Инна Булгакова

Крепость Ангела

Шорох крыльев в глубине —

Кто он? где он? — внятны мне

Свист подземного бича,

Блеск небесного луча.

13 сентября, суббота

Мистерия — опыт прижизненного переживания смерти. Я сам поставил этот опыт — и вот переживаю. Мне хотелось уйти по-тихому, но сегодняшний день оставил крутые загадки, необходимо выговориться, пусть на бумаге.

Днем меня понесло с милой художницей на этюды — мрачнейшее местечко у пруда, на исходе нашего леса, бывшего господского парка. Я — владелец, наследник скольких-то там гектаров и облупленного двухэтажного флигелька. Смешно. А впрочем, не до смеха.

Она писала черные ели, я посидел на кочке — болотцем тянет, — тут накатила полдневная тоска (моя обычная, утром и вечером держусь достойно), и поплелся я во флигель, где пролежал, продремал почти до заката.

Явь стала продолжением сна — фреска на стене в изножье кровати (бабкиной еще кровати, с периной) предстала одушевленной, руки персонажей двигались, блеснули из-под капюшона глаза… Это безумное ощущение приходит не в первый раз: кажется, я застаю таинственную тройку врасплох — и вдруг они застывают в стройной недвижности старого (не старинного) изображения. Это бабкина фреска.

Отмахнувшись от морока, я вышел на просторное крыльцо, крытое, каменное, с лавочками под перильцами; на одной лавочке стояли два металлических сосуда необычной формы — необычное ощущение всколыхнулось… Погребальные урны? Что сей сон означает?.. Из закатных зарослей вышел Евгений, давний мой приятель. Я крикнул, приподняв один из сосудов:

— Что это значит, черт возьми?

— А то ты не знаешь! — огрызнулся он столь же нервно; и в тот же миг на тропинке возникли художница с мольбертом и местный доктор, ведя велосипед; все четверо мы сошлись в центре лужайки, у сухого скелета чертополоха; я с прахом в руках.

— Вот те на! — воскликнул болтливый старик. — Кто-то умер?

— Всеволод Опочинин, — был ответ. — Он отравился вместе со своей любовницей.

— Какой любовницей? — спросил я тупо.

— Твоей женой, Родя. — Дружок мой, как нашкодивший мальчик, тревожно оглянулся по сторонам. — Да что вы, действительно!.. Телевизор не смотрите?

Мы молчали. Всего я мог ожидать в нынешней моей «мистерии», но не этого! Доктор объяснил обстоятельно:

— Здесь нет телевизора, у меня есть, но я редко включаю. Когда это произошло?

— Неделю назад, шестого сентября. Точнее, в ночь с субботы на воскресенье.

Из зарослей выступили еще два друга — Степа и Петр, — как гробовщики в трауре, приблизились, в аффектированном молчании склонивши непокрытые головы. Доктор продолжал в профессиональном увлечении:

— Отравление снотворным?

— Ядом растительного происхождения.

— Очень интересно!

— В предсмертной записке Всеволод завещал похоронить его в семейном склепе. Я и Наташу привез.

Я взглянул на урну в руках: в этой зловещей жестянке моя Наташа?

— Здесь Всеволод. Урны слегка различаются. Видишь бороздку в металле? — Что-то он там мне показывал, но я не мог сосредоточиться. — Где ключ от склепа?

— В буфете на кухне, — ответила единственная среди нас женщина и ушла в дом.

Сейчас, ночью, когда я пишу при свете ночника в спальне, вспоминаются самые мелкие подробности — необходимо найти начало и определить конец этой поистине ужасной истории. Конец мне более-менее известен, но вот начало… Не вдаваясь в психологические выкрутасы, перечислю факты — и, может быть, собранные в фокусе, они выявят неизвестное.

Из рода Опочининых, древнего и пострадавшего, нас осталось двое: мой кузен Всеволод и я. Крупнейший промышленник, биржевик — и стихотворец, у которого уже все в прошлом. Сестра нашего общего деда Мария Павловна — художница с сословными претензиями — сумела еще Бог знает когда приобрести этот обломок поместья с парком-лесом и склепом. С двоюродной бабкой мы почти не общались, но этой весной она дала о себе знать, разыграв классическую интермедию с наследством. Да, старуха вызвала нас с кузеном в Опочку, взвесила шансы и объявила: для поддержания дворянского блеска «имение» отойдет к биржевику. Нормально, этого следовало ожидать. Дальше все пошло ненормально: моя жена ушла к Всеволоду, после кончины бабули (только что, на днях) выяснилось из завещания, что склеп достался-таки мне, а любовники (в расцвете сил, богатства и прочих прелестей жизни) вдруг умерли.

Похороны Марии Павловны состоялись в прошлую субботу, пятого; я не поехал. Ближе к вечеру позвонил уязвленный кузен: родовое гнездо уплыло из могущественных рук. Старушка — шутница. Мы встретились впервые после семейного скандала (безмолвного — склок и объяснений не было), в азарте он повышал и повышал сумму отступного. Я, как бешеная собака на сене, послал его к черту: мне не нужен этот склеп, но и ему не достанется. «Завтра же наследства лишу!» — эта забавная его фраза рассмешила нас обоих и на какое-то кратчайшее мгновение восстановила детскую доверчивую связь. Мгновение прошло, мы стояли в громадной полутемной прихожей, среди раскрашенных католических статуй, возле святого Петра, кажется. Вошла она, заговорила. Я послал его к черту. Его, а не ее. Однако ночью она умерла.

Из высотки (необъятная квартира биржевика на площади Восстания) я сразу рванул в Опочку, где меня встретила Лара — бабкина воспитанница… нет, не воспитанница, просто два последних года она за ней ухаживала. «Я еще поживу тут немножко, закончу «Вечерний звон», ладно?» — «Да ради Бога, хоть до конца дней!» Она тоже художница, девочка строгая, молчаливая, с прелестной непосредственностью. Мы не мешали друг другу, несмотря на разность состояний (я горел в огне, она витала в каких-то поднебесных прохладных слоях).

Я смотрел на металлический сосуд в руках, в котором заключался, так сказать, пепел брата моего.

— Женя, почему ты не сообщил раньше?

— О чем?

— Об их смерти.

— Телефона у вас нет. Я приезжал — не застал. Прах отдали только сегодня. Мне с тобой надо поговорить.

— Говори.

— Наедине.

На крыльцо вышла Лара с большим французским ключом.

* * *

Заброшенное кладбище со старыми ракитами тут же, в трех минутах ходьбы. Могил уже не различишь в буйстве колючих жестких трав, часовенка — избушка на курьих ножках, без окон, без дверей; за ней склеп из выщербленного черного мрамора — невысокий миниатюрный мавзолей со стальной дверью явно позднейшего происхождения. Поворот ключа, пахнуло «нездешним» холодком — плесенью времен, — нагнувшись, я спустился по крутым ступенькам в тесный гробовой застенок. За мной протиснулся Евгений со второй урной. Остальные столпились у входа, усугубляя вечные сумерки.

— Отойдите! — Я взмахнул рукой, они сгинули.

В центре на каменном полу стояли два гроба.

— Бабка твоя, — прошептал Евгений. — И ее муж. Куда поставим?

— Все равно… ну хоть к стенке. Он завещал трупы сжечь?

— Об этом не упомянул. Так удобнее.

— Удобнее? — Меня чуть не разобрал дикий, на грани рыдания смех; впрочем, справился. — Для кого удобнее?

— Мы с тобой потом поговорим, — каркнул дружок коротко; на пороге я бросил последний взгляд на прах, ощущая блаженное бесчувствие.

Из приличия (а может, сказывался некий подспудный ужас) мы постояли кружком возле склепа; плакучая листва, слегка тронутая золотым распадом, струилась до земли. Доктор, оптимист и материалист, не выдержал первый:

— В чем же причина суицида?

Евгений пожал плечами:

— Мир русского бизнеса непредсказуем.

— Всеволод Юрьевич был богат?

— Весьма.

— И кому же достанется состояние?

Женька посмотрел на меня пронзительно:

— Кому — как ты думаешь, Родя?

Я промолчал, доктор не унимался:

— Поэт-миллиардер? Уникальное явление.

Слова старика прозвучали иронически, но взгляд, обращенный на меня, сверкнул восхищением — так глядят на незаслуженного везунчика, избранного судьбой, — и мы отправились во флигель пить водку.

Нас было пятеро — Всеволод, Евгений, Степа, Петр и я, — пятеро стихоплетов, ходивших в поэтическую студию «Аполлон» во Дворце пионеров. Лет двадцать назад, ну да, где-то по пятнадцать нам было. И был мэтр, снисходительный гений из мелкого журнальчика, впрочем, мы быстро откололись и организовали свой кружок (собирались у меня), почему-то тайный. Все прошло, стихи прошли, однако тайное братство наше осталось, и они заседали (без меня) в прошлую субботу у Всеволода.

Всех бывших пиитов биржевик щедро пристроил: Евгения, нежного лирика, — личным секретарем; Степу, матерого модерниста, — управляющим; Петра, сурового реалиста со слезой, — менеджером по рекламе. Я один держался в гордой простоте. И вот сегодня эти деятели, тайные собратья, собрались в Опочке хоронить патрона. «Король умер — да здравствует король!»

Степа и Петр привезли выпить и закусить, мы сели в большой комнате на нижнем этаже — изящная лестница в два марша вела на второй, узкие стрельчатые окна в мелких переплетах без занавесей и каменные плиты пола придавали нашей трапезе изысканный монастырский колорит. Впрочем, было мясо, но, кажется, никто не ел, пили Ларин морс с мятой и брусникой и водку — за упокой, за царствие небесное, за «землю пухом». Однако удобнее оказалось сжечь… и спрятать скорбный прах под мраморные своды.

Доктор крепко принял, закурил папироску и заговорил:

— В прошлую субботу, на похоронах Марьюшки, внук ее производил вполне здоровое впечатление. Его, конечно, разочаровало завещание (напоминаю, Родион Петрович, оно хранится у меня), но не верится, что этот удар сокрушил его.

Друзья смотрели на меня: за двадцать лет мы привыкли наши делишки обсуждать конфиденциально. Да не все ли равно теперь?.. Я кивнул Евгению, он начал нехотя:

— Конкретная причина самоубийства мне неизвестна и в записке не указана. Из Опочки он вернулся мрачный, читал поэму.

— Поэму? — переспросил я.

— «Погребенные»! — вдруг прогремел Евгений.

Я похолодел.

— Так называется фреска Марии Павловны! Ведь так, Лара?

Художница кивнула, тоже вроде пораженная. Я пробормотал:

— Три фигуры — три фурии, сидящие за трапезой, лиц не видать, перед ними чаша с вином…

Петр вставил:

— Об этом в поэме ни слова.

А Степа возразил:

— Но он же не дочитал до конца… Что-то уж больно знакомое, Родь, уж не композиция ли рублевской «Троицы»?

— Это пародия: демоны вместо ангелов. Фреска написана нашей двоюродной бабкой тридцать лет назад на стене в спальне. Действует угнетающе.

Доктор как будто обиделся:

— Марьюшка была очень талантлива, очень.

— Откуда вы знаете?

— Как откуда?

— «Погребенные» — ее последняя вещь.

— А вот и нет! Она еще рисовала дворянский пруд, тут, в окрестностях, но уничтожила.

В наступившем молчании художница сказала тихонько:

— Надо же, я сейчас над этим пейзажем работаю.

Я спросил:

— Почему он не дочитал этих самых «Погребенных»?

Ответил Петр:

— Он вдруг сказал: «Возникло срочное дело, надо позвонить. Ждите». И ушел почти на час.

— Он звонил мне, — пояснил я; друзья так и впились в меня взглядами. — Мы с ним виделись.

— Виделись? — цепко уточнил Петр.

— По его настойчивому приглашению. Торговались насчет семейного склепа, я не уступил.

— Почему к нам не зашел? Мы в гостиной сидели.

— Не хотел.

Степа нахмурился:

— Петь, не лезь в семейные дела. Самоубийство установлено, дело не заведено.

Петр тяпнул водочки.

— Мой друг погиб! — Сейчас рванет рубаху на груди («Мой друг бесценный…»). Сдержался.

Я кивнул Евгению:

— Рассказывай.

— Я нашел трупы в постели. Они погибли одновременно, занимаясь любовью.

* * *

Даже эта безобразная картинка не смогла вывести меня из блаженного бесчувствия, почти равнодушно слушал я рассказ Евгения, скупой и монотонный. В ту субботу он остался ночевать у патрона по его просьбе (так случалось иногда). Воскресенье, у горничной и у охранников выходной. Он ждал до полудня.

— А зачем ты ждал? — уточнил Петр.

— Сева приказал: «Меня не беспокоить ни под каким видом. Завтра опознаешь наши трупы».

— У вас такие шуточки в ходу? — изумился доктор.

— У Севы. Надо знать его юмор… макабрический, так сказать. Он много пил в тот вечер, имелось в виду… то есть я имел в виду: буду возиться с его похмельем.

— Он был алкоголик?

— Алкоголики не сколачивают миллиардные состояния. Но иногда, изредка, ему нужна была разрядка.

«Однако! — Я усмехнулся про себя. — Однако как везет убийце! Нет, просто все одно к одному…» Я спросил:

— Во сколько вечером вы расстались с Севой?

— Где-то в одиннадцатом я спать лег, а он удалился в спальню.

— Вы вместе пили?

— Нет. Он был с Натальей Николаевной.

Евгений постучался, вошел — любовники, голые, лежали на огромном белом ложе-жертвеннике, — попятился было, но что-то поразило его, заставило приблизиться… Мертвые тела. На полу записка: Я, Всеволод Юрьевич Опочинин, выражаю свою волю: захоронить в моем родовом склепе подателей сего документа.

— Что за черт! — закричал я. — Кто такие «податели»?

— Он сам и Наташа — так я объяснил следователю.

— И тот поверил?

— Рядом на тумбочке стояли два пустых бокала и бутылка с шампанским, половина примерно… везде отпечатки пальцев самоубийц. На полу — пузырек, пустой, но анализ показал…

— Пузырек? — перебил я. — Что за пузырек?

— Из-под французских духов Наташи, на нем обнаружились отпечатки пальцев Всеволода.

— В нем был яд? — уточнил доктор.

— Следы яда. Очень слабые — в бокалах. Ну и в трупах при вскрытии. Я объяснил, что покойник, — бубнил Евгений монотонно, — в силу своего саркастического характера мог оставить именно такую предсмертную записку. Дата — шестое сентября, почерк его.

— Ну а мотив?

— Горничная подсказала: сложные взаимоотношения между любовниками.

— Как же меня не вызвали?

— А кто знал, что ты в Москве? — Евгений на секунду поднял голову, взглянул — какая мука в глазах! — Я сказал, что муж с мая отсутствует, уехал на заработки.

— Я вернулся в тот день, шестого сентября.

— Кто ж знал…

Наступившую паузу нарушил доктор:

— Каков состав яда?

— Какой-то сложный, в основе — болиголов.

— Ага! Болиголов пятнистый, произрастает в поймах рек. Весьма ядовит. Откуда у Всеволода Юрьевича взялся такой редкий яд?

Евгений пожал плечами:

— Он же химик по образованию, когда-то в НИИ работал. В общем, дело закрыли, покойников выдали, сегодня я получил урны из крематория.

Наступила выпивальная пауза, мужчины приняли по полной; художница потягивала из глиняной кружки брусничный морс, курила, глядя в высокое окно с вековой липой, еще пышной. Заговорил управляющий Степа — толстый здоровяк, кровь с молоком — «с коньяком», уточнил бы я, зная его пристрастие (правда, сегодня он пил водку):

— Завещания нет. Вступай, Родя, в дело. Впрочем, дело терпит, можешь отдохнуть пока.

— Отдохнуть?

— Оправиться от удара. Нам всем не помешает… Деньги у тебя есть?

— Одолжить?

— Шутник! У тебя масса возможностей, — заторопился Степа с мелькнувшей улыбкой змия-искусителя. — Поезжай по святым местам… Ты же хотел, помнишь, Родя?

— По святым местам? — Я усмехнулся. — Это было бы славно. В путешествие я, возможно, отправлюсь…

— Давай паспорт. Максимум через неделю…

— Не по святым местам, дальше. А пока здесь посижу. — У меня внезапно вырвалось: — И вообще не уверен, что приму это наследство.

— Вы серьезно? — неожиданно подала голос художница; впервые я вызвал у нее проблеск чувства — любопытство… И вдруг нечаянно поймал тяжелый взгляд Евгения.

— Родька, не пижонь!

— Да так, Жень, тоска.

— Переживешь! — сказал сурово мой робкий и мягкий друг. — Душно. — Расстегнул верхние пуговицы рубашки, блеснул эмалевый крестик на безволосой груди. — В чью пользу ты отказываешься от капитала?

— Ты что, с ума сошел? — даже испугался управляющий. — Он не отказывается, скажи, Родь!

Я поморщился:

— Не будем делить шкуру… — запнулся, а Петр подхватил:

— Убитого медведя.

— Кем убитого, Петя?

— Пардон, неуместная поговорка, — отчеканил рекламщик, кажется, уже пьяненький. — Все-таки интересно, почему в предсмертной записке не указан мотив.

Доктор выпил и предположил:

— Расстроился, что Марьюшка не ему оставила родовое гнездо?

— Он сотню таких гнезд мог заиметь! — отмахнулся Петр.

— Не таких — чужих. Она была одержима своим родословным древом. Может, и он? Оскорбленный в лучших дворянских чувствах…

— И Наташа? Или он ее отравил?

Все поглядели на меня, Евгений вмешался сердобольно:

— Не стоит сейчас затрагивать эту тему, Роде тяжело. — Из задрожавшей руки его выпал со стуком стакан, пролился в пыли плит.

Роде тяжело — это факт; но эти дурачки даже представить себе не могут, как тяжело!

— Кажется, я перебрал, в глазах темнеет, — пробормотал Евгений и удалился. А я все медлил, хотя многозначительная его фраза — «нам надо с тобой поговорить» — застряла занозой и ныла.

Наконец вышел на крыльцо, закурил. Уже совсем стемнело, черные тучи, чреватые дождичком, колобродили в поднебесье. Я позвал:

— Жень!

Дверь протяжно всхлипнула; доктор и художница. Она тоже с сигаретой, вполголоса:

— Ваши друзья останутся ночевать? Тогда надо приготовить постели.

— Нет, я их выпровожу… хотя Евгений, может, заночует.

Старик — проникновенно:

— Родион Петрович, держитесь!.. Болиголов — очень интересно, очень… — И канул в ночь со своим велосипедом.

Мы с ней постояли молча, жадно затягиваясь, я почему-то спросил:

— Где ключ от склепа?

— В шкафчике на кухне. Вы сейчас собираетесь навестить прах?

От этих странных слов меня на миг настигла дрожь… не страха… нечто сильнее страха.

— Думаете, я сумасшедший? — Она молчала. — Вы меня боитесь?

— Да ну! — Она швырнула окурок, схватила меня за руки и резко встряхнула. — Как сказал доктор, держитесь.

Эта девушка смела и бесстрастна и сумела — тоже на миг — меня взволновать.

— Ну что, орлы? — сказал я, входя с ней в «трапезную». — В силах до столицы долететь?

— Родя, не боись. — Степа поднялся, за ним Петр, пошатываясь. — На нервах долетим, не привыкать. Где Женька?

— Где-то прохлаждается. Не ждите, мне с ним поговорить надо.

— Навещать-то тебя можно?

— Навещайте. Но не злоупотребляйте.

— Может, телефон проведем, а, Родь?

— Мне он не нужен.

Она убирала со стола, я как-то задумался. Где, действительно, Евгений? Вышел.

— Жень!

Я пошел по едва угадываемой тропинке через парк, время от времени подавая голос. Споткнулся о еловое корневище, упал на колени возле кустов — из колючек торчит белая рука, дотронулся до пальцев, раздвинул веточки и вытащил на дорожку мертвое тело.

* * *

Он был мертв, Евгений, я сразу понял, и волосы зашевелились у меня на макушке. Стрелой промчался к дому. «Электрический фонарик! — крикнул. — Скорее!» Она метнулась к буфету… наконец нашла. «Пойдем со мной, поможешь!»

Расторопная девочка, ни слова не произнесла, устремилась во тьму следом. Заросли, тропинка, место я запомнил точно, но трупа не было. Где-то в отдалении почудилось шуршание автомобильных шин. Так же молча пронеслись мы через парк к проселочной дороге. Нигде ни души. Тишина.

— Что мы ищем?

— Я видел мертвого Евгения.

— Как мертвого? Где?

— Пойдемте назад.

Мы прочесали подлесок вдоль тропинки — тщетно. Однако тот кустик растерзан, ветки поломаны.

— Вот тут он лежал, рука… — Так явственно вспомнились белые, еще теплые пальцы, мягкие; меня передернуло от внутреннего отвращения. — Я увидел руку, вытащил его на тропинку…

— И побежали за фонариком?

— Это странно, — пробормотал я.

— Что странно?

— Зачем мне сдался фонарик? Надо было сразу нести его в дом!

— Может, вы побоялись его потревожить, может, он ранен был?

— Не знаю, крови как будто не было.

— А почему вы решили, что он мертвый?

— Нет, я стопроцентно не уверен… но ни пульса, ни дыхания…

— А если глубокий обморок?

— Ни с того ни с сего упал в обморок, а потом сбежал?

Мы еще походили по парку, поорали, вернулись в пустой дом. Она мыла посуду на кухне, я тут же сидел, курил.

— Выпейте водки, еще много осталось.

— А пожалуй.

Опрокинул полную стопку, вытянул руку вперед:

— Видите, какой я трус? Пальцы дрожат.

— Нет, Родион Петрович, вы не трус. Вам опасность доставляет наслаждение, подстегивает, правда?

Проницательная девица. В идеале я желал бы пожить тут один напоследок. Но… пусть. В ней что-то есть (не пижонь… «что-то есть»… я по ней с ума схожу). Внешность живописна, даже иконописна: узкое смуглое лицо, кисти рук и ступни тоже узкие, загорелые, часто ходит босиком, а руки бережет, художница, волосы черные, длинные, вдоль лица, падают на грудь, не красится, одежды темные, длинные, словом, стиль несколько хипповый, девчоночий.

— Вы когда с доктором сюда шли, машины на проселке не видели?

— Нет. А что?

— Ты не слыхала — вот сейчас, как мы по парку бродили — шум мотора?

— Да вроде бы… Секретарь, должно быть, на автомобиле урны привез?

— Он за руль не сядет — боится, всегда на такси.

— А эти двое?

— Эти автомобилисты.

Художница предположила хладнокровно:

— Они секретаря убили и труп вывезли. Ладно, я спать.

— Посиди со мной, а?

Она передернула плечами, закурила, села напротив за дубовый стол (кухня стилизована под бревенчатую мужицкую избу — фантазии покойной бабки).

— Лара, почему Марья Павловна этот дворянский погост в конце концов мне оставила?

— Ну, не знаю, со мной она не советовалась. А чем вы недовольны?

— Я доволен.

— Вот и радуйтесь.

— Я радуюсь.

— А чего это вы за столом сказали, будто от денег откажетесь?

— Это я от радости.

— Иронический вы господин, Родион Петрович… и, уверена, на такое слюнтяйство не способны.

— Расскажи мне о Марье Павловне.

— Ну что? Она была знакомой моих родителей, тоже художников. Я — в них, в маму. Иногда мы летом тут гостили, два года назад она меня пригласила пожить. Мне понравилось.

— Она тебе платила за уход?

— Нет, но содержала.

— А на что она жила после инфляции?

— Во-первых, квартиру московскую продала, ну и распродавала антикварные вещички. Когда-то она была известной художницей, муж — крупный чиновник, тоже не бедный.

— Когда он умер?

— Тыщу лет назад, я его никогда не видела. Меня вообще прошлое не интересует, все эти «курганы, мумии и кости». Но вот после его смерти она и перестала писать.

— Эти жуткие «Погребенные» в спальне перед кроватью — с ума сойти!

— Ага. Там когда-то ее мастерская была. Я этого не понимаю. Отказаться от искусства?.. Какой-то болезненный романтизм.

— Ты слишком молода, Лара, чтоб понять.

— А вы? Вы понимаете?

— Да. Творческая энергия внезапно иссякла.

— Сильная личность преодолеет любой кризис.

— Не заносись, не все от нас зависит. Творчество — это борьба художника со своим гением-демоном. Пока она длится — цветет мир искусства, а в случае победы — увы…

— Чьей победы?

— Если творец победит своего гения, то перестает писать (энергия его покидает). Ну а коли победу одержит демон — гибнет художник. Буквально: спивается, сходит с ума, умирает.

— Мрачноватая мистерия.

— Декаданс. Андрей Белый. Вот бабка моя и победила демона в «Погребенных» — и, так сказать, ушла в затвор на всю оставшуюся жизнь.

— А вы?

Я долго смотрел на нее — и захотелось мне вдруг все выложить, все… «Это слабость, — предостерег некто со стороны (мой демон?), — пройди свой путь один».

— Не хотите — не говорите.

— Со мной пока не ясно. С весны не могу выжать из себя ни строчки… точнее, строки наплывают, но не складываются в гармонию.

— С весны?

— Да. Но своего демона я не победил, нет.

— Но и он не победил — вы живы.

— Это еще как сказать… — Я усмехнулся.

— Родион Петрович, а почему ваша жена отравилась вместе с биржевиком?

— Запомни: это и есть главная загадка, может быть, запредельная, здесь не разрешимая. Поэтому на какое-то время я тут задержусь.

— В Опочке?

— В Опочке ли, в Москве… не важно.

— Вы будете жить, — сказала она со строгой уверенностью, — бороться со своим демоном и поедете по святым местам.

* * *

Удивительное дело: человек бессонницы, на родовом погосте я сплю как убитый. Проснулся в десять, средь «погребенных», которые замирали под моим взглядом, притворяясь нарисованными. Соответственно и сны: я с ними за кощунственной трапезой, не смею дотронуться до чаши, в которой смерть.

Мы еще раз, тщательно и безрезультатно, обыскали парк и отправились в путь: Лара с мольбертом на гнилой бережок творить; я — к доктору обзвонить друзей; в принципе меня ждал иной путь, не стоило бы суетиться; но последние события расшатали теоретическую схему «конца», и в густых потемках зашевелились смутные тени — светотени.

Унылый (но отрадный для меня) бессолнечный день. Миновать парк и прошагать километра три вдоль ельника и заливных лугов к бывшей земской больнице (объясняла Лара) — теперь психоневрологический стационар для местных алкашей, у которых крыша уж совсем протекла.

Аркадий Васильевич давно на пенсии, но лечит, и квартира у него тут же в желтом домике за кустами бузины, куда ведет особая калитка, выходящая в лес. (Это мне все Лара объяснила.) Позвонил в колокольчик; печальный, тусклый звон. Долго никто не открывал. А между тем за мной наблюдали, я чувствовал, словно видел блестящие безумные глаза в сиреневых кустах. Наконец старик явился и впустил в «хижину» (его выражение).

— Звоните, — сказал с гордостью. — У меня телефон московский, личный. Одного высокого товарища довелось некогда вытащить из бездны.

— Сумасшедшего?

— Нет, у нас раньше нормальная больница была.

Вскоре выяснилось: мои товарищи отбыли вчера благополучно на Степиной машине, на которой и прибыли в Опочку. Про Евгения ничего не знают, сам он не отозвался (с того света, знамо дело, не отзовешься!).

— Чайку?

— Не откажусь.

В миловидной старомодной комнате в кисейных занавесях за кружевным столом засели мы с самоваром, я на диване в суровом чехле. И никак не мог понять, что меня мучает — именно здесь, в этой веселой комнатке… Запах лекарств? Я спросил об этом у хозяина, у него ноздри раздулись, задрожали.

— Да, да, вполне возможно, — забормотал, — я уж принюхался…

— Приятный аромат, но какой-то мучительный… Ну да ладно. Аркадий Васильевич, вчера вечером, уходя от нас, вы не видели Евгения?

— Нет. А что с ним?

— Как-то неожиданно он скрылся, не попрощался…

— И не дозвонились?

— Нет.

— Странно. В милицию не сообщали?

— Успеется.

— Вас, Родион Петрович, окружает атмосфера тайны.

— Неужели я произвожу такое впечатление?

— Весьма. Это у вас родовое, наследственное. Марья Павловна так и осталась для меня прекрасной загадкой.

— И для меня. Почему она изменила завещание в мою пользу?

— «Девушкам поэты любы…» — Старик подмигнул, — Мне кажется, просто каприз. За неделю примерно до кончины вдруг посылает за мной Ларочку: хочу оставить «имение» (она так всегда выражалась) поэту. Покаюсь, я привел меркантильные доводы: чтобы вернуть былой блеск (ее мечта), нужны капиталы… Не возымело действия, ну, хозяин — барин.

— Вы ведь давно ее знали?

— Давненько. Еще мужа помню, крупный чиновник, сумел в шестидесятые как-то оформить флигель и двенадцать соток на жену, ну а в девяносто втором она уже официально вступила во владение. Дворец еще при «военном коммунизме» был по кирпичику разобран, а флигель уцелел: там механизаторы жили во время страды.

— Все-таки удивительно: известная художница, да и не старая еще женщина, ушла в такое одинокое «подполье».

— В этом и заключалась ее оригинальность: совсем одна в лесу тридцать лет! Уникальный пример женской любви.

— Это она после смерти мужа?

— Да, да! Причем… — Старик помолчал, но неистребимая словоохотливость победила. — Между нами, конечно (вы — наследник и семейных тайн, правда?): он умер не один.

— С женщиной?

— Вы знаете?

— Нет, просто предположил. — Я помолчал. — По аналогии.

— Тогда можете себе представить мое вчерашнее потрясение! Они приняли яд, как теперь говорят, занимаясь любовью.

— Болиголов?! — воскликнул я.

Его краткий кивок отразился в зеркальном самоваре вымученной гримасой.

— Яд замедленного действия. Впрочем, зависит от дозировки, от состояния организма… от многих условий.

— И Марью Павловну не упекли?

— Не за что, стопроцентное алиби, удостоверенное тремя незаинтересованными лицами. Двойное самоубийство: муж оставил предсмертную записку.

— А где ж он болиголов взял?

— Знаете, этот ее Митенька был с сумасшедшинкой, с большим сдвигом, — ответил доктор невпопад; и меня опять поразил изысканный аромат, подмешанный в воздух докторского жилища, слабый, но стойкий. И такой знакомый, до умопомрачения!

— Доктор, вспомните фреску в спальне — это картина преступления.

— Исключено! — возразил он яростно. — Она — святая женщина.

— Святые иконы пишут, а не пародии на них. Только не подумайте, что я ее осуждаю, я бы сказал: это ее личное дело, сейчас оно в Суде Верховном…

— В загробном? — перебил старик с усмешкой.

— Вот-вот. Но проглядывает некая связь — вам не кажется? — тончайшая ниточка, паутинка, которую дергает некий паучок.

— Вы об этих погребальных урнах в склепе?

— Вы сказали: «вчерашнее потрясение». С чего бы вас так потрясла смерть посторонних, в сущности, людей?

— Родион Петрович, чего вы добиваетесь?

— Сакраментальный вопрос. — Я засмеялся. — Вы попали в самый нерв. Когда-нибудь узнаете, обещаю.

В окно постучали, женский голос гаркнул:

— Василич! Федотыч просит вашей травки, ночь не спал.

— Иду!

— Вы травник? — удивился я.

— Увлекался когда-то…

Мы распрощались у калитки «до завтра», он запер ее на тяжелый замок; я взглянул сквозь ржавое кружево на его каменно-желтый домишко: будто бы вздрогнула кисея на окошке… «На окошко села кошка, мышку удушив, — заплясал в голове развеселый мотивчик. — Отдохну теперь немножко, наберуся сил…» Да, теперь отдохну — может, навсегда — от своего «гордого гения» в таких вот «пустоплясах».

14 сентября, воскресенье

Уникальность фрески, необычность заключаются в ее поистине «живой жути». Они «живее живых» — три фигуры в позах рублевской «Троицы» на деревянных скамьях вокруг низкого стола, точнее, как бы сундука с запором; босые ступни ног; узкие смуглые руки тянутся к чаше с вином; лица опущены, черты не различить, низко надвинуты темные капюшоны, как монашеские куколи; центральный персонаж почти отвернулся от трапезы, склонив голову на плечо, блестит один голубой глаз; струящиеся тускло-темные одеяния (багряное, желто-коричневое и лиловое), жесты рук, выразительных, чуть скрюченных пальцев, наклон головы — создают невыносимое напряжение, движение вниз, ощущение земной тяжести (ангельские атрибуты — нимбы и крылья — отсутствуют); вверху на заднем плане черное растение необычной формы и почти неразличимый в дымке времени фрагмент дома… или дворца.

Тридцать лет она засыпала и просыпалась в обществе демонов своей фантазии и завещала их мне. Сие есть тайна. И как иконы обладают благодатью (силой свыше), так изделия из преисподней мастерской излучают энергию противоположную — распада.

Я порылся в комоде, стоявшем в углу возле окна; старушечье тряпье, белье, никаких бумаг, писем, документов… Один ящик пустой, на дне — пожелтевший листок, синие линялые чернила, нервный почерк.

Мария!

Он является почти каждый вечер и требует от меня окончательного ответа. Не злись и не сокрушайся, дорогая, — разве я смогу устоять перед ликом смерти? Итак, до скорой встречи в родовом склепе.

Твой Митенька

16 мая 1967 года

Однако Митенька силен! Напрасно в задорном запале я обвинил бабку, доктор прав: у кого поднимется рука отравить сумасшедшего? Разве что из милосердия… Правда, есть обстоятельства настораживающие: сумасшедший увлек за собой в преисподнюю какую-то женщину; а наша «помещица», умирая, не уничтожила с другими бумагами бредовую записку… А болиголов? Но не собираюсь же я вести расследование, в самом деле! Это было бы слишком абсурдно, коль существует путь прямой: отправиться вслед за ними. И все узнать или провалиться во тьму небытия. Да, но что случилось с Евгением? Какой такой паучок дергает паутинку?

В окне я увидел Степу (быстренько управляющий отреагировал) и помахал ему рукой. Он поднялся в спальню и долго созерцал фреску.

— И ты возле этой картинки спишь?

— А что?

— Сюрреалистическое ощущение. Так что с Женькой?

— Мне кажется, я его видел мертвым.

— Во сне?

— В парке возле тропинки. Сходил в дом за фонариком — труп исчез.

— Родя, ты здоров? — спросил он отрывисто и отвел глаза, вялая реакция, банальная.

— И вот еще что, Степа: мы осматривали тропинку и услышали шум машины на проселке.

— Кто это «мы»?

— Я и художница.

— Она тебе тоже в наследство досталась?

— Не переводи разговор.

— Я ничего не знаю, — жестко отрубил Степа. — Мы с Петром сели в мою «Волгу» и уехали. Он подтвердит. И мало ли какая машина проехала позже…

— Дорога глухая, никто тут не ездит.

— Значит, ездят. И вообще, к чему ты ведешь — мы Женьку убили?

— Я видел мертвое тело, идиот!

Модернист грузно опустился на бабкину кровать, утонув в перине, прошептал хрипло:

— И куда оно делось?

— Кабы я знал, с тобой бы не связывался.

— Ты все тут обыскал?

— Все. Даже кладбище обшарили.

Степа на меня не смотрел — на фреску; и от ражего этого мужика прямо-таки исходили волны страха (я ощущал почти физически).

— Главное, — опять прохрипел еле слышно, — кому нужен мертвый?

— Тому, кто его довел до такого состояния.

Он очнулся, глянул остро, заговорил трезво:

— Если б труп не был украден, я бы предположил самоубийство.

— Из преданности патрону, что ли?

— Он безумно любил твою жену… как будто ты не знаешь. — Это прозвучало косвенным упреком мне — я же, презренный, живу! — Что с ним творилось в эти дни!

— Что творилось?

— Он заперся у себя на Волхонке, никого не желал видеть, ждал урны. Нет, если б я мог предвидеть — в каком-то страшном сне — такой эпилог… то уж никак не с нашим биржевиком. И как она его к этому подвела?

— Ты считаешь ее инициатором…

— А то кого ж? Чтоб Севка на себя добровольно руки наложил!..

— Они были убиты.

Он отшатнулся, чуть не упал на кровать.

— Откуда… откуда ты знаешь?

— Оттуда. Знаю. — Я прошелся по огромной, во весь этаж, почти пустынной комнате, постоял перед фреской. — Здесь все сказано. По аналогии.

* * *

В окно я рассеянно наблюдал за передвижениями Лары: вот она появилась из парка с мольбертом, зашла в дом, вышла с белым бидончиком, вывела велосипед из сарая и отправилась в деревню за молоком.

За спиной раздался голос Степы:

— Какие у тебя основания полагать, что они были убиты?

— А исчезновение Жени тебе ни о чем не говорит?

— Ты собираешься заявить в органы?

— А ты что предлагаешь?.. Ладно. Хватит переливать из пустого в порожнее. Расскажи мне про ту субботу как можно подробнее.

Когда-то мы нуждались друг в друге (молодые гении — и мир вокруг, чужой, враждебный, который надо завоевать), собирались каждую неделю, взахлеб читали свое и «другое, другое, другое»; мы называли себя христианами (при Советах — полузапретный плод), свободными от примитивных церковных догматов; тут грянула бешеная свобода. Первым спохватился, отдалился и завел новые неведомые связи Всеволод. Но, сказочно разбогатев, друзей юности не забыл, наоборот — он стал главным в нашей шайке-лейке и, самое забавное, продолжал время от времени писать — поэмы; Всеволода всегда влекли крупные формы; он вообще был крупный, шумный, «громокипящий кубок», так сказать.

Весной я закончил одну многомесячную работу, кое-что получил, и мы с Наташей съездили в Италию. Рим, мы шли от Сан-Пьетро, сверкание небес, смятение сердец и бесов суета; возле Дома Ангела, древней папской резиденции, меня вдруг окликнул Всеволод. Ну, удивились, растрогались слегка… надо же, какой случай!.. Впрочем, нашу интеллигенцию (ту, которая с денежками) мотает теперь по всему свету. Он сказал, окинув взглядом мощную крепость: «Вот это власть, вот это сила, а? — И пошутил: — Перехожу в католичество!» Эпизод пустяковый, продолжения не имеющий (мы с женой в тот день уезжали в Венецию), а запомнился: последняя наша мирная встреча — и внезапная беспричинная судорога ненависти, пронзившая мое сердце, от его неожиданной — невпопад — фразы: «Неужели ты и есть мой враг? Шутка!»

Потом мы увиделись с ним уже в Опочке у умирающей старухи и вот — в прошлую субботу на Восстания.

— С похорон вашей бабушки мы вернулись часов в пять, — сказал Степа.

— Кто присутствовал при обряде?

— Знакомые все лица: мы четверо, художница и доктор. — Он помолчал. — Наташи не было. Ну, кратко помянули, старик выложил про завещание, Всеволод помрачнел. На Восстания продолжили.

— О чем говорили?

— Да ни о чем, опус хозяина слушали. Часов в семь Наташа принесла кофе. «Теперь ты настоящий помещик?» — говорит. Вдруг хозяин нас покинул, приказав ждать. Все чаще он вел себя как владетельный князь с вассалами, не замечал?

— Замечал. Что вы пили?

— Кто что. Я, по обыкновению, коньяк, Всеволод — шампанское, Женька с Петей — водку. Вернулся он где-то через час в бешенстве. У него вырвалась фраза — поднял бокал, торжественно, в стихотворном ритме: «Я уничтожу брата своего!» Это, значит, после встречи с тобой.

Я кивнул. Он позвонил мне в восьмом часу, я вскоре подошел (моя скромная резиденция рядом, у Патриарших), дверь в прихожую чуть приоткрыта, охрана снята, он стоит средь аскетических статуй как новоявленный колосс, расставив мощные ноги, в белоснежном костюме (от какого-нибудь Версаче — не иначе) и, в знак траура, в черном жилете и в черной бабочке. На постаменте у ног святого Петра — два бокала и бутылка шампанского. «Родя, предлагаю мировую и пятьдесят тысяч долларов!» — «Недорого ты ценишь право первородства». — «Сто тысяч!» И т. д.

— В течение часа, что вы ждали патрона, кто-нибудь покидал гостиную?

— Никто.

— Что вы без него делали?

— Да ничего. Пили… — Степа усмехнулся. — И роптали, как недовольные лакеи.

— Он пришел с шампанским и бокалами?

— По-моему, нет… впрочем, не помню.

— А ты не знаешь, органы не брали на анализ посуду, из которой вы пили?

— Там горничная вертелась, думаю, она все вымыла. Если ты подозреваешь кого-то из нас в отравлении…

— Сомневаюсь. И тем не менее…

— Правильно делаешь. Наташа умерла вместе с ним, но она не пила с нами.

— Во сколько они скончались?

— С десяти до двенадцати примерно, мы с Петром уехали раньше.

