаких новостей.

Губы ее вздрагивали, и она старалась не смотреть на меня.

— Послушайте, — начал опять я, чувствуя, как замирает мое сердце, — вы, очевидно, можете сообщить мне гораздо больше, чем ничего. Вы можете указать мне, где можно видеть маркизу де Сент–Алэ, например…

— Этого я не могу вам сообщить, — промолвила она тихо.

— Значит, не можете сказать и того, почему так внезапно переменился ко мне Луи?

— И этого не могу. Очень вас прошу, — вдруг добавила она, — избавить меня от ваших расспросов. Я думала, что мне удастся помочь вам. Вот почему я и просила вас зайти ко мне сегодня. Но, оказывается, что я только причиняю вам лишние огорчения.

— Это все, что вы можете мне сообщить?

— Все.

Я пошел к двери, но на полдороге повернулся назад.

— Нет! — закричал я. — Я не могу уйти так! Что заставляет вас молчать? Что готовится против Денизы? Чего вы боитесь? Говорите же! Ведь зачем–то вы меня позвали?

Мадам Катино взглянула на меня с упреком:

— Такова награда за все мои старания?

Это было слишком. Не говоря ни слова, я повернулся и вышел из ее дома.

Я чувствовал себя ребенком в темной комнате. Тупое гнетущее разочарование, готовое ежеминутно перейти в острое нравственное страдание, наполняло мою душу. Что могло вызвать в мадам Катино перемену, почти такую же, какая произошла с Луи? Что заставляло их отворачиваться от меня, словно от чумного?

Некоторое время я пребывал в полном отчаянии. Но яркое солнышко, заливавшее улицы и говорившее о близком лете, мало–помалу разогнало тяжелые мысли. В конце концов, ведь не так уж и трудно разыскать в Ниме кого угодно!

Пока я шел так, обдумывая возможный план действий, на улице, позади меня послышался гул голосов и топот сотен ног. Обернувшись, я увидал, что сзади валила прямо на меня целая толпа народа.

Несли голубые флаги, распятие и орифламы с изображением пяти чудес. Толпа пела и кричала, потрясая палками и оружием. Двигалась она плотной массой, заполнив собою всю улицу от одного тротуара до другого. Чтобы пропустить шествие, я вынужден был войти в арку, попавшуюся мне по дороге.

С глухим шумом толпа прокатилась мимо меня. Лес палок и дубин поднимался над смуглыми, возбужденными лицами. Сквозь промежуток среди них я заметил в центре трех человек, руководивших движением. В самой середине шел Фроман. Другой был в рясе, на третьем красовалась шляпа военного образца.

За этой толпой валила другая, человек в четыреста, набранная из всяких городских отбросов: нищих, отъявленных негодяев я бездомных бродяг.

По странной случайности около меня вдруг очутился тот самый человек, который вчера вечером указывал мне дорогу в гостиницу. Я спросил его, действительно ли это был Фроман.

— Да, да, — сказал он, усмехаясь. — Это он с братом.

— С братом? Что же они здесь делают?

— Будут кричать перед протестантской церковью, — живо отвечал он. — А завтра начнут бить стекла, а на следующий день, когда уж толпа хорошенько взвинтит себя, будут поджигать дома протестантов, вызовут гарнизон из Моннелье. После этого появятся эти — из Турина, мы поднимем восстание. А потом, если все пойдет, как задумано, вы увидите удивительные вещи.

— А где же мэр? И допустит ли все это Национальная гвардия?

— Мэр из «красных», — коротко отвечал мой незнакомец. — Из «красных» же и три четверти гвардии. Вот вы увидите…

И, коротко кивнув мне головой, он пошел своей дорогой. С минуту я стоял на одном месте, глядя вслед процессии. Внезапно мне пришло в голову, что где Фроман, там же может быть и де Сент–Алэ. И, удивившись, что эта мысль не посетила меня раньше, я пустился догонять толпу. Еще были видны ее последнее ряды, заворачивавшие за угол, но и после того, как они скрылись из виду, легко можно было проследить их путь по испуганным лицам в окнах и закрывающимся ставням. Вдруг я услышал, как толпа разом остановилась и заревела. Но, прежде, чем я успел догнать ее, она тронулась дальше. Когда же я настиг шествие на одной из улиц, недалеко от Старых ворот, ядро его уже исчезло, а остальные расходились в разные стороны.

Моей целью было найти Фромана, и этой цели я не достиг. Пока я в растерянности смотрел на расходившуюся толпу, мой взгляд случайно упал на высокую фигуру в рясе, с опущенной долу головой. Этот человек, видимо, хотел перейти через улицу я остановился, пропуская мешавших ему людей.

И человек этот был никто иной, как отец Бенедикт! Я с радостным кряком бросился к нему, расталкивая прохожих.

От неожиданности мы долго не могли заговорить, но все же обменялись поспешными приветствиями. Я заметил на его лице то же выражение беспокойства и неудовольствия, которое столь поразило меня в Луи де Сент–Алэ.

— О, Боже мой! Боже мой! — тихонько молвил отец Бенедикт, незаметно ломая себе руки.

Эта таинственность мне уже надоела, и я резко сказал:

— По крайней мере, вы–то скажете мне, что все это значит?

Мои слова были услышаны двумя–тремя оборванцами, посмотревшими на меня с любопытством. Чтобы избежать их, отец Бенедикт увлек меня в какой–то подъезд. Но один человек упорно следовал за нами.

— Поднимемся наверх, — шепнул мне кюре, — там мы будем в полной безопасности.

И он повел меня по старинной каменной лестнице, которой пользовались, видимо, многие, но которую не убирал никто.

— Вы здесь живете? — спросил я.

— Да.

И вдруг, обернувшись ко мне, он посмотрел на меня взглядом, полным смущения:

— Тут довольно бедно, — заговорил он, обнаруживая явное желание спуститься опять вниз. — Будет, пожалуй, лучше, если мы пойдем…

— Нет, нет, — вскричал я, горя нетерпением. — Ведите меня в вашу комнату, какой бы она ни была. Я не могу больше ждать! К счастью, я встретил вас, и теперь не отпущу, пока вы не скажете мне всей правды.

Он все еще колебался, пытаясь придумать какие–нибудь иные отговорки, но, видя мою беспредельную решимость, все же повел меня дальше, на самый верх дома. Там у него была маленькая комната, в которой стояли кровать, стол, стул, на стене висело распятие, а на полу лежали две–три книги. Свет проникал сюда через маленькое квадратное оконце.

Окно, очевидно, не закрывалось: когда мы вошли, с пола поднялся и вылетел вон голубь. Отец Бенедикт пробормотал какое–то извинение и объяснил, что кормит у себя голубей нарочно.

— Они составляют единственное общество для меня, — печально добавил он.

— Но ведь вы прибыли сюда по собственному желанию, — довольно грубо заметил я, поддаваясь вновь смутным опасениям.

— Да, и только для того, чтобы расстаться еще с одной иллюзией. Вы знаете, сколько лет я стремился к реформе, к свободе… Я воображал, что и другие хотят того же. Прекрасно, нынче мы достигли того и другого, и первое, для чего народ воспользовался своей свободой — было нападение на религию.

Тогда я отправился сюда, ибо мне сказали, что здесь собрались защитники церкви, что здесь религия сильна и уважаема. Во мне ожила надежда! А что же я нашел здесь? Мнимые чудеса, ложь, обман… Обман, к которому прибегает как одна сторона, так и другая. И всюду, всюду одно насилие!

— Скажите же, ради Бога, отчего вы не едете обратно домой?

— Неделю тому назад я совсем было собрался в дорогу. Но теперь… когда вы…

— Пожалуйста, оставьте меня в покое, — хрипло воскликнул я. — Я уже видел Луи де Сент–Алэ и знаю, что тут творится что–то неладное. Он не хочет даже взглянуть мне в лицо, не хочет сказать, где живет маркиза. Он обращался со мной, как со своим злейшим врагом! Что все это значит? Я должен это знать наконец. Скажите мне!

— О, Боже мой! — застонал отец Бенедикт со слезами в голосе. — Как я боялся этого!

— Чего вы боялись?

— Что нанесу вам удар прямо в сердце…

— Послушайте, говорите же откровенно!

— Мадемуазель де Сент–Алэ обручена, — проговорил кюре, стараясь не смотреть на меня.

Я остолбенел.

— Как обручена? С кем же? — опомнившись, заговорил я.

— С господином Фроманом, — последовал тихий ответ.

IX. СОПЕРНИКИ

— Не может быть! — произнес я, не узнавая собственного голоса. — С Фроманом! Не может быть.

Произнося эти слова, я сам понимал, как нелепо подвергать их сомнению, и отвернулся, чтобы отец Бенедикт не мог видеть моего лица.

Фроман! Это имя объяснило мне теперь многое.

Погруженный в свои мысли, я задержал взгляд на окне, выходившем во двор–колодец. На противоположной его стороне, внизу виднелось крыльцо, похожее на монастырскую паперть, с какой–то каменной фигурой посередине. Я невольно заметил, как во двор вошли два человека и направились к этой паперти. Они не стучали в дверь, никого не звали, но один из них слегка стукнул два раза оземь посохом. Через секунду или две дверь открылась сама собой, и оба незнакомца исчезли за нею.

Все это я заметил совершенно бессознательно, и только стук закрывшейся двери окончательно вывел меня из раздумья.

— Фроман, — сказал я. — А где же Дениза?

Отец Бенедикт покачал головой.

— Вы должны это знать! — хрипло закричал я. — Должны знать!

— Я знаю, — медленно отвечал он, не отрывая от меня глаз, — но не могу вам сказать. Я не мог бы этого сказать даже и ради спасения вашей жизни, господин виконт. Это сообщено мне на исповеди.

Я был ошеломлен и упал духом от такого ответа. Было понятно, что об эту железную дверь, ключ от которой заброшен, я могу биться головой до самой смерти и все–таки не достигну цели.

— Зачем же вы рассказали мне все это в таком случае? — воскликнул я с тоской.

— Я хотел, чтобы вы уехали скорее из Нима, — мягко отвечал старый священник, глядя на меня умоляющими глазами. — Мадемуазель Дениза уже обручена, и добраться до нее вы не сможете. Через несколько часов, вероятно, как только кончатся выборы, здесь начнется восстание. Я знаю вас и ваши чувства мне известны. Вы не можете пристать ни к той, ни к другой партии. Зачем же вам тогда оставаться здесь?

— Зачем?! — воскликнул я с такой силой, что отец Бенедикт невольно вздрогнул. — Я останусь здесь до тех пор, пока мадемуазель Дениза не будет обвенчана. А до этого я буду следовать за нею хоть в сам Турин. Господин Фроман смешивает в одно войну и любовь. Вот почему теперь–то я пристану к одной из партий, конечно, не к той, к которой принадлежит он. Вы спрашиваете, зачем мне оставаться… Затем, что если вы не можете сказать мне, где Дениза, то найдутся другие, которые могут это мне сообщить.

И, не слушая возражений отца Бенедикта, пытавшегося удержать меня, я схватил свою шляпу и сбежал вниз по лестнице. Выйдя из дома, я прошел улицу, где стояла гостиница, и направился в тот квартал, в котором повстречал процессию.

Улицы были еще полны народу; все были в ожидании чего–то, словно шествие оставило за собой какой–то след. Там и сям ходили военные патрули и советовали народу успокоиться. Но кучки посвистывающих горожан оставались неподвижными, а люди пристально смотрели на меня, когда я проходил мимо. Из десяти мужчин по крайней мере один был монах.

Мне пришло в голову отыскать барона де Жеоля и Бютона и разузнать от них о планах Фромана и о том, как сильна его партия. Чувствовалось, что весь город пришел в ненормальное состояние, и что, если я хочу сделать что–нибудь до того, как разразится гроза, то я должен действовать быстро.

К счастью, мне удалось застать их на квартире. Барон, с которым я не виделся с самого приезда в город, без сомнения, уже успел объяснить себе причины моего отсутствия по–своему. Он поздоровался со мной довольно насмешливо. Но, когда я предложил ему несколько вопросов, он понял, что я не шучу, и переменил отношение ко мне.

— Это вот кто может вам сказать, — промолвил он, кивая на Бютона.

От меня не укрылось, что оба они были весьма возбуждены, хотя и старались не показывать этого.

— Партия Фромана вчера подняла в Авиньоне восстание, — быстро ответил Бютон, — но оно было подавлено с тяжелыми для партии потерями. Эта новость только что получена. Неудача может заставить их поспешить со своими замыслами здесь.

— Я видел солдат на улице, — заметил я.

— Да, кальвинисты просили дать им охрану. Но вся эта охрана — одна комедия, — с грустной улыбкой продолжил барон да Жеоль. — Гиенский полк, настроенный патриотически, мог бы защитить нас, но офицеры нарочно удерживают его в казармах. Мэр и муниципальные советники — все принадлежат к «красным»: что бы ни произошло, они не дадут соответствующего сигнала и не вызовут на помощь войска. Католические харчевни полны вооруженным народом. Словом, мой друг, если Фроману удастся овладеть городом и продержаться здесь дня три, то губернатор Моннелье явится сюда со своим гарнизоном, и тогда… тогда бунт станет революцией, — прибавил он с особой энергией.

Едва успел он произнести эти слова, как в комнату вошел какой–то человек, который, быстро взглянув на нас, как–то особенно поднял руку.

— Извините, — промолвил барон де Жеоль и вышел с этим человеком из комнаты. За ними сразу же вышел и Бютон. Я остался один.

Я думал, что они скоро вернутся, но прошло уже несколько минут, а их все не было. Наконец, мне надоело ждать, и, желая знать, что делается внизу, я спустился во двор гостиницы, откуда вышел на улицу. Но их и тут не было. Перед гостиницей стояла группа слуг и других обитателей дома. Все они молча к чему–то прислушивались. Когда я приблизился, один из них робко сделал мне знак рукой, очевидно, приглашая меня вести себя тихо.

Прежде, чем я успел спросить, что все это значит, где–то вдали грянул пушечный выстрел. За ним послышался второй, третий. Потом донесся какой–то глухой шум, как будто проехали по мостовой тяжелые телеги. Потом опять началась стрельба: короткие, резкие звуки выстрелов слышны были совершенно явственно.

Пока мы прислушивались, а солнце закатывалось, оставляя красную полосу на крышах, где–то торопливо зазвонили в колокол. Из–за угла стремительно выскочил какой–то человек и побежал к нам. Но хозяин гостиницы «Экю» не стал дожидаться его.

— Пошли все домой! — закричал он своим слугам. — Живо запереть большие ворота! Пьер, заложи хорошенько запоры. А вам, сударь, — торопливо обратился он ко мне, — тоже лучше будет войти в гостиницу. В городе началось восстание, и на улицах оставаться небезопасно.

Но я, наоборот, бросился бежать по переулку. Попавшийся мне навстречу человек успел крикнуть, что толпа сейчас будет здесь. Далее мне попалась испуганная лошадь, мчавшаяся без седока. Она шарахнулась от меня в сторону и чуть не упала на скользкой мостовой.

Я продолжал бежать, не обращая внимания ни на что. Вдруг шагах в двухстах от себя я увидел сквозь дым и облако пыли ряд солдат, которые, повернувшись ко мне спинами, медленно отступали перед наседавшей на них густой толпой. На моих глазах их ряды поредели и стали рассеиваться. С победным криком толпа хлынула на то место, где только что были солдаты.

Сообразив, что я не в состоянии пробиться сквозь толпу, я бросился в узкий проход, почти скрытый от глаз широкими низкими крышами, меж которыми виднелся лишь маленький кусочек бледного неба.

Из этого прохода я попал в переулок, переполненный прислушивающимися к шуму женщинами с испуганными лицами. Я кое–как протолкался меж ними и, отойдя настолько, что, по моему расчету, мог уже выйти сзади толпы, двинулся по переулку, ведущему к дому, где жил отец Бенедикт. К счастью, толпа валила по главным улицам, а переулки были сравнительно безлюдны, и я безо всяких приключений добрался до самой площади у ворот.

Нападение на солдат началось, очевидно, здесь, ибо на мостовой валялся сломанный на две части мушкет. Когда я проходил по улице, изо всех окон смотрели бледные лица, провожавшие меня недоброжелательным молчанием. Не видно было ни одного мужчины, и я беспрепятственно дошел до подъезда отца Бенедикта и проник в вестибюль.

На улице было еще довольно светло, но здесь уже царил мрак. Не успел я сделать и двух шагов, как вдруг споткнулся обо что–то, лежавшее на моей дороге, и упал. Я с трудом поднялся по лестнице, постанывая от боли. Но стон замер у меня на губах, когда, оглянувшись назад, я увидел в полоске света, пробивавшегося через входную дверь, обо что я споткнулся: то был труп мужчины, видимо, монаха, одетый в белое с черным одеяние своего ордена.

Не без труда мне удалось подавить чувство ужаса. Успокоившись, я сообразил, как попал сюда этот труп. Монах был, очевидно, убит на улице в самом начале беспорядков. Может быть, он одним из первых напал на солдат. Потом тело его отнесли сюда, пока его приверженцы расправлялись за него с солдатами.

Я спустился вниз и, наклонившись над монахом, поправил ему клобук, который я сбил с него во время своего падения. Предаваться размышлениям было некогда, и я опять взбежал наверх. Комната отца Бенедикта была пуста.

Не зная, что мне делать дальше, я постоял в полутьме немного, потом безо всякой цели вошел в комнату и выглянул из окна во двор, окруженный скучными, однообразными стенами. В них было всего одно окно, несколько сбоку от меня, но как раз на одном со мной уровне. Пока я тупо созерцал стены, в этом окне вдруг появился яркий свет. В комнате, очевидно, зажгли лампу, и на этом светлом фоне ясно обрисовался женский профиль.

Я едва не вскрикнул: то была Дениза!

Она подошла к окну, задернула штору, и видение исчезло.

С минуту я стоял неподвижно. Сердце у меня билось, словно хотело выскочить из груди, а мысль работала с необыкновенной быстротой.

Она была рядом, тут же, в противоположном доме! Это казалось невозможным, невероятным! Я сообразил, что фасад этого дома выходит на улицу недалеко от виденных мною старинных ворот. А ведь кто–то и сказал мне, что Фроман живет у Австрийских ворот!

Очевидно, это так и было. Ясно, что Дениза находится в его власти и живет в смежном с ним доме. Жадно всматриваясь в здание, я пытался определить его фасад и мысленно провести прямую линию, соответствующую лестнице. Потом я продолжил ее еще, и она уперлась в паперть, на которой стояла статуя… В ту самую паперть, на которой я недавно заметил двух мужчин!

В городе продолжалась схватка. Доносились глухие звуки отдаленных залпов, гул колоколов, иногда волны криков. В вечернем воздухе слышались стоны и проклятия. Стараясь не обращать ни на что внимания, я, не отрывая глаз, смотрел на паперть внизу.

Вдруг мне пришла в голову одна мысль. Я вновь провел воображаемую линию и запомнил местоположение окна, в котором мелькнул профиль Денизы. Обдумав все хорошенько, я вышел из комнаты и спустился вниз.

Огня со мной не было, и спускаться приходилось осторожно, держась одной рукой за грязную стенку. Я знал теперь, где лежит труп монаха, и перешагнул через него. Растворив затем дверь, я огляделся.

Пока я занимался своими наблюдениями, через двор торопливо прошли два человека. Не доходя до ворот, они нырнули в проход направо и скрылись. Под самой крышей огромного мрачного дома, высившегося передо мной, замелькал слабый красноватый огонек.

Я услышал голоса, которые, как мне показалось, неслись с башни над воротами. Мне показалось даже, что на фоне вечернего неба мелькнула какая–то фигура. Впрочем, кругом было спокойно, и я опять вошел в подъезд.

Нет надобности рассказывать о том, что я делал в темноте под лестницей. Мне самому противно теперь вспоминать об этом.

Через две минуты я был уже в монашеском одеянии. Потом я тоже свернул в боковой проход, упомянутый выше, и очутился во дворе. Передо мной была паперть. Обломком мушкета, который я подобрал походя, я дважды стукнул по мостовой.

Не успел я подумать о том, что будет дальше, как дверь открылась, и я должен был войти. Словно по волшебству, створки ее моментально и бесшумно закрылись за мной.

Я очутился в длинном пустом коридоре безо всякой мебели. Вероятно, здесь прежде был монастырь. На стене висела зажженная лампа, а против меня на каменной скамейке сидели, мирно беседуя, два каких–то человека. Трое или четверо других прохаживались по коридору. При моем появлении все сразу смолкли и посмотрели на меня с любопытством.

— Откуда ты, брат? — спросил один из них, приближаясь ко мне.

— Из «Таверны Св. Девы», — наобум отвечал я.

Свет бил мне прямо в глаза, и, чтобы защититься от него, я поднял руку к глазам и надвинул на лоб капюшон.

— К начальнику?

— Да.

— В таком случае иди скорее. Он на крыше. Все идет хорошо? — продолжал он, с улыбкой поглядывая на мое оружие.

— Идет, как следует, — отвечал я, стараясь опустить голову как можно ниже и скрыть свое лицо под капюшоном.

— Я слышал, что начали уже жечь?

— Да.

Он взял маленький фонарь и, открыв дверь в боковой коридор, повел меня к узкой винтовой лестнице, сделанной в толще стены.

По дороге нам пришлось пройти мимо какой–то открытой двери, и я отметил ее на всякий случай. Дверь эта вела в комнаты первого этажа. Поднявшись по лестнице ступеней на пятнадцать, мы встретили другую дверь, на этот раз запертую. Через еще шагов пятнадцать я увидал третью дверь, которая приковала к себе все мое внимание. Я с отчаянием осматривался кругом, придумывая, как бы ускользнуть от моего провожатого и проникнуть за нее. Но мой спутник продолжал продвигаться вперед, и передо мной опять была гладкая стена.

Пройдя с полдюжины ступеней, я остановился.

— Что с тобой? — спросил он, оглядываясь на меня.

— Я уронил записку, — сказал я и принялся шарить по ступеням.

— К начальнику?

— Да.

— Возьми фонарь, — нетерпеливо сказал он. — Только поскорее. Хорошую новость надо передавать быстро. Послушай, что ты там делаешь?

Я погасил лампу и бросил ее на лестницу. Мы очутились в полной темноте. Прежде, чем мой спутник оправился от изумления, наверху, над нами послышались голоса и шаги по крыше. На меня пахнуло свежим воздухом.

— Спускайся вниз! — кричал мне мой провожатый, — и дай мне пройти. Что за неуклюжий человек! Жди теперь, когда я принесу другой фонарь.

Он прошмыгнул мимо, оставив меня там, где я хотел. Не успел он спуститься и на десять ступеней, как я был уже у двери и схватился за ручку. К величайшей моей радости дверь (очевидно, она была заперта некрепко) уступила моему напору. Пройдя в нее, я поспешил запереть ее за собой и пошел вправо, придерживаясь в темноте руками за стену, вдоль которой я шел внизу. Я знал, что это наружная стена, и в ней было освещенное окно.

В минуту, когда приходилось ставить на карту все, я старался быть как можно спокойнее. Я отсчитал десять шагов и, по моим расчетам, должен был выйти к окну. Но еще десять шагов, и мой путь был прегражден новой дверью. За нею, должно быть, и была комната — последняя в этом направлении. Прислушиваясь к каждому звуку и опасаясь погони, я нащупал ручку и попробовал ее повернуть.

Судьба благоприятствовала мне и на этот раз; но, открыв дверь, я очутился, вопреки ожиданиям, опять в кромешной мгле.

Причину этого я понял очень быстро, стукнувшись лбом о вторую дверь. За нею раздался женский голос.

— Кто здесь? — отчетливо спросил кто–то.

Я не отвечал, продолжая в темноте разыскивать дверную ручку. Нащупав ее наконец, я быстро отворил дверь.

Свет, ударивший мне прямо в глаза после мрака, на несколько секунд совершенно ослепил меня. Но все–таки я заметил двух девушек, стоявших передо мной, несколько в стороне.

Та из них, что стояла впереди, была Дениза!

С радостным криком я бросился было к ней; но она быстро отскочила назад. На лице ее был написан ужас.

— Что вам здесь надо? — спрашивала она, отступая передо мной. — Вы, вероятно, ошиблись.

Я вспомнил о своем маскараде и об обломке мушкета и поспешил поднять капюшон, и в ту же минуту раздался радостный крик Денизы.

Мы не виделись с тех пор, как сидели друг напротив друга в экипаже. Не говоря ни слова, она бросилась в мои объятия и, спрятав на моей груди свою головку, залилась слезами!

— Мне сказали, что вас больше нет в живых, — говорила она среди рыданий.

Теперь я понял все. Крепко сжимая ее в объятиях, я что–то говорил ей, совершенно позабыв и об опасности нашего положения, и о другой, находившейся здесь же, девушке. Я чувствовал, что теперь нас может разлучить только смерть, одна только смерть! Увы! Она была не так далеко от нас, чтобы забывать о ней…

Через минуту Дениза освободилась от моих объятий и оттолкнула меня. Ее лицо поочередно то бледнело, то краснело, а глаза горели, кажется, ярче самой лампы.

— Как вы попали сюда? — заговорила она. — Да еще в таком одеянии?

— Я хотел видеть вас, — ответил я и хотел опять обнять ее.

— Нет, нет, не надо! Вы знаете, что вас убьют, если найдут здесь? Умоляю вас, бегите, пока еще есть время.

— Разве я могу оставить вас?

— Да, вы должны оставить меня, — с отчаянием воскликнула она. — Умоляю вас, бегите!

— И оставить вас Фроману? — воскликнул я в свою очередь.

Она взглянула на меня с явным испугом.

— Вы знаете?

— Я знаю все.

— Так знайте же, — заговорила она, подняв гордо голову и глядя смело мне прямо в глаза, — знайте же, что ни в каком случае я не выйду замуж ни за него, ни за кого–либо другого, кроме вас.

Я готов был упасть на колени перед нею, но она быстро отошла назад и опять принялась умолять меня спастись бегством.

— В этом доме вы в опасности, здесь вам грозит смерть, — возбужденно говорила она. — Моя мать не знает жалости, мой брат тоже здесь. Дом полон его приверженцев. Вы и так едва спаслись от него. Если же он застанет вас здесь, то убьет вас.

— Не очень–то я боюсь его, — запальчиво отвечал я, видя, какой страх отразился в ее глазах. — Если он так опасен для меня, то насколько же он опасен для вас?! Что будет с вами? Неужели я могу оставить вас на произвол судьбы?

Она посмотрела на меня как–то странно, с неожиданной серьезностью. Ответ ее был таков, что я никогда его не забуду.

— Разве я боялась на крыше горящего дома с Сент–Алэ? И вы не бойтесь за меня. Здесь та же крыша и я стою на ней. И моему мужу не придется краснеть за меня.

— Но там я был с вами, — быстро возразил я, сам не знаю для чего.

— Да, это правда, — улыбнулась она. Ее лицо опять вспыхнуло, а в глазах засветилась нескрываемая нежность. В одну секунду она была уже в моих объятиях.

Но это и длилось всего одну секунду: почти в гневе вырвалась она из моих рук.

— Идите, идите, — закричала она. — Если вы любите меня, идите!

— Дайте мне слово, что вы махнете мне платком в окно, если вам понадобится моя помощь.

— В окно?

— Я могу его видеть из комнаты отца Бенедикта.

Лицо ее озарилось радостью.

— Хорошо, — промолвила она. — Слава Богу, что вы так близко от меня. Я обещаю поступить именно так. Со мной здесь Франциска. Она предана мне. Пока она со мной…

Вдруг она остановилась и побледнела, как полотно. Мы молча посмотрели друг на друга: я, очевидно, задержался здесь слишком долго, ибо в коридоре слышен был шум шагов, гул голосов и хлопанье отворявшихся дверей. Мне показалось, что мы все перестали дышать. Первой в себя пришла служанка. Подбежав к двери она бесшумно. заперла ее.

— Напрасно! — хриплым шепотом заметила Дениза, которая, чтобы не упасть, оперлась о стол. — Они приведут сюда мою мать и убьют вас.

— Нет ли здесь другой двери? — спросил я, быстро оглядывая комнату и впервые чувствуя в полном объеме опасность, которой я подвергался.

Дениза отрицательно покачала головой.

— А это что? — спросил я, указывая в дальний конец комнаты, где а алькове стояла кровать.

— Это стенной шкаф, — отвечала Франциска. — Впрочем… Может быть, они не станут искать. Скорее в шкаф, и я запру вас!

В подобном положении мужчина действует инстинктивно. Я слышал, как повернулась дверная ручка, и кто–то решительно постучался. Но я еще колебался. Через секунду стук повторился, и знакомый мне голос нетерпеливо закричал:

— Открой сейчас же, Франциска!

Я бросился к шкафу.

Франциска под впечатлением приказания, с одной стороны, и страха — с другой, стояла в нерешительности между мною и дверью. В конце концов она направилась к двери, так что я сам должен был притворить за собой шкаф.

Внезапно мне пришло в голову, что, прячась здесь, я навлекаю позор на бедную Денизу. Если б меня нашли здесь, среди платьев и тряпок ее горничной, я повредил бы Денизе гораздо больше, чем если бы я остался посередине комнаты и встретился лицом к лицу с моими врагами.

От этой мысли кровь бросилась мне в голову. Я распахнул створки и вышел из шкафа, и как раз вовремя.

Входная дверь открылась настежь, и в комнату вбежал маркиз де Сент–Алэ. За ним виднелось еще человека четыре–пять.

Первым, кого он увидел перед собою, был я.

Сент–Алэ горящими от злобы глазами уставился прямо на меня.

Х. NOBLESSE OBLIGE[51]

Первым заговорил, однако, не он. Один из сопровождавших его людей выступил вперед и закричал:

— Это он самый и есть! Вот у него и ствол в руках!

— Схватить его! — коротко распорядился Сент–Алэ. — И убрать отсюда. Кто бы вы ни были, — свирепо обратился он ко мне, — но раз вы взялись шпионить, вы должны знать, что вас ожидает. Взять его!

Двое из его спутников бросились ко мне и схватили меня за руки. Пораженный появлением маркиза и сказанными им словами, я не оказал никакого сопротивления.

Однако в подобных случаях мозг работает очень быстро, и я моментально овладел собой.

— Что за вздор, господин маркиз! — сказал я. — Вам прекрасно известно, что я не шпион. Вы, без сомнения, знаете и то, зачем я здесь. Что касается этого…

— Я ничего не знаю, и мне ничего не известно, — сухо отвечал он.

— Но…

— Я ничего не знаю, и мне ничего не известно, — насмешливо повторил он. — Мне ясно только то, что мы нашли вас здесь в одежде монаха, которым вы никогда не были. Для вас было бы безопаснее попробовать пересечь вплавь Рону, чем входить вечером в этот дом. А теперь уведите его. Мы разберем это дело внизу.

Это было уж слишком. Я вырвался из рук державших меня людей и отскочил назад.

— Вы лжете! — воскликнул я. — Вы знаете, кто я, и знаете, зачем я здесь.

— Я не знаю вас, — упрямо твердил Сент–Алэ. — Не знаю и того, зачем вы здесь. Правда, когда–то я знал одного человека, похожего на вас. Но то был дворянин и предпочел бы скорее умереть, чем спасать себя ложью. Уведите его отсюда. Он до смерти перепугал мою сестру. Вероятно, дверь была открыта, вот он и проскочил сюда, воображая, что теперь спасен.

Я понял, что это значит. В своей злобе он, очевидно, готов был принести меня в жертву, лишь бы не повредить репутации своей сестры. Я видел теперь даже большее. Я понимал, что он с жестокой радостью наслаждался двусмысленным положением, в которое он меня поставил.

В моих ушах еще раздавался шум уличной битвы. Я знал теперь, что от людей, которые в этой борьбе поставили на карту все, нельзя ждать ни добросовестности, ни пощады. Я знал, что эти люди почти обезумели от лишений и унижений, которые им пришлось испытать. И я стоял, теряясь в догадках, как мне поступить. Надо было рискнуть, попробовать освободиться, но я все еще колебался. Я даже позволил отвести себя почти до двери, как вдруг задача нашла свое решение.

Дениза, стоявшая все это время в полуобморочном состоянии у стены, вдруг бросилась вперед, схватила брата за руки и громко закричала:

— Вы не сделаете этого! Сжальтесь! Сжальтесь!

— Мадемуазель, — отрезал Сент–Алэ, в глазах которого засветился опять злой огонек. — Вы слишком испуганы и не владеете собой. Эта сцена слишком потрясла вас. Помогите вашей госпоже, — строго обратился он к служанке. — Этот человек шпион и не заслуживает жалости.

— Он не шпион, — кричала Дениза, не выпуская его рук. — Он не шпион, и вы знаете это!

— Прочь! Молчите! — яростно крикнул этот злобный человек.

Но он не рассчитал силы ее сопротивления.

— Не хочу молчать! — крикнула Дениза.

К моему удивлению, она отпустила руку брата, откинула назад спадавшие ей на лоб волосы и, выступив вперед, громко повторила:

— Я не хочу молчать! Это не шпион, и вы это знаете. Вы знаете, что это мой жених. Да, это мой жених, — сказала она с гордым жестом, — и он явился сюда, чтобы видеть меня. Поняли?

В комнате водворилась мертвая тишина.

— Вы с ума сошли! — заскрежетал зубами маркиз.

— Нет, я не сошла с ума, — твердо отвечала она, не сводя с брата пылающего взора.

— Не чувствуя стыда, вы, должно быть, не чувствуете и страха! — загремел он страшным голосом.

— Нет, нет! Для любви нет страха. А я люблю его!

Не могу выразить, что я почувствовал, услышав эти слова. Будучи сам беспомощен, я пришел в бешенство, увидев, как маркиз грубо схватил бедную девушку за руки и отбросил ее на другой конец комнаты.

Это послужило сигналом к невероятной сцене: я рванулся ей на помощь. В то же мгновение на меня кинулись три человека я оттеснили меня к двери. Сент–Алэ, вне себя от ярости, кричал, чтобы они убрали меня отсюда, а я осыпал его бранью и называл трусом, стараясь как–нибудь добраться до него. На минуту я было справился со всеми тремя, но их было все–таки трое против одного. Среди общего шума, к которому присоединились еще и вопли горничной, им удалось вытолкнуть меня за дверь и закрыть ее за собой.

Я задыхался от бешенства. Но когда дверь захлопнулась за вами, мы все как–то вдруг успокоились. Люди держали меня за руки уже не так крепко и смотрели довольно мирно. Я прислонился к стене и тоже разглядывал их. Один из них сказал:

— Довольно, сударь. Стойте смирно, и мы не причиним вам вреда. Иначе…

— Трусливая собака, — подавляя рыдания, промолвил я.

— Тише, тише…

Теперь их было пятеро (двое все это время оставались в коридоре). Здесь было темно, но у них с собой был фонарь. Минуты две–три прошло в молчании. Потом дверь приоткрылась, и, видимо, их начальник подошел к ней и, получив распоряжение, вернулся к нам обратно.

— Вперед! — сказал он. — В № 6. Петинио, принеси ключ.

Петинио быстро исчез куда–то, а мы тихонько пошли по коридору. Тяжелые шаги конвойных, шедших позади меня, гулко раздавались в тишине, и их эхо бежало впереди нас. При свете фонаря с одной стороны видна была каменная бело–желтая стена, в которой шли двери, как у тюремных камер. Возле одной из них мы остановились. Я думал, что меня посадят здесь. Стало быть, Дениза будет недалеко от меня. Но когда дверь открыли, то оказалось, что за ней была небольшая лестница, ведшая в нижний коридор, подобный пройденному нами.

Пройдя половину этого коридора, мы остановились у раскрытого окна, в которое свежий ночной ветер врывался с такою силою, что человек, несший фонарь, должен был прикрыть его полой. Вместе с ветром доносился сюда и шум ночного взбудораженного города. Хриплые голоса и веселые крики, монотонный звон колоколов, иногда пистолетные выстрелы — все это свидетельствовало о том, что делалось внизу» под темным покровом ночи, повергшей в хаос дома и улицы.

Вдруг в одном месте темнота как бы дала трещину, и сквозь нее хлынул поток красноватого света, заигравший сразу на крышах. Вспыхнул, очевидно, большой пожар где–то в самом сердце города, и само небо как бы приняло участие в тех ужасах, что творились внизу, на земле.

Сопровождавшие меня люди бросились к окну и, превратившись все в слух и зрение, высунулись наружу.

А человек, который вес на себе ответственность за все это и ставил на карту самую крупную ставку, беспокойными шагами мерил взад и вперед крышу!

По отрывочным фразам схвативших меня людей, я догадался, что Фроману удалось захватить Арен и занять его своим гарнизоном, и что перед нами горела одна из протестантских церквей. Можно было понять еще, что застигнутые врасплох «патриоты» кое–где еще оказывали легкое сопротивление, и что, если «красные» смогут продержаться еще двадцать четыре часа, то подоспеют войска из Моннелье и упрочат создавшееся положение.

— Славно! — сказал один из смотревших в окно. — Если б мы не перерезали им сегодня глотки, завтра они сделали бы это с нами.

— Однако мы не выбили и половины роты, — промолвил другой.

— Деревни подойдут только завтра утром, — вставил свое слово третий. — Теперь будут звонить во все колокола отсюда и до Роны.

— А что, если севеннолы придут первыми? — спросил кто–то.

Никто не ответил на этот вопрос. Все жадно продолжали всматриваться во тьму, пока раздавшиеся поблизости шаги не заставили их обернуться.

— А вот и ключ, — сказал их предводитель. — Ну–с, сударь…

В это мгновение в коридоре появилось новое лицо — высокий человек в плаще и шляпе. В сопровождении трех, видимо, охранников, он быстро шел к нам.

— Бюзо здесь? — спросил он, подойдя ближе.

Человек, только что говоривший со мной, вытянулся перед ним в струну:

— Так точно, сударь.

— Возьмите с полдюжины людей, самых сильных, какие найдутся у вас внизу, — продолжал вновь прибывший, — и я узнал в нем Фромана, — возьмите еще столько же из часовни Св. Девы и забаррикадируйте улицу, что идет мимо казарм к арсеналу. Там вы найдете много помощников. Кроме того: занять несколько домов, которые командуют над улицей. И… Что это такое? — прервал он самого себя, когда его глаза остановились на мне. — Как попал сюда этот человек? И в таком одеянии?

— Господин маркиз арестовал его наверху.

— Маркиз?

— Да, сударь, и велел запереть его пока в камеру № 6. Это шпион.

— А!

Мы в упор смотрели друг на друга. Фроман присвистнул. От колеблющегося света фонарей, а может быть от сильных волнений, жесткие линии его массивного лица стали еще жестче, а тени около глаз и рта еще заметнее.

Вдруг он улыбнулся, словно заметил что–то комическое в создавшемся положении.

— Вот мы и опять встретились с вами, господин виконт, — начал он. — Я припоминаю, что захватил кое–что, вам принадлежащее. Вы, вероятно, за этим сюда и явились?

— Да, за этим, — насмешливо отвечал я, платя ему той же монетою. Я видел, что он понимал меня.

— А маркиз застал вас наверху?

— Да.

— Ага!

Он, казалось, погрузился в размышления. Потом, повернувшись к людям, сказал:

— Хорошо, Бюзо, вы можете идти. Я принимаю ответственность за этого человека на себя. А вы, — обратился он к пришедшим с ним, — вы ждите меня внизу. Скажите Фландрэну — это мой решительный приказ, что бы ни случилось, — мэр не должен сдавать города войскам. Скажите ему при этом, что хотите. Ну, хоть, что я повешу его за это на самой высокой башне города. Поняли?

— Слушаемся.

— А теперь идите. Я скоро буду у вас.

Они ушли, оставив фонарь на полу. Фроман и я остались с глазу на глаз. Я стоял в ожидании, но он не смотрел на меня. Вместо этого он, оборотившись к открытому окну, смотрел в темноту ночи.

Некоторое время царила полная тишина. Может быть, приказание, им только что отданное, отвлекло его мысли в другую сторону, а может быть, он просто еще не знал, как ему поступить со мной, — этого я не могу сказать и сейчас. Но я слышал, как он несколько раз тяжело вздохнул.

— Только три роты и взбунтовались, — вдруг промолвил он.

Не знаю, что подтолкнуло меня, но тем же тоном я спросил:

— А сколько их всех?

— Тринадцать. Мы в меньшинстве. Зато мы выступили первымя. Все шансы на нашей стороне, и мы одержим верх. А если завтра явятся еще из деревень…

— Севеннолы не явятся.

— Да, не явятся. Если офицерам удастся удержать полк в казармах, и мэр не выкинет белого флага, а кальвинистам не удастся захватить арсенал, то, я уверен, победа будет на нашей стороне. Мы более, чем когда–либо, нуждаемся теперь в человеке.

Тут он повернулся ко мне и посмотрел на меня с какой–то мрачной гордостью.

— Знаете ли вы, за что мы сражаемся здесь? За Францию! За Францию! — энергично заговорил он, не скрывая охватившего его волнения. — Я успел собрать всего несколько сотен головорезов и всякого отребья, пока ваше милое дворянство лежало на боку и посматривало, что выйдет из всего этого! Рискую я, а ставку, в случае выигрыша, получат они. Они в полной безопасности, а я, случись неудача, буду повешен. Одного этого достаточно, чтобы сделать человека патриотом и заставить его кричать: «Да здравствует нация!».

Не дожидаясь моего ответа, он порывисто схватил фонарь и сделал мне знак следовать за ним дальше по коридору. Он не спросил меня, как я попал в этот дом, и не сказал ни слова ни по поводу моего положения, ни насчет Денизы. Не зная его намерений, я у самой двери остановился и слегка дотронулся до его плеча.

— Извините, — сказал я, стараясь сохранить достойный вид, — я хотел бы знать, как вы поступите со мной. Незачем уверять вас, что я проник в этот дом не для того, чтобы заниматься шпионством…

— Вы можете не говорить мне ничего, — отвечал он, резко перебивая меня. — А что я хочу делать с вами — это я могу объяснить вам в двух словах. Я хочу задержать вас здесь, но лишь для того, чтобы в случае плохого исхода, а это выяснится не позднее, чем через неделю, вы могли оказать помощь мадемуазель де Сент–Алэ и отвезти ее в безопасное место. Для этого бумага о вашей командировке будет возвращена вам. Она у меня цела. Если же, наоборот, мы одержим верх и устроим такой пожар, который разогреет всех этих педантов, то тогда мы еще поговорим с вами и поговорим, как подобает дворянам.

При последних словах он повернулся, как бы ожидая ответа от меня, и открыл дверь, ведущую на маленькую лестницу, уже знакомую мне. Я стоял, пораженный его словами в самое сердце. Подняв фонарь, он устремил на меня острый взгляд.

— Господин Фроман, — пробормотал я, не в состоянии продолжать далее.

— Нет надобности в словах, — величаво сказал он.

— Вы уверены, что вам все известно?

— Я уверен, что она любит вас и не любит меня, — отвечал он с заметным раздражением. — Кроме этого, я знаю еще только одно.

— Именно?

— Что через сорок восемь часов все улицы Нима будут залиты кровью, и Фроман–буржуа будет Фроман–барон, или его совсем не будет. В первом случае мы еще потолкуем с вами, в последнем — не стоит и толковать, — опять добавил он, пожимая плечами.

С этими словами он обернулся опять к лестнице. Я последовал за ним, и мы поднялись в верхний коридор. Отсюда по лестнице, на которой я ускользнул от своего первого провожатого, мы поднялись на крышу, а с крыши, по деревянной приставной лесенке, на плоскую кровлю башни.

Перед нами лежал во тьме и хаосе Ним. Его скорее можно было чувствовать, чем видеть. Лишь темные массивы центральных городских кварталов резко разделялись светлыми полосами улиц, расходившихся от горящей церкви. В трех местах сияли в небе огни, подобные маячным: один на горном гребне, другой на колокольне далекой церкви, третий на башне за чертой города. Но в целом все было спокойно: беспорядки замерли на время.

С моря дул соленый ветер.

На башне находилось человек двенадцать, закутанных в плащи. Одни были неподвижны и молча смотрели вниз, другие расхаживали взад и вперед, обмениваясь между собой несколькими словами, когда в городе начинался какой–нибудь шум или раздавались крики. В темноте невозможно было разглядеть их лиц.

Фроман, получив два или три донесения, отошел к самому дальнему концу кровли и тоже, то смотрел вниз, то, наклонив голову и заложив руки за спину, принимался в одиночестве кружить на одном месте. Но ему, очевидно, хотелось более сохранить свое достоинство, чем остаться одному. Сообразно его желанию, все оставили его в покое. Я сделал то же самое я уселся на том краю, откуда был видел затихавший уже пожар.

Из разговоров я узнал, что Луи де Сент–Алэ командует мятежниками в Арене, а его брат дожидается только того, чтобы обеспечить успех, тогда отправиться в Соммьер, где полковой командир обещал помощь кавалерийского полка в случае, если Фроман одержит в Ниме верх; боясь скомпрометировать короля и напуганные участью Фавра, который несколько месяцев назад поднял было восстание, но был покинут своей партией и повешен, эмигранты трусили. Окружавшие меня люди, видимо, негодовали против них, но старались не дать этого заметить.

