Елена Лабрус

Ветер в кронах

Пролог

Все женщины для меня похожи на ветер.

Ветра попутные. Они раздувают паруса, толкая утлые судёнышки. Они заставляют двигаться вперёд. Они эффективны и убедительны. Но лишь до того момента, пока им действительно по пути. Увы, эти женщины непостоянны. Однажды они неизбежно изменят направление.

Есть женщины ласковые, как летний бриз. Лопасти мельницы они не провернут, и снасти не заскрипят от их усилий. Они созданы для удовольствия. Для томного созерцания, для наслаждения, для ощущения полноты жизни. Но они исчезнут с наступлением суровой зимы.

Есть — трудолюбивые. Что бы они ни делали, всё только со смыслом. Они вращают флюгер на крыше, полощут белье на верёвках, раздувают угли в печах. Они полезны, они правильны, они непременно имеют направление. Но они предсказуемы, как северо-западные муссоны, что в этих местах непременно приносят дожди. С ними скучно.

Ветра шквальные, буйные, мятежные…

Все они разные, но раньше или позже я обязательно понимаю, что всё это уже было и чем оно закончится. Как опытный ловец ветра, я засовываю очередной сквознячок в изысканный флакон, вешаю ярлык и ставлю на одну из полок своей памяти. Чтобы забыть, смириться и идти дальше. В поисках той, что мне лишь снится.

Где она, единственная женщина, что создана для меня? Женщина — ветер, который я считаю своим.

Бывает, когда вокруг тишина, но листья деревьев вдруг зашумят, задрожат на тонких черенках, словно сердца испуганных пташек. Этот ветер непостижим. Ветер, что всегда витает где-то надо мной, в недосягаемой вышине, где колышутся кроны.

Женщина, что существует вне суеты повседневности, где нет пыли мостовых, до которых она никогда не снизойдёт, но нет и высоты облаков, что обманчивы и непостоянны.

Она осязаема, но недоступна. Она слышна, но молчалива. Она — моя. Она — ветер в кронах. Ветер, который мне никогда не поймать.

Часть первая

Все имена, названия, персонажи, факты и события данной книги являются вымышленными.

Любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайно.

Глава 1

Чемодан больно бил по ногам.

Девушке приходилось нести его в руках, шагая по мелкому щебню обочины. Но с упрямством Сизифа или, скорее, терпеливого ослика она тащила поклажу, проклиная свою запасливость.

— Ерунда, Катя, — уговаривала она себя, пыхтя. — Всю страну проехала. И оставшиеся сорок километров как-нибудь преодолеешь.

Именно столько оставалось до конечного пункта её долгого путешествия — посёлка Пристань на берегу холодного восточного моря. Пока Катерина доехала только до окружного центра, городка Острогорска.

Лето заглянуло на эту окраину мира лишь мельком, одним глазком. Понять, что на дворе июль, в густом холодном и белёсом, как овсяный кисель, предрассветном тумане не представлялось возможным.

Ни деревьев, ни домов. И Катя не скупилась в выражениях, поминая нелюдей, разместивших остановку рейсового автотранспорта так далеко от автовокзала.

Семь часов провести в самолёте, тринадцать — в междугороднем автобусе и вот, в каких-то двух шагах от цели, только пальцем тычут в нужном направлении, а на волшебное слово «такси» беспомощно разводят руками.

— Ничего, ничего! На автобусе оно и понадёжнее будет, и подешевле, — убеждала Катя ноющие плечи и жалобно скрипящую спину. Хотя, кажется, это скрипят кроссовки. Причём один. Левый.

Большой чёрный джип, шурша шинами, подкрался сзади как раз в тот момент, когда Катя, согнувшись пополам, рассматривала, что же случилось с обувью. Джип проехал мимо и мягко остановился чуть впереди.

— Тебя подвезти? — в открытое окно высунулся водитель. Щетина. Тёмные волосы. Прищуренный взгляд. Самоуверенный, ухоженный, с претензиями, лет тридцати. Рожа такая… В общем, обычно именно «такие» к Кате и липли. И Катя всегда старалась держаться от «таких» подальше.