— Во сколько?

— Ну, около десяти. — Он поглядел многозначительно. — Евгений остался.

— Действие болиголова не мгновенное, доктор говорил, зависит от многих условий. То есть яд они могли принять и гораздо раньше десяти. А насчет Евгения… Ну хорошо, по какой-то причине он отравил их, потом покончил с собой — и куда делся?

Степа стукнул кулаком по перине, вскочил, закружил по комнате. Как говорят в психологии — неадекватные реакции. Наш модернист — хладнокровный и хитроумный рыжий лис; хитрее Всеволода, но ему не хватает смелости и размаха моего погибшего кузена; самой природой он определен на вторые роли. Сейчас Степа остро нуждается во мне, понимая, конечно, насколько вольготнее вертеть пешкой-пиитом, чем финансовым гением. Все понимают, этот мотив лежит на поверхности.

— Что собой представляет последняя поэма Всеволода?

Модернист фыркнул:

— Ну, творческий гений его был, сам знаешь, не фонтан.

— О чем поэма?

— Как героя дьявол искушает.

— А при чем тут «Погребенные»?

— Не знаю. — Степа взглянул на фреску. — До них мы, должно быть, не дошли.

* * *

Мы с художницей ужинали на кухне, когда явился Петр. От молока с хлебом он отказался, и мы с ним вышли на крыльцо покурить. Темнело, древесные тени придвигались ближе к дому. Осинник. Ельник. И кое-где уцелевшие липы помещичьего парка. Все чужое.

— Почему ты не приехал вместе со Степой?

— Только к вечеру собрал себя по частям. Неделю держался, а вчера… В общем, Степка меня до машины доволок, я был мертвецки.

— Чего это тебя так подкосило?

— Нет, я на вас на всех дивлюсь! — пророкотал Петр.

«Голос его, как церковный набат, профиль — хоть выбей на статуе; жаль вот, стихов не умеет писать, а это для поэта недостаток» — не про Петра писано, а как будто про него: точеный у графомана профиль, густые длинные волосы перехвачены резинкой, породистая голова; расстегнул, распахнул рубаху на груди, жадно вдыхая вино осеннего настоя.

— Случилось событие уникальное в своей загадочности! Нет, ты можешь вообразить Всеволода, добровольно принимающего яд?

— При всем желании не могу.

— В прошлое воскресенье сидели мы с Алиной у телевизора, вдруг: «Сегодня ночью в своей квартире на площади Восстания покончил жизнь самоубийством крупнейший предприниматель Всеволод Опочинин. «Русским Ротшильдом» называли его в определенных космополитических кругах. Вместе с ним погибла его любовница — жена известного поэта Родиона Опочинина, двоюродного брата биржевика. Загадочная семейная драма может драматически отразиться на биржевом курсе котировок…» И т. д. Завистливые телеухмылочки в духе «богатые тоже плачут»… ну да это черт с ними! Эффект разорвавшейся бомбы.

— Что ты сделал?

— Засуетился, естественно, стал звонить…

— Кому?

Он посмотрел на меня задумчиво:

— Ну, кому?.. Женьке, конечно, Степану, тебе…

— Такая «величина» погибла, а вас не допросили, меня не разыскали и дело закрыли. Странно все это.

— Женечка с органами договорился, — бросил Петр. — И правильно сделал, зачем скандал на весь мир? Мы сами справимся!

— Наш Женька? Да ну!

— Вот тебе и «ну»! Следователю секретарь сказал, что ты в отъезде, а нам со Степой знаешь что?

— Что?

— Категорически запретил тебя разыскивать: «Родион в курсе, его не беспокоить!»

Удивительное сообщение это меня, конечно, подкосило; я пробормотал после паузы:

— Зачем он вчера-то врал?

— При всех, а с тобой хотел поговорить наедине, помнишь?

— Помню, но ничего не понимаю.

— А ты действительно не знал об их смерти? — Петр глядел пристально. — Что молчишь?

— Вчера я вышел на крыльцо и увидел две погребальные урны. Случайно я взял прах брата.

— Взял?

— Отнес в склеп. А Евгений — ее. Просторное подземелье, места всем хватит.

— Перестань. Сразу, еще с «Криминальной хроники», я почувствовал во всем этом инфернальный душок. Тебе тут не страшно?

— Нет.

— Ты не знаешь, что такое страх. В этом твой ущерб, как ни парадоксально.

— Да брось!.. Ничто человеческое меня не минует. Их показали в хронике?

— На долю секунды: переплетенные голые тела. В ту субботу она заходила в гостиную на минутку.

— Но с вами не пила.

— Не удостоила. Как-то неожиданно появилась на пороге с подносом — кофе, — и пока шла к столу, мы будто протрезвели…

В бело-золоченой «итальянской» гостиной Всеволода один стол больше моего кабинета у Патриарших.

— …Подошла, спросила: «Теперь ты настоящий помещик?» Всеволод захохотал. «Имение, — говорит, — бабка оставила твоему бывшему». Она молча усмехнулась и ушла. После этого пассажа Всеволод, видимо, решил позвонить тебе. — Петр помолчал. — Родя, а почему, собственно, ты расстался с женой?

— Почему? Она меня бросила.

— Мне-то зачем врать? Перед лицом ее смерти…

— К чему эти вопросы? — резко перебил я.

— Я тебе потом скажу… не из любопытства, поверь. — Чем проникновеннее вещал мой друг менеджер, тем сильнее я ощущал ловушку! — Что у вас с ней произошло?

— Разве я обязан тебе отчетом?.. — Но тут же «отчитался», чтоб отвязаться: — Она мне изменила, я ее выгнал — тривиальная ситуация.

— Зато какой исход! Тривиального отравления не бывает, — пробормотал Петр; мы закурили по новой, глядя в темь, в лес, вдруг прошуршавший опадающей листвой, таинственной ночной охотой…

В памяти застряли пустяковые подробности: крепостная стена Дома Ангела, его взгляд, моя мгновенная ненависть, византийская мозаика в Венеции… Бессвязные детали, которые выстроились вдруг в роковой ряд — в тот день, когда я вернулся из Опочки после свидания с бабкой. (Отмечу в скобках: о чем бы я ни начал, непременно всколыхнется память пародией на «Троицу» — она меня поразила, а не «последняя воля» с лишением обломка, всплывшего через десятилетия.)

Вдохновленный Всеволод покинул Опочку раньше, я же остался — без обиды, с любопытством — побеседовать с бабушкой. Точнее — да уж себе-то не ври! — художница меня заинтересовала… да, это так. Вернувшись, я застал у нас Всеволода, обмывающего родословный свой триумф шампанским. Я не знал, что Наташа дома, и открыл дверь ключом. Голоса, ее смех… Всеволод: «Византийская мозаика — дешевка. Одно твое слово — и золотым дождем прольется над Данаей любовь моя!» Мой кузен — отпетый графоман, но истинная страсть приглушила, иссушила вдруг громоподобный бас. «Ты, конечно, бросишь Родьку!»

«Родька» вошел. Они стояли у окна, обернулись, она к нему прильнула, обняла за шею. Обернулись, но не разомкнулись, ни малейшего смущения (понятно, давняя связь!). Первый мой бессмысленный порыв — уничтожить обоих! — молниеносно сменился бесстрастным отвращением (и как отозвался впоследствии!). Я произнес равнодушно:

— Катитесь отсюда к чертовой матери!

— Ты вправду хочешь, чтоб я ушла?

Ее наивная наглость меня удивила.

— Правда. Я тебя уже не люблю, — сказал я правду. И больше никогда ее не видел. «Нет, что я! То исступленное мгновение в громадной прихожей средь раскрашенных католических статуй».

— Она тебя любила любовью редкой, достающейся только избранным, — сказал Петр.

— Да ну?

— У нее был огонь, энергия любви — и ты писал. Ты был поэт, Родя. — И с поразительной откровенностью, наступающей раз в жизни, признался: — Единственный среди нас.

— Ладно, Петь, оставим исповеди. Какова цель твоих вопросов?

— Меня не удовлетворяет версия о самоубийстве. Давай сами проведем расследование.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Зачем тебе это?

— Зачем? Погибли мои друзья, я должен знать, кто им «помог»! — Пафос справедливости звенел в его голосе, чуть ли не ликование — болезненное, мне показалось.

Я согласился.

15 сентября, понедельник

Я сидел на диване, суровый чехол опять благоухал изысканным лекарством, но не так сильно, как вчера. «Пью горечь тубероз, ночей осенних горечь…»

— Вы выращиваете розы?

— Есть у меня тут оранжерейка, — рассеянно отозвался доктор; он читал и перечитывал записку Митеньки. — Она ее сохранила, — произнес задумчиво. Тут же встряхнулся: — Видите? Типичное раздвоение личности: это он сам — двойник его, «черный человек» — является каждый вечер и влечет к смерти.

— А женщина?

— Самое банальное: его секретарша. Он был крупный чиновник в Союзе художников. Она его обожала, отмечали свидетели, в их связи был какой-то надрыв, надлом… и вот результат.

— Почему Марья Павловна не уничтожила записку перед смертью? Больше никаких бумаг в комоде нет.

— Откуда мне знать…

— Как она умерла?

— Паралич, за мной Лара приехала, испугалась, бедненькая. Она скончалась при нас от кровоизлияния в мозг. — Старик подумал и повторил мой вчерашний вопрос Петру: — Родион Петрович, какова цель ваших вопросов?

— Я хочу знать происхождение «Погребенных» — что послужило толчком к замыслу?

— Кабы я был верующим, я бы сказал: Провидение. Ведь фреска написана до гибели Митеньки. Но я материалист и говорю: трагическое мироощущение совпало с не менее трагической реальностью.

— Вы хорошо помните те события?

— Превосходно. У стариков, так сказать, дальняя память… Но знаете, что я вам предложу? — Доктор помедлил, отражаясь в самоварном серебре. — Замалюйте фреску, уничтожьте записку и заживите счастливо… Я человек загрубелый по роду профессии…

— Я тоже загрубел… по жизни. Но вот приспичило разобраться в этой мистерии.

— Главное, чтоб это не превратилось в манию.

— В манию?

— А что! — Он вдруг подмигнул, до жути исказившись в отражениях. — Картинка не оживает, вы не входите в круг персонажей?..

— Нет, — соврал я.

— Ну-ну. А то сейчас у меня любопытнейший пациент, сосредоточен на мистических мотивах, знаете…

— Местный?

— Нет, из Москвы. Впрочем, врачебная тайна. Итак, что конкретно вас интересует?

— День гибели Митеньки.

— А, восемнадцатое мая.

— Вы уверены? Записка помечена шестнадцатым.

— О, это как раз характерный для суицида симптом. Означает душевную борьбу: страх перед концом и неодолимое влечение к нему. Вспомните знаменитейших самоубийц: Есенина, Маяковского — носили «объяснения» при себе не один день, не решаясь… Гениально подметил Достоевский, помните, в «Бесах» Кириллов?

— Страх боли?

— Вот-вот! Элементарнейший страх плоти, которую предстоит измучить.

— Ну, там пистолет, веревка… А яд, наверное, самый безболезненный способ?

— А вы попробуйте! — предложил лукавый старик. — Я на вас погляжу…

— Вы б смогли?

Он словно опомнился:

— Это я сгоряча ляпнул. Так вот, восемнадцатое мая. Я — свидетель. Ближе к ночи ко мне является Марьюшка…

— Вы были уже хорошо знакомы?

— В общем, да. Они больше года боролись за этот самый флигель, бумаги приезжали оформлять.

— И мужа знали?

— Поверхностно… Один раз они были у меня в гостях. И беседовали мы вот за этим столом… наряду с другими темами, — старик понизил голос, — о травах.

— О болиголове?

— В том числе. Митенька очень интересовался, а я-то разливался соловьем. Представьте: яд исчез. Но обнаружил я это уже после суицида.

— Вы подозреваете…

— Я знаю! Меня на минутку вызвали к больному, и когда я вернулся, Митенька вышел из кладовки (Видите дверь? Там я хранил травы), больше туда в мое отсутствие никто не входил.

— Мало ли что могла Марья Павловна потом сказать.

— Так были свидетели! Они-то и сказали. Друзья Митеньки, художники — милейшая пара. Они приехали в Опочку на этюды. Не ее друзья, заметьте, и я тогда ее другом не был. Через несколько дней я наносил визит больному, видел Марьюшку на пруду, она писала. Такая живая, обаятельная женщина, ее сорока я б ей не дал. Перекинулись двумя-тремя словами, а ночью, где-то в двенадцатом, она примчалась ко мне — внезапные роды, семимесячные.

— У Марьи Павловны?

— Да нет же. У той самой знакомой художницы, Ларисы… как сейчас помню. Ее даже в больницу нельзя было перевезти, как только жива осталась! Мы провозились всю ночь.

— А ребенок?

— Еще как жив! — Доктор засмеялся. — Не догадываетесь?

В интуитивной вспышке я воскликнул:

— Лара?

— Она самая. В ту ночь скончался Митенька.

— Во сколько?

— По данным экспертизы, яд был принят, грубо говоря, с девяти до одиннадцати.

— Где это произошло?

— На их московской квартире.

— А если Марья Павловна успела в Москву и…

— Друзья Митеньки дали твердые показания: Марьюшка не разлучалась с роженицей с трех часов дня. При «погребенных», так сказать, была найдена записка и мой, — старик вздохнул, — мой пузырь с ядом.

— Пустой?

— Почти… так, следы яда.

— Каков он на вкус?

— Сам по себе болиголов горьковат, но я смягчил горечь внесением других ингредиентов. Меня чуть под суд не отдали, но обошлось. Дисквалифицировали на пять лет.

— Но вы продолжали жить здесь?

— Господи, да я продолжал работать… ну, официально не заведующим, а якобы завхозом. В наших краях меня знают и любят.

— Но насчет трав вы небось закаялись?

— Да, да, конечно, — поспешил с ответом старик, помолчал. — Похоронили мы его тайно.

— Почему?

— По документам склеп Опочининым не принадлежал. Помилуйте! В шестидесятые годы какое дворянство, какие там имения и родословные… Ну, по своим местным связям я сумел добиться захоронения на заброшенном кладбище в земле. По-тихому нашли умельца, он подземелье отремонтировал, стальную дверь сварганил. По-честному, и при социализме можно было все… почти все. Марья Павловна была тогда женщина со средствами.

— Как она себя вела… я имею в виду — психологически?

— Знаете, Родион Петрович, меня постоянно поражало одно ощущение: эта женщина, которой я восхищался, была как будто лишена страха. Вы скажете: так не бывает. Однако…

— Наверное, бывает, — перебил я.

Доктор посмотрел проницательно:

— Родовой дефект, да? Нечто вроде проклятия?

— Может быть.

— Имейте в виду: дефект серьезный. Страх — главный механизм защиты жизни — и душевной, и физической. Конечно, если довлеет он над всеми чувствами — вот вам душевная болезнь. Но и его полное отсутствие — гибель.

— Но после смерти мужа она прожила еще тридцать лет.

— Не дай вам Бог! Закаменев, затвердев в бесчувствии, в бездействии.

— Ну понятно, не монашеская схима, а безумная гордыня. А может, шок от убийства.

— Да не убивала она!..

— У меня на этот счет свои соображения, Аркадий Васильевич.

— Поведайте. — Старик насторожился.

— В свое время узнаете. Не обижайтесь. — Я говорил с трудом; голова кружилась все сильнее от смертного какого-то аромата, слабого, но невыносимого. Я машинально принюхался к чаю — в стакане с подстаканником в руке приятный дух смородинового листа… Не то! — Неужели вы не чувствуете? — вырвалось у меня.

— Что такое? — всполошился доктор.

— Вчерашний запах.

— Ну и что? Букет роз… вон, на подоконнике.

По какой-то подспудной ассоциации идей я вдруг спросил:

— Доктор, а вы были женаты?

— Я давний вдовец.

— Давний?

— Тридцать лет назад овдовел.

* * *

До вечера бродил я по лугам-полям-лесам. Местность угрюмая, безлюдная (дичающий русский простор, крестьяне успешно сжиты со свету). Простор, в котором я ищу труп. Да, собственно, ничего я не искал, просто хотелось одиночества. Прошел через исчезающее кладбище, постоял средь репейников и лопухов перед черным мрамором — чернее надвигающейся ночи. И спрятать скорбный прах под мраморные своды…

В доме светилось одно окно — на нижнем этаже в Лариной комнате, в которой, возможно, она и родилась (после сообщения доктора эта девочка стала мне как-то ближе, родственнее). Я собрал валежник под вековыми стволами и разжег высокий, до неба, костер. Просто так, вдруг захотелось. Сухостой трещал, разговаривая, искры летели во тьму шипучими звездами, от едкого дыма покруживалась голова, было хорошо. Нет, в жизни все-таки что-то есть… Тем больше чести вовремя уйти.

Вышла художница в джинсах, в наброшенной на плечи темной куртке. Подошла, и мы стояли молча, соучаствуя пламенному бытию.

— Я узнал сегодня, что ты здесь родилась.

Она слегка улыбнулась — узкое смуглое лицо в играющем отблеске.

— Доктор донес? Да, мое появление на свет было драматическим.

— Твоя мама дружила с Марьей Павловной?

— Да нет, она была гораздо моложе… но отношения поддерживали, изредка общались. Мама вашу бабушку очень уважала.

— Родители живы?

— Мама умерла, а отец… ничего не знаю, они давно расстались.

— А мама ничего не рассказывала о тех драматических событиях? Я имею в виду смерть Митеньки.

— Кого?

— Неужто доктор не проболтался?.. Бабкин муж покончил с собой в ту ночь, как ты родилась.

— Как покончил?

— Отравился. Вместе со своей секретаршей.

— Надо же! Нет, ничего не знаю.

Ну да, она же говорила: прошлое для нее не существует.

— Я уезжаю на Волгу, Родион Петрович. Там сейчас закаты потрясающие.

— Надеюсь, ты не покидаешь Опочку из-за каких-то преувеличенных приличий?

— Из-за того, что мы тут с вами вдвоем живем? Вот ерунда-то.

— Женщина без предрассудков, значит?

Лара засмеялась заразительно.

— Поэта волнуют какие-то предрассудки? Не верю.

— Да меня-то уже ничего не волнует. Я уже не поэт.

— Тоже не верю. Для меня каждая минута полна такой жизни, такого огня… я не верю, что умру.

— Не всем это дано, люди разные, девочка, — отделался я банальщиной, внезапно заинтересованный удивительным совпадением: это минувшее мироощущение Наташи. Она не поражала особенной красотой или умом… то есть не это было главным в ней. Я произнес нечаянно вслух: — «Не жизни жаль с томительным дыханьем — что жизнь иль смерть? — а жаль того огня, что, просияв над целым мирозданьем, и вдаль идет, и плачет, уходя».

— Красиво, — сказала Лара. — Вы, наверное, вспомнили жену.

— Да.

— Вы сильно переживаете? — спросила она с каким-то детским жестоким любопытством, сиюминутным; я ответил бесстрастно:

— Настолько сильно, что ничего не чувствую.

— Не хотите — не говорите.

— Кое-что скажу. Весенний мой визит в Опочку — ну, по поводу «последней воли», так сказать, — оборвал мою жизнь.

— Как это? Вы живы.

— Ну, прежнюю жизнь. И «последняя воля» оказалась не последней (зачем она переписала завещание?), и жена меня покинула, и стихи.

— Она к богатому ушла, да?

— К богатому. Но знаешь, во мне такое смутное ощущение, что это случилось в какой-то степени из-за тебя.

— Из-за меня? — поразилась художница.

— Не так прямолинейно, конечно. Из-за того, что я встретил тебя. Мне захотелось здесь остаться, ну и… словно бес попутал.

— Вы обвиняете меня…

— Ни в коем случае! Виноват я сам, мое влечение… назови как хочешь… хоть любовью.

— Ко мне?

— К тебе.

Она подумала.

— Но я вас не люблю.

— Это не важно.

— Очень важно. Любовь непременно взаимна, иначе она не радость, а… негатив какой-то, то есть нелюбовь.

— Ну, эти тонкости тебе по жизни пригодятся. Я же хотел просто поговорить напоследок. Ты когда уезжаешь?

— Могу завтра.

— Да, сделай одолжение — завтра утром. Распрощаемся сейчас, меня не буди.

— Хорошо. Я еще постою тут немножко, ладно?

— Конечно. — Я посмотрел на наручные часы. — Еще рано, девяти нет.

Костер затухал. Я пошел за хворостом, остановился в густой тени под деревьями. Какое-то сильное, непонятное чувство охватило душу, впору бы не умирать. Это чувство не было напрямую связано с тонким силуэтом на фоне горящих углей; я просто ощутил проблеск жизни, а направлял меня зов противоположный. Раздвоение стало нестерпимым (словно душа стала лесом, лесом битвы, древней битвы ангела с демоном) и вдруг разрешилось четверостишием: «Шорох крыльев в глубине — кто он? где он? — внятны мне свист подземного бича, блеск небесного луча».

Не бог весть что, но ведь в первый раз с весны. И в последний. Равнодушное отвращение к жизни (к себе) победило — и лес будто отозвался тревожным движением, трепетом какой-то твари в глубине.

Вернулся с охапкой валежника к костру, подбросил топливо, огонь жадно заполыхал. Я сказал:

— Как тут бабка одна жила? Да и ты. Там как будто зверь в зарослях.

Она смотрела широко раскрытыми черными глазами, в которых мерцало пламя, вдруг крикнула:

— Зверь? Это был человек, разве вы не видели?

— О чем ты?

— По краю парка, в подлеске, прошел человек с покрытой головой, он раздвигал ветви. Как же вы не видели?

— Я… видел. Наверное, видел! Но не понял… Какая глупость! Я стихи сочинял.

— Достойное занятие. — Она как будто успокоилась. — И все же кто это мог быть?

— Ну… не Евгений же? — Глупость из меня так и извергалась. — Слушай! Ты тут давно… Тут кто-нибудь ходил по ночам? Что-нибудь подобное…

— Никогда. Усадьба — самое уединенное место на свете, в стороне от всего.

— Лара, почему ты не позвала, не дала мне знать?

— Я оцепенела. Хотела закричать, а он вдруг исчез — вот это меня и поразило.

— Ладно, одной загадкой больше, одной меньше… уже все равно. Счастливого пути тебе, девочка.

— А костер?

— Сам догорит.

— Нет, я дождусь.

Я пожал плечами и удалился в дом, на кухню, соображая, все ли подготовил как надо… Степе я назначил на завтра аудиенцию и дал запасной ключ от дома (на случай если не застанет и т. д.). Постмодернист выбран как человек деловой, особыми комплексами не обремененный, и Лариса девочка уравновешенная, без особых страстей, будить меня не станет. Значит… все.

Я налил Лариной брусничной воды из кувшина в глиняную кружку, поднялся в бабкину спальню и сел за шаткий столик как раз посередке между «Погребенными» и «родословным древом». Вырвал листок из блокнота. Никаких жалких слов, покаяний и пеней, кратко и банально: В моей смерти прошу никого не винить. 15 сентября. Расписался. Достал пузырек из внутреннего кармана пиджака, вылил в кружку все (пора с этим ядом покончить!).

Поднес к губам. Страшно? Нет, главный защитный механизм не работает. Кто-то налетел сзади и выбил тяжелую кружку из рук.

* * *

— Что ты наделала? Все разлилось!

— Что в том пузырьке?

— Снотворное.

— А это что? — Она упруго подскочила и схватила листок со стола. Я хотел вырвать, но она кинулась к окну, раскрыла и выбросила, крикнув: — В костер эту жалкую бумажку!

Значит, смысл уловить успела. Шустрая девица, черт бы ее побрал! Сам виноват… не мог до завтра потерпеть, приспичило!

— Почему?

— Потому. Я убил жену и брата и хочу умереть так же.

— Как убили? — Сказано чуть ли не с презрением. — Не врите!

— Честное слово.

— За что?

— Чтоб заполучить состояние.

— А потом отравиться? Что вы все врете! — Она взглянула на брызги в пыли на полу. — Что это?

— Болиголов. Вот тебе первое доказательство, что я не вру.

— Да откуда у вас?..

— От бабули.

— У Марьи Павловны был яд?

— А ты как думала? Такие картинки просто так пишутся? — Я уселся на перину под «Погребенными». — Я у нее отобрал, а ты… ты все пролила!

Лара усмехнулась:

— Думаете, я вас боюсь?

— Да отстань ты от меня!

— Значит, Евгения вы тоже… А куда спрятали?

— Его я не трогал.

— Что-то у вас не вяжется… Уверена, на такое слюнтяйство вы не способны.

Я рассказал ей то, что никому не рассказывал.

Марье Павловне весной исполнилось семьдесят, она была больна; и все-таки меня поразила ее твердая уверенность в скором конце. «Завтра я умру», — сказала она как-то мельком, вроде шутливо, но пепельные глаза глядели серьезно, даже торжественно. Всеволод уехал, я помог старухе подняться в спальню, уложил в кровать, не отрываясь от «Погребенных», — жутью несло от этой фрески, она завораживала и отталкивала. С усилием оторвался, подошел к окну: художница выводила допотопный велосипед из сарая… раз, другой, третий мелькнула на тропинке под деревьями и исчезла в зелени.

— Да, я ездила к доктору посоветоваться, — объяснила Лара. — Мне тоже не понравилась та фраза.

Я подсел на кровать и заговорил с ней об этом. Сроки, мол, человеку неизвестны. «Мне известны, человек может собою распорядиться, если имеет волю и средства». Она сунула руку под подушку и замолчала, но этот жест ее навел меня на мысль почти неосознанную; я бесцеремонно отстранил больную и достал пузырь. Яд? Она умоляюще протягивала руки. Я заговорил. Мне когда-то был дан дар слова (Степино брюзжание: «Ты любого уговоришь на подвиг или на подлость!»). Господи, я говорил о бессмертии души. Мы провели вместе час, и она добровольно рассталась с ядом. Но не предложила уничтожить, а заметила: «Это болиголов, порции на четыре. Может, и тебе когда-нибудь пригодится». Вот таким вот славным пророчеством отплатила она мне за «милость к падшим». Больше я ее не видел, но «завет» помнил и яд хранил. И прихватил пузырь с собой, когда всемогущий биржевик позвал меня на сделку.

— Вы задумали их отравить?

— Да.

— А как же проповедь о бессмертии души?

— Слушай, давай не будем копаться. Прими как данность… раздвоение личности: я хотел его убить и убил.

— А ее?

— Никогда добровольно я не причинил бы ей вреда.

— Но как же?..

— Не знаю. Ее смерть для меня непостижима.

Он ждал меня в прихожей с сигарой, с шампанским, в белом костюме и черной жилетке. Золотой лик мира сего. «Ладно, Родя, твои встречные предложения. Я готов удовлетворить их. — Он помолчал и добавил: — В разумных пределах». Дополнение о «пределах» любопытное, в западном, так сказать, духе (в нашем, особо если выпимши: «Р-рубаху р-разор-рву!» — не то чтоб нищему отдам, но — кураж, полет). «Дворянский обломок, Сева, не стоит таких денег. Ты мне за жену желаешь заплатить?» — «А, вот что тебя волнует! — Он вдруг взял с постамента статуи Петра маленькую сумочку, ее, из Венеции, и поцеловал. — Супругу отдаю в придачу. Мне она уже не нужна». Этими словами, точнее, интонацией — так говорят о продажной женщине, использованной проститутке, — он решил свою участь. «Мне надо подумать, Сева, о сумме. Принеси-ка сигарку». Кузен прытко удалился, я достал пузырь, отлил (кажется, четверть… впрочем, не ручаюсь) в его бокал, а когда взял свой (да, я желал его участь честно разделить), вошла она. «Что ты здесь делаешь, Родя?» — «Да вот Севка предлагает тебя за дворянское гнездо отдать. Хочешь?» — «Ты не в своем уме!» — «Но ты и мне не нужна». — «Я знаю. Но мне непонятно…» Тут вернулся Всеволод с сигарой, я сказал: «Иди ты к черту!» — и ушел, сбежал в Опочку.

— Значит, вы думаете, — голос Лары звучал недоверчиво, — они выпили шампанское из одного бокала?

— Так получается.

— Вы что-то недоговариваете.

— Евгений упомянул про какой-то французский флакон из-под духов со следами болиголова.

— Да, да, он говорил! Вы точно пузырек не оставляли?

— Зачем?

— Чтоб сымитировать самоубийство.

— Целью моей акции было умереть и самому.

— Вам никто не поверит.

— Я и не рассчитываю.

— Но я вам почему-то верю.

— Спасибо.

— И вот что скажу: раз этот флакон удостоверен, произошла какая-то жуткая путаница. Не валите на себя все, успокойтесь на их самоубийстве.

— Э нет, я что сделал, то сделал! Но вопросы совести обсуждать не намерен. И раз уж ты мне помешала…

— Надеюсь, вы эту глупость не повторите.

— Говорю же: обсуждать не намерен. Но раз ты мне помешала, я хочу найти убийцу Евгения.

— С этого и следовало начинать, а не поддаваться малодушию.

Я внимательно посмотрел на художницу: похожа на девочку, но ум и воля зрелой женщины. Конечно, ей должно быть тридцать, не намного моложе меня. Это хорошо.

— Меня удивляет, Лара, твое доверие ко мне.

Она улыбнулась: маленькие губы, вкус которых я вожделел ощутить.

— Меня тоже, я не очень-то доверчива. Но тот человек в лесу… Вас кто-то преследует.

— Зачем ты поднялась сюда? Как догадалась?

— Почувствовала неладное. Очень уж активно вы меня отсюда выпроваживали. Я пока не уеду.

— Азарт взял?

— Да, интересно. Странная история. — Она помолчала. — Страшная история.

* * *

Я проснулся на рассвете на бабкиной перине, один. Художнице я не нужен, между тем вчера (догорающий костер, угрюмая опушка с валежником) на миг вспыхнули полузабытые симптомы; отрадный испуг, когда незнамо откуда приходят образы и ты должен соединить их в гармонической развязке. Проще говоря, захотелось писать, но миг прошел, ушел в пушкинский «ужас полуночи».

«Произошла жуткая путаница», — сказала она. Это так. Произошла потому, что я не выпил свой бокал с братом. Вошла Наташа. Оба раза мне помешали женщины. Не лукавь, мог бы остаться со Всеволодом и испить чашу до дна, не оставив ни капли зелья. Помешало подленькое любопытство: досмотреть до конца эту мистерию. И вот я погубил жену, чего в мыслях не держал… Однако кто-то подыграл мне — умно, тонко, жестоко.

Само собой разумеется, о моих планах никто не знал (я и сам не знал, прихватил яд на всякий случай). Что же произошло? Некто в щель высокой двустворчатой двери подсмотрел, как я вылил в бокал кузена смертельную порцию? Я ушел, и любовники в эротической игре выпили отраву напополам (потому и скончались позже — маленькие дозы). Мой благодетель продолжал действовать, подыгрывая мне: каким-то образом заставил Всеволода (что почти невозможно) написать предсмертную записку о склепе и оставил на месте происшествия французский флакон со следами болиголова. Это самое загадочное.

Но — предположим: случилось невероятное совпадение, и они действительно покончили с собой. И Евгений, участвующий в заговоре, отравился. Но кто украл его труп? Кто прошел вчера темной опушкой, раздвигая ветви, с покрытой головой? («Человек с покрытой головой» — так выразилась художница; эта деталь кажется мне особенно жутковатой… ну, это нервы… если не страх, то сопутствующие болезненные симптомы налицо.)

Ничего я не умею объяснить. Кроме одного: считая себя могущественным распорядителем, оказался я жалкой игрушкой в чьих-то действительно сильных и беспощадных руках. Терпеть такое положение вещей я не намерен, и если уж уйду в мир иной, то не один!

Итак, высокая двустворчатая дверь, ведущая в недра дома, где за анфиладой комнат пировали поэты: Евгений, Петр и Степа. Заговор вассалов, мотив — бешеные деньги, совесть одного не выдерживает («Мне надо с тобой поговорить. Наедине»), его умерщвляют.

Как все складно! Кабы не болиголов пятнистый, произрастающий в поймах рек. Я владел ядом, я. А если бабушка поделилась и с кузеном? Нет, наедине в ту субботу они не оставались, и не приезжал он (будто бы) в Опочку много лет, как и я… Ладно, оставим пока французский флакон. Передо мною факт неоспоримый — я видел мертвого Евгения, который вдруг исчез. Какие еще нужны доказательства заговора?..

В полдень приехал Степа, не подозревающий, что рисковал он сегодня обнаружить труп нового патрона.

— Пойдем пройдемся.

Мы гуськом прошествовали по бывшей липовой аллее, ныне тропинке в подлеске.

— Вот здесь я споткнулся о мощное еловое корневище, упал. Видишь куст? Из него торчала рука, еще теплая. Я вытащил тело на тропку и побежал к дому.

— Чтобы Евгения до дому дотащить, тебе нужен был фонарик?

— Я уже обратил твое внимание на эту странность. Но только вчера сообразил, вспомнил.

— Вчера? Почему вчера?

— В густых сумерках кто-то крался по опушке. Вот и тогда — подсознательно я почуял присутствие убийцы, которого не смог бы обнаружить в потемках. Кинулся за фонариком…

— Ты хочешь сказать, — перебил Степа, чрезвычайно взволнованный, — что тут по ночам бродит убийца?

— Кто-то бродит.

— Родь, давай уедем!

— По святым местам, да?

— Куда угодно! Пошли прямо сейчас. — Он схватил меня за руку и рванул; я стоял как скала.

— Чего это ты так замандражил, Степ?

— Страшно! — Никогда я не видел его в такой панике. — Мне жутко страшно. — И опять у него вырвалась давешняя фраза: — Не понимаю, кому нужен мертвый.

— Я тебе уже говорил: убийце. Петр предлагает провести следствие.

— Чтобы расколыхать органы…

— Нам самим провести.

— Не надо ничего трогать, здесь задействованы силы… — он запнулся, — непонятного мне происхождения.

— Ты намекаешь на криминальные структуры большого бизнеса…

— Да ну! Всеволод чист… то есть давно очистился и связан с очень солидными зарубежными фирмами. Будут эти самые структуры использовать яд! Опомнись, Родя, ничего не трогай, ты разрушишь целую империю.

— О чем ты?

— Род Опочининых обрывается на тебе, ни у тебя, ни у Всеволода нет наследников. Если ты погибнешь… а ведь еще не поздно в тридцать пять, наоборот, мужчина в расцвете…

Так говорил он, бессвязно убеждая; я слушал очень внимательно.

— Степа, кого ты подозреваешь в отравлении?

Он достал носовой платок, вытер рыжую лысину (богатая окладистая борода компенсирует недостачу волос на черепе).

— Ладно, покаюсь: я подозревал тебя.

— Что изменилось?

— Смерть Евгения.

— Как раз очень логично: он мой сообщник, я его убираю.

— Тогда какого черта ты разыскиваешь труп?

— Притворяюсь, имитирую поиски.

— Нет, Родя, ты не играешь. — Мы разом закурили. — Говорю же: задействованы силы таинственного происхождения. — Вдруг хихикнул. — С той картинки в спальне, а, Родь?

— Ладно, вернемся в реальность. Мы с Ларой осмотрели эти кусты, видишь, веточки поломаны? А когда подходили к концу аллеи, услышали шум мотора.

— Ну, может, моя «Волга», — уступил Степа. — Пока я Петьку доволок, сгрузил, зажигание проверил…

— Вы с ним точно не разлучались?

— Нет. — Он посмотрел искоса. — А что, Петр говорит — разлучались?

Я не ответил, глядя в упор.

— Нет, Родя, нет. Мало ли что пьяному могло померещиться!

— Что?

— Да я с машиной возился! Нет, ты всерьез думаешь, что я в Москву труп увез?

Не отвечая, я обогнул кусты, вошел в чащобу (конечно, за три дня травы, желто-зеленые, выпрямились), Степа, шумно дыша, за мной… О, сломанная еловая ветвь! Еще одна и еще — в мелком рябиннике…

— Не думаю, Степа, здесь схоронить безопаснее.

— Да когда б я успел? Часов в одиннадцать — проверь! — я с рук на руки сдал тело Алине. Петькино. Вообще абсурд!..

— Ничего абсурдного. Ты мог вернуться. Или якобы пьяный Петр. Или, наконец, вы оба в заговоре.

— Мы с Петькой? — Управляющий неискренне посмеялся. — Вы с художницей, по твоим словам, сразу прочесали…

— Только подлесок по краям тропинки. Тело могло всю ночь в парке пролежать.

Я обернулся: на багровом лице выражение ужаса. И как он повторял, повторял: кому нужен мертвый, кому нужен мертвый?.. И мелькнула идея поистине абсурдная: он убил секретаря, а труп спрятал кто-то другой.

— Что ты так на меня смотришь? — Вдруг глаза его расширились. — Там кто-то…

На топкой полянке стоял Петр.

* * *

По его словам, он приехал только что, осмотрел по дороге роковой кустик и пошел по следам. «Их мало осталось, но кое-что… Сдается мне, тело волокли, а не несли!» Положим, Евгения и донести труда особого не составляло: по своей конституции (да и по душевным свойствам) он напоминал подростка.

Мы углубились в парк и вышли на кладбище с другой стороны, не от дома. Злой репейник, пух чертополоха и лопух забвения. Ребята притихли и следовали за мной не дыша. Пустая часовенка, меж истертыми плитами тот же лопух — лопушок — солнца не хватает. Подошли к склепу, я вынул ключ.

— Родя, — не выдержал управляющий, — ты хочешь потревожить мертвых?

— Всех потревожим, — перебил Петр, — чтоб найти Женьку. Дома он так и не появлялся, мне в коммуналке сказали.

Секретарь от трудов праведных не нажил палат каменных.

Поворот ключа, пахнуло спертой плесенью времен, я спустился в застенок, они остановились на ступеньках. Огляделся, внутренняя дрожь пробрала, достал из кармана куртки молоток, заостренный с другого конца гвоздодером.

— Гробы будем вскрывать? — спросил кто-то за спиной.

— Будем вскрывать.

Я очень боялся, как бы гроб Митеньки не рассыпался в прах. Но, видно, дерево было добротное, вдова расстаралась… Инструмент не понадобился, гвозди услужливо подались из пазов, Петр низвергся сверху, осторожно поднял крышку — перед нами возник скелет в тряпье.

— Кто это? — шепотом спросил Степа.

— Муж Марьи Павловны.

Гроб огромный, чуть не вдвое больше бабкиного (видать, могучий был мужик), останки выглядят хрупкими, жалкими. Мы осторожно закрыли их, вставили гвозди.

Я взялся за крышку второго (Степин вскрик: «Бабушку-то за что?»), и опять гвоздодер не понадобился: щелкнули замки, пахнуло смрадом, предстала невеста в белых кружевах и засохших цветах: один глаз был полуоткрыт и словно подмигнул «осквернителям праха».

Резкое резюме управляющего:

— Не понимаю смысла твоих действий!

— Ведь где-то спрятано его тело.

— Ну не здесь же!

— Не здесь. Но обратите внимание на урны: Севина переставлена.

— Да иди ты!..

— Я сам ее ставил: вот сюда, видите? К стене, посередине. Она отодвинута и стоит почти в углу.

Петр спросил взволнованно:

— Ты не ошибаешься?

— Нет.

— И что это значит?

Я пожал плечами, мы гуськом поднялись на свет Божий. Ух, как вольно и жадно дышалось под низким небом… Небо набухло, медля пролиться дождем, ветреный вечер… Я отмахнулся от «поэзии», пробормотав:

— Есть ли еще один ключ от склепа?

— Родя, объяснись! — потребовал Петр.

— Для меня очевидно, что кто-то спускался в подземелье.

— Ты ошибся! Пространство тесное. Покидая склеп, Женька, например, нечаянно сдвинул…

— Я уходил последним, на ступеньках обернулся и как будто сфотографировал… нечто вроде фрески: два гроба, симметричные по отношению к ним две урны на фоне плит.

— Но зачем? Ведь все цело. И вообще — красть прах…

— Непонятно. Ключ был сегодня на месте в буфете, но я и художница каждый день покидаем дом: она — на этюды, я — к доктору. — Я вопросительно посмотрел на Степу, тот пошарил за пазухой, протянул ключ от флигеля. (Кстати, Лара говорила: у доктора есть запасной, бабуля много лет назад дала ему.)

— Возьми ради Христа!

Я взял.

— Когда привезли урны — помните? — Евгений спросил при всех, где ключ от склепа. Лара ответила: в буфете на кухне.

— Да зачем бы я?..

— Временно припрятать труп Евгения.

— Господи! Да на своей машине я б его припрятал в такой дали…

— Резонно. Может быть, речь идет о более таинственном ритуале. — Я засмеялся. — Для полноценного яда Парацельс собирал полуночную росу и плесень склепов. Ну что, заявим в органы?

Я, конечно, блефовал, проверяя их реакции. Петр энергично отмахнулся, Степа же высказал очевидное: напрасная трата времени, такой мелочевкой заниматься не будут.