Не могу сказать, что думали другие. Что касается меня, то я не думал ни о партиях, боровшихся там, внизу, ни о завтрашнем дне, ни даже о Денизе. Все мои мысли были поглощены Фроманом.

Если он хотел произвести на меня впечатление, то он достиг своей цели. Сидя здесь во мраке, я чувствовал на себе его сильное влияние и дрожал, как дрожит азартный игрок, видя, как другой делает слишком крупную ставку. Я стал в то головокружительное положение, в котором он находился и, вглядываясь в темное будущее, дрожал за себя и за него. Мои глаза невольно искали его высокую фигуру, и я невольно относился к нему с уважением, как к человеку, спокойно стоящему на краю пропасти, где его ждет смерть.

Около полуночи все стали спускаться вниз. Я не ел ничего в течение двенадцати часов, и, несмотря на неопределенность, в которой я находился, голод заставил меня спуститься вместе с другими. Следуя за ними, я вскоре оказался на пороге большой комнаты, ярко освещенной несколькими лампами. Тут стояли столы с приборами человек на шестьдесят. Сквозь толпу мужчин я заметил на противоположном конце комнаты группу женщин в колыхании вееров и сиянии бриллиантов. Трудно представить себе больший контраст, чем темная, обвеваемая ветрами крыша башни и красивое, веселое зрелище, так неожиданно развернувшееся передо мной.

Но размышлять об этом было некогда. Давка, возникшая у входа, мало–помалу исчезла, все с шумом занимали свои места, и вдруг я очутился прямо перед Денизой, которая, опустив глаза, со страдальческим выражением лица сидела рядом со своей матерью. Около них была де Катино и еще несколько каких–то дам.

Я ли поднял на нее глаза, или она сама случайно взглянула в мою сторону, но наши взгляды встретились. С криком ужаса, который я скорее почувствовал, чем услышал, она вскочила из–за стола. Маркиза вскинула на меня глаза и также не могла удержаться от крика. В мгновение ока разговоры прекратились, все повернулись ко мне, и я стал центром общего внимания.

Как раз в эту минуту вошел опоздавший маркиз де Сент–Алэ. Он, разумеется, сразу заметил меня; по крайней мере, я слышал, как он испустил ругательство. Мне, впрочем, было не до него — я был занят Денизой, и обратил на него внимание только тогда, когда он положил руку мне на плечо.

— Это уж слишком! — вскричал он, задыхаясь от злобы, смешанной с удавлением.

Я молчал: положение было так сложно, что я не мог дать себе ясного отчета.

— Каким образом вы здесь оказались? — раздраженно продолжал он голосом, привлекшим к нам еще большее внимание.

Маркиз даже побледнел от злости: еще бы! он оставил меня арестантом, а встречает меня гостем.

— Сам не знаю, — отвечал я. — Но…

— Это я устроил, — произнес кто–то сзади меня. — Если вам угодно знать, виконт де Со здесь по моему приглашению.

Говоривший был Фроман.

— В таком случае мне здесь не место! — запальчиво закричал маркиз.

— Как вам угодно, — спокойно отвечал Фроман.

— Я не желаю этого терпеть, — закричал маркиз на всю комнату, — не желаю, слышите!

— Прекрасно, — отвечал Фроман, не теряя своей серьезности. — Но мне кажется, что вы забыли…

— Нет, это вы забыли, — яростно закричал опять Сент–Алэ. — Или, может быть, вы не понимаете, не знаете, что этот господин…

— Я ничего не забыл, — возразил Фроман, нахмурившись. — Мы, однако, заставляем ждать моих гостей. Командование принадлежит мне, маркиз, и это мое дело составлять диспозиции. Я уже сделал их и прошу вас не нарушать их. Я, как и все присутствующие, знаю, что вы не оставите меня без помощи. Но я полагаю, что вы не станете создавать мне и лишних препятствий. Пожалуйте за мной, маркиз. Этот господин не откажется присесть вот здесь, а мы с вами сядем за стол маркизы.

Лицо маркиза де Сент–Алэ стало мрачнее ночи, но Фроман был не тот человек, с которым можно было спорить, а тон его был вежлив, но решителен. Никогда и никому, кажется, не уступавший маркиз молча последовал за ним на противоположный край стола.

Оставшись один, я сел на предложенное место. Все глядели на меня с величайшим любопытством. Но для меня любопытнее всего был сам этот ночной раут, в то время, как в городе на улицах валялись убитые, и казалось, что самый ночной воздух замер, прислушиваясь к тому, что происходит.

XI. КРИЗИС

Когда седой рассвет, столь ожидаемый многими, медленно наползал на бодрствовавший город, на крыше Фроманова дома можно было различить несколько бледных лиц. Эти часы, когда все предметы как бы теряют свой цвет и представляются взору черными, требуют от человека высшего напряжения мужества. Глаза, всего час–два тому назад сверкавшие огнем воодушевления, когда мы сидели за столом и долго пили за здоровье короля, за церковь, за красную кокарду, за графа Д'Артуа, теперь сделались задумчивыми; люда, лица которых недавно горели, теперь дрожали всем телом, всматриваясь в ночную мглу, и лишь плотнее закутывались в плащи. Я уверен, что если бы здесь был какой–нибудь равнодушный наблюдатель всех событий, его мысли были бы недалеки от моих.

Фроман проповедовал верность, но верность нужна была там, внизу, на улицах. Хотя и здесь было достаточно верных, готовых ринуться на смерть или безжалостно умерщвлять других, людей. В большинстве своем, люда, смотревшие сегодня вместе со мною с башни на Ним, вовсе не были искателями приключений или местными приверженцами Фромана; не были они и офицерами, которых заставили удалиться из полков или дворянами, вроде маркиза де Сент–Алэ. Бесспорно, все это были славные люди, хотя и разгоряченные вином. Однако, не только Фроман знал, что Фавр повешен, де Лоней убит, а мэр Флессель застрелен. Не только Фроман мог строить предположения о том, какое мщение совершит новое лицо — «Нация» — за причиненное ей оскорбление.

Вот почему, когда явился наконец долгожданный рассвет, уводя к морю туман, наполнявший долину Роны, а облака на западе стали как будто теплее, лица у всех были серьезны, и на всех лежал отпечаток мрачной сосредоточенности.

Впрочем, кроме Фромана. По каким бы то ни было причинам, его лицо было не только решительно, но и весело. Он прервал свое уединение, в котором он пребывал почти всю ночь, и подошел к парапету крыши, поглядывая на город. Он разговаривал со всеми, шутил, подтрунивая над малодушными и не допуская и мысли, что он может потерпеть неудачу. Враги его говорили, что такова уж его природа, и что все это он делает из тщеславия.

— Поворачивайтесь живее, господа, — весело говорил он, гордо подняв голову. — Пусть не говорят, что мы боимся высунуть нос, а, выставив вперед других, сами прячемся сзади, словно говоруны этого подлого собрания, которые, желая захватить своего короля, поставили в первые ряды женщин. Идемте, господа! Они привезли короля из Версаля в Париж. Мы будем сопровождать его обратно. И сегодня мы сделаем первый шаг в этом направлении.

Энтузиазм — самое заразительное из всех чувств. На слова Фромана присутствовавшие ответили громкими криками. Глаза, за минуту перед тем затуманенные, теперь опять горели огнем.

— Долой изменников! — кричал один.

— Долой трехцветную кокарду! — вопил другой.

Фроман поднял руку, требуя молчания.

— Напротив. Да здравствует тройная «кокарда»: да здравствует король, вера, закон!

Эти слова попали в цель.

— Да здравствует этот союз! — поддержали его голоса.

Крик был подхвачен на нижней крыше, затем в окнах и на улице. Словно ружейные залпы, он замер только тогда, когда докатился до самых окраин города.

Фроман снял шляпу.

— Благодарю вас, господа; — начал он. — Благодарю от имени его величества короля. Теперь наш клич слышал Атлантический океан, и он эхом отдастся в Ла–Манше. Рона исправит то, что наделала Сена! Взоры всей Франции обращены на Ним и на вас, господа. За свободу! За свободу молиться против тех, кто хочет отнять у нас Бога и осквернить его храмы! За свободу жизни, которую хотят задушить плуты и писаки! За свободу выступлений против тех, кто из короля Франции сделал арестанта! Нужно ли говорить вам еще?

— Нет, нет! — закричали все хором, взмахивая шляпами и шпагами.

— Хорошо, — твердо продолжал Фроман. — Я не буду более прибегать к словам. Но я хочу показать, что здесь, в Ниме еще чтят Бога и короля, и их слуги еще пользуются свободой. Идемте со мной, господа! Мы пройдем через весь город и посмотрим, осмелится ли кто–нибудь крикнуть «долой короля»!

Окружающие ответили таким ревом, что, казалось, дрогнула сама башня, и, столпившись у лестницы, принялись спускаться на нижнюю крышу, а оттуда, через дом — на улицу.

Сидя на парапете я наблюдал за их спуском. Я видел, как блестят на солнце их шпаги и пряжки на башмаках, как развевал ветер их ленты, и не без сочувствия провожал взглядом каждого исчезавшего в люке лестницы.

Уже больше половины покинуло крышу, когда кто–то дотронулся до моей руки: около меня стоял Фроман.

— Вы останетесь здесь, — заговорил он, наклоняясь ко мне. — Если случится несчастье, то мне не надо будет лишний раз поручать вам позаботиться о мадемуазель Денизе.

— Что бы ни случилось, я это сделаю.

— Благодарю вас, — сказал он, скривив губы, и на одно мгновение в его глазах блеснул нехороший огонек. — Не забывайте, что если удача будет на моей стороне, мы еще поговорим с вами!

— Дай Бог, чтобы удача была на вашей стороне! — невольно воскликнул я.

— А вы так уверены в своем оружии? — насмешливо спросил он.

Затем, переменив тон, он продолжал:

— Нет, дело, конечно, не в этом. Вы французский дворянин, и я спокойно поручаю вам мадемуазель де Сент–Алэ, именно как дворянину. Да хранит вас Бог!

— И вас также.

Я посмотрел ему вслед. Было около пяти часов. Солнце уже поднялось, и кровля башни, оставшаяся теперь только в моем владении, казалась таким мирным и спокойным уголком, что я не без удивления оглядывался вокруг себя. Я был так далек от бушующего внизу мира, откуда вдруг донесся гул голосов, очевидно, приветствовавших появление Фромана. За этим криком последовал другой, третий. Испуганные голуби стаей закружились над башней. Волна голосов стала мало–помалу удаляться в южную сторону города и вскоре замерла в отдалении.

Я остался один со своими невеселыми мыслями. Куда девалось тесное единение, союз, о котором столько недель грезила Добрая половина нации? Где братство, к которому взывал отец Бенедикт? Где слияние классов и сословий? Разве не исчезли права человека? А вместе с ними и тысячи других благодеяний, которые, вопреки человеческой природе, обещали философы и теоретики, стоило только принять их в систему? Где все это?

Набатный звон колоколов огласил окрестность, залитую веселым весенним солнцем; снизу, с улицы вновь неслись крики и шум восстания. По лентам дорог, идущих от города, там и сям быстро двигались небольшие группы людей, блистая на солнце оружием.

Прошло еще с полчаса. Я продолжал сидеть, погруженный в свои мысли. Внезапно в отдаленном пригороде на западе грянул пушечный выстрел, а за ним рассыпалась дробь отдельных выстрелов.

Голуби все еще продолжали кружить на фоне сияющих, быстро бегущих облаков. Громко чирикали воробьи. Нижняя крыша, на которой столпилось несколько слуг, была залита солнцем. Здесь было так тихо, так спокойно! А внизу, на улицах лилась кровь и царила смерть.

Было еще раннее утро. Я прислушивался ко всему почти безучастно, следуя лишь течению своих мыслей и сравнивая про себя зрелище самоистребления с блестящими обещаниями, которые делались всего несколько месяцев назад. Но постепенно волнение слуг, стоявших на нижней крыше, передалось и мне. Я стал прислушиваться более внимательно. Мне казалось, что момент решительного столкновения приближается, что крики становятся чаще и явственнее. Около казарм, недалеко от нас, показались клубы белого дыма, и дважды грянул залп, заставивший задрожать стекла домов. Потом на одной из улиц, которая шла как раз под нами и просматривалась из конца в конец, я увидел бегущих людей прямо в нашу сторону.

Я окликнул слуг и спросил, в чем тут дело.

— Нападение на арсенал, — отвечал один из них, козырьком прикладывая руку к глазам.

— Кто нападает?

В ответ он только пожал плечами и стал смотреть еще внимательнее. Я последовал его примеру, но пока не заметил ничего особенного. Вдруг до нас докатился громкий гул голосов, словно кто–то отворил запертую ранее дверь. Большая толпа народа с группой шедших посередине монахов с распятием показалась на ближайшем конце улицы. Бряцая оружием, она перелилась на другой конец и куда–то исчезла. Некоторое время еще слышны были ее крики, и можно было сообразить, что она направляется к арсеналу, где время от времени раздавался треск мушкетных выстрелов. Я догадался, что это было подкрепление, за которым присылал Фроман.

Взглянув случайно на нижнюю крышу, я заметил, что добрая половина слуг уже исчезла, а какие–то люди старались скрыться до безлюдной улице.

Кризис, очевидно, настал раньше, чем его ожидали.

Я вновь окликнул одного из оставшихся слуг и спросил его, где дамы.

— Не знаю, сударь, — быстро сказал он и отвернул от меня свое бледное, как у мертвеца, лицо.

— Они внизу?

Он так внимательно следил за тем, что делалось внизу, что вместо ответа только досадливо тряхнул головой. Мне не хотелось покидать своего места, и я приказал ему передать поклон маркизе де Сент–Алэ и попросить ее подняться сюда.

Но человек, видимо, был так перепуган, что мог думать только о самом себе и не трогался с места. Остальные тоже лишь кричали: «Сейчас, сударь, сейчас!».

Это, в конце концов, взбесило меня. Я сбежал по лестнице и накинулся на них.

— Канальи! — закричал я. — Где дамы?

Один испуганно обернулся на мой крик.

— Где дамы? — повторил я с нетерпением.

— Извините, мы не поняли вас, — отвечал за него ближайший сосед. — Они ушли в церковь молиться.

— В церковь?

— Так точно. К капуцинам.

— Так здесь их нет?

— Нет, их здесь нет, сударь, — отвечал слуга, блуждая глазами. — Но что это такое?!

И, привлеченный каким–то зрелищем, он отбежал от меня к парапету. Я последовал за ним и тоже посмотрел вниз. Отсюда вид не был столь обширен, как с башни, но главная улица, ведшая в южную часть города все же просматривалась.

Она полна была народа, двигавшегося в нашем направлении. Одни бегом, другие быстрым шагом, по несколько человек в ряд, и беспрестанно оглядывались.

Слуги догадались, что это значит. С криком: «Мы разбиты!» они в беспорядке посыпались вниз по лестнице.

Я оставался неподвижен. Но поток беглецов все возрастал и возрастал. Люди шли все быстрее и все чаще оглядывались. Шум схватки, крики, выстрелы приближались, и я сразу решил, что надо делать.

Лестница была свободна. Я быстро сбежал по ней и достиг двери верхнего этажа, через которую я попал сюда вчера. Я попробовал отворить ее, но она оказалась запертой. Оставшись в темноте коридора один–одинешенек, не зная, что происходит внизу, я рисовал себе страшные картины. С лихорадочной силой я сломал замок и бросился бежать вниз, пока не оказался в зале нижнего этажа, похожем на монастырскую трапезную.

Зал этот был переполнен вооруженными людьми с искаженными от страха и злобы лицами. Число их беспрестанно увеличивалось за счет бежавших с улицы. Опоздай я на минуту, хлынувший поток затопил бы все лестницы, и я не мог бы спуститься с крыши.

Я и так на, короткое время был совершенно притиснут к стене, не в силах сдвинуться с места. Около меня очутился в таком же положении один из слуг, и я схватил его за рукав.

— Где дамы? — прокричал я ему. — Вернулись ли они?

— Не знаю, — отвечал он, вращая глазами во все стороны.

— Неужели они все еще в церкви?

— Не знаю, — последовал все тот же раздраженный ответ.

Завидев человека, которого он, по–видимому, искал, слуга оттолкнул меня и быстро скрылся в толпе.

Дом походил на толкучку: в него постоянно входили и выходили, продираясь сквозь толпу, люди. Некоторые сами отдавали приказания, повелевая закрыть скорее двери, другие звали Фромана, крича, что все потеряно, третьи советовали взорвать порох.

Я не знал, что предпринять теперь и стоял в самом центре этого хаоса, увлекаемый толпой то в одну сторону, то в другую.

Где же дамы? Этот вопрос не выходил у меня из головы. Я обращался с ним по крайней мере к полудюжине лиц, но в ответ они только свирепо кричали, что не знают, и бросались от меня в сторону. Большинство было из простонародья, и мне ничего не удалось узнать ни о Фромане, ни о маркизе де Сент–Алэ, ни о других вожаках. Кажется, никогда мне не приходилось быть в столь мучительном положении. Дениза могла быть еще в церкви и, стало быть, неминуемо подвергалась опасности. Но она могла быть и на улице, где опасность была еще больше. Наконец, она могла быть и где–нибудь здесь, в соседней комнате или на крыше. Вся моя надежда была на возвращение Фромана. Прождав, однако, несколько минут, показавшихся мне вечностью, я потерял терпение и стал прокладывать себе путь через толпу к двери, ведущей в главную часть дома. Отворив ее, я увидел, что и здесь царит такой же беспорядок: одни, загораживая дорогу, выносили из погреба порох, другие, кажется, грабили дом. Надежды найти здесь тех, кого я искал, было мало, и, поискав бесполезно то тут, то там, я поднялся по лестнице на второй этаж, я направился в комнату Денизы.

Дверь была заперта. Я, как безумный, стал стучать в нее и кричать. Прислушавшись и не получив ответа, я повторил стук, но за дверью все было тихо, и я бросился к соседним дверям. Две ближайшие также были заперты, и за ними не было слышно ни звука. Третья и четвертая комнаты были открыты, но пусты.

Я осмотрел все их в какую–нибудь минуту–две. Все это время коридор, по которому я шел, был тих и безлюден, и в нем раздавалось лишь эхо моих шагов. Но снизу уже доносились крики и беготня сотен ног. Я был как в лихорадке. Маркиза могла быть теперь на крыше, и я кинулся к лестнице, но уже на полпути сообразил, что она, вероятно, загорожена.

Проклиная несчастную мысль покинуть залу только потому, что мои расспросы ни к чему не привели, я полетел вниз.

Я попал туда как раз в то время, когда туда через другую дверь вошел Фроман. С ним была небольшая кучка его приверженцев, из которых многие имели на себе зеленые ленты — цвет графа д'Артуа. Высокая фигура Фромана выделялась из толпы, и я заметил, что он ранен: по его щеке текла струйка крови. В глазах его светилось нечто, близкое к безумию. Но внешне он был спокоен и владел не только собой, но и всеми окружающими. Волнение подле него стало утихать. Люди, только что толкавшие друг друга и загораживавшие друг другу дорогу, моментально отхлынули на свое место. С улицы неслись бурные крики толпы, отступавшей под напором какой–то превосходящей ее силы, но с появлением Фромана вместо паники явилась решимость, вместо отчаяния — надежда.

Стоя на пороге с только что разряженным пистолетом, он отдавал короткие приказания, рассылая одного — туда, другого — сюда. Первым делом он велел забаррикадировать дверь. Толпа постепенно стала рассеиваться, и он заметил меня, пробирающегося к нему. Он сделал мне знак.

Если он играл роль, то я должен сказать, он играл ее с большим благородством. Даже в эту минуту, когда, казалось, все было потеряно, в его лице не было ни страха, ни зависти.

— Уходите отсюда скорее, — тихо сказал он, предупреждая движением руки тысячу вопросов, вертевшихся у меня на языке. — Уходите вон через ту дверь. Когда выйдете на крыльцо, Держитесь левой стороны, и там, у церкви св. Женевьевы, вы найдете лошадей. Здесь все кончено! — прибавил он, крепко пожимая мне руки и подталкивая меня к двери.

— А мадемуазель! — воскликнул я и объяснил, что ее нет Дома.

— Как?! — спросил он меня со внезапно потемневшим лицом. — Вы с ума сошли! Неужели вы уверены, что она действительно вышла из дома?

— Ее здесь нет, — повторил я. — Мне сказали, что она пошла вместе с маркизой в церковь и домой еще не возвращалась.

— Что за сумасшествие! — воскликнул он с проклятьями, но сразу же добавил дважды: — Помоги им, Боже!

Потом внимательно посмотрев на меня и заметив мой ужас, он сухо рассмеялся.

— А в конце концов, не все равно ли? — беззаботным тоном заговорил он. — Мы все там будем, а здесь — поведем себя молодцами. Я сделал все, что мог. Слышите?

От грохота залпов, казалось, содрогался весь дом. Фроман поднял руку, отдавая какое–то приказание. Узкие окна были сейчас же заложены плитами, вывернутыми из мостовой, на дверь же была в мгновение ока наложена целая гора их. Стало темно, зажгли огонь, отчего зала с гладко оштукатуренными стенами приняла какой–то странно мрачный вид.

— Боюсь, что Сент–Алэ отрезан в Арене, — холодно произнес Фроман. — У них не хватит людей для защиты стен. Проклятых севеннолов слишком много для нас. А что касается наших «друзей», то они поступили, как я и ожидал: предоставили мне умереть под ножом, как быку. Хорошо, мы умрем, но бодаясь.

Несмотря на мое преклонение перед этим человеком, во мне шевельнулось что–то вроде отвращения к нему.

— А Дениза? — спросил я, хватая его за руку. — Неужели вы оставите ее на погибель?

Он посмотрел на меня с кривой усмешкой.

— В самом деле, — сказал он, — я и забыл. Вы ведь не из наших.

— Я думаю только о ней! — в этот момент я его ненавидел.

— Вы правы, — сказал он, вдруг меняя интонацию. — Идите, вы можете еще спасти ее. Церковь — в монастыре капуцинов. Эти собаки лаяли вокруг него, когда мы отступали. Их приходится десять на одного нашего. Но все–таки у нас еще есть шансы, — продолжал он решительно. — Идите и, если вам удастся спастись, не забывайте Фромана из Нима.

— Через эту дверь?

— Да, и возьмите вот это, — промолвил он, вынимая из кармана заряженный пистолет. — Идите. Мне тоже нужно идти. Эй, вы, канальи! — вдруг крикнул он, обращаясь к толпе. — Бык еще не свален, и поднимет на рога не одного из вас прежде, чем пробьет его последний час.

XII. ПЕРЕД ЛИЦОМ СМЕРТИ

С этими словами он толкнул меня к двери, которая вела, видимо, вон, на улицу. Зная, что через минуту–другую толпа уже осадит дом, я не хотел терять времени даром, но, тем не менее, замешкался.

Наверх взбежал главный отряд Фромановых приверженцев, и слышно было, как они стреляли с крыши и из окон. Сам Фроман стоял, погруженный в свои мысли, неподвижно, а толпа с зелеными лентами готовилась к сражению около забаррикадированной двери. Какое–то сияние в этой мрачной комнате, что–то одинокое, сказывавшееся в фигуре этого человека, невольно тянуло меня к нему. Я было сделал шаг обратно, но он взглянул на меня, и его лицо вдруг нахмурилось. Он яростно махнул мне рукой.

Даже за эту мгновенную остановку мне пришлось дорого поплатиться: низенькую дверцу, на которую он мне указывал, уже закладывали железными брусьями. Я закричал, чтобы мне открыли.

— Поздно! — произнес какой–то человек, мрачно поглядывая на меня.

Сердце у меня упало. Но дверь все же начали освобождать, хотя и с бранью, и минуты через две проход был свободен. Держа пистолет в руке, один из людей отворил дверь и через цепь выглянул за нее. Дверь выходила в узкий проулок, который, слава Богу, был еще безлюден. Человек снял цепь и почти выпихнул меня наружу, крикнув: «Налево!».

Ослепленный внезапным солнечным светом, я машинально повернул налево. Слышно было, как позади меня стукнула дверь и загремела надеваемая опять цепь.

Дома, обступившие меня со всех сторон, несколько приглушали крики толпы и звуки выстрелов. С непокрытой головой, твердо сжимая в руке данный Фроманом пистолет, я поспешил по проулку на улицу. Внезапно позади меня послышался какой–то шум: оглянувшись, я увидал, что в конце этого узкого коридора появилась целая толпа бегущих людей.

Итак, я оказался в очень трудном положении, хотя и не терял надежды. Я был один, города не знал, никакой эмблемы при мне не было, и я рисковал на любом повороте попасться в руки той или иной партии и быть убитым. Я знал, что церковь капуцинов — та самая, в которой я был с мадам Катино, и моей первой мыслью было выбраться поскорее на главную улицу и двинуться в направлении церкви. Но это было не так–то легко: переулок, по которому я припустился, выходил в другой, такой же прямой, да еще и темный. Войдя в него, я после минутного раздумья повернул налево, но не успел сделать и десятка шагов, как услышал громкий крик впереди себя. Это заставило меня повернуть назад.

Я очутился в каком–то мрачном, колодцеобразном дворе и остановился, переводя дыхание. Мысль о том, что, пока я стою здесь в недоумении, все может быть кончено, сводила меня с ума. Я уже хотел было вернуться назад, решившись встретиться лицом к лицу с нагонявшей меня толпой, как вдруг мой взгляд упал на открытое окно нижнего этажа одного из домов, окружавших двор. Окно было невысоко над землей, а из дома, очевидно, был выход на улицу. В мгновение ока я был уже подле окна и, схватившись рукой за подоконник, запрыгнул в комнату, но, оступившись, упал прямо на пол.

Я не ушибся и быстро поднялся на ноги. Кто–то пронзительно закричал, и я увидел, как метнулась в сторону перепуганная девушка с побелевшим от страха лицом. Прислонившись спиной к двери, она упала передо мной на колени, видимо, умоляя о пощаде. Ради всего святого я просил ее успокоиться и не кричать.

— Где входная дверь? — спросил я. — Покажите мне дверь, и я никого не трону, покажите только дверь…

— Кто вы? — прошептала она, глядя на меня расширенными от ужаса глазами.

— Не все ли вам равно? — сердито отвечал я. — Покажите скорее дверь. Дверь на улицу!

Я приблизился к ней, и тот же самый страх, который сначала парализовал ее движения, теперь вернул ей сознание. Она распахнула дверь и показала на тянувшийся за нею коридор. Радуясь своему успеху, я ринулся по коридору, но, прежде, чем я отпер входную дверь, из боковой комнаты показалась другая женщина. Увидев меня, она с криком подняла руки.

— Где дорога к церкви капуцинов? — спросил я ее.

— Налево! — крикнула она, осеняя себя крестом. — Потом направо. Неужели они явятся сюда?

Мне некогда было расспрашивать ее о том, кого она имеет в виду. Отворив дверь, я в один прыжок оказался на улице. Но едва бросив взгляд вдоль нее, я кинулся опять назад, а женщина, встретив мой взгляд и не говоря ни слова, схватила запор и заложила им дверь. Потом она бросилась вверх по лестнице, я последовал за нею. Девушка, которую я так напугал своим появлением, показалась было с испуганным лицом в коридоре, но, увидев нас, тотчас куда–то скрылась.

Мы подбежали к окну верхнего этажа и выглянули в него, стараясь не высовываться наружу.

Причина моего быстрого возвращения была теперь понятна. Шум голосов, казалось, сразу заполонил всю улицу, а нижний этаж загудел от приближавшегося топота тысячи ног. Правильными, сплошными рядами от одного края до другого, шел отряд, вооруженный мушкетами, в каких–то особенных мундирах, а сзади валила дикая толпа с засученными рукавами, потрясая топорами и пиками. Люди заглядывали в окна, потрясая кулаками, и, подскакивая на ходу, кричали: «В Арен! в Арен!».

В них самих было что–то такое, от чего бы застыла кровь в жилах и человека неробкого десятка. Но самое ужасное, от чего стоявшая рядом женщина с воплем схватила меня за руку, было посередине этой процессии. На шести длинных пиках, возвышавшихся над толпой, были водружены шесть отрубленных голов; ближайшей к нам была огромная, с тяжелыми чертами лица и оскаленными зубами. Несшие эти головы поднимали их к самым окнам, шутя заставляя их встряхивать окровавленными волосами. Через несколько секунд шествие достигло конца улицы, и на ней снова стало тихо и спокойно.

Женщина, содрогаясь от ужаса, уверяла, что они разгромили кабачок «красных», называвшийся «Таверной Св. Девы», и что ужасная голова принадлежала одному из членов муниципалитета, жившему с ней по соседству. Но мне некогда было выслушивать ее. Я усадил ее в кресло, а сам поспешил вниз, отпер дверь и вышел на улицу.

Царило какое–то странное затишье. Утреннее солнце щедро разливало свет и тепло на обезлюдевшую улицу. Нигде не было видно ни одного живого существа. Пораженный этой тишиной, я остановился в нерешительности. Потом, вспомнив, что говорила мне женщина, я отправился следом за толпой, пока не достиг первого поворота направо. Пройдя еще шагов сто, я увидел впереди себя дом мадам Катино.

Горячие лучи солнца отражались от его белых высоких стен и длинного ряда окон со спущенными шторами. Нигде не было и признака жизни. Тем не менее, один вид этого, знакомого мне дома, заставил пробудиться надежду!

Вот почему я быстро направился к его двери и стал громко стучать в нее. Мой стук, казалось, мог разбудить мертвого: он эхом отдавался у каждого подъезда по всей улице, отличавшейся в День моего прибытия в Ним таким оживлением. Стоя на ступенях лестницы, ведущей к двери, я ожидал, что раскроется, по крайней мере, окон двадцать, и из них выглянет множество людей.

Я еще не знал, какую душевную глухоту порождает паника, или, лучше сказать, как инстинкт трусливого самосохранения заставляет человека цепляться за свой очаг, когда снаружи льется кровь. Ни одно окно не отворилось, ни одного лица не выглянуло, даже в нижнем этаже. Несмотря на то, что я принимался стучать несколько раз, весь дом словно вымер.

Единственным результатом моих усилий было то, что в конце улицы, где звуки моих ударов как бы сгущались, вдруг послышался уже хорошо знакомый мне гул: толпа возвращалась обратно. Выбранив себя за безрассудное промедление, я тут же вспомнил о проходе через дом, ведущем к церкви, нашел его и бросился вперед. Рев приближался, но я уже видел низкую крышу церкви и немного замедлил свои шаги, как вдруг передо мной открылась какая–то дверь, и из нее выглянул мужчина. В его заостренных чертах я прочел страх, стыд и ярость. Каким–то странным чутьем я понял, что он намерен делать.

Прикрыв рукой глаза от солнца, он с минуту всматривался в улицу, потом, заметив меня и бросив лукавый, предательский взгляд, он выскользнул из двери и бросился бежать. Дверь осталась полуоткрытой. Решив, что это какой–нибудь швейцар, покинувший свое место, я вошел в церковь и увидел зрелище, которого я тоже никогда не забуду.

Внутри был полумрак. Несколько красных лампад у алтаря разливали скудный свет на колонны и пожелтевшие изображения святых и на огромную толпу коленопреклоненных женщин, певших славословие Св. Деве, наполняя своими голосами все пространство храма.

Одни из тех, что находились в последних рядах, молча в слезах блуждали с места на место, другие распростерлись на полу, прижавшись головами к каменным плитам, третьи, беспрестанно озираясь испуганными глазами, бормотали молитвы побелевшими губами. «Ora pro nobis! Ora pro nobis!» — раздавалось все громче и громче. Возглас, казалось, поднимался к самому потолку, а оттуда расходился по всей церкви.

Я чувствовал, что слезы подступают к горлу, и грудь сжимается чувством жалости.

В этот момент я увидел Денизу.

Она стояла на коленях между своей матерью и мадам Катино, в первом ряду богомольцев, прямо перед алтарем. Со своего места я мог видеть ее лицо, когда она в молитвенном экстазе поднимала глаза кверху.

Внезапно в дверь на противоположной от меня стороне раздался сильный удар, за ним последовал другой, третий… Послышался град ударов, и кто–то громко потребовал, чтобы дверь была немедленно открыта.

Вся коленопреклоненная масса заволновалась. Некоторые вскочили с колен и, плача, пугливо оглядывались кругом. Но пение все еще продолжалось, по–прежнему наполняя собой церковь.

От сильного удара вылетела створка двери: три четверти присутствовавших подняли крик. Я в это время был на полдороги к Денизе, но, прежде, чем я достиг своей цели, вылетела другая створка, и человек двенадцать с шумом ворвались в церковь.

Путь им преградила тощая фигура священника (после я узнал, что это был отец Бенедикт), высоко поднимающего крест. В следующую минуту, к невыразимой радости, я увидал, что вломившиеся были не предводители уличной толпы, а приверженцы Фромана, во главе с обоими Сент–Алэ. Оба были покрыты кровью и закопчены порохом. Одежда их была в беспорядке.

От неожиданной радости женщины бросились на шею мужчинам, а стоявшие поодаль разразились громкими рыданиями. Мужчины же, тщательно забаррикадировав за собой двери, вереницей пересекая зал, направились к выходу в переулок. Одни утверждали, что все погибло, другие — что западные ворота еще свободны, третьи умоляли женщин уйти отсюда, уверяя, что в соседних домах им будет гораздо безопаснее, и что церковь неминуемо подвергнется нападению. Стало известно, что красные кокарды были оттеснены, и теперь спасаются через монастырские ворота, в которые, следом за ними, ломятся уже кальвинисты.

Всех охватили смущение и паника. Слышались крики, что напрасно мужчины явились сюда, что, если бы они оставили церковь в покое, женщины были бы в большей безопасности. Но в таком аду, каким был сегодня Ним, где даже сточные канавы были полны кровью, трудно было решать, как лучше поступить.

После того, как выяснилась опасность дальнейшего пребывания в церкви, все бросились к выходу. Это дало мне возможность немного продвинуться к Денизе. Она опустила капюшон на лицо и не могла меня видеть, пока я не дотронулся до ее руки. Не говоря ни слова, она крепко ухватилась за меня.

Маркиза, ответившая на мой поклон кислой миной, ограничилась тем, что насмешливо заметила:

— Вы умеете быстро пользоваться вашей победой.

Я ничто не ответил, а вместе с Денизой и мадам Катино направился прямо к Луи.

Виктор де Сент–Алэ, увидев меня, улыбнулся и, подойдя к матери, что–то сказал ей. Та, видимо, возражала.

— Не все ли теперь равно, — громко произнес маркиз. — Ведь мы проиграли последнюю ставку, и надо очистить стол для других.

Маркиза молча опустила свой капюшон на лицо. Было что–то трагическое в этом жесте, и мне стало жаль ее. Но теперь было не время предаваться чувствам: преследователи были уже близко.

Мы не успели еще покинуть церковь, как за стенами послышался топот множества людей, и двери затрещали под посыпавшимися на них ударами. Весь вопрос был в том, выдержат ли двери до того момента, как мы успеем бежать. Они были закрыты надежно, а перед нами образовался проход в толпе. Спустя мгновение мы были уже на улице и быстрым шагом направились к дому мадам Катино.

Я был так рад, что мы выбрались на свет и свежий воздух, что мне грезилась уже полная безопасность. Улочка шла вниз, и я видел впереди себя целое море голов. Там и сям мелькали оглядывавшиеся бледные испуганные лица. Сзади меня шли маркиза со старшим сыном. Шествие замыкали три или четыре «красные кокарды». За ними, в конце переулка еще никого не было видно.

Очевидно, преследователи все еще не вломились в церковь, и я задержался, чтобы сказать Денизе несколько слов.

Задумавшись, я очнулся лишь тогда, когда вкатившаяся в переулок обратная волна отнесла меня к Луи. С криками, стонами и проклятиями толпа запрудила весь переулок, зажатый меж высокими домами. Большинство делало отчаянные попытки пробиться назад к церкви, даже не давая отчета в том, что произошло.

Другие продолжали идти вперед и падали, сметаемые встречным потоком. Словом, в течение нескольких минут все потонуло в паническом страхе.

Стараясь спасти Денизу от давки и не дать ей упасть, я сначала не понял, в чем дело. Мне показалось, что женщины, составлявшие три четверти общей массы, сошли с ума или поддались необузданному страху. Потом, когда наше шествие отхлынуло до половины переулка, я услышал впереди себя среди общего крика взрывы отвратительного смеха, и через головы увидел ряд пик, выстроившихся как раз против дома мадам Катино.

Тут я понял создавшееся положение. Кальвинисты отрезали нам выход из переулка. Сердце у меня перестало биться. Я оглянулся назад и увидел, что и позади переулок был полон людей, прорвавшихся, наконец, через церковь. Отступать было некуда. Мы были зажаты в тиски: по сторонам — высокие стены домов, преодолеть которые было нереально, впереди и сзади — мрачные люди, вооруженные пиками.

Мне до сих пор мерещится эта сцена: палящее солнце, озаряющее бледные, искаженные страхом лица женщин, павших на колени с воздетыми к небу руками — длинный, изломанный ряд человеческих существ, в каждой черте которых сквозил панический, животный страх. А над всем этим — насмешливый хохот победителей…

Даже Ним — это гнездо всяких партий и жестоких раздоров, даже Ним не видал никогда столь ужасного зрелища. Ошеломленный неожиданной ловушкой в то самое время, когда все, казалось, шло к благополучному исходу, я только крепче прижимал к себе Денизу и, прислонившись к стене, старался найти для нее слова утешения и ободрения перед лицом неминуемой смерти.

Первым пришел в себя маркиз де Сент–Алэ. Враги были в подавляющем большинстве, и едва ли что можно было предпринять против них. Тем не менее, маркиз, заслонив собою мать, махнул белым платком людям, стоявшим со стороны церкви, и потребовал, чтобы они пропустили женщин. Получив отказ, он во всеуслышание обозвал их трусами, которые не смеют развязать противнику руки, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Но кальвинисты в ответ только смеялись и грозили.

— Нет, не пропустим, — кричали они. — Выходите сперва и отведайте наших пик. Тогда, может быть, мы и выпустим женщин.

— Трусы! — закричал опять маркиз.

Но они только со смехом кричали, размахивая оружием:

— Долой изменников! Долой попов! Выходите! Держитесь теперь! Мы поможем вам оторваться от бабьих юбок!

Потом с их стороны выступил какой–то человек, который движением руки водворил тишину.

— Слушайте, — начал другой, стоявший с ним рядом, гигант с черными волосами, почти скрывавшими его узкое лицо. — Даем вам три минуты, по истечении которых вы должны выйти из переулка. В этом случае женщины будут свободны. Если же вы будете прятаться за ними, то мы будем стрелять по всем, и смерть женщин будет на вашей совести.

Молчавший Сент–Алэ при этих словах загремел страшным голосом:

— Негодяи! Неужели вы будете убивать нас на их глазах?!

— Решайтесь, решайтесь! — продолжал гигант, потрясая пикой. — Три минуты по здешним часам. Выходите, или мы стреляем! Славная будет окрошка!

Сент–Алэ повернулся ко мне. Лицо его было бледно, глаза блуждали. Он хотел сказать что–то, но голос изменил ему. Нас было всего человек двадцать мужчин и около пятидесяти женщин, сбившихся в кучу на пространстве в несколько сажен. Женщины кричали, мужчины, прислонившись к стене, старались успокоить их и как–нибудь оторвать от себя. Одни проклинали негодяев, собравшихся совершить злодейство, и грозили им кулаками, другие покрывали поцелуями дорогие для них бледные лица. Многие женщины, к своему счастью, впали в обморочное состояние. Другие, вроде маркизы де Сент–Алэ, стиснув молитвенно руки, с благоговением подняли глаза к чистому, безоблачному небу.

Помню горячее, нестерпимое солнце, освещавшее эту картину, и пение птиц, вероятно, в садах за стенами. Все это происходило часа за два до полудня, горячего южного полудня. В долине блистала Рона, вся природа ликовала, и только мы одни, как загнанные звери, ожидали неминуемой смерти, которая навеки скроет все это от наших взоров.

Чья–то рука дотронулась до меня. То был Сент–Алэ. Я думал, что он хочет примириться со мной. Но когда я повернулся к нему, его лицо носило другое выражение (быть может, на него подействовала безмолвная мольба его сестры).

— Прошла минута! — закричал черноволосый гигант.

Сент–Алэ отдернул от меня руку.

— Стойте! — закричал он прежним повелительным тоном. — Среди нас есть человек, не принадлежащий к нашей партии. Пропустите его! Клянусь, он не принадлежит к нам!

И он указал на меня.

Ответом был взрыв смеха.

— Кто не за нас, тот против нас! — безжалостно ответил гигант.

С этого момента я бы не принял ответственности за все то, что я делал. В подобных обстоятельствах люди не отвечают за себя. Я знал, что враги все равно будут беспощадны, и что я не навлеку на себя излишней опасности. Поэтому я с яростью бросил им обратно их же слова.

— Да, я против вас! — закричал я. — Я предпочитаю умереть здесь, среди равных, чем жить с вами! Вы оскверняете и землю, и воздух! Негодяи!

Едва я успел произнести это, как стоявший возле меня молодой малый ринулся с безумным смехом прямо на лес вражеских копий.

С полдюжины их вонзилось в него на наших глазах. Он с криком выпустил свое оружие и, залитый кровью из зияющих ран, упал мертвый около стены.

Я инстинктивно закрыл лицо Денизы, чтобы она не могла видеть этого ужасного зрелища. И хорошо сделал: опьяненные запахом крови, эти звери бросились на нас. Я видел, как Сент–Алэ старался прикрыть собой мать и почти так же кинулся на пики. Оттолкнув Денизу за выступ стены, я застрелил из Фроманова пистолета первого нападавшего, а из второго ствола свалил другого. Я не чувствовал в этой свалке страха, а лишь одну ярость. Но третий ударил меня пикой в плечо. Я упал. Передо мной на фоне неба мелькнуло чумазое, искаженное злобой лицо. Я закрыл глаза в ожидании второго удара.

Но удара не последовало. Несмотря на навалившуюся на меня тяжесть, я продолжал сопротивление, но вся битва прошла как бы надо мной, в этом переулке ужасов, где мужчин, вырывая из объятий женщин, убивали тут же, на их глазах.

XIII. СВЕТ И ТЕНЬ

Благодарю Бога за то, что мне пришлось видеть так мало. Я только чувствовал, как в общей свалке на меня не раз наступали чьи–то ноги, покрывая меня чужой кровью. Я слышал хрип врагов, схватившихся не на жизнь, а на смерть, пронзительные крики женщин, от которых кровь стыла в жилах, безумный смех и умоляющие стенания. Подняться с земли значило обречь себя на верную смерть, и, хотя у меня и так не оставалось надежды, я продолжал лежать без движения. Сопротивляться было уже бесполезно.

Был момент, когда я подумал, что настал мой конец. Кто–то оттащил тело, лежавшее на мне и скрывавшее меня. Свет ударил мне прямо в глаза, и я слышал, как кто–то крикнул:

— Тут еще один! Он жив!

Шатаясь, я поднялся на ноги с единственным желанием — умереть достойно. Кричавший был мне незнаком, но подле него я увидел Бютона, а позади виднелся барон де Жеоль. Кругом было еще несколько человек, которые с любопытством смотрели мне прямо в лицо.

Я не верил своему спасению.

— Если хотите делать свое дело, то кончайте скорее, — проговорил я, раскидывая руки.

— Боже сохрани! — поспешно вскрикнул Бютон. — Довольно уж перебили народу, даже слишком много. Господин виконт, обопритесь на меня, и пойдемте отсюда. Слава Богу, что я поспел вовремя. Если б они убили вас…

— Это уже пятый, — заметил барон де Жеоль.

Бютон ничего не сказал, но взял меня под руку и тихонько повел вперед. Де Жеоль взял меня с другой стороны, и я шел, поддерживаемый ими, сквозь живую изгородь народа, смотревшего на меня с интересом. Лица у всех, несмотря на жару, были удивительно бледные. Шляпы на мне не было, и солнце немилосердно пекло голову. Но, повинуясь поторапливаниям Бютона, я двигался вперед, пока мы не добрались до двери, открывшейся перед нами. Войдя в нее, я уронил платок, который мне дал кто–то, чтобы перевязать раненое плечо. Человек, стоявший у двери, быстро поднял его и с вежливой поспешностью подал мне. Он держал пику, а руки его были обагрены кровью! Не было сомнения, что это один из убийц!

Два человека внесли в противоположный от нас дом чье–то безжизненное тело со свесившейся головой. При виде этого я быстро припомнил все обстоятельства пережитой трагедии. Схватив Бютона за шиворот, я исступленно закричал:

— Где мадемуазель де Сент–Алэ? Что вы сделали с нею?