Загорелая, с рельефно выступающими мышцами рука свесилась из окна.

— Спасибо, я сама доберусь, — разогнулась она, и чемодан, не желающий стоять без поддержки и потерянного при перелёте колеса, тут же неизящно ткнулся в асфальт пластиковым боком.

Водитель высунулся ещё сильнее, изогнул густую бровь на покалеченный в неравных боях с грузчиками багаж.

— А куда путь держишь?

— В Пристань, — неопределённо качнула Катя головой, решив, что сорок километров отпугнут милосердного самаритянина, и кинулась поднимать своего хромого молчаливого попутчика.

— Автобус будет не скоро. Выходной. Ещё пару часов прождёшь. А так минут за двадцать доедем.

— Я не тороплюсь, — Катя заботливо отряхнула чемодан. «Посмотри-ка, не из пугливых!»

— Как скажешь, — водитель равнодушно пожал мускулистым плечом, обтянутым коротким рукавом чёрной футболки, и машина тронулась так же мягко, как и остановилась.

«И не из навязчивых. Не хватало мне сейчас только каких-нибудь озабоченных, — ворчала девушка. — Хотя какой из него озабоченный? Состоятельный, холёный, брезгливый. Ишь, как сморщился на поцарапанный чемоданчик».

Лёгкая курточка запахнута поплотнее. Хрупкой девичьей рукой изящно подхвачены двадцать три килограмма неживого веса — чуть меньше, чем половина от собственного. И перекинутая через плечо сумка качается как маятник, бряцаньем застёжки отмечая каждый шаг.

— Фух! — привалила Катя чемодан к лавочке.

Гордо, по-пионерски салютовал вскинутый вверх бетонный козырёк остановки, желтела табличка с буквой «А» — чудом сохранившиеся атрибуты советских времён давали надежду, что автобусы здесь всё же ходят. Но ощущение, что, Катя провалилась через дыру во времени в восьмидесятые, не отпускало. Она беспокойно оглянулась.

«Что я там сказала? Ненавязчивый?» — впереди, в кармане дороги стоял уже знакомый крутобокий джип.

— Кто бы сомневался — непростой парень, — увидев номер из трёх семёрок, хмыкнула Катя. Вот эти, все из себя крутые и пафосные, вызывали у неё опасения даже больше, чем какие-нибудь маньяки.

На часах ещё и шести утра нет. Конечно, какие могут быть автобусы! И ждать, действительно, придётся долго.

«Меня караулит, гад? Не подойду всё равно. Пусть стоит. И вообще, мало ли, может он здесь живёт. Бросил машину и ушёл», — Катя гордо тряхнула головой и достала телефон.

Этот друг, товарищ и брат с пятидюймовым экраном и тридцатью двумя гигабайтами памяти дал ей возможность скоротать время и в зале ожидания аэропорта. Не подвёл на засиженной бомжами и мухами автостанции краевой столицы. На этой затерянной во времени остановке Катя тоже на него сильно рассчитывала. Эх, если бы только не севшая батарейка!

Тревожный красный маячок в верхнем углу экрана давал надежду хотя бы на полчаса, но телефон потух уже через десять минут.

Ещё десять Катя просидела, изучая сомнительные граффити на стенах и выковыривая палочкой камень из левой подошвы кроссовка. Минут пять ушло на два глотка воды и рассматривание почти не пострадавшего за двое суток дороги маникюра.

На тридцатой минуте она не выдержала, опасливо покосилась в сторону машины и рискнула проверить, а есть ли кто в ней вообще.

Бесшумно, по асфальту, Катя прокралась к задней двери. Только, заглядывая в тонированное стекло, не рассчитала, что коварное солнце, выползшее из-за горизонта, окажется точно у неё за спиной.

Водитель спал, откинувшись на разложенное сиденье, но тень, возникшая от её головы и приложенных к стеклу ладоней, его разбудила. Он открыл глаза, Катя испуганно отпрянула, но, конечно, поздно.

Дверь машины распахнулась.

— Сказал же, давай подвезу, — он даже не посмотрел на Катю, так и оставшуюся стоять на дороге. Уверенно дошёл до остановки, подхватил, как пушинку, её многострадальный чемодан. И только открывая багажник машины, поднял на неё взгляд:

— Садись уже. Чего стоишь?