— Мелочевкой? — тотчас прицепился менеджер.

— Для них, для них — не для нас!

Возникла легкая перебранка — уже по пути к дому. Я не слушал… прислушался. Степа: «Да пойми же, дела не терпят, поездка необходима…» — «Смываешься? — Это Петр. — Слишком горячо?»

— Куда ты смываешься, Степ?

— Надо слетать на пару дней в Англию. Британские товарищи волнуются…

Петр перебил:

— Тайком, Родя! Я сегодня случайно в офисе узнал.

— Держи его! — приказал я. Произошло некое смятение — и в руках у меня очутились два паспорта («молоткастый, серпастый» и заграничный) с визой и билетом — на шестнадцатое сентября.

— Сегодня отбываешь?

— Кретины! — Управляющий освободился из цепких лап друга Пети. — Я и приехал, чтоб сказать…

— Позже слетаешь, когда найдем убийцу Евгения.

Эпизод не смешной, а серьезный: на Туманном Альбионе (далее везде) он мог скрыться с концами — наследник Степы учится в закрытой английской школе, и жену он туда услал. У нашего модерниста простая и очень привлекательная русская баба; кондовому Петру судьба послала утонченную Алину — искусствоведа по итальянскому средневековью. Из тех, кто «никогда, никогда» не смотрит эту «пошлость для плебеев» — телевизор (как же она отреагировала на «Криминальную хронику»?).

Флигель заперт, значит, художница творит на топком бережку; на кухне я порылся в ящичке буфета: какие-то железки, ржавые гвозди, разнообразные ключи… ничего похожего на искомый. Между тем стальная тяжелая дверь склепа на редкость надежна, как, должно быть, в Доме Ангела. И вскрыть ее без ключа… да зачем, Господи! Какие такие мистерии творятся в подземном застенке?

Мы уселись в «трапезной» — так я прозвал комнату с узкими стрельчатыми окнами в мелких переплетах, с истертыми «монастырскими» плитами. Никаких дамских финтифлюшек, безделушек — суровая простота и красота. Впрочем, и весь дом таков, похоже, в натуре моей бабки преобладали мужские черты.

— Родь, отдай хоть наш, отечественный.

— Пока обойдешься водительскими правами. Итак, Петр, говорят, в субботу ты был «мертвецки». Я лично за столом ничего такого не заметил… да и водки много осталось.

Петр отвечал обстоятельно (а Степа слушал его в чрезвычайной сосредоточенности):

— Ты же знаешь, Родя, со мной бывает после сильного душевного потрясения. «Криминальная хроника»… неделю я жил в стрессе! И вот отпустило — внезапно, здесь, — он усмехнулся, — средь русских лугов и лесов.

— Ты ничего не помнишь?

— Как будто мы шли и шли, шли и шли по бесконечному черному тоннелю.

— Да прям бесконечному! — возразил Степа брюзгливо. — По тропинке шли. Конечно, он то к одному дереву прислонится, то к другому… Измучился я.

Петр продолжал, игнорируя управляющего:

— Я помню страх.

— Страх?

— Кто-то на выходе в светлом прогале прошел, прокрался… Я стал Степу звать…

— Значит, он не с тобой был?

— С ним я был, ну, на секунду отлучился в кустики…

— С поломанными веточками?

— Родя, прекрати! И ты, Петь, не выдумывай: в этом прогале ты меня и видел. Я его сгрузил на заднее сиденье — это-то помнишь?

— Смутно.

— И мы двинулись. Доктор местный встретился, на велосипеде катил в свою больницу.

— Где именно? — уточнил я. — Уже далеко от парка?

— Да нет, почти у начала проселка, все это заняло какие-то минуты. Доехали, я его Алине сдал, сам отправился домой.

— Ночевал один?

— Одинешенек. — Он улыбнулся с болью. — Женьку я любил, блаженный человечек, не от мира сего.

Мы с Петром разом кивнули, подтверждая. Господи, какие ж силы я привел в движение, отобрав у старухи яд!

* * *

Она пришла ближе к вечеру — беззаботное существо, без обременительного прошлого — с доктором (он мотался к какому-то больному на своем велосипеде, встретил Лару и т. д.).

— Ваш друг Евгений отыскался?

— Он мертв.

Старик отшатнулся на скамейке, чуть не упал, но справился.

— С каким же диагнозом?

— Я не могу найти тело.

— Отчего ж вы так уверены, что он скончался?

— Аркадий Васильевич, давайте в подробностях вспомним прошлую субботу.

— Я помню!

— Секретарь Всеволода дважды — и весьма многозначительно — сказал мне при всех: «Нам надо поговорить». Я думаю, его погубила эта фраза.

— О чем? О чем он хотел поговорить?

— О гибели патрона, очевидно. Выходит, убийца среди нас.

— О нет! Среди вас.

— Согласен. Вы покинули застолье раньше всех.

— Ну и что?

— Опишите свой путь в больницу.

— Прошел по аллейке с велосипедом. В настроении таком, знаете, приподнятом…

— С чего оно приподнялось, простите?

— Водочка. И ход событий, захватывающий душу.

— Вы ведь почти не знали Всеволода?

— А Марьюшка? Ее смерть меня подкосила. Я шел и думал: «Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит…» Вам этого еще не понять, молодой человек… Ожидание смерти — удел стариков.

— Не обязательно.

Старик скользнул любопытным взглядом по моему лицу и продолжал:

— Выхожу один я на проселок и никак не могу вспомнить, как там дальше: «сердце просит… сердце просит…» Не подсказывайте, я сам вспомнил! И вдруг услышал, как у вас пишут, леденящий душу крик: «Степа! Степа!» Ну, думаю, ваши друзья заблудились в трех соснах. И по неистребимой профессиональной привычке поспешил на помощь. В липовой аллейке стоял менеджер, так называется — менеджер? — повторил доктор с удовольствием экзотическое слово. — Но тут к нему примкнул управляющий. И я благополучно отбыл.

— Ваши сведения очень ценны, Аркадий Васильевич.

— Правда?

— Да. Во-первых, Петр видел некое привидение в конце аллейки, то есть вас, — это объяснилось. Во-вторых, на какое-то время Степа его действительно покидал.

— Чтобы расправиться с секретарем? — вскрикнул старик в азарте.

— Возможно. Но вы же не видели, что они несли труп?

— Боже сохрани!

— Значит, как я и предполагал, кто-то из них вернулся позже и схоронил бедного Евгения.

— Ваши друзья?

— Да, мы знаем друг друга с пятнадцати лет.

— Но за что?

— Мотив на поверхности: один из приближенных (или оба) обирал патрона и был на грани разоблачения.

— И совершил три убийства, — констатировал доктор чуть ли не в упоении. — Грандиозно!

— Вы как будто радуетесь.

— Нет, нет! Но подумайте: в эпоху массовой цивилизации (ведь триллеры, террористы и маньяки каждый день по телевизору) совершить такое изощренное убийство. Тройное! И с помощью столь редкого яда, как болиголов.

«Твоего, старый дурак!» — подумал я в остервенении, и вдруг меня как током ударило. Тройное… болиголов…

— С чего вы взяли, что Евгений погиб от яда?

Доктор и сам словно удивился, забарабанил пальцами по дубовой столешнице.

— Онемение конечностей! — наконец выговорил.

— Расшифруйте!

— Первый внешний признак отравления болиголовом — отказывают служить руки-ноги — начало конца. Причем действие не внезапное, а постепенное, жертва и не разберется поначалу. Помните, секретарь расплескал водку, уронил стопку и еле смог ухватить ее с полу — пальцы сводило.

— Я только заметил, как стопка упала.

— А я сидел рядом. Покойник, естественно, решил, что перебрал, пробормотал: «В глазах темнеет» (второй признак) — и вышел, едва волоча ноги.

— Так какого ж вы до сих пор молчали, извините!

— Я сам немало принял и расслабился, меня покинул дух ученого-исследователя. Но вот вам, пожалуйста — цельная картинка.

— Вы меня убили… За сколько времени до этих симптомов он должен был принять яд?

— Зависит от дозы, от еды, от выпивки и т. п. От двух часов до получаса.

— Он отравился за трапезой!

Выражение «научного» восторга на лице доктора сменилось на осторожно-опасливое.

— Родион Петрович, ручаться стопроцентно за отравление я не буду. Мало ли чем страдал покойник… какими болезненными расстройствами… В общем, для точного заключения необходимо вскрытие.

— А для вскрытия необходим труп.

— Ларочка! — воззвал старик; она вышла из своей комнаты, вытирая тряпкой руки в краске. — Ты же собиралась на Волгу.

— Да, дядя Аркаша.

— Поезжай! Тут опасно.

Она улыбнулась, и я, завороженный этой улыбкой, взмолился про себя: «Не уезжай!»

— Что молчишь? Для этой девицы смерти словно не существует… — заметил как бы в скобках, для меня. — Тут людей травят…

Она села за стол, подперла лицо кулачками.

— Меня никто не травит. Я хочу досмотреть.

— Что досмотреть?

— Мистерию.

Мне вдруг вспомнилось начало этих моих записок… Как созвучны наши мысли!

— Не знаю, что это такое… — проворчал старик.

— Прижизненное переживание смерти.

— Непонятно.

— Спектакль со смертельным концом, да, Родион Петрович?

— Не знаю, не знаю, — продолжал брюзжать доктор, — все эти мистики, творцы, какие-то там прекрасные дамы при них… Пятеро поэтов! Может это нормальный человек выдержать?

Мы с Ларой засмеялись.

— Бывшие, Аркадий Васильевич, кто в юности не кропал…

— Э нет, всё пишут, пишут, пишут… Как там у вас: «Брат мой, страдающий брат мой!» Бессмыслица…

— Я этого не писал.

— Страдают, завидуют друг другу и травят!

Нас продолжал разбирать смех, но последняя его фраза внезапно отрезвила, будто бы задела краешек истины. «Там жили поэты, и каждый встречал другого надменной улыбкой».

— Лара, как ты думаешь, мог кто-нибудь похитить из буфета ключ?

— Ключ?

— От склепа.

— Я ж вам сегодня его дала.

— Взять и опять подложить.

— Не знаю… ключ лежал на том же месте. А кому это нужно?

Старик и девушка глядели на меня во все глаза.

— Там кто-то побывал.

— Где?

— Да в склепе же! Ну что вы на меня так смотрите? Я туда сегодня слазил — урна Всеволода сдвинута почти в угол.

— А прах? — вскричал старик.

— Она же запаяна… По весу вроде урны одинаковы. Аркадий Васильевич, может человеческий пепел годиться для каких-то опытов?

— Ну, в алхимии один из важных ингредиентов… Однако — вы на что намекаете?

— Вы настоящий ученый…

— Я — материалист! — сказал он сурово и закрыл тему.

— Ладно, оставим прах в покое. Когда Марья Павловна отремонтировала мавзолей?

— Сразу после гибели Митеньки. Какое-то время покойник лежал в часовенке, она дежурила, охраняла.

— Но процесс разложения…

— Ее это очень беспокоило, она заплатила бешеные деньги.

— Кому?

— Мастеру, разумеется. Он быстро управился, от зари до зари работал.

— Местный?

— Московский, из их дома, из жилуправления. Кажется, Петрович. Молодой мужчина, лет сорока.

По жутковатой иронии судьбы (это выяснилось еще в первый наш приезд весной), Митенька имел квартиру, скромную, но элитную, в высотке на площади Восстания. Там и отравился. Как и Всеволод, и Наташа.

— Пьяница. Золотые руки, — продолжал доктор. — Утром стакан спирта, чтоб взбодриться; на ночь — чтоб потешить душу. Так он говаривал и твердо следовал своему завету. А почему вы им заинтересовались?

— В обеих прощальных записках (разделенных тремя десятилетиями) упоминается склеп Опочининых. Здесь — тайна.

* * *

Как и вчера, мы жгли костер, я собирал валежник на опушке, сочинял, ожидал «человека с покрытой головой», глядел на женщину в огне…

— Лара, не играй с огнем! Загоришься…

Она засмеялась, подбросила большой сук, костер осел, осваивая, и вскоре вознесся к небу с новой силой. Я подошел с охапкой, она сказала:

— Благоразумнее сохранить хворост на зиму, скоро уже придется подтапливать печи.

— Так далеко я не загадываю.

— Тайна склепа — звучит, а? Вы имеете в виду какой-нибудь подземный ход?

— Ну, слишком уж романтично. Литературщина.

— А что? Одна из плит в стене вынимается, например…

— И куда ведет этот ход?

— К бывшему господскому дому или в часовню… мало ли. В никуда, просто для забавы.

— И кто-то посещает подземелье для забавы?

— А вы как думаете?

— Я подумал, не там ли припрятан труп Евгения. Ну, пусть на время… Да ведь глупо, бессмысленно! Конечно, его завезли подальше.

— Если есть машина.

— И у Петра, и у Степы есть.

— Они способны убить человека?

— Таких способностей я за ними не знал. Но! И за собой не знал. Однако…

— Ой, не верится.

— Погоди! Конечный результат, может быть, не моя заслуга (французский флакон!), но именно я привел механизм убийства в действие.

— И теперь будете всю жизнь рефлектировать по этому поводу?

— Буду действовать.

— Правильно. Я бы объездила весь мир и все, что полюбила бы (все краски и образы), перенесла на полотно. И конечно, не дожила бы до старости.

— Это почему?

— Дальше неинтересно. А как вы будете действовать?

— Разыщу своего сообщника, так сказать, и мы уйдем вместе.

— На кой он вам сдался, коли вы самого себя считаете убийцей?

— Да, но кто посмел мне покровительствовать!.. И еще, — я помолчал, вглядываясь в смуглое лицо в отблесках огня, — мне надо знать, убил ли я свою жену.

— Вы ее любили?

— Когда-то любил. Как славно мне отомстила бабушка за то, что я отобрал у нее яд.

— Отомстила?

— Своим наследством.

«Родион, — сказала старуха, уже несколько успокоившись и смирившись, — долгие годы я рассчитывала умереть по своей воле. Ты украл у меня этот шанс!» — «Простите, Марья Павловна, не отдам!» — «Прощаю». Но ведь не простила! Я разговаривал с ней, стоя у окна, и наблюдал, как к дому приближаются художница с доктором. Он сразу поднялся в спальню — и больше я не видел ее ни живой, ни мертвой. (Ну как же! Сегодня и видел — тронутую тлением невесту в гробу.) А тогда я поспешил вниз, постучался, вошел. Мастерская художницы. «Можно посмотреть?» — «Вам интересно? Пожалуйста». Она талантлива, было ясно с первого взгляда, но себя еще не нашла — это тоже стало ясно. Передо мной промелькнули все мыслимые направления: от передвижников (полуразрушенный амбар в чистом поле), от Босха (корабль наших неистребимых дураков) через декаданс, модерн, символизм — к «виртуальной реальности» — некий пламенный дух, раскаленная магма в подземелье земного шара. Прометеев порыв или Люциферова бездна. «Блестящие стилизации, почти гениальные», — сказал я ей; она усмехнулась. «Не обижайтесь, вам так много дано». Она и не обиделась, было очевидно, что ее не интересуют ни мое мнение, ни я сам. И почему-то меня это так задело, что я соловьем запел (стихами… нет, не своими, вечными) и буквально напросился в гости. Однако не приехал: возникла срочная и выгодная работа почти на четыре месяца — но не оставила меня твердая уверенность, что судьба нас столкнет, «всерьез и надолго». Так оно и случилось, и связь наша (если это можно назвать связью) немедленно уподобилась упорнейшему поединку.

— Знаешь, какие любопытные наблюдения преподнес мне сегодня Аркадий Васильевич?

— Ну?

— Евгений был отравлен за нашей поминальной трапезой.

— О! — Художница сразу заинтересовалась. — Нет, правда?

— Яд доктора почти безвкусен, а в водке тем более…

— Да мы ж его разлили! Ой, дядя Аркаша такой болтун и фантазер.

— Однако симптомы действия болиголова будто бы подметил: онемение конечностей, темень в глазах.

— Ничего не понимаю. Его отравили при всех, и никто не заметил?

— Может, кто и заметил, да не признается.

— Ну а мы-то все! Ведь надо откуда-то достать пузырек, налить… Поняла! Я поняла, Родион Петрович!

— Что ты поняла?

— Яд был в брусничной воде. Смотрите! Пятилитровый глиняный кувшин стоял на тумбочке в углу. Там же кружки. Гости подходили, наливали, воду выпили всю.

— Кто-нибудь подносил Евгению кружку?

— Не знаю, не следила, но ведь не исключено?.. Или в свою налил и на столе переставил. Разве обратишь внимание на такие мелочи.

— Да, конечно, все были слишком взволнованы после склепа. Остается главная загадка: пузырек с ядом был при мне.

Я всмотрелся в черные (сейчас алые в отблесках костра) глаза и безошибочно почувствовал: она мне верит, чем-то — абсолютно непонятно чем! — я заслужил ее доверие.

— Не берите в голову, — отмахнулась художница. — Понятно, что не вы отравили свою жену. Ведь по-настоящему вас только это волнует? Не вы!

— Кто? — едва выговорил я; она засмеялась.

— Наверное, у каждого большого поэта должен быть маленький Сальери?

— Слишком много чести. И с чего ты взяла, что я большой поэт?

— Для этого достаточно прочитать ваши стихи.

— Откуда?..

— У Марьи Павловны взяла — все пять книг. Она чрезвычайно гордилась родом Опочининых и следила за успехами братьев. Вам отдать?

— Что?

— Стихи. Они у меня.

— Ой, не надо! Все это в прошлом и вызывает слишком неприятные ассоциации… — Я говорил искренне и смотрел на черную опушку, где, говоря высоким слогом, меня осеняет гений (изредка, легчайшим дуновением) и где в зарослях прячется зверь.

— Сегодня он проходил? — Я указал рукой на недвижные деревья; она поняла.

— Кажется, нет. Я не заметила.

— Что значит «человек с покрытой головой»? В кепке, что ли?

— Да ну! И лицо прикрыто… чем-то белым. Как бы белой материей.

— Белой? — Я был поражен.

— Белой. Потому я и заметила в темноте.

— Господи Боже мой! Перевитый белыми пеленами… нечаянно возникает образ покойника в саване. Тебе не померещилось?

— Наверное… Но что-то белое мелькнуло в кустах.

Мы помолчали, закурили.

— Ты по-прежнему не хочешь уехать?

— Ну уж нет! Теперь — нет. Пропустить самое интересное?..

Я взял ее руку в коричневой запачканной перчатке, прикоснулся губами к нежной коже выше кисти.

— Твоя чистота, Лара, надрывает мне сердце.

— Не идеализируйте. Я сама-то себя до конца не знаю.

— Никто не знает. Как сказал один француз: «Познать самого себя — значит умереть».

17 сентября, среда

Снизу из полуподвала взывали развеселые спевшиеся голоса: «Мы пить будем и гулять будем, а смерть придет — мы помирать будем!..» Логовище Петровича (сам он давно на пенсии, координаты дали в домоуправлении). На мой настойчивый стук — грохот — явился хозяин в стареньком, но чистом трико. «Заходи! Только начали!» Кое-как (хор не умолкал) объяснил я: по делу, мол, тороплюсь, присоединяюсь денежно, но не физически. Двадцать тыщ он взял как должное, бережно припрятал в кармашек штанов. Мы с ним сели на гранитный парапет и закурили.

— Тридцать лет назад в вашем доме проживали художница Опочинина и ее муж Митенька. Помните?

— А как же! Я им склеп задействовал, куда мы покойника и положили. Павловна говорила: «И меня туда же».

— Там и лежит. Она скончалась в позапрошлую субботу.

— Отмучилась, значит. — Он пошуршал купюрами в кармашке. — За это надо…

— Погодите. Поговорить надо.

— А чего? Опять ремонт требуется?

— Нет, на совесть сработано, века простоит.

Петрович покивал с удовлетворением, снизу нарастал «Хасбулат удалой…».

— С дверью мука была, на заводе по знакомству варили. А подогнать?.. Работал я как бешеный, покойник рядом в часовне гниет-дожидается. Богатый заказ, мне лично — пятьсот! Соображаешь, какие деньги в шестьдесят седьмом? Вдова ничего не жалела, Митенька — тот жался, торговался…

— Покойник? — глупо воскликнул я.

— Не, зачем! Мы про склеп переговоры-то вели давно, с самим хозяином. Он — двести, я — пятьсот, он — триста, я — пятьсот, он — четыреста… и помер. Если честно, я со вдовы мог и больше иметь, но — совесть. Горе. — Петрович подумал и уточнил: — Горе горькое.

— Что тогда про его смерть говорили?

— А ты кто такой будешь, парень?

— Внук Марьи Павловны.

— У них, кажись, детей не было.

— Я внук ее брата.

— А чего допытываешься?

— Есть загадка в их смерти.

— Не все ли равно через тридцать лет!

— Через тридцать лет всплыл тот яд, которым Митенька отравился.

— И Павловну отравили? — ахнул Петрович.

— Нет, другого родственника. Всеволода Юрьевича Опочинина. Не знаете такого? В вашем доме жил.

— В нашем?

— В прошлом году купил квартиру.

— Не, я новых никого не знаю. — Он помолчал. — Чудная у вас семейка.

— Да уж.

— Она все гордилась: родовой склеп. А я скажу: лучше спокойно в могилку лечь, чем с беспокойством в мавзолей. Чего говорили? Погубила жена мужа с полюбовницей.

— У нее стопроцентное алиби.

— Э, делов-то! — Петрович сплюнул. — Народ все равно не верил.

— Митенька оставил предсмертную записку.

— Точно он написал?

— Точно. Органы, конечно, проверяли.

— Про что?

— «Мария! — Я помнил наизусть. — Он является почти каждый вечер и требует от меня окончательного ответа. Не злись и не сокрушайся, дорогая, — разве я смогу устоять перед ликом смерти? Итак, до скорой встречи в родовом склепе. Твой Митенька. 16 мая 1967 года».

Петрович покрутил могучей головой.

— Сильно сказано! «Перед ликом смерти». Так ведь устоял.

— Так ведь нет. Доктор объясняет это послание как результат раздвоения личности: к нему является его двойник, «черный человек», так сказать.

— Черный? — переспросил Петрович и усмехнулся.

— Это выражение Пушкина из «Моцарта и Сальери»…

— Не знаю ничего про Моцарта, только я не негр! — И захохотал.

— Это вы!..

— Я ходил, мы нормально торговались, один раз даже распили по этому поводу. А дверь, между прочим, варили по моему заказу, я свои связи использовал. Вот интеллигенция — умереть толком не умеют.

— И вас по этому поводу не допрашивали?

— С какой стати? Дело это двигалось в строжайшем секрете, склеп же экспроприированный, народный. Он им не полагался, понимаешь?

— И вы никому…

— Ни-ни и Боже оборони! Всяк по-своему бесится. Зачем хороших людей подводить? Теперь уж, после смерти… и только тебе — как родственнику. Сильная женщина твоя бабка, иной мужик перед ней — тля.

— И вы ее не осуждаете?

— Не мое это дело! — отрезал Петрович, закрыв «нравственную» тему.

— Вы помните, сколько ключей было от склепа?

— Один. Замок тоже делали на заказ, чтоб, значит, никакой «черный человек» не пролез.

— То есть без ключа никак?..

— Ну, ежели взломать, взорвать… а подобрать — нет, невозможно. А что, пролез кто?

— Пролез. Следов взлома нет.

— Стало быть, ключ использовали или слепок сделали. Чего украли-то?

— Ничего. Урна передвинута в угол.

— Там уж и урна…

— Другого ее внука, также отравленного болиголовом.

— Вот черт, а?

— Именно что черт.

— Теперь на кладбищах безобразничают, но чтоб то подземелье открыть… Проследи путь ключа!

Красиво сказано, афористично.

— Подземного хода там нет, случайно? — Я вспомнил Лару.

— Да ну! Плиты замурованы будь здоров, столетней кладки.

— А что там внутри было? Гробы, кости?

— Ни-че-го! Двери-то не было. Думаю, народишко в Великую Октябрьскую драгоценности шарил. Род богатейший, Павловна хвасталась.

— Ну вот. А говорите: теперь безобразничают. С той Великой и началось.

— Не буду спорить, опаскудели. Тебя как по батюшке?

— Тоже Петрович.

— По отцам тезки! Пошли выпьем?

Из полуподвала рвался на волю тот первоначальный вопль: «Мы пить будем и гулять будем, а смерть придет — мы помирать будем!..»

Я поблагодарил «белого человека» и откланялся.

* * *

Юное лицо возникло в приоткрывшейся щели.

— Я Опочинин.

— Кто?

— Двоюродный брат Всеволода Юрьевича. — Я протянул писательское удостоверение поверх дверной цепочки и после паузы вошел в «католический» полумрак передней — место моего преступления.

— Значит, вы теперь хозяин? — прощебетала молоденькая горничная, во вкусе Всеволода — изящная маленькая блондинка. — Здесь жить будете?

Я усмехнулся, отозвался неопределенно, чтоб заранее не разочаровывать:

— Поглядим.

— Понимаете, мне по сентябрь жалованье выплачено, и Степан Михайлович сказал жилье покараулить.

Мы остановились у раскрашенной статуи святого Петра — гигантской средневековой куклы.

— Вы здесь ночуете?

— Нет, дома. К восьми прихожу, в восемь ухожу.

— Как вас зовут?

— Нина.

— В момент отравления вас тут не было?

— Нет, я ничего не знаю.

— Совсем ничего? — Я улыбнулся. — Мне важны любые подробности того вечера. Я веду расследование их гибели, Ниночка.

— Так вы сыщик или поэт?

— Что вам про меня известно?

— Ничего, я только с весны тут работаю. Но в вашем удостоверении написано…

— В данное время я совмещаю. Пойдемте где-нибудь присядем.

Шаги заглушал густейший ворс ковров; бесшумно подкрасться к двустворчатой двери и подсмотреть мои манипуляции с ядом ничего не стоило; кто-то из них так и сделал, и оба врут, будто не покидали гостиную. Допустим. А дальше? Дальше мрак.

Бело-золотая комната ослепила с потемок; стол, за которым заседали поэты, — блестящее ледяное поле (гигантомания — болезнь скоропостижных богачей). Мы выбрали белоснежную кушетку — канапе, назвала горничная — в уголке.

— Значит, Всеволод нанял вас, когда к нему переехала Наталья Николаевна?

— Нет, накануне. На другой день он как раз ездил к своей бабушке, которая оставила ему дворянское поместье.

— Ага.

— К вечеру является с Натали (он ее так звал) и говорит, что она здесь будет жить.

— Вам она понравилась?

— Ну, для своих лет она ничего, сохранилась, — сухо ответила девушка.

Моей жене весной исполнилось тридцать, ну а этой не больше двадцати; должно быть, Наташа сокрушила некие девичьи надежды на биржевика-холостяка.

— Ее жалко, конечно. Но она сама виновата.

— В чем?

— Мужа бросила. Вы не в курсе?

— В курсе.

— Ну вот. Есть такие, знаете, собаки на сене: ни сами не ам, ни другим не дам.

Странным холодком повеяло от этой забубенной метафоры.

— Что это значит?

Девица передернула плечами:

— Создала тут обстановочку. Довольно стервозную.

— Да скажите прямо!

— Она к нему сбежала, так? Так чего кривляться? Чего из себя строить? Вот и довела мужика до самоубийства.

— Они не были любовниками?

— Самое смешное: не были!

— Но как же в последнюю ночь…

— Значит, перед смертью сдалась. А до этого…

— Да вы что, за ними подсматривали?

Тут я в горячке дал маху; горничная громогласно оскорбилась. И угомонилась, только когда я брякнул:

— Прошу прощения, сорвался. Речь идет о моей жене.

Голубые глаза блеснули сладострастным участием в чужой убойной драме. Нет, нет, она никогда не подсматривала, не подслушивала, и Всеволод Юрьевич вел себя достойно, но у него такой громкий голос… Да, «громокипящий кубок».

— И что же вы нечаянно услышали?

— «Я умираю по тебе и, кажется, имею право хотя бы на одну ночь».

— А она?

— Смеялась. И еще в последний день, то есть утро, как ему на похороны ехать, он сказал: «Тебе только месть нужна, доведешь меня до смертоубийства!»

— Месть? — переспросил я. — Кому?

— Черт ее знает… извиняюсь. В общем, она его довела. Он выпил яд и ее отравил. — Девица подумала. — Или наоборот. Я так следователю и сказала: или — или.

— Вас допрашивали?

— А как же! Прямо в воскресенье из дома вызвали. Трупы при мне увезли. — Она содрогнулась. — В черных мешках.

— Французский флакон из-под яда видели?

— Я его и нашла! Под кроватью валялся в спальне, уже пустой. Фирмы «Коти». Евгений Денисович суетился, весь белый, руки дрожат, он же мертвых обнаружил…

— Вы с ним разговаривали?

— Я спросила: из-за чего они?.. «Не спрашивай! Все сложно, Ниночка. Сложно и страшно». И уехал после допроса. Потом, уже во вторник, за одеждой приезжал, за погребальной. Я дала черный костюм и белое платье. Больше, говорит, ничего не нужно, все взяла на себя похоронная фирма.

— Вы на кремацию ездили?

— Я бы съездила, но он точное время не знал. — Нина помолчала. — Что-то не звонит, не заходит…

Я переменил тему:

— Расскажите о той субботе, шестого сентября.

— Ну что? Натали весь день дома торчала, вроде читала. Они всей компанией подвалили часов в шесть. Я подала легкий ужин. Сюда, в гостиную, как обычно по субботам, когда они стихи друг другу читали.

Горничная улыбнулась в зеркале в золоченой раме (напротив, в простенке между окнами, — она со своего отражения глаз не сводила), провела рукой по пышным прядям. Прелестное существо, поэтическое (когда рот не открывает).

— Поэты, должно быть, за вами приударяли?

Передернула плечами, рассмеялась тихонько.

— Вы убирали бутылку шампанского и два бокала из прихожей? Помните, на постаменте статуи святого Петра?

— Да, убрала, вымыла. Шампанского в бутылке было на донышке.

Я помолчал, прежде чем задать главный вопрос:

— А бокалы? Оба пустые?

— Оба.

Итак, я убил брата моего.

— Какие вы подавали напитки в гостиную?

— Это не мое дело. Выпивка в баре в столовой — выбирай на любой вкус. Хозяин с секретарем обычно наливались шампанским, Степан Михайлович дул коньяк, а Петр… Петр Алексеевич — водку.

— Вы к ним входили во время трапезы? — невольно (не иначе как под влиянием «Погребенных») употребил я редкое слово.

— Трапеза! — Ниночка усмехнулась. — Ой, да не монахи ваши друзья… Никогда не входила, если не позовут. Еще весной, в первый раз, я соус забыла подать, вхожу, тут хозяин декламирует… Как они на меня глянули! Приказано было ни под каким видом не беспокоить. Часов в семь, как было обговорено, я подала кофе.

— Они были сильно на взводе?

— Не знаю, не видела. У меня по дороге Натали поднос отобрала, сама к ним направлялась.

Подозрение тотчас коснулось души, но я его отбросил. Зачем ей было подливать яд в кофе, если она сама погибла?

— А дальше?

— По субботам я обычно в десять уходила, из-за этих сборищ. Собрала посуду, вымыла…

— А гости?

— Разъехались. Евгений Денисович сказал, что остается, «патрон попросил»…

— Секретарь нервничал, был взволнован?

— Да с чего бы? Он и раньше оставался. Добрый человек, — произнесла девушка с некоторым чувством. — Но слабый… пьяненький был после шампанского, должно быть, спать завалился.

— Где он ночевал?

— В прихожей дверь видели? Такая узкая… там комнатка, специально для гостей. Вот Всеволод Юрьевич — тот был действительно не в себе.

— То есть?

— Ну, такой мрачный, отчаянный… на все готовый, понятно? Я говорю: пошла, мол. А он не отвечает, смотрит так странно, долго-долго смотрел на меня, рукой махнул: «Ладно, — говорит, — живи». Понимаете? Наверное, все-таки он их обоих отравил.

— А Наталья Николаевна?

— Больше я ее не видела, вот только когда поднос отдала.

— Петр со Степой вместе уехали?

— Нет. Степан Михайлович такси вызвал (сильно принял), а Петр Алексеевич на своей «Волге» меня подвез.

— Вы где живете?

— Да недалеко, на Цветном бульваре.

Она вновь улыбнулась своему отражению в зеркале, поправила пышную прическу; улыбочка самодовольно-обольстительная; в глубине голубых глаз мелькнула усмешка — или страх? — что-то это прелестное создание скрывает.

— Вы одна живете?

— С родителями.

— Они смогут подтвердить ваше алиби на шестое сентября?

— Что-о? — изумилась Ниночка.

— Алиби на вечер убийства.

— Да вы что!

— А если они убиты?.. — прошептал я; наши взгляды в зеркале встретились; она вскочила, пронеслась по гостиной, исчезла. Я поспешил за ней и услышал, как гулко грохнула входная дверь.

* * *

Алина, томная дама в очках, некрасивая, но пикантная, — спец по каким-то там средневековым фрескам… или мозаике. Никогда не расскажет, тайна для посвященных, молитвенный экстаз, подозревалось притворство… и эти вечные белые одежды — траур по родителям, всерьез объясняла эстетка (мое прозвище), обычай французского королевского дома. Такой вот фрукт на древе искусствоведения достался Петру. И при всей этой дури отнюдь не дура.

— Петр на работе?

— Трудится.

Мы с ней в «белом будуаре» пили кофе с ликером, Алина повествовала о своем потрясении от «Криминальной хроники»:

— Родя, я ведь никогда не смотрю телевизор. — Обычная песня столичного интеллигента. — Никогда! А тут — как будто предчувствие трагедии. Мне стало страшно.

— Страшно? — Я удивился — так просто и искренне прозвучала последняя фраза.

— Ты уже оправился?

— Вполне. Можешь быть со мной откровенна, даже прошу.

— Я вдруг почувствовала до дрожи, что такое — человек «внезапно смертен». Когда увидела… — Алина широко раскрыла зеленые глаза за стеклами, — когда увидела мертвые обнаженные тела. На миг! Показали на миг, но страх остался. Ты просишь откровенности…

— Да, да.

— В их изломанных, исковерканных позах был воплощен восторг оргазма и ужас агонии… Противоестественное соединение, необычное — смерть и страсть.

— А лица?

— Неузнаваемые! Особенно ее — вот именно печать смерти. Его лицо, посеревшее и словно помолодевшее, отрешенное. И профиль Наташи, эти синие от яда губы… Нет, страшно! — Алина содрогнулась всем телом. — Что-то во всем этом есть…

— Ты уже сказала — противоестественное.

— Да! Почему, Родя? В чем причина?

— Вот, расследую.

— Мой поэт считает… — Едва заметная улыбочка; Алина не может удержаться, чтоб не сказать про мужа какую-нибудь гадость, то есть она ценный свидетель. Ты не поверишь! — И прошептала: — Что они убиты.

— На каком же основании?

— О, чистая психология: Всеволод не из тех, слишком любил жизнь и т. п. Но Натали… это тонкая штучка! — Алина жадно вопрошала взглядом: можно ли говорить все, все?..

— Она тоже любила жизнь.

— Значит, тебя любила больше жизни. Родя, женщина на все способна от отчаяния.

— Она сама сделала выбор.

— То есть выбрала богатого.

Мне стало уж совсем тошно в этом копаться, а Алина разлакомилась.

— Она, конечно, стервочка. Но задай себе вопрос, Родя: не ты ли подтолкнул…

— Дорогая, давай о другом. Ты на похороны нашей бабушки не ездила…

— Не выношу этот обряд!

— К сожалению, — любезно продолжал я. — Твоя наблюдательность и острота ума — не возражай! — общеизвестны. Ребята ничего не могут толком рассказать. Во сколько Петя тогда вернулся домой, не помнишь?

— В позапрошлую субботу?

— Да, после похорон.

— Пьяный, он не даст забыть. В первом часу. Они засиделись на Восстания, вирши свои перебирали. — Алина усмехнулась. — К тридцати пяти можно, кажется, подвести итог о зловредности графоманства. К тебе это, конечно, не относится.

— Благодарю. Петя пил водку…

— О, не напоминай! В прошлую субботу опять похороны, опять напился — Степа сдал его мне с рук на руки. Голубчик мгновенно погрузился в сон. Одетый, представляешь?

— Ночью-то небось вставал, колобродил…

— Понятия не имею. Как всегда в подобных экстремальных случаях, я приняла снотворное и спала отдельно.

Итак, у Петра нет алиби на обе субботы. С разрешения хозяйки я закурил, размышляя. По поводу наблюдательности и остроты я не польстил: Алина встрепенулась и заговорила:

— Откуда вдруг такой интерес к Петру? Ты его в чем-то подозреваешь?

— Меня интересует, не спровоцировал ли кто-нибудь любовников. По данным экспертизы, яд был принят с десяти до двенадцати.

— Родя, возможно, ты прав! — Она поколебалась и приняла мою сторону. (Чем-то Петька ее достал, кажется, понятно чем!) — В эту субботу, когда Степан привез домой Петьку, тот бормотал про какие-то акции, деньги… Я в этом ничего не понимаю, но, похоже, он обвинял управляющего в злоупотреблениях.

— Да, это могло послужить мотивом, — пробормотал я.

— Сомневаюсь, — протянула Алина. — Всеволод покончил с собой из-за того, что Степа проворовался? Или ты думаешь… — Она вдруг разгорячилась, раскраснелась от волнения и стала почти хорошенькой. — Ты думаешь, их отравили?

— Не исключено.

Томная эстетка была потрясена.

— Органы расследуют убийство?

— Нет, я сам.

— А если ты найдешь отравителя, что с ним сделаешь?

— Там поглядим, — отвечал я уклончиво, потому что ответа не знал и вообще так далеко не заглядывал. Меня бесила, крутила и заставляла действовать одна идея: кто посмел перебежать мне дорогу, в чьих руках столь жалкой игрушкой я оказался?

— Завещания нет?

— Вроде нет. Но у нас с кузеном, кажется, и родни больше нет. Близкой, во всяком случае.

— Здесь — нет. — Она подчеркнула слово «здесь».

— Доллары имеют силу только в этом мире.

— И в том. У вас есть родня в Италии.

Странное волнение охватило меня.

— Что ты знаешь, Алина? Расскажи.

— Очень мало. Тебе Петр ничего не говорил?

— Ничего.

Она задумалась на минутку, явно выбирая, и опять поставила на меня — наследника.

— Всеволода этой весной разыскал иностранный родственник, кажется, ваш дядя. Вы ж встречались в мае в Риме.

— С братом, случайно. Ни о каком дяде я не слышал.

— Не вижу причин для беспокойства. Он — дальняя родня, не российский подданный… Состояние перейдет к тебе по праву.

Я засмеялся.

— По праву сильного.

— Иронизируешь? Ты действительно сильная личность. — И добавила негромко, мстительно: — Петр с ним ездил, а меня не взял.

— Странно, для искусствоведа Италия… А почему?

— До сих пор скрывает. Женщина?.. Все-таки вряд ли…

— А что, муж твой…

— При случае не откажется, но и тащить за границу… дорого. Здесь что-то другое. Родя, я во всем доверяюсь тебе, ты расшевелишь этот муравейничек.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, Алина. И я тоже не подозреваю пока, какие силы тут действуют.

— Силы ада. — Алина усмехнулась. — Петр не потянет, где ему…

— Однако он скрыл от меня Рим. Они вдвоем ездили?

— По-моему, да.

«Сверкание небес, смятение сердец и бесов суета». Он окликнул меня возле Дома Ангела и не упомянул ни о каком родственнике!

— Если речь идет о спорном наследстве, — заговорила Алина очень серьезно, — и капиталист действительно убит, тебе надо быть осторожным, Родя.

Я подхватил:

— Не пить кофе с ликером в незнакомой компании.

— Не шути! Этот способ коварен и весьма безопасен для убийцы. Можно ведь запутать алиби.

Как явственно вспомнились мне пятна яда в пыли половиц!

— У меня есть ангел-хранитель.

— Он отвел от тебя убийство?

Я вгляделся в зеленые беспокойные глаза.

— Самоубийство. Ты ведь спец по фрескам, Алина?

Она рассеянно кивнула.

— Хочу показать тебе одну. Приезжай как-нибудь в Опочку.

— Роспись в храме? — Лицо ее сразу сосредоточилось.

— В моем доме — флигеле бывшего поместья Опочининых. Не старинная, к сожалению, новейшая. Называется «Погребенные».

* * *

Я пришел в «свой» банк на Садовом кольце. Но об этом никто не знал (что будущий хозяин явился). Помещение импозантное, по-европейски элегантное, все сверкает и лоснится… и такое все чужое, чужое, вот и с братом моим мы стали чужие, а ведь по отцовской линии одних кровей.

Молоденький клерк за полированной стойкой, за пуленепробиваемым стеклом сомневался, примет ли меня сейчас сам Степан Михайлович.