— Тише, тише, сударь, — с упреком отвечал он. — Постарайтесь овладеть собой. Она здесь и в полной безопасности, ручаюсь вам за это. Ее вынесли одной из первых.

Кажется, я, совсем не по–мужски, разразился слезами. То были, впрочем, слезы благодарности. Я испытал слишком много, к тому же, хотя рана в плече и не представляла никакой опасности, я потерял достаточно крови. Поэтому можно и простить мне эти слезы. Впрочем, не один я плакал в тот день. Позднее я узнал, что даже один из убийц, отличавшийся особой свирепостью, разрыдался, когда увидел, что они наделали.

В этот и следующий день в Ниме было убито около трехсот человек, главным образом возле монастыря капуцинов, превращенного Фроманом в типографию и центр пропаганды «красных», около «красной» «Таверны» и в доме Фромана, державшемся до тех пор, пока против него не выставили пушки. Едва ли половина всех погибших полегла в схватке, большей частью их преследовали и убивали в переулках, домах и разного рода тайниках. Иногда они сдавались на милость победителя. В этом случае их отводили к стене ближайшего дома и там расстреливали.

Затем начались такие же ужасы и в Париже, под тем предлогом, что необходимо предупредить распространение мятежа по всей Франции. Оглядываясь теперь назад, я нахожу, что причина этому была другая — презрение к жизни, которое столь ярко проявилось в позднейший период революции, и та, ничем необъяснимая, жестокость, что через три года совершенно парализовала общество и удивила весь мир.

Из восемнадцати мужчин, вместе со мной переживших ужасы бойни в переулке у капуцинского монастыря, осталось в живых лишь четверо. Жизнью мы были обязаны своевременному прибытию Бютона и некоторых представителей других приходов, не разделявших фанатизма севеннолов, и, отчасти, запоздавшему раскаянию самих убийц.

В числе этих четверых были отец Бенедикт и Луи де Сент–Алэ. Странной была наша встреча, когда мы, чудом спасенные от смерти, оборванные и перепачканные, сошлись вместе в гостиной мадам Катино. Шторы, за исключением одного большого окна в углу, были еще спущены. В потухшем камине, который так весело пылал в день моего приезда в Ним, теперь лежал серовато–белый пепел. В комнате было мрачно и холодно, мебель отбрасывала длинные тени, и слышен был шум толпы, собравшейся в переулке, не в силах наглядеться на жестокое зрелище.

Мы, трое, несомненно любивших друг друга, людей, разбросанных обстоятельствами в разные стороны, теперь опять были вместе. Жалкие, бледные, с трясущимися руками и лихорадочно блестевшими глазами — каждый из нас прошел очищение по–своему.

Из соседней комнаты доносились женские голоса, плач и поспешные шаги. Я знал, что там лежала маркиза, сильно пострадавшая во время схватки: ее сбили с ног и затоптали. За ней ухаживали доктор, Дениза и мадам Катино.

Своей мрачностью гостиная походила на комнату покойника, и мы разговаривали между собой шепотом. Время от времени одного из нас охватывал ужас пережитого: мы вставали и, тяжело дыша, начинали ходить по комнате. Внезапно послышавшиеся пушечные выстрелы заставили нас на время забыть самих себя, и мы заговорили о Фромане, обсуждая его шансы на спасение. Но заговорили, как люди посторонние, как люди, которых смерть пока освободила от общей повинности.

Луи позвали в соседнюю комнату к матери. Через несколько минут туда попросили пройти отца Бенедикта. Я остался в гостиной один.

Тишина после такого волнения, уединение, когда всего час назад я смотрел в глаза смерти, безопасность после кошмара — все это переворачивало мою душу. Когда же, к довершению всего, я вспомнил о гибели маркиза, унесшего с собой в могилу столь много обещавший ум, слезы опять подступили у меня к глазам.

Не имея сил сдерживать душевное беспокойство, я быстрыми шагами заходил по комнате. Теперь ее мрак был мне только приятен. Во мне оживало прежнее, в памяти воскресали прежние, дорогие мне, сцены, прежняя дружба, мое детство. Я вспоминал, что мы когда–то играли вместе, и забывал, что с того времени утекло немало воды, и мы шли по жизни разными дорогами.

Уже к вечеру ко мне вышел Луи.

— Войдите, — кратко сказал он.

— К маркизе?

— Да, она желает вас видеть, — отвечал он унылым тоном человека, который ничего не скрывает от себя.

После таких событий, какие мы пережили, моя реакция была более, чем обычной. Я был совершенно измучен, и пошел за Луи машинально, думая больше о прошлом, чем о настоящем.

Но едва я переступил порог комнаты, в противоположность гостиной ярко освещенной свечами, словно от какого–то толчка, разом, пришел в себя. Против двери, на кровати, вся обложенная подушками, полусидела маркиза. Наши взгляды встретились, и я остановился. Ее лицо было бледно, как полотно, но на щеках горели два ярко–красных пятна. Лицо носило какое–то особенное выражение, совершенно не подходившее к обстоятельствам и наполнившее меня тревогой.

Заметив мое смущение, она веселым и притворным тоном, только увеличивавшим жуткость обстановки, не преминула упрекнуть меня за прошлое.

— Очень рада вас видеть, виконт. Приятно убедиться, что у вас есть скромность. Впрочем, мы на вас не сердимся. Лучше поздно раскаяться, чем никогда. Где мой веер, Дениза? Дитя мое, дай мне мой веер!

Каким–то надорванным движением Дениза поднялась со своего стула подле кровати. Мы, впрочем, все были надорваны до последнего нерва.

Положение спасла мадам Катино. Она быстро достала со стола веер, положила руку на плечо Денизы и заставила ее снова опуститься на свое место.

— Благодарю вас, — проговорила мадам де Сент–Алэ, обмахиваясь веером и улыбаясь на обе стороны, как это, бывало, она делала в своем салоне. — А теперь, господин виконт, — продолжала она с прежней насмешливостью, — может быть, вы соблаговолите сознаться, что я была пророком?

Я пробормотал сам не знаю что: эта сцена с улыбающейся маркизой и нахмуренными лицами других присутствовавших, старавшихся не смотреть друг на друга, произвела на меня ужасное впечатление.

— Я никогда не сомневалась, что рано или поздно вы присоединитесь к нам, — снисходительно продолжала она. — Если бы я была жестока, я могла бы сказать вам многое. Но, так как вы вернулись к исполнению вашего долга, не будем вспоминать старое. Его величество так добр, что… Но где же все остальные? Не можем же мы продолжать наш разговор без них.

Она обвела комнату привычным повелительным взглядом.

— Где же господин Гонто? — спросила она Луи. — Разве господин Гонто еще не приехал? Он обещал быть свидетелем при обручении…

Луи, стоявший с отцом Бенедиктом и доктором у одного из закрытых ставнями окон, сдавленным голосом отвечал, что он еще не приехал.

Маркиза, видимо, заметила что–то особенное в его тоне, так как принялась беспокойно смотреть то на одного, то на другого.

— Надеюсь, с ним ничего не случилось? — спросила она, чаще взмахивая веером.

— О, нет, нет, — поспешно ответил Луи, стараясь успокоить ее. — Он должен вот–вот приехать.

Но озабоченное выражение не сходило с лица маркизы.

— А где Виктор? Он тоже еще не пришел? Луи, ты уверен, что с ним ничего не случилось?

— Вы скоро увидите его сами, — отвечал он, едва сдерживая рыдания, и отвернулся, чтобы скрыть отчаяние.

Взгляд маркизы вновь упал на меня, и вдруг ее лицо просветлело, тень беспокойства сошла с него, подобно тому, как тень облака быстро сбегает в солнечное апрельское утро. Она опять взялась за свой веер и заговорила:

— Последнюю ночь я видела чрезвычайно странный сон. Или это было, когда я была больна, Дениза? Впрочем, все равно. Мне мерещились всякие ужасы, например, будто бы наш дом в Сент–Алэ сгорел. Сгорел и дом в Кагоре, и тот, в котором мы нашли прибежище в Монтобане. Мне снилось, что господин Гонто убит, а вся чернь поднялась с оружием в руках. Как будто, — продолжала она со смехом, который должна была сдержать от боли, — как будто король мог позволить что–нибудь подобное, как будто подобные вещи вообще возможны! А потом мне приснилась еще большая нелепость — про церковь…

Нахмурив брови, она сделала паузу.

— Дальше я забыла! Все забыла! И проснулась в самый ужасный момент! Мне снилось, будто иметь пару красных каблуков, значило приобрести себе диплом на смерть, будто бы пудра и мушки осуждали вас на казнь!

Она смолкла. Веер выпал у нее из рук, и она беспокойно озиралась вокруг.

— Мне кажется, — простонала она, — что мне все еще нехорошо.

По ее лицу видно было, как жестоко она страдает.

— Луи, — вдруг позвала она, — где нотариус? Он должен прочесть брачный контракт. Виктор и господин Гонто, конечно, сейчас явятся. Где же нотариус?

Мы тщательно играли свои роли, но жалость к этой старухе лишила всех последних сил. Дениза старалась скрыть свое лицо, но ее дрожь передавалась даже стулу, на котором она сидела. Луи также отвернулся, вздрагивая от рыданий. Я застыл в ногах кровати.

Выступил вперед врач — худощавый молодой человек со смуглым лицом.

— Бумаги в соседней комнате, — серьезно сказал он.

— Но ведь вы не нотариус Петтифер? — спросила маркиза.

— Нет, сударыня. Он так болен, что не может выходить из дома.

— Он не имеет права так болеть, — сурово заметила умирающая. — Петтифер болен, а, между тем, нужно подписать брачный договор мадемуазель де Сент–Алэ! Но бумаги с вами?

— В соседней комнате.

— Принесите их сюда! Скорее! — проговорила она, опять беспокойно переводя взгляд с лица на лицо, потом заворочалась и застонала.

— Где Виктор? Почему он не идет? — с нетерпением спрашивала она.

— Кажется, я слышу его шаги, — вдруг сказал Луи.

Впервые он заговорил добровольно, и мне почудилась какая–то новая интонация в его голосе.

— Я сейчас посмотрю, — сказал он и, двинувшись в гостиную, сделал мне знак следовать за ним.

В полутемном салоне мы застали доктора, судорожно что–то везде искавшего.

— Нельзя ли найти бумаги? — нетерпеливо сказал он, когда мы вошли. — Пожалуйста, какой–нибудь бумаги!

— Довольно! — хрипло произнес Луи. — Довольно этой комедии! Я более не хочу этого.

— Что такое?

— Я не хочу этого больше! — повторил Луи, еле сдерживая душившие его рыдания. — Скажите ей всю правду.

— Но она не поверит этому.

— Во всяком случае, тогда будет лучше, чем теперь.

— Вы думаете? — спросил врач, искоса глядя на Луи.

— Убежден.

— В таком случае, я не берусь этого сделать, — серьезно промолвил доктор. — Я слагаю с себя всякую ответственность. Да вы и сами не сделаете этого, зная, что это повлечет за собой.

— Все равно, моя мать не может поправиться, — возразил Луи.

— Конечно. Насколько я могу судить, ей осталось жить всего несколько часов. Когда жар, который теперь поддерживает ее, спадет, силы покинут ее, и она умрет. От вас зависит, умрет ли она, не зная обо всем, что случилось и не ведая о смерти сына, или же…

— Это ужасно!

— Выбор зависит от вас, — неумолимо закончил доктор.

Луи обвел взглядом комнату.

— Бумага здесь, — вдруг сказал он.

Мы пробыли в гостиной не более двух минут. Когда мы вернулись в комнату, маркиза нетерпеливо звала к себе нас и Виктора:

— Где он? Где он? — повторяла она в жару. — Почему он опоздал сегодня? Нет ли между вами какой–нибудь ссоры?

Глаза ее горели, на щеках сохранялся лихорадочный румянец, но голос становился хриплым и неестественным.

— Мадемуазель, — обратилась она вдруг к дочери, — подойдете к виконту и скажите ему что–нибудь такое, что порадовало бы нас. А вы, виконт… Когда я была молода, существовал обычай, чтобы жених в эту минуту целовал свою невесту. Ничего вы не знаете! Что за срам!

Дениза встала и медленно подошла ко мне, но бледные ее губы не прошептали ни одного слова. Не поднялись на меня и ее глаза. Она оставалась совершенно безучастной, даже когда я наклонился и поцеловал ее в холодную щеку. Я обнял свою невесту, и мы замерли в ногах маркизы, смотревшей на нас с улыбкой.

— Бедная маленькая мышка! — засмеялась она. — Как она еще робка! Будьте добры к ней. О! как мне нехорошо, — вдруг прервала она себя и, приподнявшись, схватилась за голову. — Скорее позовите ко мне доктора и Виктора.

Дениза бросилась к кровати. Я оставался на месте, пока врач не дотронулся до моего плеча.

— Уходите, — шепнул он мне. — Оставьте ее женщинам. Скоро будет конец.

Маркиза умерла утром, так и не узнав о том, что толпа все еще бушевала на улицах Нима вокруг непогребенного тела ее старшего сына, умерла, не приходя в сознание.

Я вошел взглянуть на нее: она почти не изменилась. Мне было больно, когда я наклонился поцеловать бессильную теперь руку.

Теперь я считаю ее счастливой. Скольким ее друзьям, скольким людям, посещавшим ее салон в Сент–Алэ и Кагоре, пришлось перенести двадцать лет изгнания и нищеты! Она была одарена энергией и гордостью — редкое сочетание в нашем сословии! — и вела большую игру. Она поставила на карту все, и все проиграла. Но, все–таки, это было лучше, чем попасть в тюрьму или на гильотину, или, состарившись и одряхлев на чужбине, вернуться в отечество, которое давно забыло о тебе.

Беспорядки в Ниме продолжались три дня. В последний день ко мне пришел Бютон и сказал, что нам надо уехать безотлагательно, не дожидаясь худшего, иначе он и умеренная партия, спасшая нам жизнь, не возьмет на себя никакой ответственности.

Луи стоял за то, чтоб уехать в Моннелье, а оттуда — к эмигрантам, в Турин. Желая более всего доставить женщин в безопасное место, я согласился с ним.

Тем, что я не сделал этого шага, в котором потом пришлось бы жестоко раскаиваться, я обязан Бютону. Он прямо спросил меня, куда я думаю ехать, и когда я назвал Турин, он отшатнулся от меня в ужасе.

— Боже вас сохрани! — воскликнул он. — Многие туда поедут, но немногие вернутся оттуда.

— Глупости! — горячо возразил я. — Предсказываю вам, что не далее, как через год, вы будете на коленях умолять нас, чтобы мы вернулись.

— Это почему?

— Потому, что вы будете не в состоянии поддерживать порядок.

— Это вовсе не так трудно, — холодно сказал он.

— Посмотрите, в какое положение пришли дела.

— Это пройдет.

— Кто же возьмет на себя управление?

— Тот, кто окажется наиболее пригодным для этого, — без обиняков отвечал он. — Неужели после всего случившегося вы все еще думаете, господин виконт, что человеку для того, чтобы он мог законодательствовать, непременно нужен титул? Неужели вы думаете, что пшеница перестанет расти, а куры не будут нести яйца, если на них не будет падать тень какого–нибудь владыки? Неужели вы думаете, что для того, чтобы сражаться, человеку нужен напудренный парик?

— Я думаю, — отвечал я, — что когда за руль берется рулевой, не знающий моря, надо уходить с корабля.

— Но рулевой научится. А чтобы облегчить корабль, можно позволить и уйти тем, у кого на борту нет никакого дела. Заметьте себе, сударь, заметьте, — продолжал он другим тоном, — три дня в Ниме убили триста человек.

— А вы еще говорите: «Оставайтесь!»…

— Да, теперь нас связывает кровь, — грустно отвечал он. — То что произошло, трудно забыть. Если вы поедете за границу, то там и оставайтесь. Впрочем, — продолжал он, краснея от волнения, — не ездите туда, не ездите, а поезжайте–ка лучше в свой замок и живите там с миром: будьте уверены — никто вас не обидит.

Совет был умен, и после некоторого колебания я решился не только последовать ему, но и преподать его другим. Но Луи не захотел менять своих планов: с того момента, как он чудом избежал смерти, он положительно боялся оставаться в этой стране.

Однако, он не возражал, когда я попросил у него руки Денизы, и через двадцать четыре часа после смерти матери она стала моей женой. Обряд бракосочетания был совершен отцом Бенедиктом в доме с закрытыми ставнями возле монастыря капуцинов. В тот же день была и свадьба Луи с мадам Катино, согласившейся разделить с мужем изгнание. Нет надобности говорить, что обе свадьбы были невеселы: не было ни свадебного колокольного звона, ни подвенечных платьев. Все были холодны и безучастны. Но за холодным туманным рассветом идет иногда горячий яркий день. Три года мы претерпевали всяческие лишения, подвергались различным опасностям, разделяя участь всех французов, живших в это тяжелое время, но ни разу мне не пришлось раскаяться в том, что было сделано мною в Ниме. Когда же настали лучшие дни, и возникла новая Франция, моя жена нашла средство примирить нас обоих с далеким прошлым.

Остается сказать несколько слов о человеке, благодаря которому я получил такую жену. Фроман из Нима остался в живых, но я уже никогда не видал его. Я говорил уж, что на третий день беспорядков против его дома были выдвинуты пушки. Дом был взят приступом, а все бывшие в нем преданы мечу, за исключением одного человека, которому удалось спастись. То и был Фроман — самый неукротимый, самый способный предводитель, какого только имели французские роялисты. Он без особых трудностей добрался до границы, до Турина, где и был с почетом принят теми, чья помощь, окажи они ее вовремя, спасла бы все его дело.

Но тот, кто проигрывает, должен быть готов к попрекам. К Фроману стали относиться все прохладнее, а он обижался и с годами стал жаловаться все громче и громче. Однажды я хотел было разыскать его и помочь, но он ударился в какую–то авантюру на африканском берегу, да и сам я был в таких обстоятельствах, что не много мог сделать для него, если бы даже и нашел.

Вскоре за тем он, кажется, умер, хотя точных сведений об этом мне не удалось получить. Но жив ли он или мертв, я продолжаю хранить к нему чувство благодарности и уважения.

Александр Дюма. Капитан Поль

ГЛАВА I

В прекрасный октябрьский вечер 1777 года все любопытные из небольшого городка Пор–Луи собрались на берегу залива, противоположном тому, на котором выстроен город Лорьян. Предметом общего любопытства и толков был прекрасный тридцатидвухпушечный фрегат, уже с неделю стоящий в небольшой бухте рейда. Он появился тут однажды утром, точно цветок океана, распустившийся за ночь. Этот фрегат как будто впервые гулял по морю: такой он был чистенький и хорошенький. Он вошел в залив под французским флагом, на котором при ярких солнечных лучах заблестели три лилии.

Любопытным, смотревшим сейчас на это зрелище, столь обыкновенное и между тем всегда новое в портовом городке, досадно было, что никак нельзя угадать, в какой стране построен корабль, силуэт которого так красиво рисовался на фоне зарева. Формою и снастями он не походил ни на французский, ни на английский, ни на американский, ни на голландский, ни на испанский, а экипажа его никто и не видел. Можно было даже подумать, что на нем совсем никого нет, если бы по временам из–за борта не появлялась голова матроса или вахтенного офицера. Между тем этот корабль, несмотря на свою загадочность, не имел, кажется, никаких враждебных намерений, потому что его прибытие нисколько не встревожило лорьянское начальство, да притом он стал прямо под пушками крепости, которая по случаю войны между Францией и Англией недавно была заново вооружена и приведена в боевую готовность.

В толпе любопытных выделялся один молодой человек: с беспокойством расспрашивал он всех и каждого об этом фрегате; явно заметно было, что судно очень его интересует. Сначала этот молодой человек привлек общее любопытство своим мушкетерским мундиром, ведь всякому известно, что эти королевские телохранители редко выезжают из столицы; потом многие узнали в нем сына одного из самых знатных и богатых бретонских помещиков — графа Эммануила д'Оре. Старинный замок его предков возвышался на берегу Морбиганского залива, а семейство состояло из маркиза д'Оре, несчастного помешанного старика, которого уже лет двадцать никто не видывал, маркизы, женщины строгих нравов и чрезвычайно надменной, юной Маргариты, девушки бледной и нежной, как цветок, имя которого она носила, и наконец молодого графа Эммануила. Вокруг последнего толпился сейчас народ, привлеченный его знатным именем и блестящим мундиром.

Несмотря на все его расспросы, никто не мог сказать графу ничего определенного, потому что никто ничего толком не знал и все только делились своими или чужими догадками. Эммануил собрался уже уходить, как вдруг увидел приближающуюся к молу шестивесельную шлюпку; командовал ею молодой человек в офицерском мундире королевского флота. На вид ему казалось не более двадцати — двадцати двух лет, никак не больше. Он сидел или, лучше сказать, полулежал на медвежьей шкуре, небрежно опираясь рукою на руль, а рулевой, который по прихоти своего начальника остался без дела, сидел на носу. Само собой разумеется, как только шлюпку заметили в толпе, взоры всех любопытных, бродивших по берегу, устремились на нее в надежде, что теперь–то наконец откроется тайна удивительного фрегата.

Двинутая вперед последним усилием дюжих гребцов, шлюпка врезалась в песок в восьми или девяти футах от берега, так как мелководье не позволило ей подойти ближе. Два матроса тотчас встали, положили весла и прыгнули в воду, доходившую здесь до колена. Молодой офицер медленно поднялся, подошел к носу, матросы подхватили его на руки и бережно понесли к берегу, чтобы ни одна капля соленой воды не запятнала красивого мундира моряка–щеголя. Сойдя на берег, он приказал шлюпке обогнуть мыс, выдававшийся здесь еще на триста или четыреста шагов, и ждать себя по ту сторону батареи. Затем остановился на минуту, поправил прическу, немного растрепавшуюся, после чего, напевая французскую песенку, пошел прямо к воротам крепости и скрылся за ними, слегка кивнув часовому, который отдал ему честь.

Кажется, в портовом городе отнюдь не диковинка, что морской офицер сошел с корабля на берег и пошел в крепость; между тем во всей толпе, собравшейся на молу, не было, кажется, ни одного человека, который бы не подумал, что это происшествие имеет какую–то связь с таинственным фрегатом. Поэтому, когда лейтенант сошел на берег, у ворот собрался такой тесный круг зрителей, что молодой человек, очевидно, подумал: уж не очистить ли себе путь хлыстиком, однако, махнув им раза два или три так, что хлыстик взвизгнул, он внезапно остановился. Заметив графа Эммануила, блестящий мундир и благородные манеры которого выделялись на фоне бедной одежды простых бретонцев, он пошел к нему навстречу в ту самую минуту, как тот сделал несколько шагов, чтобы приблизиться к лейтенанту. Офицеры переглянулись и, мгновенно оценив друг друга, поклонились с благородной вежливостью и светской фамильярностью.

— Послушайте, дорогой земляк, — обратился лейтенант к мушкетеру, — я предполагаю, что вы, так же как и я, француз, хотя и встречаю вас в стране гиперборейской и если не совсем дикой, то по крайней мере порядочно варварской! Скажите мне, ради бога, что во мне такого чудного, из–за чего мое появление привело в волнение весь город? Или морской офицер считается в Лорьяне такой невидалью, что способен возбудить внимание всех без исключения нижнебретонских туземцев? Вы меня этим очень одолжите, и мне весьма приятно будет воспользоваться первым случаем оказать вам ту же самую услугу.

— Это несложно, лейтенант, — ответил граф Эммануил. — В любопытстве здешнего народа нет ничего оскорбительного ни для вашего мундира, ни для вас самих. К тому же, лейтенант, по вашим эполетам я догадываюсь, что мы почти одного чина, и я разделяю любопытство этих добрых бретонцев, но только у меня гораздо больше причин заняться решением задачи, которая их занимает.

— Если я могу вам помочь чем–нибудь, — ответил моряк, — то мои познания в математике к вашим услугам; только здесь нам не совсем удобно будет беседовать. Не угодно ли отойти немного от этих добрых бретонцев, чтобы никто не помешал?

— Очень охотно, — поклонился мушкетер. — К тому же, если мы пойдем в эту сторону, вы будете ближе к вашей шлюпке.

— О, в этом нет никакой необходимости! Если вам не по пути, то пойдемте куда вам угодно. Мне торопиться некуда, а людям моим и подавно. Вот здесь можно свернуть, если вам угодно.

— Нет–нет, пойдемте вперед и будем держаться берега. Я хочу просить вас еще об одном одолжении… Пойдемте по этому мысу, пока будет земля под ногами.

Моряк молча последовал за графом д'Оре с таким видом, словно ему совершенно все равно, куда идти. Дойдя до оконечности мыса, граф остановился и, указав рукой на таинственный фрегат, спросил:

— Знаете ли вы, что это за корабль?

Моряк бросил на своего нового друга быстрый, испытующий взгляд. Равнодушно поглядев на море, ответил:

— Это, как видите, красивый тридцатидвухпушечный фрегат, стоит с зарифленными парусами, на буксирном якоре, чтобы можно было выйти в море по первому сигналу.

— Извините, — Эммануил улыбнулся, — я не о том вас спрашиваю. Мне совершенно безразлично, сколько на нем пушек и на каком якоре он дрейфует: так, кажется, по–вашему?

Здесь, в свою очередь, улыбнулся моряк.

— Но мне хотелось бы знать, — продолжал граф, — какой нации принадлежит этот фрегат, куда он идет и как зовут капитана.

— Какой он нации — немудрено угадать: если он не француз, так, вероятно, большой плут. Вы видите, у него белый вымпел, правда, немножко изорванный, но зато огромный. Куда он идет, это вы тоже знаете: комендант ведь говорил вам, что этот фрегат идет в Мексику.

Эммануил с удивлением посмотрел на лейтенанта.

— Что же касается до его капитана, то нелегко сказать, кто он такой. Одни уверяют, что он моих лет или ваших, потому что, кажется, мы с вами почти ровесники, хотя судьбы у нас разные и кому–то, верно, придется лечь в могилу пораньше. Иные готовы поклясться, что он ровесник дяде моему, графу д'Эстену, который, как вы, вероятно, знаете, недавно произведен в адмиралы и теперь помогает английским мятежникам, как у нас называют сейчас американцев. Имени его я тоже не могу сказать вам, потому что он сам его не знает, а впредь до нового распоряжения называется Полем.

— Полем?

— Да, капитаном Полем.

— Поль… а как же его фамилия?

— Поль Провиденский, Ренджирский, Алианский — смотря по тому, каким кораблем он командует. Сами знаете, во Франции немало людей, смело прибавляющих к своему коротенькому имени название какого–нибудь поместья и прикрывающих все это рыцарским шлемом или баронской шапкой, так что их герб кажется таким древним, что любо–дорого посмотреть. Теперь он, кажется, называется Полем Индейским и, очевидно, гордится этим именем; по крайней мере, я бы на его месте не променял этот фрегат на лучшее поместье во всей Бретани.

Граф д'Оре молчал некоторое время, обдумывая странные ответы молодого моряка, в которых сквозило то простодушие, то откровенная ирония. Наконец он спросил:

— Лейтенант, но хоть что–нибудь вы можете рассказать мне об этом человеке?

— Именно о капитане? Но, любезный… барон… граф… мар… князь…

— Граф, — слегка поклонился Эммануил.

— Ну так, любезный граф, позвольте вам сказать, что вы ведете меня от одной задачи к другой: я уже говорил, что рад и готов служить вам своими познаниями в математике, но не для того, чтобы искать неизвестного. Что он за человек? Э, граф, кто до конца может понять человека? Да и сам он всегда ли до конца понимает себя? Вот я уже лет десять как рыщу по морю то на бриге, то на фрегате. Можно сказать, что океан у меня перед глазами с тех пор, как помню себя, изучаю я прихоти моря с того времени, как научился говорить, а рассудок — соединять слова в мысли, и все–таки я еще не знаю характера океана, хотя его волнуют только четыре главных ветра и тридцать два румба — вот и все. Как же можно понять человека, которого обуревают тысячи страстей?

— Да я этого и не требую от вас, дорогой… герцог–маркиз… граф…

— Лейтенант, — подсказал моряк, поклонившись.

— Я не требую от вас, дорогой лейтенант, рассказа о страстях капитана Поля. Мне только хотелось узнать от вас две вещи. Во–первых, как вы считаете: он человек благородный?

— Прежде всего, дорогой граф, давайте обговорим значение этого слова. Скажите мне, что вы подразумеваете под словом благородство?

— Позвольте выразить вам свое удивление — это вопрос довольно странный. Благородство — понятие, кажется, довольно определенное.

— Вот то–то и оно: все понятно, а определить, что оно такое, трудно. Не так уж редко, поверьте, ухитряются прикрыть этим словом очень неблагородные поступки. Если вы хотите, чтобы я ответил на ваш вопрос, то выражайтесь определеннее.

— Мне хотелось знать, можно ли положиться на его слово?

— О, я уверен, что он никогда не изменит своему слову! Даже враги его, — а прожив такую жизнь, не иметь недругов невозможно, — даже враги его признают, что он способен пожертвовать жизнью, чтобы клятву свою исполнить. Я говорю вам правду, он благородный человек. Но вы, кажется, еще что–то хотели узнать о нем?

— Да, мне хотелось знать: согласится ли он исполнить повеление короля?

— Какого короля?

— Право, дорогой лейтенант, вы задаете мне вопросы, достойные софиста, а не моряка!

— Однако не стоит сердиться, граф, на то, что я хочу сначала понять, о чем меня спрашивают, а потом уж отвечать. Мало ли у нас в Европе королей! Король английский, король испанский, король французский, которому я предан всей душой…

— О нем–то я и говорю, — прервал его Эммануил. — Как вы думаете: согласится ли капитан Поль исполнить повеление короля, которое я объявлю ему?

— Я думаю, капитан Поль, — ответил уверенно моряк, — как и всякий другой капитан, подчиняется власти, если только он не пират, не корсар и не морской разбойник, а этого, судя по виду его корабля, вообразить нельзя. Полагаю, что где–нибудь в каюте у него есть корабельные бумаги и если они скреплены подписью Людовика и печатью с тремя лилиями, капитан Поль, наверное, с величайшей готовностью исполнит всякое повеление за той же подписью и с приложением той же печати.

— Ну, теперь я знаю все, что мне хотелось знать! — сказал граф, досадуя, однако, в душе на не совсем откровенные и, как ему показалось, странные ответы своего собеседника. — Однако же позвольте мне задать вам еще один вопрос.

— Прошу вас, граф, готов отвечать на него так же искренно, как и на первые.

— Не знаете ли вы, как мне переехать на фрегат капитана Поля?

— Да вот же шлюпка, у берега.

— Но это ваша шлюпка.

— Ну так что же? Я вас перевезу.

— Значит, вы знаете капитана Поля?

— Я? Нисколько. Но я племянник адмирала, и меня знают все командиры судов — от боцмана, который управляет шлюпкой, до вице–адмирала, который командует эскадрой. Притом наша братия, моряки, все связаны одной цепочкой и узнаем друг друга с первого взгляда, в каком бы месте суши или моря ни сошлись. Не церемоньтесь, принимайте мое предложение. Шлюпка, матросы и я сам — к вашим услугам.

— Хорошо, окажите мне эту последнюю услугу, и…

— И вы забудете скуку, которую я навел на вас своей болтовней, не так ли? — сказал моряк, улыбаясь. — Что делать, любезный граф, — продолжал он, — проводя всю жизнь в море, поневоле привыкаешь к монологам: в штиль призываешь ветер, в бурю — тихую погоду.

Эммануил с недоверчивым видом поглядел на своего собеседника, но тот выдержал этот взгляд с тем простодушным выражением на лице, которое появлялось у него сразу, как только он замечал, что за ним наблюдают. Граф невольно удивился этому презрению ко всему человеческому и поэтическому взгляду на мир, но так как он видел в этом странном моряке только человека, готового оказать ему необходимую услугу, то охотно принял его предложение без всяких оговорок. Минут через пять они уже сидели рядом в шлюпке и быстро неслись к фрегату благодаря усилиям шести дюжих матросов, которые гребли так ровно, с такой точностью, как будто веслами двигала машина, а не человеческие руки.

ГЛАВА II

По мере того как они продвигались вперед, красивые формы фрегата вырисовывались перед ними во всех подробностях и видно стало их удивительное совершенство. Сказать по правде, граф д'Оре был не знаток красоты, облеченной в такую форму, но и он не мог не любоваться изящными линиями корабля, прочностью мачт, тонкостью канатов и веревок, которые на фоне неба, озаренного последними лучами заходящего солнца, казались гибкими и шелковистыми нитями, словно сотканными каким–то гигантским пауком.

На фрегате царствовало прежнее безмолвие, и никто на нем, по беспечности или из надменности, по–видимому, не обращал внимания на приближающуюся шлюпку. Один раз графу показалось было, что из бота, подле заткнутого жерла пушки, высунулась подзорная труба, обращенная в их сторону, но в это время корабль, повинуясь дыханию океана, повернулся к ним носом и внимание графа привлекла фигура, украшающая обыкновенно носовую часть корабля и в честь которой его называют: то была дочь Америки, открытой Христофором Колумбом и завоеванной Фердинандом Кортесом, индианка, с разноцветными перьями на голове, с обнаженной грудью и коралловым ожерельем на шее. Остальная часть этой полусирены–полузмеи извивалась прихотливыми арабесками по всему носу фрегата.

По мере приближения к судну графу показалось, что индианка устремляет на него глаза: несомненно, что вырезана она была из дубового пня не ремесленником, а большим художником. Моряк, со своей стороны, с удовольствием наблюдал, как внимание сухопутного офицера все более сосредоточивается на корабле. Наконец, заметив, что граф совершенно поглощен созерцанием фигуры, о которой мы сейчас говорили, он решил прервать молчание.

— Ну, что, дорогой граф, — сказал он, скрывая под притворной веселостью нетерпение, с которым ожидал ответа, — не правда ли, мастерское произведение?

— Да, по сравнению с подобными украшениями, которые мне хоть и редко, но случалось видеть, это точно мастерское произведение.

— Говорят, — продолжал лейтенант, — что это последнее произведение Гильома Кусту, который умер, не доделав его. Оно закончено учеником его, Дюпре, очень талантливым скульптором, который умирает с голоду и из–за отсутствия мрамора режет из дерева и обтесывает корабельные снасти, вместо того чтобы делать статуи. Посмотрите, — сказал моряк, повернув руль так, что шлюпка, вместо того чтобы подойти прямо к кораблю, прошла под бушпритом, — у нее на шее ожерелье из настоящих кораллов, а в ушах серьги из настоящего жемчуга. Вместо глаз у нее алмазы, из которых каждый стоит гиней сто, так что капитан, который возьмет этот фрегат, кроме чести, приобретет еще прекрасный подарок для своей невесты.

— Лейтенант, а не глупо ли украшать свой корабль, словно женщину, — спросил Эммануил, — и тратить большие деньги на вещи, которые могут погибнуть в первом сражении или при первой буре?

— Что делать! — ответил грустно моряк. — У нас, бродяг, нет другой семьи, кроме судовой команды, другой родины кроме океана, другого зрелища, кроме бури, другого развлечения, кроме сражения, а хочется ведь и нам к чему–нибудь привязаться. Любимой женщины у нас не может быть: кто будет любить моряка, который сегодня здесь, завтра Бог знает где! Вот мы и принуждены довольствоваться привязанностью к тому, что встретим в странствиях: один вспоминает какой–нибудь свеженький тенистый островок, и всякий раз, когда этот островок возникает из моря, как корзинка цветов, сердце его радуется; у другого есть между звездами любимая звезда, и в прекрасные длинные ночи на Атлантике, всякий раз, когда он идет под экватором, ему кажется, будто эта звездочка к нему приближается и радостно и приветливо ему одному светит. А чаще всего моряки любят свой фрегат… Так обычные люди любят сына или дочь: переживают, когда ветер изломает ему снасть или бушприт, а когда корабль поражен в сердце и должен погибнуть, моряк подает вам, жителям суши, пример верности: вместе с ним идет на дно моря. Капитан Поль принадлежит к этим чудакам; он отдал своему фрегату убранства, которые могли бы служить прекрасным свадебным подарком… Ага! Кажется, они зашевелились!

— Эй, вы, на шлюпке, что вам надо?

— Мы хотим попасть на корабль, — прокричал Эммануил. — Бросьте нам веревку или что–нибудь, за что можно уцепиться!

— Причальте к правому борту, там трап.

Через несколько секунд шлюпка была уже у трапа, ведущего на палубу. Вахтенный лейтенант встретил нежданных гостей очень вежливо, что свидетельствовало о воспитанности офицеров этого корабля.

— Господин лейтенант, — сказал моряк, обращаясь к вахтенному офицеру, — знакомьтесь, приятель мой, граф. Кстати, я забыл спросить, как вас зовут…

— Граф Эммануил д'Оре.

— Приятель мой, граф Эммануил д'Оре, желает поговорить с капитаном Полем. Здесь он?

— Здесь, сейчас приехал, — ответил вахтенный офицер.

— Дорогой граф, простите, но я вынужден покинуть вас, чтобы сообщить ему о вашем прибытии. Господин лейтенант, вероятно, согласится показать вам тем временем фрегат. Это зрелище очень любопытное для сухопутного офицера, тем более что вы вряд ли найдете еще хоть один корабль в таком порядке, как этот. Теперь, кажется, время ужина?

— Да, наши люди ужинают.

— Тем лучше.

— Но… — лейтенант с некоторой нерешительностью поглядел на спутника графа, — я на вахте!

— Пустяки! Кто–нибудь из ваших товарищей охотно займет на несколько минут ваше место. Я постараюсь, чтобы капитан не заставил графа слишком долго ждать. До свидания, граф. Я отрекомендую вас так, что капитан хорошо вас примет.

Моряк быстро повернулся и стал спускаться вниз по трапу, а лейтенант повел графа в батарею, где матросы в то время ужинали.

Графу впервые довелось увидеть подобное зрелище, и, как ему ни хотелось поскорее переговорить с капитаном, однако же корабль полностью завладел его вниманием.

Между двумя пушками, в пространстве, оставленном для маневрирования, не стояли, а висели на веревках стол и лавки. На каждой лавке сидело по четыре матроса, и все они дружно ели говядину. На столах стояло по четыре бутылки вина, то есть по полбутылки на человека, хлеб лежал горкой и выдавался, видимо, не по рациону, а кому сколько понадобится. Глубочайшее молчание царствовало на этой трапезе, — в которой занято было не меньше двухсот человек.

Между тем, хотя матросы разевали рты только для того, чтобы есть, Эммануил с удивлением отметил, что все они дети разных народов и это очень заметно по их физиономиям. Чичероне его, заметив удивление графа, тотчас ответил на немой вопрос.

— Да, да, — сказал он с легким американским акцентом, на который граф уже обратил внимание и который доказывал, что и сам лейтенант родился по ту сторону Атлантического океана. — Да, у нас здесь полная коллекция образчиков всех народов, и если бы вдруг добрый потоп смел с лица земли детей Ноя, как прежде детей Адама, в нашем ковчеге нашлись бы семена всякой нации.

Посмотрите: вот эти три молодца, которые выменивают у соседей пучок лука на кусок ростбифа, родом из Галисии, мы взяли их на мысе Ортегал. Они не станут драться, пока не помолятся святому Иакову Кампостельскому, но зато уж как помолятся, так не отступят ни на шаг, пока их не изрубят в куски! Другие двое, которые лощат стол рукавами, добрые голландцы; они и теперь еще жалуются, что открытие мыса Доброй Надежды здорово вредит их торговле. Посмотрите, с первого взгляда это настоящие пивные бочонки, но как скомандуют: «Койки долой!» — они мигом становятся ловкими и проворными, как бискайцы. Вот этот стол весь состоит из французов; видите, не смея говорить громко, они шепчутся. Взгляните вот туда, по центру, это начальник их, которого они сами и выбрали; родом парижанин, по ремеслу — космополит, мастер подраться на палках, хороший фехтовальщик, а по профессии — учитель танцев. Он вечно весел и всем доволен, работает с песнями, дерется с куплетами да и умрет припеваючи, если только пеньковый галстук не перехватит ему глотки, а это очень даже может случиться, если угодит в руки Джону Булю.

Теперь посмотрите сюда: видите целый ряд костлявых квадратных голов? Для вас это, разумеется, непонятная странность, а человек, который родился между Гудзоновым и Мексиканским заливами, сразу угадал бы, что это медведи с берегов озера Эри или моржи из Новой Шотландии. Обратите внимание, что трое или четверо из них кривые: это оттого, что дерутся они между собой совершенно необычным способом — вцепятся указательным и средним пальцами в волосы противника, а большим высадят ему глаз. Некоторые из них очень ловки в этом деле и никогда не дадут промаху. Зато и во время абордажа они не теряются, будьте спокойны. Бросают пику или нож и, сцепившись с каким–нибудь англичанином, выдавливают ему глаз так проворно, что любо–дорого посмотреть. Согласитесь, граф, что у нас необычный экипаж?

— Но как же ваш капитан командует всем этим разноплеменным сбродом? — удивленно ответил вопросом на вопрос Эммануил, внимательно выслушав этот подробный рассказ.

— О, во–первых, капитан говорит на всех языках! А во время бури или битвы он хоть и подает команды на своем родном языке, но здесь уже инстинкт: всякий его понимает и повинуется. Простите, я вас покидаю. Видите, дверь капитанской каюты отворяется: вероятно, капитан готов принять вас.

Из каюты появился молоденький юнга, подошел к офицерам, спросил Эммануила, не он ли граф д'Оре, и повел его к капитану. Лейтенант, который так любезно исполнял обязанности чичероне, пошел опять на вахту. Эммануил с некоторым беспокойством и любопытством приближался к каюте, заранее воображая себе встречу с таинственным капитаном.

Кумир, занимавший вот уже несколько дней сердца и умы бретонцев, оказался человеком лет пятидесяти или пятидесяти пяти, сутуловатым, но не от старости, а скорее от привычки ходить между палубами. Он был в полной флотской форме: синем мундире с красными отворотами, красном камзоле, таких же штанах, серых чулках, с жабо и манжетами; волосы его, завитые толстыми буклями, были сильно напудрены и связаны сзади лентой с висячими концами; треугольная шляпа и шпага лежали подле него на столе. Когда Эммануил показался в дверях каюты, капитан сидел в кресле, но, увидев гостя, быстро встал.

Молодой граф почувствовал некоторое смятение при виде этого человека: глаза его, казалось, проникали в душу и свободно читали в ней то, что было скрыто для других людей. Может быть, впечатление это усиливалось тем обстоятельством, что дело, которое привело графа Эммануила сюда, вызывало в нем некоторые угрызения совести.

Они поклонились друг другу учтиво, но как люди, которые чувствуют один к другому тайное отвращение.

— Я имею честь говорить с графом Эммануилом д'Оре? — спросил старый капитан.

— А вы, конечно, капитан Поль? — спросил в свою очередь молодой мушкетер.

Оба еще раз поклонились.

— Позвольте узнать, — продолжал капитан, — какому счастливому случаю обязан я честью видеть у себя на корабле наследника одной из знатнейших во всей Бретани фамилий?

Эммануил еще раз поклонился в знак благодарности и, помолчав несколько секунд, как будто ему было трудно начать этот разговор, наконец произнес:

— Капитан, мне говорили, что ваш корабль идет в Мексику?

— Это правда. Я иду в Новый Орлеан и по пути зайду в Кайенну и Гавану.

— Прекрасно. Значит, вам не нужно будет и сворачивать с пути, чтобы исполнить предписание, которое я вам привез, если вы согласитесь его исполнить.

— От кого же это предписание?

— От морского министра.

— Предписание на мое имя? — спросил капитан с некоторой недоверчивостью.

— Собственно, не на ваше имя, а на имя всякого капитана, который идет в Южную Америку.

— В чем же дело, граф?

— Необходимо отправить в Кайенну одного государственного преступника, приговоренного к ссылке.

— Документ с вами?

— Вот он, — ответил Эммануил, вынимая из кармана бумагу.

Капитан взял ее, подошел к окну, чтобы воспользоваться последним светом уходящего дня, и прочел вслух следующее:

— «По приказанию господина министра морских сил и колоний, благоволят все господа капитаны и лейтенанты, на казенных судах команду имеющие и отправляющиеся в Южную Америку или Мексиканский залив, принять на свой корабль и высадить в Кайенне государственного преступника Лузиньяна, приговоренного к пожизненной ссылке. Командир корабля должен наблюдать за тем, чтобы преступник не выходил из своей каюты и не имел никакого сообщения с экипажем».

— Согласны ли вы исполнить это предписание?

— Я обязан исполнять предписания морского министра.

— Так позволите доставить на ваш корабль преступника?

— Когда вам угодно. Только, если можно, поскорее, потому что я недолго простою в здешних водах.

— Я велю поторопиться.

— Вы ничего не имеете больше сказать мне?

— Мне остается только поблагодарить вас.