А стоять было чего. Спортивный, подтянутый, ростом не меньше метр девяносто, в рванных джинсах и белых кедах выглядел этот атлет сногсшибательно. И пусть его мужественное лицо с щетиной и выступающими скулами девушка назвала бы красивым с большой натяжкой. Просто не её типаж. То, как он двигался, упруго пружиня и слегка покачивая широкими плечами, вогнало Катерину в эстетически оправданный ступор. Как Дед Мороз в рекламе «M and M’s», поверить, что он — настоящий, было трудно.

Красавчик усмехнулся, и, смерив Катю взглядом, открыл дверь:

— Садись, говорю.

Наверное, он привык, что люди так на него реагируют. По крайней мере, никакого беспокойства незнакомец не выказал. Забрался на водительское сиденье. И машина скорее мягко заурчала, как довольный кот, чем завелась.

— Пристёгивайся.

Когда Катерина с третьей попытки так и не смогла выдернуть ремень безопасности, который всё время закусывало, заботливый хозяин машины потянулся ей помочь, и от запаха его парфюма дар речи она потеряла окончательно.

— Нежнее надо, — продемонстрировал незнакомец навыки обращения с чувствительной японской техникой, щёлкнув замком ремня.

— Спасибо, — наконец очнулась Катя. Правда, ненадолго. Его руки перехватили руль с изяществом фокусника, выворачивая на дорогу. И слегка выгоревшая на солнце тёмная волосатость, и татуировка на внутренней стороне запястья, ближе к сгибу локтя, заставили Катю плотоядно сглотнуть. К мужским рукам она всегда питала слабость. А эти…

«По шкале от одного до десяти как бы вы оценили двенадцать?»

— Пока не за что, — хозяин соблазнительных верхних конечностей глянул на неумелую пассажирку мельком. — Ну, рассказывай. Какими судьбами в наши края? Я кстати, не представился. Глеб.

— Катя, — поправила девушка сумку, пристраивая её на колени.

— И что же привело тебя, Катя, в нашу глушь?

— Завещание отца.

— Как интересно, — в этот раз удивлённый взгляд задержался на ней подольше. — И что же завещал тебе отец в Пристани?

— Дом, — её плечи дёрнулись неопределённо. — Ещё личные вещи, наверное, если они там остались. Не знаю.

— Подозреваю, небогатое наследство, — почесал Глеб затылок. — Пытаюсь вспомнить, есть ли там вообще хоть один приличный дом.

— Сомневаюсь. — Тех изображений, что Катерина видела со спутниковой съёмки в Гугл Мапс, хватило, чтобы заявить это с полной ответственностью.

— И откуда же ты приехала, наследница?

— Из столицы.

— Да ладно, — его брови восхищённо уползли наверх. И, как старик в известной сказке, который всё закидывал невод в синее море, в третий раз Глеб посмотрел на неё так внимательно, что впору уже было исполнить пару-тройку его желаний.

— Вот, прямо живёшь там, прописана?

— И живу, и работаю. И прописана, — улыбнулась Катя. Ну, а что? Вдруг ему прописка московская нужна. Вдруг даже женится ради неё.

Квартира у неё, правда, коммунальная. Так, комнатушка в семнадцать квадратов на первом этаже, купленная два года назад с маминой помощью. Но в их многокомнатном жилье — самая большая и приличная. Ему, конечно, знать об этом не обязательно. Но, если что, вот положа руку на сердце, не грех такой «обширной» собственностью и похвастаться.

— Как же занесло твоего отца сюда из столицы?

«Эх, если бы я только знала!» — хмыкнула про себя Катя, исподтишка рассматривая своего любопытного добровольного помощника.

Волосы на его затылке примялись от подголовника. Чёлка, уложенная назад, тоже растрепалась. Но в целом ему шла эта небрежная густая лохматость.

— Долгая история, — Катя не отвела взгляда, когда Глеб повернулся.

— А мы куда-то торопимся? — насмешка вышла беззлобная, но всё же это — насмешка. — Первый автобус пойдёт не раньше восьми.