— Примет, примет, сообщите.

Сообщили. Степа вылетел из боковой какой-то дверцы, кинулся ко мне руку жать:

— Что ж ты не предупредил, Родя? Я б машину прислал! — Окинул гневным оком замерших подчиненных. До них дошло, молоденький аж позеленел.

Вознеслись на какой-то там этаж, прошли в главные покои — Всеволодовы. Стол соизмерим с тем, из гостиной, только не белый, а черный. По настоянию Степы я уселся во главе в прямо-таки императорское кресло и почуял на миг некое дуновение власти, но не вдохновился.

— Позвать юриста?

— Зачем?

— Дела не терпят.

— Ваши дела терпят.

— Твои, Родя, твои…

— Не уверен, — прервал я. — Не хочу! — И вспомнилась фраза художницы: «Уверена, на такое слюнтяйство вы не способны». — Знаешь, почему не хочу?

— Ну, ты настоящий поэт, — отвечал управляющий искренне; в отличие от Петьки он никому в этом плане не завидует, считая себя самым избранным и первым среди равных.

Я покачал головой.

— Я виноват в их смерти.

— Врешь!

— А кто?

— Не знаю, но… ведь врешь, Родька!

— Как тебе сказать… Я это сделал, понимаешь? — Я говорил почти шепотом, и он отвечал так же:

— Ты дал яд?

— Всеволоду. Но мне подыграл кто-то.

— Не понимаю.

— Французский флакон. Помнишь?

— Ну!

— Это не мое.

— Не понимаю! — крикнул Степа.

— Я сам не… Я не хотел убивать ее. Кто-то подстроил.

— Родя, опомнись! В предсмертной записке он пишет о склепе… в своем саркастическом духе. Это двойное самоубийство!

— А Евгений? Тройное, да? И кто украл труп?

Модернист опустил могучую голову.

— Ты ничего не хочешь мне поведать, Степа?

— Если ты говоришь правду, — он окинул меня острым взглядом исподлобья, — если ты не сошел с ума…

— Да не сошел пока!

Управляющий забормотал:

— Сева почувствовал приближение смерти, написал записку, предложил Наташе… или отравил ее тайком…

— Все не так! Он бы вызвал врачей. И главное: за что погиб Евгений?

— Ну, он подыграл им и…

— Я бы поверил в такую фантасмагорию, если б обнаружил труп на месте в парке спустя секунды!.. Ну, две-три минуты.

Степа с трудом закурил — пальцы ходуном ходят, — проговорил с горькой укоризной:

— Зачем ты все это придумал?

— Что?

— Что дал яд брату.

— Я правду сказал. И вот зачем: чтобы облегчить тебе признание.

— Не бери меня на понт!

Тут я взял его на понт:

— Ты стоял за тем кустом в парке, я видел. Ты отравил Женьку.

— Отравил? — взревел модернист. — В психушку тебе пора! — Вскочил, пробежался по кабинету, как бегемот. — Всюду яды мерещатся, всюду…

— Он был отравлен.

Степа затормозил, рухнул в кресло, сказал тихо:

— Ладно. Твоя взяла. Я убийца.

Я наблюдал за ним и размышлял: почему он все-таки сдался? Странно.

— Рассказывай.

— Ничего не знаю ни о каком яде! В смерти Всеволода не участвовал. А Женька… — Натуральные (и не скупые!) слезы вдруг пролились из янтарных глаз. — Женька был…

— Ну, ну!

— Он был добрый. — Наверное, высшая похвала из уст финансиста. — И кроткий.

— Так, Степа, понятно, что ты обокрал своего патрона…

— Выбирай выражения! — опомнился управляющий злобно.

— Ну, позаимствовал некую немалую толику… сейчас речь не об этом. Евгений подозревал?

— Да. Он говорил, что все расскажет тебе.

— Когда говорил?

— После «Криминальной хроники» мне позвонил Петр. Ну, я за голову схватился! Звоню на Волхонку. Евгений сказал: тебя не беспокоить, ты в курсе… — Модернист вытаращил воспаленные глаза, слезы иссякли. — Значит, он знал про тебя!.. Или вы вместе орудовали?

— Здесь загадка, Степа. «Орудовал» я один. Не отвлекайся!

— Естественно, я сказал, что немедленно тебя разыщу. А он отрезал: «Чем позже Родя узнает про… про твои махинации (так он выразился), тем лучше для тебя».

— Евгений-то откуда узнал?

— Господи, от Всеволода, конечно! У того же нюх был… Но это никакие не махинации. Все сложнее, Родя. Да, я воспользовался миллионом долларов — всего одним миллионом! — чтоб приобрести газовые акции, которые уже принесли доход. Я бы успел вложить, Сева меня понял бы…

— А я не желаю понимать, не это меня интересует. — Я засмеялся. — Финансового гения ты поменял на дурачка, да, Степ?

— Мы с Севой договорились бы!

— Сомневаюсь. В Опочке ты слышал, как Женя сказал, что нам надо поговорить с ним наедине. И подумал: о твоем (чужом) миллионе.

Он кивнул.

— И решил убрать его.

— О черт, нет! Всего лишь попросить, уговорить… Мне нужно время, Родя, я все вложу, ты не пострадаешь!

— Кончай причитать. К делу.

— В общем, Женька уронил стакан — помнишь? — и вышел проветриться. Я хотел за ним — ты выходишь, девица эта, доктор… Ну никак! И вот мы двинулись с Петькой…

— Он действительно был «мертвецки»?

— По виду — да. — Модернист задумался, лучистые глазки блеснули, повторил: — По виду — да. Идем по тропинке, слева кусты зашевелились… силуэт. Я его вперед отвел, прислонил к дереву, вернулся. Ну, стал просить: все верну, поклялся. Евгений молчит…

Степа опустил голову на могучие кулаки на столе, у него вырвался тихий стон.

— Ну! Так все и молчал? — не выдержал я.

— Нет, сказал.

— Что?

— «Где ты ее прячешь?»

— Кого?

— Сумму. Миллион. — Степа забормотал: — «Где ты ее прячешь?» — «Да не прячу! Все до цента вложено в газовые акции!» — «Погребенные уже не скажут». — «Клянусь, я верну!» — «Ты — убийца!»

От этого дикого диалога мне стало как-то физически дурно, душно. Встал, распахнул окно, ворвался скрежет Садового кольца, заглушая бормотание. Впрочем, Степа молчал. Пронеслись секунды.

— Он набросился на меня, схватил за горло.

— Женька? Ни за что не поверю!

Степа меня не слышал.

— Я отодрал пальцы и оттолкнул. Изо всей силы. Он упал. В кусты. Громкий стук. Я нагнулся. Не дышит. Что делать? Голос: «Жень!» Я в заросли. Родя склонился над телом…

— Я тут! Ты мне рассказываешь.

— …и произнес: «Мертв!» Убежал. Я схватил, потащил…

— Куда?

— Тут Петька меня зовет. Мы уехали. — Блуждающий взгляд его наткнулся на меня, проявился осмысленным блеском. — В жизни не переживал такого ужаса, Родя.

— Ну-ка позови Петра.

— Кого?.. А, на телевидение уехал, сегодня не будет.

— А завтра отпусти его в Опочку.

— Слушаюсь.

— Ну что, Степа? Тебе осталось указать место, где ты спрятал тело.

— Оставил в парке. Мы уехали.

— Где в парке?

— Там его уже нет, мы ж вчера смотрели. Под осинкой.

«Где ты ее прячешь?» — всплыла фраза из предсмертного бормотания. Сумму?.. Что за бред! И прокрался потусторонний сквознячок по позвоночнику… как бы предчувствием грядущего страха, который будет наконец отпущен мне в полной мере. «Погребенные уже не скажут».

* * *

От нашей ближайшей станции надо ехать семь километров на автобусе по шоссе до села Опочка — там лечебница. И еще три километра своим ходом по заброшенному полузаросшему проселку — в дворянский флигель. Вот в каком уединении жила покойная бабушка. И прабабушка, и прапра… Дворец был построен в середине восемнадцатого века. На этой земле мои предки рождались, крестились в сельском храме Святого Иоанна, плодились, умирали, чтобы в конце концов появился на свет я — чудовище, которое покончит с этим коловоротом, доконает древний род по прямой линии… Впрочем, как сегодня выяснилось, существует какой-то итальянский родственничек. Любопытно, знала ли об этом Марья Павловна?

Я вышел из автобуса (последнего, восьмичасового) вместе с доктором, который тоже зачем-то мотался в Москву. Проводил его до желтой хижины за ржавой оградой, мы посидели на осевшей лавочке, покурили.

Бабушка, оказывается, знала. Да, недавно в Опочку приезжал иностранный господин — смуглый жгучий брюнет лет пятидесяти, свободно изъясняющийся по-русски. Посетил флигель, ходил в храм в сопровождении доктора (тот, как полноценный дарвинист, остался стоять на паперти), на кладбище, где вдруг опустился на колени средь чертополоха и лопухов, произнеся: «Liberavi animam mean». («Что на латыни означает, — заметил доктор с удовольствием, — «я облегчил душу свою».) Очень желал спуститься в склеп, но Марья Павловна ключ не дала: «Там только кости моего мужа, а прах Опочининых развеян по ветру». Она иронически называла его графом Калиостро, что синьору, кажется, понравилось.

— Кем же он нам приходится?

— Седьмая вода… будто бы троюродный племянник деда Марьюшки. Паоло Опочини.

— И на что он претендует, не знаете?

— Марьюшка не говорила… Да на что он может претендовать? Про Всеволода Опочинина он узнал из прессы, заинтересовался (фамилия родовая), списался, пригласил его в Рим. А потом отдал визит, так сказать. В смысле наследства, Родион Петрович, он вам не соперник, не волнуйтесь.

— Аркадий Васильевич, в Италии можно достать яд на основе болиголова?

— Как причудливо работает ваше подсознание. Я думаю, там все можно. Классическая в смысле отравления страна. С другой стороны — какая ему выгода?

— Когда он приезжал, не помните?

— В самом начале сентября, кажется.

— Он католик или православный?

— Господи, какая разница! По-моему, ни то и ни другое.

— Он ходил в местный храм.

— Как просвещенный путешественник. Экзотика… и в то же время родина. Прародина. Фреску Марьюшкину сфотографировал (мне карточку подарил). «В этой аллегории скрыт глубочайший смысл» — его слова. Знаете, что такое «Тринити триумф»?

— «Троица торжествующая»?

— Совершенно верно. С латыни.

— В чем же смысл? — Великое волнение охватило меня. — Торжество смерти?

— Никакого смысла не вижу, но красиво.

— И вы не поинтересовались?

— Видите ли, я случайно услышал его восклицание, по лестнице в спальню поднимался, чтоб его позвать.

— Это иностранец Марье Павловне говорил?

— Нет, он в одиночестве наслаждался фреской и «родословным древом». Я и спустился, не стал его тревожить.

— Почему?

— Ну, как-то торжественно, проникновенно он говорил, будто молился.

— Интересно. Чем же этот латинист занимается?

— Вроде промышленник. Бизнесмен.

Стремительно темнело, дымки от наших сигарет, извиваясь, вползали в черный узорчатый ельник, подступающий к решетке.

— Я был сегодня у мастера, ремонтировавшего склеп.

— Правда? И что он сказал?

— Марья Павловна отравила мужа и его любовницу.

— Сплетни! Его предсмертную записку тщательно проверяли органы.

— Ее написал Митенька, да. «Он является почти каждый вечер и требует от меня окончательного ответа». Петрович являлся, они торговались насчет ремонта.

— Не может быть! — вскричал доктор. — «Перед ликом смерти», «до встречи в родовом склепе»…

— Обычное интеллигентское ерничанье. Она задумала убийство…

— Да откуда вы…

— Фреска. Замысел реализовался в творчестве. И вдруг восемнадцатого мая Марья Павловна получает шутливую записку (написана шестнадцатого, а почта тогда работала получше, вы должны помнить).

Старик опустил голову, подтверждая.

— Яд украден. Она воспользовалась письмом…

— Но ведь алиби!

— В этом предстоит разобраться.

— Но мать Лары умерла, отец неизвестно где.

— Да, трудно, но… В этой пародии есть что-то… колдовская прелесть соблазна, она слишком живая… Сама расскажет.

— Записка?

— Фреска.

— Ну, это мистицизм, — проворчал старик.

— А вот вам реализм: Марья Павловна написала убийство, а потом совершила его как по писаному.

Мы распрощались, я углубился в чащобу, суровую, нестеровскую, кажется, вот-вот возникнет древний скит и выйдет согбенный старик… и я, «к милосердным коленям припав», облегчу душу свою. Убийство, по христианским первозаконам, грозило двадцатилетним отлучением от церкви. Ну, мне столько не протянуть. Я захохотал, громко и принужденно, чтобы развеять гнетущую тишь. Смех, как живое существо, просквознул в елки-палки и вернулся ко мне слабым эхом — хихиканьем. Тут тебе и леший бродит, и русалка… а старца нет!

Проселок протянулся меж кустами и ракитами под низеньким, мутненьким небом — ни одной звезды, никакой грозы… лишь мои шаги. Господский парк приближался, странно, слабо озаренный, словно там в глубине разыгрывался старинный праздник. Вступил в аллейку, подумав мельком: а вдруг пожар?.. — и побежал. Она разожгла костер — высокий, до неба, — тонкий черный силуэт на золоте геенны огненной. «Мы оба, оба догорим дотла — зачем мне вечность без тебя нужна?..» — продолжали наплывать ненужные строчки… Громко треснул сучок, прошуршала листва, будто кто-то крадется в чащобе… Ну конечно, привидение из склепа, усмехнулся я и приблизился к подвижному пламени.

— Как съездили?.. А мне понравилось разводить костер по вечерам, так мы весь парк очистим от валежника.

— Тебе не страшно тут одной?

— Нисколечко. Я вам мешаю?

— Что ты! Но я за тебя боюсь.

— Да ну. Я-то кому нужна?

— Если б знать, что нужно убийце.

— Деньги?

— Тогда он должен был убрать меня, а не Евгения.

— Но ведь секретарь что-то знал.

— Знал, что Степа присвоил хозяйский миллион долларов.

— Не слабо! — Лара присвистнула. — Откуда вам известно? Он признался?

— Да, сегодня.

— Потрясающе! Вот вам и мотив.

— Все не так просто. Я знаю Степу с пятнадцати лет — это такой осторожный, расчетливый эгоист… Да он бы стоял насмерть, кабы речь шла о его шкуре.

— И как же сдался?

— Во-первых, признался я.

— Вы рассказали… — Она вдруг схватила меня за руку рукой своей в перчатке. — Зачем?

Я сжал ее пальцы, запачкавшись в пепле.

— Может быть, я тебе не так безразличен, как ты говорила позавчера?

— Ненавижу глупость! — Она вырвала руку и тут же спросила с любопытством: — А во-вторых?

— Степа раскололся только после того, как я сообщил ему, что Евгений, возможно, отравлен.

— И на таком ерундовом основании вы делаете вывод, что не он его отравил?

— Нет, категорически я бы этого утверждать не стал.

— Вот и успокойтесь на этом, пусть убийство останется на его совести.

— Так ведь я убийца! Я убил своего брата.

— А друзья ваши ни при чем?

— Сегодня я разговаривал с горничной Всеволода: она убрала из прихожей пустой бокал хозяина. Понимаешь? Он выпил мой болиголов.

— А французский флакон? А записка?

— В том-то и дело! — Я принялся яростно швырять приготовленный ею хворост в затухающий костер — и он яростно вспыхнул в ответ. — Ну невозможно, чтоб мы с кем-то действовали просто параллельно, ну не бывает таких совпадений!

— Вы же сами говорили: кто-то подсмотрел из внутренней двери, как вы подлили яд…

— Этот «кто-то» меня либо разоблачил бы, либо, желая смерти патрону, удовлетворился бы увиденным. «Кто-то» не стал бы спасать меня, подбрасывая улики!

— Вы уверены? — Лара долго молчала, а я глядел на игру огня на смуглом лице. — Спасти вас могла ваша жена.

— Не впутывай…

— Почему? Как я понимаю, она могла добиться от вашего кузена чего угодно.

Я прохрипел шепотом (вдруг голос пропал):

— Откуда у нее взялся болиголов?

— Ну, не знаю…

— Лара, ты недоговариваешь!

— Она приезжала сюда в августе и виделась с Марьей Павловной.

— Боже мой! И старуха изменила завещание… Почему ты молчала?

— Не люблю вмешиваться в чужие дела. Но нельзя же вам брать на себя все — это несправедливо.

— Значит, у старухи был еще яд?

— Понятия не имею, ни о чем таком я даже не подозревала.

— Рассказывай все.

— Да я почти ничего не знаю. Как-то в конце августа я пришла из лесу и кормила Марью Павловну наверху. Ну, она и говорит: «Приезжала жена Родиона, он совсем убит моей «последней волей». Так, с усмешкой сказала.

— Ты Наташу не видела?

— Нет.

— Что еще?

— Да ничего вроде.

— Ну, Лара, ленива ты и нелюбопытна.

Она рассмеялась беспечно.

— Нелюбопытна — правда, но не ленива. Все это «кружение страстей» — ничто перед искусством.

— Искусство наше светское, греховное, страсти питают его…

— Уж прям!

— Заметь, они имеют один корень со словом «страдание».

— Ну хорошо, постараюсь вспомнить все. После ее визита сюда подвалил еще один персонаж — граф Калиостро.

— Ну-ну?

— Да я с ними пробыла минут десять и уехала, у меня дела были в Москве.

18 сентября, четверг

— Шестого сентября ты уехал от Всеволода сразу после десяти?

Петр молчал.

— А домой вернулся в первом часу?

Наш красавец негромко рассмеялся и сказал, понизив голос:

— Родя, спасибо, что ты меня Алинке не заложил. — И отвел глаза, почти отвернулся — благородный профиль на фоне заоконной помещичьей липы.

Мы сидели в «трапезной»; Петр намекнул с паскудной улыбочкой, что он-де человек нервный, страстный (словом, творческая личность), а девочка соблазнительна как грех. Довез до Цветного бульвара и поднялся к ней. А ее родители? На дачке. «Все банально, Родя». Я не был в этом уверен: если парочка действовала сообща, то многое объясняется, многое… Но пугать приятеля пока не стал.

— Нина была любовницей Всеволода?

— Клялась, что нет. В принципе она в его вкусе, ты помнишь, он любил невысоких изящных блондинок. К Наталье твоей всегда вожделел…

— Да помню.

— Но при ней спать с горничной… Впрочем, черт их знает. А в чем, собственно, соль? К чему ворошить…

Я перебил с усмешкой:

— Кто ворошит пепел, рискует вызвать пламя, не так, Петр?

— Так, — ответил он серьезно и просто.

— Ты же сам предложил расследование.

— Да, но при чем здесь любовницы Всеволода?

— По утверждению твоей горничной, Наташа не была его любовницей. До последней ночи, конечно.

— Вот женщины! — восхитился Петр. — Самое интимное выследят.

— Ты ей веришь?

— Вполне. Я же тебе говорил: ты потерял единственную в своем роде любовь.

— Ею двигала не любовь, а месть.

— Месть? Кому?

Я промолчал. Она не отомстила, а спасла меня, но исповедоваться Петру я не собирался.

— Кому — Всеволоду? — продолжал он. — Ты намекаешь, будто Наташа затеяла все это… Но ведь она сама погибла!

— А кто, по-твоему, затеял?

— Разберемся! — прозвучало решительно и резко. — Поставим все точечки над i.

— Хорошо. Я тебе рассказывал как-то, что встретил брата весной в Риме. Но ты не поделился со мной, что тоже был там.

— Я дал слово Всеволоду.

— Но теперь…

— Теперь расскажу.

Когда капитал Всеволода легально проник на Запад и в прессе замелькала наша фамилия, ему прислал по факсу любезное письмо итальянский Опочини с нижайшей просьбой счесться родней. Посчитали — троюродные дядя и племянник. Последовали взаимные приглашения, племянник откликнулся первым.

— Почему он взял тебя с собой?

— По дружбе, — холодно отчеканил Петр. — Ты, наверное, уже и забыл, что это слово значит.

— Ну не источай из меня слезу, дружок. Кто еще знал про графа Калиостро?

Петр как-то странно рассмеялся, чуть не захрюкал.

— Евгений. Переписка шла через него.

— Но его по дружбе не пригласили, а? А Степа?

— Всеволод не очень-то доверял ему.

— Ты видел этого Паоло?

— Да, на вилле под Римом, современная стилизация под палаццо. На берегу Тирренского моря прекрасный белый дворец, пинии, магнолии. Мы провели там сутки.

— Что делали?

— Разговаривали, пировали, Паоло очень интересовался родословной, но Всеволод не такой уж знаток был… поэтому граф Калиостро, как ты его назвал, приехал сюда покопаться по архивам.

— О чем разговаривали?

— Господи, да обо всем! О России… Его дед сумел пробраться в восемнадцатом через Украину на Запад и жениться на богатой итальянке. Но внук гордится русским родом, свободно владеет языками, как живыми, так и мертвыми… Марья Павловна его чрезвычайно заинтересовала, загорелся познакомиться.

— Разочарован не был?

— Нет, что ты! Он тут сидел «древо» перерисовывал, фотографировал…

— И фреску, доктор говорит.

— А? Ну да. «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет», Пушкина знает.

— Ишь ты, какой ловкач… На наследство племянника претендует?

— На твое наследство? — уточнил Петр с некоторой долей сарказма, мне показалось. — Ничего не слыхал… да и с какой стати? Нет, Родя, это теперь твоя ноша.

— Он католик?

— Никакой определенной конфессии не придерживается, по-моему.

— Атеист?

— Идеалист. Гуманист. Гражданин мира.

— Это он так себя рекомендует? — удивился я набору интеллигентских штампов. — Масон, что ли?

— Да ну, шучу. А от кого ты про Паоло узнал?

— От Евгения, — соврал я, поостерегшись закладывать своего информатора — Алину.

— Трепло! — вырвалось вдруг у Петра с презрением, он тут же поправился: — Согласись, Родя, неблагородно предавать друга. Всеволод просил — никому.

— Это была такая конфиденциальная информация?

— Такая не такая, но ведь просил!

— Да что тут скрывать? Отвечай.

— Нечего, действительно нечего. Меня возмущает сам факт предательства интересов патрона.

— Ну, не строй из себя раба-клерка, все равно не поверю. Паоло здесь все видели — и доктор, и художница. Чего ты на покойника вскинулся?

— И правда, — согласился Петр охотно. — Сдуру. Нервы, Родя, стали ни к черту.

— После общения с графом Калиостро? — незамысловато пошутил я; Петр отвел взгляд, уставился на липу за окном; что-то тут кроется, за этой космополитической болтовней и родословной трескотней; но пока что поймать его не на чем.

— Тебе тоже фотокарточку фрески подарил?

— Да.

— Значит, вы с ним в России виделись?

— А как же. Принимали на Восстания, русское гостеприимство по высшему разряду. Он и с тобой желал познакомиться.

— Со мной?

— Вы ж родственники. Но тебя в Москве не было.

Я даже удивился: никак граф Калиостро для меня с родственником не ассоциировался.

— Да, я приехал четвертого сентября, в день смерти Марьи Павловны.

— Паоло прислал телеграмму с соболезнованием.

— А после смерти Всеволода не прислал?

— Он в курсе, — сообщил Петр после паузы. — Я лично ему звонил.

— Оживленные отношения вы поддерживаете.

— Ты намекаешь, будто Паоло тут всех поотравил, чтоб тебе наследство досталось? — огрызнулся Петр; его обычная манера — «резать правду-матку», но ускользающий взгляд лукав; вдруг засобирался в Москву.

* * *

Я пошел проводить его до проселка, до машины. В редеющей чащобе сквозила тайна. «Видишь куст?» Красноватые, пышные еще заросли. Вдруг в глубине мелькнуло белое пятно… нет, не рука — бледная поганка выросла на могиле… нет, могила его неизвестна. «Видишь кустик?» Петр остановился, содрогнувшись. «Ты здесь нашел?» — «Да». Он обернулся бледным лицом, уточнил недоверчиво: «И побежал в дом за фонариком?» — «Было очень темно, ощущалось чье-то присутствие». — «Мертвого?» — «Живого». — «Ты знаешь кого?» — «Кажется, знаю. Нет, пока не расспрашивай». Мы зашагали быстро, молча. По выходе из аллейки — беспечные голоса, смех. Доктор и Лара. «Пришел звать вас на пирог с грибами!» — закричал старик.

До больницы мы доехали на машине Петра, а при въезде в Опочку чуть не столкнулись со Степой, всей компанией ввалились в желтую хижину дяди Аркаши (оба друга приняли приглашение охотно). Да хватит ли на всех пирога? Хватит, хватит! Старик притащил целый противень и разлил душистый бульон по чашкам.

— А я и не знала, что вы умеете так вкусно готовить, — заметила Лара.

— Мне помогала одна сестричка.

— У вас тут рай земной, — констатировал задерганный Степа после первого стакана чая с малиновым вареньем.

— В сумасшедшем доме, — усмехнулся я.

— Да разве тут…

— Психоневрологический стационар, — подхватил Аркадий Васильевич. — Милости просим. — И жизнерадостно рассмеялся; никто его не поддержал; и он продолжал лукаво: — Иностранец, дворянский родственник Родиона Петровича, не побрезговал, по палатам прошелся, с больными познакомился.

— Небось фотографировал? — уточнил я с иронией.

— И фотографировал… Кстати, интересное наблюдение, — перескочил болтливый старик на другую тему. — При научном атеизме народ был сдвинут на техническом прогрессе: тарелочки, роботы, космические пришельцы… Теперь — сплошь мистика, возврат к дремучим суевериям («архаизация бреда» — медицинский термин): ведьмы, колдуны, ангелы, демоны… У нас даже свой сатана есть, клянусь!

Лара засмеялась.

— Потрясающе! Надо бы взглянуть… Синьора это заинтересовало?

— Чрезвычайно. Сам он человек широко эрудированный, владеет пропастью языков, латынь знает лучше меня. Да, представьте! Мы сцепились по поводу названия одной редкой травки — и он оказался прав.

— Какой травки? — встрепенулся Степа. — Болиголова?

Доктор заговорил со сдержанным достоинством:

— Господа-товарищи, когда-то я действительно увлекался экспериментами в области флоры. Но после одного прискорбного случая эти занятия бросил.

Я сказал:

— А помните, кто-то у вас травку снотворную просил?

— Абсолютно безобидное средство: молодые листики березы и крапивы — от бессонницы. Вот и Ларочка пользуется иногда. Я с ядами покончил.

— После какого прискорбного случая? — уточнил Петр.

— Родион Петрович в курсе. Это семейная тайна.

Все взгляды обратились на меня. Мне обрыдли семейные тайны, как родовое проклятие (слова доктора), которое силишься отряхнуть и очнуться ото сна.

— Тридцать лет назад Аркадий Васильевич вот в этой комнате принимал гостей: Марью Павловну с мужем и родителей Лары. Кто-то из них позаимствовал из его лаборатории раствор с болиголовом.

— Которым был отравлен Евгений? — завопил Степа в чрезвычайном возбуждении, а Петр подхватил:

— Отравлен? Нашли его тело?

— Не нашли, — ответил я. — Не перебивайте.

— Так откуда известно, что он отравлен?

— Тринадцатого сентября на поминках доктор пронаблюдал у Жени симптомы отравления.

— Такой вы, значит, наблюдатель, а?

— Нет, нет, — испугался доктор, — я не ручаюсь… мало ли как человек напивается. Но вот когда Родион Петрович заострил мое внимание на исчезновении трупа…

— Господи! — простонал Петр. — Что творится в этом райском уголке! Ведь если его отравили тогда за поминальным столом… ведь, кроме нас, там никого не было!

Пауза упала, «как на плаху голова казненного». Наконец Степа проронил глухо, глядя на свой стакан:

— С чем чай?

— Со смородиновым листом и мятой, — ответил осторожно доктор; художницу, кажется, это все забавляло.

— Кто у вас украл яд? — продолжал допрос управляющий.

— Митенька.

— Какой еще Митенька?

— Муж Марьи Павловны, — пояснил я. — Аркадий Васильевич, вы упомянули, что хранили свои настойки…

— Да, да, в этой комнате. — Он указал на узкую дверь напротив входной. — Там теперь ничего такого нет… — Я поднялся и открыл дверь, доктор подскочил. — Видите, ничего!

Небольшое помещение с одним окном, диван, столик, стул в углу — напоминает больничную палату. Я подошел к желтому шкафу — шифоньеру, сказали бы тридцать лет назад, — какая-то одежда, больничные халаты…

— Говорю же, ничего.

Действительно, «ничего такого», вот только тот самый запах, слабый, почти неслышный аромат, который вдруг улетучился, как несбывшиеся надежды юности, — действующие лица протиснулись за доктором в комнату и вспугнули воздух.

— Здесь кто-нибудь живет?

— Нет. Иногда один пациент ночует — я его взял под личное наблюдение.

— Редкое заболевание?

— Да нет… некоторые симптомы фобии.

Мы вернулись в большую комнату к самовару.

— Как произошло похищение яда — расскажите.

Старик печально улыбнулся.

— Язык у меня, как вы, должно быть, заметили, длинный. Я лечил Марьюшку…

— От чего?

— Переутомление, малокровие… травами. О них и зашла речь… ну, похвастался, показал. Гости, естественно, заинтересовались ядами, я рассказал о свойствах болиголова.

— Вы показали им ту комнату?

— Да, мы входили. Там была маленькая лаборатория. А когда снова сели за стол, меня вызвали к больному — сердечный приступ. Отсутствовал я минут двадцать, вхожу — а Митенька как раз выходит из лаборатории. «Мундштук, — говорит, — там оставил нечаянно, извините». Отлично помню — массивный, из слоновой кости.

— Он курил в лаборатории?

— Ни в коем случае. Наверное, машинально вертел в пальцах, я заметил у него эту привычку. Спустя три дня я пошел навестить беременную. — Старик мельком с нежностью улыбнулся художнице. — По дороге видел Марью Павловну, она писала пейзаж с дворянским прудом, ели… — Он помолчал, пожевал губами. — Все уничтожила, ничего не осталось на память. А ночью, в одиннадцать — в двенадцатом, она примчалась ко мне в Опочку: начались роды. — Он опять улыбнулся. — И вот девочка родилась нам на радость.

Художница ответила прелестной задумчивой улыбкой.

— Потом как-то Марьюшка пришла ко мне позвонить домой: муж не приехал, а они условились. Воскресенье, никто не отвечает. Я поехал с ней.

— Она вас попросила?

— Не помню… не важно. Я счел своим долгом… Митенька был человек обязательный и предупредил бы, хоть через меня. Но уже два дня они были мертвы.

Старик помолчал, мы четверо не сводили с него глаз.

— Стоял майский полдень, солнце сияло, но в спальне были задернуты плотные шторы. Они лежали на кровати голые, от трупного запаха не продохнуть, ну, я-то привык, а Марьюшка… В общем, я принес ей воды, она читала предсмертную записку. Чудовищно!

— И записку не забрал следователь?

— Забрал. Вы нашли в комоде копию, я успел переписать для нее.

— Как она себя вела?

— Как вы думаете? Смерть любимого мужа — и такая оскорбительная для ее чувств смерть. Но она женщина мужественная, замкнулась в себе, посуровела, как бы отвердела — и уже навсегда.

— Вы сразу позвонили в милицию?

— Разумеется. Я с первого взгляда понял, в чем дело, и судебный медик подтвердил: отравление.

— И вы рассказали про яд?

— На другой день. Сначала надо было проверить и убедиться. В лаборатории я обнаружил пропажу болиголова.

— Да как же не спохватились раньше?

— У меня было множество разнообразных сосудов — целая лаборатория, хоть и маленькая. В голову не пришло проверять. Господи, кажется, люди счастливые, богатые, творцы, Митенька сибарит, щеголь… Словом, в стеклянном шкафчике не хватало того самого пузыря, точнее, плоской такой, небольшой бутылочки с притертой пробкой…

— Вот такой? — Я достал из внутреннего кармана куртки на всеобщее обозрение бабушкину склянку.

— Не может быть! — вскрикнул доктор. — Ее забрали органы!

— На месте преступления обнаружили бутылку?

— А как же! Со следами яда, на полу спальни стояла. А откуда… Позвольте! Откуда у вас…

Лара перебила (взгляд предостерегающий):

— Родя нашел в спальне Марьи Павловны после ее смерти.

Напрасно она старается спасти меня (я не хочу и не должен спастись!), однако я покорился, покорило нечаянно вырвавшееся слово… «что в имени тебе моем…».

— Старуха отравилась? — отрывисто осведомился Петр.

— Нет-нет, паралич, кровоизлияние…

Я прервал бормотание доктора:

— Теперь вы убедились, что Митенька не покончил с собой? Она хранила оставшийся яд…

— Но бутылочка со следами…

— Вы ж говорите, в лаборатории имелось множество сосудов. Значит, похищено было две одинаковые бутылки, что свидетельствует о предумышленном убийстве.

— Вы меня убили, — прошептал старик; глубоко сидящие, выцветшие глаза его покраснели от слез. — Нет, тут что-то не так…

— Сколько первоначально было яда в вашей бутылочке?

— Грубо говоря, порций на шесть.

— Вы упомянули об этом, демонстрируя гостям яд?

— Митенька поинтересовался, и я… черт бы меня побрал!

— Что показала экспертиза?

— Болиголов должен был остаться.

— Ну и?..

— Мы решили, что от остатка Митенька избавился… заботясь, например, о жене. Она могла не выдержать потрясения, обнаружив мертвых… и последовать за ним.

— Она выдержала. И сказала мне, что яду осталось на четыре порции.

— И… где же он?

Ответила Лара — с несокрушимой твердостью:

— Я его вылила.

* * *

Начинался вечер — осенний суровый алый закат. Мы с художницей и Степой вышли из его автомобиля, приблизились к опушке парка, ко входу в узкий, темнеющий прогал аллейки.

— Ты «Волгу» поставил на том же месте?

— Да, как в прошлую субботу — на обочине проселка.

Молча прошли по тропинке к флигелю, он поднялся на крыльцо, заговорил сухо, превозмогая волнение:

— Мы с Петькой вышли из дому, он покачивался, я поддерживал его под руку… Кстати, а почему ты его не позвал на эту проверку?

— Он пока не знает о твоей роли в смерти Евгения.

— Я и сам не знаю, — проворчал Степа. — Спасибо. А она?

— У меня от нее секретов нет.

— А и правда, — заметила Лара беззаботно, — зачем мне чужие секреты?

— Нет, не уходи, ты можешь пригодиться. Ну, Степа!

— Я озирался по сторонам, позвал негромко: «Жень!» Никто не откликнулся. Ну, двинулись, время от времени я взывал безрезультатно…

— А Петр?

— Невменяем. Вот здесь (мы подошли к тому кусточку) я услышал шорох и вдруг увидел его лицо.

— Каким оно было?

— Черт не различить — просто белеющее пятно. Я отвел Петьку, вон к тому дереву приставил.

— Лара, подойди туда и прислушайся. Повтори ваш диалог.

— «Женя, виноват, каюсь, но я верну всю сумму!» — «Где ты ее прячешь?» — «Да не прячу, все до цента вложено в газовые акции». — «Погребенные уже не скажут». — «Клянусь, я верну!» — «Ты — убийца!»

Он замолчал. Лара быстро подошла, руки в карманах джинсов, лицо разрумянившееся, оживленное азартом.

— Если очень прислушиваться — все слышно.

— Он был пьян, — возразил Степа тревожно. — Я сдал его с рук на руки жене.

— Алина приняла снотворное, — пояснил я, — и спала отдельно.

— Ты полагаешь, он вернулся ночью и забрал… — Степа закурил, пальцы дрожат. — В принципе это возможно. Я оттащил тело метров на десять от тропинки, вы не нашли.

— Волок по земле или на руках отнес?

— На руках, разумеется.

— Покажи, где ты оставил его.

Редеющий подлесок тонул в тусклых закатных лучах. Мы остановились возле зелено-серой осины.

— Где-то здесь. Точнее не скажу, было темно.

— Ты уверен, что в этом направлении?

— В направлении уверен — к проселку, к машине.

— Странно. Те следы — помнишь, мы втроем смотрели? — поломанные ветки, трава, слегка примятая…

— Да помню!

— Следы как будто указывают на противоположный путь.

— К дому? — поразился Степа.

— К склепу.

Он прошептал:

— Там же не было трупа… то есть Женькиного.

Я словно очнулся.

— Да, конечно. Убийца долго искал, бродил и наследил. Вряд ли те следы что-то дадут нам.

Мы побрели назад к аллейке, Лара спросила:

— А зачем вы вообще трогали труп?

— О Господи, я же решил, что убил его! Оттолкнул — он ударился головой о корневище, тут Родя, говорит: «Мертв!» — и исчезает.

— Но зачем тащить?..

— Девушка, откуда я знаю! Выпимши, в панике, машинально. Вдруг слышу голос: «Степа, где ты?» Вспомнил про Петьку, бросился к нему.

Мы наконец выбрались из чащобы и зашагали по сумеречной тропе.

— Степ, он так и стоял возле того дерева?

— Нет, почти на выходе из парка. Бормотал про какое-то привидение… доктор, наверное. Он только что отчалил на велосипеде, мы его обогнали.

Заросли раздвинулись, показался проселок с автомобилем, вечерний печальный пейзаж в угасающем алом отблеске.

— Ну, Родя, дали тебе что-нибудь наши похождения?

— Петр мог вас слышать. Возможно, ему был понятен смысл. Надо исходить из текста.

— Из текста?

— Ваш диалог.

— Только в бреду Евгений мог назвать меня убийцей! — прошипел управляющий.

— Ну, рассуждая логически, кто денежки присвоил, тот…

— Родя, я был с тобой предельно откровенен.

— Только потому, что я сам тебе признался кое в чем.

— Черт, я правду говорю! Не веришь?

— Никому из вас!.. Однако последняя фраза: «Ты — убийца!» — такое откровение не придумаешь, инстинкт самосохранения помешает.

— Евгений ошибся!

— Да, наверное, он разговаривал не с тобой. Предсмертное помутнение сознания. Вы говорили о разных вещах.

Управляющий нервно хохотнул:

— О миллионе долларов.

— Нет, не то. Секретарь Всеволода соображал, что никакую сумму ты не прячешь, а пустил в оборот. Твои реплики до него, судя по всему, не дошли… а вот его обрывистый текст: «Где ты ее прячешь?» — «Погребенные уже не скажут…» — «Ты — убийца!»…

Степа взглянул искоса.

— Кто, по-твоему?

— По-моему, я.

Художница пробормотала с досадой:

— Если вам охота разыгрывать из себя жертву…

— Не жертву, а преступника, дорогая. Я не разыгрываю, а ощущаю так.

— И ничего не боитесь?

— Ничего.

— Ладно, я с вами, — заключила она неожиданно, и я вдохновился.

— Так вот, друзья. Евгений дважды заявил, что должен поговорить со мной. Я вышел следом на крыльцо, позвал (тут мне помешали — доктор отбыл). Потом вы с Петром отвалили… но он слышал мой голос, ждал меня.

— Не обязательно, — вставил Степа в нетерпении.

— Во-вторых. Слушайте! И ты, и Петр после смерти Всеволода меня разыскивали и звонили секретарю. «Родя в курсе» — помнишь? Получается, он догадывался.

— Вы с ним сговорились?

— Нет. Единственное объяснение: Евгений знал, что я налил в бокал брату…

— Невозможно! Я уже тебе говорил: никто из нас не покидал гостиную, пока Всеволод общался с тобой.

— Допустим. Но смерть случилась при нем, всю ночь он провел с мертвыми… Мало ли что услышал он, в какие тайны и бездны заглянул.

— В тайны, бездны, — пробормотала художница. — Почему «Скорую» не вызвал? Ваш секретарь все это и провернул.

— Нет! — отрезал модернист. — Вы не знали Женьку.

— А может, и вы до конца не знали.

— Родь, скажи! Ты имел на него огромное влияние… не знаю уж, на чем основанное… но факт. Однако смерть Наташи он бы никому не простил.

— Кому-то простил, Степ. Это тоже факт.

— Ей? — тихонько сказала Лара.

— Пардон, мадам, она отравилась.

— Может быть, она слишком любила мужа.

— Ваша логика мне недоступна. Предполагать идеальные мотивы в таком деле…

— В каком?

— Отравление — самое гнусное деяние на свете. Подлое, подпольное и частенько безнаказанное. Да, Родион! Можешь хоть завтра вышвырнуть меня из своей «империи», но я облегчил душу.

— Ты прав. Троица «погребенных» потому так и ужасна. Теперь насчет «безнаказанности»… С того момента в прихожей брата я ведь уже не живу. Вот и не боюсь ничего, девочка, никаких чувств не осталось. Свидетельствую объективно и бесстрастно.

— Врешь! — азартно воскликнул Степа. — К чему тогда это расследование?