— Не за что: я получил предписание и по долгу службы исполню его, вот и все. Это не услуга.

Капитан и граф снова раскланялись, и прощание оказалось еще холоднее, чем встреча.

Выйдя на палубу, Эммануил спросил у вахтенного офицера, где его знакомый; тот ответил, что молодой моряк остался ужинать у капитана Поля, а шлюпку свою предоставил в распоряжение графа. Действительно, она стояла борт о борт с фрегатом, и матросы, держа весла наготове, ждали пассажира, которого им приказано было доставить на берег. Как только Эммануил спустился в шлюпку, она понеслась к берегу с прежнею быстротою.

В ту же ночь ссыльный был привезен на корабль, и на другой день любопытные тщетно искали глазами фрегат, который целую неделю давал повод к бесчисленным догадкам. Приход его, пребывание в гавани и внезапное исчезновение навсегда остались для добрых обывателей Пор–Луи нераскрытой тайной.

ГЛАВА III

Причины, которые привели капитана Поля в Пор–Луи, пока пусть остаются тайной для нашего читателя так же, как и для жителей городка, и хотя описывать происшествия на суше автору приятнее и интереснее, чем малозначительные события на море, однако дня два–три мы будем вынуждены следовать за быстрым бегом «Индианки» по океану.

Погода была прекрасная, какая только может быть в западных странах в начале осени. «Индианка», подгоняемая попутным ветром, летела как на крыльях, и матросы, беспечно полагаясь на ясный и спокойный вид неба, за исключением нескольких человек, занятых приборкой корабля, расселись всюду по палубе и убивали время кто как умел. Вдруг с высоты мачты раздался голос сторожевого матроса: «Гей! Парус!»

— Гей! Парус! — повторил боцман, который был в это время на марс–стеньге.

— Парус! Парус! — закричали матросы на палубе, потому что в это время волна приподняла появившийся на горизонте корабль, и моряки тотчас его заметили, хотя пассажиры и пехотные солдаты, очевидно, приняли бы эту белую точку не за корабль, а за морскую птицу.

— Неужели парус?! — выкрикнул радостно молодой человек лет двадцати четырех, выбежавший из каюты на палубу. — Где парус, Вальтер?

— Впереди, капитан, — ответил лейтенант, который показывал корабль графу д'Оре.

— Дайте–ка мне трубку, — сказал капитан, выхватив ее у лейтенанта и прикладывая к глазам.

— Да, да, — продолжал он, — точно парус. Спросите боцмана, что он об этом думает?

— Эй, боцман! — закричал лейтенант по–английски, приложив к губам рупор. — Капитан спрашивает, что ты думаешь об этом орешке?

— Да, кажется, что это большой корабль и движется он к нам, — ответил боцман тоже по–английски. — Ага вот уже поднимает нижние паруса!

— Да, да, — сказал молодой человек, которого Вальтер назвал капитаном. — Да, точно. Наверно, они так же хорошо видят, как и мы; они нас заметили. Хорошо. Если им хочется поразвлечься, так, пожалуй, за нами дело не станет. Такая жара, и нашим пушкам, я думаю, давно душно. Они, бедняги, уж сколько дней стоят с заткнутыми ртами и дышат только запалом. Артур! — продолжал капитан, обращаясь к юнге, который недавно вводил графа д'Оре в его каюту. — Пойди скажи лейтенанту Матису: у нас по курсу подозрительный корабль, пусть он приготовится. Ну, что, Герри, как тебе нравится этот корабль? — поднял капитан голову к боцману, сидевшему на марсе и наблюдавшему за приближающимся судном.

— Это военный корабль, капитан, — довольным голосом ответил тот. — Вымпела у него не видно, но я бьюсь об заклад, что его корабельные бумаги подписаны адмиралами короля Георга.

— Ты как всегда прав, Герри! Полагаю, командиру приказано напасть на один фрегат, который зовут «Индианкой», а за победу ему обещан чин капитана, если он лейтенант, и вице–адмирала, если он капитан. Ага, вот и брам–стеньги подняты! Видно, он точно нас пронюхал и хочет за нами погоняться. Прикажите и у нас поднять брамсели, Вальтер, и двинемся прямо вперед! Интересно, осмелится ли он встать у нас на пути?

Приказ капитана тотчас был повторен лейтенантом, корабль в ту же минуту покрылся парусами и, словно ожив при виде неприятеля, хищно нагнулся вперед и глубже врезался носом в волны, раскидывая на обе стороны шипящую пену.

На корабле наступила минута безмолвия и ожидания. Мы воспользуемся ею, чтобы обратить внимание наших читателей на молодого человека, которого Вальтер называл капитаном.

Это был уже не тот молодцеватый и насмешливый лейтенант, который привез графа д'Оре на фрегат, и не тот старый моряк с согнутым станом, с грубым и хриплым голосом, который принимал его у себя в каюте: то был молодой человек, как мы уже говорили, лет двадцати пяти, который, сбросив маскарадные костюмы, появился в том платье, в котором ходил всегда, когда бывал в море. На нем был полукафтан из черного бархата с золотыми шнурками, турецкий кушак, за которым заткнуты были два пистолета — не абордажных, а дуэльных, — вычеканенных, разукрашенных, роскошных пистолета, которые казались скорее украшением, чем оружием. Кроме того, на капитане были белые казимировые панталоны и сапоги со складками, доходившие ему до колен. Вокруг шеи был повязан индийский платок, полупрозрачный, с яркими, словно живыми, цветами. Вдоль щек молодого моряка, потемневших от солнца, висели длинные волосы, черные как смоль и приподнимавшиеся от каждого дуновения ветра. Подле него, на задней пушке, лежала стальная каска, которая застегивалась под подбородком: это было единственное оборонительное оружие, которым он пользовался при абордажах. Широкие рубцы на стали ясно показывали, что каска эта уже не раз охраняла голову капитана от страшных ударов коротких и широких сабель, обыкновенно идущих в ход, когда два корабля сцепятся борт о борт. На всех прочих офицерах и матросах был французский флотский мундир.

Между тем корабль, который минут двадцать назад казался белой точкой на горизонте, начал превращаться мало–помалу в целую пирамиду парусов и снастей. Глаза моряков устремились на него, и хотя капитан молчал, чувствовалось, что все внутренне приготовились к бою, как будто уже отдан был приказ драться. На «Индианке» воцарилось то торжественное и глубокое молчание, которое на военном корабле всегда предшествует последним и решительным приказаниям капитана.

Неприятельский корабль все рос, рос, и наконец корпус его вышел из воды, как прежде постепенно выступали паруса и мачты. Стало видно, что судно это больше «Индианки» и что на нем тридцать шесть орудий. Оно шло, как и фрегат, без флага, а команда спряталась за сетками, так что нельзя было угадать, какому государству принадлежит этот корабль. Капитан сразу это заметил.

— Видно, у нас будет маскарад, — сказал он, обращаясь к лейтенанту. — Артур, принеси несколько флагов: покажем этому незнакомцу, что наша «Индианка» мастерица переряжаться. А вы, Вальтер, прикажите приготовить оружие. В этих водах нам некого встретить, кроме неприятеля.

За приказаниями вместо ответа последовало исполнение. Через минуту юнга принес с дюжину разных флагов, а лейтенант раздал оружие и велел класть в разных местах на палубе пики, топоры и ножи; потом опять подошел к капитану. Каждый член экипажа, словно повинуясь инстинкту, занял свое место, потому что приказа готовиться к бою не было. Кажущийся беспорядок, который заметен, был в это время на фрегате, мало–помалу прекратился, все внимательно смотрели на капитана.

Корабли шли по диагонали друг от друга, но расстояние между ними быстро сокращалось. Когда они сблизились на расстояние трех пушечных выстрелов, капитан сказал:

— Теперь, Вальтер, можно уже подразнить нашего нового знакомого: покажите–ка ему шотландский флаг.

Лейтенант сделал знак дежурному боцману, и на корме «Индианки» взвился красный флаг с синей каймой, но ни по чему не видно было, что неприятельский корабль обратил внимание на этот маневр.

— Да, да, — сказал капитан, — знаем: английские леопарды обстригли когти и подпилили зубы шотландскому льву, поэтому теперь не хотят и глядеть на него; ему нечем защищаться, а они думают, что он сделался ручным. Покажите ему другой флаг, Вальтер, авось язык у него развяжется.

— Какой прикажете, капитан?

— Первый попавшийся под руку, может быть, вам и посчастливится.

Шотландский флаг был тотчас спущен, и вместо него взвился сардинский. Неизвестный корабль молчал по–прежнему.

— Понимаем, — сказал капитан, — видно, король Георг живет в дружбе и согласии с королем Кипрским и Иерусалимским. Что нам их ссорить! Поднимите–ка, Вальтер, американский флаг да укрепите его холостым выстрелом.

Прежний маневр был повторен: сардинский флаг спустился, и американские звезды под грохот пушечного выстрела медленно поднялись к небу.

Случилось то, что капитан и предвидел: как только этот мятежнический флаг нагло распустился по воздуху, неизвестный корабль сбросил с себя таинственность и поднял великобританский флаг. В ту же минуту облако дыма вырвалось из его борта, и ядро, несколько раз отрикошетив по волнам, погрузилось в воду, не долетев около сотни футов до фрегата.

— Велите бить сбор, лейтенант! — вскричал капитан. — Мы угадали. Ребята, — продолжал он, обращаясь к экипажу, — ура Америке! Смерть Англии!

Матросы ответили ему единодушным восклицанием, и на английском бриге послышалась команда: «Койки долой!» Барабанщик на фрегате тотчас ответил тем же, и все приготовились к бою, канониры бросились к пушкам и на реи. Капитан остался на баке, играя со своим рупором, символом власти на корабле, морским скипетром, который командир судна во время бури или сражения всегда держит в руке.

Между тем роли переменились: теперь уже английский корабль притворялся спокойным. Как только они сблизились на пушечный выстрел, длинное облако дыма взвилось по всему протяжению брига, послышался грохот, подобный грому, но чугунные ядра, отправленные сгоряча, не сумели преодолеть расстояние между кораблями и попадали сбоку от фрегата, причинив ему так же мало вреда, как град, гонимый ветром, какой–нибудь кровле. Фрегат, не удостоив ответом эту преждевременную атаку, молча и спокойно шел вперед и поворачивал к ветру, чтобы скорее сблизиться с неприятелем.

В это время капитан обернулся, чтобы бросить последний взгляд на свой корабль, и с удивлением увидел новое лицо, которое появилось на сцене в эту страшную, торжественную минуту.

То был молодой человек лет двадцати двух — двадцати трех, не больше, с бледным и печальным лицом, одетый просто, но изящно; капитан прежде не замечал его у себя на корабле. Он стоял, прислонившись к фок–мачте, сложив руки на груди и с меланхолическим видом посматривая на английский бриг, который шел на всех парусах. Непоказное спокойствие в такую минуту, и притом в человеке не военном, удивило капитана. Тут только вспомнил он о государственном преступнике, которого граф д'Оре привез к нему на корабль в последнюю ночь пребывания его в Пор–Луи.

— Кто позволил вам выйти на палубу? — спросил капитан, смягчая свой голос так, что трудно было разобрать: обычный это вопрос или упрек.

— Никто, капитан, — спокойно ответил пленник. — Но я подумал, что в такой ситуации вы не станете слишком строго исполнять приказания, данного вам на мой счет.

— Разве вы забыли, что вам запрещено общаться с экипажем?

— А я не для этого пришел сюда. Мне просто интересно, не вздумается ли какому–нибудь ядру унести меня с собой.

— Это легко может случиться, если вы будете стоять на таком опасном месте. Ступайте–ка лучше в трюм!

— Позвольте вас спросить, капитан, я должен принимать это как совет или как приказание?

— Как вам угодно.

— В таком случае благодарю вас. Я остаюсь здесь.

В эту минуту раздался страшный грохот: корабли были уже на три четверти пушечного выстрела друг от друга, и потому весь чугунный ураган пронесся по палубе и сквозь паруса «Индианки»; послышались стоны и приглушенные крики нескольких человек. Капитан в это время смотрел на своего пленника: ядро пролетело в двух футах над его головой и вырвало кусок фок–зайля, у которого он теперь стоял, но, несмотря на смертельную опасность, молодой человек остался по–прежнему спокоен, как будто ангел–истребитель и не пахнул ему в лицо своим крылом. Капитан разбирался в людях, и ему достаточно было увидеть один этот поступок, чтобы понять, что за человек перед ним.

— Прекрасно, — сказал он. — Можете оставаться на палубе, господин арестант, а когда мы пойдем на абордаж и вам наскучит стоять сложа руки, возьмите какую–нибудь саблю или топор и помогайте нам. Все. Извините, больше не могу заниматься вами, у меня много дел. Вальтер, — закричал он лейтенанту, — ступайте в батареи и прикажите начать огонь! Пусть берут выше: канониры должны разделаться порядком с деревом, а с людьми мы и сами справимся!..

Едва капитан успел отдать это приказание, как лейтенант Вальтер уже скрылся в переднем люке. Секунд через пять «Индианка» сотряслась от киля до верхушек мачт; облако дыма распростерлось, как парус, по левому борту и поднялось, гонимое ветром. Капитан, полулежащий на одной из передних каронад, с нетерпением ждал, когда дым рассеется, потому что за ним нельзя было видеть действия первого залпа. Как только взгляд его смог проникнуть сквозь дымовую завесу, он заметил, что марс–стеньга бизань–мачты обрушилась и завалила корму английского брига снастями, а все паруса большой мачты расстреляны. Поль поднял рупор и закричал:

— Славно, ребята, славно! Теперь повернуть корабль, и живо! Пока они убирают паруса, им некогда будет изрешетить нас вдоль. Бросьте им с правого борта, сколько у нас есть, старого чугуна да обрейте их теперь поплотнее.

Человек двенадцать матросов бросились исполнять приказание. Корабль, красиво накренившись, начал выполнять этот маневр и кончил его, как предвидел капитан, без помехи со стороны неприятеля. Потом фрегат снова дрогнул, как вулкан, и, как вулкан, извергнул дым и пламя.

Канониры в точности исполнили приказ капитана, и все снаряды попали в сетки и нижние части мачт противника. Ванты, канаты и гардели были расстреляны. Обе мачты еще стояли, но везде вокруг них висели и валялись лохмотья парусов. Видно, на бриге случилось и какое–то важное повреждение, которого издали было не разглядеть, потому что ответный залп последовал в то же мгновение, и неприятель взял прицел не вдоль — с носа к корме, а искоса. Впрочем, залп этот был ужасен: он весь попал в бок фрегата и на палубу, так что поразил вместе и судно, и экипаж, но по непостижимому везению все три мачты уцелели. Несколько канатов и веревок было порвано, однако это было несущественное повреждение и оно не мешало кораблю маневрировать. Поль с одного взгляда заметил, что лишился только части команды, а фрегату большого вреда не причинено. Он снова поднес рупор ко рту и прокричал:

— Руль на бакборт! Зайти сзади! Все, кому нечего делать в батареях, на работу! Мы его живо пронижем, сгладим, как понтон, и возьмем приступом, как крепость.

При первом движении фрегата капитан английского брига понял его маневр и попытался проделать то же самое, но в это время на палубе его раздался ужасный треск: большая мачта, надломленная последним залпом фрегата, покачалась несколько минут и, как дерево, вырванное с корнем, обрушилось на палубу, завалив ее снастями и парусами. Тут капитан Поль понял, что замедлило движение брига.

— Ну, ребята, — закричал он, — теперь берите его руками, даром! Еще залп на пистолетный выстрел и потом на абордаж!

Фрегат повиновался, как хорошо выезженная лошадь, и без сопротивления шел к неприятелю, которому оставался теперь только рукопашный бой, потому что бриг не мог уже маневрировать и пушки были для него бесполезны. Судьба английского корабля полностью зависела теперь от неприятеля, и фрегат, держась в некотором отдалении, мог бы спокойно потопить его, но капитан пренебрег такой легкой победой и послал ему в ста шагах последний залп, потом, не ожидая ответного действия, кинулся на бриг. Реи фрегата спутались с реями брига, и американцы бросили крюки. В ту же минуту марсы и шкафуты «Индианки» воспламенились, и горящие гранаты, как град, посыпались на палубу брига. За пушечной пальбой последовали ружейные выстрелы, и посреди этой адской трескотни раздавался звучный голос капитана:

— Живо, ребята, живо! Запутайте бушприт в ванты бизань–мачты! Славно! Свяжите их! К передним каронадам! Пали!

Все эти приказания были исполнены словно по мановению волшебной палочки, и корабли оказались как бы связанными железными узлами; пушки, стоявшие на носу и еще не стрелявшие, загремели и обмели неприятельскую палубу картечью, потом раздался последний страшный крик:

— На абордаж!

Не отделяя дела от слов, капитан «Индианки» бросил свой рупор, ставший теперь бесполезным, накрыл голову каской, застегнул ее под подбородком, взял в зубы кривую саблю, которая была у него на боку, и бросился на бушприт, чтобы оттуда соскочить на корму неприятельского судна. Однако, несмотря на то что проделал все эти приготовления Поль так быстро, как гром следует за молнией, не он первый очутился на английском бриге: там уже был молодой пленник. Скинув с себя верхнее платье и схватив топор, он первым бросился навстречу смерти или победе.

— О, вы не знакомы с дисциплиной, — вскричал Поль, смеясь. — Раньше меня никто не смеет быть на неприятельском корабле; на этот раз я вас прощаю, но впредь прошу этого не делать!

В ту же минуту с бушприта, с сеток, с концов рей, с крюков, со всех снастей, которые могли служить проводником, матросы «Индианки» попадали на палубу брига, как спелые плоды с дерева. Тут англичане, отступившие к носовой части корабля, демаскировали каронаду, которую они успели повернуть. Сноп огня и чугуна пронесся сквозь толпу нападающих. При этом едва ли не четвертая часть экипажа «Индианки», ругаясь или вопя от боли, легла на палубу… Но громче стонов и проклятий раздался крик капитана:

— Живые, вперед!

Тут начался ужасный рукопашный всеобщий поединок: гром пушек, ружейная стрельба, треск гранат — все прекратилось, и в дело пошло острое оружие, безмолвное, но надежное: топоры, которыми моряки разносят друг другу головы; ножи, которыми они распарывают грудь неприятелю; широкие пики, которыми они его прикалывают к обломкам мачты. Лишь временами в этой резне раздавался одинокий пистолетный выстрел, который странно нарушал это ужасное душегубство. Рукопашный бой продолжался с четверть часа и был настолько страшен, что описать его невозможно. Наконец английский флаг спустился, экипаж брига бросился через люки в батареи и в трюм, и на палубе остались только победители, раненые и мертвые. Капитан «Индианки» в группе своих матросов стоял одной ногой на груди неприятельского командира; рядом с ним перебинтовывал себе руку лейтенант Вальтер; тут же находился молодой пленник в окровавленной рубашке, которая показывала, что он тоже завоевывал победу.

— Теперь все кончено, — сказал Поль, подняв руку. — Убью первого, кто осмелится нанести еще хоть один удар! — Потом, похлопав по плечу своего арестанта, он добавил: — Расскажите мне вечером вашу историю. Чувствую, что здесь какие–то подлые интриги. В Кайенну ссылают только низких преступников, а вы так храбры, что не можете быть низким…

ГЛАВА IV

Полгода спустя, весной 1778 года, почтовая коляска, запряженная парой дюжих, но усталых коней и вся покрытая пылью и грязью, медленно ехала по Ваннской дороге в замок Оре. Путешественник, который трясся в ней по глубоким колеям проселочной дороги, был наш старый знакомый, граф Эммануил д'Оре. Он спешил из Парижа в дедовский замок.

Граф Эммануил д'Оре принадлежал к одной из самых древних и знатных бретонских фамилий. Один из его предков участвовал в походе Людовика Святого в Палестину, и с тех пор имя, последним носителем которого был Эммануил, всегда фигурировало в истории и счастливых, и злополучных времен французской монархии. Отец его, маркиз д'Оре, кавалер Большого Креста, ордена Святого Людовика, командир ордена Святого Михаила и Святого Духа, своим знатным происхождением, богатством и личными достоинствами выделялся среди придворных короля Людовика XV. Влияние его при дворе еще более возросло, когда он женился на мадемуазель де Сабле, которая не уступала ему ни знатностью, ни богатством. Блестящая будущность открывалась перед молодыми супругами, как вдруг, лет через пять после их женитьбы, при дворе разнесся слух, будто маркиз д'Оре, который был в это время в своем поместье, сошел с ума. Долго не верили этим слухам.

Наступила зима; ни он, ни жена его не появлялись в Версале. Место маркиза целый год оставалось вакантным, потому что король все надеялся, что он поправится; но прошла еще зима, и даже маркиза не являлась к королеве. При дворе забывают быстро; отсутствие — серьезная болезнь, против которой не устоит самое древнее, самое знатное имя. Саван равнодушия мало–помалу распростерся над этой фамилией, которая затворилась в своем замке, как в склепе, и от которой давным–давно уже не было ни просьб, ни жалоб.

Генеалоги внесли в это время в свои родословные рождение сына и дочери маркиза и маркизы д'Оре, других детей у них не было. Имя д'Оре по–прежнему осталось в списках французского дворянства, но уже двадцать лет никто из членов этой фамилии не был замешан ни в придворных интригах, ни в политических делах, никто из них не был ни приверженцем, ни противником мадам Помпадур или мадам Дюбарри, не участвовал в победах маршала Брольи, не терпел поражения с графом Клермоном; о них не было ни слуху ни духу, и, как водится во Франции да и везде, их совершенно забыли.

Между тем древнее имя д'Оре было два раза произнесено при дворе, но тихо, без всякого отголоска: в первый раз в 1769 году, когда молодой граф Эммануил д'Оре принят был в пажи короля Людовика XV, и второй раз, когда он поступил в мушкетеры юного короля Людовика XVI. Вскоре граф познакомился с бароном, Лектуром, который был дальним родственником министра Морепа и имел на него довольно большое влияние. Он был представлен этому ловкому старому царедворцу, и тот, узнав, что у графа д'Оре есть сестра, сказал мимоходом, что их семьи могли бы породниться.

Честолюбивый Эммануил очень обрадовался этому предложению: ему надоело скрываться за занавесом, который время и забвение набросили на их семейство, а этот союз подавал ему надежду занять со временем при дворе место своего отца. Барон Лектур также настаивал на немедленной свадьбе под предлогом скрепить родственным союзом дружбу свою с Эммануилом, а это было тем более лестно для молодого графа, что человек, который добивался руки его сестры, никогда не видел ее. Маркиза д'Оре также с удовольствием согласилась на брак, открывавший ее сыну путь к почестям и известности. Таким образом, все уже было улажено, если не между женихом и невестой, то между их родственниками, и Эммануил ехал в замок объявить матери, что все по поводу свадьбы обговорено и что Лектур едет вслед за ним. Маргарите только объявили об ожидающейся свадьбе, не спрашивая, согласна ли она, словно осужденному смертный приговор.

С блестящими надеждами, с честолюбивыми планами в голове возвращался молодой граф в древний замок своих предков. Башни феодальных времен, почерневшие от времени стены, поросшие травою дворы составляли совершенную противоположность с юными, золотыми мечтами его владельца. Замок стоял уединенно: на полтора лье вокруг него не было никакого жилья, и одним из фасадов выходил на ту часть океана, которую его обитатели называли Диким морем, потому что буря беспрестанно вздымала его волны, другим обращен был в парк, уже лет двадцать не знавший рук садовника и превратившийся в настоящий лес. Что касается внутренних покоев, то за исключением комнат, занимаемых хозяевами, все остальные были заперты и убранство их, возобновленное в царствование Людовика XIV, благодаря стараниям многочисленной дворни сохраняло еще богатый и аристократический вид, между тем как более изящная, но не столь величественная мебель конца XVIII столетия совсем не имела его.

Выскочив из дорожной коляски, граф Эммануил прошел прямо в комнату, украшенную резьбой, с расписным потолком и огромным узорчатым камином. Ему так хотелось поскорее сообщить матери добрые вести, что он даже не стал переодеваться. Бросил на стол шляпу, перчатки, дорожные пистолеты и тотчас послал старого слугу спросить маркизу, позволит ли она прийти к ней или сама пожалует в его комнату.

В этой старинной фамилии уважение детей к родителям было так велико, что сын после пяти месяцев разлуки не смел без позволения явиться к своей матери. Эммануил и Маргарита видели отца только раза два в жизни, и то украдкой: их всегда тщательно удаляли от него; мать сказала им, что он в своем помешательстве необыкновенно раздражителен. Одна маркиза, образец супружеской верности, была всегда с мужем и выполняла при нем даже обязанности слуги. За эту самоотверженность во всех окрестных деревнях имя ее чтили почти наравне с именами святых.

Через минуту вошел старый слуга и возвестил, что маркиза сама сейчас пожалует в комнату графа.

Вслед за тем другая дверь отворилась, и в комнату вошла мать Эммануила. То была женщина лет сорока или сорока пяти, высокая, бледная, но еще прекрасная; в спокойном, строгом и печальном лице ее было что–то надменное и властное. Она ходила в трауре с тех пор, как муж ее помешался. Длинное черное платье придавало ее походке — медленной, но легкой, как поступь тени, — такую торжественность, что дети не просто уважали мать, но при виде ее испытывали непонятный страх, который не могла победить в них даже детская привязанность.

Когда она вошла в комнату, Эммануил вздрогнул, словно при появлении привидения, встал, сделал три шага вперед, почтительно преклонил колено и поцеловал руку, которую маркиза ему протянула.

— Встань, Эммануил, — сказала она, — я рада, что тебя вижу.

Маркиза произнесла эти слова так спокойно и холодно, как будто ее сын, которого она уже пять месяцев не видела, только вчера уехал. Эммануил подвел мать к креслу, она села, а он стал перед ней в почтительной позе.

— Я получила твое письмо, граф, — сказала она, — и вижу, что ты человек ловкий. Ты рожден, чтобы быть дипломатом, и барону Лектуру надо было бы выпросить тебе у короля не полк, а место посланника.

— Лектур готов просить обо всем, чего бы мы ни захотели, матушка, и ему ни в чем не откажут, потому что он имеет сильное влияние на министра Морепа и притом влюблен в мою сестру.

— Влюблен в девушку, которой он никогда не видел?

— Лектур — человек рассудительный, матушка. Он знает Маргариту по моим рассказам, знает по слухам о нашем богатстве и потому очень хочет стать вашим сыном и моим братом. Он сам просил, чтобы все предварительные обряды были совершены без него. Вы приказали объявить в церкви о помолвке Маргариты?

— Да, уже объявлено.

— Так послезавтра мы можем подписать брачный договор?

— Полагаю, все будет готово!

— Покорнейше благодарю вас, матушка.

— Эммануил, скажи мне, — продолжала маркиза, опершись на ручку кресла и нагнувшись к сыну, — он не спрашивал тебя о молодом человеке, который по его ходатайству отправлен в ссылку?

— Ни слова, матушка. Он, видно, понимает, что этого рода услуги требуются без всяких объяснений и их оказывают без расспросов; между порядочными людьми принято о них сразу и забывать.

— Так он ничего не знает?

— Нет, а если бы знал…

— Что же тогда?

— Он, знаешь, философски смотрит на подобные вещи, и это нисколько бы не изменило его намерений.

— Я так и думала: промотавшийся дворянчик, — словно говоря сама с собой, с выражением глубочайшего презрения произнесла маркиза.

— Но если и так, матушка, — сказал Эммануил с некоторым беспокойством, — вы, надеюсь, не откажете ему?

— О, нет! Мы достаточно богаты для того, чтобы заплатить за положение при дворе, которое он поможет завоевать нашему семейству, ведь мы так давно его лишены.

— Да, остается только согласие Маргариты…

— Ты полагаешь, что она может воспротивиться моему приказанию?

— А вы думаете, что она совершенно забыла Лузиньяна?

— По крайней мере, за все эти полгода она не осмеливалась при мне вспоминать о нем.

Подумайте, матушка, — продолжал Эммануил, — ведь эта женитьба — единственное средство придать некоторый блеск нашей фамилии. Я не смею скрывать от вас нашего положения. Отец уже лет пятнадцать болен и не бывал при дворе, поэтому покойный король совершенно забыл о его существовании, а молодой и не вспомнил о нем ни разу после вступления на престол. Вы из–за своей привязанности к отцу никогда не покидали его с тех пор, как он лишился здоровья. Конечно, вашу преданность можно ставить в пример, но свет не умеет ценить ее, и в то время как вы здесь, в глуши Бретани, исполняете то, что по строгости своих правил называете долгом, прежние ваши друзья или умерли, или забыли о нас, так что, когда я явился ко двору… больно сказать!.. имя д'Оре было их величествам известно лишь из истории…

— Да, знаю, — сказала маркиза, — в Париже люди забывчивы! Но я надеюсь, что провидение будет милостиво к нам и к нашей милой Франции…

— О, что может нарушить ее благоденствие! — прервал ее Эммануил с той непостижимой, слепой верой в будущее, которой отличалось тогдашнее французское дворянство. — Людовик XVI молод и добр; Мария Антуанетта молода и прекрасна, верный французский народ их обожает. Я думаю, их величества вне ударов судьбы.

— Никто на свете не может быть выше слабостей и заблуждений человеческих, — сказала маркиза, покачав головой. — Ничье сердце не в состоянии полностью господствовать над своими страстями. Голова, чья бы ни была, может поседеть в одну ночь. Ты говорил, что наш народ верен своим государям… — Маркиза встала, подошла к окну и медленно протянула руку к океану. — Посмотри, — торжественно произнесла она, — вот море: теперь оно спокойно, но завтра, нынче ночью, может быть через час, ветер принесет к нам предсмертные крики людей, которых оно поглотит в своих безднах. Я не живу в свете, но до меня доходят слухи. Правда ли, что есть философская секта, в которую вовлечены многие знатные люди? Правда ли, что целая часть света желает стать отдельным государством и какая–то чернь называет себя нацией? Я слышала даже, что некоторые знатные люди переплыли океан, чтобы предложить мятежникам свою саблю, которую их предки обнажали только в защиту законных государей. Мне говорили, но я этому не верю, что даже король Людовик XVI и королева Мария Антуанетта, забывая, что все государи — братья между собой, одобряют эти действия своих подданных и даже чин и грамоту свою даровали какому–то корсару?

— Правда, все это правда, — подтвердил удивленный Эммануил.

— Ну, да сохранит и помилует господь короля и королеву! — сказала маркиза, медленно выходя из комнаты.

Эммануил был так поражен ее печальными предчувствиями, что не смог произнести ни слова, не попросил остаться, даже не простился. Он стоял задумавшись, подавленный тенью, которую отбросил на него траур матери, но скоро беспечный характер снова взял верх над грустью, и он рассеянно отошел от окна, выходившего к морю, и оперся на другое, откуда видна была вся равнина, простирающаяся между Оре и Ванном.

Через несколько минут граф заметил вдали двух всадников, ехавших по той же дороге, по которой недавно ехал он сам. Всадники, по–видимому, тоже направлялись к замку, и скоро стало видно, что это господин со своим слугой. Первый был одет, как обыкновенно одевались в то время молодые франты: на нем был короткий зеленый сюртук с золотыми позументами, узкие панталоны из белого трико, сапоги с отворотами и круглая шляпа. Волосы были связаны лентой. Он ехал на прекрасном английском скакуне и управлял им с легкостью кавалериста, который полжизни провел в седле. За ним, в некотором отдалении, ехал слуга в красивой, расшитой золотом ливрее, которая соответствовала знатному виду господина. Эммануил, внимательно следивший за спутниками, полагал сначала, что это барон Лектур вздумал удивить его, приехав раньше назначенного времени, но вскоре заметил свою ошибку. Графу показалось, однако, что он уже где–то видел этого молодого человека, но никак не мог припомнить где. Пока раздумывал, когда и при каких обстоятельствах случилось ему столкнуться с ним, приезжие скрылись за углом стены. Спустя минут пять Эммануил услышал во дворе цоканье копыт, и вслед за этим лакей отворил дверь и доложил: «Мосье Поль»!

ГЛАВА V

Имя было известно Эммануилу, но он еще не успел припомнить, кому из его знакомых оно принадлежит, как дверь отворилась и приезжий вошел в комнату. Это посещение было очень некстати — графу очень хотелось на досуге поразмышлять о своих планах на будущее, — однако правила приличия заставили его принять посетителя со всей вежливостью, тем более по всему заметно было, что он человек светский и знатный. Раскланявшись, Эммануил пригласил незнакомца сесть, разговор начался с обмена любезностями.

— Очень рад, что имею честь видеть вас, граф, — сказал приезжий.

— Мне весьма приятно, что вы нашли меня дома, я только что приехал из Парижа.

— Знаю, граф, потому что я ехал следом и везде по дороге справлялся о вас у почтальонов, которые вас везли.

— Позвольте спросить, — произнес нетерпеливо Эммануил, — чему обязан таким вниманием к моей персоне?

— О, оно вполне понятно, ведь мы же с вами старые знакомые, и я, знаете, граф, несколько обижен тем, что вы меня совершенно забыли.

— Мне тоже кажется, что я где–то вас видел. Но, извините, право, не вспомню. Сделайте одолжение, подскажите, пожалуйста, где я имел удовольствие с вами встречаться?

— Если так, граф, то, видно, у вас память действительно слаба, потому что в эти полгода мы с вами встречались трижды.

— Хоть мне и стыдно, однако сделайте одолжение, напомните, где, когда, при каких обстоятельствах я имел честь в первый раз встретиться с вами?

Познакомились мы, граф, на морском берегу, в Пор–Луи. Помните, вы хотели кое–что разузнать об одном фрегате, который в то время стоял там, и мне посчастливилось показать вам его. Я был одет тогда лейтенантом королевского флота, а вы — в мундир мушкетера.

— Да, точно, я даже помню, что отбыл с корабля, не поблагодарив вас за услугу, которую вы мне оказали.

— Нет, граф, вы меня благодарили, но уже при втором нашем свидании.

— Где ж это?

— На том же корабле, в каюте. Помните старого капитана в синем мундире, красном камзоле, красных штанах, в серых чулках и в пудре? Правда, он показался вам лет на тридцать постарше лейтенанта… и все–таки хорошо, что мне удалось так быстро состариться, потому что вы, вероятно, не решились бы вверить молодому человеку важной тайны, которую мне тогда сообщили.

— Это невероятно, но теперь мне кажется, что это точно правда. Да–да, я помню: вы, то есть… старый капитан стоял в тени, и глаза его блестели точно так же, как теперь ваши. Я их не забыл! Но вы говорите, что мы еще раз где–то виделись? Это уж я совсем не помню.

— В последний раз мы с вами встретились, граф, с неделю назад в Париже… у Сен–Жоржа, в фехтовальном зале. Вы, может быть, вспомните англичанина в красном мундире и с яркими рыжими волосами, они даже под пудрой были рыжими, помните? Я даже имел честь подраться с вашим сиятельством и тронул вас три раза, а вы меня ни одного. В этот раз меня звали Джонсоном.

— Странное дело! Совсем другой человек, а взгляд точно тот же самый.

— Да, граф, какие бы трюки с одеждой ни проделывал человек, взгляда своего он изменить не может, ведь в глазах каждого из нас есть своя искорка. И лейтенант, и капитан, и англичанин — все это ваш покорнейший слуга.

— А сегодня кто же вы, позвольте спросить? Согласитесь, этот вопрос совсем не лишний, когда имеешь дело с человеком, который так великолепно может входить в роль.

— Сегодня, как вы, граф, изволите видеть, я не имею никакой причины кого–то изображать и явился к вам в простом костюме, в котором молодые люди обычно ездят в гости друг к другу. Сегодня я могу быть кем вам будет угодно: французом, англичанином, испанцем, даже американцем. На каком из этих языков хотите продолжать нашу беседу?

Граф улыбнулся.

— Некоторые из них мне так же знакомы, как и вам, но приятнее всего, согласитесь, говорить на своем родном языке. Проще понять друг друга.

— Как вам угодно, граф, — ответил меланхолично Поль. — Я, знаете, тоже люблю французский язык больше всякого другого, потому что и моя родина — Франция.

Однако, увлекаясь языками, — сказал Эммануил насмешливо, — вы, надеюсь, не всегда забываете о деле. Может, вспомните и о том, за которым ко мне пожаловали?

— Ваша правда, граф. Дело, которое привело меня к вам, вот какое. С полгода назад, гуляя в Пор–Луи по берегу, вы заметили на внешнем рейде фрегат с узким кренгованием, высокими тонкими мачтами и, конечно, подумали: «Видно, капитану этого судна нужен ходкий корабль, раз на нем так мало дерева и так много парусов», — и поэтому вам пришло в голову, что я какой–нибудь флибустьер, то есть пират. Ведь верно?

— А неужели это не так?

— Я не раз удивлялся, граф, вашей сметливости и остроте взгляда, который сразу проникает в суть вещей, — сказал Поль с легкой иронией.

— Комплименты мне ни к чему, — ответил сердито Эммануил. — Давайте лучше поговорим о деле.

— Тогда вы тоже так рассуждали и попросили какого–то лейтенанта отвезти вас на этот фрегат, где познакомились со старым капитаном. У вас было предписание морского министра, в котором всякому командиру судна, идущего под французским флагом в Мексиканский залив, вменено было в обязанность отвезти по вашему требованию в Кайенну одного государственного преступника. Помните? Звали его Лузиньян.

— Все это правда.

— Я исполнил это предписание. Я не знал тогда, что вся вина этого мнимого государственного преступника состояла в том, что он любил вашу сестру.

— Капитан!.. — зло сказал Эммануил, вскочив со стула.

— Какие у вас прекрасные пистолеты, — продолжал спокойно Поль, рассматривая оружие, которое граф небрежно бросил на стол, войдя в комнату.

— И они заряжены, — проговорил Эммануил с выражением, которого нельзя было не понять.

— А надежны они? — спросил Поль с притворным равнодушием.

— Вы хоть сейчас можете их опробовать, если вам будет угодно выйти со мною в парк, — ответил Эммануил.

— Зачем, это можно сделать и здесь. — Поль опять притворился, что не почувствовал вызова в словах графа. — Вот хорошая цель и на порядочном расстоянии.

Капитан быстро взял пистолет, взвел курок и направил ствол его через открытое окно к верхушке дерева. На верхней ветке сидел и весело чирикал зяблик, раздался выстрел, и крохотная птичка, перерванная пополам, упала на землю. Поль спокойно положил пистолет на стол.

— Да, ваши пистолеты хороши, — сказал он.

— Должен выразить вам свое восхищение, — воскликнул Эммануил, — вы удивительный стрелок!

— Немудрено, граф, — произнес Поль с обычным своим меланхолическим видом. — В долгие штили мы, моряки, вынуждены искать развлечений, которых у вас, сухопутных, так много. Иногда стреляем по морским рыболовам, которые бросаются с воздуха, чтобы схватить на поверхности воды рыбу, по ласточкам, которые, утомившись от длинного пути, садятся отдыхать на реи. Вот, граф, каким образом приобретается ловкость в искусстве, которое кажется вам совершенно непонятным в моряке.

— Продолжайте, капитан, только, если можно, вернемся к нашему общему знакомому.

— Извольте, граф. Лузиньян оказался храбрым и честным молодым человеком. Он рассказал мне свою историю, и я узнал, что он был сыном близкого приятеля вашего отца и что, оставшись после его смерти без денег и круглым сиротой, был принят к вам в дом за два года до того, как по какой–то таинственной причине маркиз лишился рассудка. Что он воспитывался вместе с вами и с самого начала вы возненавидели его, а сестра ваша полюбила. Он рассказал, как вместе с Маргаритой они росли в этом уединении и замечали свое одиночество только тогда, когда не были вместе, о своей юношеской страсти и чувстве вашей сестры. Вы знаете, ведь она, как Юлия — помните, у Руссо? — сказала ему: «Я буду принадлежать тебе или могиле».

— О, она, не сомневайтесь, сдержала свое слово!

— Знаю! И вы, благородный — ведь так считает свет? — молодой человек, безудержно поносите чувство молоденькой девушки, которая по своей чистоте и невинности не могла устоять против природного влечения и любви? Из рассказа Лузиньяна я понял, что мать ваша, постоянно ухаживающая за больным мужем, не могла наблюдать за дочерью… Я знаю не только о слабостях вашей сестры, граф, но и о необыкновенной преданности вашей матери, хотя она, на мой взгляд, женщина строгая. Может быть, потому, что ей никогда в жизни не случалось совершать проступка… Однажды ночью матушка ваша услышала приглушенные стоны. Она зашла в комнату Маргариты и, подойдя к постели несчастной, вырвала у нее из рук младенца, который только что родился. Маргарита потеряла сознание при виде матери, и ребенок бесследно исчез из вашего замка. Так ли это было, ваше сиятельство? Верно ли рассказали мне эту страшную историю?

— Да, — ответил Эммануил, совершенно пораженный, — я должен признаться, что вам известны все подробности.

— Дело в том, — сказал Поль, вынимая из кармана портмоне, — дело в том, что обо всем этом говорится в письмах вашей сестры к Лузиньяну. Готовясь занять между ворами и убийцами место, которое получил по вашей протекции, он отдал их мне и просил возвратить Маргарите.

— Отдайте письма, капитан! — Эммануил быстро протянул руку к портмоне. — Вы можете быть уверены, что они будут в целости возвращены сестре, которая была так безрассудна, что…

— Что смела жаловаться единственному на свете человеку, который по–настоящему ее любил? — Поль отдернул портмоне и спрятал его в карман. — В самом деле, какое безрассудство! Мать отнимает у нее ребенка, а она поверяет свои чувства по этому поводу отцу этого ребенка! Какая безрассудная сестра! Не найдя опоры в брате, она унижает свое знатное имя, выставляя его под письмами, которые могут в глазах света… как это у вас называется?.. покрыть все семейство позором?

— Если вы так хорошо понимаете всю важность этих писем и не хотите отдать их мне, — сказал Эммануил, покраснев от нетерпения, — то исполните поручение вашего приятеля — отдайте их сестре или матушке.

— Так я и хотел было сделать, когда вышел на берег в Лорьяне, но дней десять или двенадцать назад я зашел в церковь…

— В церковь?

— Да, граф, в церковь.

— Зачем же это? Вы верите в Бога?

— А на кого же мне надеяться в шторм или бурю? Вам никогда, граф, не доводилось увидеть шторм не с берега, а в море?

— Нет, капитан. Так что же в этой церкви?..

А в этой церкви я услышал, как аббат объявлял о скором бракосочетании Маргариты д'Оре с бароном Лектуром. Я спросил о вас. Мне сказали, что вы в Париже, а мне самому было необходимо ехать туда, чтобы доложить его величеству королю об исполнении данного мне поручения.

— Королю!

— Да, ваше сиятельство, самому королю, его величеству Людовику XVI. Я поехал, встретил вас у Сен–Жоржа, узнал, что вы торопитесь, и постарался поспеть сюда сразу после вас… И вот я здесь, но намерения мои изменились.

— Что же вы теперь хотите делать? Говорите, надо же нам когда–нибудь кончить этот разговор!

— Мне пришло в голову, что если уж все покинули несчастного ребенка, даже мать, то кроме меня некому о нем позаботиться. В вашем положении, граф, учитывая ваше желание вступить в родство с бароном Лектуром, который только один, по вашему мнению, может помочь вам в исполнении ваших честолюбивых замыслов, вы охотно дадите за эти письма любую сумму, например сто тысяч франков. Это немного при доходе в двести тысяч ливров.

— Но кто же поручится мне за то, что эти сто тысяч…

— Понимаю. Дайте мне письменное обязательство выплачивать ежегодно Гектору Лузиньяну проценты от этих ста тысяч, и я отдам вам письма вашей сестры.

— Больше вам ничего не надо?

— Кроме того, я требую, чтобы вы отдали этого ребенка в мое распоряжение: на деньги, которые получу от вас, я буду его воспитывать вдалеке от матери, которая забудет сына, от отца, которого вы отправили в ссылку.

— Хорошо. Если б я знал, что дело идет о такой мелкой сумме и что вы приехали по такому ничтожному поводу, я бы не стал и беспокоиться. Однако вы мне позволите поговорить об этом с маркизой?

Ваше сиятельство… — начал было слуга, отворяя дверь.

— Меня дома нет, я не принимаю, пошел вон! — сказал Эммануил с досадой.

— Мадемуазель Маргарите угодно поговорить с вашим сиятельством.

— Мне некогда, пусть придет в другое время.

— Они изволят говорить, что им нужно непременно сейчас же с вами повидаться…

— Пожалуйста, из–за меня не стесняйтесь, — сказал Поль.

— Но сестра не должна вас видеть. Вы понимаете, что это решительно невозможно.

— Согласен, но и мне никак нельзя уехать отсюда не завершив дела, за которым я приехал… Позвольте мне войти в этот кабинет.

— Очень хорошо, — ответил граф, отворяя дверь. — Но только поскорее.

Поль вошел в кабинет, Эммануил захлопнул за ним дверь, и в ту же минуту с другой стороны вошла Маргарита.