— Ладно, — смиренно опустила Катя голову: поддел он её по существу. — Честно говоря, я своего отца и не знала. В ту пору, когда они познакомились с мамой, она была студенткой, а он — знаменитым состоявшимся писателем. Эдуард Полонский. Может, слышал?

Парень скривился, делая вид, что пытается вспомнить. Но Катерина не сомневалась в том, какой ответ услышит.

— В общем, да, сейчас его уже никто и не знает, — махнула она рукой. — А тогда — член Союза писателей, интересная незаурядная личность и зрелый мужчина, он прямо вскружил маме голову.

— Это сколько же ему было?

— За пятьдесят.

— Ого! — он присвистнул. — А тебе сейчас сколько?

— Двадцать четыре. А тебе?

— Тридцать два. И я Козерог. Не знаю, для чего вы всё время это спрашиваете, — улыбнулся этот самодовольный сердцеед. — Это так, на всякий случай. Так что там дальше? Родили тебя и разбежались?

— Угадал, — кивнула Катя и снова поправила всё время норовящую сползти с колен сумку. — Они даже расписались. Но жить с ним оказалось совершенно невозможно. Как человек творческий, он был абсолютным эгоцентриком, требовательным, даже порой деспотичным. Тираном. К тому же, популярность его книг резко упала, он стал нервным, постоянно на всех срывался.

— В общем, я понял, разбежались они, — сигнал поворота щёлкал, словно кто-то причмокивал языком. И пока горел красный сигнал светофора, Глеб рассматривал Катю с пристрастием.

— А ты на мать похожа или на отца?

— На отца. Мать у меня брюнетка с карими глазами. А я такая вся рецессивная.

— Какая-какая? — краем глаза он глянул на пустую дорогу. — Рецессивная?

— Есть доминантные генетические признаки, а есть рецессивные, — улыбнулась Катя. — Вот ты весь доминантный. Тёмные волосы, карие глаза, высокий рост, густые брови, веснушки и даже ямочка на подбородке.

— Уверяю тебя, будь у меня с рождения хоть зелёные волосы, я доминантный на сто процентов, — хохотнул этот жеребец и нажал на газ, выворачивая руль для поворота. — И глаза у меня не карие.

— Ну, мне плоховато видно, — едва заметная усмешка над его самомнением всё же скользнула по губам.

— А насчёт ямочки ты права, — он почесал щетину на шее. Подбородок приподнялся, демонстрируя идеальный мужской профиль. — Значит, голубоглазые блондинки с бледной кожей и неплохой фигуркой — это рецессивно? Звучит, так, — он хмыкнул, — заманчиво.

Хотелось обидеться и за «неплохую» фигурку, которая у Кати, как минимум, была «хорошей», и Катя ей по праву гордилась, и за «голубые» глаза, на самом деле зелёные. Но это его «заманчиво» с характерным оценивающим прищуром…

Наверное, Катя слишком округлила глаза, демонстрируя, как к этому относится, потому что Глеб ещё громче засмеялся. Таким густым влажным басом гудели пароходные трубы в старых фильмах, и они неизменно вызывали у неё желание отправиться в рискованное и обязательно кругосветное путешествие. Если это тоже прозвучало приглашением, то на уровне инстинктов она его уже приняла, хотя на уровне осознанных решений ещё обдумывала.

— На самом деле, настоящие блондинки, вот такие, как ты, встречаются, действительно, очень редко, — заявил он с видом знатока, рассматривая пробор её слегка мелированных волос. — И ты ведь не сильно крашеная и, — его палец прочертил круг вокруг своего лица, — без косметики.

— Двое суток в дороге, — вздохнула Катя, — действительно, не до косметики.

— И я так и не понял, зачем ты приехала в такую даль. Отцом ты никогда не интересовалась, денег за этот дом вряд ли много выручишь. Я, честно, не понимаю.

— Просто взяла и приехала, — равнодушно пожала плечами девушка. Какое ей дело, понимает он или нет. Есть у неё причины. Минимум три. И ни одну из них она не стала называть. — Так совпало, что у меня как раз перерыв с работой, а тут это завещание. Всё равно же надо с этим домом что-то делать. Оформлять, продавать. Да и отца не то чтобы я не хотела знать. Скорее, он меня.