— Мне нужен мой покровитель.

— Покровитель? — Шепот его, багровое лицо приблизились к моему почти вплотную. — Ты копаешь кому-то могилу.

Я отшатнулся:

— По-твоему, такие мелкие мотивы…

— А вам нужны возвышенные? Идеальная любовь! Допустим, твоя жена покончила с собой из-за каких-то там угрызений. И Женя последовал за нею. Тогда кто украл и спрятал его труп? Или ты окончательный псих и не ведаешь, что творишь. Или действует враг… нечеловечески умный и сильный.

— Дух нашей бабушки. — Я усмехнулся. — Нет, Степа, это человек. Он сидел с нами за поминальным столом в прошлую субботу.

Степа вздрогнул всем телом.

— Яд этой чертовой бабушки был у тебя?

— У меня.

— И он запечатлен в золотой чаше на фреске!

— Которую, между прочим, — заметил я, — сфотографировал итальянец. А ты сокрушался, что нет наследника.

— Да какой он родственник, я и значения не придавал!

— И все же: кому останется состояние в случае моей смерти?

— Ты сам должен написать завещание, Родя.

* * *

Мы с Ларой по обыкновению собирали валежник, все дальше от флигеля, все глубже, очищая парк от сухостоя, праха и тлена десятилетий. Мы не сговаривались, не обсуждали этот ежевечерний, пышно выражаясь, обряд очищения, испытания «огненным столпом»; он стал необходим.

В чаще почти смерклось, бесшумно опадали листы, и настойчиво звенел в ушах моих предсмертный голос: «Где ты ее прячешь? Погребенные уже не скажут. Ты — убийца!» Я убийца, но и наш блаженный Женечка ужасно замешан, коль меня не выдал. «Погребенные уже не скажут» — про убийцу? Нет, он дальше обвиняет — значит, знает. Они не скажут, «где ты ее прячешь» — вот ключевая фраза. «Ее» — первое, что приходит в голову, — бутылочку с болиголовом.

— Но откуда он про нее знал? — пробормотал я нечаянно вслух, сбросив наземь охапку хвороста; Лара на корточках разжигала костер; подняла голову.

— Про кого?

— Наша бабуля клялась, что никому никогда про яд не рассказывала.

— Еще бы. Это было совсем не в ее интересах.

— Если Наташе… Они встречались после моего визита.

— Кабы я знала, какой «мистерией» все это обернется, я б их разговор подслушала, честное слово.

— Лара, не смейся.

— Нет, нет!

— Не смейся. Болиголов убил пятерых.

— Да не берите же все на себя. Тридцать лет назад вы были ребенком.

— Но удачно продолжил родословную линию. С братом понятно, зато остальное… мрак.

— Вы полагали, что они с Наташей выпили тот самый бокал шампанского?

— Я так думал.

— И одна доза привела к смерти обоих?

— Да ведь в спешке, на нервах… сколько я там ливанул — не ручаюсь.

— Но теперь вы в сомнении из-за секретаря?

— Да, если доктор не ошибается насчет отравления… перед Евгением я чист.

— Где вы хранили яд?

Я рассказал.

Первым моим благородным порывом (еще тогда, при бабушке) было — избавиться от смертоносной жидкости. Я подошел к открытому окну — из зарослей парка возникли доктор с художницей — и отвернулся… Нежные весенние лучи озаряли «Погребенных», которые словно околдовали меня. «Что за странное создание!» Старуха глядела непроницаемо. «Вариация на тему рублевской «Троицы»? А что в чаше?» Она все молчала. «Не вино для причастия, правда? Это яд?» Наконец произнесла: «Это моя последняя вещь. В такой символической ипостаси я попыталась выразить некоторые свои ощущения». Послышались шаги доктора по лестнице, и я машинально сунул бутылку с болиголовом в карман куртки.

— А потом? — спросила Лара. — Почему потом не избавились?

Я задумался: чрезвычайно трудно передать в словах подсознательные побуждения — как возникает смертный грех.

— В тот же день вы услышали разговор брата с женой и задумали убийство?

— Сознательно — нет.

— Вы любили свою жену.

— Наверное. Да. Я не смог бы.

— Но вы убили ее.

— Значит, смог.

Про яд я вспомнил уже дома после их ухода, как будто «чертова бабушка» прошептала на ушко: «Здесь примерно на четыре порции». Слишком много, подумалось с усмешечкой, хватит и одной. Мне вдруг расхотелось жить; и не потому, что она ушла — что мне до чужих чувств, коль я разом и полностью утратил собственные. Мир омертвел. И казалось, словно омертвел он еще тогда, после взгляда на «Погребенных». А не причаститься ли зельем из диковинной бутылочки? Нет, не серьезное намерение, а так… усмешка.

Теперь я могу засвидетельствовать компетентно: самоубийца переживает раздвоение личности. В христианской терминологии: ангел умоляет, зверь соблазняет. И чем — небытием. В мгновение стресса (умопомрачения) небытие для человека предпочтительнее. И ведь врет, отец лжи — а вдруг земная мука только слабое отражение той, запредельной? «Попробуй — узнаешь!» — шептал голосок. И тут зазвонил телефон — ангел мой хранитель послал Евгения. «Что происходит, Родя?» В умопомрачении почудилось мне, будто он спрашивает про яд… «Что ж ты молчишь? Она действительно ушла к Всеволоду?» А я сам ушел уже так далеко, что про все забыл, про них забыл… «Да». — «Я уйду от него». — «Зачем?» — «Это подлость — отнять у тебя имение и жену». — «Ох, Жень! — Я засмеялся: реплика из классического романа. — Держись за финансиста — на что ты еще годен, филолог?» — «Пригожусь. Да, Родя, я останусь пока, чтоб вас соединить». — «Зачем?» — «Вы не сможете жить друг без друга».

Все получилось с точностью до наоборот: соединить не удалось, я живой, а они все умерли. Он меня спас тогда, но какой-то предел я успел перейти; и потом, в католической передней Всеволода, не дрогнул, ощущая себя мертвым. Но самое смешное — остался жив. И оправдание наготове: она вошла, когда я капнул яду брату, а себе не успел. И удрал в Опочку довершить деяние. Но почему в такую даль, коль свое жилище в двух шагах от Восстания? Теперь-то понятно: я и про художницу забыл — будто бы! — а на самом деле бросился за спасением к женщине — интуитивно, подсознательно: помню, очень удивился, увидев в окне флигеля свет. Мистический настрой конца (сопровождаемый галлюцинацией: меня преследуют — ни звука, ни тени, — чей-то яростный взгляд, «всевидящее око», сопровождал в пути через луг и поле, через парк; и я останавливался, озирался…), настрой конца сменился жаждой жизни — ненадолго, — когда я увидел свет, взошел на крыльцо, открылась дверь, и я ее обнял. И она не оттолкнула — вот что удивительно! — женщина почувствовала, что человек на последнем пределе, и пожалела его.

Тоже ненадолго. Но тот вечер и ту ночь я никогда не забуду. Мы пили чай на кухне, она смеялась: «Кузен ваш весьма расстроился из-за нового завещания». «Грозил наследства завтра же лишить», — отвечал я в тон; конечно, я все скрыл, скрыл про яд (бутылочка хранилась у сердца, во внутреннем кармане куртки). «Конец» я отложил на потом, меня заворожила энергия жизни — ее энергия, сила и страстность. А когда поднялся в бабкину спальню и включил ночник, то просто рухнул одетый на кровать и провалился в сон. К сожалению, ненадолго. Вдруг очнулся как от толчка (оказалось, так и сплю, прижимая руку к сердцу — к яду в склянке). «Погребенные» отпрянули от чаши и замерли. Все вспомнилось разом, и как будто наступила необходимая решимость. В темноте я прокрался на кухню за водой, нечаянно задел пустое ведро, застыл, пережидая грохот… ведро покатилось по полу, и вспыхнул свет. На пороге Лара в белой пижаме, ноги босые, волосы распущенные, глаза заспанные. «Ой, что случилось?» — «Извините, разбудил, хочется пить… извините!» — «Пустяки. Засну мгновенно, у меня сон как у младенца». — «Завидую». Она прошла мимо меня, нагнулась поднять ведро, я четко отдавал себе отчет в своих желаниях (энергия жизни и смерти — Эрос и Танатос боролись во мне, как два существа), я притянул — грубо рванул — ее к себе, взял на руки, вглядываясь в оживавшее смуглое лицо, вдруг блеснувшее белизной зубов. Она не сопротивлялась, я поднялся наверх с пленительной ношей. Все произошло быстро, как в страстной схватке двух врагов, и молча. Лишь потом она сказала: «Я просто пожалела вас». — «Нет, не обманешь, ты сама этого хотела!» — «Ну и что? — протянула она лениво. — Вам же хорошо?» — «Очень. Лучше не бывает». — «И не будет». Она усмехнулась и ушла. И не было. С той ночи ничего больше не было.

Любопытно, что и в самые острые секунды я не забывал о склянке с ядом (в куртке, брошенной на стул), эта мысль — мерцающая во тьме идея — словно усиливала наслаждение борьбы и смертной истомы. И сразу после ее ухода я перепрятал бутылочку.

— Куда? — спросила Лара.

— Под подушку.

— Так с ней и спали?

— И спал, и днем носил с собой.

— Господи, к чему такие предосторожности?

— Нет, я не боялся, что на болиголов покусится кто-то, а держал при себе, как человек держит необходимое для жизни лекарство.

— Для смерти, — поправила Лара. — Вы боялись ареста?

— Надеялся его опередить.

— И где же бутылка была в субботу, когда мы сидели за столом?

— Там же — во внутреннем кармане куртки.

— Разве вы сидели в куртке?

— О черт! Она висела на вешалке в коридоре… да, я надел, когда вышел за Евгением.

— Вот видите! А потом — не обратили внимания: уровень жидкости в бутылке не понизился?

— Точно не скажу. Да это и не показатель: если яд на время позаимствовали, его могли разбавить водой. Я не акцентировал на этом внимание, я ж тогда не знал, что Евгений отравлен.

«А вдруг нет? — пришла мысль. — И доктор не уверен… Что произошло на самом деле с Женькой?.. Урны сдвинуты…»

Паузу прервала Лара, заявив решительно:

— Нет, Родя! Похитить так, чтоб никто из нас не заметил, и подложить потом… слишком сложно.

— Ты так увлеклась следствием, дорогая, что забыла про мое отчество. Мне приятно.

— Да, увлеклась! Не могу видеть, как человек себя топит ни за что ни про что.

— Я убил брата и жену, черт возьми!..

— И там не все просто! Французский флакон, записка… Вы же не подбрасывали, не заставляли его писать.

— Заставить Всеволода не смог бы никто.

— Вот и успокойтесь на самоубийстве.

— А Евгений?

Она промолчала. Уверен, у нее есть своя версия событий; и врожденная детская непосредственность, прямодушие (прелестное лицо ангела — открытый крутой лоб, пышные волны волос' подобраны, точно крылья, над висками) борются в душе с нажитой взрослой деликатностью.

— Лара, моя жена погибла — это снимает с нее подозрения.

— Она пользовалась французскими духами?

— Ну, я подарил весной на день рождения.

— Фирмы «Коти»?

— Не разбираюсь, просто дал денег.

— Так вот. Наташа вам подыграла, чтобы спасти вас.

— Да Евгения-то кто отравил?

— Не вашим болиголовом.

— Это не доказано.

— Но и не доказано, был ли секретарь отравлен. (Не у одного у меня сомнения!) Этот толстяк ваш мог так его толкнуть, что это вызвало смерть.

Мы помолчали.

— Не вашим болиголовом… — повторил я. — Другой яд? Но если б доктор был замешан, он бы ни за что не упомянул про отравление.

— Неужели вы подозреваете дядю Аркашу? — удивилась, даже возмутилась Лара.

— Нет, с какой стати… И все же какая-то тайна в нем есть.

— Тайна?.. Он такой простец. Что за тайна?

— Может, он продолжает тайком свое зелье варить? — Я рассмеялся натужно. — У него в доме необычно пахнет.

— Болиголовом?

— Нет, нет, как бы аромат роз.

— Правильно, он выращивает розы.

— Я становлюсь неврастеником, — сознался я. — И розы в желтой хижине кажутся мне ядовитыми.

* * *

Наш костер догорал, почти догорел, изредка вспыхивая рдяными глазами, как добитое копьем издыхающее чудовище, которое вдруг начал оплакивать реденький, робкий дождик.

Мы вошли в дом, разделись, повесили свои куртки на оленьи рога в коридорчике, возле круглого зеркальца без оправы, в котором я только сейчас разглядел ее глаза — пестрые, с ярко-зелеными искрами.

— Ты смугла, как цыганка, Лара… как Суламифь.

— Приятно слышать от поэта.

— Ты такая хрупкая, гибкая — и так много работаешь.

— Я очень сильная. А вот кстати: на что живут поэты, ездят в Италию, покупают французские духи?..

Я засмеялся.

— Не на помещичью ренту. И съездил-то я всего один раз в жизни, выполнил крупный заказ перед этим — настоящий дворец под восемнадцатый век. Я плотник.

— Нет, серьезно?

— Абсолютно. Этим ремеслом всегда и жил, у нас дружная шайка, высокой квалификации, работаем по нескольку месяцев в году.

— А, вот почему вас не было все лето.

— Да, после заграницы впрягся до сентября. Я тебя разочаровал?

— Нисколько, наоборот — оригинально. Я так и подозревала, что вы настоящий мужчина, а не трепещущий творец.

— Я умираю по тебе, девочка, — знаешь? — хотя и не предлагаю стать моей женой…

— Почему?

— Я человек конченый.

— Ну, пошел трепет. Не разочаровывайте.

— Да ты ж не хочешь.

— Хочу. — Она улыбнулась в зеркале, я вправду затрепетал.

— Неужели ты меня не боишься?

— У вас же нет запасного яда? — Она вдруг устремилась вверх по лестнице; я, понятно, за ней; и там, перед «Погребенными», она сказала серьезно:

— Я вообще не собираюсь замуж, но вы возбуждаете во мне очень сильное любопытство, как никто.

И я ответил холодновато:

— Прости, что воспользовался твоей любознательностью в ту ночь, я не владел собой.

— Оставьте свой сарказм. Я тоже желаю умирать от любви.

Это желание вдруг отозвалось во мне (вспыхнуло римское солнце над Домом Ангела в осенней ночи русского захолустья), отозвалось словами вечными, и сказалось нечаянно:

— «О, как ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе…»

Она вздрогнула:

— «Песнь Песней». Вы читали, помните?

— Да, у тебя в мастерской.

— Еще!

— «О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста! О, ласки твои лучше вина… лучше всех ароматов… Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник…»

Странно прозвучали эти царские заклинания в бедной комнате перед кощунственной Троицей с золотой чашей, озаренной косым лучом ночника; однако я был словно в горячке исступления (да и сейчас еще не отошел, пишу — и сердце колотится как бешеное, и руки дрожат). Она подарила мне час — подробности опускаю, — и все чудилось чье-то чужое присутствие… этих, конечно, с проклятой фрески. Она ушла, я лежал на кровати и смотрел, внимательно рассматривал каждую деталь — впервые! — пересилив отвращение… к себе: с самого начала этот потаенный пир подсознательно воспринимался как символ собственного преступления. Вневременная аллегория: позы, наклон головы, тусклые темные одеяния и куколи скрывают фигуры и лица, лишь смуглые ступни и кисти рук обнажены, да центральный персонаж, почти отвернувшись, взирает левым ярким зраком на чашу… Низкий стол — не стол, не сундук (как я было предположил), а деталь комода (точно, я сравнил!) — средний продолговатый, похожий на гроб ящик, в котором хранилось письмо Митеньки. Вот первая реальная деталь. «До скорой встречи в родовом склепе». А вот, кажется, и вторая! Не фрагмент дворца в левом углу, а драгоценный мрамор нашего треугольного мавзолея, и вправду едва различимого в дымке времени… Надо проверить. А черное растение на заднем плане прямо над головой средней фигуры? Не яблоня рая и не кипарис смерти… уж не болиголов ли это, произрастающий в поймах «подземных» рек?.. Детальки любопытные, но, скорее, аксессуары для главного действа — «живой жути» мистерии, подспудного огня. Его источник скрыт, вне сюжета, и направлен на золотую чашу с пурпурным зельем, к которому тянутся скрюченные пальцы «погребенных».

И чем дольше смотрел я на этот смертоносный сосуд, тем более странное ощущение проникало в душу, сюрреалистическое (той самой «живой жутью» когда-то обозначил я его). Серый, подернутый пеплом колорит картины усугубляется, по контрасту, пурпуром и золотом этого центрального символа пира. «Что ж, так и было задумано!» — произнес я вслух; и мистическое чувство, словно неуловимое воспоминание, иссякло.

Что-то я хотел… Взгляд переместился в левый угол фрески. «До скорой встречи в родовом склепе». Да, похож, но переть в предрассветных потемках на кладбище не к спеху. Но и лежать тут невмоготу. Встал, оделся, выключил ночник, прижался лбом к холодному оконному стеклу с редкими проблесками капель. «Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник». Что мне дает силу жить? — впервые задал я этот вопрос. Что (кто) щадит мою жизнь? Не знаю. «Запертый сад — сестра моя, невеста…» — зачем я сказал? Я так чувствовал. Но это подло, об этом я говорил под римским небом возле Дома Ангела, говорил с отчаянием, стихи не шли, дух творчества иссяк… И вдруг вспомнил сегодня — это любовь? Зачем она мне теперь? «Заключенный колодезь, запечатанный источник»… Не библейским садом — погибающим парком обнажилась на исходе ночь. В этом парке кто-то живет. Ну, не впадай в бред! Как она сказала: «У вас же нет запасного яда». Запасного не было… Но значит ли это, что Евгений жив? Тьфу, бред!

Но меня уже потянуло туда. Я прокрался на цыпочках на кухню, дверца шкафа простонала жалобно. Замер, выждал — ни звука, в коридоре постоял, борясь с желанием войти и забыться… «как любезны ласки твои»… одолел соблазн и выскользнул на волю. Умом понимая, что нервы расходились, покоя не дают… но как бы не своим умом действуя.

Прошелся по опушке парка, выхватывая лучом фонарика пожухлую крапиву, репейник, влажные от недавнего дождя стволы осин и лип… «Шорох крыльев в глубине — кто он? где он? — внятны мне свист подземного бича, блеск небесного луча». Никого. Тишь. И двинулся, огибая парк, на кладбище. А когда, достав ключ, подошел к склепу, услышал натуральный шорох за спиной, обернулся, кусты шевелились на опушке, мелькнуло будто белое пятно, я засек уже на бегу и провалился впотьмах в неглубокую яму — опавшую могилу, — выбрался, вломился в чащу. Никого не видать, не слыхать… Какое-то время я еще метался по парку, окончательно вымок и поплелся в дом.

19 сентября, пятница

Пришлось растопить на кухне печку, одежка высохла к утру, к появлению художницы, выспавшейся, такой молодой и свежей, не замешанной, — что подумалось: плюнуть на все это, вступить в «империю» и отправиться с возлюбленной в кругосветный круиз. Или навсегда. К златознойному солнцу, к белопенному морю, к вечноцветущему саду… к Дому Ангела, где остались наши тени… меня уж нет, а те — неподалеку, в запаянных металлических сосудах.

Оказалось, Ларе тоже надо в Москву в художественный салон (что-то там насчет выставки), и мы действительно отправились в светозарное путешествие под пасмурным низким небом. «У нас в поместье живет леший». Говорил я небрежно, не хотелось ее пугать. «Что за фантазии?» Кратко пересказал свое ночное путешествие. «Такое впечатление, будто Евгений приходит по ночам навестить погребенных». — «А вы клялись, что в склеп ни ногой!» — «Хотел сравнить изображение на фреске, ключ прихватил на всякий случай». — «Дня не могли дождаться?» — «Не мог. Или я болен, Лара, или кто-то жаждет свести меня с ума. Не убить — возможностей было сколько угодно, — а именно довести до психушки, — я усмехнулся, — к Аркадию Васильевичу травку кушать». — «Пусть попробует! Я с тобой». — «Поезжай на Волгу, прошу». — «Ни за что. Здесь интересней». Мы сидели друг против друга на лавках (в электричке), и она рассматривала меня с отстраненным каким-то интересом. «Что ты так смотришь?» — «Хочу написать тебя». — «И не думай. И не хочу, и некогда позировать». — «У тебя твои фотокарточки есть?» — «Лара!..» — «Пожалуйста!» Я злился — ничего не хочу! — но не смог отказать. «Ладно, я как раз домой собрался заехать за чистой одеждой…» — «Я с тобой, сама выберу».

Так мы очутились у меня на Патриарших, откуда ушел я тринадцатого сентября на встречу с братом. А если б вернуться в тот день?.. Не знаю, уже давно, с весны, неизъяснимая холодная злоба — на все, и на себя! — овладела мною; и лишь изредка — вот как сейчас — я отдавал себе в этом отчет… словно другой, со стороны.

Я переоделся, собрал кое-что из вещей в сумку, вошел в кабинет — она листала семейный альбом, — заглянул через плечо. Нет, тошно, не все пока чувства атрофировались. «Я взяла вот эти пять. Можно?» — «Хоть все!»

И мы расстались.

Горничная узнала меня по голосу и открыла дверь. Лицо испуганное. Я, не дав опомниться, гаркнул еще с порога:

— Что это вы в прошлый раз так стремительно меня покинули?

— Я… не знаю, — пролепетала Нина, пятясь в глубь прихожей. — Как-то вдруг испугалась…

Я смягчился:

— Не бойся, девочка, я не сумасшедший.

И подумалось с сомнением: «А так ли это? Мир вокруг искаженный, другой в моем восприятии…»

В дверь позвонили; мы переглянулись, словно застигнутые врасплох. Я отворил: незнакомая девушка, очень молоденькая, черноволосая, личико простенькое, некрасивое.

— Твоя подружка, что ли?

— В первый раз вижу, — отозвалась Нина высокомерно, явно успокаиваясь.

— Кто вам нужен? — обратился я к незнакомке; она произнесла неуверенно:

— Всеволод.

— Он умер, — ляпнула горничная, прежде чем я успел метнуть на нее яростный взгляд; она съежилась, но докончила, мерзавка: Говорят, его убили.

— Марш на кухню! — вмешался я. — А вы проходите!

— Нет-нет…

Но я схватил ее за руку и втащил в прихожую. Мы остановились у той же роковой статуи святого Петра.

— Отпустите меня! — прошептала она умоляюще. — Я ничего не знаю.

— Но Всеволода знаешь.

— Почти нет! Честное слово. — Теперь она говорила очень быстро, по-детски простодушно. — Мы познакомились на улице, ну, я ему понравилась, понимаете?

— Вы встречались?

— Ни разу, честное слово!

— Он дал вам свой телефон?

— Нет-нет.

— Адрес?

Она помолчала, с каким-то ужасом глядя на раскрашенную статую.

— Дело было так. Мы познакомились вот тут, на Садовом кольце.

— Когда?

— Не помню… давно. Он просто указал на высотку: я здесь живу, заходите, мол, в гости. Вот я и зашла — в первый раз, честное слово!

Чего она так боится?

— Как вас зовут?

— Галя.

— Вот что, Галя. Дайте мне свои координаты, на всякий случай.

— Я в Москве проездом, сегодня вечером уезжаю домой.

— Куда?

— В Миргород.

— Так зачем вы сюда пришли?

— Просто так… то есть я опять в Москву собираюсь через месяц… и подумала: может, у Всеволода можно будет остановиться.

— А сейчас где живете?

— У подружки, но сегодня вечером…

— Можете дать ее телефон?

— А я не помню… не помню наизусть, записная книжка в чемодане, а чемодан уже на вокзале.

Идиотский этот разговор скрывал в себе непонятный подтекст — откуда этот страх, желание оправдаться (в чем?), ускользнуть?..

— Понимаете, Галя, я брат покойного.

— Брат? — перебила она с живостью.

— Двоюродный. Он скончался при странных обстоятельствах, и не один, а с женщиной.

— Когда?

— Вечером шестого сентября. Это убийство. Я расследую…

— Так ты мент или не мент?

— Нет, я…

— Ладно, пока, братик!

Я и опомниться не успел, как она скрылась за дверью, догнал уже на площадке. Удивительная метаморфоза: лицо отнюдь не детское, нагловатая улыбочка, а в глазах слезы.

— Галя!

— Лучше тебе за мной не ходить, парень! — Серьезное предупреждение, многозначительное.

В прихожей на меня набросилась другая «прекрасная дама», в истерике и не стараясь скрыть, что подслушивала.

— Больше я тут ни на минуту не останусь, так и передайте своим друзьям!

— Сама своему любовнику позвонишь.

Она не слушала.

— И так ваша компания — убийцы какие-то сумасшедшие! А тут еще воровка-наводчица!

— Да о чем ты?

— А то вы не поняли! Они хотят квартиру обчистить, запустили сюда эту шлюху, а она вас за мента приняла, а вы ляпнули: брат…

— Ты б не ляпнула про убийство!..

— В общем, я ухожу!

— Уйдешь, но сначала поговорим.

— Нет уж!..

— По-го-во-рим, — раздельно повторил я; она, вздрогнув, покорилась. — Пойдем присядем…

— Нет! Спрашивайте — и я уйду.

— Когда ты стала любовницей Петра?.. Только не вздумай врать, я все знаю, — соврал я. — Просто нужно кое-что уточнить.

— Зимой, в феврале.

— А в мае, после поездки в Италию, он тебя устроил сюда, так?

— Так.

— То есть продал патрону?

— Я не проститутка.

— Разве я обозвал тебя? Ты соблазнительна, прелестна, ну прямо идеал моего кузена — и Петр это прекрасно знал.

Она проговорила уже менее враждебно:

— У нас ничего не было со Всеволодом Юрьевичем, ничего.

— Верю, детка. А почему? Ты знаешь.

— Да, из-за нее, наверно. Вообще-то я ему нравилась.

— Не сомневаюсь. Более того… У моего кузена был своеобразный комплекс… только не обижайся, ладно?

— Ну?

— При своей колоссальной энергии он терялся перед дамами.

— Не понимаю.

— Только с простыми женщинами, без претензий (не своего круга), он ощущал себя настоящим мужчиной. Потому и не женился, а крутился с обслугой, так сказать. Наталья Николаевна была ему не по зубам, он и увел ее назло мне.

Гордость горничной была задета, но слушала она с жадностью, с запоздалой горечью от потерянных возможностей.

— Забавно! — наконец сказала мрачно. — У бабы с дипломом, значит, шансов не было.

Мы одновременно усмехнулись.

— Вы с вашим высшим обществом… — начала она ядовито.

— Ниночка, не по адресу. Я всю жизнь работаю плотником, а жена моя — медсестра по образованию.

— Натали? Не похоже.

— Тем не менее…

— Значит, и она обслуга! Чего ж он робел?

— Значит, не обслуга. Я не о дипломах говорил. Вот ты сейчас видела эту девицу…

— Никогда б он не стал к ней на улице приставать!

— Ты считаешь уличное знакомство неприемлемым для твоего бывшего хозяина?

— Уж прям! Но она страшна, как моя жизнь.

— Ну, не так уж…

— Воровка! Я пойду?

— Ладно. Оставь мне ключи. (Она достала из кармашка юбки связку, отдала.) В ту субботу Всеволод Юрьевич читал друзьям поэму. Не знаешь, где рукопись?

— Ничего про это не знаю.

Мы пристально посмотрели друг на друга.

— Нина, как Петр предложил тебе эту работу?

— Ну как? Есть, говорит, денежное место.

— И никаких условий тебе не поставил?

— Каких еще условий?

— Шпионить за хозяином и доносить ему.

— Да пошли вы все!.. — воскликнула она уже перед дверью и грохнула ею на весь подъезд.

Я побродил по комнатам, выдержанным в псевдоренессансном стиле (это уже после поездки в Рим кузен сменил всю обстановку), словно ощущая в спертом воздухе привкус преступления, словно эти шикарные вещи-свидетели помогут проникнуть в тайну. Узкая резная дверь напротив святого Петра — комната для гостей. Здесь ночевал Евгений и, по его словам, только в двенадцатом часу дня решился войти в спальню хозяина. «Родион в курсе», — отвечал он всем (а мне соврал, будто не знал о моем приезде в Москву!), то есть сознательно стал моим соучастником и двенадцать часов провел наедине с мертвыми? Более того, присутствовал при их кончине и не пытался помочь? Невозможно!

Я всегда считал, что знаю Женьку как облупленного… А себя? Себя знал? Ладно, оставим! Он любил ее и, может быть, только ради нее пошел бы на такую пытку… Застав уже агонию, слышит предсмертный бред: «Родя в курсе, никому ни слова…» и т. д. Допустим, она видела в прихожей мои манипуляции с бокалом (и знала от нашей бабули про болиголов), выпила шампанское напополам со Всеволодом… и заставила его написать записку про склеп? Безумие! А французский флакон? Да, в марте я подарил ей… А бабуля по доброте душевной подарила яд! Как все стройно сходится. Но обманчивая стройность эта уничтожается всего лишь одним обстоятельством: гибелью Евгения и исчезновением его трупа. Есть некто третий! Душой и плотью, всеми помыслами, воображением и рассудком ощущаю я движение чужой злой воли (более злой и более расчетливой, чем даже моя — падшая и преступная!). Этот третий должен был знать про мои действия и подстроиться. Кто? Все та же «поэтическая» компания; за вычетом мертвых — Петр и Степа.

Я остановился на пороге спальни (и в прошлый раз не смог его переступить). Обнаженные, сплетенные в приступе похоти (или любви) тела — ославленные на весь мир в сенсационной хронике. Ромео и Джульетта, так сказать, в состоянии сильного алкогольного опьянения. (Господи, сколько яда во мне скопилось, не продыхнуть!) Спальня значительно удалена от гостевой комнаты, Евгений мог ничего и не слышать… да и не слышал он никаких предсмертных слов ее в агонии, коль умерла она в объятиях другого мужчины. О чем же он хотел поговорить со мной и не успел (за неделю не успел!)? О махинациях Степы, и тот убил его. А симптомы отравления — …воображение у доктора разыгралось.

Да, но записка Всеволода о склепе и французский флакон со следами болиголова. Не моего, со своей бутылочкой я не расставался ни днем, ни ночью! Так явственно в свете ночника представились «Погребенные», скрюченные пальцы тянутся к золотой чаше с пурпурным напитком… Родственная связь двух событий бросается в глаза — однако кто мог быть осведомлен о подробностях того старого преступления? У доктора нет ни малейшего мотива! Наташа — вот кто; ей могла рассказать старуха. Опять этот проклятый магический круг, в котором кружусь я, как разъяренный зверь, вот уже две недели.

Я бегло оглядел гостиную, где в свой последний вечер кузен читал свою последнюю вещь — рукописи, конечно, не было. Не нашел я ее и в кабинете, зато, просматривая бумаги в письменном столе (неделовые, своего рода поэтический заповедник), обнаружил пачку листов, сколотую скрепкой. Очевидно, черновик — множество помарок — и тоже в любимом жанре. Ага, поэма. Называется… я вгляделся в крупные каракули, не веря глазам своим… «Троица торжествующая»! Он же читал «Погребенных». Или это разные поэмы?.. «Тринити триумф!» — воскликнул граф Калиостро, фотографируя фреску. Эта тройная перекличка неспроста. «Неспроста, неспроста…» — повторял я, лихорадочно размышляя. Возможно, последний вариант кто-то позаимствовал, не позаботившись отыскать черновик?..

Мой кузен был весьма неглуп — доказательством служит хотя бы то, что он и не пытался стать бездарным профессионалом в отечественной словесности, а стал блестящим — в бизнесе. Но изредка его тянуло излиться в «словесной паузе», непременно в крупных формах. Впрочем, эта вещь была невелика, строк триста — я перелистал страницы.

Итак, они вернулись с похорон. Оскорбленный в лучших наследственных чувствах патрон (наверное, чтоб отвлечься) читал «рабам своим» поэму «Погребенные». Когда в условленное время (в семь часов) Наташа внесла кофе. И возможно, своим появлением дала толчок к иной развязке этого сентябрьского вечера. Не дочитав поэму (свидетельство Степы), он бросился звонить мне — и все завертелось.

Впервые за двадцать лет я вникал в опус Всеволода с чрезвычайным интересом — не художественным, а криминальным, хотя ничего «криминального» в нем не было. Как, впрочем, и сюжета. Монолог (сумбурный и выспренний) души, трепещущей между тьмою и светом. Банально, да, но искренно, как молитва. В конце, понятное дело, демонизм преодолевается страданием и искуплением смертью. В общем, «исповедь сына века», облаченная, как теперь принято, в христианские одежды. Однако очень любопытны и многозначительны детали — намеки на какую-то конкретную тайну. Во-первых, он зачем-то переменил название. Далее — дух соблазняющий, по образу евангельского искушения Спасителя: земная власть, все царства мира… но не на «высокой горе» (по первоисточнику), а в «белом дворце», на «пустынном берегу» (как это ночью мне воображалось — «к златознойному солнцу, к белопенному морю, вечноцветущему саду»). Упоминается и некая средневековая крепость, где у входа, на каменном мосту через Тибр, встретил он давнего друга — надо думать, меня у Дома Ангела — с его «легкомысленной музой», которая вдруг покидает «поэта праздного» (повеяло незабвенным Пушкиным) ради героя поэмы. Искушение любовью. Герой торжествует, почти завладев третьим компонентом соблазна — «сакральным знанием». Однако в конце все рушится: любовь оказалась иллюзией, власть богатства эфемерна, высшее (низшее) знание опасно. Прозрение приходит к нему на руинах «пепелища предков», истребленного метафизическим огнем. Который пощадил одну каменную стену с фреской — перевернутым «адским прообразом» православной Троицы. Герой испил пурпурного зелья из золотой чаши и вошел в круг «погребенных». То есть все содержание поэмы и есть его посмертная молитва.

Мои выводы (ежели снять покров романтической риторики): искушающим духом («серным душком») попахивает наш иностранный родственник (белый дворец на берегу, пир с «гражданином мира» и римские атрибуты в целом); Наташа обманула его ожидания; ускользающая власть денег — дутая «империя» биржевика, не исключено, дала трещину. В общем, есть причины наложить на себя руки, тем более и «пепелище предков» досталось «поэту праздному».

И все-таки он этого не сделал, мой брат, самоубийцы цветистых поэм не пишут, он бы боролся до победного конца. Его убил я. Так какой же дух меня-то кружит, черт подери! — воскликнул и я в порыве риторики и внезапно понял: все правильно, я ищу его, добиваюсь истины, какой бы страшной она ни была.

* * *

Младший персонал банка, в составе трех человек, торжественно вознес меня в лифте наверх, препроводил в главный кабинет и разыскал менеджера по рекламе.

— На какую приманку поймал вас с патроном Паоло Опочини?

— О чем ты?

— Ну, Петр, смелее! Что-то такое изысканное, иностранное, а? Ротари-клуб, Мальтийский орден…

Он засмеялся.

— Эк тебя, Родь, заносит!

— Нормально. Наши ведьмы и верховные коммунисты уже давно вступили, давно рыцари.

Словно стойкий подпольщик, Петр не дрогнул.

— Так вот, дружок. Сейчас ты мне выдашь римский телефончик моего дядюшки — хочу побеседовать с ним о ваших шалостях.

Молчание.

— Побереги мое время, а? Ведь все равно узнаю, переписка шла через Евгения, ты сам признался. — Я вгляделся в непроницаемое лицо. — А бумаги, должно быть, уничтожены… Но не все, Петр! Ты не догадался обыскать кабинет Всеволода, домашний кабинет.

Наконец он выдавил:

— Что тебе сказал Евгений?

— Он не успел, его отравили, тело спрятали…

— Этот ваш родовой склеп вызывает содрогание, — признался Петр, тут же улыбнулся — шучу, мол, — закурил, откинулся на спинку кресла.

— В принципе ты угадал, Родя, молодец. Под поручительство Опочини Всеволод вступил в один элитарный клуб для мультимиллионеров. Ну, престижный, космополитический.

— А ты?

— Какой я «мульти»? Просто был его доверенным лицом.

— Но почему все так подпольно?

— Закрытое общество, понимаешь? При вступлении дается обет молчания.

— Обет молчания?

— Ну, я говорю с иронией, конечно.

— Скорее со страхом. Каковы же цели?

— Гуманитарные, экологические… в тайные, если они есть, меня не посвящали. Тут замешаны большие капиталы, Родя, лучше держаться подальше.

— Тогда объясни: какого черта ты украл рукопись, которую вам читал Всеволод?

— Ничего я не крал!

— Ну горничная по твоему распоряжению. — Я почувствовал, что попал в точку, и добавил вскользь: — Мы с ней сегодня разговаривали.

Петр поморщился, заговорил осторожно, подбирая слова:

— Меня потрясло самоубийство друга… и именно после чтения поэмы. Захотелось вникнуть в его переживания, тем более что мы не слышали концовку.

— А зачем ты уничтожил итальянскую переписку?

— По просьбе Паоло. Естественно, он не хотел быть замешанным в громкий скандал.

— Хорошо. Мне нужен окончательный вариант. Где он?

— А по какому, собственно, праву…

— По праву наследника. Или и его Паоло потребовал уничтожить?

— Да, он попросил.

— Вот, значит, как тебя смерть друга потрясла… И к чему такие предосторожности? О мультимиллионерах и капиталах в поэме нет ни слова. Нет никаких имен. Про место действия я догадался по косвенным намекам — и только потому, что сам был в то время в Италии.

— Родя, я всего лишь исполнил просьбу человека влиятельного, который нас великолепно принимал.

— Ага, ты надеешься еще не раз…

Он перебил с твердостью:

— Этим знакомством я дорожу, правда. А насчет римского телефона… я с ним свяжусь и узнаю, не против ли он.

— А тебе самому не приходило в голову, что просьба иностранца очень необычна?

— Приходила. Но я, повторяю, не посвящен в тайну их отношений со Всеволодом… если там вообще были какие-то тайны.

— А иначе зачем заметать следы?

— Не знаю, Родя. Я человек маленький.

Последняя ложно-смиренная фраза убедила меня окончательно: врет. Врет от начала до конца. Петр — человек крайне самолюбивый и независимый, и на службе у Всеволода не сломался, и на побегушках у синьора промышлять не будет. В этой тайне он играет вполне самостоятельную роль.

— Значит, концовку поэмы вы не слышали?

— Две последние страницы. Севка позже начал, все пыхтел по поводу ускользнувшего поместья. В семь Наташа принесла кофе и подогрела страсти: «Теперь ты настоящий помещик?» — говорит. Ну, он сорвался тебе звонить. Она тоже ушла, мы остались втроем.

— О чем говорили? Учти, я сравню твои и Степины показания.

— Я вообще молчал. Эти двое, — Петр улыбнулся презрительно, — как лакеи, обсуждали хозяина.

— А именно?

— Женька завелся. Как русские самоистребительно отдаются Западу… обычная болтовня.

— Это поэма навела его на обобщения?

— Он и раньше не одобрял антирусскую, по его мнению, политику Всеволода и хотел от него уйти.

— Что ж удерживало?

— Возможно, твоя жена. А что? Он каждый день имел счастье ее лицезреть.

— Возможно. — Я размышлял. — Жаль, что Евгений не дослушал поэму до конца.

— Не понимаю! (Но мне показалось, он напрягся.) Эти байронические излияния… какое они имеют отношение к действительности?

— Такое, что твой Паоло приказал их уничтожить.

— Это простая любезность…

— Такой «любезностью» ты отплатил покойному, слуга двух господ.

— Не тебе бы обвинять!.. Никому слугой не был.

— Верно. Ты впервые попал в столь властные и энергичные лапы. Вы оба попали, но Всеволод отказался.

— От членства в международном клубе? — уточнил Петр с усмешкой.

— «Тринити триумф», — в непонятной связи вдруг вспомнилось вслух; латинские слова, словно стихи; после паузы Петр откликнулся запоздало:

— Что это значит?

— «Троица торжествующая».

— Откуда тебе известно это выражение? — Голос его звучал бесстрастно.

— От Паоло Опочини.

— Не может быть!

— Почему «не может быть»? Чего ты испугался?

— Я не… Разве ты виделся с Паоло?

Я полез в карман за сигаретами, стараясь выиграть время для верных ходов, догадываясь, что затронул некий нерв в подтексте нашего диалога.

— Нет. Но не прочь бы повидаться.

— Наверное, это можно устроить, вы же родственники, — подхватил Петр небрежно. — Но сначала объяснись. Откуда тебе известно про латинскую Троицу?

— Итальянец сфотографировал «Погребенных».

— Знаю, у меня есть фотография.

— И назвал фреску «Тринити триумф». Наш местный доктор знает латынь.

— И это все?

— Кое-что есть и в бумагах Всеволода, — произнес я многозначительно.

— Что?

— Пока не скажу. Поэма называется «Погребенные»?

— Да.

— Как же ты не догадался поискать черновик?