ГЛАВА VI

Маргарита д'Оре, печальную историю которой читатель знает уже из разговора Поля с Эммануилом, была одной из тех нежных и бледных красавиц, которые носят на себе явственный отпечаток знатного происхождения. Благородная кровь предков заметна была и по мягкой гибкости ее стана и матовой белизне кожи, и по совершенству тоненьких пальчиков, оканчивающихся розовыми, прозрачными ноготками. Ясно было видно, что ножки эти, такие маленькие, что обе влезли бы в башмак простой женщины, умеют ходить только по мягким коврам или по ухоженной лужайке в парке. В осанке, грациозной походке Маргариты было, впрочем, что–то надменное, как в изображениях на фамильных портретах. При взгляде на нее можно было догадаться и о ее готовности к самопожертвованию, и о гордости и стойкости натуры. Видно было, что удары судьбы могут согнуть ее как лилию, а не как тростинку.

Когда хрупкая фигурка сестры возникла на пороге комнаты, Эммануил обернулся. Лицо ее выражало глубокое страдание, глаза покраснели от слез. Видно было, что она собрала все свои силы, чтобы казаться спокойной. Увидев брата, Маргарита сделала болезненное усилие совладать с собой и уже довольно уверенно подошла к креслу, на котором он сидел. Гримаса нетерпения на лице Эммануила остановила ее, и эти дети одной матери посмотрели друг на друга как чужие: один глазами честолюбия, другая глазами страха. Однако Маргарита быстро справилась со своими чувствами.

— Наконец–то ты приехал, Эммануил, — сказала она. — Я очень ждала тебя, но по тому, как ты принимаешь сестру, догадываюсь, что напрасно я на тебя надеялась.

— Если моя сестра опять стала такой, какой она должна была всегда быть, — высокопарно произнес Эммануил, — то есть покорной и почтительной дочерью, она, конечно, подумала за время моего отсутствия о своем положении, поняла, чего требует от нее место, занимаемое нами в свете, забыла свои романтические бредни, которые компрометируют не только ее и о которых, следовательно, нечего и вспоминать. В таком случае я готов обнять ее, и сестра всегда будет мне сестрой.

— Выслушай меня, — сказала Маргарита, — и не принимай слов моих за упреки кому бы то ни было. Я хочу оправдаться только перед собой. Если б матушка… нет, я никогда не стану осуждать своей матери! Долг перед отцом заставил ее забыть о нас… Если б матушка была для меня тем, чем бывает обычно мать для своих дочерей, я бы открывала ей сердце свое, как книгу, и она могла бы сразу, как только в ней появлялись не те мысли, остеречь меня, и я бы избежала искушения. Если бы я была воспитана в большом свете, а не как дикий цветок росла в тени этого замка, я бы с детства понимала свое положение, о котором ты мне теперь напоминаешь, и, вероятно, не нарушила бы приличий, которых оно от меня требует. Если б я общалась со светскими женщинами с веселым умом и холодным сердцем, которых ты мне часто расхваливаешь, но которых я никогда не видела, и, следуя их примеру, смогла бы кем–нибудь увлечься… Да! Может быть, тогда я забыла бы прошлое, посеяла на нем новые воспоминания, как сажают цветы на могилах, а потом нарвала этих цветов и сделала себе из них бальный букет и свадебный венок. Но, к несчастью, меня стали предостерегать, когда уже нельзя было избежать опасности, мне напомнили о моем имени и положении в свете, когда я уже стала недостойной их, и теперь требуют, чтобы я думала о радостном будущем, когда сердце плачет о прошлом!..

— Что ж из этого следует? — спросил Эммануил с досадой.

— Ты должен это понять, Эммануил, ты один можешь помочь мне. Я не могу прибегнуть к помощи отца, увы! Он вряд ли узнал бы во мне свою дочь. Нет надежды у меня и на доброе отношение матушки: от одного ее взгляда кровь застывает в моих жилах, одно ее слово убивает. К тебе одному я могу обратиться, тебе одному могу сказать: «Брат, теперь ты у нас старший в доме, ты теперь должен заботиться о чести нашего имени. Я совершила недостойный поступок и наказана за него, как за преступление. Не достаточно ли этого?»

— Что же далее? — Эммануил холодно смотрел на сестру. — Говори яснее, чего ты от меня хочешь?

— Эммануил, если мне не суждено прожить жизнь с единственным человеком, которого я могу любить, то прошу тебя, умоляю не наказывать меня слишком жестоко. Матушка — да простит ее Бог! — так безжалостно отняла у меня моего ребенка, словно у нее самой никогда не было детей! И мой ребенок будет расти где–то далеко от меня, в забвении и среди чужих людей. Матушка взялась за моего сына, а ты, Эммануил, ты решил погубить его отца и поступил с ним так жестоко, как нельзя поступать, я не говорю уже — человеку с человеком, даже судье с преступником. Теперь вы оба объединились против меня и хотите подвергнуть пытке, выдержать которой я не в состоянии. Именем нашего детства, которое мы провели в одной колыбели, нашей юности, которая протекала под одной кровлей, именем нашего родства заклинаю тебя: отпусти меня в монастырь! Там, клянусь тебе, оплакивая свой проступок на коленях перед господом, я буду молить его в награду за мои слезы и страдания возвратить рассудок нашему отцу, наделить матушку душевным спокойствием и благополучием, осыпать тебя, Эммануил, почестями, славой, богатством! Умоляю тебя, позволь мне это сделать!

— Хорошо придумано, сестрица! Пусть в свете говорят, что я пожертвовал сестрой ради своего возвышения, стал наследником ее состояния еще при жизни несчастной. Ты с ума сошла! Это невозможно!

— Выслушай, что я тебе еще скажу, Эммануил, — Маргарита оперлась о спинку стула, который стоял подле нее.

— Что еще? Говори!

— Скажи, если ты кому–нибудь даешь слово, ты ведь его держишь?

— Я дворянин.

— Ну, так посмотри на этот браслет…

— Вижу. И что же в нем замечательного?

— Он заперт ключом, ключ от него на перстне, этот перстень отдан вместе с моим словом, и я буду считать себя свободной только в том случае, если он вернется ко мне.

— А у кого же этот ключ?

— У человека, который по твоей и матушкиной милости так далеко, что послать за ключом невозможно. Он в Кайенне.

— Да ты побудь только два месяца замужем, — сказал Эммануил и иронической улыбкой, — и этот браслет так тебе надоест, что сама захочешь его скинуть.

— Я, кажется, говорила тебе, что он заперт.

— А разве ты не знаешь, что делают, когда теряют ключ от двери и не могут попасть домой? Посылают за слесарем!

— Слушай внимательно, Эммануил, — сказала Маргарита, повысив голос и торжественно протягивая к брату руку. — Чтобы снять браслет, вам придется послать за палачом. Эта рука не достанется никому, если только ее не отрубят.

— Тише! Ради бога тише! — Эммануил вскочил и с беспокойством посмотрел на дверь кабинета.

— Ну вот, все кончено, — грустно сказала Маргарита. — Я надеялась только на тебя, Эммануил. Я знаю, что ты не в состоянии понять глубокого чувства, но ты не зол. Мне очень плохо… Ты видишь, я говорю правду: это замужество — моя гибель! Для меня легче монастырь, нищета, даже смерть. А тебе трудно даже выслушать меня, ты не хочешь понять свою родную сестру. Теперь я пойду к тому, за кого вы хотите меня выдать, и объясню, как бесчестно будет для него жениться на мне против моей воли. Если мне это не удастся, я ему во всем признаюсь, расскажу о моей любви, о ребенке. Да, я скажу ему, что у меня есть сын, хоть вы его у меня похитили и я не могу его видеть. Но он жив, я это знаю! Смерть ребенка не может не отозваться в сердце матери. Если и это не подействует, я скажу, что и теперь люблю, а его не могу, никогда не буду любить.

— Пожалуйста, говори ему что хочешь! — сказал Эммануил с досадой. — Нынче вечером мы подпишем твой брачный договор, а завтра ты станешь баронессой Лектур.

— Что ж, ты сделаешь меня несчастнейшей из женщин! — ответила Маргарита. — Я никогда уже не смогу ни любить брата, ни уважать мужа! Прощай, Эммануил, но не забудь: брачный договор еще не подписан!

Маргарита вышла из кабинета с выражением глубокого холодного отчаяния на лице, не увидеть которого было невозможно. Эммануил смотрел ей вслед с беспокойством; он считал уже, что одержал победу, а теперь видел, что придется выдержать еще упорную борьбу с этим хрупким существом.

Некоторое время граф сидел безмолвно и неподвижно, потом обернулся и увидел стоящего в дверях кабинета капитана Поля. Эммануил совсем забыл о госте, однако тут же вспомнил не только о его присутствии, но и о том, как важно для него в подобных обстоятельствах иметь бумаги, которые предлагал моряк. Граф поспешно сел к столу, схватил перо и бумагу и быстро проговорил Полю:

— Теперь мы одни и можем кончить наше дело. Каких обязательств вы от меня требуете? Диктуйте, я буду писать.

— Не нужно, — сказал холодно капитан.

— Не нужно?

— Я изменил свои намерения.

— Что это значит? — спросил Эммануил, испугавшись последствий, которые могла повлечь за собой эта неожиданная фраза.

— Ребенку я дам сто тысяч, а сестре вашей отыщу мужа, — сказал Поль с холодной решительностью.

— Кто вы ей? — закричал, не выдержав, Эммануил. — Кто вы такой, что осмеливаетесь располагать судьбой моей сестры, которая совсем вас не знает, никогда не видела?

— Кто я? — переспросил Поль, улыбаясь. — Признаюсь вам, что я об этом так же мало знаю, как и вы. Рождение мое — тайна, которая откроется, когда вашему покорному слуге стукнет двадцать пять лет.

— Когда же это произойдет?

— Сегодня вечером. Завтра я к вашим услугам, граф, и готов сообщить все, что сам узнаю. — Поль поклонился.

— Теперь я выпущу вас отсюда, — сказал Эммануил, — но с условием, что мы еще увидимся.

— Я сам хотел вас об этом просить, — ответил Поль, — и очень рад, что вы предупредили мои намерения.

Он поклонился еще раз и вышел из комнаты.

Слуга и лошадь капитана стояли у ворот замка. Он сел и поехал к гавани. Как только замок исчез из виду, Поль соскочил с коня и пошел к рыбачьей хижине, стоявшей на самом берегу. Возле нее сидел на лавочке молодой человек в матросском платье. Он находился в такой глубокой задумчивости, что даже не заметил приближения капитана. Поль положил руку ему на плечо, молодой человек вздрогнул, взглянул на него и ужасно побледнел, хотя открытое, веселое лицо, склонившееся над ним, совсем не предвещало дурных вестей.

— Ну, — сказал Поль, — я ее видел.

— Кого?

— Кого! Разумеется, Маргариту.

— Что мне до этого за дело!

— Она очень мила.

— О, это я и без тебя знаю!

— Она тебя любит по–прежнему.

— О, Боже! — вскричал молодой человек и порывисто обнял Поля.

ГЛАВА VII

Разумеется, читатель легко может понять, что произошло с нашими героями в те полгода, когда он потерял их из виду, однако для полной ясности приведем здесь некоторые подробности из их жизни.

Вечером того дня, когда происходило морское сражение, Лузиньян рассказал Полю историю своей жизни, историю простую, без приключений. Главным событием в ней была любовь, она составляла все счастье и горе Лузиньяна. При той свободной жизни, существовании, не подчиненном светским условностям, привычке царствовать у себя на корабле Поль имел здравое понятие о справедливости и праве и решил не исполнять предписание морского министра. Кроме того, хотя корабль его и стоял на якоре под французским флагом, однако принадлежал он к американскому флоту.

«Индианка» продолжала крейсировать в Ламаншском проливе, но, не найдя работы в океане, капитан сделал высадку в Вайт–Гевене, маленьком порту графства Комберлендского, с двадцатью своими матросами, в числе которых был и Лузиньян, взял небольшую крепость, заколотил в ней пушки, сжег несколько купеческих судов, стоявших на рейде, и снова благополучно вышел в море. Потом он пустился к шотландским берегам, чтобы захватить графа Селькирка и увезти его заложником в Соединенные Штаты, но это предприятие не удалось из–за одного непредвиденного обстоятельства: граф был в то время в Лондоне. В обоих этих сражениях Лузиньян дрался так же храбро, как и в первом бою «Индианки» с бригом, и Поль порадовался, что ему выпал жребий воспротивиться несправедливости. Он решил не только избавить Лузиньяна от ссылки, но и восстановить честь его имени; сделать это молодому моряку, в котором читатели, конечно, уже узнали знаменитого корсара Поля Джонса, было легче, чем кому–либо другому, потому что, получив от Людовика XVI разрешение преследовать английские корабли, он должен был ехать в Версаль — рассказать королю о своих победах.

Он снова бросил якорь в Лорьянском порту, чтобы быть поближе к замку Оре. Сойдя на берег, Поль и Лузиньян расспросили жителей о семействе маркиза и узнали, что Маргарита помолвлена с бароном Лектуром. Лузиньян в первом порыве отчаяния решил во что бы то ни стало повидаться с возлюбленной, хотя бы только для того, чтобы упрекнуть ее в забывчивости. Поль, более спокойный и не столь легковерный, взял с него честное слово не выходить на берег, пока он сам все не разузнает. Услышав, что недели две еще не может быть свадьбы, капитан, отправился в Париж, представился королю, и тот пожаловал ему шпагу с золотым эфесом и военный орден. Пользуясь хорошим настроением и расположением к нему Людовика XVI, Поль рассказал историю Лузиньяна и выпросил своему другу не только прощение, но и в награду его заслуг место губернатора Гваделупы. Несмотря на хлопоты, он, однако ж, не терял из виду графа Эммануила. Узнав, что тот едет в свой замок, Поль пустился вслед за ним, велел сказать Лузиньяну, чтобы он подождал его, и сам приехал в замок Оре через час после графа. Мы видели уже, как он убедился в глубоком чувстве Маргариты к своему другу при разговоре ее с братом и как, выйдя из замка, нашел Лузиньяна на морском берегу, где тот ожидал его.

Молодые люди пробыли вместе почти до вечера. Потом Поль снова отправился к замку Оре. В этот раз он двинулся вдоль его ограды и дошел наконец до ворот, ведущих в лес, который тоже принадлежал маркизу д'Оре.

Между тем, спустя около часа после того, как Поль вышел из рыбачьей хижины, где скрывался Лузиньян, маркиза д'Оре, надменная наследница знаменитых Сабле, тоже вышла из замка. Она по–прежнему была в черном платье, только набросила на голову длинное траурное покрывало, которое спускалось до самой земли. Место, которое наш молодой и беспечный капитан искал, так сказать, на ощупь, ей было хорошо известно. Это был маленький караульный домик в нескольких шагах от входа в парк. В нем жил старик, которого, как и многих других, маркиза постоянно навещала и чем–нибудь одаривала — делала пожертвования, которыми и прославилась в большей части Бретани. Она исполняла свои обязанности благотворительницы с обыкновенным своим холодным и надменным видом, и никогда на мрачном лице ее не выражалось кроткого сострадания. Тем не менее каждый месяц с величайшей точностью посещала она своих бедняков и заменяла обаяние доброты строгим выполнением долга.

Сегодня маркиза была мрачнее обыкновенного и медленно шла через парк к этому сторожевому домику, где, как говорили, жил старый слуга ее родителей. Дверь его была отворена, словно для того, чтобы в комнату проникали последние лучи заходящего солнца — такие нежные в мае, такие живительные для стариков. Но в домике не было никого. Маркиза вошла, осмотрелась и, как будто зная, что тот, кто ей нужен, непременно должен скоро возвратиться, решила подождать его. Она села, но в таком месте, куда солнечные лучи не доходили. Казалось, что, подобно гробовым статуям, ей хорошо только в мрачной сырости могильных склепов.

Маркиза просидела с полчаса — неподвижно и погрузившись в свои размышления, когда наконец между нею и догорающим светом в дверях показалась тень. Она медленно подняла глаза и увидела того, к кому пришла. Оба вздрогнули, как будто встретились нечаянно, а между тем они виделись почти каждый день.

— Это ты, Ашар? — произнесла едва слышно маркиза. — Я уже с полчаса тебя жду. Где это ты был?

— Если б ваше сиятельство потрудилось пройти еще пятьдесят шагов, вы бы изволили найти меня у большого дуба на опушке леса.

— Ты знаешь, что я никогда не хожу в ту сторону, — ответила маркиза с видимым трепетом…

— И напрасно, сударыня. На небе есть человек, который имеет право на наши общие молитвы и, я думаю, удивляется, что слышит только молитвы старого Ашара.

— Откуда ты знаешь, что и я не молюсь о нем? — Маркиза заговорила с каким–то лихорадочным волнением. — Мертвые не требуют, чтобы мы вечно стояли на коленях у их могил.

— Я этого и не думаю, госпожа, — ответил старик с выражением глубокой горести, — но я уверен, что если после смерти от нас что–нибудь остается на земле, то это что–то трепещет от радости, услышав шаги тех, кого мы при жизни любили.

— Но, — сказала маркиза тихим глухим голосом, — если эта любовь была преступна!

— Как бы ни преступна была она, — ответил Ашар, тоже понизив голос, — слезы и кровь ее загладили. Бог милостив!

— Да! Бог, может быть, и простил, — проговорила маркиза, — но если б свет знал, что знает Бог, простил бы он?

— Свет! — вскричал старик. — Свет!.. Наконец–то вы откровенно сказали то, что думаете! Свет!.. Да, этому идолу, этому призраку вы пожертвовали всем — своей любовью, верностью, материнским долгом, своим и чужим счастьем… Свет! Да, вы боитесь только света и поэтому оделись в траурное платье, надеясь скрыть под ним угрызения совести. Вы обманули совесть, и свет принял раскаяние ваше за добродетель.

Маркиза приподняла голову и отбросила покрывало, чтобы рассмотреть лучше того, кто говорил ей такие странные речи, но, не увидев ничего нового на спокойном лице старика, она сказала:

— Ты говоришь сегодня с какой–то досадой, как будто я чем–нибудь виновата перед тобой. Разве я не исполнила какого–нибудь из своих обещаний? Или люди, которым я приказала служить тебе, непочтительны и непослушны твоей воле? Если так, то скажи: ты знаешь, я все сделаю для тебя.

— Простите меня, ваше сиятельство, но это не досада, а горе, влияние старости и одиночества. Вы должны знать, каково терпеть горе, о котором никому нельзя рассказать. Вы знаете, что значат слезы, которые падают капля за каплей на сердце, потому что их не смеешь никому показать. Нет, мне не на кого жаловаться. С тех пор как по чувству, за которое я вам очень благодарен, хотя и не знаю причины его появления, — с тех пор, как вы сами стали смотреть за тем, чтобы у меня ни в чем не было недостатка, вы ни разу не забыли своего обещания, а иногда ко мне являлся даже ангел–утешитель.

— Да, — ответила маркиза, — я знаю, что Маргарита иногда приходит к тебе с человеком, который приносит еду, и мне очень приятно видеть, что она так заботится о тебе.

— Но за это, кажется, и я в точности исполняю свои обещания. Вот уже двадцать лет, как я чуждаюсь людей, прогоняю от этого дома всякое живое существо, чтобы как–нибудь, хоть во сне, не проговориться.

— Да, да, спасибо тебе, старик, ты верный хранитель моей тайны, — сказала маркиза, положив свою белую ручку на руку старого Ашара. — Поэтому сейчас я еще больше боюсь в один день лишиться всех плодов двадцати лет жизни, которая была еще мрачнее, уединеннее, еще ужаснее твоей!

— Да, я понимаю ваше положение. Но вам не раз, наверно, приходило в голову, что есть на свете человек, который может прийти и потребовать от меня раскрыть тайну, а я не имею права ему отказать. О, да! Я уверен, что вы трепещете от одной этой мысли! Успокойтесь. Лет десять назад он убежал в Шотландию из училища, где мы его воспитывали, и с тех пор о нем ничего не слышно. Этот несчастный ребенок обречен был на безвестность и сам поспешил навстречу своей судьбе. Я думаю, он затерялся где–нибудь в беспредельном мире между миллионами существ, которые родятся, страдают и умирают на земном шаре. Он, наверно, потерял письмо отца своего и монету, по которой я мог бы его узнать, или, что еще лучше для вас, — может быть, его уже нет на свете.

— Неужели ты не чувствуешь, Ашар, как жестоко говорить такие вещи матери? Разве ты не знаешь, сколько страданий заключено в сердце женщины? Неужели же я не могу быть спокойна, пока мой ребенок не умер?! Ашар, друг мой, послушай: неужели тайна рождения, которую он двадцать пять лет не знал, вдруг станет так мучить его, что он уже без нее жить не сможет? Поверь мне, для него самого гораздо будет лучше, если он никогда ее не узнает. Я уверена, что до сих пор он был счастлив. Не мути его душу, старик, не вкладывай ему в голову мысли, которые могут повлечь за собой дурные поступки. Вместо того, что ты хочешь открыть ему, скажи лучше, что его мать также умерла… и ей тогда было бы лучше, чем теперь… но что, умирая… господи, как мне хочется хоть раз его увидеть, хоть раз прижать к своему сердцу! Скажи, что мать, умирая, поручила его своей близкой подруге маркизе д'Оре, которая будет ему второй матерью.

— Понимаю, — ответил Ашар, печально улыбаясь. — Вы уже не раз мне об этом намекали, но сегодня, когда ему исполнилось двадцать пять лет, сегодня вы в первый раз высказались совершенно определенно. Признайтесь, я думаю даже, что, если б вы посмели, если б вы меня не так хорошо знали, вы бы предложили мне какую–нибудь награду за то, чтобы я не исполнил священной воли человека, который покоится так близко от нас.

Маркиза хотела что–то сказать, но Ашар остановил ее, протянув руку.

— Выслушайте меня, маркиза, и помните, что я никогда не изменю своему слову. Я свято исполнил свое обещание графине д'Оре, свято исполню и то, которое дал графу Морне. Если его сын — ваш сын — принесет мне монету, по которой я смогу узнать его, и потребует от меня мою тайну, — я ее открою. Бумаги, доказывающие его происхождение, могут быть отданы ему, как вы знаете, только тогда, когда маркиза д'Оре не будет на свете. Эта тайна хранится здесь, — прибавил он, указав на сердце, — и никакая сила человеческая не вырвет ее у меня прежде времени, никакая сила человеческая не помешает мне открыть ее, когда наступит время. Бумаги лежат здесь в ящике, ключ у меня, и они никуда не исчезнут оттуда, если только меня не убьют, чтобы их похитить.

— Но, — сказала маркиза, опершись на ручки кресла и чуть приподнявшись, — но мы можем, Ашар, умереть раньше моего мужа; он не так здоров, как ты, но зато ты старше его. Что тогда будет с этими бумагами?

— Я вверю их священнику, который будет исповедовать меня перед смертью.

— Да, прекрасно придумано! — воскликнула маркиза, вставая. — А цепь моих опасений протянется до самой моей смерти, и последнее звено ее будет навечно приковано к моему гробу! О, я давно поняла, что на свете есть единственный в мире человек, который непоколебим, как скала. И надо же случиться, чтобы бог поставил его на моем пути как воплощение мести. И надо же, чтобы буря несла на него меня до тех пор, пока я не разобьюсь!.. Тайна моя в твоих руках, старик… Пусть так… делай с ней что хочешь! Ты властелин мой, а я твоя раба. Прощай!

Маркиза вышла из комнаты и медленными шагами возвратилась в замок.

ГЛАВА VIII

— Да, — сказал старик, грустно глядя ей вслед, — да, я знаю, что у вас, сударыня, сердце бронзовое, недоступное никакому страху, коме того, который создатель вложил в человеческое сердце, чтобы заменять иногда раскаяние. Но и этого довольно! Сегодня вы сознались, что недешево платите за свое доброе имя, вы покупаете его ценой вечных, беспрерывных мучений. Правда, маркиза д'Оре до того прославилась своей скромностью, порядочностью, что если бы истина явилась вдруг из–под земли или спустилась с неба, никто бы ей не поверил, ее сочли бы за клевету. Но что угодно провидению, то и будет, и все, что мы делаем в этом мире, давно написано в книге нашей судьбы.

— Хорошо сказано! — прозвучал чей–то голос, — свежий и звучный.

Ашар оглянулся: перед ним стоял молодой человек. Он подошел, видно, когда маркиза уходила, но беседа со стариком так на нее подействовала, что она не заметила гостя. Увидев, что хозяин дома остался один, Поль, — а это был он — приблизился и, как обычно, весело ответил на последние слова Ашара. Старик, удивленный этим неожиданным явлением, смотрел на него с таким видом, как будто хотел, чтобы он повторил свои слова.

— Я говорю, — продолжал Поль, — что в смирении, которое молится, гораздо больше величия, чем в философии, которая сомневается. Это правило наших квакеров, и для моего вечного блаженства было бы гораздо лучше, если бы я почаще вспоминал о нем, но увы!..

— Извините, — сказал старик, с удивлением поглядывая на молодого моряка, который спокойно стоял на пороге хижины. — Позвольте узнать, кто вы?

— Пока я дитя республики Платона, — по–прежнему весело ответил Поль. — Род человеческий мне брат, белый свет — отчизна, а своего у меня на земле только то место, которое я занимаю.

— Кого же вы ищете здесь? — спросил старик, невольно улыбаясь при виде веселого добродушия, сквозящего в лице неожиданного гостя.

— Мне необходимо найти, — ответил Поль, — в трех лье от Лорьяна, в пятистах шагах от замка Оре, домик, который дьявольски похож на этот, и в доме должен быть старик… чуть ли не вы.

— А как зовут этого старика?

— Ашаром.

— Да, это я.

— О, пусть будут благословенны ваши седые волосы! — сказал тихо Поль, и при этом нежность и уважение отразились на его лице. — Вот письмо, написанное моим отцом, и в нем сказано, что вы честный и благородный человек.

— Нет ли чего–нибудь еще в этом конверте? — вскричал старик и со сверкающими от радости глазами подошел к молодому капитану.

— Есть что–то, — ответил Поль, раскрывая конверт и вынимая оттуда венецианский цехин, переломленный пополам. — Какая–то золотая монета. Один кусок у меня, а другой должен быть у вас.

Ашар, не отрывая глаз от Поля, машинально протянул руку.

— Да, да, — произнес он, и при этом слезы выступили у него на глазах. — Да, это точно та самая монета!.. И притом такое удивительное сходство! — Он протянул руки к Полю. — Милый мой! О да, ты его сын!.. Боже мой, Боже мой! Я дожил, благодарю тебя!

— Что с вами? — спросил Поль, поддерживая старика, который весь дрожал от избытка чувств.

— Сынок, разве ты не понимаешь, что ты живой портрет своего отца? А я любил его так, что отдал бы за него свою жизнь и всю кровь, до последней капли, и отдам теперь за тебя, если потребуешь!

— Спасибо тебе, мой старый друг, — ласково сказал Поль. — Можешь мне верить, цепь чувств не оборвалась между могилой отца и колыбелью сына. Кто бы ни был мой отец, если для того, чтобы походить на него, надо только иметь совесть без упрека, непоколебимое мужество, сердце, которое всегда помнит добро, — да, тогда я точно похож на моего отца, и душой еще больше, чем лицом!

— В нем все это было! — сказал старик, прижимая Поля к своей груди и со слезами глядя на него. — Да, у него были такая же гордость в голосе, такой же огонь в глазах, такое же благородство в сердце! Милый мой мальчик, почему же ты раньше не приходил? В жизни моей было столько мрачных часов, которые ты бы мог так скрасить?

— Почему? Потому что в этом письме сказано, чтобы я отыскал тебя, когда мне исполнится двадцать пять лет, а двадцать пять лет мне стукнуло недавно, с час тому назад.

Ашар печально опустил голову и некоторое время молчал, погрузившись в свои воспоминания.

— Двадцать пять лет, — прошептал он, — двадцать пять лет! Боже мой, а я еще все вижу: как ты родился здесь, как впервые открыл глаза вот в этой комнате. — И старик протянул руку к открытой двери.

Поль тоже задумался, потом огляделся вокруг.

— Здесь? Вот в этой комнате? — спросил он. — И я жил здесь до пяти лет, не правда ли?..

— Да! — вымолвил старик вполголоса, боясь помешать воспоминаниям.

Поль сидел, закрыв глаза руками, стараясь собрать воедино уплывавшие картины своего далекого детства.

— Постой, — глухо сказал он наконец, — я помню какую–то комнату, но мне все кажется, что я видел ее во сне. Если это та комната… Постой… Странно, как все оживает в памяти!

— Говори, сынок, говори! — попросил Ашар дрожащим голосом.

— Если это та комната, то направо от дверей… у стены… должна быть кровать… с зеленым покрывалом?

— Да.

— В головах висит распятие?

— Да. Напротив кровати шкаф, в котором были книги… между прочим, большая Библия с немецкими гравюрами?

— Вот она, — сказал старик, дотронувшись до лежащей на столе раскрытой книги.

— О, да, это она, точно она! — вскричал Поль, прижавшись к ней лицом.

— Какой прекрасный сын вырос у графа Морне! — проговорил старик. — Какое это счастье!

— Потом, — сказал Поль, приподнимаясь, — мне кажется, в этой комнате есть окно, откуда видно море и на нем три острова.

— Да, Груа, Гадик и Бель–Иль.

— О, это точно оно! — вскричал Поль, бросаясь в другую комнату, но увидев, что Ашар идет за ним, он жестом остановил его:

— Нет, нет, я один… позвольте мне одному войти туда, мне нужно хоть немного побыть одному.

Поль вошел в комнату, затворил за собой дверь и остановился на минуту, растревоженный глубокими чувствами, которые возникают порой у людей при виде предметов или вещей, напоминающих о далеком и счастливом детстве. Комната была точно такой же, какой Поль ее помнил. Чтя память своего господина и друга, старик Ашар ничего не изменил в ней.

Чей–нибудь взгляд, конечно, удержал бы чувства Поля, но, оставшись один, он весь отдался им. Сложив руки на груди, молодой человек медленно подошел к костяному распятию, опустился на колени, как делал некогда утром и вечером, и стал вспоминать одну из своих детских простодушных молитв. Сколько же всего произошло в его жизни за эти двадцать лет! Как далеко прихотливый ветер, надувший паруса его корабля, занес юношу от страстей частных в пучину страстей политических! Беспечный молодой человек воображал, что он забыл свое прошлое, а оказалось, что он все помнил. И вот жизнь моряка, вольная, как океан, убаюкивавший его, должна присоединиться к узам, дотоле безвестным, и они, может быть, привяжут его к тому или другому месту, как корабль, который стоит на якоре и призывает ветер, и ветер его призывает, но он в цепях, недавний раб, он горько вспоминает о былой свободе, и трудно переносить ему свою неволю.

Поль долго был погружен в эти мысли, потом медленно встал, подошел к окошку и облокотился на него. Ночь была тихая и прекрасная, луна сияла на небе и серебрила верхушки волн. На синеватом горизонте виднелись три острова, как облака, что носятся над океаном. Он вспомнил, как часто стоял ребенком на этом же самом месте, смотрел на то же самое море, следил глазами за какой–нибудь лодкой с белым парусом, которая безмолвно скользила по его глади, словно крыло ночной птицы. Вдруг сердце его дрогнуло, и он почувствовал тихие слезы, покатившиеся по щекам. В эту минуту кто–то взял его за руку, он обернулся — то был Ашар. Инстинктивно Поль попытался было скрыть свои чувства, но ему тут же стало стыдно, что он боится быть человеком, и повернувшись, он посмотрел в глаза старику.

— Ты плачешь?! — сказал Ашар.

— Да, я плачу! И что здесь скрывать? Я в жизни своей видел много страшного. Я бывал в переделках, когда ураган кружил мой корабль на вершинах волн и низвергал в глубины бездны, и чувствовал, что он для бури то же, что засохший листок для вечернего ветра! Я видел, как люди исчезали в пучине вокруг меня, и слышал стоны и предсмертные крики своих друзей. Я ходил под градом пуль и ядер и скользил по палубе, залитой человеческой кровью! Моей душе бывало больно, но я никогда не плакал… Эта комната, которую я, оказывается, бережно хранил в своей памяти, эта комната, где меня ласкал отец, которого я никогда не увижу, последний раз целовала мать, которая, может быть, не захочет меня видеть, эта комната для меня священна, как могила отца, священна, как колыбель! И я не могу спокойно вспоминать ее. Мне всегда хотелось оплакать свое детство, Ашар, ведь оно было таким коротким!

Старик сжал его в своих объятиях. Поль положил голову к нему на плечо, и они несколько минут стояли молча. Наконец старый Ашар сказал:

— Да, ты сказал правду. Эта комната вместе и колыбель и могила: вот здесь ты родился, — он протянул руку к кровати, — а тут отец простился с тобой навсегда, — прибавил он, указав на другой угол.

— Так он умер? — спросил Поль.

— Умер.

— Ты мне расскажешь о его смерти?

— Я все расскажу тебе!

— Подожди немножко, — сказал Поль, отыскав рукою стул и присев на него. — Я еще не в состоянии тебя слушать, дай мне немного справиться с собой.

Он облокотился на подоконник и стал смотреть на море.

— Как прекрасна ночь в океане, когда луна, как теперь, ярко светит! Это величественно, как вечность… Мне кажется, что человек, который постоянно наблюдает это зрелище, не может бояться смерти. Отец мой умер мужественно?

— О, конечно! — ответил Ашар с гордостью.

— Я был уверен в этом. Я его помню, хотя мне было четыре года, когда я в последний раз его видел.

— Он был таким же красавцем, как вы, — сказал Ашар, — такой же молодой.

— Скажи, как его звали?

— Граф Морне.

— А, так я из древней и благородной фамилии. У меня тоже есть герб с короной…

— Постойте, постойте, молодой человек, не предавайтесь гордости, — сказал Ашар. — Я еще не сказал вам имени вашей матери.

— Да–да, кто она? Простая женщина? Я все–таки с уважением выслушаю ее имя.

— Маркиза д'Оре, — произнес Ашар медленно и словно с сожалением.

— Что ты говоришь! — вскричал Поль, вскочив со стула и схватив старика за руку.

— Я говорю правду.

— Так Эммануил мой брат, а Маргарита моя сестра!

— Да разве вы их знаете? — удивился Ашар.

— О, ты правду недавно сказал, старик, — сказал Поль, опустившись на стул. — Что провидению угодно, то и будет, а все, что оно сделает, заранее написано в книге нашей судьбы…

Оба некоторое время молчали, наконец Поль приподнял голову и, взглянув с решительным видом на старика, сказал:

— Теперь говори, я готов тебя слушать.

ГЛАВА IX

Старик подумал с минуту и начал свой печальный рассказ:

— Они были обручены. Вдруг, не знаю почему, между их семьями началась страшная вражда, и их разлучили. Сердце графа Морне было разбито, он не мог оставаться во Франции и уехал в Санто–Доминго, где у отца его было небольшое имение. Я поехал с ним, потому что маркиз Морне относился ко мне с полным доверием, ведь я сын его кормилицы и вместе с ним воспитывался. Он называл меня братом, но я никогда не забывал расстояния, положенного между нами происхождением. Маркиз был совершенно уверен во мне, зная, что я люблю графа, как родного сына.

Мы прожили здесь два года. Два года ваш батюшка — часто без цели, иногда занимаясь охотой, — блуждал по этому великолепному острову, надеясь подавить душевную боль усталостью. Но это ему не удавалось. Наконец после двух лет беспрерывной борьбы с собой и бесконечных страданий он, видно, почувствовал, что не может больше терпеть, не может жить, не увидев ее еще хоть раз, и мы отправились в Европу. Плавание наше прошло так благополучно, что суеверные люди могли бы принять это за самое счастливое предзнаменование. Через полтора месяца по выходе из Порт–о–Пренса мы были уже в Гавре. Мадемуазель де Сабле была уже замужем. Маркиз д'Оре, удерживаемый своей должностью при дворе, жил в Версале, а жена его была нездорова и оставалась в старом замке Оре, башни которого видны отсюда.

— Да, да, я знаю этот замок, — проговорил Поль, — продолжай.

— Во время нашего путешествия дядя мой, который служил дворецким в замке Оре, умер и оставил мне этот домик, а при нем кусок земли. Я приехал сюда, чтобы вступить во владение наследством. Граф отпустил меня в Виенне, сказав, что поедет в Париж, и я целый год не видел его. Однажды ночью… теперь ровно двадцать пять лет назад… кто–то стучится ко мне в дверь, я отворяю: ваш отец входит, держа на руках женщину, лицо которой закрыто вуалью, идет прямо сюда и кладет ее на постель… Потом он подошел ко мне — я стоял, окаменев от удивления, — положил руку на плечо и попросил, хотя мог приказать: «Ашар, ты можешь спасти больше, чем мою жизнь, — жизнь и честь той, которую я люблю. Садись на лошадь, скачи в город и через час будь здесь с доктором». Последние слова он произнес отрывисто и повелительно. Я понял, что нельзя терять ни минуты, и побежал исполнять его приказание.

К рассвету я привез доктора. Граф провел его в ту комнату и закрыл за собой дверь. Уехал доктор уже часов в пять вечера. Ночью отец ваш вышел, снова неся на руках неизвестную женщину, и лицо ее было опять закрыто. Тогда я и увидел вас тут в первый раз, совсем крошку.

— Как же ты узнал, что это была маркиза д'Оре? — спросил Поль так, словно ему не хотелось верить рассказу своего старого друга.

— О, — ответил старик, — обнаружилось это совершенно неожиданно. Я предложил графу Морне оставить вас у меня. Он согласился, но иногда приходил навещать вас.

— Один? — спросил Поль с беспокойством.

— Всегда один. Мне позволено было гулять с вами по парку, и тут случалось иногда, что маркиза, как будто случайно, покажется где–нибудь в аллее, поманит вас к себе и обнимет, как чужого ребенка, которого ласкают, потому что он мил. Так прошло четыре года. И вот однажды ночью опять раздался стук в дверь, это был опять граф. Лицо у него было спокойное, но мрачное. «Ашар, — говорит он мне, — завтра на рассвете я дерусь с маркизом д'Оре, это бой на смерть, секундантом будешь ты один, так мы условились. Приюти меня этой ночью у себя и дай мне бумагу и перо…» Он сел к столу, вот на этот самый стул, на котором вы теперь сидите.

Поль тут же встал, оперся на спинку стула и уже не садился на него.

— Граф не спал всю ночь. На рассвете он вышел в ту комнату и увидел, что я на ногах, — я тоже не ложился. А вы, бедный ребенок, не понимая ни страстей, ни забот людских, вы спокойно спали в своей кроватке!

— Говори, говори, старик.

— Он нагнулся к вам, опираясь на стенку, и, печально посмотрев на вас, сказал: «Ашар, если я буду убит, с этим ребенком может случиться какое–нибудь несчастье. Отдай его вместе с этим письмом моему камердинеру Фильду, он отвезет его в Шотландию и оставит там на руках верных людей. Когда ему будет двадцать пять лет, он принесет тебе половину этой монеты, вторую половину я отдаю тебе. Тогда ты открой ему тайну его рождения, потому что его мать, возможно, будет жить в одиночестве. Эти бумаги отдай ему только тогда, когда маркиза уже не будет на свете. Теперь пойдем, пора». Граф оперся на вашу кроватку, нагнулся к вам, и хотя он был человеком твердого характера, уверяю вас, я видел, как слезы катились у него из глаз.

— Продолжай, — сказал Поль глухим голосом.

— Драться назначено было здесь, в парке, шагах в ста отсюда. Маркиз был на месте, когда мы пришли, он ждал нас уже несколько минут. Подле него на скамье лежали заряженные пистолеты. Противники молча раскланялись, маркиз указал на оружие, оба взяли по пистолету и стали в тридцати шагах друг от друга. Они уже заранее обо всем условились. Начали сходиться. Ох, и страшная это была минута! — вскричал старик, дрожа всем телом так, словно вспоминал событие, происходившее вчера. — Я видел, как расстояние между ними быстро уменьшается, — продолжал он. — Осталось всего десять шагов, маркиз остановился и выстрелил… Я взглянул на вашего отца: ни одна жилка не дрогнула в его лице, и я подумал, что он не ранен. Он продолжал идти к маркизу, приложил дуло пистолета ему к сердцу.

— Почему же он не убил его? — вскрикнул Поль, судорожно схватив старика за руку.

— Знаете, что он сказал маркизу: «Жизнь ваша в моих руках, но я оставляю вас в живых, чтобы вы простили меня, как я вас прощаю». При этих словах граф упал и больше не шевельнулся: пуля попала ему в грудь навылет.

— Отец! И некому было отомстить! — Молодой моряк гневно сжал кулаки. — И он жив!.. Тот, кто убил отца моего… Ведь он жив, еще не стар. Он ведь может поднять шпагу или держать в руках пистолет? Пойдем к нему… сегодня… теперь же… Ты скажешь: это его сын, вы должны с ним драться… Я отомщу, о, я жестоко отомщу!

— Его уже постигло несчастье, — тихо сказал Ашар, — он помешан.

— Да, правда, я и забыл! — проговорил Поль.

— И в своем безумии, — продолжал старик, — он, видно, не может уйти от этой сцены и часто повторяет слова, которые сказал ему ваш отец.

— А, так вот почему маркиза старается не оставлять его одного!

— И вот почему она стремится держать подальше от него Эммануила и Маргариту, уверяя, будто отец не хочет их видеть.

— Бедная сестренка! — сказал Поль с выражением удивительной нежности на лице. — Как она может принуждать ее выйти за этого низкого человека, Лектура!

— Да, но этот низкий человек увезет Маргариту в Париж, Эммануилу поможет стать командиром драгунского полка, и тогда маркизе нечего уже будет бояться своих детей. Тайна ее останется между двумя стариками, которые завтра… даже нынче ночью… могут умереть, а могила безмолвна.

— Но я, я!

— Вы? Никто даже не знал, живы ли вы: пятнадцать лет, с тех пор как вы убежали из Селькирка, о вас ничего не было известно. И разве не могло случиться, что какое–нибудь обстоятельство помешало бы вам приехать сюда? О, она вас не забыла… но она надеется…

— Ашар, неужели ты думаешь, что моя мать?..

— Виноват, ваша правда, — сказал Ашар. — Нет, я ничего не думаю, это я так, забудьте…

— Да–да, поговорим лучше о тебе, об отце.

— Вы догадались, конечно, что последняя воля его была в точности исполнена. Фильд через три дня после дуэли приехал за вами. С тех пор прошел двадцать один год, и я каждый день молил Бога, чтобы вы в назначенный день пришли ко мне, в мой дом. И вот вы здесь, и он ожил в вас… Я снова его вижу, говорю с ним…

— А тогда — он точно был мертв? Не вздохнул?.. Без малейшей надежды?..

— Нет, надежды не было никакой… Я принес его сюда… положил вот на эту постель, где вы родились, запер дверь, чтобы никто не вошел в дом, и сам пошел рыть могилу. Возвращался я с трепещущим сердцем: мне казалось, что во время моего отсутствия… хотя это было бы чудом… жизнь возвратилась, что он приподнимется на постели и заговорит со мной. Я вошел сюда… чуда не произошло! Он был мертв!

Старик, взволнованный воспоминаниями, на несколько минут замолчал, только слезы текли по его темному, покрытому морщинами лицу.

— Ты отдал ему последний долг? — спросил Поль, рыдая. — Благородный человек, дай мне поцеловать руки, которые предали земле тело моего отца. И ты был верен его могиле, как верен был ему при жизни? И ты двадцать лет стерег его прах, ты не отходил от него, чтобы хоть слезы верного слуги падали на его безвестную могилу? О, как ты великодушен! Благослови меня, — попросил Поль, падая на колени, — ведь отец уже не сможет благословить меня…

— Ты слишком меня хвалишь, — растроганно сказал старик. — Я не сделал ничего особенного… Смерть твоего отца была для меня страшным ударом. Тут только я увидел, как мало места человек занимает на земле, как быстро исчезает он. Отец твой был молод, мужествен, последний потомок древнего рода. Какая жизнь перед ним открывалась!.. У него были родственники… приятели… И вдруг он исчез, как будто земля его поглотила. Не знаю, искали ли его следы чьи–нибудь заплаканные глаза, знаю только, что уже двадцать один год с тех пор, как он умер, и никто не приходил на его могилу, никто не знает, что он лежит там, где трава гуще и зеленее. А человек, надменный безумец, думает, что он что–нибудь значит!

— Неужели мать никогда не приходила на его могилу?

Старик промолчал.

— По крайней мере, теперь мы двое будем знать это место, — продолжал Поль. — Пойдем, покажи мне его. Клянусь, я буду приходить сюда всякий раз, как мой корабль бросит якорь у берегов Франции.

При этих словах он повлек Ашара в другую комнату, но тут они услышали скрип входной двери, и Поль обернулся. То была Маргарита со своим слугой.

— Моя сестра! Я еще не верю, что это моя сестра, Ашар. Оставь нас на минуту одних, мне надо поговорить с ней… Я сообщу ей такие вести, что она, по крайней мере сегодня, проведет счастливую ночь. Надо уметь сострадать тем, кто не спит и плачет!

— Не забудьте, — сказал Ашар, — что тайна, которую я вам открыл, не только ваша, она принадлежит и вашей матери.

— Не беспокойся, старик, — сказал Поль. — Я буду говорить с ней только о ее деле.

ГЛАВА X

В эту минуту вошла Маргарита. Она по обыкновению принесла старику всякой вкусной снеди и с удивлением увидела в комнате, где она уже много лет встречала только Ашара, молодого человека, который с улыбкой смотрел на нее. Она сделала слуге знак, тот поставил корзину в углу комнаты и вышел за дверь ждать свою госпожу. Маргарита подошла к Полю и сказала своим нежным мелодичным голосом:

— Извините, я надеялась найти здесь старика Ашара… Я принесла ему от матушки…

Поль молча указал рукой на другую комнату. Он не мог говорить, чувствуя, что губы не повинуются ему. Девушка слегка поклонилась и вошла во вторую комнату.

Поль следил за ней счастливыми глазами. Его по–детски чистая душа, в которую никакая любовь еще не проникала, впервые испытала это сладостное чувство к родному по крови существу. Ведя жизнь одинокую и не имея иных друзей, кроме своих моряков, он мог испытывать нежность лишь к океану и поэзии. Поэтому немудрено, что впервые испытанное им братское чувство оказалось таким же пылким, как чувство первой любви.

— О, какой же я несчастный человек! — проговорил он, когда девушка скрылась. — Как бы мне хотелось обнять ее, сказать ей: «Маргарита! Моя сестра! Ни одна женщина никогда не любила меня; я так хочу, чтобы ты относилась ко мне ласково, как сестра». Да, матушка, ты лишила меня и своих ласк, и любви этого ангела.

— Прощай, — сказала Маргарита, входя опять в комнату, — прощай, мой старый добрый Ашар! Мне непременно хотелось прийти к тебе сегодня… Теперь уж не знаю, когда удастся с тобой еще повидаться.

И, задумчивая, с поникшей головой, она пошла к двери, не видя Поля, не вспомнив даже, что в доме был еще один человек, когда она вошла. Молодой моряк, не отводя взгляда, следил за ней своими яркими карими глазами и вдруг протянул руки, словно желая остановить девушку, но не смог вымолвить ни слова. Наконец, когда она уже отворила дверь, крикнул:

— Маргарита!

Девушка обернулась, но не понимая, что значит такая странная фамильярность со стороны молодого человека, которого она в первый раз видит, переступила порог.

— Маргарита! — повторил Поль, шагнув к ней. — Маргарита! Разве вы не слышите, что я вас зову?..

— Меня точно зовут Маргаритой, — сказала она с достоинством, — но не могла вообразить себе, что этим именем меня может называть человек, которого я совсем не имею чести знать.

— Но я вас знаю! — тихо сказал Поль, подходя к ней и затворяя дверь. — Я знаю, что вы несчастны, что на свете нет души, в которой вы могли бы найти сочувствие, нет руки, которая могла бы защитить вас!..

— Вы забываете нашего общего защитника на небесах, — кротко сказала Маргарита, подняв глаза к небу.

— Нет–нет, я не забываю, Маргарита, но я могу предложить вам надежную руку, в которой вы нуждаетесь, и сказать: «Я ваш друг, верный, преданный до гроба!»

— О, благодарю вас. — Девушка вздохнула. — Но чем вы можете доказать это?

— Я представлю вам доказательства!..

— Невозможно!

— Доказательства неоспоримые!..

— О, тогда!.. — сказала Маргарита с неизъяснимым выражением, в котором сомнение начинало уступать надежде.

— Что же тогда?

— Тогда!.. Но нет, это невозможно.

— Узнаете ли этот перстень? — спросил Поль, показывая ей перстень с ключом от ее браслета.

— Боже милосердный! — вскричала Маргарита. — Так он умер!

— Он жив!

— Так он меня уже не любит?

— Любит!

— Если он жив, если он меня любит… О, это может свести с ума. Что я вам говорила… Да, если он жив, если он меня любит, то как же этот перстень попал в чужие руки?

— Он дал его мне, чтобы я показал вам.

— Какая неосторожность! Разве я могла бы кому–нибудь доверить этот браслет? — Маргарита приподняла рукав. — Посмотрите, вот он!

— Да, но вы, мадемуазель, свободны, не приговорены к позорному наказанию, не живете среди воров и разбойников.

— Ну так что же? Ведь он невиновен, и я люблю его!

— Притом он думал, — продолжал Поль, пытаясь понять, как велика любовь и преданность сестры Лузиньяну, — притом он думал, что так как теперь навсегда отделен от света, то по долгу благородного человека обязан предложить вам распорядиться вашей жизнью, как вам будет угодно. Иными словами — вы свободны.

— Если женщина сделала для мужчины то, что я для него, то извинить ее может только вечная любовь к нему. Так будет и со мной.

— О, вы настоящая женщина! — склонил голову Поль.

— Скажите мне! — Маргарита, приблизившись, тронула молодого человека за руку.

— Что вы хотите?

— Вы его видели?

— Я его друг, брат…

— Прошу вас, расскажите все о нем, все, что знаете! — горячо сказала она, совершенно забыв о том, что первый раз в жизни видит этого человека. — Что он делает? На что он надеется, несчастный?

— Он вас любит и надеется снова вас увидеть.

— Так разве он, — спросила Маргарита, отходя от Поля и не глядя на него, — разве он все вам сказал?..

— Все!

— Ах! — вскрикнула она, опустив голову, и ее всегда бледное личико на мгновение вспыхнуло.

Поль подошел к ней и ласково обнял за плечи.

— Вы добрая, и это прекрасно, — сказал он.

— Так вы не презираете меня? — Маргарита быстро взглянула на Поля.

— Маргарита, — сказал он, — если б у меня была сестра, я бы любил ее не меньше, чем вас люблю.

— У вас была бы очень несчастная сестра! — сказала она, и слезы хлынули потоком из ее больших глаз.

— Может быть, — ответил Поль, невольно улыбнувшись, и погладил ее по щеке.

— Так вы разве не знаете?

— Чего?

— Что барон Лектур приедет завтра утром!

— Знаю.

— На что же мне надеяться в таком отчаянном положении? К кому обращаться, кого умолять? Брата? Бог видит, я его прощаю, но он меня не понимает. Мать? Вы не знаете моей матушки! Она человек очень строгих правил и неумолима, как статуя. Она никогда, видно, не испытывала никаких чувств и не понимает их. Если она что–либо приказывает и говорит: «Я так хочу!», — то остается только плакать и повиноваться. Отец? Скоро он должен выйти из комнаты, где уже двадцать лет сидит взаперти, ведь надо будет подписать свадебный договор. Для другой, не такой несчастной, как я, отец был бы надежным защитником, но вы не знаете: он помешан и вместе с рассудком лишился всяких родительских чувства. Притом вот уже десять лет, как я его не видела, десять лет, как не пожимала его дрожащих рук, не целовала седых волос! Он даже не знает, наверно, есть ли у него дочь, не знает, есть ли у него сердце; я думаю, он бы не узнал меня, хотя, если б и узнал, если б сжалился надо мной, матушка вложит ему в руку перо и скажет: «Подпиши! Я этого хочу!» — и слабый, несчастный старик подпишет! И судьба его дочери будет загублена!

— Да–да, я знаю все это не хуже вас, Маргарита, но успокойтесь: договор не будет подписан.

— Кто же этому помешает?

— Я!

— Вы?

— Будьте спокойны, я завтра буду при этом.

— Но кто же вас введет к нам в дом? Брат мой очень вспыльчив, иногда до бешенства… Боже мой, боже мой!.. Прошу вас, будьте осторожны! Стараясь спасти, вы можете совершенно погубить меня!

— Я не причиню вашему брату ни малейшего зла, точно так же как и вам. Не бойтесь ничего и положитесь на меня!

— О, я вам верю и совершенно полагаюсь на вас! — сказала Маргарита. — Какая же вам польза меня обманывать!

— Конечно, никакой. Но давайте поговорим о другом. Как вы хотите поступить с бароном Лектуром?

— Во всем ему признаться.

— Знаете, мадемуазель, я очень уважаю вас и очень люблю, — сказал Поль.

— Ах! — Маргарита отступила от него.

— Не бойтесь, только как сестру!

— Да–да, я вижу, вы добры, — сказала, улыбнувшись, Маргарита, — и теперь верю, что провидение послало вас помочь мне. Так завтра вечером мы увидимся?

— Непременно. Что бы ни случилось, не удивляйтесь ничему и не пугайтесь. Только постарайтесь сообщить мне письмом или хоть коротенькой запиской, чем закончится ваш разговор с Лектуром.

— Постараюсь.

— Ну, теперь пора; слуга ваш, наверное, удивляется, что мы так долго разговариваем. Идите домой и не говорите обо мне никому. Прощайте.

— Прощайте, — сказала Маргарита. — Скажите только, как мне называть вас?

— Назовите меня братом, прошу вас!

— Прощайте, брат!

— Сестра! Милая моя сестричка! — Поль судорожно обнял девушку. — Ты первая на свете увидела во мне родного человека!

Маргарита в удивлении отступила от него, но потом опять подошла и подала ему руку. Поль с восторгом пожал ее в последний раз, и девушка ушла. Моряк подошел к двери второй комнаты и, отворив ее, громко сказал:

— Теперь, Ашар, веди меня к могиле моего отца!

ГЛАВА XI

На другой день обитатели замка Оре проснулись рано, обеспокоенные более чем когда–либо своими надеждами и опасениями, потому что в этот день должна была решиться судьба каждого из них. Маркиза — женщина не злая, но надменная и суровая, — с нетерпением ждала конца своим ежеминутным опасениям: ей больше всего на свете в глазах детей хотелось сохранить свое доброе имя, такой дорогой ценой приобретенное. Для нее Лектур был не только зятем — очень хорошим, достойным благодаря своей знатности родства с их фамилией, но еще и добрым гением, который увезет от нее дочь и сына. А когда их не будет в замке, тогда, пожалуй, пусть старший сын приезжает, кого тогда может удивить тайна его рождения, да и неужели не найдется способа заставить его молчать? Маркиза была очень богата, а деньги, полагала она, в таких делах самое надежнее средство. По этой причине маркиза всеми силами своей души желала союза Маргариты с Лектуром и не только помогала ему как можно скорее кончить дело, но и подстрекала Эммануила.

Молодому графу давно уже наскучило жить в безвестности в Париже или в уединении древнего замка своих предков с развешанными по стенам фамильными портретами, и он с живейшим нетерпением ждал исполнения обещания, данного ему будущим зятем. Правда, слезы сестры немного огорчили его, потому что честолюбие Эммануила шло не от гордости и сухости сердца, а оттого, что ему скучно было жить и хотелось скорее блистать на парадах, командуя полком, прельщать женщин красивым мундиром. Он был совершенно не способен к глубоким чувствам и, несмотря на то что страсть Маргариты имела такие серьезные последствия, искренне считал, что это пустая ребяческая привязанность, о которой через год замужества сестра его забудет в вихре света и сама станет благодарить за то, что он принудил ее выйти за Лектура.

Что касается Маргариты — несчастной жертвы опасения матери и честолюбия брата, — вчерашняя сцена произвела на нее сильное впечатление. Она не могла разобраться в странных чувствах, разбуженных в ее сердце молодым человеком, который принес ей известие о Лузиньяне, успокоил ее и, наконец, прижал к своему сердцу, назвав сестрою.

Тайная, неясная, безотчетная надежда говорила ей, что этот человек точно послан ей судьбой для избавления от несчастий, но так как она не знала, почему он предложил ей свою дружбу, каким образом надеется преодолеть непреклонную волю маркизы, одним словом, как может повлиять на ее будущее, то и не смела мечтать о счастье; впрочем, в последние полгода она уже привыкла к мысли, что только смерть может оборвать цепь ее страданий.

Среди этих надежд и опасений один маркиз оставался равнодушен ко всему: время и события перестали для него существовать с того страшного дня, как он лишился рассудка. Несчастный старик был погружен в ужасное воспоминание о своем последнем поединке без свидетелей и повторял вновь и вновь слова, сказанные ему графом Морне. Слабый как ребенок, он повиновался малейшему жесту жены, и твердая непоколебимая воля этой женщины совершенно владычествовала над его инстинктом, пережившим волю и рассудок. В этот день в образе его жизни произошла большая перемена. Вместо маркизы к нему явился камердинер, на него надели мундир, ордена, затем жена вложила ему в руку перо и велела написать свое имя; он спокойно повиновался, совершенно не представляя себе, для какой роли его готовят.

Часа в три на дворе прогремела коляска и стук ее колес совершенно по–разному отозвался в сердцах трех человек, которые ее ожидали. Эммануил тут же выбежал из своей комнаты и бросился встречать своего будущего зятя. Лектур проворно выскочил из коляски. Он останавливался на последней станции, чтобы переодеться, и явился с дороги наряженным по последней моде. Привыкнув к общению с женщинами, он знал, что женщины почти всегда судят по первому впечатлению и ничто не может изгладить из сердца того чувства, которое возникает у них при первом взгляде на мужчину. Впрочем, надо отдать справедливость барону: он был так ладен и хорош собой, что девушке со свободным сердцем трудно было бы остаться равнодушной к нему.

— Позвольте, дорогой барон, — любезно склонился перед гостем Эммануил, — пока мать и сестра еще не приходили, показать вам старинный замок наших предков. Посмотрите сюда. — Он остановился на верхней площадке крыльца и указал на башни. — Вот это выстроено при Филиппе Августе и отделано во времена Генриха IV.

— Клянусь честью, — Лектур с восхищением оглядел замок, — это бесподобная крепость! Она на три мили в окружении разливает запах баронства, такой, что хватило бы на пару откупщиков. Если бы, — продолжал он, вслед за графом входя в гостиную и направляясь оттуда в картинную галерею, — если бы когда–нибудь мне вздумалось подражать нашим предкам и сделаться независимым, я бы попросил вас уступить мне этот восхитительный замок… и, разумеется, с гарнизоном, — прибавил он, взглянув на длинный ряд портретов.

— Да–да, — Эммануил заметил его взгляд, — ряд наших предков тянется на семьсот двадцать пять лет, и все они тут налицо, хоть все уже давно обратились в прах. Этот длинный ряд начинается с рыцаря Гугона Оре, который участвовал в крестовом походе Людовика VII, проходит через мою тетку Дебору, которая, как вы изволите видеть, примыкает к последнему потомку старинного рода, вашему покорнейшему и послушнейшему слуге Эммануилу д'Оре.

— Все это как нельзя более достойно всяческого уважения, — сказал Лектур.

— Оно все так, — Эммануил прошел вперед, чтобы показать барону дорогу, — но дело в том, что во мне мало патриархального, и я совсем не расположен жить в этой честной компании. Надеюсь, любезный барон, что вы позаботились уже, чтобы как–нибудь вытащить меня отсюда?

— Да–да, граф, — подтвердил Лектур, идя за ним следом. — Я даже хотел привезти приказ о вашем назначении вместо свадебного подарка, но не удалось. Я знал, что в драгунском полку королевы есть вакансия полковника, и третьего дня пошел было к родственнику моему, Морепа, просить это место вам, но увы, оно уже было отдано другому по просьбе одного таинственного адмирала, корсара, пирата, одним словом — какого–то фантастического существа. Королева ввела его в моду, дав ему руку, а король страх полюбил за то, что он где–то поколотил англичан… И вообразите, за этот подвиг король милостиво наградил его военным орденом и пожаловал ему золотую шпагу, как будто он какой–то знатный дворянин! Что делать! Тут не удалось, но будьте спокойны: не этот, так другой полк непременно будет ваш.

— О, мне все равно, какой полк! — радостно сообщил Эммануил. — Мне бы только хотелось получить место, соответствующее знатности моего рода и богатству.

— И вы непременно его получите.

— Но скажите, пожалуйста, — продолжал Эммануил, меняя тему, — как это вы, дорогой барон, сумели вырваться из Парижа?

— Я поступил решительно, — ответил Лектур, растянувшись в большом кресле, — тем временем они уже пришли в комнату, предназначенную для гостя. — На вечере у королевы я просто–напросто объявил, что еду жениться.

— Прошу покорно! Да вы поступили геройски, особенно если признались, что едете за женой в такую глушь — нижнюю Бретань.

— Да, я и это сказал.

— И тут, разумеется, сердиться перестали и начали жалеть вас? — спросил Эммануил, улыбаясь.

— Вы не можете себе представить, какой эффект это произвело. — Лектур, положив ногу на ногу, покачивал ею. — Наши придворные дамы уверены, что солнце встает в Париже, а ложится в Версале, вся остальная Франция для них Лапландия, Гренландия, Новая Земля. Они воображают, что я привезу из своей поездки к северному полюсу какое–то страшилище с огромными руками и ногами, как у слона. К счастью, они ошибаются, — продолжал он и вопросительно посмотрел на графа. — Вы мне говорили, Эммануил, что ваша сестра…

— Да вы ее скоро увидите!

— Как будет досадно бедняжке мадам Шон… Но, так и быть, придется поневоле утешиться!.. Что такое? — Вопрос он задал потому, что в это время камердинер Эммануила отворил дверь и, стоя на пороге, как благовоспитанный слуга, ждал, когда господин заговорит с ним.

— Что такое? — повторил вопрос Эммануил.

— Графиня приказала спросить, может ли она поговорить с бароном.

— Со мной? — Лектур вскочил со стула. — Очень рад!

— Быть не может! — вскричал Эммануил. — Это вздор! Ты что–нибудь переврал, Целестин!

— Извините, ваше сиятельство, — поклонился слуга, — я доложил точно так, как мне было приказано.

— Быть не может! — сказал Эммануил, встревоженный решительным поступком сестры. — Послушайте, барон, отделайтесь как–нибудь от этой встречи!

— Ну уж нет! Помилуйте, дорогой граф, нынче братья–тираны совсем не в моде. Целестин!.. Кажется, так вы его называли?.. — Эммануил, с досадой кивнул головой. — Целестин, скажи моей прекрасной невесте, что я у ее ног и велел спросить, прикажет ли она мне к ней явиться или ей угодно пожаловать сюда. Постой, вот тебе за труды. — Он протянул слуге кошелек. — Надеюсь, граф, вы позволите мне повидаться с вашей сестрой наедине? Ведь между нами все решено, не так ли?

— Да, но все–таки не совсем прилично!..

— Напротив, напротив! Я очень рад встрече, ведь нельзя же мне жениться заочно, даже не увидев невесты! Успокойтесь, Эммануил! Ступайте, прогуляйтесь по парку, — продолжал он, подталкивая своего приятеля к боковой двери, чтобы тот не встретился с сестрой. — Послушайте, между нами: она что… кривобока?

— Напротив, стройна и хороша, как нимфа!

— Так что же вы упрямитесь!.. Говорю вам, оставьте нас одних!

— Эта глупенькая девушка не имеет никакого понятия о свете, и я, право, боюсь, чтобы она не испортила вам настроения.

— О, если только это, так не беспокойтесь! — ответил барон, отворяя дверь. — Я так люблю брата, что охотно прощу сестре какую–нибудь прихоть… и даже странность; лишь бы только черт не вмешался в это дело… Но теперь он слишком занят в другой части света… Даю вам честное слово, что через три дня мадемуазель Маргарита д'Оре будет баронессой де Лектур, а вы через месяц — командиром полка.

Это обещание немного успокоило Эммануила, и он, больше не сопротивляясь, позволил вытолкать себя за дверь. Лектур быстро подбежал к зеркалу, оглядел себя, и только он успел причесать волосы, как дверь отворилась. Барон обернулся: невеста его, бледная и взволнованная, стояла в дверях.

Хотя Эммануил и успокоил его относительно внешности своей сестры, Лектур все–таки полагал, что скорее всего его будущая жена или нехороша собой, или, по крайней мере, не умеет держаться в обществе. Увидев перед собой нежное, грациозное существо, девушку, в которой самый придирчивый придворный щеголь не нашел бы ни малейшего изъяна, кроме того, что она была немножко бледна, он до крайности удивился. В то время знатные молодые люди женились обыкновенно по расчету, из приличия, и почти равнодушное отношение Лектура к женитьбе было совсем не редкостью. Найти в глуши Бретани такую богатую и такую прекрасную невесту, с которой не стыдясь можно появиться в самых блестящих придворных кругах, — это была величайшая удача, которой Лектур совсем не ожидал. Оценив ее, он подошел к девушке уже не с чувством внутреннего самодовольства придворного, который имеет дело с провинциалкой, а с почтительной вежливостью.

— Извините, мадемуазель д'Оре, — сказал он, — я бы сам должен был просить вас об этой милости — увидеть вас, но при всем моем нетерпении я не осмелился вас беспокоить.

Он подал Маргарите руку, чтобы подвести ее к креслу, но девушка словно не заметила ее.

— Я очень благодарна вам, барон, — сказала она, отступив в сторону, — и теперь уверена, что не напрасно полагалась на ваше благородство и вашу деликатность, хотя не имею чести вас знать.

— К чему бы ни привело это доверие, — торжественно произнес барон, — оно делает мне величайшую честь, и я постараюсь оправдать его… Но что с вами?

— Ничего, барон, ничего, — тихо сказала Маргарита, стараясь справиться с волнением. — То, что я хотела вам сказать… Извините… я так расстроена…

Маргарита зашаталась. Лектур подбежал к ней, обнял, пытаясь поддержать, но как только он дотронулся до ее стана, яркая краска вспыхнула на лице девушки, и из чувства стыдливости, а может быть отвращения, она вырвалась из его рук. Барон, восприняв это как должное, тут же ласково взял ее за руку и подвел к креслу, но Маргарита не села, а только оперлась на него.

— Боже мой, — сказал Лектур, удерживая ее ручку в своей, — неужели же то, зачем вы пришли ко мне, так трудно сказать? Или, может быть, звание жениха против моей воли придало уже мне угрюмый вид мужа?

Маргарита сделала новое движение, чтобы высвободить свою руку, и Лектур опять взглянул на нее.

— Боже мой! — воскликнул он. — Какое же прелестное личико! Обворожительная талия! Да еще восхитительные ручки!.. Мадемуазель, вы хоть кого с ума сведете!

— Я уверена, барон, — сказала Маргарита, освободив наконец свою руку, — я надеюсь, что все это просто учтивость с вашей стороны, не более.

— Напротив, клянусь вам, это чистая правда! — с жаром ответил Лектур.

— Если так, — сказала Маргарита, — чему, однако ж, мне трудно поверить, если это и не простая учтивость, то, надеюсь, подобные восторги ке послужат причиной союза, который хотят заключить между нами.

— Простите, мадемуазель, напротив, это придает ему в моих глазах величайшую цену.

— Но я полагаю, — продолжала Маргарита, — что вы считаете вступление в брак серьезным для себя шагом.

— Это смотря по обстоятельствам, — улыбнулся Лектур. — Если б, например, я женился на старухе…

— Скажите, — тон Маргариты становился все более решительным, — вы предполагали в нашем союзе взаимность чувств…

— О нет, никогда, — спокойно ответил Лектур, которому так же хотелось увильнуть от решительного объяснения, как Маргарите добиться его. — Уверяю вас, совсем нет и особенно теперь, когда я вас увидел. Я не считаю себя достойным вашей любви, но полагаю, что мое имя, мои связи, мое положение в свете дают мне некоторое право искать вашей руки.

— Но мне кажется, барон, — Маргарита опять покраснела, — что брак не может быть без любви.

— Э, помилуйте! Из ста человек восемьдесят пять женятся без всякой любви, — ответил Лектур с такой ветреностью, что это одно уничтожило бы чувство всякого доверия в душе женщины, не столь простосердечной, как Маргарита. — Мужчина женится для того, чтобы иметь жену; девушка выходит замуж для того, чтобы иметь мужа. Это обычная сделка, которую два человека заключают между собой для обоюдной выгоды. Сердце тут ни при чем, и в любви нет никакой необходимости.

— Извините, я, может быть, неясно выражаюсь, — сказала Маргарита, стараясь скрыть от человека, которому хотели вверить ее судьбу, тягостное впечатление от его слов. — Это происходит оттого, — продолжала она, — что девушке очень трудно говорить о подобных вещах.

— Напротив, — ответил Лектур, кланяясь и придавая своему лицу насмешливое выражение. — Вы выражаетесь как нельзя яснее, и, поверьте, я не дурак и понимаю все, даже если со мной говорят полунамеками.

— Как, барон, — воскликнула Маргарита, — вы понимаете, что я хочу вам сказать, и позволяете мне продолжать?! Если, спросив свое сердце, я вижу, что никогда не буду… что я не могу любить… того, кого мне предлагают в мужья…

— Так не говорите ему этого, — ответил Лектур тем же тоном.

— Почему же?

— Потому что… Как бы вам это сказать… Потому что это слишком наивно!

— Но если я делаю это признание не из глупости, а из желания не обманывать вас?.. Если б я вам сказала, что… о, как это стыдно! Но уверяю вас, стыд должна испытывать не только я, а и те, кто меня принуждает к этому объяснению. Если б я сказала вам… что я уже была влюблена… что я и теперь люблю…

— Какого–нибудь кузена, бьюсь об заклад! — сказал весело Лектур, играя со своим жабо. — Несносный народ эти кузены! Но, уверяю вас, я знаю, что значат эти привязанности. Всякая девушка в вашем возрасте долгом почитает влюбиться, но это скоро проходит.

— К несчастью, — печально и важно проговорила Маргарита, тогда как жених ее говорил шутливо и насмешливо, — к несчастью, я уже не беззаботная девушка, барон, и хотя еще молода, однако для меня время детской любви давно прошло. Если я решилась рассказать о своей любви человеку, который ищет моей руки, то вы должны понять, что это любовь глубокая, вечная, одна из тех страстей, которые оставляют неизгладимый след в сердце женщины.

— Черт возьми, да это настоящая слезливая драма! — воскликнул Лектур, начиная понимать всю важность признания Маргариты. — Скажите мне, пожалуйста, кто он? Порядочный молодой человек, который может быть принят в свете?

— О, — обрадовалась Маргарита, которой в этих словах почудилась надежда, — это прекраснейший, благороднейший человек!

— Да это само собой разумеется! Но я не о том вас спрашиваю, мне нет никакого дела до его душевных качеств. Я хотел бы знать: кто он такой, из какой фамилии, дворянин ли, — одним словом, может ли порядочная женщина принимать его без стыда для мужа?

— Отец его, который давно уже умер, был лучшим другом моего батюшки, он служил советником в реннском суде.

— Сын советника! — Лектур презрительно скривил губы и покачал головой. — По крайней мере, он хоть мальтийский кавалер?

— Он хотел идти на военную службу.

— Ну, так мы обеспечим ему полк и сделаем порядочным человеком. Это решено. Итак, все прекрасно! Однако из приличия, прошу вас… Необходимо, чтобы ваш… э–э… друг с полгода не делал нам визитов. Потом он может взять отпуск… В мирное время это дело немудреное… Какой–нибудь общий знакомый введет его к нам в дом, и дело с концом.

— Я не понимаю, что вы хотите сказать этим, барон, — Маргарита смотрела на своего жениха с величайшим изумлением.

— Это, однако ж, ясно как день, — сказал тот с досадой. — У вас есть связи, и у меня они тоже есть. Это нисколько не должно мешать нашему союзу, во всех отношениях выгодному и приличному. А потом, знаете, раз мы женимся без любви, так надо сделать нашу совместную жизнь хотя бы сносной. Понимаете вы меня теперь?

— О, да!.. Теперь я понимаю! — воскликнула Маргарита, отступив на несколько шагов от барона, как будто слова оттолкнули ее. — Я согрешила, даже, если хотите, совершила преступление, но, какой бы я ни была, я не заслужила такого оскорбления!.. Ох, барон!.. Я краснею от стыда за себя, но еще больше за вас. Для света — любовь к мужу, и тайная любовь к другому… Лицо порока и личина порядочности! И мне, дочери маркизы д'Оре, предлагают такой низкий, бесчестный, гнусный договор?.. О, — продолжала она, опускаясь в кресло и закрывая лицо руками. — Видно, я самая несчастная, погибшая, презренная тварь! За что мне это, за что?!

— Эммануил! Эммануил! — закричал Лектур, отворяя дверь боковой комнаты. — Подите сюда, дорогой мой! У вашей сестры спазмы, и шутить с этим нельзя, иначе болезнь может перейти в хроническую… Мадам де Мелен от этого умерла… Вот вам мой флакончик, дайте ей его понюхать. Я пойду пока в парк, а вы, когда мадемуазель станет лучше, придите туда и скажите мне, успокоилась ли она.

Лектур как ни в чем не бывало отправился на прогулку и оставил Эммануила и Маргариту с глазу на глаз.

ГЛАВА XII

Часа в четыре колокол в замке зазвонил к обеду, и Лектур вернулся с прогулки. Хозяйничал за столом Эммануил: маркиза осталась с мужем, а Маргарита предупредила, что не сможет выйти к гостям, и заперлась в своей комнате. Гостей было немного: нотариус, родственники и свидетели, которые должны были подписать брачный договор. Обед прошел скучно. Лектур всячески старался всех рассмешить, однако было заметно, что веселость эта притворная и он хочет прикрыть ею растерянность. По временам говорливость его вдруг пропадала, как гаснет лампа, когда в ней не хватает масла, лишь под конец она снова вспыхивает еще ярче прежнего, и пламя жадно пожирает свою последнюю пищу… Часов в семь встали из–за стола и пошли в гостиную.

Трудно правдиво рассказать читателю об удивительном старом замке, в котором происходили описываемые нами события. Его просторные покои, обтянутые штофом с готическим рисунком, давно отвыкли от жизни. Несмотря на то что нынешние владельцы не скупились на свечи, слабый, мерцающий свет их был недостаточен для его огромных комнат, и все окна оставались в тени; каждое слово здесь отдавалось эхом, как под сводами церкви. Покрытые гербами древние стены казались в этот день еще печальнее оттого, что гостей было очень мало, а вечером должны были приехать только четверо или пятеро соседей–дворян.

Посредине одной комнаты — той самой, в которой Эммануил принимал капитана Поля, — стоял большой, богато убранный стол, и на нем лежал портфель. Скука, казалось, висела в воздухе, все были мрачны. Гости разделились на небольшие группы и разговаривали вполголоса, но иногда вдруг раздавался громкий хохот: это Лектур забавлялся над каким–нибудь провинциалом, не думая о том, что этим он несколько обижает хозяина. Однако временами жених беспокойно обводил глазами комнату, и лицо его мрачнело, потому что ни будущих его тестя и тещи, ни Маргариты тут не было. Первые двое, как мы уже говорили, не выходили к обеду, и недавнее свидание с невестой, при всей беспечности Лектура, несколько встревожило его: он боялся, как бы при подписании документов не случилось чего–нибудь непредвиденного.

Эммануил был тоже не совсем спокоен и решил было идти к сестре объясняться, но Лектур, который разговаривал в это время в другой комнате с гостями, жестом подозвал его к себе.

— Как кстати вы подошли, дорогой граф, — сказал барон, всем своим видом показывая, однако, будто с величайшим вниманием слушает рассказы какого–то деревенского дворянина, с которым он был уже на короткой ноге. — Мосье де Нозе рассказывает мне вещь чрезвычайно любопытную! Это, право, прелестная и очень благородная забава, — продолжал он, обращаясь к рассказчику. — У меня тоже есть пруды и болота; как только приеду в Париж, непременно спрошу своего управителя, в какой они провинции. И много уток вы бьете таким способом?

— Ужаснейшее количество! — ответил провинциал с удивительным простодушием, которое свидетельствовало о том, что Лектур спокойно может издеваться еще над ним сколько угодно.

— Что же это за удивительная охота? — спросил Эммануил.

— Вообразите, граф, — стал рассказывать Лектур с величайшим хладнокровием, — мосье де Нозе раздевается донага и садится по самую шею в воду. А позвольте спросить, в какое время вы таким образом охотитесь?

— Обыкновенно в декабре и в январе, — ответил провинциал.

— Это еще приятнее. Так извольте видеть, граф, мосье де Нозе входит в воду по самую шею, надевает на голову круглую тыкву и пробирается в кусты. Утки не узнают его и подпускают к себе очень близко. Так ведь, кажется, вы говорили: очень близко?

— Вот как от меня до вас.

— Неужели? — удивился Эммануил.

— И тут он бьет их, сколько душе угодно, — сказал Лектур.

— Дюжинами! — прибавил провинциал, радуясь, что эти парижане заинтересовались его рассказами.

— Это, должно быть, очень приятно для вашей супруги, если она любит уток, — сказал Эммануил.

— О, она их обожает! — отвечал де Нозе.

— Позвольте мне иметь честь познакомиться с этой милой дамой, — попросил Лектур, низко кланяясь.

— Ей это чрезвычайно приятно будет, барон.

— Как только вернусь в Версаль, — продолжал Лектур, — непременно расскажу об этом способе охоты своим знакомым, и я уверен, что весь двор непременно попробует поохотиться таким образом в пруду, что на дворе Швейцарской стражи.

— Извините, любезный мосье де Нозе, — проговорил Эммануил. Взяв Лектура под руку и отведя его в сторону, он грустно вздохнул: — Мне очень неловко, барон, что вам пришлось беседовать у меня в гостях с таким чудаком, но это сосед, и его нельзя было не пригласить на свадьбу!

— Помилуйте, дорогой граф! — Лектур тоже говорил вполголоса. — Я бы очень много потерял, если бы не познакомился с этим оригиналом. Считайте, что он вошел в приданое моей невесты, и я очень этому рад!

— Маркиз де Лажарри! — провозгласил слуга.

— Это, наверное, тоже ваш брат охотник? — спросил Лектур, обращаясь к де Нозе.

— Нет, это наш путешественник.

— Ага, все ясно! — произнес барон с таким видом, который ясно говорил, что гостю угрожает решительная атака. Вслед за тем дверь отворилась, и появился Лажарри в венгерке, подбитой мехом.

— Здравствуйте, дорогой Лажарри, — Эммануил подал гостю руку. — Что это вы так закутались?

— Что делать, граф, — ответил Лажарри вздрагивая, словно от холода, хотя в комнате было очень тепло. — Кто недавно из Неаполя… Бррр!..

— А, так вы недавно были в Неаполе? — спросил Лектур, непринужденно подключаясь к беседе.

— Прямехонько оттуда, — Лажарри гордо подкрутил усы.

— И вы, конечно, восходили на Везувий!

— Нет, я только смотрел на него из окна. Да притом, — продолжал он с презрительным видом, очень обидным для вулкана, — мало ли в Неаполе вещей полюбопытнее Везувия! Что в нем удивительного? Гора, которая дымится; да у меня печка точно так же дымится, когда ветер дует со стороны Бемеля. А кроме того, у меня жена очень боится извержений.

— Но вы, конечно, побывали в Собачьей Пещере? — продолжал допрашивать Лектур.

— А что там смотреть? — удивился Лажарри. — Что интересного, если собака вдруг падает и умирает? Бросьте любой дворняжке кусок хлеба с ядом, так она вмиг откинет ноги. Да притом жена моя страх как любит собак, и она бы расплакалась, если б это увидела.

— Но вы, как ученый путешественник, полагаю, должны были непременно посетить Сольфатару? — спросил Эммануил.

— Э, помилуйте, любезный граф! — усмехнулся Лажарри. — Стоит ли смотреть какие–то три или четыре десятины серы, которые не дают ничего, кроме серных спичек? Да притом жена моя терпеть не может запаха серы.

— Каковы провинциалы, а? Прощу вас, барон! — Эммануил взял Лектура за руку и повел в комнату, где был приготовлен брачный договор.

— Хорош! Однако не знаю: потому ли, что первого я раньше встретил, только тот мне больше нравится.

— Капитан Поль! — провозгласил лакей.

— Что это значит! — воскликнул Эммануил, оборачиваясь.

— Кто это? Еще какой–нибудь сосед? — спросил Лектур.

— О, нет, этот совсем другое, — ответил Эммануил с беспокойством. — Как этот человек посмел явиться сюда без приглашения?

— Ага, понимаю… Какой–нибудь знакомый — из простых, но богат. Нет? Так может быть, музыкант? Поэт? Живописец?.. Вы знаете, Эммануил, эту братию нынче везде принимают! Проклятая философия перемешала все сословия. Что делать, надо терпеть! Вообразите: нынче художник садится себе преспокойно рядом с дворянином, толкает его, приятельски кивает ему головой, сидит, когда тот встает. Они толкуют между собой о том, что делается при дворе, смеются, шутят! Это умора да и неприлично, но в большой моде.

— Нет, барон, этот Поль не поэт, не музыкант, не живописец, а человек, с которым нам необходимо поговорить наедине. Уведите отсюда этого дурака де Нозе, покуда я спроважу Лажарри.

Они взяли гостей под руки и двинулись с ними в боковые комнаты, толкуя об охоте и путешествиях. Вскоре в дверях появился Поль.

Он уже знал эту комнату — в ней по всем четырем стенам были двери; из боковых одна вела в библиотеку, другая в кабинет, куда он при первом своем посещении скрылся во время разговора Эммануила с Маргаритой. Поль подошел к столу и остановился, посматривая на ту и на другую дверь, словно ожидая кого–то. И точно, надежды его скоро оправдались. Через минуту дверь библиотеки отворилась, и в проеме ее возникла чья–то тень. Капитан бросился к ней.

— Это вы, Маргарита? — спросил он.

— Я, — ответила девушка дрожащим голосом.

— Ну, как ваши дела?

— Я ему все сказала.

— И что из этого вышло?

— Через четверть часа брачный договор будет подписан.

— Я так и думал! Он низкий человек!

— Что же мне делать?! — воскликнула Маргарита. — Я в отчаянии!

— Только не унывайте! Вот вам записка, которая немножко ободрит вас.

— Что в ней, не понимаю!

— Название деревни, где скрывают вашего сына, и имя женщины, которая его кормит.

— Моего сына? О, вы мне посланы небом! — Маргарита сжала руку Поля, которая подала ей записку.

— Тихо! Кто–то идет! — прошептал Поль. — Что бы ни случилось, вы найдете меня у Ашара.

Маргарита, не ответив, выскользнула за дверь: она узнала шаги своего брата. Поль повернулся и пошел навстречу графу. Они сошлись у стола.

— Я ждал вас в другое время, не при таком многолюдном обществе, — сказал Эммануил.

— Но мы, кажется, и теперь одни, — ответил Поль, осматриваясь.

— Да, но здесь подписывают брачный договор, через минуту комната будет полна народу.

— За минуту многое можно успеть сказать, граф.

— Да, но только человеку, который хорошо тебя понимает.

— Я слушаю, — сказал Поль.

— Вы мне говорили о письмах, которые есть у вас, — продолжал Эммануил, подойдя вплотную к Полю и понизив голос.

— Говорил, — подтвердил спокойно Поль.

— Вы назначили цену за них.

— Да, и это правда.

— В таком случае, если вы честный человек, то должны отдать мне их за эту сумму. Здесь, в портфеле, деньги.

— Да, граф, — ответил Поль, — все было так, пока я думал, что ваша сестра, забыв свои клятвы, свой грех и даже своего сына, помогает вам в исполнении ваших честолюбивых планов. И я решил, что если уж этому несчастному ребенку суждено войти в свет без имени, то мне следует помочь ему вести хотя бы безбедную жизнь. Недавно, это правда, я требовал с вас за эти письма сто тысяч франков, но теперь обстоятельства изменились. Я видел, как сестра бросалась к вашим ногам, слышал, как она умоляла вас не принуждать ее к постыдному браку: ни просьбы, ни слезы ее не тронули вашего сердца. Прежде я хотел спасти ребенка от нищеты, теперь хочу спасти его мать от отчаяния, и я могу это сделать, потому что не только ваша — честь всей вашей фамилии у меня в руках. Я отдам вам эти письма только тогда, граф, когда на этом столе мы подпишем брачный договор Маргариты д'Оре не с бароном де Лектуром, а с Анатолем Лузиньяном.

— О, этому не бывать!

— А иначе вы не получите этих писем.

— Я найду средство заставить вас отдать их мне.

— Не думаю.

— Отдадите ли вы мне эти письма?

— Граф, — сказал Поль, хмуро посмотрев на Эммануила, — граф, послушайте меня!

— Отдадите ли вы мне эти письма?

— Граф!..

— Да или нет?

— Дайте мне сказать вам два слова…

— Да или нет?

— Нет, — холодно ответил Поль.

— Ну так у вас есть шпага, у меня тоже; оба мы дворяне — по крайней мере, я полагаю, что и вы тоже дворянин. Пойдемте в парк, и тот из нас, кто останется в живых, может делать, что ему заблагорассудится.

— К сожалению, я не могу принять вашего вызова, граф.

— Как! На вас мундир, на шее крест, на боку шпага — и вы отказываетесь от дуэли?

— Да, Эммануил, отказываюсь.

— Извольте тогда объяснить причину!

— Я не могу с вами драться, и поверьте, для этого есть важная причина.

— Вы не можете драться со мной?

— Клянусь вам честью!

— Вы говорите, что не можете драться со мной?

В эту минуту за их спинами раздался громкий хохот. Поль и Эммануил обернулись: рядом стоял Лектур.

— А вот с этим господином я могу драться, потому что он низкий, подлый человек! — воскликнул Поль, указав на барона.

Лицо Лектура вспыхнуло, он бросился было к Полю, но остановился и медленно процедил сквозь зубы:

— Очень хорошо. Пришлите вашего секунданта к Эммануилу, они легко уладят это дело.

— Помните, капитан, дуэль между нами только отложена!..

— Тише, — остановил его Поль, — идет ваша мать!

— Да, при ней нам нельзя говорить. До завтра! Лектур, пойдемте, я представлю вас маркизе.

Капитан молча посмотрел им вслед и отправился искать Маргариту.

ГЛАВА XIII

В ту минуту, как Поль скрылся, в дверях гостиной показалась хозяйка замка. Несмотря на то что сегодня ожидалось торжество, она не сняла траура и была одета, как обычно, в черное платье. Пришла она за несколько минут до маркиза, которого никто из присутствующих, даже его сын, несколько лет уже не видели. Правила этикета в дворянской среде соблюдались так строго, что она нашла необходимым, несмотря на помешательство мужа, присутствие его при подписании брачного договора дочери.

Хотя Лектур был человеком совсем не застенчивым и не робким, однако маркиза произвела на него большое впечатление, и при виде ее важного, строгого лица и величественной осанки он почтительно поклонился. За маркизой шли нотариус, родственники, свидетели.

— Я очень благодарна вам, господа, — сказала она, кланяясь присутствующим, — за честь, которую вы оказали нам своим приездом по случаю подписания брачного договора моей дочери с бароном де Лектуром. Маркиз, как вам известно, болен, но он явился сюда, чтобы своим присутствием выразить вам свою признательность. Вы знаете о его болезни и, конечно, не удивитесь, если услышите какие–нибудь странные речи…

— Да, мадам, — сказал Лектур, — мы знаем, какое несчастье постигло почтенного маркиза, и знаем также, что вы, как его верный друг и жена, двадцать лет уже несете половину этого тяжкого жребия.

— Видите, maman, — сказал Эммануил, подходя к ней и целуя руку, — все знают и восхищаются вашим редким мужеством и самоотверженностью.

— Где же Маргарита? — спросила маркиза вполголоса.

— Она только недавно была здесь, — ответил Эммануил, оглядываясь.

— Вели ее позвать, — приказала маркиза.

— Маркиз д'Оре! — произнес слуга.

Гости расступились, чтобы не загораживать дверей, и взоры всех обратились в ту сторону, откуда должен был появиться хозяин древнего замка. Вскоре общее любопытство было удовлетворено: маркиз, опираясь на двух лакеев, медленно вошел в комнату.

Страдание запечатлело глубокие следы на лице этого старика, но еще заметно было, что некогда он был одним из первых красавцев при дворе. Маркиз с величайшим удивлением осмотрел все собрание своими впалыми, лихорадочно блестящими глазами. На нем был генеральский мундир, орден Святого Духа на шее и Святого Людовика в петлице. Он с трудом передвигал ноги и не произнес ни слова. Лакеи среди глубокого молчания всех присутствующих подвели его к креслу, посадили и вышли. Маркиза села по правую руку от мужа. Нотариус вынул из портфеля брачный договор и начал громким голосом зачитывать его. Маркиз и маркиза дарили жениху пятьсот тысяч франков и столько же назначали невесте.

Во время чтения договора маркиза при всем своем старании не могла скрыть некоторого беспокойства. Когда нотариус кончил и положил договор на стол, Эммануил опять подошел к матери.

— А Маргарита? — спросила она.

— Сейчас идет, — ответил Эммануил.

— Maman! — проговорила сквозь слезы Маргарита, приоткрыв дверь и с умоляющим видом складывая руки.