— Я думал, это и есть черновая рукопись — от руки, по марки, исправления… Автор сам сказал: вещь сырая.

Я произнес вполголоса, глядя в темные глаза напротив:

— «Где ты ее прячешь?»

— Кого?

— Рукопись.

— Я не прячу!

— Евгений сказал перед смертью: «Где ты ее прячешь? Погребенные уже не скажут. Ты — убийца!»

Петр словно онемел от ужаса — какое-то время мы молчали, — наконец прошептал:

— Кому сказал?

— Разве ты не слышал? Тогда ночью, в парке, Степану…

— Вот пусть Степан и отвечает.

— Ответит — за свое. А ты — за свое.

— А ты, наследник? — вырвалось у него злобно.

— Каждый ответит. Итак, получишь инструкции от своего иностранного босса — приезжай в Опочку.

— Ничего заранее обещать не могу, но…

— Меня очень интересует «Троица торжествующая».

* * *

По дороге домой я заглянул к доктору в желтую хижину: они с Ларой распивали чай и меня угостили. Скудное солнце светило сквозь кисейное кружево, зажигая нежным пламенем алые розы в стеклянном кувшине на подоконнике, отражаясь в зеркале самовара на столе. От этой старинной пасторали у меня заныло сердце.

Художница уговаривала старика разрешить ей сделать несколько зарисовок больных.

— Ты можешь напугать, Ларочка…

— Я незаметно, из кустов, ну пожалуйста!

— Ты ж вроде меня собиралась увековечить.

— Само собой! Но ваш портрет требует времени и полной отдачи. А это просто несколько набросков. Меня ужасно заинтересовало, дядя Аркаша, ваше наблюдение о мистиках в сумасшедшем доме. Босх в гробу перевернется.

— Ну, если очень осторожно…

— Клянусь!

— Аркадий Васильевич, и давно вы в Опочке процветаете?

— С пятьдесят первого. Как назначение после института получил, так вот на всю жизнь и застрял. И лежать, конечно, в этой земле.

— В дворянском склепе не хотите?

— Нет, увольте! — Доктор засмеялся. — Я уж на кладбище, рядышком с женой. Она тоже медичка была, вместе учились. Из-за жены и остался в Опочке навсегда, на повышение не шел — у нее легкие слабые, а у нас тут сосны, ели, воздух! Ну а потом уж к могиле привязался, — как-то странно добавил он.

— От туберкулеза умерла?

— От пневмонии. — Старик закурил папироску. — В сорок лет.

— С Марьей Павловной была знакома?

— Ну да. Борьба за помещичий флигель началась в шестьдесят шестом. Марьюшка часто приезжала, заработала нарыв на левой ноге. Вот мы и познакомились.

— А вы вроде говорили, в шестьдесят седьмом.

— То с Лариными родителями. И с Митенькой. Да, год спустя.

— Как его отчество?

— А Бог его знает. Не помню. Митенька да Митенька, он все молодился, и девушка, что с ним отравилась, молоденькая была. Я и фамилии его не знаю, на конвертах подпись неразборчива. Марья себе, понятно, девичью оставила, дворянскую.

— На каких конвертах?

— Почта во флигель (ведь на отшибе, три километра) через меня шла. Она попросила, я передавал.

— Аркадий Васильевич, вы говорили, что отлично помните тот день, когда Лара родилась.

— Вовек не забуду!

Художница улыбнулась.

— Днем вы ездили к больной…

— Вот к ее матери. Меня тревожило состояние беременной. И пожалуйста — к ночи преждевременные роды!

— Так. По дороге вы встретили Марью Павловну. Она писала пейзаж с прудом.

— Да. И его уничтожила. Позже я просил на память — увы.

— Но пруд расположен довольно далеко и с дороги не виден.

— Так она уже несколько дней там работала, я знал.

— И, тревожась за роженицу, сделали такой крюк, чтоб перекинуться двумя словами с художницей?

Лицо доктора напряглось, сморщилось — старик Хоттабыч отразился в зеркальном самоваре.

— Родион Петрович, вы натуральный сыщик! Так тонко подвести прямо к сути. Конечно, я передал ей письмо.

— От Митеньки?

— Наверняка. Ради казенного (к ней иногда приходили из Союза художников) я б так не торопился. — Я глядел выжидательно, и доктор добавил: — Она сильно тревожилась за мужа.

— Вы рассказали про эти подробности следователю?

— Нет. Зачем?

— Затем, что он потребовал бы от вдовы письмо, судя по всему, написанное одновременно с предсмертной, так сказать, запиской.

— Вы намекаете, — он вздохнул, — что эту записку я в конверте Марьюшке и передал?

— Аркадий Васильевич, откуда, по-вашему, взялся у моей бабки спустя тридцать лет болиголов?

— Я думал над этим! При виде мертвых ей стало плохо, я бросился на кухню за водой. Что, если она успела перелить оставшийся после самоубийц яд, чтобы покончить с собой?

— В принципе это реально. Вы в незнакомой обстановке, замешкались… Но вторая бутылка из вашей лаборатории как там оказалась? Не вы же ее принесли!

— Боже сохрани и помилуй! — изумился материалист и повернулся к Ларе: — Деточка, тебе родители рассказывали что-нибудь об обстоятельствах твоего рождения?

— Что я родилась в барской усадьбе, — она улыбнулась лукаво, — что нас с мамой спасли дядя Аркаша и моя крестная.

Я удивился:

— Марья Павловна твоя крестная? В первый раз слышу.

— А вы и вообще обо мне мало слышали. И что тут странного?

— Да все!

— Нет, позвольте! — вмешался старик решительно. — Сам я последовательный материалист, но искренние заблуждения могу уважать. Родион Петрович, вы как поэт и мистик…

— Не преувеличивайте.

— Нет, скажите! Как могли родители — даже не друзья, чужие люди — доверить таинство крещения отравительнице?

— Они могли заблуждаться…

— Исключено! Или они ей устроили фальшивое алиби, или оно было настоящим, стопроцентным! Мы со следователем сверяли их показания с моими. На обратном пути из флигеля я столкнулся с Марьюшкой уже в аллейке, она возвращалась домой. И по моей просьбе почти до двенадцати не разлучалась с беременной, а в полночь примчалась за мной на велосипеде.

— Где был муж?

— Там же, с ними! Все подтвердил.

— А почему не он поехал за вами?

— Естественно, остался с умирающей женой… Она и вправду чуть не умерла. Самоубийство, Родион Петрович, натуральное самоубийство.

Я пребывал в растерянности.

— А письмо? А яд? Фреска, наконец!

— Ну а ваши соображения… Как бы вы реконструировали эту трагедию?

— Когда Марья Павловна написала «Погребенных»?

— Тогда же, в мае. Мы были в восторге. Конечно, я не знаток, но пробирает до костей, правда?

— Да, ощущение «загробья».

— И всего за неделю, она говорила.

— За неделю… — медленно повторил я. — Уже после того, как из лаборатории был похищен яд?

Доктор, казалось, вспоминал.

— Ну… да. Да, она показывала нам фреску накануне родов. Коллеги высоко оценили ее мастерство, особенно Ларина мама.

— Ни вас, ни их не шокировала пародия на икону?

— В искусстве нельзя повторяться, Родион Петрович, вам ли не знать. Надо идти вперед.

— В преисподнюю, — пробормотал я. — Ход моих рассуждений был таков. От кого-то Марья Павловна узнала об измене мужа…

— От кого? — живо перебил доктор. — Кто был в этом заинтересован?

— Ну, мало ли… какие-то сплетни в Союзе художников, например, дошли до нее. Она выслушивает ваш интереснейший рассказ о болиголове…

— Митенька сбегал в лабораторию, где якобы нашел свой мундштук. Она не входила.

— Погодите. Вы начали рассказывать о ядах еще за столом. Допустим, Марья Павловна прихватила мундштук Митеньки и подбросила в лабораторию. Он его вертел в пальцах и мог увериться, что случайно оставил там. И при свидетелях вторично посещает лабораторию. А на самом деле яд похищен позже, ведь она ходила к вам звонить?

— Ходила.

— А вы, как человек деликатный, наверняка оставляли ее вот в этой комнате с телефоном.

— Может быть… — уступил доктор. — То есть я действительно оставлял, но не уверен, что она приходила после того чаепития.

— Наверняка. Ведь она ждала писем, тревожилась за мужа. Кстати, что ее тревожило?

— Она не говорила прямо, но намекала, что за внешней жизнерадостностью Митеньки кроется тяга к суициду.

— И вы, конечно, об этом следователю доложили?

— А как же.

— Видите, почва была подготовлена. Между тем «предсмертная» записка, по свидетельству Петровича, носит совершенно безобидный, шутливый, иронический характер.

— Вы больше доверяете постороннему пьянице, чем друзьям Митеньки?

Я посмотрел на художницу. Она сказала серьезно:

— Я ничего не знаю… но до самой смерти мать относилась к Марье Павловне с уважением, почтением даже. И как бы завещала меня крестной.

— Что ж, моя версия рухнула.

— У вас была версия?

— Я исходил из натуры нашей бабки, затронутой тьмою, — так казалось мне во мраке «Погребенных». Но, разумеется, недостаточно знал ее. — Почему-то меня понесло к окну, к алым розам, я говорил словно себе: — Вот здесь она впервые услышала про яд и украла его, возможно, для себя… Нет, уже разыгран перед свидетелями пассаж с мундштуком, уже возник замысел убийства, который реализуется в пародии на Святую Троицу. Может, этим дело и ограничилось бы, искусство в некоторой степени обладает магической силой: изобразил — как бы убил в воображении, душе (и христианская проповедь подтверждает: не убий даже в мыслях). Как вдруг доктор вручает ей письмо от мужа с ироническим душком: «До встречи в нашем склепе»… Идеальное самоубийство. И брат мой упоминает этот проклятый родословный склеп из фрески!

Я замолчал, майское солнце, темные воды, черные ели, безумные мысли… в полутемной прихожей под раскрашенной статуей… Боже мой, чья злая воля действовала… и продолжает! Я с ума схожу, но будто наяву вижу, как она спешит домой, ухаживает за беременной, вдруг под каким-то предлогом ускользает и в вечерних сумерках мчится на своем велосипеде на станцию. И друзья Митеньки покрывают ее из жалости? Вполне правдоподобный вариант, кабы они не выбрали ее крестной матерью своего единственного ребенка, возлюбленной моей. Тайна глубже, ужаснее, «живая жуть» — не раз уже охватывало меня это «нездешнее» ощущение.

Я созерцал мрачный ельник за ржавой решеткой с колючей проволокой поверху — для здешних безумцев, к которым вот-вот присоединюсь… и вдыхал пленительную горечь роз, вовсе не похожую на тот тревожный аромат моих первых посещений докторского домика.

* * *

Вечерний ветерок подгонял в спину, а грязный после ночного дождя проселок замедлял шаги. Мы возвращались домой. Я повествовал о московских впечатлениях.

— «Погребенные», «Тринити триумф», «Троица торжествующая». Символическая перекличка, не правда ли?

— Да, потрясающе! — Я почувствовал, как глубоко загадка захватила ее. — Вы думаете, ваш кузен вступил в какое-то жуткое тайное общество и написал об этом поэму?

— Как будто так.

— Слишком фантастично.

— Вот уж нет. Обществ этих — сект, лож, братств — тьма! Наступила эпоха почти открытой сатанократии, и оттаявшая от атеистического льда Россия бросилась в объятия братьев.

— А ваш Петр говорил о респектабельном клубе.

— Дымовая завеса. Стал бы респектабельный синьор беспокоиться о какой-то романтической поэме.

— Но ведь побеспокоился. Что в ней криминального?

— Ничего. Кроме того, что ее автор отравлен, а рукопись уничтожена.

— Не слабо! — Мы разом остановились, и она зашептала жарко: — Но если поэма сама по себе безобидна, значит, мешал ваш кузен. Они поняли, что доверять ему нельзя, и избавились от него.

— Не забывай, дорогая, о бабушкином болиголове, который я пустил в ход.

— Не забывайте, дорогой, о французском флаконе и о склепе в записке. Нет, тут проглядывает не только ваш импульсивный порыв, а тщательная подготовка к преступлению: горничная внедрена с весны, после Италии, так? И синьор виделся с Марьей Павловной.

— Да что, она всем яд разливала, что ли? Доктор говорил о шести дозах… — Я запнулся. — Итальянец и с ним виделся.

— Ерунда! Дядя Аркаша — человек редкостной доброты и тридцать лет назад закаялся.

Мы взволнованно и бодро зашагали по грязи к чернеющему вдали парку.

— Ты понимаешь, Всеволод переменил название поэмы.

— Это важно?

— Если из эстетических соображений — для нас не важно. Но если из осторожности, из каких-то опасений… «Тринити триумф» — «Троица торжествующая». Петр обомлел, услышав от меня это выражение.

— Но уничтожил он «Погребенных»!

— Видимо, в самом содержании поэмы почуял опасность: некий дух искушает героя в белом дворце — на вилле Паоло в стиле палаццо на берегу Тирренского моря.

— Это так необычно и так далеко от нас, — заметила Лара. — С тайной организацией вам не справиться.

— Я и не претендую. Только б узнать, какой такой «демон» мне покровительствует, искажая мою волю.

— Эти оккультисты, разве не понятно?

— В общем, понятно… Но мне необходим последний штрих, ну хоть намек на их причастность к убийству Евгения. Тогда, может быть, я успокоюсь. — «Упокоюсь», — уточнил я про себя.

— Успокойтесь. Петр мог слышать их разговор со Степой в аллейке, а потом захоронить труп. А план созрел, когда они все слушали поэму.

— Возможно. Чтение прервалось на торжествующей ноте: «В подлунном мире будет мне подвластно все: блеск золота, дрожь страсти, знанья торжество!»

— Биржевик страдал патетикой. — Лара усмехнулась.

— Не суди слишком строго, он был гений в другом.

— И тут вошла ваша жена.

— Да, как назло… как напоминание: не все подвластно. И склеп, оказывается, ускользнул. Трое друзей остались ждать хозяина, никто из них не покидал гостиную.

— А горничная? — воскликнула Лара.

— Молодец, девочка!

Она продолжала в азарте:

— Петр знал от нее — вы подлили что-то в бокал кузена — и подстроился под ваши действия. Понимаете? Если б он знал, что у вас яд, он бы с облегчением умыл руки. Дело и так сделано! Но он мог предположить, например, снотворное. Вы хотите усыпить соперника, чтоб объясниться с женой.

— И отравил ее и Всеволода именно болиголовом? Невероятное совпадение.

— Почему невероятное? Паоло виделся с Марьей Павловной, вы ж сами сделали вывод, что она кому-то…

— Это я так, в горячке следствия. Не кому-то — я вырвал яд у бабули чуть ли не силой. Стала б она ублажать залетного иностранца.

— Ну вот, мы опять вернулись к французскому флакону, — протянула Лара разочарованно. — Где ж разгадка?

— Где-то рядом, я чувствую. Ее знал Евгений.

— Секретарь был раскаявшимся соучастником, несомненно!

— Я был бы готов согласиться с тобой… Он не дослушал поэму до конца, где герой молитвой прогоняет демона, раскаивается и возвращается на «пепелище предков».

— То есть Всеволод отказался от тайного братства?

— В идеале — да.

— Секретарь не знает об этом, — подхватила Лара увлеченно, — не доносит на убийцу, уверенный, что, если капитал перейдет к вам, вы будете проводить национальную политику.

— Все складно, Ларочка, но знаешь, одно дело теории (даже самые неблагородные), а другое — убийство. Как он мог стерпеть смерть Наташи?

— Был поставлен перед фактом: мертвую не вернуть, теория торжествует, надо договориться с вами.

Я задумался. Мы быстро приближались к парку, ночному нашему прибежищу, в котором, может быть, скрыта тайная могила. Остановились. Я закурил.

— Покойник был кабинетный мыслитель, мечтатель… как подросток, не из нашего века, да. И мог бы ради высочайшей цели пожертвовать жизнью. Но — своей, а не чужой. К тому же он был человек верующий.

— А вы?

— В Бога я верую.

— Как же вы живете?

— Плохо. В какой-то момент я разлюбил Его.

Она заметно вздрогнула.

— Мне еще не приходилось слышать таких оригинальных признаний.

— Тебе неприятно это слышать?

— Не скажу. Когда это случилось?

— Что?

— Ваша «нелюбовь».

— Весной. Оставим эту тему.

Лара поднялась на цыпочки и поцеловала меня в губы.

— Оставим. Я опустошен.

— Не сказала бы.

— Да, единственно, кого могу выносить, — это тебя.

Она нырнула в темный прогал, влажный, благоухающий вином осеннего настоя. Я за нею. Тихий голос сказал в темноте:

— Ваша жена вошла в прихожую, когда вы возились с ядом.

— Да.

— Она могла видеть.

— Не хочу думать об этом.

Лара обернулась, схватила меня за руки, яростно встряхнула.

— Она могла видеть?

— Наверное.

— Ради нее секретарь пожертвовал бы чужой жизнью?

— Не знаю. — Я отвечал как деревянный, губы и горло одеревенели.

— Знаете!

— Не ты первая намекаешь мне, что Наташа вовлекла Всеволода в совместное самоубийство. Зачем? Она бы одна выпила тот бокал. Раз! Два: зачем все усложнять французским флаконом?

— Чтоб отвести подозрения от вас. Секретарь, исполняя ее последнюю волю…

— Погоди. Бог троицу любит. — Я засмеялся. — Три: кто отравил Евгения?

Тут с диким ужасом заметил я, как по смуглому ее лицу разливается неземное свечение, ослепшие глаза замерцали золотыми монетами.

— Что это? — закричала Лара и бросилась бежать прочь к проселку. Я догнал, развернул, и рука об руку мы пронеслись к «пепелищу предков»… Нет не пожар. На нашем месте горел ежевечерний костер, озаряя дом, лица, лес, рождая в нем фантастические тени.

— Евгений! — позвал я. — Евгений!

— Он же мертв, — прошептала Лара.

— Ключ от склепа у меня с собой, — почему-то сказал я.

— Родя, не сходи с ума!

— В гробницу кто-то ходит, ты же знаешь!

— Ну и черт с ними со всеми! — крикнула она. — Объявляю всем призракам в лесу, что согласна стать твоей женой! — Прижалась ко мне изо всех сил, поглаживая мое лицо кончиками пальцев. — Только не сходи с ума.

Однако я настоял — и напрасно: мавзолей оказался заперт, урны и гробы не сдвинуты.

20 сентября, суббота

«Ночи безумные, ночи бессонные…» С утра возлюбленная моя отправилась рисовать психов, я — в Москву. Допотопный, бабкин еще, велосипед она вела с собою.

— Когда вас ждать?

— А можно наконец навсегда — «тебя»? — попросил я с улыбкой (дни и ночи разделяла резкая черта), и она мельком улыбнулась в ответ:

— Тебя ждать?

— Наверное, я переночую дома. Понимаешь, заинтересовала меня одна девица, таинственная, так сказать, незнакомка.

— Уже?

Мы разом усмехнулись; так легко и хорошо было шагать в редком ельничке на обочинах, из которого пушистыми пластами надвигался туман.

— Нет, дорогая, не то, совсем не то. Вчера вдруг является на Восстания и спрашивает Всеволода. А горничная эта лукавая брякнула (предупредила, что ли?) о его смерти.

— Ну, у богатого холостяка могли быть самые разнообразные связи.

— Вот я и хочу проверить эту связь. Что-то в ней есть несообразное… Девочка дико испугалась, потом обнаглела, да и обстоятельства знакомства с кузеном вызывают сомнения.

— Она должна туда прийти?

— Нет. Хочу поискать ее на Киевском, попозже, к ночи.

Но, как писали классики, этому не суждено было сбыться: события закружили самым стремительным вихрем, увлекая к развязке поистине потрясающей (о которой пишу я сейчас в бабкиной спальне в свете ночника, ощущая за спиной ровное дыхание моей возлюбленной).

Пока же я проводил Лару в психушку; мы постояли перед ржавой оградой с колючками; она вдруг поцеловала меня, как ночью (поцелуй прожег насквозь), я забыл обо всем, о Москве, но в кисейном окошке промелькнуло бледное лицо доктора. А на остановке из автобуса вывалились Петр с Алиной. «Наша «Волга» совсем раскапризничалась, сцепление не тянет, а Петьке приспичило к тебе… Ну и я от него не отстала: хочу наконец увидеть твое поместье, склеп и фреску». Пришлось вернуться и дать ей ключи от дома. «Сначала схожу на кладбище ощутить атмосферу, поброжу в окрестностях…» — «Не советую. У нас живет призрак». — «Настоящий родовой призрак? Тем интереснее…» Наш любезный лепет прервал мрачный муж: «У нас с Родионом конфиденциальный разговор, я тебя предупреждал», — и увлек меня было в парк… «Что за призрак? Шутка?» — «Шутка — ложь, но в ней намек». — «Тогда пошли отсюда!» В конце концов, проплутав, оказались мы в черном Ларином ельнике, за которым черный пруд — последний пейзаж моей бабули.

— Ну что, синьор дал указания?

— Нет, он в отъезде.

— Где?

— За границей.

— То есть в России?

— Нет! — Что-то сверкнуло — испуг? — в темных выразительных глазах Петра. — Еще в воскресный мой приезд сюда я предложил тебе провести приватное расследование, помнишь?

— Помню. И понимаю, зачем оно тебе понадобилось: ты жаждал вывести меня на чистую воду.

— Сообразительный ты парень, Родя.

— А ты так уверен, что я убийца?

— Ну, во-первых, ты сам продемонстрировал нам бутылочку из-под бабушкиного зелья. Во-вторых, интересовался у Нины, вымыла ли она бокалы — те самые, из прихожей, где вы с братом пили шампанское. К сожалению, она нечаянно уничтожила улики.

— А ведь ты не собираешься давать делу законный ход!

— Ты опять прав!

— Но мечтаешь держать меня на коротком поводке: чуть что…

— Разве это мечта?

Конечно, мечта. Человека, не дорожащего жизнью, никто и ничто удержать не сможет. Однако я согласился (благоразумно, в целях изощренной игры, сдержал неуместную свою гордыню):

— Да, я сделал это. Доволен?

Старинные приятели — Степа и Петр — оба попались на моем признании. Он вдруг рассмеялся.

— Доволен, вижу. Всеволод вам мешал, а теперь можно все свалить на меня. Но почему умерла Наташа? Как свидетельница?

Петр как-то странно, оценивающе присматривался ко мне, я продолжал притворяться:

— Можешь говорить совершенно свободно, поскольку я свободен от всяких чувств к ней.

Да, от любви! Но смерть ее доводила меня до исступления.

Он спросил жадно:

— На художницу променял?.. Ну, не бесись, это абсолютно твое дело. Только не надо притворяться, я тебя слишком хорошо знаю.

— Что ты имеешь в виду?

— Допускаю внезапное убийство: эту вспышку молнии благодетель наш был вполне способен спровоцировать… Ты обезумел, но низким человеком ты не был никогда.

— Что это значит?

— То, что ты и себе подлил в бокал болиголова, а?

— Я не успел.

— Ты не успел выпить, и они допили шампанское вдвоем.

Тыщу раз прокручивал я в воспоминании последний эпизод — неужели то мгновение выпало из памяти, чтоб застрять в подсознании и мстить?.. Тут я опомнился.

— А записка Всеволода — я что, его загипнотизировал в прихожей?

— Вы торговались по поводу поместья, неудавшийся барин взвинчен, подогрет шампанским… ну, выражает надежду, что хотя бы прах его будет покоиться в родовом гнезде. Такие выходки в его духе, обычный сарказм, вроде того приказа секретарю: «Утром опознаешь наши трупы».

— Тебе не откажешь в логике, — уступил я. — Но французский флакон — со следами болиголова! — я в глаза не видел.

— Женька подстроил, тебя спас — об этом и хотел с тобой поговорить.

— И в благодарность я его убрал?

— Так получается.

— Откуда у него взялся болиголов?

— Господи, да он тут не раз бывал. Они с этим сумасшедшим доктором активно общались.

— Да зачем Евгению спасать меня?

— Он преклонялся перед твоим, так сказать, гением, — сухо отчеканил Петр, — и воображал… — Вдруг захихикал (захрюкал — такого смешка я за ним раньше не замечал). — Дурачок воображал, что тем самым спасает Россию.

— Не утрируй, ты не Смердяков, он не дурачок. И не простил бы мне смерть Наташи.

Петр сказал серьезно:

— На свете есть вещи важнее сексуальных драм.

Итак, мы подошли к тому «важному», ради чего уединились почти за километр от дома у гнилого помещичьего пруда.

— «Тринити триумф» ты имеешь в виду, я знаю из бумаг кузена. — Конечно, я брал его на понт, не давая опомниться. — Некая тайная структура, в которую вступили в палаццо Паоло.

— Я просил его: «Не подходи!» — вырвалось у Петра.

— «Не подходи»?

— Вы с Наташей стояли возле статуи на мосту.

— Да, напротив Дома Ангела, — я усмехнулся, — где, между прочим, похоронен граф Калиостро.

Так живо вспомнилось сверкание небес, смятение сердец и бесов суета («О как ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе», — бормотал я — не ей, себе, с горечью, что мой «стих» кончился! Она озиралась жадно, мы были еще живы), так вспомнилось, что чуть не пролилась пресловутая слеза. Я прислушался, Петр вещал:

— Гробница римских императоров и древняя папская резиденция. Символическое сочетание, правда? Где святость, там обязательно бес.

— Там была темница Уста Ада.

— Вот это название, а? Через века звучит! Паоло знаком кое с какими секретными документами из архива инквизиции. Ходят слухи, что их собираются опубликовать — подарочек к двухтысячелетнему Рождеству. Черта с два они все опубликуют!

— Ты испугался, увидев нас на мосту?

— Нет, но… Всеволод сразу нарушил тайну исповеди.

— Исповеди? — Я усмехнулся. — Ничего тайного он не поведал.

— Все равно не должен был… Я понял, как он беспечен и неосторожен.

— И тем самым опасен, правда? Ты подключил свою подругу следить за ним. — Петр молчал, мы глаз друг с друга не сводили. — А послушав поэму, решил избавиться от него.

— Вопрос о том, кто кого избавил, мы, кажется, уже решили. Ты же признаешь себя виновным?

— Признаю, признаю, — поддакнул я нетерпеливо. — Дальше! Ну, что молчишь? Я ж у вас в руках, не выдам… более того, заменю брата!

Петр молчал как камень.

— Это оккультная структура, да?

Он отшатнулся, по-прежнему молча, смуглое красивое лицо на секунду исказилось, словно в молитвенном экстазе. Наконец бросил:

— С чего ты взял?

— Подсказали бабкины «Погребенные» — перевертыши христианской Троицы.

— Сильный символ, Паоло оценил. Я не уполномочен тебе что-нибудь раскрывать. Подожди.

— Не могу ждать.

— Да ведь все улажено, — сказал он спокойно. — Самоубийство. Женьку никто искать не станет.

— В принципе ты прав. Но мне нужно знать, во что я ввязался.

— Пока — ни во что. Пока у нас с тобой нейтралитет на почве тайного греха.

Я задумался, глядя на осенний прозрачно-черный пруд. Абсолютно недвижный, в котором отражалось угрюмое поднебесье и к которому близко не подойдешь — топь. «Мы все погибнем!» — пронеслась странная мысль и сгинула, утонула в черных водах.

— Мистерия смерти здесь, при жизни, — страстный шепот, я вздрогнул, — уничтожает страх.

Он меня подслушал? Подсмотрел начало моих записок? «Мистерия — опыт прижизненного переживания…»

— Страх смерти? — уточнил я.

Петр кивнул.

— Значит, в белом палаццо на берегу моря разыгрываются древние действа. А как Уста Ада? Не страшно?

Я не сводил глаз с болотной топи, а кто-то за моей спиной произнес сдавленным голосом:

— Я узнал правду: Бог и дьявол — одно лицо.

Я обернулся: неузнаваемое лицо искажено судорогой, руки вытянуты мне навстречу, как будто он собирается… Петр вдруг подмигнул, захихикал, скорчив рожу, высунув кончик языка, красный и энергичный… «живая жуть», аж померещилось — раздвоенное жало… Я выговорил, унимая дрожь:

— Ну что за детство, Петь? (Детством тут и не пахло!) Ладно, пошли. Мы рискуем очутиться в заведении доброго дяди Аркаши.

* * *

В бледном бессолнечном свете дворянских окрестностей концентрировались персонажи мистерии. В аллейке, уже на подходе к флигелю, мы наткнулись на Степу. «Нам надо поговорить, Родя». — «Говори». — «Наедине». Диалог этот так многозначительно перекликался с тем, первым, когда секретарь привез урны, что я тотчас захотел с управляющим уединиться, но с крыльца меня взволнованно позвали дамы — Алина и Лара. Мы втроем (нас только трое осталось!) быстро подошли.

— А где доктор? — спросил я как по наитию (только его не хватало).

— Он уже ушел, — ответила художница.

— Куда?

— В больницу. — Она взглянула с удивлением. — Ой, Родя, мы совершили открытие! Пошли в дом…

Я прервал:

— Давайте на крыльце посидим!

В непонятной тревоге (понятной — Петькино «раздвоенное жало» настроило), в панике я решил: во флигель всей компанией не входить и, главное, ничего не пить! Яд пролился до последней капли, но… Береженого Бог бережет. «Нас только трое осталось». Народ расселся по узеньким лавочкам, недоуменно переглядываясь.

— Вы уже познакомились?

— Познакомились, — доложила Алина. — С Ларисой Лернер я знакома заочно, с ее творчеством, — она далеко пойдет.

Безапелляционное это утверждение как-то согрело душу. Алина продолжала с напором:

— Она меня проводила наверх в мастерскую Опочининой — тоже не последнее имя в художественном мире. О специфических особенностях фрески я распространяться не буду. (Перед нами, профанами, конечно.) Делал профессионал: на сырую штукатурку наносятся краски, разведенные на воде. (Ошибка Леонардо: писал «Тайную Вечерю» маслом.) Вещь фундаментальная, отнюдь не пародия, а отражает некий Прометеев прорыв в миры иные.

— Живая жуть! — вырвалось у меня.

— Вот это и есть секрет мастерства.

— То есть вдохновение?

— Вдохновение само собой. Тут и техника — возможно, в краски добавлен особый состав, создающий столь зловещий тускло-огненный колорит.

— Тускло-огненный? — переспросил я.

— Ну как бы попроще: огонь сквозь пепел.

— А что за состав?

Алина скупо улыбнулась:

— Секрет твоей бабушки.

Я проворчал:

— Плесень склепов и роса в полночь.

Она засмеялась.

— Мы этого уже не узнаем. Нередко художники жертвовали долговечностью ради недолгого эффекта. Помнишь «неземное» сияние картин Куинджи? Секрет утерян, и с годами свечение угасает. В расцвете декаданса производило сногсшибательное впечатление.

— Значит, и «Погребенные» угаснут?

— Может быть… В данный момент не это главное.

— Главное — в золотой чаше! — вдруг сказала Лара вдумчиво; искусствоведша — прерванный полет — покосилась с неудовольствием, но уступила. — Боль еще слишком свежая… о крестной, я не поднималась в мастерскую, — Лара мельком взглянула на меня, — то есть в те редкие разы старалась на фреску не смотреть.

Не до фрески нам с ней было по ночам, это правда.

Алина не выдержала:

— Центральная деталь трапезы — чаша с пурпурным питьем — написана позже.

— Но я лично видел весной… и есть же фотографии! Граф Калиостро…

— Ничего не знаю о графе. (Петр так и впился в жену взглядом, да и Степа — весь воплощенное внимание.) Краски недавние, свежие и на первый взгляд (нужен компетентный анализ) несколько другого состава.

— Родя, это так, — подтвердила Лара. — Как только я всмотрелась, сразу заметила.

— Вы меня опередили, но я…

Я вмешался:

— Милые дамы, речь не о приоритетах открытия. Я так понимаю: надо снять верхний свежий слой?

— Мы сейчас этим займемся. — Лара закурила. — Сейчас. Мне почему-то страшно.

— Лара, ты была с ней последние дни.

— Да, я только что поняла. Она засыпала и просыпалась с «Погребенными» — напротив, в изножье кровати. А перед смертью лежала головой к стенке, переместилась, понимаете? Я решила, что ей надоело, ну, тяжело бесконечно видеть этот мрак. Доктор тоже заметил.

— А что ты думаешь теперь?

— Подушка (крестная высоко спала) загораживала чашу, ведь она внизу композиции. Может быть, она не хотела, чтоб я обратила внимание на свежие краски?

— Твои, конечно?

— Чьи ж еще? Крестная тридцать лет не покупала.

— Да зачем она замалевала прежнюю чашу? — вопросил Петр с напором.

— Что гадать? Действуйте, девочки. В конце концов, это мой дом со всем его содержимым.

Оставшись втроем, мы напряженно молчали.

— У кого-нибудь из вас есть при себе фотография фрески?

— Нет, — хором ответили друзья.

— Ладно, я у доктора посмотрю.

Степа отрезал:

— Да нет там никакой разницы, только профессионал заметит.

— Я замечал! Что-то не то, не то… но, конечно, не отдавал себе отчета. Эта чаша меня просто с ума сводила — вызывающе яркое пятно золота и крови.

Упала напряженная пауза. Петр:

— Но в чем смысл?

— Сейчас, может быть, узнаем. О чем, Степа, ты хотел со мной поговорить?

— Дело конфиденциальное.

— А, все потом, потом. Дождемся их.

Дождались. Лара позвала. Над пиршественным столом (в образе гроба) вместо чаши выделялось грязное пятно — почти стерлось и старое изображение, — а на штукатурке проступило криво нацарапанное слово «яд». И вновь меня пронзило болезненное ощущение нереальности, как там, у пруда, когда я обернулся к старому другу: словно бес дразнит кончиком языка.

— Кто испортил фреску? — пробормотала художница как-то безнадежно; все переглянулись и уставились на меня.

— Лара, когда ты поднималась сюда в последний раз при жизни Марьи Павловны?

— В последний день. Она позвала.

— А до этого?

— Дня два-три — точно не входила. Крестная просила ее не беспокоить. Вообще я бывала в мастерской считанные разы, я уважала ее право на уединение.

— А доктор?

— По-моему, тоже редко поднимался. Обычно они сидели на крыльце или, как вы называете, в «трапезной».

— Расскажи про последний день.

— Часу в третьем я услышала ее крик, бросилась наверх, она лежала на кровати головой к фреске, ноги свешивались… Я подхватила, уложила ее поудобнее, она пыталась, но не могла ничего сказать. И вдруг — язык вывалился изо рта и потекла слюна. Удар. Я крикнула: «Бегу за дядей Аркашей!»

— Дальше!

— Когда мы примчались, она была еще жива. Я намочила полотенце на кухне, чтоб вытереть ей лицо, поднялась. Доктор сказал: «Скончалась!» — и заплакал. Ну, снесли ее вниз, обмыли, одели в белое платье — у нее все было приготовлено для погребения — и положили на широкую лавку в «трапезной». Это самая прохладная комната в доме, было довольно жарко.

— И ты ни разу не взглянула на фреску?

— Господи, до того ли было! Впервые после ее смерти я вошла в мастерскую тогда… при тебе. — Она взглянула на меня выразительно (понятно, когда пролился яд). — А сегодня… как что ударило: краски другие, слегка ярче.

Алина вмешалась решительно:

— Как специалист, могу предположить: ее рука, Опочининой. Но зачем она это сделала?

— Она отравила мужа с его любовницей тридцать лет назад. Эта, так сказать, мистерия символически изображена на фреске.

— Боже, какая трагедия! — Лицо эстетки вспыхнуло жестокой радостью исследователя. — Настоящая сенсация!

— Никаких сенсаций! — бросил Петр и словно в изнеможении опустился на бабкину кровать.

Степа последовал его примеру и, достав из каких-то недр фляжку с коньяком, предложил широким жестом — присоединяйтесь, мол.

Я сказал машинально:

— Не надо ничего пить в этом доме.

Степа поперхнулся и побагровел. Все переглянулись. Лара села на корточки, привалясь к стенке, подперла лицо ладонями; сейчас она особенно напоминала девочку. Я сел рядом прямо на пол.

— Прости, Родя, — вкрадчиво заговорила искусствовед, — я слегка увлеклась… Но в чем смысл этой варварской акции? — Она указала на изуродованную фреску, пробормотала словно про себя: — Покров непрочен, может, зря мы потревожили… Но в чем смысл? Угрызения совести? Боязнь адских мук перед смертью?

— Не знаю. Что-то тут не поддается логике.

— Ну, какая логика! Порыв к разрушению собственного страшного мира.

— Она не разрушила, даже восстановила. Зачем?..

— Затем, — заявил Степа, уже хлебнувший («кровь с коньяком»), — что тронулась старушка. Тридцать лет на эшафоте — уму непостижимо! Я сдался на третий день.

Лара вмешалась строго:

— Никаких признаков помешательства у крестной не было, спросите у доктора.

— Давайте суммируем факты, — сказал я. — Дня за два до кончины Марья Павловна попросила не входить к ней. Четвертого сентября она лежала головой к фреске, то есть большая подушка загораживала чашу. Красками пахло, Лара?

— Нет, я бы обратила внимание.

— Вот почему она просила ее не беспокоить. Что же произошло? Допустим, акт покаяния… или умопомрачения… как вам больше нравится. Своеобразное признание в убийстве — «яд», внезапно пугается… или вдруг озаботили мысли о славе рода Опочининых: сор из избы и т. п. Она позаимствовала у тебя краски…

— Господи, сколько суеты! — вставил Степа. — Да смыть эту чертову фреску или соскрести до штукатурки.

— Она была творцом, — сурово возразила Лара. — И не могла уничтожить лучшее свое творение.

— Да ведь испортила, нацарапала…

— Вы так уверены, что это сделала она?

Степа вытаращил серые в красных прожилках глазки и замер; все замерли.

— Кто? — хрипло выдавил Петр.

Она небрежно пожала плечами, словно стряхивая назойливое насекомое. Я спросил:

— Паоло приезжал в Опочку в начале сентября?

— Да… — До него дошел потаенный смысл вопроса. — Абсурд! И он был тут с доктором.

— В мастерской — один!

Все заговорили разом.

Степа:

— Ваш итальянский родственник?

Алина:

— Петь, а почему ты мне фотографию фрески не показал?

Лара:

— Вчера перед домом кто-то зажег костер!

Петр:

— Дух вашей крестной, сударыня?

Я:

— Не издевайся, идиот! Труп Евгения до сих пор не найден!

— А, дух Евгения костры разжигает! Так кто же все-таки нацарапал пророчество на Валтасаровом пиру: граф Калиостро или секретарь?

После паузы ответила Лара:

— Я ничего не знаю, но… Мне вдруг так ясно представилось: крестная просыпается — она крепко спала, дядя Аркаша ей настои из трав делал, — просыпается, а на стене: «яд»!

— «Мене, мене, текел, упарсин!» — Я нервно рассмеялся. — В твоей идее, дорогая, что-то есть: у художницы не поднялась рука уничтожить фреску, и она скрыла сакраментальное слово под новым изображением.

— Если она так боялась этого слова, — заорал Петр в азарте, — она сначала соскоблила бы его со штукатурки!

— А может, подсознательно она пожелала оставить нам шанс: кто-нибудь когда-нибудь раскроет тайну.

* * *

Петр с Алиной отбыли. Я уговаривал Лару: «Нельзя тебе тут одной оставаться». (Утром я за нее не боялся, так сказать, логически: она-то кому может помешать? — но самые последние «открытия» — Уста Ада, образно выражаясь, проступившие под золотой чашей на стене, — настроили меня мистически-мрачно.) «Ну, тогда и я никуда не поеду!» — «Нет, ты должен действовать, иначе мы тут задохнемся, а я переночую у дяди Аркаши».

Она дала слово, и я поверил. Наши пререкания слушал Степа, но как-то отстраненно. Мы зашагали к машине на проселке; на опушке парка я обернулся — Лара на крыльце, смотрит вслед. Мелькнула догадка о подоплеке ее упрямства: хочет где-то притаиться и своими глазами рассмотреть вчерашнего «поджигателя». Бесстрашно и опасно… И на черта мне сдалась Москва? Решено: переговорю со Степой, смотаюсь к доктору и вернусь к нашему возлюбленному костру…

Мы ступили под пеструю древесную сень.

— Если убийца одним словом хотел обозначить сущность оккультного пира на фреске… — Меня все несло на мистической волне; модернист перебил:

— Фрески, чертески… Оставь всю эту фигню! Дело обстоит гораздо серьезнее.

— Серьезнее! Да ну? — Меня разобрал саркастический смех.

— Повеселимся вместе, — протянул управляющий замогильным голосом. — Обнаружено завещание Всеволода.

— Ну! — крикнул я. — Кто мой сообщник в убийстве?

Тут и он захохотал.

— Ты не поверишь! Наш финансовый гений сыграл с нами последнюю шутку.