Маркиза притворилась, будто не слышит, и, указывая на перо, спросила:

— Не угодно ли вам, барон?

Лектур подошел к столу, взял перо и подписал договор.

— Maman! — сказала опять Маргарита задыхающимся голосом и подошла к матери.

— Передайте перо вашей невесте, барон, — сказала маркиза.

Лектур обошел вокруг стола и приблизился к Маргарите.

— Матушка! — Маргарита рыдала так, что, вероятно, ни одно сердце не осталось равнодушным к ее горю, даже бесчувственный маркиз приподнял голову.

— Пиши! — сказала маркиза, указав на брачный договор.

— Отец! Отец! — воскликнула Маргарита, бросаясь к ногам старика.

— Что ты делаешь, безумная! — Маркиза мгновенно приподнялась с кресла и, нагнувшись, заслонила мужа.

— Отец! Отец! — продолжала Маргарита, обвив шею маркиза руками. — Батюшка, сжальтесь надо мной!.. Спасите несчастную свою дочь!

— Маргарита! — сказала маркиза тихим, но дрожащим от гнева голосом.

— Maman! — проговорила сквозь слезы Маргарита, — я уже не надеюсь на вашу доброту, но позвольте мне просить отца… если вы не хотите, чтобы я прибегла к покровительству закона, — прибавила она, указав с решительным видом на нотариуса.

— Извините, господа, — сказала маркиза вставая. — Это семейная сцена, очень, вероятно, скучная для посторонних. Не угодно ли вам перейти в другую комнату: там приготовлен десерт. Эммануил, проси гостей. Извините, барон…

Эммануил и Лектур молча поклонились и пошли с гостями в другую комнату. Маркиза стояла неподвижно, пока все не удалились, потом плотно прикрыла двери и подошла опять к мужу, которого Маргарита не выпускала из своих объятий.

— Теперь, — обратилась она к дочери, — здесь остались только те люди, которые вправе распоряжаться твоей судьбой. Подпиши или ступай вон!

— Прошу вас, сжальтесь надо мной, — вся дрожа, сказала Маргарита, — не требуйте от меня этой низости!

— Разве ты не слыхала, — продолжала маркиза, придав своему голосу тот повелительный тон, которому, казалось, невозможно было противиться. — Я не привыкла повторять своих приказаний… Пиши или ступай вон!

— Отец, отец! — воскликнула Маргарита. — Сжальтесь надо мной, вступитесь за меня! Я десять лет не видела вас!.. О нет! Я не отойду, пока он меня не узнает, не обнимет меня… Отец! Отец! Это я, я, ваша дочь!

— Кто это меня как будто умоляет? — проговорил маркиз глухим дрожащим голосом. — Что это за девушка называет меня отцом?

— Это девушка, которая восстает против законов природы, — сказала маркиза, схватив Маргариту за руку. — Это непокорная дочь.

— Батюшка! — вскричала Маргарита. — Посмотрите на меня! Защитите, спасите меня… я ваша Маргарита!..

— Маргарита… Маргарита!.. — сказал, запинаясь, маркиз. — У меня прежде, кажется, была дочь, которую тоже звали Маргаритой.

— Батюшка, но это я и есть, ваша Маргарита!

— Девушка, которая не повинуется своим родителям, не может называться их дочерью, — сказала маркиза. — Исполни мою волю, и тогда ты по–прежнему будешь нашей милой дочерью.

— Вам, отец, вам я готова повиноваться. Но вы не станете мне этого приказывать!.. Вы не захотите сделать меня несчастной… довести до отчаяния… убить меня!..

— Поди, поди ко мне! — сказал маркиз, обнимая ее и прижимая к груди. — Постой, милая девочка, — прибавил он, потирая себе лоб рукою, — я, кажется, начинаю вспоминать!..

— Скажи ей, что она должна мне повиноваться, что ты не благословишь непокорной дочери. Скажи ей это и не поощряй ее к непослушанию.

Маркиз медленно приподнял голову, устремил горящий и уже осмысленный взгляд на жену и медленно сказал:

— Берегись, берегись! Ведь я сказал тебе, что начинаю вспоминать, — и низко наклонившись к дочери, так, что его седые волосы перемешались с черными волосами девушки, он продолжал: — Говори, говори, что с тобой, моя милая? Расскажи мне свое горе.

— О, я очень несчастна!

— Неужели в моем доме все несчастны? — воскликнул маркиз. — И старые, и молодые!.. И седые волосы, и черные! А я ничего не знал об этом!

— Иди в свою комнату! Тебе уже пора! — повелительно произнесла маркиза.

— Чтобы опять быть лицом к лицу с тобой! Сидеть взаперти, как преступнику!.. Запирать меня можно было тогда, когда я был сумасшедшим, маркиза!..

— Да, да, отец, ваша правда, матушке давно уже пора отдохнуть, пора мне поухаживать за вами. Отец, возьмите меня, я буду день и ночь с вами… Я буду повиноваться каждому вашему слову, одному взгляду… я на коленях буду служить вам.

— Нет, у тебя не хватит терпения, ведь я очень болен…

— Хватит, батюшка, будьте уверены!.. Ведь я ваша дочь!

Маркиза кусала губы от досады, но не вмешивалась в этот страстный диалог отца и дочери.

— Если ты в самом деле моя дочь, — сказал задумчиво маркиз, — так почему я тебя раньше не видел?

— Мне говорили, что вы не хотите меня видеть, отец! Мне сказали, что вы меня не любите.

— Тебе сказали, что я не хочу видеть твое ангельское личико! — Маркиз ласково погладил Маргариту по волосам. — Кто же это сказал, что отец не хочет видеть своей дочери? Кто осмелился сказать моей дочери: отец тебя не любит?

— Я! — ответила маркиза и попыталась вырвать Маргариту из его объятий.

— Ты! — воскликнул маркиз, отстраняя ее. — Ты! Неужели ты дана мне судьбой, чтобы убить во мне все человеческие — чувства? Неужели все мои несчастья должны происходить от тебя? А сегодня ты хочешь убить во мне сердце отца, как раньше, много лет назад, убила мою любовь к тебе?

— Ты говоришь вздор! Ты в бреду! — сказала маркиза, отпустив дочь и перейдя к окну. — Молчи, прошу тебя, молчи!.. Иди в свою комнату!

— Нет! Я не вздор говорю! — Маркиз закрыл лицо руками. — Нет, нет! Все это правда, ужасная, но правда!.. Скажи лучше… и это тоже будет правдой… скажи, что я — между ангелом, который хочет возвратить мне рассудок, и демоном, который хочет, чтобы я снова помешался! А я уже не сумасшедший! Хочешь, я это тебе докажу? — И он, опершись на ручки, приподнялся в кресле. — Хочешь, я расскажу о письмах? О твоей неверности? О дуэли?

— Я говорю тебе, — маркиза схватила мужа за руку, — я повторяю тебе, что ты с ума сходишь больше чем когда–нибудь! Ты говоришь такие ужасы и не думаешь о том, кто это слушает! Открой глаза, посмотри, кто тут, и потом скажи еще, что ты не безумный!

— Да, ты правду говоришь, — сказал маркиз, опять опускаясь в кресло. — Мать правду говорит, — добавил он, обращаясь к Маргарите. — Я точно безумный, и ты должна верить не тому, что я говорю, а тому, что она тебе скажет. О, она женщина очень честная, женщина редкая… Зато она спит спокойно, не знает угрызений совести и никогда не безумствует… Чего она от тебя хочет?

— Моего несчастья! Моего вечного несчастья, отец! — Маргарита опять заплакала.

— Чем же я могу тебе помочь? Я — несчастный, безумный старик? — воскликнул маркиз раздирающим сердце голосом. — Что я могу сделать, если постоянно вижу, как кровь течет из раны, беспрестанно слышу голос из могилы!

— О, вы все можете, отец! Скажите одно слово — и я спасена! Меня хотят выдать замуж.

Маркиз закинул голову назад.

— Выслушайте меня, отец! Меня хотят выдать за человека, которого я не люблю! За низкого, подлого человека! И вас привели сюда, посадили в это кресло, к этому столу, чтобы вы подписали этот гнусный брачный договор… Вот он! Вот, отец, здесь, на столе!

— И не посоветовавшись со мною? — спросил маркиз, взяв договор. — Не спросив меня, согласен я или нет? Разве меня уже считают мертвецом? Неужели они не боятся мертвецов? Ты говоришь, что этот брак для тебя несчастье?

— Вечное! Вечное несчастье! — вскричала Маргарита.

— Ну, так ему не бывать!

— Я дала слово за себя и за тебя. Мы не можем изменить своему слову, — сказала маркиза, чувствуя, что теряет власть над мужем.

— Этому не бывать! — сказал твердо маркиз. — Брак, в котором жена не любит мужа… О, это вещь ужасная! — продолжал он, мрачно сдвинув брови. — Это сводит человека с ума! У меня дело другое… Меня жена… всегда любила… Я помешался совсем не от того…

Адская радость блеснула в глазах маркизы. По ужасу, исказившему лицо мужа, она видела, что рассудок его покидает.

— Это тот самый договор? — спросил маркиз, взяв бумагу и собираясь разорвать ее.

Маркиза выхватила у него из рук документ. Судьба Маргариты оказалась на волоске.

— Я сошел с ума потому… — продолжал маркиз, — что могила открывается! Привидение встает из земли! Призрак приходит ко мне, разговаривает со мной! Говорит мне…

— Жизнь ваша в моих руках, — произнесла маркиза тихо, повторяя последние слова умирающего Морне.

— Слышишь! Слышишь! — воскликнул маркиз, вздрагивая всем телом и вскочив с кресла, собираясь бежать…

— Отец! Отец! Опомнитесь! Придите в себя! — закричала Маргарита. — Здесь нет ни могилы, ни призрака, ни привидения. Это матушка говорит…

— Но я оставляю вас в живых, — продолжала маркиза, завершая начатое дело, — чтобы вы простили меня, как я вас прощаю!

— Прости, прости меня, Морне! — закричал маркиз, падая в кресло. Он страшно побледнел и холодный пот выступил на его лице.

— Отец! Отец!

— Теперь ты видишь, что твой отец сумасшедший! — сказала торжествующая маркиза. — Оставь его!..

— Но, матушка, — Маргарита всхлипнула, — может быть, моя нежность, мои заботы возвратят ему рассудок? Разрешите мне ухаживать за ним!

— Попробуй! — холодно сказала маркиза, жестом показывая ей на отца, который, откинув назад голову, сидел в кресле, лишенный уже не только воли и способности говорить, но и почти без чувств.

— Отец! — окликнула его Маргарита.

В лице маркиза ничто не дрогнуло, словно он ничего не слышал и не чувствовал.

— Маркиз! — повелительно произнесла жена.

— Что? Что такое? — спросил он, вздрагивая.

— Отец! Отец! — кричала Маргарита, ломая в отчаянии руки. — Отец! Выслушайте меня!

— Возьми это перо и подпиши свое имя, — сказала маркиза, вложив ему в руку перо. — Тебе необходимо это сделать! Я этого хочу!

— О, теперь я погибла! — Маргарита без чувств опустилась на пол.

Но в ту минуту, когда уничтоженный злой волей жены маркиз собирался подписать договор, когда маркиза уже торжествовала победу, а Маргарите уже не на что было надеяться, дверь кабинета отворилась и появился Поль, который был невидимым свидетелем этой сцены.

— Маркиза, — сказал он, — два слова, пока еще договор не подписан.

— Кто это смеет говорить со мной? — спросила маркиза, стараясь разглядеть нежданного гостя. — Почему вы стоите в дверях? Прошу вас представиться.

— Я знаю этот голос! — закричал маркиз, вздрагивая всем телом, как будто до него дотронулись раскаленным железом.

Поль сделал несколько шагов вперед и вошел в круг света, распространяемого люстрой.

— Боже мой! Кто это? — Маркиза застыла, пораженная удивительным сходством молодого человека с тем, кого она когда–то любила.

— Я знаю это лицо! — проговорил маркиз, не сводя глаз с Поля и принимая его за призрак убитого Морне.

— Что со мной будет, что со мной будет! — шептала Маргарита, стоя на коленях и простирая к небу руки.

— Морне! Морне! — Маркиз встал и пошел прямо к Полю. — Морне! Морне! Прости, о, прости меня… — Он вдруг, словно споткнувшись, рухнул без чувств на пол.

— Отец! — закричала Маргарита, бросаясь к нему.

В эту минуту испуганный слуга отворил дверь и едва выговорил, обращаясь к маркизе:

— Ваше сиятельство, Ашар требует доктора и священника. Он умирает.

— Скажи ему, — ответила маркиза, указывая на мужа, которого Маргарита тщетно старалась привести в чувство, — скажи ему, что они оба нужны маркизу.

ГЛАВА XIV

Итак, в одно время маркиз д'Оре и бедный Ашар готовились проститься с жизнью. Мы видели, как маркиз, пораженный, словно громом, обликом Поля, упал без чувств к ногам молодого человека, который сам испугался ужасного впечатления, вызванного его внезапным появлением. Что касается Ашара, то причины, приблизившие его смерть, были совсем иные, но вытекали из той же драмы. Появление Поля произвело пагубное воздействие на обоих и потрясло одного из стариков ужасом, другого — слишком сильной радостью.

Накануне того дня, когда положено было подписать брачный договор, Ашар, почувствовал, что он нездоров, и все–таки вечером пошел помолиться к могиле своего бывшего друга и господина. Оттуда он, как всегда удивляясь этому зрелищу, смотрел на великолепный заход солнца за море; он следил глазами за исчезновением его пурпурных отблесков и, будто светило притягивало к себе его душу, чувствовал, что силы покидают его вместе с последним светом дня. Вечером слуга из замка пришел по обыкновению спросить, не нужно ли ему чего–нибудь. Не найдя старика дома и зная, в какую сторону он обычно ходит, лакей пошел в глубь парка и вскоре наткнулся на лежащего без чувств Ашара. Он взял его на руки, перенес в дом и побежал сообщить господам, что старику нужны врач и священник.

Весть, объявленная маркизе в минуту борьбы различных выгод и страстей действующих лиц этой драмы, дошла и до ушей Поля. Он понял, что из–за тяжелого приступа болезни у маркиза брачный договор подписан не будет, и потому, крикнув Маргарите, что она может найти его у Ашара, побежал в парк. Отыскав дорогу к домику со сноровкой моряка, которому указателем пути служит небо, он явился в комнату своего старого друга, когда тот уже немного пришел в себя, и бросился в его объятия. Радость оживила Ашара. Мысль, что он теперь может умереть на руках дорогого человека, придала ему новые силы.

— Ах, это ты! Ты! — воскликнул старик, обнимая его. — Я уже и не надеялся тебя видеть.

— Как же ты мог подумать, что я, узнав о твоей болезни, не прибегу к тебе в ту же минуту!

— Но где мне было искать тебя и как сообщить, что я хотел бы в последний раз с тобой повидаться?

— Я был в замке, услышал, что ты болен, и сразу побежал к тебе.

— Как же ты попал в замок? — спросил Ашар удивленно.

Поль рассказал ему все.

— Как же странно порой складывается наша судьба! — воскликнул старик, выслушав его рассказ. — Что привело через двадцать лет юношу к его колыбели и одним видом сына лишило жизни убийцу его отца?

— Да, да, в нашей жизни много странного, — задумчиво проговорил Поль. — Но к тебе меня привела признательность и любовь. Маркиза не отпустила к тебе ни врача, ни священника, ты их не жди.

— Мы бы, однако, могли и поделиться: маркиз боится смерти, так пусть бы оставил себе доктора, а мне бы прислали священника, потому что мне жизнь уже надоела.

— Я возьму лошадь и через час…

— О нет, через час будет поздно, — сказал Ашар слабеющим голосом. — Священника! Только бы священника! Я больше ничего не хочу!

— Конечно, я не могу заменить его, — нерешительно сказал Поль, — но ты обо всем можешь поговорить со мной, ведь я твой друг.

— Спасибо тебе, сынок! Тогда кончим мирские дела, чтобы после уже ни о чем, кроме Бога, не думать. Ты говоришь, что маркиз тоже умирает?

— Да, он был при смерти, когда я ушел.

— Ты знаешь, что после его смерти имеешь право взять документы о твоем рождении, которые лежат в этом ящике?..

— Знаю.

— А если я умру раньше его и без священника, кому их доверить? — Старик, собравшись с силами, приподнялся и показал Полю ключ у себя под подушкой. — Тогда возьми ключ, отвори вот этот ящик: там ты найдешь шкатулку. Ты человек благородный. Поклянись, что не откроешь этой шкатулки, пока маркиз жив.

— Клянусь! — Поль протянул руку к распятию в головах кровати.

— Слава Богу! — сказал Ашар. — Теперь я умру спокойно.

— Ты можешь умереть спокойно, потому что сын держит тебя за руку здесь, а отец протянет тебе руку на том свете.

— Так ты думаешь, что он доволен будет моей верностью?

— Да. Ты ему мертвому был верен так, как другие редко бывают преданы живым.

— Ты знаешь, — задумчиво произнес старик, — я часто думаю, что, может быть, слишком покорно исполнял его волю! Мне бы не надо было допускать этой дуэли, и нельзя было оставаться на ней спокойным зрителем. Вот в чем я хотел покаяться священнику, только одно это тяготит мою душу. Иногда мне приходило в голову, что эта дуэль без секундантов — просто убийство… тогда, ты понимаешь, тогда я уже не свидетель, а сообщник!

— Не знаю, — тихо ответил Поль, — не знаю, Ашар, всегда ли справедливы человеческие законы и законы чести. Но, мне кажется, дуэль не может, как бывало в старину, считаться честным судом. Впрочем, все это должна решать совесть человека, а не рассудок… По крайней мере я, скажу по совести, сделал бы на твоем месте то же, что и ты. Если совесть обманула тебя, она обманывает и меня также, и в таком случае я имею полное право простить тебя и прощаю от себя и за моего отца.

— Спасибо тебе, спасибо! — сказал старик, пожимая руки молодого человека. — Ты утешил меня перед смертью, потому что укоры совести ужасны в эту минуту!

— Постой! — воскликнул Поль, вздрагивая. — Слушай!

— Что такое?

— Разве ты не слышишь?

— Ничего не слышу.

— Мне показалось, что кто–то зовет меня… Слышишь? Слышишь? Так и есть! Кажется, это голос Маргариты!..

— Выйди к ней, — сказал старик. — Мне надо побыть одному.

Поль бросился в другую комнату и услышал, как кто–то под окном в третий раз произнес его имя. Он побежал к двери, отворил ее и увидел Маргариту, уже выбившуюся из сил и упавшую у порога на колени.

— Сюда! Сюда! — закричала она с выражением величайшего ужаса на лице, как только увидела Поля.

ГЛАВА XV

Поль подхватил ее на руки; она была бледна и холодна, как мрамор. Он внес ее в первую комнату и посадил в кресло, потом пошел к двери, прикрыл ее и вернулся.

— Чего вы так испугались? — спросил он. — Разве вас кто–нибудь преследовал? И как вы попали сюда в такое время?

— Я, — прошептала Маргарита, — я в любое время дня и ночи бежала бы сюда… бежала бы до тех пор, пока земля несла бы меня… Я бы бежала, пока не нашла руку, которая может меня защитить… О, я бы бежала!.. Поль! Поль! Отец мой умер!

— Бедняжка! — ласково сказал Поль, прижимая Маргариту к груди. — Бедная моя сестренка! Убегала от мертвого и попала к умирающему. Оставила смерть в замке и нашла ее опять в хижине.

— Да, да, — Маргарита в ужасе всем телом прижалась к Полю. — Смерть там, смерть здесь! Но там умирают в отчаянии, а здесь… спокойно. О Поль, Поль, если бы вы видели то, что мне пришлось увидеть!

— Что же вы видели?

— Вы знаете, какой ужас испытал отец, увидев вас и услышав ваш голос?

— Да, знаю.

— Его без чувств перенесли потом в спальню…

— Это не моя вина. Я говорил с вашей матерью, а он услышал, — хмуро сказал Поль.

— Я понимаю, Поль, и не корю вас. Вы, наверное, слышали из кабинета весь наш разговор и знаете, что бедный мой отец узнал меня. Я не вытерпела и, когда его унесли, пошла в его комнату, не побоявшись гнева матери, чтобы еще хоть раз обнять дорогого мне человека. Дверь была заперта, и я потихоньку постучалась. Он, видно, в это время пришел в себя, потому что спросил слабым голосом: «Кто там?»

— А где же была ваша мать? — спросил Поль.

— Мать? Она ушла и заперла его, как ребенка. Я сказала ему, что это я, дочь его, Маргарита. Он узнал мой голос и велел мне пройти по потайной лестнице, которая ведет через маленький кабинет в его комнату. Через минуту я стояла уже на коленях у его постели, и он благословил меня. Да, он отдал мне свое родительское благословение… О, теперь я надеюсь, что судьба не будет ко мне так жестока!

— Да, теперь будь спокойна, — сказал Поль. — У тебя все будет хорошо! Плачь об отце, моя милая, но о себе тебе плакать нечего. Теперь ты спасена.

— О, вы еще не слыхали самого главного, Поль! Вы еще не слыхали! Выслушайте меня!

— Говори, говори, моя милая!

— Я стояла на коленях и плакала, целовала его руки… Вдруг, слышу, кто–то идет по лестнице. Отец, видно, узнал шаги, потому что быстро обнял меня в последний раз и сделал знак, чтобы я ушла. Я вскочила, но была так взволнована, что, вместо того чтобы выйти на потайную лестницу, попала в другой кабинет, без света и без выхода. Я ощупала стены и убедилась, что выйти мне невозможно. В это время кто–то вошел в комнату отца. Я замерла и боялась даже перевести дыхание. Это была моя мать со священником. Уверяю вас, Поль, она была бледнее умирающего!

— Да, нелегко вам пришлось! — сказал Поль вполголоса.

— Священник сел у изголовья, — продолжала Маргарита, все более воодушевляясь, — матушка стояла в ногах. Вообразите мое положение! И я не могла бежать!.. Дочь вынуждена была слушать исповедь своего отца! О, это ужасно! Я упала на колени, закрыла глаза, чтобы не видеть, молилась, чтобы не слышать, и все–таки против воли… — о, уверяю вас, Поль, против воли!.. — я видела, слышала… и то, что я видела и слышала, никогда не изгладится из моей памяти! Я видела, как отец, взволнованный своими воспоминаниями, со смертельно бледным лицом, приподнялся на постели. Я слышала… как он говорил о дуэли… о неверности своей жены!.. Об убийстве!.. И при каждом слове матушка становилась все бледнее и бледнее и, наконец, закричала, чтобы заглушить его слова: «Не верьте ему, батюшка!.. Он безумный… помешанный… он сам не знает, что говорит! Не верьте ему!..» Поль, это было ужасное, безобразное зрелище! Мне стало плохо, и я потеряла сознание…

— Вот и свершился суд! — воскликнул Поль. — И что же дальше, как же вы вышли из своей западни?

— Не знаю, сколько времени пробыла я без чувств, — продолжила свой рассказ Маргарита, — но, когда пришла в себя, в комнате было уже тихо, как в склепе. Матушка и священник ушли, а возле постели отца горели две свечи. Я открыла пошире дверь и посмотрела на постель: она вся оказалась накрыта покрывалом, под которым, вытянувшись, лежал мой отец. Я поняла, что все кончено! От ужаса я не смела шевельнуться и в то же время страстно хотела приподнять покрывало, чтобы в последний раз поцеловать несчастного моего отца, пока его не положили еще в гроб. И все–таки страх победил! Не помню, как спустилась по лестнице, — ступенек я не видела, потом куда–то бежала по залам, по галереям и, наконец, по свежести воздуха поняла, что я уже в парке. Я бежала как безумная! Я помнила, что вы должны быть здесь. Какой–то инстинкт… сама не понимаю, что это такое… что–то влекло меня в эту сторону. Мне казалось, что за мной гонятся тени и привидения. На повороте одной аллеи… не знаю, в самом ли деле это было или только мне так показалось… я вижу… матушка… вся в черном… идет тихо, бесшумно, как призрак. О, тут… страх дал мне крылья! Потом я почувствовала, что силы меня оставляют, и стала кричать. Добежала я почти до этих дверей… Знаете, я бы умерла, если б они не отворились. Мне все казалось… Тсс! — сказала она вдруг шепотом. — Вы слышите?

— Да–да, — ответил Поль, задувая лампу, — кто–то идет.

— Посмотрите, посмотрите, — продолжала Маргарита, прячась за занавесом и закрывая им Поля. — Посмотрите… я не ошиблась. Это она!

Дверь отворилась, маркиза вся в черном, бледная как тень, медленно вошла в дом, прикрыла за собой дверь, заперла ее на ключ и, не видя ни Поля, ни Маргариты, прошла во вторую комнату, где лежал Ашар. Она подошла к его постели, как перед этим к постели мужа, только священника с ней не было.

— Кто там? — спросил Ашар, открывая одну сторону полога.

— Я, — ответила маркиза, отдергивая другую половину.

— Вы, маркиза? — воскликнул старик с ужасом. — Зачем вы пришли к постели умирающего?

— Предложить тебе договор.

— Чтобы погубить мою душу?

— Напротив, чтобы спасти ее, Ашар, — продолжала она, нагнувшись к умирающему, — тебе уже ничего не нужно на этом свете, кроме духовника.

— Да, но вы не прислали мне вашего священника…

— Через пять минут он будет здесь… если только ты сам захочешь.

— Прошу вас, пошлите за ним! — сказал старик умоляюще. — Только поскорее, мне уже недолго жить.

— Да, старик… Но если я примирю тебя с небом, согласен ли ты за это успокоить меня на земле?

— Что же я могу для вас еще сделать? — проговорил умирающий, закрывая глаза, чтобы не видеть женщины, взгляд которой леденил кровь в его жилах.

— Тебе нужен только духовник, чтобы спокойно умереть, а мне, ты знаешь сам, что мне нужно, чтоб я могла жить спокойно.

— Так вы хотите погубить мою душу клятвопреступлением?..

— Напротив, я хочу спасти ее прощением.

— Прощение?.. Я его уже получил.

— От кого же?

— От того, кто один на свете мог простить меня.

— Но Морне не может вернуться с того света! — сказала маркиза голосом, в котором ирония смешивалась со страхом.

— Вы забыли, маркиза, что у него остался сын.

— Так ты тоже его видел? — удивилась маркиза.

— Да, да, я его видел! — подтвердил Ашар.

— И ты все сказал ему?

— Все.

— А документы о его рождении? — спросила тревожно маркиза.

— Я не мог их отдать ему, потому что маркиз был еще жив. Они здесь.

— Ашар, — воскликнула маркиза, бросившись на колени у постели. — Ашар, сжалься надо мной!

— Маркиза! Вы передо мной на коленях?

— Да, старик, да! Я перед тобой на коленях прошу, умоляю тебя! В твоих руках честь одной из древнейших фамилий во всей Франции, вся моя прошедшая, вся оставшаяся моя жизнь!.. Эти бумаги!.. Моя душа, мое сердце, а главное — мое имя, имя моих предков, имя моих детей! А ты–то знаешь, хоть и не все, что вытерпела, чему подвергалась я, чтобы только не было пятна на этом имени! Неужели ты думаешь, что мое сердце никогда не испытывало чувств к любимому человеку, к детям и мужу? Но я боролась к ними, Ашар, долго боролась и, наконец, заглушила их — все, одно за другим! Я намного моложе тебя, старик! Мне еще долго жить, а ты уже умираешь. Посмотри на мои волосы: они седее твоих.

— Что она говорит? — прошептала Маргарита, отодвинув штору так, чтобы можно было видеть, что делается в другой комнате. — О, боже мой!

— Слушай, слушай, Маргарита! — сказал Поль. — Я хочу, чтобы ты от нее самой все узнала.

— Да, — говорил тем временем Ашар, — да, вы всегда боялись только людского суда, вы забыли, что когда–то Бог помиловал блудницу…

— Да, но люди хотели закидать ее каменьями!.. Двадцать поколений уважали наше имя, а если б они узнали то, что, спасибо тебе, до сих пор мне удалось утаить от них… это имя покрылось бы позором, и люди стали бы презирать его!.. Я столько страдала, старик, что, надеюсь, на том свете мне будет легче… Но люди, Ашар! Люди неумолимы — они не прощают, не забывают! Да притом, разве я одна подвергнусь их оскорблениям, разве я одна буду страдать? С моей участью соединена участь сына и дочери. Тот старший… он так же дорог мне, как Эммануил и Маргарита! Но разве я имею право назвать его своим сыном? Ты знаешь, что по закону он старший в семье, и чтобы присвоить себе и титул и богатство, ему стоит только объявить свое имя. И тогда что же останется Эммануилу? Мальтийский крест? Маргарите? Монастырь!

— Да, да, — сказала Маргарита тихо, протягивая руки к маркизе. — Да, монастырь, где бы я могла молиться за вас, матушка.

— Тсс! Слушайте! — сказал Поль.

— Вы его мать, но вы его не знаете! — проговорил умирающий, ослабевая.

— Его я не знаю, но знаю вообще людей, — ответила маркиза. — У него сейчас нет имени — он может получить древнее благородное имя; у него нет состояния — он получит огромное богатство. И ты воображаешь, что он от всего этого откажется?

— Да, если вы этого потребуете.

— Но по какому праву я могу этого от него требовать? По какому праву я буду просить его пощадить меня, Эммануила, Маргариту? А он может мне сказать: «Я вас не знаю, маркиза, слышал только, что вы моя мать, больше ничего».

— Его именем, маркиза, — с трудом произнес Ашар, которому смерть уже начинала леденить язык, — его именем обещаю вам… клянусь… о, Господи!

Маркиза приподнялась и нагнулась к больному, высматривая на лице его постепенное приближение смерти.

— Ты обещаешь!.. Ты клянешься! — сказала она. — А разве он знает о твоем обещании? А! И ты хочешь, чтобы я, полагаясь на одно твое слово, прозакладывала двадцать лет моей жизни против двадцати минут, которые тебе остается прожить!.. Я просила, я умоляла тебя. В последний раз прошу, умоляю: отдай мне сам эти бумаги.

— Они не мои, а его.

— Они нужны мне! Непременно нужны, говорю я тебе! — восклицала маркиза все с большей страстью по мере того, как Ашар ослабевал.

— Господи! Спаси меня от этой муки! — прохрипел старик.

— Сейчас прийти сюда некому, — сказала маркиза, обернувшись, и какая–то мысль мелькнула в ее холодных глазах. — Ты говорил, что этот ключ всегда с тобой…

— Неужели вы хотите вырвать его из рук умирающего?

— Нет, — ответила маркиза, — я подожду…

— Дайте мне умереть спокойно! — сказал Ашар. — Прошу вас, выйдите отсюда!

Маркиза бросилась на колени и низко, почти до самого пола, склонила голову. Ашар вытянулся на постели, сложил крестом руки и прижал распятие к груди.

Маркиза, не поднимая головы, взяла нижнюю часть занавеса и закинула обе половинки одну на другую так, чтобы лица умирающего не стало видно.

— Какой ужас! — прошептала Маргарита.

— Да, нелегко вам пришлось сегодня, но вы держитесь, держитесь, — подбодрил ее Поль.

Несколько минут продолжалось торжественное, страшное молчание, прерываемое только хрипами умирающего… Скоро все было кончено — Ашара не стало на свете.

Маркиза приподняла голову, несколько минут тревожно вслушивалась в тишину, потом, не открывая занавеса, просунула под него руку и вытащила ключ. Молча встала и, не спуская глаз с постели, пошла к ящику, но в ту минуту, как она хотела вложить ключ в замок, Поль, который следил за каждым ее движением, бросился в комнату и, схватив маркизу за руку, сказал:

— Дайте мне ключи, мадам! Маркиз умер, и эти бумаги мои.

— Это вы? — воскликнула маркиза, отскочив в ужасе и падая в кресло. — Боже правосудный, это мой сын!

— Что же это такое? — прошептала Маргарита, падая в другой комнате на колени.

Поль отворил ящик и взял шкатулку, в которой столько лет хранились его документы.

ГЛАВА XVI

Между тем среди стольких происшествий, следовавших в эту ночь одно за другим, Поль не забыл, что должен драться с Лектуром. Он послал к нему лейтенанта Вальтера, и часов в шесть утра офицер был уже в замке Оре. Он нашел Лектура у Эммануила. Увидев Вальтера, Лектур пошел в парк, чтобы секунданты могли свободно обговорить все условия. Вальтеру приказано было на все соглашаться, и поэтому переговоры оказались непродолжительными. Дуэль была назначена на четыре часа пополудни, на берегу моря, подле рыбачьей хижины, что между Пор–Луи и замком Оре. Драться решено было на пистолетах или шпагах; само собой разумеется, выбор предоставлен был Лектуру как обиженному.

Что касается маркизы, то, потрясенная появлением Поля, она, как мы видели, почти без чувств опустилась в кресло, но через некоторое время твердость характера вновь взяла свое: маркиза встала, накинула на лицо покрывало, прошла во вторую комнату, где огня не было, и вышла в парк. Она не видела Маргариты, которая стояла за шторой на коленях, безмолвная от удивления и ужаса.

Маркиза вернулась в замок и пришла в тот зал, где приготовлен был брачный договор. Там, при умирающем мерцании свеч, облокотившись на стол, положив голову на обе руки и устремив глаза на бумагу, где Лектур уже подписался, а маркиз успел начертать лишь половину своего имени, она провела оставшуюся часть ночи в размышлениях о своем будущем. Таким образом она дождалась рассвета, и не подумав отдохнуть: так сильно гордая душа ее поддерживала тело, в котором была заключена! Итогом этих раздумий было решение как можно скорее отправить Эммануила и Маргариту из замка Оре, потому что от них ей больше всего хотелось скрыть свое знакомство и дальнейшие отношения с Полем.

В восемь часов, услышав шаги Вальтера, который в это время уходил из замка, она позвонила. Вскоре в дверях показался лакей; видно было, что и он тоже не спал.

— Позови графиню! — приказала маркиза.

Лакей ушел, а маркиза, мрачная и безмолвная, приняла прежнее свое положение. Через несколько минут она услышала за собой шум легких шагов и оглянулась. Возле нее стояла Маргарита. Девушка с еще большей почтительностью, чем обычно, хотела поцеловать руку матери, но маркиза сидела неподвижно, словно не замечая ее. Маргарита опустила руки и стояла молча. Она тоже была во вчерашнем платье. Сон пролетел над землей, миновав замок Оре.

— Подойти ближе, — сказала маркиза.

Маргарита сделала шаг вперед.

— Отчего, — продолжала маркиза, — ты так бледна и расстроена?

— Maman!.. — прошептала сухими губами Маргарита.

— Говори!

— Смерть отца… быстрая и неожиданная… — заговорила Маргарита. — Ах, как много я в эту ночь выдержала!

— Да, — сказала маркиза глухим голосом, устремив на Маргариту взгляд, в котором затеплилась искра тепла, — да, молодое деревце гнется и облетает под порывами ветра, один только старый дуб выдерживает всю ярость бури. Я тоже, Маргарита, много страдала! Я тоже провела ужасную ночь, но посмотри на меня: видишь, я спокойна.

— У вас душа сильная и твердая, матушка, — сказала Маргарита, — но не требуйте той же твердости и силы от других людей, вы только разобьете их души.

— Но я и требую от тебя только повиновения, — сказала маркиза, опустив руку на стол. — Маргарита, твой отец умер, теперь старший в нашей семье Эммануил. Ты сейчас должна ехать с ним в Ренн.

— Я?! — удивилась девушка. — Мне ехать в Ренн? Зачем же?

— Затем, что наша часовня слишком мала, чтобы справлять в ней вместе и свадьбу дочери и погребение отца!

— Матушка, — сказала Маргарита умоляюще, — мне кажется, приличия да и совесть требуют, чтобы эти церемонии происходили не так быстро одна за другой.

— Приличия и совесть повелевают исполнять последнюю волю умерших, — холодно произнесла маркиза не допускающим возражения тоном. — Посмотри на этот договор. Видишь: отец твой подписал первые буквы своего имени.

— Но позвольте спросить, матушка, разве отец был в здравом уме и повиновался своей воле, когда он начал писать эту строку, прерванную смертью?

— Не знаю, — ответила надменно маркиза, — не знаю. Знаю только, что родители, пока они живы, властны над судьбами своих детей. Долг заставлял делать меня ужасные вещи, и я их делала. Повинуйся и ты!

— Матушка! — Маргарита стояла, не трогаясь с места, и говорила необычным для нее решительным голосом. — Матушка, вот уже три дня, как я вся в слезах, совершенно отчаявшись, ползаю на коленях от ног Эммануила к ногам отца. Никто меня не выслушал, потому что мои слова заглушал голос честолюбия или помешательства. Наконец я дошла до вас, матушка. Теперь мы остались с вами лицом к лицу. Теперь только вас могу я умолять, и вы должны меня выслушать. Послушайте же, что я вам скажу! Если б я должна была принести в жертву вашей воле только свое счастье, я бы им пожертвовала, только мою любовь, я бы и ею пожертвовала, но я должна пожертвовать вам… сыном! Вы мать. Я тоже.

— Мать!.. Мать!.. — раздраженно проговорила маркиза. — Но рождение твоего ребенка — преступление!

— Пусть так, но я все же мать, а материнские чувства всегда священны. Скажите же мне — вы должны знать это лучше, чем я… — скажите мне: если те, которым мы обязаны жизнью, получили безграничную власть над нами, то разве те, которые от вас получили жизнь, не имеют такой же власти? И если эти два голоса один другому противоречат, какому из них следует повиноваться?

— Ты никогда не услышишь голоса своего ребенка, — сказала маркиза, — ты никогда его не увидишь.

— Я никогда не увижу моего сына? — воскликнула Маргарита. — Но кто же может поручиться за это, матушка?

— Он сам никогда не узнает о своем происхождении.

— А если все–таки когда–нибудь узнает? — Маргарита вся вспыхнула. Суровость маркизы заглушила в ней дочернюю почтительность. — И если он придет и спросит меня, почему я выбрала ему такую суровую судьбу?.. Это ведь может случиться, матушка. — Она взяла в руку перо. — Что ж, и теперь прикажете мне подписать?

— Подписывай! — приказала маркиза.

— Но, — продолжала Маргарита, положив на договор свою дрожащую, судорожно сжатую руку, — но если мой муж узнает о существовании этого ребенка? Если он потребует от его отца удовлетворения за пятно, наложенное на имя, на его честь? Если в поединке страшном, без свидетелей… в бою на смерть он убьет моего любовника и, измученный угрызениями совести преследуемый голосом из могилы, мой муж лишится рассудка?

— Молчи! — воскликнула маркиза в ужасе, еще не зная, случайно ли дочь говорит все это или потому, что знает ее историю. — Молчи! — повторила она.

— Так вы хотите, — не умолкала Маргарита, которая сказала уже столько, что не могла остановиться, — чтобы я, оберегая свое имя и имя других моих детей, заперлась на всю жизнь с безумным, не имея возможности никому доверить свою тайну? Покрыла сердце железной броней, чтобы ничего не чувствовать? Высушила глаза, чтобы не плакать? Так вы хотите, чтобы я при жизни мужа оделась в траур, как вдова?.. Вы хотите, чтобы волосы мои поседели двадцатью годами раньше положенного срока?

— Молчи, молчи! — В голосе маркизы угроза начинала уступать место страху. — Ни слова больше, Маргарита!

— Так вы хотите, — продолжала горяча Маргарита, не замечая ее состояния, — чтобы я ходила от одного умирающего к другому закрывать им не глаза, а рот, для того чтобы тайна моя умерла вместе с ними!..

— Молчи! — вскричала маркиза, в отчаянии ломая себе руки. — Ради всего святого молчи, Маргарита!

— Ну что ж, матушка, прикажите мне подписать, и все это сбудется: наказание за грехи родителей падет на детей до третьего и четвертого колена!

— О, праведный судья! — воскликнула маркиза, рыдая. — Неужели я еще мало была унижена, мало наказана?

Первые слезы матери охладили жар Маргариты. Она упала на колени и жалобно проговорила, став опять прежней кроткой и доброй дочерью:

— Матушка, простите меня, простите меня!

— Да, простите меня! — сказала маркиза, подходя к Маргарите. — Теперь ты просишь прощения, бесчеловечная дочь. Как ты могла взять из рук вечного правосудия бич мщения и ударить им мать по лицу?!

— Матушка, простите меня! — воскликнула Маргарита. — Я сама не знала, что говорила. Вы довели меня до отчаяния! Я была вне себя!

— Господи! — проговорила маркиза, подняв обе руки над головой Маргариты. — Ты слышал, что говорила мне моя дочь! Не смею надеяться, что ты, по своему великому милосердию, забыл слова ее, Боже мой, но в минуту кары вспомни, что я ее не проклинаю!

Она пошла к дверям. Маргарита хотела удержать мать, но маркиза обернулась к ней с таким страшным выражением в лице, что Маргарита без приказания отпустила полу ее платья, за которую было ухватилась, и осталась на коленях, без слов, в ужасном волнении.

ГЛАВА XVII

Возможно, читателю покажется странным, что после оскорбительного вызова, сделанного накануне Полем Лектуру, дуэль назначена была не на утро, но лейтенанту Вальтеру, который приходил договориться с графом д'Оре об условиях поединка, было приказано соглашаться на все условия, кроме одного: капитан хотел драться не иначе как вечером. Поль понимал, что до тех пор, пока он не развяжет узла этой семейной драмы, в которую он вмешался вначале как посторонний, жизнь его принадлежит уже не ему и он не имеет права располагать ею. Впрочем, отсрочка, которую он сам себе назначил, была непродолжительна, и Лектур охотно на нее согласился. Капитан решил использовать каждую минуту с пользой для дела, поэтому, как только наступило время, когда можно было явиться к маркизе, не нарушая приличий, он отправился в замок.

События последних дней вызвали такой беспорядок во всем доме, что Поль не нашел ни одного слуги, который мог бы доложить о его визите маркизе, и пошел тем путем, который был уже ему хорошо известен. Войдя в гостиную, он увидел лежащую без чувств Маргариту.

Заметив, что брачный договор измят, Поль догадался, что между матерью и дочерью происходила какая–то ужасная сцена. Он подбежал к сестре, взял ее на руки и отворил окно, чтобы оживить свежим воздухом. Мало–помалу Маргарита пришла в себя, открыла глаза и узнала брата, которого судьба посылала ей всякий раз, как только силы покидали ее.

Она стала рассказывать Полю, как мать хотела заставить ее подписать брачный договор для того, чтобы потом она уехала навсегда из замка вместе с Эммануилом, и как она, выведенная из себя отчаянием, высказала маркизе все, что знала. Поль догадался, что должно было теперь происходить в гордой душе маркизы, ведь, несмотря на все страдания, двадцатилетнюю муку и одиночество, тайна ее стала известна той, от кого она больше всего хотела скрыть ее. Сжалившись над маркизой, Поль решил избавить ее от мучения, сообщив, что он собирается делать дальше. Маргарите также необходимо было увидеть мать, чтобы выпросить себе прощение, поэтому она вызвалась сообщить маркизе, что капитан Поль желает с ней поговорить.

Поль остался один и, прислонившись к высокому камину, украшенному гербом, задумался о странном повороте судьбы, который вдруг сделал его хозяином этого дома. Через несколько минут боковая дверь отворилась и появился Эммануил с ящиком для пистолетов в руках. Поль оглянулся и, увидев брата, поклонился ему. Эммануил тоже поклонился, но лишь потому, что этого требовала вежливость, и лицо его тотчас исказилось неприязнью к человеку, которого он считал своим личным непримиримым врагом.

— Я хотел уже искать вас, — сказал Эммануил, остановившись в нескольких шагах от Поля и поставив ящик с пистолетами на стол. — Правда, — прибавил он, — не знал, где вас найти, потому что вы, как злой дух в наших народных преданиях, имеете дар быть везде и нигде. К счастью, мне сказали, что вы здесь, и я очень вам благодарен, что вы избавили меня от труда искать вас.

— Мне очень приятно, — сказал Поль, — что в этот раз мое желание, хотя, вероятно, по совершенно иным причинам, совпадает с вашим. Что вам от меня угодно?

— Неужели не можете угадать? — Эммануил разгорячился. — В таком случае позвольте мне сказать, что, к моему удивлению, вы совсем не знаете обязанностей дворянина и офицера, и это — новое оскорбление мне!

— Верьте мне, Эммануил, — сказал спокойно Поль.

— Вчера меня звали графом, сегодня зовут маркизом д'Оре, — проговорил надменно Эммануил, с презрением глянув на собеседника. — Прошу не забывать этого.

Едва заметная улыбка мелькнула на губах Поля.

— Вы очень плохо знаете обязанности дворянина, — продолжал Эммануил, — если воображаете, что я могу позволить другому отомстить вам за обиду, которую вы нанесли мне. Не забудьте, что не я вас искал, а вы пришли ко мне.