— Разорился?

— Черта с два! Контрольные пакеты акций — всех его предприятий, вся его «империя»! — оставлены Церкви на вечный помин души.

— Какой церкви?

— Нашей, нашей… Радуйся! Как и Евгений на небесах.

— Господи! — прошептал я. — Хоть какой-то просвет во мраке.

— Ты серьезно? — Степа искоса взглянул на меня. — Документ не заверен у нотариуса, и, по-моему, о нем никто не знает. Я тебе говорю потому только…

— Догадываюсь: чтоб я простил тебе миллиончик. Как ты нашел завещание?

— Потом! Надо решить главное. Самый верный вариант: похерить. Сожгем вместе.

— И ты мне поставишь определенные условия.

— Необременительные. Ты сказал: все тот же миллион.

— Ну а неверный вариант?

— Тяжба с иерархами… ну, может, мирная сделка втихую. Не советую: хлопотно, риск.

— Пусть сработает третий: последняя воля Всеволода должна быть исполнена.

— Родион! — воззвал управляющий сурово.

— Где завещание?

— А если я не отдам?

— Как хочешь. Я исполню его волю от своего имени, как только вступлю в права наследства. В таком случае — медлить не буду! И ни ты, ни Петр не посмеете мне помешать.

Я устремился вперед как стрела из лука, в горячке налетел на дерево — о, та самая липа, которую обнимал пьяненький Петр.

— Не посмеете! — повторил, обернувшись: управляющий, словно обессилев, смотрел с ужасом на тот куст и бормотал что-то. — Не слышу!

— Не будь идиотом! — заорал он приближаясь. — Свидетели мертвы.

— Завещание засвидетельствовано? Кем?

— Наташей и Евгением.

— Значит, они не виновны, — вырвалось у меня нечаянно.

Степа удивился:

— В чем?

— Ни в чем, — отвечал я неопределенно; не рассказывать же, что Наташа побывала у бабули и, возможно, заполучила яд (какой-то там запасной…). Эта версия — совершенно абсурдная! — все-таки застряла в душе занозой, от которой я вдруг освободился. Здесь — все чисто! Виноват я и некий мой демон — гений — подручный — двойник — «черный человек». Его-то я и стремился поймать за руку и вместе («тихими стопами и вместе», по выражению классика) отправиться в запредельный пепельно-огненный уголок.

— Ей оставлен наличный капитал, — обронил Степа небрежно, — небольшой — все вложено в дело — и квартира на Восстания. Теперь это твое, вы же не разводились. Но это такой пустяк, Родя, по сравнению…

— Хватит причитать. Как было обнаружено завещание?

— То, что Женька скрывался от нас неделю, не давало мне покоя, и я решил обыскать его комнату… ну, по интуиции. Сердобольная старушка соседка меня знает, у нее оказался запасной ключ. Удостоверение свое шикарное показал — управляющий! — сочинил: друг в командировке, просит бумаги — по работе — переслать, поищу в ее присутствии… Словом, нашел, все книги перерыл… Знаешь где? Феофан Затворник, «Путь ко спасению». — Степа вдруг всхлипнул на нервной почве. — Женька себе верен, да? Ему, кстати, ни гроша!

— Когда составлено завещание?

— Четвертого сентября.

— Паоло Опочини был здесь, в России?

— Да, мы пировали на Восстания… Но о нем в документе ни слова.

— У них, очевидно, состоялся разговор со Всеволодом, тот вышел из оккультной структуры и написал завещание.

— Из какой? — поразился Степа.

— Родственничек их обоих завербовал — Всеволода и Петра. Тайное братство называется «Тринити триумф» — «Троица торжествующая».

— Название вполне ортодоксальное.

— Спаситель сказал: «Многие придут под именем Моим». Мир готовится к приходу антихриста, Россия перед выбором.

— Она всегда перед выбором… Эти эсхатологические схемы еще с декаданса в зубах навязли.

— Эта «схема», Степа, определяет настрой нашего существования. Русские сбесились, небольшая часть — на деньгах; большинство смирилось до самоуничтожения.

Степа кивнул. И ответил как будто невпопад:

— Да, я помню его поэму, — уловив, однако, некую суть и связь времен и событий.

— Тот вариант Петр уничтожил.

— О черт, никогда не доверял этому графоману (учти, он до сих пор жаждет читающий мир удивить!). Оккультисты доморощенные, может, и подогрели атмосферу. Но надо смотреть в корень, Родя.

— Деньги?

— Огромные деньги. А если исходить из завещания — кто был заинтересован в устранении Всеволода? Церковные иерархи? Анекдот!

— О завещании, как я понимаю, никто не знал, кроме Евгения и Наташи. — Я помолчал. — И они погибли.

Мы разом обернулись на запущенный парк, за которым дворянский флигель с «Погребенными», кладбище, склеп… Господи, какая тайна, и я сам (своими руками и мерзкими помыслами) завел адскую машинку!

— Поехали? — Степа открыл дверцу автомобиля.

— Погоди, договорим. Потом меня в Опочку подбросишь.

— Ты ж вроде в Москву собирался.

— Завтра. Здесь чудеса, Степа, здесь леший бродит, русалка на ветвях сидит…

— Русалка — это твоя художница, что ль?

— Да нет… Здесь на неведомых дорожках следы невиданных зверей… В понедельник мелькнул в зарослях, вчера зажег костер…

— Кто?

— Некий леший. С покрытой чем-то белым головой.

Степа вздрогнул:

— Терпеть не могу кретинские триллеры про выходцев с того света!

— Однако, — сказал я тихонько, словно боясь кого-то спугнуть, — у меня не раз возникало ощущение, что он жив.

— Да кто? — выдохнул Степа.

— Евгений.

Он — странно! — не удивился.

— С покрытой головой… его богатая светлая шевелюра… — уточнил лысый Степа задумчиво. — Нет, чушь! Где он скрывается и зачем?

Естественно, сокровенные свои сомнения я ему доверять не собирался, хотя убежден был: управляющий повинен всего лишь в воровстве (в золотое советское времечко — «вышка» в особо крупных размерах), в банальнейшем воровстве, а не в местных «древних мистериях».

Напряженную паузу Степа нарушил быстрым шепотом:

— В местном сумасшедшем доме? — своевременно напомнив мне, что он не просто тривиальный мошенник, а человек хитроумный и проницательный.

— С чего ты взял?

— Женька за неделю ни разу не появился в коммуналке. Ну не в склепе же он пребывает, не росу в полночь пьет и плесень кушает!

— Кстати, перед сердобольной соседкой из нашей компании никто больше не возникал? Ты не поинтересовался?

— Да уж не беспокойся. Петр приезжал, о друге дорогом расспрашивал, но она его в Женькину комнату не впустила, не сумел внушить доверия.

— Неглупая старушка.

— Нет, ты всерьез думаешь, что Евгений… Да доктор бы тебе сказал, он же его знает!

— Не знаю, что думать. Может, не покойник тут по ночам ворон пугает, а подруга Петра выполняет спецзадание.

— Кто-кто?

— Прелестная горничная, помнишь? Он ее к Всеволоду пристроил следить.

— Слушай! — воскликнул Степа в волнении. — А ведь тут целый международный заговор.

— И как бы ты разработал этот сюжет?

— Ну, в общих чертах… — Степа сосредоточился. — Петр тогда же узнал от Нинки про твои манипуляции с бокалом брата и помог тебе, избавившись чужими руками от непокорного и рассчитывая в дальнейшем на твою покорность. Ну и Евгений, конечно, стоял у них поперек горла. Как тебе моя версия?

— Красива и убедительна.

— Все, Родя, можно закрывать лавочку.

— И уничтожить завещание, да, Степ? И поехать с тобой по святым местам грехи замаливать.

— Не уподобляйся своему братцу с его неуместным сарказмом! — прозвучало как угроза. — Плохо кончишь.

— Плохо, ты прав. У меня не будет ни денег, ни времени для богоугодных паломничеств. Поехали.

Могучую машину швыряло на поворотах в грязных колеях; перед глазами на лобовом стекле мотались черненький божок — амулет — на витой веревочке и цепочка с православным крестиком. Ну, Степа ото всего застраховался — и от высших сил, и от низших. «Крепко и мудро подумай, Родион!» — прозвучал суровый наказ на прощание. А когда автомобиль вихрем унесся по магистральному шоссе и я зашагал к больнице, меня вдруг как огнем прожгло: это ж мой крестик! Перепутать невозможно: индивидуальная работа по эмали, один ювелир (да, ювелир — ярый поклонник поэзии) сам лично сработал мне в подарок. Давно это было, лет пять назад, и однажды — в порыве братской любви, ну и водочка — мы с Женькой обменялись крестами. И он был на нем неделю назад на поминках… «Душно», — произнес бедный брат, уже умирая, и расстегнул верхние пуговицы рубашки: блеснула лазурь эмали и серебро цепочки…

Я стоял на обочине и растерянно смотрел вслед исчезнувшему железному вихрю. Банальный мошенник, верный претендент на место в заведении дяди Аркаши… Что за черт! Загробный такой холодок просквозил по позвоночнику… «Где ты ее прячешь?» Цепочку? Да ну, абсурд! «Где ты ее прячешь?» На самом видном месте, как в знаменитой новелле основателя жанра ужасов Аллана Эдгара По.

* * *

Еле слышный звон колокольчика. Пауза. Наверное, на дежурстве. А зачем, собственно, я пришел к доктору?.. Не помню. Эмалевый крестик в переплетении с черным божком помутил рассудок. Я затрезвонил, яростно дергая кончик проволоки… Передо мной за ржавой оградой, как из-под земли, возник мужик с окладистой бородой и в потертой фуфайке, спросил приветливо:

— Вы к доктору?

— Да.

— Он исцелением занимается. — Мужик вдруг презрительно усмехнулся. — Позвать?

— Подожду, пожалуй… — Я сделал над собой усилие — успокоиться! — сел на лавочку у калитки. Мужик не уходил.

— Он скоро, уже кончает.

— Благодарю вас, не беспокойтесь.

— Закурить не дадите?

— Да, да, пожалуйста.

Мы закурили.

— Сразу видно человека мыслящего, интеллигентного.

— А вы здесь работаете?

— Тружусь.

— Санитаром?

Он опять усмехнулся.

— Я тут по электричеству.

— Скажите, в больницу за последнее время новые пациенты поступали?

— А как же.

— И из Москвы?

— Отовсюду. Не надо говорить «пациенты». — Мужик иконописно воздел указательный палец. — Страждущие. Вы тоже?

— Что?

— Страждущий.

— Пожалуй. Я знакомый Аркадия Васильевича.

— Остерегайтесь этого старика, — многозначительно произнес незнакомец. — Он — убийца.

— Убийца? — Я вскочил, уцепился пальцами за прутья решетки, а мужик обхватил мои кулаки энергичными лапами и сжал так, что я (сам не слабый, плотник по ремеслу) понял: не оторваться, не уйти, пока не отпустит. Карие глаза напротив просветлели, вдруг засверкав золотыми монетами.

Шепот:

— Он — главный отравитель.

Спокойный голос из-за кустов:

— Люцифер, месса начинается. Как там народ без твоего электричества, подумай!

— Ангел мой на месте? — пророкотал одержимый.

— Ждет тебя.

Глаза потухли, лапы разжались, мужик сказал деловито:

— Иду на включение. — И ушел.

— Это наш сатана, — пояснил Аркадий Васильевич, отпирая калитку. — Обед никогда не пропустит.

— Кто ж его ангел?

— Медсестричка одна. Ларочка его утром писала, колоритная личность, пророчествует.

— И он у вас свободно гуляет?

— Буйные приступы случаются крайне редко и без членовредительства. Впрочем, сегодня распоряжусь проследить, уж очень возбужден.

— Он вас назвал отравителем.

— Ну как же без лекарств?

— И без травки?

— Всякое бывает. Несчастным необходимы покой и забвение. — Доктор улыбнулся грустно. — Как можно после этого поверить в милосердного Бога?

Я с любопытством взглянул на него:

— А ведь вы верите, Аркадий Васильевич. Просто боитесь, что Он вашего доверия не оправдает.

Старик промолчал. Мы прошли в желтую хижину, в комнату с кисейными занавесками и увядающими розами. Жестом пригласив меня присесть на диван, старик отпер ключиком ящик письменного стола, пошарил и протянул конверт большого формата.

— Вот завещание Марьюшки, заверенное у нотариуса.

Итак, сегодня день «последней воли» умерших. Я бегло, почти не вникая, просмотрел: «…десять гектаров… со всеми угодьями и строениями… и прочее имущество… моему внучатому племяннику Родиону Петровичу Опочинину…» Кратко, по делу, без объяснений и мотивировок.

— Там в конверте еще купчая на владение.

— Вижу. Кто ж все это подстроил, Аркадий Васильевич?

— Вам-то какая разница! Владейте себе на здоровье, заслужили.

— В каком смысле? — насторожился я.

— Вы — последний потомок старинного — с тринадцатого века, изучайте древо! — некогда блестящего боярского рода. Возрождайтесь.

— У меня нет детей. И уже не будет.

— Будут. — Старик добродушно улыбнулся. — Оба здоровы, молоды… Впрочем, поспешите, годы летят.

Я улыбнулся в ответ, встряхнул на ладони завещание.

— И все-таки признайтесь, Аркадий Васильевич, не вы ли мой тайный покровитель?

— Вы уже интересовались. — Он поглядел внимательно. — Ни вас, ни вашего кузена я раньше не знал.

— И вас удивило ее решение.

— Да, Мария была человеком трезвым и практичным.

— Ну, знаете! Последние тридцать лет ее жизни свидетельствуют о безумной экзальтации, что вы, как врач, не замечать не могли.

Старик сказал строго:

— Меланхолия (по-современному — депрессия) — не безумие. Ее состояние подавленности выражалось только в нежелании общаться с людьми. Отсюда — многолетний «затвор».

— Вы явились исключением.

— Я сам в то время лишился жены… Да, констатирую с гордостью: я один поддерживал Марьюшку в ее суровой судьбе.

— И крестница.

— О да! Редкая самоотверженность, благородная, ведь Марьюшка никогда не скрывала от нее, что в смысле наследства сироте ничего не светит. — Он искоса взглянул на меня. — По-моему, это было несправедливо.

— Да, в идеале духовные узы должны быть крепче, чем кровные.

— Ну, это слишком мудрено, я об этом и не знал ничего… А вот двухлетняя забота о больном и капризном в старости человеке должна была как-то вознаградиться. Я ей говорил, но в данном своем «помещичьем» пункте Марьюшка была непреклонна.

— Пусть вас это не беспокоит.

— Теперь — нет. — Доктор подмигнул лукаво, потом вздохнул, пригорюнившись. — Не выходит из головы ваше следствие, Родион Петрович, у нее не было от меня тайн.

— Ошибаетесь. Например, она скрыла от вас, что крестила Лару.

— Ну, какая ж это тайна! Наверняка говорила, но я не придаю особого значения подобным ритуалам, сразу забыл.

— А может, вы забыли и еще одно «незначительное» обстоятельство?

— Какое же?

— Дня за два до ее смерти кто-то нацарапал на фреске, на золотой чаше, слово «яд».

Старик вздрогнул, потом пролепетал:

— Я не видел… Разве там есть надпись?

— Под слоем свежей краски, которую сегодня сняли Лара и жена Петра — искусствовед. Ах да! — наконец вспомнил я, зачем приперся к доктору. — У вас есть фотография фрески, сделанная Паоло Опочини. Можно взглянуть?

Аркадий Васильевич вскочил, поспешно пошарил в столе.

— Пожалуйста!

Снимок размером с открытку, отличного качества, и, конечно, золотая чаша с пурпурным питьем не выделяется так пронзительно, так пугающе ярко!

— Ну что, что? — вскричал старик в нетерпении.

— Профессионалы в один голос определили: ее рука, она скрыла сакраментальное словцо под новым изображением.

— Ничего не понимаю!

— Я тоже… Вы ведь виделись с Марьей Павловной в те дни перед кончиной?

— Ежедневно я совершаю пятикилометровую прогулку и обязательно заходил к ней по дороге. Но она мне ничего не сказала! Вообще была такая, как всегда.

— Вы навещали ее в спальне?

— Да она спускалась, ходила!.. Обычно мы сидели на крыльце, если погода хорошая, или в той комнате со стрельчатыми окнами. Я не видел надписи… и даже не представляю, кому и зачем понадобилась эта чудовищная акция. Напугать до смерти?

— Так ведь не до смерти, Аркадий Васильевич, если успела восстановить изображение и два дня вела себя обычно. Вы поили ее какой-то травкой от бессонницы?

— Настой из молодых листьев березы и крапивы. А что?

— Может, она крепко спала, когда кто-то проник в дом и изобразил «огненные письмена» на стене. — Я выжидательно уставился на доктора: у него, по словам Лары, хранился ключ от флигеля. Он понял и из того же ящика стола вынул тяжелый старинный ключ.

— Возьмите, — сказал с достоинством. — Марьюшка мне доверяла, и в таких садистских целях я им не пользовался. Я был ее врачом, а не мучителем.

— Не обижайтесь, Аркадий Васильевич, уж больно много загадок. Смерть ее была обычной?

— Естественной, вы хотите сказать? Вне сомнения. — Старик оттаял, привычная приветливая словоохотливость вернулась к нему. — Атеросклероз, гипертония… в результате — кровоизлияние в мозг, апоплексический удар, когда-то называли. Она была уже в параличе, когда я пришел, и умерла на моих руках.

— Вскрытие делали?

— В этом не было необходимости. — Аркадий Васильевич снова насупился. — Я достаточно опытный специалист и лечил ее много лет.

Мы помолчали, закуривая. «У него нет мотива!» — напомнил я себе, глядя на кусты бузины за оконной кисеей, в листве которых когда-то померещился безумный взгляд… А может, и не померещился, вон какой сатана у них тут разгуливает! У старика нет мотива, и вообще он мне симпатичен (этакий чеховский тип земского доктора минувших времен), но какая-то загадка в нем чувствовалась, сквозила в благодушной болтовне, в выцветших белесых глазах, в атмосфере желтого домика и большого «желтого дома».

Я сказал:

— Вы как-то мельком упомянули, что у вас тут появился новый интересный экземпляр.

— Что-что?

— Пациент из Москвы с манией преследования.

— А, есть такой! Хотите взглянуть?.. — Аркадий Васильевич встрепенулся, отразившись в самоварном зеркале стариком Хоттабычем. — Правда, начинается «мертвый час», но попозже — пожалуйста.

— Не к спеху, — пробормотал я, понимая, что проиграл партию: показать можно кого угодно…

— А почему он вас заинтересовал?

— В окрестностях, так сказать, «имения» по вечерам бродит безумец.

— Безумец? — переспросил доктор напряженно.

— С белой головой.

— Как это?

— Ну, головной убор или очень светлые волосы… В понедельник его заметила Лара в кустах напротив флигеля, а вчера он разжег там костер. Вы его не встречали?

— Я?

— Во время своих долгих прогулок.

— Никогда!

— Этот безумный…

— Не наш! — отрезал доктор. — На окнах решетки, на дверях крутые запоры, ограда больше двух метров с колючей проволокой. Случаев побега не было.

— Но из бывшей вашей лаборатории сбежать легче, правда? — Я поднялся, распахнул дверь: ничего подозрительного (что я ищу? кого?), никаких сиюминутных следов человеческого пребывания (открыл шкаф с больничной одеждой), только тот аромат, совсем слабый, почти неуловимый. Не болиголов, нет. И не запах увядающих роз. (По какой-то причудливой ассоциации возникло лицо брата в сигарном дыму в католической прихожей.) И не гаванский душок, нет! «Завтра же наследства лишу!» — его знаменитая саркастическая усмешка, ведь уже лишил, всех будущих убийц лишил и обошел, будто и впрямь готовился к посмертию и поминовению.

За спиной голос — такой земной, участливый:

— Родион Петрович, вы, простите, словно что-то вынюхиваете!

— Ищу следы бедного Евгения.

Старик остолбенел.

— Мертвый в моем доме?

В комнате зазвонил телефон. Мы вздрогнули.

— Вас! — воззвал хозяин отрывисто.

Степа.

— Откуда ты звонишь?

— Из машины. А ты, значит, в сумасшедшем доме?

— Ты что-то хочешь мне сказать?

— Вот что: желаю тебе остаться там навсегда!

Короткие гудки. Теперь я стоял столбом… Да, по словам здешнего Люцифера, пациенты (страждущие) прут отовсюду. Мой столбняк прервал доктор, повторив вопросительно:

— Мертвый в моем доме?

— Нет, живой. Кто-то очень живой. Значит, завтра вы мне покажете того маньяка?

— Да хоть сегодня, только попозже.

— Нет, мне уже пора. Кстати, а граф Калиостро его фотографировал или он появился позже?

— Кто появился?

— Ну, не синьор же у вас тут лечится!

Мы посмеялись. Вдруг доктор закричал:

— Граф Калиостро поднимался!

— Куда?

— В спальню, перед ее смертью!

— Четвертого сентября?

— Нет, накануне. Мы с Марьюшкой внизу сидели, а он перерисовывал дворянское древо!

Я прошептал:

— Паоло нацарапал слово «яд» на фреске?

Доктор сказал с сожалением:

— Я слишком много болтаю, между тем лечебная тайна — великая тайна, Родион Петрович.

— Чья тайна? Паоло Опочини?

— Уверяю вас, мой пациент не имеет никакого отношения к этим трагическим событиям. Если хотите знать, он беженец из ближнего зарубежья.

— Вы ж говорили, из Москвы?

— Сюда прибыл из Москвы.

«Ближнее зарубежье» напомнило мне о Киевском вокзале. Может, махнуть… кстати, и Степку расколоть! (Я было направился к автобусной остановке.) Если в желтой хижине действительно скрывается «поджигатель костров» или шалит сам доктор, то сегодня никто не проявится. Слишком раскрылся я перед дядей Аркашей. (Господи, о чем я? О ком? Больные фантазии!) Но ведь она дала слово, что придет ночевать к нему! Нет, этого допустить нельзя, опасно — вдруг не фантазии? Я круто развернулся и направился к родным пенатам.

* * *

Небо набухло, медля пролиться дождем… Вечерело, шаги мои звонко чеканились по просохшему проселку, рождая эхо. Я останавливался — эхо смолкало — натуральная мания преследования! Меня преследует граф Калиостро из сумасшедшего дома в Опочке… который нацарапал слово «яд». (Я расхохотался, мысли путались.) «Желаю тебе остаться там навсегда!» Самое мое место. «Посадят на цепь дурака и сквозь решетку, как зверка, дразнить тебя придут». Зачем я отобрал у старухи яд? Еще не хватало поддаться жалости к самому себе, убийца… Оба друга, Петр и Степан, отнеслись к деянию (признанию) моему, так сказать философски, как будто другого и ожидать от меня нельзя. Но сегодня Степа сбесился. Он вдруг обнаружил эмалевый крестик на лобовом стекле и обвиняет меня? Но это же полная бессмыслица — так явно и грубо (и наивно) подбросить улику! Но допустим — у кого была возможность провернуть столь убойную шуточку (в духе усмешки Всеволода или Петеньки — «раздвоенное жало» оккультиста!)? Прежде всего — у меня: я уже сел на переднее сиденье, а Степа зачем-то поднимал капот. Машина была заперта, но легкий сквознячок… помню… наполовину приспущено стекло сбоку от водителя. Точно! Значит, в поле зрения входят Петр с женой — они отбыли раньше. (Например, «отвернись, дорогая, я тут в кустиках…».) Словом, нет проблем — зачем только, шутки ради?.. А вот еще один вариант. Доктор проводил Лару до флигеля, она осталась с Алиной, он вернулся в больницу один. Может, Степин автомобиль уже стоял у опушки парка (ну, время я у нее уточню).

Но зачем, Господи Боже мой?

Чтобы вычислить моего демона-покровителя (или ангела-хранителя), необходимо тонко прочувствовать логику его поступков, как мне кажется — совсем не безумных, а хладнокровно рассчитанных. Зайдем с другой стороны… Не раз заходил — без толку!.. Тыщу раз зайду, но найду! Кто мог знать о сцене в «католической» прихожей (и подстроиться) — о болиголове в бокале брата? Петр (через горничную), Наташа… наконец, сам Всеволод мог засечь мои действия. Наташа посмертно реабилитирована: она подписала тайное завещание и никак не была заинтересована в смерти богатого любовника (в ту последнюю ночь они стали любовниками). Покойник был способен отмочить любую шуточку, но не бесстрастно наблюдать, как ему подливают яд (и выпить его!). По духу он был борец и записку (ту самую, якобы предсмертную) написал, конечно, добровольно… тоже загадка. А, да что я гадаю об умерших, коли Евгений убит после! Да и новоявленный оккультист наш почти не скрывает своей причастности к преступлению. И Паоло поднимался наверх… об этом пока не надо, совсем с ума сойду.

Болиголов, черное растение над жутковатой «тройкой», — ключевой символ (и улика), связующий времена и судьбы. Доктор до сих пор балуется травками (как бы ни отрицал!) и знаком с Петром и Паоло… Петр и Павел — «апостолы» «новой веры». Материалиста, покорителя природы, подспудно всегда тянет к магии; они завербовали доброго дядю Аркашу; и теперь мне остается вступить в наследство, в нью-троицкий орден и отправиться в путешествие по святым местам. Все рассчитано, но они не приняли во внимание мою природу; до брата мне далеко, я отнюдь не борец, однако способен послать всех и вся к чертовой матери, прихватив с собою «покровителя». На прощание я сообразил сказать доктору, что до завтра уезжаю в Москву. Мы с художницей затаимся и проследим… кого? кто сюда является попугать нас (нас, не ведающих страха, подумалось с усмешкой) — старик ли, горничная, сам ли граф Калиостро? Какова цель этих явлений?

— Явлений! — повторил я вслух — и знакомый «нездешний» сквознячок холодной змейкой прополз по спине. Ну не материализацией же мертвых занимаются местные «оккультисты»! И осознал, что стою возле того самого кустика, уже безлиственного (брата болиголова с фрески), черного кустика, из которого той ночью торчала белая рука. Возле которого стоял сегодня управляющий, невнятно бормоча… А вон вековая липа пьяного Петра, а чуть дальше в сторону — осина Степы, под которой он положил труп. О чем же он бормотал?.. Никогда не испытанный трепет все сильнее проникал в душу. А если сам Евгений подвесил крестик — знак… что за знак — безумия? И всплыла фраза: «Мистерия — опыт прижизненного переживания смерти».

Бессознательно, не по своей воле словно, углубился я в полуобнаженные заросли, миновал трепещущую осинку… дальше, на кладбище… На мое кладбище (за пазухой согласно прошуршал конверт с помещичьим наследством), с моей часовней и моим склепом. И ключ при мне.

Мраморный мавзолей в полупрозрачном мраке манил, заманивал в глубь подземелья. Плесень склепа и роса в полночь — оккультные шуточки… Но кто-то действительно сдвинул урны — ритуальные принадлежности языческого погребения. Сама старуха лежит по-христиански достойно, более того, отравительница не посовестилась крестить ребенка (а от друга-атеиста сие таинство скрыла!).

Я достал из кармана ключ (есть ли слепок и у кого?). Отворил застонавшую дверь и спустился в уже гробовой мрак. Огненный язычок зажигалки слегка озарил застенок. Щелкнули бабушкины замки, услужливо подалась Митенькина крышка — мертвые на местах. А вот урны сдвинуты — нарочито, вызывающе расставлены по углам.

И не запомнил я, как очутился на поверхности (не иначе — оккультным духом выдуло). Траурное поднебесье опустилось на землю, сейчас начнется мистерия, скрюченные смуглые пальцы потянутся к яду, блеснет голубой глаз, кто-то зажжет высокий костер… И опять всплыло: «Мистерия — опыт прижизненного переживания смерти» — моя фраза, с которой начинаются записки, я сам ее сочинил, точнее, она возникла вдруг из каких-то духовных глубин, из глубины моего собственного падения. Граф Калиостро поднимался наверх — как сказал доктор — третьего сентября.

Не может быть!

Я зачем-то спустился. Огонек озарения… вот зачем! (Осознал и захохотал, хохот ударился о плиты и свернулся бесовским свитком.) Забыл закрыть старухин гроб. Ладно, не сходи с ума, готовь ловушку любезному покровителю… Но я все стоял и стоял на коленях почему-то, в полной тьме, держась руками за полированную боковину разверстого гроба.

«Где ты ее прячешь?» — «Да не прячу! Все до цента вложено в газовые акции». — «Погребенные уже не скажут!» — «Клянусь, я верну!» — «Ты — убийца!» Быстрый, нервный диалог двоих, третий в пьяном порыве обнимает липку… Но зачем же такой крутой обман, ведь его легко проверить… А таинственный визит Наташи к бабуле? «Погребенные уже не скажут». Фреска. Сакраментальное слово «яд». Не припадок безумия, а попытка предупреждения? Но синьор сделал фотографии — опять ненужный риск!..

Я резко встал. Слово «яд» как будто сняло шок («ужас полуночи») и вернуло чувства — пыльная прохлада дерева, тишь, темь, вонь от разлагающегося трупа… изысканный аромат в хижине доктора… настой от бессонницы… «клейкие молодые листочки» и еще какая-то травка… забыл… сон, в котором оживает «Тринити триумф», руки тянутся к чаше с пурпуром… с тупым стуком захлопнулась крышка, я хотел уйти — и вдруг заблудился, натыкаясь на сырые плиты, плиты, плиты, каменный хлад мавзолея… вон наверху сереющая дыра — прогал в столетний сад… поднялся, ощупывая руками ступени… «Спасен!» — почему-то подумалось на студеном ветру, надо спешить, спасать… только бы она еще не ушла!

* * *

Она не ушла, костер не горел, окно «трапезной» светилось. Вот так же неделю назад я увидел свет, бросился на крыльцо, отчаянно постучал — тотчас отворилась дверь, будто она ждала меня за порогом.

— Ты? — Смуглое лицо вспыхнуло, она обняла меня за шею, прижалась всем телом. — Как хорошо! Я уже собиралась…

— Я не ездил в Москву. Был у доктора.

— Родя, ты дрожишь!

— Холодом подземелья.

— Твои шутки… Ты спускался в склеп?

— Да. Урны опять передвинуты.

— Господи, что происходит?

— Убийца хочет создать иллюзию жизни.

— Не понимаю!

— Сейчас поймешь. Но сначала чаю, продрог жутко.

— О, как раз чайник вскипел, я хотела на дорогу…

Мы прошли в «трапезную», сели к столу с чайником, возникли две дымящиеся глиняные кружки.

— Погоди, огненный… Рассказывай!

— Ну, прежде всего, дорогая моя, я не наследник брата своего.

— А что? Завещание нашли?

— Степа выкопал. О нем, видимо, никто не знает. — Исподволь я ее испытывал. — Он советует уничтожить, документ у нотариуса не заверен, свидетели мертвы.

— Кто ж счастливчик?

— Русская Православная Церковь.

Лара от смеха упала головой на стол.

— Вот уж действительно кузен твой — господин с усмешечкой.

Мы разом глотнули обжигающей жидкости.

— Так уничтожить?

— Еще чего! Да ты на это и не пойдешь.

— На это «слюнтяйство»?

— Извини, я была не права. — Она улыбнулась бесшабашно. — Стало быть, по святым местам не поедем?

— Нет, любимая. Тут надо дела закончить.

— Родя! — Художница подняла прелестное лицо. — Ты говоришь как-то… ты разгадал?

— Кажется, да. Слово «яд» на фреске — предостережение. Паоло поднимался в спальню накануне ее смерти и…

— Ой! — Лара вздрогнула, вмиг побледнела… Рука ее поднялась и опала.

Я побежал на выход, она за мной, крича:

— Сейчас! Я фонарик… Не выходи без меня! Страшно…

Выскочил на крыльцо, тут же она появилась и схватила меня за руку.

— Как тогда… вон там на опушке… белое пятно! Может, мне померещилось?..

— Нет! Вспомни костер.

— Но кто?..

— Откуда я знаю? Пошли!

Рука об руку пронеслись мы по пустынной аллейке, и проселок пуст, сквозь летучие тучи проплывали звезды и лунный блеск проливался. Вернулись. Она вприпрыжку вбежала в сарай. Я позвал:

— Куда ты, девочка?

— Хворосту наготовила. Разожжем наш костер!

— Обязательно. Но погоди, чаю выпью, в горле пересохло.

Мы вновь уселись за узкий тесаный стол, я поднял кружку:

— За успех безнадежного дела!

Она звонко засмеялась.

— Чаем не чокаются!

— А мы чокнемся. До дна! — И почудилось мне, будто высокое черное окно в мелких переплетах надвигается… Неужто и вправду кто-то наблюдает за нашими поминками — именно это слово я употребил мысленно и спросил: — В прошлую субботу на поминках ты подлила болиголов в брусничную воду? Не бойся, я никому не скажу.

— Я ничего не боюсь. — В черных глазах холодный вызов.

Плевать мне было на все, а ведь задело, такая ярость вдруг вспыхнула.

— Ничего не боишься? Сейчас я пойду в больницу к доктору…

Она стремительной тенью бросилась ко мне, наземь, буквально приникла, жесткие черные волосы рассыпались по моим коленям, натуральные слезы омочили мои руки.

— Я тебе все расскажу, только не уходи. Ведь я люблю тебя.

— Мне уже не нужны твои признания.

Я и правду говорил, и не совсем, такое раздвоение души, такое мучительное… не до признаний мне было — и странное любопытство, почти извращенное, разъедало душу.

— Ладно, говори.

Она вскочила как на пружинках, по комнате покружила, заражая нервным подъемом, на пределе…

— Какой ты умный, Родя! Как ты догадался?

— Тебя выдали «Погребенные».

— Ты с ума сошел?

— Не я сошел, а ты лгунья. За два дня до смерти, по твоим словам, Марья Павловна запретила всем подниматься наверх. Между тем накануне ее кончины Паоло сфотографировал фреску с той прежней тридцатилетней чашей.

— Я ж тогда не знала про фотографии!

— А я видел сегодня у Аркадия Васильевича. Если б она сама испортила фреску, а потом восстановила изображение, вы с доктором (а ты — тем более!) уловили бы запах свежих красок. Ты попалась на лжи, на мелочах, хотя сработала умно и дерзко, восхищаюсь. Но местами переиграла.

— Выходит, переиграла, — согласилась она по-детски огорченно.

— Твои комбинации были безупречны, не надо было никого подставлять.

— Ты ж меня вынудил! Ты сказал, что угомонишься, когда докажешь вину Петра. На него я и сделала ставку.

— Логично… Связи практически непроверяемые, ведут за «бугор» и далее в «царство духов». От той вековой липы, которую пьяный обнимал, он никак не мог слышать разговор Евгения со Степой. Я сегодня Степу не расслышал — ни слова! Ты опять соврала — и зря.

— Из-за тебя, только из-за тебя!

— «Мистерия — опыт прижизненного переживания смерти» — ты тайком читала мои записки (я их прятал в комод) и ведь не случайно проговорилась — правда? — а повторила меня, чтобы продемонстрировать «родство душ».

— Если ты считаешь себя таким уникальным творцом слова…

— Не в этом дело, я и это пропустил. А впервые усомнился, когда ты вдруг выдумала, будто Марья Павловна тебя крестила. Нет, я тогда поверил, но очень удивился. Это неправдоподобно психологически. Из разговора с ней (и из позднейшего расследования) я вынес впечатление муки, ее многолетний «затвор» — покаяние. Не то что детей крестить — она видеть никого не могла. И особенно твоих родителей (по словам доктора) — людей, которые ее спасли!

— Ага, все брехня, — пролепетала Лара легкомысленно. — Я некрещеная. А с тобой играла евангельскую овечку.

— Переиграла. Понятно, что тебе хотелось воссоздать передо мной несуществующую гармонию между Марьей Павловной и вашей семьей. Твоя мать донесла ей про Митеньку?

— А что? По справедливости.

— И впоследствии рассказала тебе про болиголов?

Лара улыбнулась лукаво:

— Детская передачка «Хочу все знать». — Взгляд ее скользнул вниз, я проследил: смуглая сильная рука на столешнице, на запястье — большие мужские часы. — Ты имеешь право, Родя.

Да, за это право я наконец заплатил, но мне не под силу тридцатилетний «затвор», не выдюжить: все или ничего!.. через мгновение, ну, через час, который пролетит как мгновение. О вечности стоило бы подумать, а меня заводил азарт.

— Мамочка ничего от меня не скрывала. Она презирала мужчин.

— Понятно. Твои родители ведь развелись?

— После моего рождения. Да, мама рассказала старухе про ее мужа, а та, по слабости характера, чуть не умерла и ограничилась фреской: все чувства в нее вложила.

— По слабости характера, — повторил я. — То есть не она, а твоя мать украла болиголов из лаборатории?

— Ага. Ты верно рассудил: она прихватила яд и подбросила Митенькин мундштук, чтоб на него подумали. А когда старуха получила письмо, у мамы был уже готов план.

— И ты его повторила шестого сентября?

— В общих чертах… да ты некстати влез.

— Как же Марья Павловна поддалась?

— А ты как? — Художница снисходительно усмехнулась.

— Она поддалась, когда уже свою «черную мессу» написала, — остальное техника.

— Но как сумела?..

— Очень просто. Явилась к Митеньке неожиданно с бутылкой вина — выпить с ним и его секретаршей мировую: она-де полюбила здешнего доктора и желает отпраздновать расставание. Это и был мамочкин план.

— Да матери твоей какая корысть вдохновлять на убийство?

— Никакой, — сказано твердо и жестко. Всплыли в памяти Уста Ада. — Как и для меня, — продолжала Лара.

— Да уж, для тебя!..

— Никакой корысти! — взвизгнула она. — Для нас обеих ничего не было выше искусства.

— Какое, к черту, искусство!..

— Такое! Сам говорил: кто победит — творец или его демон?.. Победил тебя, победил… — Она вдруг успокоилась.

— Старуха не выдала секрет, была как камень…

— Какой секрет?

— Состав красок на фреске. Даже мне не выдала.

— А, «плесень склепов и роса в полночь»…

— Мамочка подозревала: кровь.

— Кровь? Чья?

— Бабки твоей. Когда она узнала про мужа, все руки себе изрезала. Но мама ее спасла — тогда у них и завязались своеобразные отношения.

— Заведением дяди Аркаши запахло. От чего он Марью Павловну тогда лечил?

— От малокровия.

— И во время этой свистопляски мать носила тебя в утробе… мадонна с младенцем. А отец? Отстранился?

— Как порядочный человек (то есть трус и слабак), не мог же он на женщин доносить. В общем, родители подтвердили, что в течение родов старуха неотлучно находилась при маме.

— Ты родилась под знаком убийства.

— Это точно — на кровати под «Погребенными». А старуха совсем сбесилась и нас всех выгнала. Насовсем.

— Как же она потом приняла тебя?

— Пожалела сироту. А я с детства была в курсе, мама любила вспоминать. И «малая родина», — Лара улыбнулась так трогательно, точно ребенок, — дворянское это гнездо, меня притягивала со страшной силой. На этюды сюда ездила и просто так, каждую тропинку знаю. Однажды пишу пруд — тот самый, — появляется ведьма в черном и начинает гнать: частное владение, никого не потерплю. Я сказала: «Я ваша крестница, Марья Павловна, под «Погребенными» родилась. А мама недавно умерла». Она меня не хотела, я уверена, но почему-то смирилась.

— Приняла как свой крест.

Художница вдруг подмигнула:

— Крестик с цепочкой, а? Испугался?

— Испугался. А ты так и не выдала Марье Павловне, что «в курсе»?

— Нет, конечно, и мы неплохо ужились. — Она улыбнулась. — Следили за успехами внуков. Мне были близки твои стихи, но не все, нет…

Я перебил угрюмо:

— Почему ты сделала ставку на меня, а не на биржевика?.. Впрочем, он интеллигенток на дух не переносил.

— Мне не деньги нужны, — заявила она надменно. — А весь мир, который они могут дать. И ты сразу полюбил меня, разве не так?

— Я увлекся — да так, что весь мир позабыл.

— Но сразу уехал. А с Евгением мы перезванивались, у нас завязались деловые отношения, ради бабули и богатого внучка.

— Это ты заставила ее переписать завещание?

— Я не собиралась, наоборот: ты должен был быть чист как стеклышко. И так бы все тебе досталось. Но как-то упомянула мельком, что тебя жена бросила ради биржевика. Старуха не терпела разврата.

— Когда ты украла у нее болиголов?

— Про яд я знала от мамы, выследила давно (наверху в комоде), а подменила в тот день, как с вами познакомилась, вы с ней ходили смотреть склеп.

— И ты уже составила план?

— Еще нет… на всякий случай подменила водой. Подумала, пригодится. Ну, об остальном ты, наверное, догадался, ведь ты такой умный. — Она встала.

— Куда?

— Хочу костер разжечь, ты отдохни пока. У тебя усталый вид.