— Вы забываете, маркиз, — поклонился Поль, — что были у меня в гостях на «Индианке».

— Оставим этот пустой спор, — сказал Эммануил с досадой. — Нам теперь не до того. Вчера я сделал вам предложение, которое, не говорю уже офицер, но каждый дворянин, каждый порядочный человек, если только он не трус, сразу бы принял, а вы, увернувшись от него, вздумали обратиться к другому противнику, которого наша ссора отчасти касается, но которого бы из обыкновенного приличия — он мой гость — не следовало в нее вмешивать.

— Поверьте, в этом случае я действовал по необходимости, — с обычным хладнокровием ответил Поль. — С вами я драться не могу, с любым другим — всегда готов скрестить шпаги. Я привык к битвам, которые несравненно страшнее поединка, поэтому дуэль я не считаю опасностью для себя. Не забудьте только, что я не искал этой дуэли, вы сами мне ее навязали, но, повторяю вам, я не могу драться с вами и потому должен был обратиться к барону Лектуру, как обратился бы к де Нозе или Лажарри только потому, что кто–нибудь из них попался бы мне под руку. Впрочем, если, как вы считаете, мне необходимо кого–нибудь убить, то лучше, разумеется, отправить на тот свет наглого и ни к чему не годного вертопраха, чем доброго и честного помещика, который покраснел бы от стыда даже во сне, увидев тот гнусный торг, который барон Лектур предлагает совершить вам.

— Прекрасно! — Эммануил засмеялся. — Можете сколько угодно играть роль заступника невинных, защитника притесненных принцесс и укрываться под щитом ваших непонятных ответов. Пока это глупое донкихотство не стоит на пути моих желаний, моих выгод, моих обязательств, — мне до него дела нет: пусть оно гуляет себе по морю и по суше, от полюса и до полюса. Я буду только смеяться, когда случится встретиться с ним. Но как только это дурачество коснется меня… одним словом, если я встречу в моем доме незнакомого человека, который вздумает командовать там, где только я один могу повелевать, я пойду прямо к нему, как теперь к вам, и если мне посчастливится встретить его одного, как теперь вас, я скажу ему: «Вы меня оскорбили, вмешавшись в мои дела, которые вас совершенно не касаются, и вы должны драться не с кем–нибудь другим, а со мной!» И вы будете драться.

— Вы ошибаетесь, Эммануил, — ответил Поль. — С вами я все равно не буду драться. Это невозможно.

— Э, оставьте! Загадки сейчас не в моде! — воскликнул Эммануил с досадой. — В жизни постоянно натыкаешься на прозу, поэтому оставим романтические бредни и таинственность сочинителям романов и трагедий. Ваше появление в нашем доме наделало мне слишком много неприятностей, и этого вполне довольно, чтобы нам с вами подраться. По вашей милости Лузиньян, осужденный на вечную ссылку, снова во Франции, сестра моя первый раз в жизни не покорилась воле родителей, отца вы убили одним своим появлением, — вот сюрпризы, которые вы привезли с собой, как язву с того края света, и я требую, чтобы вы мне за это заплатили. Скажите мне все, что имеете, прямо, как говорят люди друг другу при свете дня, а не как привидение, которое во мраке изъясняется непонятным никому языком! Не забудьте, что чудес боятся разве только кормилицы да дети. Говорите же! Вы видите, я спокоен. И если вы желаете открыть мне какую–то тайну, я готов ее выслушать.

— Тайна, которую вы хотите знать, принадлежит не мне, — ответил Поль спокойно. Его умение сдерживать себя составляло совершенный контраст с запальчивостью Эммануила. — Верьте тому, что я говорю, и не требуйте от меня ничего больше. Прощайте! — Капитан направился к двери.

— Э, нет, — закричал Эммануил, загораживая ему дорогу, — так вы отсюда не выйдете! Мы разговариваем с вами наедине, и не забудьте, что не я вас завлек сюда, а вы сами пришли. Выслушайте же, что я вам скажу. Оскорбили вы меня, поэтому и драться будете со…

— Вы с ума сошли! — нахмурился Поль. — Я уже говорил вам однажды, что с вами я драться не стану, потому что это невозможно. Пустите меня!

— Берегитесь, — воскликнул Эммануил, вынув из ящика оба пистолета, — берегитесь! Я сделал все, что мог, чтобы заставить вас драться как дворянина, и теперь имею полное право убить вас как разбойника! Вы проникли в чужой дом, забрались сюда не знаю как, не знаю зачем; если вы и не имели намерения похитить наши деньги и вещи, то, по крайней мере, похитили покорность моей сестры, а вместе с ней обещание, данное честным человеком своему другу. Я считаю вас грабителем, которого я застал в ту минуту, как он положил руку на самое драгоценное из фамильных сокровищ — честь!.. Возьмите этот пистолет и защищайтесь! — добавил он, бросив пистолет к ногам Поля.

— Вы можете убить меня, — ответил Поль, опять прислонившись к камину и словно продолжая обычную дружескую беседу, — повторяю, вы можете убить меня, хоть я не верю, что совершится такое ужасное преступление, но вы не заставите меня драться с вами.

— Поднимите этот пистолет, — воскликнул Эммануил, — поднимите его, говорю я вам! Вы полагаете, что мои слова — пустые угрозы? Ошибаетесь! Вы уже вывели меня из терпения, и три дня, как вы мучаете меня, наполняете мое сердце желчью и ненавистью, и в эти три дня я уже свыкся с мыслью избавиться от вас любым способом — дуэлью или просто убийством. Не надейтесь, что меня удержит страх наказания: этот замок глух и нем. Море недалеко, и вас не успеют похоронить, как я буду уже в Англии. В последний раз говорю вам: возьмите этот пистолет и защищайтесь!

Поль, не говоря ни слова, пожал плечами и оттолкнул оружие ногой.

— Ах, ты так! — воскликнул Эммануил, доведенный до высочайшей степени бешенства хладнокровием своего противника. — Если ты не хочешь защищаться как человек, так умри же как собака! — И он направил пистолет прямо в грудь капитана.

В эту минуту ужасный крик раздался в дверях. Это была Маргарита, искавшая Поля. Она все поняла с одного взгляда и тут же бросилась к Эммануилу. Раздался выстрел, но Маргарита успела схватить брата за руку, и пуля попала в зеркало, в двух или трех дюймах над головой капитана.

— Брат! — Маргарита кинулась к Полю и порывисто обняла его. — Брат, ты не ранен?

— Брат? — удивленно переспросил Эммануил, уронив еще дымящийся пистолет. — Твой брат?

— Теперь вы понимаете, Эммануил, почему я не хотел с вами драться? — сказал Поль.

В эту минуту дверь опять отворилась, и появилась маркиза. Бледная как смерть, она застыла на пороге, потом, с ужасом посмотрела вокруг себя и увидев, что никто не ранен, подняла глаза к небу, словно спрашивая, исполнилась ли наконец мера наказания. Мысленно помолившись, она опустила глаза: Эммануил и Маргарита стояли перед ней на коленях и целовали ее руки.

— Благодарю вас, дети мои, — сказала она после недолгого молчания. — Теперь ступайте, мне надо поговорить наедине с этим молодым человеком.

Эммануил и Маргарита почтительно поклонились и вышли.

ГЛАВА XVIII

Маркиза затворила за ними дверь, потом, не глядя на Поля, пошла к креслу, в котором накануне сидел маркиз, и облокотилась на его спинку. Она стояла, опустив глаза, и Поль хотел уже броситься к ее ногам, но лицо этой женщины было таким суровым, что он вынужден был сдержать свой порыв и остался на своем месте ждать, что будет дальше. Через минуту ледяного молчания маркиза заговорила:

— Вы желали меня видеть, — сказала она, — я здесь; вы хотели говорить со мной — я готова вас выслушать.

Она произнесла все это без всякого выражения в лице и в голосе, только губы ее шевелились, точно говорила статуя.

— Да, — сказал Поль взволнованно, — да, мне хотелось поговорить с вами. Это желание давно уже закралось в мое сердце и с тех пор не покидало его. Воспоминания детства тревожили взрослого. Я помнил, словно во сне, женщину, которая иногда украдкой склонялась к моей колыбели. Этот образ был всегда самым дорогим для меня. С того времени, столь далекого, но еще живого в моей памяти, я не раз просыпался от счастья, — все чудился на лице материнский поцелуй, и, не увидев рядом с собой никого, я кричал, звал ее, думая, что эта женщина ушла и, может быть, услышав меня, вернется. Вот уже двадцать лет, как я зову ее, маркиза, и сегодня впервые она мне ответила. Вы когда–нибудь думали обо мне, маркиза? Неужели боялись меня видеть? Неужели, как мне теперь кажется, вам нечего сказать?

— А если я действительно боялась вашего возвращения? — произнесла маркиза глухим голосом. — Разве мои опасения были напрасны? Я только вчера вас увидела, и вот уже моя тайна известна обоим моим детям!

— Разве моя вина, — ответил Поль, — что так сложились обстоятельства? Разве я привел Маргариту к умирающему отцу? Она пришла к нему искать защиты и невольно услышала его исповедь! Разве я привел ее к Ашару, и не вы ли сами пришли вслед за ней? А Эммануил!.. Выстрел, который вы слышали, и это разбитое зеркало доказывают вам, что я предпочел бы умереть, чем открыть ему вашу тайну. Слепой случай или провидение устроили все так, что ваши дети, которых вы постоянно удаляли от себя, упали к ногам вашим!

— Но кроме этих детей, — сказала маркиза голосом, в котором наконец начинало пробиваться чувство, — у меня есть еще сын, и я не знаю, чего мне ждать от него…

— Позвольте ему исполнить свой долг, и тогда он на коленях будет ждать ваших приказаний…

— Какой же это долг? — спросила маркиза.

— Возвратить брату звание, на которое он имеет право, сестре — счастье, матери — спокойствие, которое она так давно и напрасно ищет.

— А вы разве не знаете, — спросила маркиза с удивлением, — вы виноваты в том, что министр, граф Морепа, отказал барону Лектуру в просьбе назначить моего сына полковым командиром.

— Да, но король по моей просьбе уже отдал это место моему брату.

Поль вынул из кармана пакет и положил его на стол. Маркиза раскрыла его, взглянула на бумагу и увидела в ней имя Эммануила.

— Но как же вы, — продолжала маркиза, — думая осчастливить сестру, хотите выдать ее за человека без имени, без состояния… за ссыльного?

— Вы ошибаетесь, — ответил Поль. — Я хочу выдать Маргариту за человека, которого она любит, и не за ссыльного Лузиньяна, а за барона Анатоля Лузиньяна, губернатора Гваделупского. Вот приказ о назначении его на это место.

Маркиза взглянула на пергамент и убедилась в том, что Поль и тут сказал правду.

— Вы удивительный человек, благодарю вас! — воскликнула она. — Да, этого достаточно и для удовлетворения честолюбия Эммануила, и для счастья Маргариты.

— И для вашего спокойствия также, потому что Эммануил поедет в полк, Маргарита отправится с мужем в Гваделупу, а вы останетесь одна, как всегда желали.

Маркиза вздохнула.

— Неужели я ошибся? Разве вы не хотели этого? — спросил удивленно Поль.

— Как же мне теперь отделаться от барона Лектура? — не отвечая сыну, задумчиво произнесла маркиза.

— Маркиз скончался. Разве это не повод для того, чтобы отложить свадьбу?..

Вместо ответа, маркиза села в кресло, взяла бумагу и перо, написала несколько строк, сложила письмо, написала на кем имя барона Лектура и позвонила лакею. Через несколько секунд явился слуга.

— Отдай это барону Лектуру, — приказала маркиза.

Лакей взял письмо и вышел.

— Теперь, когда все счастливы, — продолжала она, не отрывая глаз от Поля, — неужели вы не захотите помиловать виновной? Документы о вашем рождении у вас, вы теперь старший в нашей семье, и по закону имя и состояние моего покойного мужа принадлежит вам. Чего вы хотите взамен этих бумаг?

Поль вынул их из кармана, поднес к камину.

— Позвольте мне раз в жизни назвать вас матерью, и прошу вас: назовите меня хоть раз сыном.

— И это все? — воскликнула маркиза, вставая.

— Странно, вас так заботят имя, богатство и совсем безразличен человек, — продолжал Поль, покачивая головой с выражением глубокой меланхолии. — Зачем мне эти бумаги? Я сам добился звания, которого немногие в мои годы достигают. Я прославил свое имя, и один народ его благословляет, а другой — трепещет, услышав. И если бы мне этого хотелось, я бы в короткое время скопил себе такое состояние, что не стыдно было бы отказать его в наследство королю. Что же мне в вашем имени, вашем титуле, вашем богатстве! Зачем мне все это, если вы не можете дать мне того, чего мне всегда и везде не доставало, чего я сам создать не в состоянии, а злой рок у меня отнял… Что вы одна можете возвратить мне… мать!

— Сын мой! — воскликнула маркиза, побежденная его благородством, добротой и искренностью. — Сын мой!.. Мой добрый, мой милый сын!..

— Матушка! О, матушка! — воскликнул Поль, бросив бумаги в огонь. — Наконец–то из вашего сердца вырвался крик, которого я ждал так давно, о котором молил провидение.

Маркиза упала в кресло, Поль бросился перед ней на колени и прижался лицом к груди матери. Наконец маркиза приподняла его голову.

— Посмотри на меня! — сказала она. — Вот за двадцать лет это первые мои слезы! Дай мне твою руку! — Маркиза положила руку Поля себе на грудь. — За двадцать лет сердце в первый раз бьется от радости!.. Как мне хотелось обнять тебя, мой сын. Видно, срок моего наказания кончился и ко мне возвращаются и слезы, и радость, и нежность! Благодарю тебя за это, мой милый сын!..

— Матушка! — задохнулся от счастья Поль…

— А я боялась его видеть! Я трепетала, увидев его! О, не суди меня, разве могла я знать, какие чувства кроются в глубине моего сердца! Спасибо тебе, что ты пришел, мой сын!

В эту минуту послышался звон колокола в часовне замка. Маркиза вздрогнула. Эти звуки возвещали начало похорон. Наступило время предать земле тело маркиза д'Оре и тело бедного Ашара. Маркиза встала.

— Я должна молиться сейчас, — сказала она. — Прощай!

— Я завтра ухожу в море, матушка. Неужели мы с вами уже не увидимся?!

— О, нет, нет! — воскликнула маркиза. — Мы непременно увидимся!

— Тогда сегодня вечером я буду ждать вас у ворот парка, я должен еще раз сходить на могилу отца. Там мы и простимся с вами.

— Я приду, — сказала маркиза.

— Возьмите патент и приказ. — Поль подал ей бумаги. — Пусть ваши дети вам будут обязаны своим благополучием. А я, матушка, я получил от вас больше, чем они оба!..

Маркиза ушла в церковь. Поль вышел из замка и отправился в рыбачью хижину, возле которой он должен был драться на дуэли с Лектуром. Там его уже ждали Лузиньян и Вальтер.

В назначенный час верхом на лошади вдали показался Лектур. Он с трудом отыскивал дорогу в местах, не известных ни ему, ни слуге, который ехал за ним следом. Увидев его, молодые люди вышли из хижины. Барон пустил лошадь галопом. Подскакав к ним, он соскочил с нее и бросил поводья слуге.

— Извините, что я приехал один. — Лектур учтиво раскланялся с Полем. — Дело в том, что сейчас хоронят маркиза, и Эммануил не может отлучиться. Я надеялся, что имею дело с великодушным противником и он уступит мне одного из своих секундантов.

— Мы к вашим услугам, барон. — Поль тоже поклонился. — Вот мои секунданты, выбирайте любого: каждый из них почтет за честь оказать вам эту услугу.

— Мне все равно, — ответил Лектур, — назначьте сами кого вам угодно.

— Вальтер, перейдите к барону, — приказал Поль.

Лейтенант встал рядом с Лектуром. Противники еще раз поклонились друг другу.

— Теперь, — продолжал Поль, — позвольте мне при наших секундантах сказать вам несколько слов не в извинение, а попытаться объяснить свои поступки.

— Как вам угодно, — ответил Лектур.

— Когда я вызвал вас на дуэль, событий вчерашнего дня еще нельзя было предугадать, а они могли повлечь за собой несчастье всей семьи маркиза д'Оре. За вас были маркиза, Эммануил и покойный маркиз; за Маргариту один я, и, следовательно, сила была на вашей стороне. Вот почему между нами должна была состояться дуэль. Если бы вы меня убили, Маргарита по обстоятельствам, которых вы никогда не узнаете, не могла бы за вас выйти замуж; если бы я вас убил, тогда дело было бы еще проще и не требовало объяснений.

— Вступление в вашей речи прекрасно. — Лектур, улыбаясь, постукивал хлыстиком по сапогу. — Посмотрим, что будет дальше.

— Теперь обстоятельства изменились, — продолжал Поль. — Маркиз умер, Эммануил назначен командиром полка, маркиза отказывается от прежних своих планов, а Маргарита выходит замуж за барона Анатоля Лузиньяна, которого я именно поэтому и не назначил вам в секунданты.

— Ага, — хмыкнул Лектур, — так вот что значила записка, которую мне подали, когда я выезжал из замка! А я было принял это за отсрочку! Очень хорошо. Теперь послушаем, что вы скажете в заключение.

— Оно будет таким же простым и искренним, барон. Я вас не знаю и не искал знакомства с вами. Мы встретились случайно, и так как цели у нас были совершенно разные, то между нами произошло недоразумение. Еще вчера, как я уже говорил, многое было неясным в судьбе графа и графини д'Оре, мне хотелось немножко помочь Маргарите. Теперь все кончено — моя или ваша смерть была бы совершенно бесполезна и прибавила бы только немножко крови к развязке драмы. Стоит ли после этого проливать ее?

— Я бы, возможно, и согласился с вами, — сказал Лектур, — но ведь смешно, согласитесь, приезжать в такую глушь ни за чем! Если уж мне не удалось жениться на мадемуазель Маргарите, так я, по крайней мере, подерусь с вами: все–таки не даром приезжал сюда. Угодно вам? — спросил он, обнажая шпагу и кланяясь Полю.

— С удовольствием, — ответил Поль, также раскланиваясь.

Они подошли друг к другу, клинки скрестились, и через минуту шпага Лектура полетела в сторону.

— Когда мы еще не начинали драку, — сказал Поль весело, — я старался объяснить вам свое поведение. Теперь я могу уже извиниться перед вами.

— И я с удовольствием принимаю ваши извинения, — ответил Лектур так спокойно, как будто между ними ничего и не произошло: — Дик, подними мою шпагу, — приказал он слуге. — Не будет ли, господа, у вас поручений в Париж? Я сегодня еду туда.

— Потрудитесь сказать королю, барон, — Поль вложил шпагу в ножны, — что, к величайшему моему удовольствию, шпага, которую он пожаловал мне, чтобы сражаться с англичанами, не обагрилась кровью соотечественника.

Они раскланялись. Лектур сел на лошадь и свернул на Виеннскую дорогу, послав слугу в замок за своей каретой.

— Теперь, Вальтер, — сказал Поль, — пришлите шлюпку и скажите, чтобы она подошла как можно ближе к замку Оре. Приготовьте все на фрегате: сегодня ночью мы поднимем якорь.

Лейтенант отправился в Пор–Луи, а Поль и Лузиньян вошли в хижину.

В это время Эммануил и Маргарита присутствовали при печальной церемонии: тело их отца было предано земле. Маркиза положили в фамильном склепе, украшенном гербами, а бедного Ашара похоронили на скромном деревенском кладбище. Потом брат и сестра пошли к маркизе, и она вручила Эммануилу столь желанный патент, а Маргарите неожиданно дала позволение выйти замуж за Лузиньяна. При встрече каждый из троих старался затаить тягостные чувства на сердце, не показать их. Мать, сын и дочь простились в твердой уверенности, что никогда уже в этой жизни не увидятся.

Остальная часть дня прошла в приготовлении к отъезду. Под вечер маркиза отправилась на свидание, назначенное ей Полем. Во дворе она увидела с одной стороны совсем готовую дорожную карету, с другой — юнгу Артура с двумя матросами. Сердце ее сжалось при виде этих приготовлений, но она уверенно продолжала свой путь: такую власть над собой дала ей постоянная необходимость сдерживать свои чувства. Однако, дойдя в парке до того места, откуда был виден домик Ашара, она остановилась и, чувствуя, что ноги у нее подкашиваются, прислонилась к дереву, положив руку на сердце, словно для того, чтобы удержать слишком быстрые толчки его.

Маркиза по складу натуры относилась к тем людям, которые не боятся опасности в настоящем, но с трепетом смотрят на прошедшую. Она вспомнила, какие мучения терпела все двадцать лет, когда приходила в этот домик, теперь уже навсегда запертый, однако быстро преодолела свою слабость и пошла к воротам парка. Там маркиза снова остановилась. Над всеми деревьями возвышалась верхушка огромного дуба, который был виден почти из любой точки парка. Хозяйка замка часто по целым часам стояла у окна, устремив взгляд на его кудрявую вершину, но никогда не осмеливалась отдохнуть в его тени. Сегодня там ждал ее Поль. Сделав последнее усилие, маркиза вошла в лес.

Еще издали она увидела стоящего на коленях под деревом молодого человека, это был ее старший сын. Она медленно подошла, опустилась рядом с ним на колени и тоже начала молиться. Когда молитва кончилась, оба поднялись, и маркиза, обняв молодого человека, положила голову ему на плечо. Несколько минут прошло в молчании, прерванном стуком кареты. Маркиза вздрогнула и сделала Полю знак, чтобы он слушал: это уезжал Эммануил. Капитан вытянул руку в противоположную сторону и указал маркизе на шлюпку, которая легко и бесшумно скользила по морю: Маргарита отправлялась на корабль.

Маркиза прислушивалась к стуку кареты, пока можно было его слышать, и следила глазами за шлюпкой, пока ее можно было видеть. Когда звук рассеялся в пространстве, а шлюпка исчезла во мраке ночи, она обернулась к Полю, взглянула на небо и, понимая, что наступает час, когда тот, кто стал для нее теперь дороже всех на свете, должен ее покинуть, сказала:

— Пусть судьба будет милостива к моему сыну, он дольше всех оставался с матерью!

Собрав все силы своей души, она в последний раз обняла Поля, который встал перед ней на колени. Вырвавшись из его объятий, маркиза медленно пошла в опустевший замок.

На другой день утром жители Пор–Луи напрасно искали глазами фрегат, который уже две недели стоял на внешнем рейде в Лорьяне. Как и в первый раз, фрегат исчез внезапно, и никто не знал, зачем он приходил, куда ушел.

ЭПИЛОГ

Прошло пять лет с тех пор, как завершились описанные нами события. Независимость Соединенных Северо–Американских Штатов была признана, и Нью–Йорк, последний укрепленный город, который занимали англичане, был освобожден. Гром пушек, раздававшийся и в Индийском океане, и в Мексиканском заливе, затих. На торжественном собрании конгресса 23 декабря 1782 года Вашингтон сложил с себя звание главнокомандующего и уехал в свое поместье Монвернон, получив от соотечественников в награду позволение бесплатно отправлять по почте свои письма.

Спокойствие, которым начинала наслаждаться Америка, распространилось и на принадлежащие французам Антильские острова, также принимавшие участие в войне и потому не раз вынужденные защищаться от нападения англичан. Из числа этих островов чаще всего опасность угрожала Гваделупе, потому что он и в военном, и в коммерческом отношении был важнее других, но благодаря бдительности нового губернатора англичанам ни разу не удалось высадиться на него. В начале 1784 года остров еще сохранял — больше по привычке, чем по необходимости, — воинственный вид, однако на нем повсеместно возобновилось уже возделывание различных земледельческих культур, составляющих его богатство.

А теперь приглашаем перенестись за Атлантический океан в портовый город Бас–Тер, пройти по его центральной улице среди бьющих с обеих сторон фонтанов, потом, выйдя к улице Арбо, прогуляться под тенью тамариндов, повернуть налево по дорожке к саду, расположенному на небольшой возвышенности.

Здесь мы увидим знакомую нам семью молодого губернатора, в которой за последние пять лет прибавилась еще дочь. Отец, мать и двое детей сидят в беседке, обвитой виноградной лозой. Читатели, конечно, сразу узнают в них Лузиньяна и Маргариту, а детей их мы рекомендуем: это Гектор и маленькая Бланш. С первого взгляда видно, что семейство живет счастливо и в совершенном согласии.

Для Лузиньяна и Маргариты после всех страданий, которые выпали на долю их любви, наступила жизнь тихая и ясная, в которой каждый день проходил спокойно, и облаками были только тревожные воспоминания об отсутствующих, сжимающие иногда сердце дурными предчувствиями. По временам они находили в журналах или получали с приходящих судов известия о своем спасителе. Они знали о его подвигах, слышали, что он стал командиром небольшой эскадры и разорил английские поселения на Акадийском берегу, за что был пожалован в командоры. Моряки рассказали о том, как он встретился с фрегатами «Серапис» и «Графиня Скарборе» и, сразившись с ними рея с реей — бой длился целых четыре часа, — наконец принудил оба фрегата сдаться.

В 1781 году конгресс публично благодарил его за услуги, оказанные американскому народу в борьбе за свою независимость, и приказал выбить в честь его золотую медаль, назначил, как храбрейшего из американских моряков, командиром фрегата «Америка», названного так потому, что это был прекраснейший из всех американских кораблей. Однако вскоре этот превосходный фрегат был передан французскому королю взамен корабля «Великолепный», погибшего в Бостоне. Поль Джонс отвел его в Гавр и перешел во флот графа Водреля, который готовился отплыть на Ямайку. Последняя весть чрезвычайно обрадовала Лузиньяна и Маргариту, потому что благодаря такому стечению обстоятельств Поль мог оказаться так близко от них, что его можно было бы увидеть. Однако мир, как мы говорили, был заключен, и они уже ничего больше не слыхали об отважном капитане.

Вечером того дня, когда мы перенесли наших читателей с берегов Бретани на цветущие берега Гваделупы, молодая семья, как мы уже видели, сидела в саду и любовалась великолепной картиной: город в ней составлял первый план, а океан, усеянный островами, дивную даль. В это время, как будто нарочно, чтобы украсить ее, какой–то корабль обогнул мыс Трех Верхушек и плавно заскользил по синей глади воды, словно лебедь по озеру.

Маргарита первая заметила его и, не меняя позы, потому что в этом знойном климате всякое движение кажется утомительным, сделала Лузиньяну знак головой. Он повернулся в ту сторону, куда она показала, и стал вместе с ней следить глазами за легким и быстрым ходом корабля. По мере того как судно приближалось, начинали из массы парусов, походившей на белое облако на горизонте, выделяться снасти. Лузиньян и Маргарита заметили также, что на нем развевается американский флаг со звездами. У обоих мелькнула одна и та же мысль, и они радостно переглянулись: может быть, станет известно что–нибудь о Поле! Лузиньян тотчас приказал негру сходить за подзорной трубой, и не успел слуга вернуться, как сердца Маргариты и Лузиньяна затрепетали от другой, еще более радостной мысли: обоим показалось, что этот фрегат — их старый знакомый. Однако людям непривычным издали очень трудно рассмотреть детали, по которым опытный глаз моряка отличает один корабль от другого, и они не смели еще надеяться на такую радость. Наконец негр принес трубу. Лузиньян глянул в нее, вскрикнул от восторга и передал инструмент Маргарите: он узнал на носу фрегата статую работы Гийома Кусту. «Индианка» на всех парусах шла к Бас–Теру.

Лузиньян и Маргарита вскочили, и первым их порывом было бежать к порту, но тут обоим пришло в голову, что Поль недавно получил звание командора и, по всей вероятности, командует теперь другим кораблем, побольше этого, и на «Индианке» может быть другой капитан. Очень взволнованные, оба остановились. Между тем Гектор взял из руки отца подзорную трубу и навел ее на корабль.

— Ой, посмотрите, — сказал он радостно, — на палубе стоит офицер в черном мундире, вышитом золотом, точно как дяденька Поль на портрете!

Лузиньян выхватил трубу из рук сына, посмотрел несколько секунд и передал Маргарите; она тоже взглянула, и труба выпала из ее рук. Они бросились друг другу в объятия: оба узнали Поля, который не случайно, наверное, был в прежнем своем костюме. В это время фрегат проходил мимо крепости и отсалютовал тремя выстрелами. Крепость ответила тем же.

Убедившись, что «Индианкой» действительно командует их брат и друг, Лузиньян и Маргарита побежали в гавань, взяв с собой Гектора, а маленькую Бланш оставив на попечение служанки. Поль тоже увидел их, когда они выбегали из сада, и велел спустить шлюпку. Благодаря усилиям десяти дюжих гребцов она быстро перелетела пространство между фрегатом и берегом, и капитан выскочил на мол в ту самую минуту, как Лузиньян и Маргарита прибежали туда. Очень сильные чувства находят выход обычно не в словах, а в слезах, поэтому радость походила на горе: все прослезились, даже ребенок, который плакал потому, что плакали взрослые.

Отдав некоторые приказания по кораблю, молодой командор медленно пошел со своими родными к дому губернатора. На их удивленные расспросы он ответил, что так как экспедиция графа Водреля не состоялась, то он вернулся в Филадельфию и после заключения мира конгресс подарил ему в знак признательности корабль, на котором он некогда был командиром.

Рассказ Поля очень обрадовал влюбленных в него Маргариту и Лузиньяна. Они решили, что он непременно должен навсегда поселиться у них, но молодой моряк тут же развеял их мечту. Человек по натуре предприимчивый и жадный до сильных ощущений, он не мог подчиниться бесцветному, однообразному существованию жителей суши и сразу же объявил сестре и шурину, что пробудет у них только неделю, а потом отправится в другую часть света, чтобы жить по–прежнему вольно и искать приключений, которые были смыслом его жизни.

Неделя пролетела быстро, как сон, и, несмотря на все просьбы Маргариты и Лузиньяна, Поль не согласился остаться у них дольше ни на одни сутки. По–прежнему пылкий, твердый, своеобразный, он всегда исполнял свои намерения и был строг к себе самому гораздо больше, чем к другим.

Наступил час разлуки. Маргарита и Лузиньян хотели проводить молодого командора до корабля, но Поль решил, что дальние проводы — лишние слезы. Дойдя до края мыса, он обнял их в последний раз и вскочил в шлюпку, которая быстро унесла его. Маргарита и Лузиньян следили за ней глазами, пока та не скрылась за правым бортом фрегата, потом печальные вернулись в свой сад, чтобы увидеть в последний раз, как корабль знаменитого командора снимется с якоря и выйдет в море.

Так закончилась драма, которую мы взялись рассказать читателю, однако же многие из вас, вероятно, живо заинтересовались судьбой молодого моряка и хотят знать, что же случилось с ним дальше. Вот в нескольких словах все, что нам известно.

Несколько лет он вел свою прежнюю жизнь, как говорят, почти не сходя с корабля, потом приехал в Париж во время внутренних междоусобиц французов и самых ужасных европейских войн. Поль спросил об Эммануиле, и ему сказали, что он изгнан; спросил о матери — оказалось, что она умерла. Тут в его душе родилось страстное желание еще хоть раз в жизни взглянуть на те места, где двенадцать лет назад он испытал столько радостных и тяжелых ощущений. Поль поехал в Бретань, оставил свою карету в Виенне и пустился далее верхом, как в тот первый свой приезд. Но это был уже не прежний романтик с желаниями и надеждами без горизонта, а человек в летах, который уже ни о чем не мечтает, потому что всего попробовал: и меду, и полыни, изучил людей и свет, знавал и славу, и забвение. И он знал, что найдет здесь не дорогих людей, ждущих его, а лишь их могилы.

Подъехав к замку, Поль решил прежде навестить домик Ашара, но найти его оказалось невозможно: домик исчез, и даже леса вокруг как не бывало. Замок был конфискован и распродан двадцати или тридцати арендаторам, которые лес вырубили и поле вспахали. Большой дуб тоже исчез, и плуг несколько раз уже ходил по безвестной могиле Морне, которой не мог уже отыскать любящий взгляд сына.

Поль пошел в парк и через него в замок, который стал еще мрачнее и печальнее прежнего: там оставался один только старый швейцар — живая развалина между мертвыми развалинами. Замок хотели было тоже уничтожить, но маркиза считалась между жителями Бретани чуть ли не святой, и это сохранило от разрушения древнее жилище, которое четыре века было достоянием фамилии д'Оре.

Поль осмотрел все покои, которые уже года три не отворялись и только для него были теперь отперты, прошел по портретной галерее — она осталась в прежнем своем виде: портретов последних маркиза и маркизы к этой старинной коллекции никто не добавил. Он заглянул в библиотеку, в которой некогда прятался, нашел на прежнем месте книгу, когда–то открытую им, прочел снова страницы, которые тогда читал, и потом отворил дверь той комнаты, где должны были подписать брачный договор и где происходили самые драматические сцены, в которых он был главным действующим лицом. Стол стоял на старом месте, и зеркало в венецианской раме, разбитое пулей Эммануила, по–прежнему было над камином. Он вспомнил свой последний разговор с Эммануилом, прислонился к камину и стал расспрашивать слугу о последних годах жизни маркизы.

Оставшись одна в своем замке, она каждый день проводила одинаково: утро ее начиналось в молельне, оттуда она шла к могильному склепу, где лежал прах ее мужа, и под тень дуба, где покоился ее любимый. Восемь лет еще после того, как они простились с Полем, маркиза ходила по старым коридорам и мрачным аллеям, бледная и тихая как тень. Потом врач нашел у нее порок сердца, возникший в результате слишком сильных ощущений, которые так долго мучили ее, и она мало–помалу стала ослабевать.

Наконец однажды, будучи уже не в состоянии передвигаться самостоятельно, маркиза велела отнести себя туда, куда обыкновенно ходила гулять, — к большому дубу, сказав, что ей хочется еще раз полюбоваться заходом солнца на океане. Она велела людям оставить ее и прийти через полчаса. Когда слуги вернулись, маркиза лежала в обмороке. Они понесли ее к замку, но дорогой она очнулась и велела нести себя не в спальню, а в могильный склеп. Там, собрав оставшиеся силы, она встала на колени на могиле мужа и сделала знак рукой, чтобы ее оставили одну. Хотя это было очень опасно для нее — никто не смел ослушаться приказания, которого маркиза никогда не повторяла, однако, опасаясь за ее жизнь, слуги спрятались в углублении склепа, чтобы в случае необходимости подоспеть к ней на помощь. Через минуту маркиза опустилась на камень, у которого молилась, и люди решили, что это опять обморок, однако, подбежав к ней, увидели, что она мертва.

Поль велел слуге проводить себя в могильный склеп. Вошел он туда медленно, с непокрытой головой. Дойдя до камня, покрывавшего могилу его матери, он встал перед ним на колени. Этот камень и доныне хранится в церкви городка Оре, куда он был впоследствии перенесен. На камне вырезана следующая надпись, написанная самой маркизой:

«Здесь покоится тело высокородной и вельможной госпожи Маргариты Бланш де Сабле, маркизы д'Оре, родившейся 2 августа 1729 года, скончавшейся 3 сентября 1788 года. Молитесь за нее и ее детей».

Глаза Поля наполнились слезами: мать, которая так долго забывала его при жизни, вспомнила о нем в своей надгробной надписи.

Спустя полгода после этого находившиеся в Париже американцы получили от своего посла повестку, в которой указывалось, что все они должны присутствовать при погребении командора американского флота Джона Поля Джонса, который скончался в Париже 7 июля 1793 года.

Примечания

1

Нантский эдикт — законодательный акт, подписанный 13 апреля 1598 г. Генрихом IV, завершивший период гугенотских войн (1562 — 1594 гг.). По нему господствующей религией во Франции объявлялся католицизм, но гугенотам предоставлялась свобода вероисповедания и богослужения (за исключением Парижа и некоторых городов). Окончательно был отменен в 1685 г. Людовиком XIV.

2

Под этим именем в 1594 г. на французский престол вступил король Наварры Генрих Бурбон.

3

Подразумевается Сент–Жерменское мирное соглашение между католиками и гугенотами, заключенное в 1570 г.

4

Летом 1572 г. был заключен брак между дочерью Екатерины Медичи Маргаритой Валуа — сестрой Карла IX, и Генрихом Бурбоном — представителем протестантизма. Целью брака также было примирение враждующих партий. См. также 9.

5

Гизы — герцоги Лотарингии: Франсуа Гиз (1519 — 1563 гг.) — убийствами протестантов в Васси положил начало гугенотским войнам. Здесь: Гиз Генрих (1550 — 1588 гг.) — глава католической партии, один из организаторов Варфоломеевской ночи, пытавшийся получить французский престал при помощи паны Римского я Испании.

6

«Да здравствует месса!» — воинственный крик католиков во время борьбы с гугенотами.

7

Coulevrine — небольшая пушка того времени.

8

«Да здравствует Колиньи!» — воинственный клич гугенотов. Колиньи–Гаспар де Шатильон (1519 — 1572 гг.) — граф, адмирал. В начале гугенотских войн примкнул к принцу Конде, после смерти которого в 1569 г., стал главой гугенотов. По заключении Сент–Жерменского мира пользовался влиянием на Карла IX, под которым и был заключен брак Маргариты Валуа и Генриха Наваррского. Убит во время Варфоломеевской ночи.

9

«Да здравствует король!»

10

Папист, католик.

11

Прозвище Колиньи.

12

«Такой это славный маленький человечек. Всегда–то он болтает и смеется, Всегда целует свою милую, Храни его от беды, Боже!»

13

Карл IX (1550 — 1574 гг.) — король Франции с 1560 г. по 1574 г., но фактической правительницей страны была королева–мать, Екатерина Медичи (1519 — 1589 гг.), которая, несмотря на сближение Карла IX и Колиньи после Сент–Жерменского мира, добилась согласия сына на массовое избиение гугенотов и подготовила его совместно с Гизами в ночь на праздник Святого Варфоломея 24 августа 1572 г.

14

«Изгоняй идола!» — условный пароль гугенотов.

15

22 августа 1572 г. на Колиньи, возвращавшегося вечером из Лувра, было совершено покушение у дома Гизов и он был ранен.

16

Игра в мяч, бывшая тогда в моде.

17

Вечерний звон, по которому в городе гасили огни.

18

Белая повязка и крест — опознавательные знаки католиков, условно принятые на время избиения гугенотов.

19

Место казни на окраинах Парижа.

20

«Эй! Эй! Гугеноты! Очищайте место папистам!»

21

Версаль — город в 18 км к юго–западу от Парижа.

22

До революции 1789 — 1794 гг. население Франции было разделено на три сословия: духовенство, дворянство и третье сословие, включавшее в себя лиц от крупного буржуа до нищего крестьянина, с ведущей ролью в нем буржуазии.

23

Генеральные штаты — высший орган сословного представительства. Созывались во Франции с 1302 г. по 1789 г.

24

Неккер Жак (1732 — 1804) — женевский банкир, живший во Франции. В 1777 г. был назначен генеральным директором финансов. В 1788 г. сыграл заметную роль в подготовке и созыве Генеральных штатов. Эмигрировал в сентябре 1791 г.

25

17 июня 1789 г. Генеральные штаты провозгласили себя Национальным собранием, отвергнув тем самым сословный принцип.

26

Фронда — букв. праща (франц. fronde) — общественное движение во Франции в 1648 — 1653 гг., направленное против абсолютизма, представленного правительством Мазарини.

27

Мирабо Оноре Габриель, маркиз (1749 — 1791) — деятель революции, происходивший из аристократов. Перед революцией опубликовал несколько памфлетов против правительства. В 1789 г. после того, как дворянство Прованса отвело его кандидатуру в Генеральные штаты, был избран депутатом от третьего сословия Экса и Марселя. Напуганный взятием Бастилии, стал искать союза с королевской властью.

28

Рец (Retz) Франсуа Поль де Гонди (1613 — 1679) — парижский архиепископ и кардинал. Во времена Фронды добивался положения первого министра, используя то оппозицию народных масс, то поддержку буржуазии, то союз с «партией принцев».

29

Вероятно, имеются в виду герцог де Ларошфуко–Лианкур Франсуа Александр Фредерик (1747 — 1827) — известный общественно–политический деятель, член Академии наук, эмигрировавший из Франции в 1792 г., и герцог де Ларош–Гийон и де Ларошфуко д'Анвиль Луи Александр (1723 — 1792) — также политик и член Академии наук, одним из первых вставший на сторону третьего сословия. Был убит в сентябре 1789 г. в провинции.

30

Речь идет о знаменитом «Заседании в Зале для игры в мяч» 20 июня 1789 г., на котором изгнанные из Национального собрания депутаты общин поклялись в том, что не разойдутся ни по чьему приказу и будут собираться до тех пор, пока не выработают конституции.

31

Бастилия — крепость и государственная тюрьма в Париже, символ французского абсолютизма. Взятие Бастилии 14 июля 1789 г. явилось началом революции.

32

Интендант — в то время, должностное лицо, заведовавшее отдельными отраслями государственного управления.

33

Де Лоней (или, чаще встречающаяся транскрипция, Делонэ) — последний комендант Бастилии.

34

Национальная гвардия — гражданское вооруженное ополчение, созданное после взятия Бастилии в Париже и других городах. Строилась по территориальному принципу.

35

Лафайет Мари Жозеф Поль, маркиз (1757 — 1834) — принадлежал к знатному и богатому дворянскому роду. Увлекшись идеями просветителей–энциклопедистов, с началом войны за независимость североамериканских колоний отправился в Америку. Вернулся во Францию накануне революции, увенчанный в 1780 г. (в возрасте 23 лет!) званием генерал–майора американских войск и славой борца за свободу американских республик.

36

Фулон Жозеф Франсуа (1717 — 1789) — суперинтендант, генеральный контролер, обвинявшийся народом в огромной величине налогов и цен. Был убит вскоре после взятия Бастилии.

37

Бертье — интендант, откупщик податей Парижа, скупщик хлеба, тиран. Был повешен также вскоре после штурма и взятия Бастилии.

38

Точнее, крест Св. Людовика — королевский орден, уничтоженный революцией и восстановленный в период Реставрации.

39

Белый цвет был цветом королевского знамени, так что трехцветные кокарды должны были означать единение короля с народом.

40

Имеется в виду граф д'Артуа (так и далее в тексте) — брат Людовика XVI, позднее, после событий 5 — б октября 1789г. (см. ниже) возглавивший образовавшийся в Турине, вблизи французской границы, а затем в Кобленце, центр контрреволюционной эмиграции.

41

Принц Конде (1736 — 1818) — один из руководителей дворянской эмиграции в Кобленце.

42

После взятия Бастилии Францию охватили массовые волнения крестьян, уничтожавших замки своих господ и отказывавшихся нести повинности. В ответ Национальное Учредительное (с 9 июля) собрание приняло 11 августа 1789 г. несколько законов, фактически означавших гибель феодализма и отменявших второстепенные феодальные права, сохраняя, впрочем, главные повинности.

43

Жакерии — крестьянские восстания во Франции в период Столетней войны 1337 — 1453 гг. Само слово произошло от прозвища «Жак–Простак», данного крестьянам дворянами. Восставшие громили замки, убивали дворян, уничтожали акты феодальной зависимости.

44

Роялисты — приверженцы королевской власти.

45

Церковная десятина — десятая часть дохода, которую церковь брала с населения, в основном с крестьян.

46

Имеется в виду «Общественный договор» Жан Жака Руссо (1762 г.).

47

1 октября 1789 г. состоялся званый обед, на котором офицеры Фландрского. Швейцарского полков и версальские национальные гвардейцы в знак верности королю попрали национальные (трехцветные) кокарды и прикрепили к мундирам белые.

48

Речь идет о походе женщин в Версаль 5 — 6 октября 1789 г., повлекшем за собой переселение короля и Национального собрания в Париж.

49

Древний обряд, связанный с культом растительности, распространенный в Европе. Вокруг майского дерева устраивались игры и танцы.

50

Ария из музыкальной драмы А. Э. Гретри «Ричард Львиное сердце», звучавшая 1 октября на скандальном обеде и ставшая своеобразным знаком роялистов.

51

Nobless oblige — франц. — положение обязывает.

Content

Волчье логово. Красная кокарда. Капитан Поль

Стенли Уаймэн. Волчье логово

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1. БЕРЕГИСЬ ВОЛКА!

Глава II. УГРОЗА ВИДАМА

Глава III. ПО ДОРОГЕ В ПАРИЖ

Глава IV. В ЗАПАДНЕ

Глава V. МОНАХ И ЖЕНЩИНА

Глава VI. ИСПУГ МАДАМ

Глава VII. МОЛОДОЙ РЫЦАРЬ

Глава VIII. ПАРИЖСКАЯ УТРЕНЯ

Глава IX. «ГОЛОВА ЭРАЗМА»

Глава Х. HAU, HAU, HUGUENOTS!

Глава XI. ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ

Глава XII. РАДОСТНОЕ УТРО

Стенли Уаймэн. Красная кокарда

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Александр Дюма. Капитан Поль

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ЭПИЛОГ

Примечания