— Сядь. Договорим.

— А наш костер?

— Ты ж горела исповедаться!

— Хорошо, я для тебя на все готова.

— Я знаю. Итак, в прошлую субботу ты услышала от меня угрозу кузена: «Завтра же наследства лишу!» — и начала действовать. Доктор снабжает тебя настоем из листьев березы и крапивы — от бессонницы. Мы с тобой попили чайку, и я заснул как убитый. Рассказывай.

* * *

— Как и ты, я действовала скорее по вдохновению, а не по плану. — Лара усмехнулась. — Передо мной был образец тридцатилетней давности. На похоронах Марьи Павловны мы обстоятельно побеседовали с Евгением…

— Не может быть, чтоб он стал твоим союзником!

— Впрямую — нет, но крепко помог. Я тогда же уловила, с какой преданностью он относится к тебе и к жене твоей.

— И он, и она подписали завещание Всеволода.

— Так вот не зря же все они и подохли! — Судорога ненависти исказила на миг обольстительное смуглое лицо. — Мы касались этой темы в день похорон старухи, но он скрыл, обманул: Родя — единственный наследник… — Она вдруг рассмеялась беспечно. — А, я не злюсь, что ж теперь! Проживем и без миллиардов, правда?.. Ты заснул, я повторила путь старухи, спрятала ее велосипед в перелеске возле станции. И с вокзала позвонила Всеволоду: ночью я уезжаю на Волгу, но имею к нему деловой разговор, сугубо конфиденциальный. «Я всех разогнал», — был ответ. «Можно устроить сделку на предмет родового поместья, при определенных условиях». Он сразу клюнул. И принял меня.

— Ты сказала, что сможешь меня уломать?

— Да. И для правдоподобия потребовала приличные комиссионные, если дело выгорит.

— И он поверил?

— А как же? — изумилась Лара. — Твой кузен был убежден, что ты меня любишь. Однако нужна была записка… ну хоть намек на самоубийство. Я сказала, что это и есть мое условие, он написал под диктовку: «Я, Всеволод Юрьевич Опочинин, выражаю свою волю: захоронить в моем родовом склепе подателей сего документа».

— Кто такие податели?

— Я объяснила Всеволоду, будто бабка заразила тебя дворянской фанаберией, он так хохотал над этой запиской, говорит: «Не подозревал, что Родька такой «дворянин»… А кто второй «податель»?» Я призналась, что документ тебе только покажу, а хранить его буду для себя: я желаю лежать рядом со своей благодетельницей.

— Не представляю, как брат поверил в такую старомодную чушь!

— Пьяный, — отрубила Лара. — И сам предложил отметить наше сотрудничество.

— А как ты вызвала Наташу?

— Она сама явилась в кабинет… такая возбужденная, на нервах. «Что вы здесь делаете?» «Гуляем! — крикнул Всеволод. — Принеси шампанское и бокалы!»

— Как же ты исхитрилась подлить яд?

— Улучила момент. Всеволод отправился в гостиную за сигарой, а Наташу я попросила принести бутерброд: не могу пить без закуски.

— Тебе необыкновенно везло.

— Нет, я не стала бы рисковать напрасно. Ты мне сам сказал, что на Восстания дым коромыслом, продолжаются поминки. Грех же было не воспользоваться!

— Тем более, — подсказал я, — «Завтра же наследства лишу!». Он и не собирался мне его оставлять, бедная ты моя ведьмочка.

— Заткнись! — Она обиделась. — Не буду рассказывать.

— Будешь, тебе это нравится… Ты торопилась в Опочку для алиби, иначе осталась бы посмотреть на агонию.

— Ну что ты выдумываешь…

— Нет, некие некрофильские тенденции налицо.

Она захихикала.

— А ты угостил братца водичкой, — тут же посерьезнела, — формально, но по сути, по духу ты убил его.

— Я знаю. Дальше.

— Мы выпили… ужасно смешно, как сегодня: «За успех безнадежного дела!» — Всеволод провозгласил. Ну, я сказала, что мне надо в одно местечко, сама найду… Они уже были так заняты друг другом…

— Тебе надо было подбросить в спальню записку и французский флакон.

— Ага! Записку бросила под кровать, ну, вроде упала, а флакон на подушку — чтоб Всеволод оставил отпечатки пальцев, а я всегда в перчатках. Потом распрощалась, хозяин пошел проводить меня к выходу — в прихожей у громадной статуи стоял секретарь… нет, ты представляешь!

— Ничего, не растерялась небось.

— «О, — говорю, — Евгений, как кстати, вы мне нужны на пару слов». Биржевик ушел, сказав на прощание потрясающую фразу секретарю: «Меня не беспокоить ни под каким видом, завтра опознаешь наши трупы». И тот кивнул!

— А ты затрепетала от радости.

— Затрепетала. В действие вступили силы, помогающие мне. Инфернальные силы.

— Всеволод так шутил!

— Я тогда не знала, это потом ваши друзья объяснили. Его фраза… вообще все происходящее так отдавало чудом, так играло на руку нам с тобой.

— Но свидетель-то опасный… Евгений отказался пить?

— Наотрез. «Перепил, ничего не соображаю, сплю наяву… Вы что тут делаете?» — «Исполняю тайное поручение Родиона Петровича к его брату». Прости, мне пришлось слегка вмешать тебя.

— Понятно. Если что — на меня и свалить… «Родя в курсе», — пробормотал я. — Уверен, что не только меня — ты впутала и Наташу, иначе Женька не стал бы покрывать убийство.

— Самоубийство, — поправила Лара. — А почему я должна была щадить продажную тварь? Она предала тебя из-за денег. А я хотела, чтобы ты владел всем миром.

— Для этого надо всего лишь владеть своей душой. Что ты сказала ему про Наташу?

— Что она приезжала к Марье Павловне перед ее смертью.

— Ты и мне соврала, чтоб связать жену с ядом?

— Я рассчитывала, что в память о ней ты угомонишься и покончишь с этим бредовым следствием. — Она засмеялась с досадой. — Убийца собирает против себя улики!

— Что ты еще говорила про нее Евгению?

— Что она в отчаянии, на пределе, кажется, задумала что-то нехорошее… «А сейчас поспите и исполните приказ своего хозяина». (Насчет трупов.)

— Ты так сказала?!

— Да ну! Очень туманно намекнула. Он, конечно, понял только утром и исполнил приказ: опознал. Твой кузен свою челядь вышколил, отдаю должное.

— Жалеешь, что связалась не с ним? Зелен был виноград.

Она крикнула:

— Никогда и ни о чем не жалею! Мне нужен ты… Как ты говорил: «Возлюбленная моя, и пятна на тебе нет». И это правда: ты был и останешься моим единственным мужчиной. — Она улыбнулась загадочно, черные глаза блеснули бездонным блеском.

— Потому что ты по наследству мужчин ненавидишь.

— Ну-ка не делай из меня ненормальную!

— Ладно, дальше.

— Я успела на электричку в 11.10. Киевский вокзал рядом.

«А я так и не успел побывать на Киевском!» — промелькнула неуместная мысль и сгинула.

— Все равно поведение Женьки для меня необъяснимо.

— «Король умер — да здравствует король!» — процитировала Лара исторический пассаж из моих записок.

— Он хранил завещание, по которому капиталы остаются не мне.

— Слишком тайно хранил, то есть собирался в дальнейшем шантажировать нового хозяина.

— И за это ты его отравила?

— Про завещание мне не было известно, а главное — я не знала, как ты замешан! Хотя догадывалась, что мы с тобой — одно целое по великой внутренней свободе, не ведающей страха… Он приезжал сюда восьмого, в понедельник.

— О чем вы говорили?

— Он желал говорить только с тобой (а ты бродил по своему поместью). Я сказала: «Родион Петрович в отъезде, что передать?» «В субботу состоится погребение, чтоб Родя был на месте!» — и сбежал, даже в дом войти отказался.

— И тебе пришлось отложить его смерть до поминок.

— Поверь, я пыталась договориться, двадцать раз звонила… как сквозь землю провалился. — Она странно посмотрела на меня и опять захихикала.

— Думаю, тебе было не до смеха. Очень опасный свидетель для тебя.

— Для нас, — поправила Лара. — Понимаешь, Родя, до поры до времени мне не хотелось выступать перед тобой в роли…

— Отравительницы, — подсказал я. — До той поры, пока я не стал бы твоим законным мужем. Две дозы пошли на Митеньку с его возлюбленной, две — на кузена с Наташей, пятая досталась Евгению. Есть еще одна, последняя. Так?

— Да, любимый мой. — Она смотрела на меня так кротко, по-детски. Неужели существует абсолютное зло?

* * *

— Как Марья Павловна догадалась, что болиголов у тебя?

— А как ты догадался?

— Когда тебя вычислил. Забавный эпизод с моим «спасением» ты разыграла, испугавшись, что я выпью воду и все пойму. Я предположил: Марья Павловна узнала про болиголов и свалилась в параличе, но захотела предупредить доктора. «Яд у Лары», — что-то в этом роде пыталась она нацарапать, но не хватило сил. Я прав?

— Эх, Родя, как мы могли бы с тобой прекрасно жить.

— Ах, Лара, как мы с тобой умны и проницательны и как остались у разбитого корыта.

— Из-за тебя! Ты — ненадежный союзник. Когда я узнала, что жена тебя бросила, то разработала план. Бабушка и внук погибли бы вместе в родовом имении.

— Но вскрытие…

— Нет проблем. На ее труп я собиралась положить Митенькину записку. Дядя Аркаша…

— Так вот почему письмо уцелело.

— Да, старуха бумаги жгла, его везде искала и, кажется, начала ко мне приглядываться… В общем, дядя Аркаша всколыхнул бы старую историю: ушла, мол, вслед за мужем, наследственность бы приплел.

— Насчет Всеволода не поверили бы.

— А если она и внука отравила? Родовое проклятие, тридцатилетняя мания, совсем спятила… Ты был далеко и вообще не фигурировал бы, у меня нет мотива.

— Что ж помешало осуществлению такого безупречного сценария?

— Биржевик мотался по всему свету, бешено сколачивая свою «империю». А я не могла слишком часто звонить секретарю. Вдруг в Опочку является итальянский родственник (что мне было даже на руку — всех впутать, перепутать) и сообщает: Всеволод только что прибыл в отечество, сегодня у них пир на Восстания. На другой день, четвертого, я ему позвонила, он обещал приехать к вечеру (в строгом секрете — я намекнула насчет некоторых затруднений, связанных с дворянским наследством). Все шло как по маслу. Днем — Марья Павловна спала — я хотела положить пузырек с ядом в тумбочку…

— На которой кувшин с брусничным морсом стоит?

— Ну да, в «трапезной». Открыла ключиком верхний ящик и вдруг услышала крик: «Что ты делаешь? — Старуха стоит наверху на площадке и смотрит на меня. — Что это?» Она меня загипнотизировала, произошла невероятная странность, я хотела сказать «снотворное», а произнесла «яд». Что за мистика!

— Бес, с которым ты в паре работаешь, тебя не раз подводил.

— Это ты, что ль? — Она засмеялась. — Подводил, подводил…

— Вы обе были зафиксированы на отравлении, на «Погребенных» (ты — так прям с молоком матери впитала) — отсюда и проговорка: одержимость прорвалась, как застарелый гнойник… и разлился яд.

— Ой, какие мы умные задним умом!

— Марью Павловну хватил удар?

— Она смогла дотащиться до кровати и упала головой к фреске — паралич, силилась что-то сказать, но не могла, не могла и шевельнуться.

— Как же ты не насладилась ее концом, а бросилась за доктором?

— Он должен был прийти к трем, как всегда (потому я и болиголов заранее хотела подложить), перехватила его уже по дороге. Она была еще жива, я сразу засекла фреску, подбежала поправить подушку, загородить… подняла с пола маникюрные ножницы. Но доктор занимался только умирающей, ни на что не обращал внимания… да хоть бы и обратил… Разве это улика — если только против себя самой. Потом он ушел, Всеволода известил о похоронах. Мы остались наедине. Я пошла наверх, «Погребенные» притягивали меня неодолимо, как будто оживали. Ты не замечал?

— Надо бы этот фантом уничтожить.

— Сквозь стены проступит! — сказала она с торжеством. — Если только дворянский дом снести до основания…

Я вспомнил поэму брата, и представилось, как твари больной фантазии бродят по обломкам «отчизны»…

— Граф Калиостро был в восторге от символа новой веры, и я…

— Теперь ты надеешься синьора обольстить? Тонкий ход.

— Перестань!.. Впрочем, жизнь создает удивительные комбинации. Знаешь, именно ради уникальности «Погребенных» я и решила их восстановить. Работала всю ночь.

— Ты великолепный стилизатор, я уже заметил, и могла бы зарабатывать немалые деньги на подделках.

— Я — творец!

— Нет, душечка, ты не уникальна. Марья Павловна так и не передала тебе секрет. (Она не отвечала, замерев, устремив взгляд в ночное окно.) Ты кого-то ждешь?

— Нет, с чего ты взял?

— Тогда продолжим.

— Зачем? — Она передернула плечами, словно отмахиваясь от мухи. — Ты проиграл, Родя.

— Продолжим, твоя игра заразила меня азартом. Почему ты хотя бы не соскоблила со штукатурки слово «яд»?

— Но я же ничем не рискую. — Глаза ее загорелись нестерпимым блеском, я отвел взгляд. — Нет, пусть «Погребенные» так и несут в своей утробе тайну, к которой и я руку приложила. Сегодня же восстановлю фреску.

— Бог, как говорится, в помощь. В прошлую субботу мы с тобой не нашли Евгения. Ты угостила меня снотворным в водке (помнишь, стопку поднесла?) и обнаружила в парке труп.

— Не рискнула закопать — ты собирался продолжить поиски. Мне показалось забавным собрать их всех в мавзолее — тебя черт дернул вскрывать гробы!

— Но ты успела упредить…

— По запискам догадалась о твоей маниакальной страсти к склепу.

— Нет, не так! Ты сдвинула урны…

— Да нечаянно, не заметила!

— …и тем самым сосредоточила мое внимание на родовой усыпальнице. Но зачем вся эта возня с трупами? Тебя никто не подозревал.

— Ты собирался обратиться в органы, как только найдешь его. Забыл? Или соврал?

— Но тебе-то что грозило?

— Родя, я думала о нас. Я еще не знала, насколько ты опасен! Кто корчил из себя сыщика? Кто растрепал доктору и друзьям — этим ничтожествам — о болиголове? И хотел признаться в убийстве брата и жены следователю, если обнаружишь труп? Ты все испортил!

— Все испортил Всеволод своей прелестной шуточкой…

— Пустяки! Мы бы договорились со Степой.

— Ну-ну… тебе остается связаться с моими ничтожными друзьями, завладеть завещанием и выйти на Паоло Опочини — как-никак он последний родственник. Вдвоем вы горы своротите. Ты подсунула крестик с цепочкой Степе, уверенная, что это машина Петра?

— Ты ж говорил: тебе нужен хоть намек на его причастность к гибели Евгения. Я показывала окрестности этой претенциозной тетке…

— Которая тебя разоблачила с подделкой.

— Да черт с ней! Ну, вижу черную «Волгу», окошко приоткрыто, улучила момент… Ты ведь собирался с ними в Москву.

— Я понял, что улика предназначается для меня.

— Всю эту неделю я боролась только с тобой.

— Грубая работа — подлог очевиден. Или ты на это и рассчитывала?

— Вот именно — грубо и глупо. Если это не сделал сам Евгений — подал знак. Сознайся, ты ведь так и подумал. А духовный твой побратим гниет где надо!

Все чаще в прелестной девочке прорывалась дикая злоба.

— Где?

— Не скажу.

— Ты побывала в склепе и опять сдвинула урны.

— В первый раз это случилось нечаянно. Но когда я поняла, что ты одержим поисками Евгения (не совестью, а гордостью — кто твой «покровитель»!), я стала играть тебе на руку. Надо было создать иллюзию жизни.

— Призрак с белой головой не являлся?

— Ты ж его никогда не видел! Иллюзия, любимый. «Погребенные» подействовали на тебя инфернально… ну и я постаралась.

— А кто разжег костер?

— Дядя Аркаша раскололся. Он тут от нечего делать наблюдал за нами — и вот устроил сюрприз для новобрачных.

— Где мертвое тело?

— Я боялась, что ты догадаешься… но уже поздно, милый.

— Поздно… Там темно?

— Везде темно… Разве ты не ощущаешь?

Я глядел в высокое стрельчатое окно, за которым ночь. Художница говорила тихонько:

— Разве ты не ощущаешь ночь? «Черный квадрат» Малевича — дешевка, незаслуженное везенье… А моя мечта — написать абсолютную тьму.

— Ты рисуешь черные сосны и черную воду. — Сердце мое вдруг заколотилось неистово, рванувшись к свету, к жизни. Поздно, Родя!

Она засмеялась с торжеством.

— Да, меня притягивает дворянский пруд, то место, где старуха прочитала письмо от своего Митеньки и умело им воспользовалась.

— С помощью твоей матери. Ты сохранила ту записку, ты ее не бросила в костер, а?

— Ты очень умен, Родя, задним умом.

— Яд кончился, ты использовала последнюю дозу.

Лара взглянула на часы. В надвигающемся трансе мерещилось мне, как меняется смуглое лицо из «Песни Песней» (не Суламифь, а Саломея, дочь Иродиады): ноздри жадно раздулись, словно в предчувствии будущего смрада, сладострастная гримаса растянула губы до ушей, нос свесился, приподнятые брови изрезали лоб морщинами, а глаза горят, как уголья в пламени костра. Не этот лик хотелось бы мне созерцать в предсмертии, но я другого не заслужил…

— Ты наконец догадался — я использовала последнюю дозу. Или… знал?

— Знал.

— Ты не союзник! — взвизгнула она. — Воображаешь, что принес себя в жертву? Слюнтяй, слабак! И подохнешь, как проклятый поэт! — Тонкий голос внезапно перешел в мужской бас, она вскочила и принялась кружиться по «трапезной» как будто в ритуальном танце, сбивая на своем пути лавки, колченогую тумбочку — та рухнула и перевернулась (треножник для жертвоприношений — и впрямь без одной ножки), кувшин разбился на мелкие осколки, забрызгав пол.

— Осталась посмотреть агонию, ты питаешься энергией распада! — Мой голос неожиданно окреп.

Она вдруг рухнула на каменные плиты и в корчах — припадок падучей? — подползла ко мне.

— Я ничего не вижу! — Блестящие выпуклые глаза глядели прямо мне в лицо.

— Не притворяйся, встань!

— Я не могу!

— Встань, я тебя прощаю, я сам захотел. — До меня еще не доходило…

— Будьте вы прокляты! — произнес бас.

Дошло!

— Ты выпила яд?

— Мне страшно… — Ее голос, нежный, почти беззвучный. — Мне очень страшно, — выговорила внятно, цепляясь за мои колени, а я — слюнтяй и слабак — был пронзен стрелой сострадания, вскочил, поднял ее на руки и на лавку положил — ту самую, широкую, где Марья Павловна мертвая недавно лежала.

— Потерпи! Я к доктору! — Пронесся к сараю, допотопный велосипед вывел, а он как-то вихляется… Переднее колесо прощупал — шина проколота…

— Господи! — возопил я в черное небо. — Что делать? — И обратно в дом побежал.

— Ты еще успеешь, в последнюю секунду успеешь, если покаешься… — Тут заметил я, что тормошу мертвое тело, и уже не узнать мне на земле, обратилась ли она в «разбойника благоразумного». Она лежала совсем теплая, с детски-чистым лицом — никакая не бесноватая! — и слегка улыбалась.

— «Ныне отпущаеши рабу свою…» — Я было сказал и вспомнил, что она некрещеная. Сел рядом на каменную плиту… и расхохотался. Я всех убил — и ни капли не осталось. Пошарил в карманах ее куртки. Пустой пузырек, понятно. (Не дотрагиваться, отпечатки! — вспыхнула неуместная криминальная заповедь.) Записка: В моей смерти прошу никого не винить. 15 сентября 1997 года. Подпись.

«Я разлюбил Бога», — сказал я ей. Когда? Отлично помню: мы стояли у Дома Ангела, меня окликнули… нет, не ангелы — брат, и сила извне вошла в меня, только не благодати, а ненависти. Отлично помню исступленную судорогу. А я ведь еще не видел «Погребенных» и отравительницу еще не знал… а кто-то направлял мои действия — мой покровитель… Ты сам, сам, не сваливай на посторонних… Но сочинил же я на опушке парка: «Шорох крыльев в глубине — кто он? где он? — внятны мне свист подземного бича, блеск небесного луча». Вот гордыня-то человеческая! Ничего мне «не внятно».

Я нечаянно шевельнулся, и рука мертвой с края лавки мне на плечо упала, хочет за собой утащить. Кстати, что с ней делать? Искать помощи у доброго дяди Аркаши в сумасшедшем доме? (Правильно, «посадят на цепь дурака»!) Или туда переправить — к черным елям… А что, я владелец, последний представитель древнего, славного (рыдающий смех)… нет, нас двое с оккультистом осталось.

Вдруг глаза мертвой зажглись золотыми монетами — свет извне. Оглянулся — слабый свет за окнами. И тут услышал я шорох крыльев в вышине, в поднебесье… «и сквозь решетку (ту самую, с шипами), как зверка, дразнить тебя придут»! Там мне место. Но это не крылья, а шаги! «Погребенные» ожили в бабкиной мастерской сатаны и сейчас спустятся к своей умершей подружке. Скрип половиц, лестницы… я не смел поднять головы — впервые в жизни в меня вошел страх, всепоглощающий, сверхъестественный, потому что звуки эти были материалистичны. Наконец поднял — Наташа стояла на нижней ступеньке.

* * *

— Она умерла?

Я кивнул. И спросил так бессмысленно:

— А ты жива?

Моя жена усмехнулась.

— Погребальные урны, — сказал я.

— Что?

— Он сжег специально, да? «Так удобнее»!

Она молчала, потом спросила не глядя:

— Ты меня боишься?

Я не знал, что сказать, и процитировал:

— «Где ты ее прячешь?» — «Погребенные уже не скажут» — «Ты — убийца!» — Последнее слово вернуло меня к жизни, и я пояснил: — Он спрашивал о тебе, когда умирал.

— Да, обо мне, я знаю.

— Ты жила у доктора? В той кисейной комнате пахло духами, которые я тебе подарил.

— Я работала в больнице. — Наташа так сурово говорила, на меня не глядя. — Ты не пришел ко мне.

— Разве можно поверить?.. Нет, скажи, разве можно поверить в чудо?

— Раньше ты верил. — Она села за узкий дощатый стол, подперла лицо руками, я присел напротив, все еще не в себе, в страхе, и говорили мы шепотом, как будто мертвая могла подслушать.

— Почему ты ушла к Всеволоду?

— Ты меня разлюбил.

— Правда.

— И я тебя.

Не все ж в любимчиках ходить!

Да, я почувствовал. Расскажи.

Всеволод приехал из Опочки к нам домой и поведал, что Родя задержался — может, навсегда — с бабкиной воспитанницей. «Такая обольстительная стервочка». Да уж, брат чуял зло — его сфера, — как породистый пес дичь. «Я сначала не поверила, ну, его вечные шуточки, вечная ревность к тебе. Всеволод люто тебе завидовал, но тут объяснил, что видел вас в открытое окно ее мастерской (значит, будущий барин не сразу уехал, «дозором обходя владения свои»). Ты со страстью декламировал: «О, возлюбленная моя, и пятна на тебе нет». И все равно я не поверила, но ты сам подтвердил». — «Но почему ты ушла к Всеволоду?» — «Кто подвернулся, у Женечки я жить не могла в одной комнате…» — «Потому что он любил тебя?» — «Наверное. Он меня там уговорил пожить — временно, пока он все не уладит». Вот это уладил так уладил — ценой своей жизни! «Но Севка приставал к тебе, я знаю от горничной: имею право хоть на одну ночь…» — «Ты смеешь меня ревновать? (Сколько презрения, но я заслужил!) А то ты не знаешь его шуточек! Он был в восторге, что может поиграть с тобой в подкидного дурака». — «Подкидной дурак — это я». — «Вы оба. Я жила своей жизнью, он — своей, в разъездах, путался с девочками, где-то их подбирал». — «На Киевском вокзале. Я хотел найти ее и не успел… подружку той несчастной, чей прах лежит в мавзолее!»

Мы разом вздрогнули и взглянули на мертвую.

— Наташа, рассказывай! — взмолился я. — Может, будет легче.

— С бабушкиных похорон он приехал в ярости, и я решила уйти (Женечка давно дал мне свой ключ). Хотела собрать вещи и вдруг вспомнила, что оставила в прихожей сумочку — ту, с византийской мозаикой, мы в Венеции купили, помнишь?

— Она лежала на пьедестале статуи Петра.

— Да. Вышла — ты… Я как-то не обратила внимания, что ты делаешь с бокалом, только потом сообразила. В общем, я ничего не поняла, он появился с сигарой, ты сбежал, а он говорит так необычно серьезно: «Родька не в себе, мне кажется, он хочет умереть». Я машинально схватила косметичку (должно быть, застряло в голове, что за ней пришла) и побежала за тобой.

— Я тебя не видел.

— Нет. Ты несся по Садовому кольцу, я отстала, но поняла — к Киевскому. И поехала в Опочку.

— Ты здесь бывала?

— С какой стати? Но знала маршрут от Жени. Мне трудно объяснить. «Хочет умереть» — вы с братом заразили меня безумием. Я даже забыла про эту женщину.

— Как же мы не столкнулись хотя бы в автобусе?

— Где?.. А, я на попутке, до больницы санитарная машина подбросила. Прошла проселком.

— Я все время чувствовал, что меня преследуют в потемках, но думал — крыша поехала.

Она кивнула отстраненно.

— Я про нее забыла. А когда увидела вас на крыльце, как вы обнимались, то ушла. Шла и шла, поздно, пешком до станции. Она действительно умерла?

Я кивнул.

— Это правильно. Я опоздала на последнюю электричку и сидела на лавочке на платформе, когда ко мне подошел старик (с электрички из Москвы) и спросил: «Деточка, что-то случилось?» Я сказала: «Не знаю». И он взял меня с собой. По дороге в больницу он что-то рассказывал с увлечением, я не слушала… вдруг — твое имя: Родион Петрович. И я услыхала целую повесть о наследстве, о смерти Марьи Павловны.

— Старый болтун верен себе.

— Он очень горюет, по-моему, они любили друг друга, потому она и выдержала тридцать лет. А я не подала виду, молчала. — Наташа усмехнулась. — Он решил, что я больная, наверное, он прав.

— Нет! Не бери в голову…

— Замолчи! Через неделю Аркадий Васильевич рассказал о самоубийстве — моем и Всеволода. Там остались мои документы.

— Наташа, он увлекался женщинами твоего типа.

— Моего типа, — повторила она надменно.

— Внешне! Маленькая, беленькая… «Завтра утром опознаешь наши трупы»… Даже если он дал взятку, все равно жутко рисковал!

— Не представляю, как ему вообще это удалось!

— На опознании он был один, горничная явилась позже, когда их выносили в черных мешках. Кремация тайная, он и ей не сообщил время. Женька тебя любил.

— А я думала, вы с ним сговорились. — Она опустила голову, пробормотав: — Я не беленькая овечка, чтоб все терпеть. Но я затаилась.

— Вспомнила, как я что-то подлил в бокал?

— Еще как вспомнила. Я ощущала тайну, мне недоступную, и сказала: «Надо ждать!»

— Доктору сказала?

— Что ты! Сочинила, что беженка, документы украли, мафия преследует, никому ни слова…

— И ведь он тебя не выдал!

— Я не встречала человека добрее. Доктор понимал, что я в стрессе, выдал за племянницу, поселил у себя, я стала помогать ему в больнице и в желтой хижине. Видела, как ты приходил.

— Ты была за кустами бузины? Я чувствовал взгляд! И не объявилась.

— Зачем тебе две жены? Вы же собирались… Доктор с умилением рассказывал, и она на весь лес объявила.

— Необходимо было поговорить…

— О чем? Что ты отравитель? Нет, сроки еще не исполнились. Как только я узнала про свое самоубийство, позвонила Жене (и до этого неделю звонила — безрезультатно), как вдруг Аркадий Васильевич сказал, что он исчез, возможно, убит.

— И ты решила, что я заметаю следы.

— Твое следствие… противно до смерти, что ты разыгрываешь фарс… и все-таки оно не было похоже на фарс. Я ведь имела сведения из первых рук — и, знаешь, как будто узнавала тебя прежнего. Впрочем, — заключила она сухо, — не будем копаться в моих чувствах.

А мне-то только этого хотелось, но я покорился, конечно.

— Он действительно любил тебя, теперь его безумное поведение объяснилось.

— Да, я слышала ваш разговор с этой… Женя думал, что я твоя соучастница, — она усмехнулась, — может быть, организатор убийства. Интересно, а у тебя были сомнения?

— Я считал тебя мертвой. И вел это следствие, чтоб вычислить своего, так сказать, покровителя. Но подсознательно, наверное, я искал тебя.

— Не выдумывай!

— Я боялся говорить о тебе… даже с друзьями, даже с нею… обрывал разговор! Помню, как Алина сказала, что не узнала твое лицо по телевизору… Я не понял, конечно, но просто обмер, холодным потом облился. И какую тревогу испытывал в желтой хижине… Это благоухание (яда, я думал) доносилось из «католической» прихожей, где у ног статуи лежала твоя сумочка, которую Всеволод взял и поцеловал… оно как бы смешивалось с душком его сигары. И когда там появилась девушка, ее спугнула горничная…

— О, Ниночка! — протянула Наташа. — Тот еще фрукт.

— Шпионка Петра. Та девушка искала погибшую подругу… Эти несчастные живут теперь в России инкогнито (удивительно, что ты назвала себя тоже беженкой — потаенная перекличка, правда?). О них в розыск не заявляют, должно быть, сутенер потерял терпение. Сегодня я собирался на Киевский. У Лары зародились подозрения, сначала смутные… Первый костер в воскресенье — ты прошла по опушке в белой косынке?

— Да.

— И подала мне знак — четверостишие. «Шорох крыльев в глубине — кто он? где он? — внятны мне свист подземного бича, блеск небесного луча». Спасибо за доброту. — Я взял ее руку через стол и поцеловал; она руку вырвала.

— Никакой доброты! Я вас ненавидела.

— Не надо, не вовлекайся хоть ты! После твоего костра… — И хотела разрушить ваше безоблачное существование. — Ты этого добилась. Костер ее напугал до смерти. Она читала мои записки: горничная донесла, что любовники не были любовниками… аромат духов в докторском домике, его намеки — какая-то медсестричка ему пироги печет… Художнице вдруг приспичило написать мой портрет, нужны фотографии. Она была у нас дома, посмотрела альбом, увидела наконец твое лицо — и поняла, как ошиблась.

— Да, сегодня она была в больнице и договорилась со мной о свидании: «Я вам открою тайну, мы вместе должны спасти Родиона Петровича».

— То-то она все смотрела на часы и боялась, как бы я не ушел (потому и все рассказала). Вдруг встречусь с тобой, успею принять противоядие в больнице или упаду, как Евгений, только где-нибудь далеко, без пузырька с ядом, на котором должны быть мои отпечатки пальцев. Ты согласилась…

— Да, прийти после дежурства — после десяти.

— Я собирался в Москву с ночевкой, а для тебя был приготовлен чай. Но меня понесло в склеп, где наконец раскрылась тайна убийцы. И я сдался.

— Ты хотел добровольно выпить…

— Да, Севка угадал: с весны у меня возникают такие припадки смерти.

— Раньше у тебя такого не было. Эта одержимость…

— Как в бесноватом, — перебил я. — Не было, но факт: я захотел попить чайку и выпил его.

— И ты был уверен, что там яд?

— Да! Я сразу объявил ей, что существует завещание и я останусь всего лишь мелкопоместным, так сказать, дворянином.

— Неужели она все это затеяла только из-за денег?

— Художница твердила, что и она, и мать ее действовали по большому счету бескорыстно.

— Бескорыстное зло? — Наташа вздрогнула. — Что-то уж совсем фантастично.

— Уста Ада, — вспомнил я. — Был такой инквизиторский термин — малефиция: бескорыстное деяние, зло во имя зла. Лару окрестили «погребенные», — я с трудом рассмеялся, — и не хотели выходить из нее. Ладно, оставим чертовщину. Убийца поняла по моему намеку (слово «яд» на фреске — предупреждение), что раскрыта. Ей якобы померещилась та «белая голова» в зарослях. И когда я выбежал, она вылила яд, а потом проколола шину на велосипеде в сарае — вдруг я пойму все слишком рано и доберусь до доктора. Что ты видела?

— Твоя «незапятнанная» возлюбленная была мне слишком подозрительна. Я пришла раньше и стала наблюдать в окно, как вы пили чай и разговаривали… как вдруг вскочили, ты выбежал, я успела спрятаться за крыльцом и подсмотрела, как эта женщина вылила в твою кружку что-то из пузырька… как тогда в прихожей у Всеволода! Я вошла в дом и переставила кружки.

— Лучше б ты вылила чай из обеих!

— Тебе ее жалко?

— Тебя жалко!

— А я сделала то, что сделала!

Мы вдруг разом вскочили, она — на крыльцо, я — за нею.

— Прощай!

— Опять хочешь меня бросить?

Она уходила, по ступенькам спускалась. Я ее за руку схватил и рывком втащил наверх.

— Не отпущу! Я идиот, я не «покровителя» своего вычислял…

— Демона, ты сказал сегодня.

— Демона, гения… мне никто не нужен, кроме… Я тебя искал!

— Кабы так — давно б нашел.

— Да ведь через такие чертополохи пришлось продираться, через такие топи и склепы!.. Она нас прокляла перед смертью, меня бы ладно, по делу, но и ты… надо было вылить эту последнюю порцию… теперь и ты присоединилась ко мне, мы оба преступники, по высшему счету.

— Я должна была тебя спасти.

— Даже ценою…

— Беса! — перебила она с жестокой радостью. — Что тебе его проклятие?.. Он вырвался, она умерла. Это она тебя заразила смертью.

— Или я ее.

Небо постепенно очищалось, проступали студеные звезды, приметы поместья, древесные тени, крыша сарая, зола пепелища…

— Когда Всеволод составил завещание?

— После встречи с иностранным родственником. Пир закатил — действующие лица те же. Я вскоре ушла. А ночью Сева меня разбудил и потихоньку позвал в кабинет. Там был Евгений.

— Иностранец ночевал на Восстания?

— Поэтому мы и действовали тайком: Всеволод взял с нас слово объявить завещание только в случае его смерти.

— Какой мрак.

— Да ничего подобного. Женечка поразился: «Ты действительно все оставляешь Церкви?» — «Не дождутся! Ни те, ни другие, но какая хохма…» Это была его очередная шуточка — всех в дураках оставить. Он не собирался умирать. Вляпался (его выражение) в оккультное братство — шикарно, забавно…

— Ага, со смеху подохнешь!

— Но там существует одно условие: члены общества должны быть повязаны кровью.

— Кровавая расписка, что ль? Мы в детстве в разбойников играли.

— Надо убить своего врага.

— В каком смысле?

— Ну, может, мысленно, духовно… Он воспринял как средневековую условность, шутку.

— Однако трое мертвых, — пробормотал я, и вновь тот холодок прошел — змейкой по позвоночнику.

— Но какая же связь?

— Не знаю.

В наступившей паузе, казалось, мы подошли к тайне за пределами наших земных возможностей. Я сказал:

— Символическая-то связь налицо, ее сам Паоло подчеркнул. Эти тайные структуры испокон веков функционируют как евангельские перевертыши: Святая Троица — «Тринити триумф», возлюби врага — убей, Литургия — черная месса, Крещение — яд «погребенных»…

— Да Всеволод и не воспринимал про врага буквально!

— Но завещание на всякий случай составил… Нет, воспринимал! — воскликнул я. — Помнишь Дом Ангела? Он был потрясен: «Вот так встреча в вечном городе! Кто тебя сюда послал?» Я говорю, деньжат, мол, удалось подзаработать, построил дом. А он сказал с усмешкой и как-то странно, невпопад: «Неужели ты мой враг?» И я пережил — тоже невпопад — секунду ненависти. Вдруг — мы стали врагами.

— «Вдруг» такого не случается. Вы были соперниками во всем, и в творчестве, и в жизни. Ты беден…

— Это соперничество он давно изжил — компенсировал, так сказать, капиталами.

— Не изжил. Зачем он донес про тебя и художницу и мы расстались?

— И все-таки не он пытался меня отравить, а я его!

— Защитная реакция — заразился.

— Мне, конечно, хотелось бы свою вину свалить на покойного… — Я усмехнулся. — Впрочем, какая-то доля истины в твоих словах есть. Инициация в оккультной традиции имеет своим элементом шок, когда потрясенный человек меняется кардинально, как бы переживает второе, «мистическое» рождение. Я это очень сильно в Петре почувствовал, и в поэме есть намек: «Вы причастились ядом знанья — и пережили жизнь и смерть, ваш враг умрет…»

— Ой, какой забубенный романтизм!

— Что ж, Севка был графоманом, но в байронических ветхих одеждах чувства-то искренние. Представь! В белом палаццо ночью на пиру некто заявляет: вы выпили бокалы с ядом и сейчас умрете.

— Да кто ж поверит!

— Зависит от силы внушения. Паоло обладает ею, Марья Павловна почувствовала и недаром прозвала его граф Калиостро. Итак — шок. Потом разрядка: не вы умрете, а ваш враг.

— Да! Всеволод сказал, давая нам завещание подписать: «Уж если мне суждено иметь врага, он от меня ничего не получит!»

— Поздно спохватился. Паоло их уже закодировал.

— Их?

— Судя по всему, ко мне по наследству перешел Петр. Думая, что держит меня в руках (почти буквально — на берегу пруда показалось — сейчас задушит), он слишком раскрылся. А структура секретнейшая, раз все бумаги уничтожены, даже вариант несчастной поэмы… — Я замолчал. — Нас было пятеро друзей, — выговорилось с трудом, ком в горле, — юных друзей «Аполлона». Понимаешь, радость моя… — Я сбился, нечаянно обратившись к ней по-прежнему, когда мы любили друг друга.

— Почему ты замолчал?.. Родя, что с тобой?

— Я плачу.

Она дотронулась пальцами до моих глаз, мне не было стыдно. Как я жил без нее?.. Наконец выговорил:

— Вот с той ненависти все и началось, магический импульс передался мне, я искал смерти… Наша несчастная бабка… «Погребенные» — пародия на причастие не виноградом и хлебом, а смертью.

— Паоло подарил мне фотографию, они такие живые и страшные. А теперь совсем другие. Я включила свет, но не успела рассмотреть, спустилась к тебе…

— Да, мы сегодня затронули, разрушили центральный символ.

— Скажи, может, он всерьез все оставил Церкви?

— Может быть.

— А мы-то с Женечкой ничего не поняли!

— И он не успел поговорить со мной!

— Где он, Родя?

— Недосягаем. Она намекнула. В родовом имении есть дворянский пруд, черные ели и болотная топь, в которой погребен Евгений.

Мы вошли в дом, в «трапезную», остановились над нею.

— И тебя ждало это место?

— Тебя, радость моя. Я не беженец, а богатый наследник (если уничтожить завещание), обо мне есть кому побеспокоиться.

— Но как же…

— У нее была моя записка. Вот она. — Я поднял с пола и разорвал жалкий клочок бумаги. — К твоему приходу она оплакивала бы самоубийцу, и ты присоединилась бы к ней, и доктор объяснил бы, как по примеру великих поэтов я несколько дней носил при себе предсмертное письмо.

Наташа произнесла сурово:

— Напрасно она так понадеялась на мое простодушие.

— Напрасно. Ты слишком любишь жизнь.

— Слишком?

— Нет! Так, как надо.

Она сказала что-то тихо-тихо, а я не стал переспрашивать, потому что послышалось «я тебя люблю». Нет, не буду переспрашивать… А она вдруг говорит:

— Ты хочешь присоединить ее к Женечке?

— Нет!

— Что же делать? Никакой следователь в такую фантасмагорию не поверит.

— Разве что Порфирий Петрович… — Я с натугой усмехнулся. — Да со времен Достоевского много воды утекло.

— Пострадать хочешь?

— Ответить. Мне это в радость будет, честно. А там как Бог даст.

— Он тебя возлюбил и трижды спас.

— Да уж, я по самому краю ходил… Наташа, разумеется, я скажу, что сам переставил кружки.

— Нет уж! До конца, так до конца пойдем.

Мы устремились наверх. И с последним ужасом увидел я, как по фреске — из центра уничтоженной золотой чаши с пурпуром — расползаются глубокие трещины; они уже достигли черного растения и подбирались разрушить склеп, а три фигуры в разноцветно-тусклых одеждах почти распались на части — через тридцать лет наконец получили покой «Погребенные».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Инна Булгакова
Крепость Ангела