— Обидно? — Глеб сразу попал не в бровь, а в глаз.

— Нет, — упрямо покачала головой Катя. — Я давно смирилась.

— А мать потом вышла замуж? — не заметил Глеб ни своей проницательности, ни Катиного упрямства.

— Конечно. Не сразу. Но с последним мужем уже лет десять, как живёт.

Маленький городок вынырнул из-за поворота неожиданно, прервав их беседу. Кирпичная труба котельной. Белые безликие двухэтажные дома. Яркие головки подсолнухов среди картофельной ботвы.

— Я знаю адрес. Сказать? — с интересом оглядывалась по сторонам Катерина.

— Не надо. Я уже понял, о каком доме идёт речь. — Глеб тоже смотрел по сторонам. — Все в курсе, где тут живёт писатель. Честно говоря, я просто не знал, что он умер. И уж, конечно, что у него есть дочь. Довольно привлекательная дочь.

Стервец скользнул по ней глазами довольно красноречиво. Не удивил. Катя без ложной скромности могла заявить, что девушка она симпатичная. Да и с его данными чего уж строить из себя рыцаря в блестящих доспехах. Кобель. Хоть в анфас, хоть в профиль — шикарный, породистый, харизматичный, но кобель.

Катерина улыбнулась так, что получилось ни «да», ни «нет», и демонстративно увлеклась дорогой.

«Вот так приедешь за десять тысяч километров, по делу, а здесь он… со своими руками», — сомневалась она, радоваться ли этому обстоятельству или огорчатся.

Сам городок остался справа, но они повернули налево. Машина поехала вдоль единственной улицы, идущей прямо по побережью. Море заслонял высокий дощатый забор. Сквозь щели в нём мелькнула старая пристать, давшая название городку. И бьющие в каменистый берег волны лишь на мгновенье показались перед глазами. Неказистые домишки следили за движением машины с другой стороны, отражая тёмными окнами хищно-эргономичный дизайн джипа.

Гугл-карты утверждали, что конечный пункт Катиного назначения дальше, как раз в конце глухого забора. Там обнадеживающе зеленели деревья. И шелест листьев доносился даже через закрытые окна машины.

— Это из-за близости моря? Такой шум? — спросила девушка, прислушиваясь.

— Это просто ветер, — ответил Глеб, паркуя машину у давно некрашеного, но ровненького штакетника.

На закрытой калитке висел кусок фанеры. Аккуратная надпись белой краской: «Кроны».

— Вот и твоё имение, — парень заглушил мотор. — Смотрела «Унесённые ветром»?

— Тара? Двенадцать дубов?

— Во, во, — показал он пальцем на деревья. — Домишко, конечно, поменьше, чем в кино. Но этим монгольским дубам лет по сто, не меньше. Вот и шумят.

Тёмные искривлённые стволы деревьев заканчивались где-то высоко в небе. И широкие раскидистые кроны накрывали белый одноэтажный дом дрожащим зелёным облаком резных листьев.

Катерина с волнением открыла дверь машины и спрыгнула в траву у забора. Руки сами вцепились в невысокий штакетник. Сердце бешено колотилось. От калитки к крыльцу вела широкая тропинка, выложенная кирпичом. На покосившейся веранде стояло старое кресло.

— Ты куда? — оглянулась девушка, когда Глеб уже дошёл до конца забора.

— К соседям, за ключами, — качнул он брелоком от машины и улыбнулся. — Не скучай, я быстро!

Но взволнованной Кате было сейчас не до его шуточек. Калитка скрипнула, пропуская её внутрь. Прохладный ветерок с моря подтолкнул в спину.

Заросший травой двор. Утопающий в тени дом.

«Кроны», значит», — улыбнулась она и подняла голову вверх на деревья.

— Ну, здравствуйте, кроны!

Глава 2

Новую хозяйку встретил тяжёлый спёртый запах чужого жилья.

Одна большая комната. Эдакий деревенский лофт. Небольшой. Неуютный.

— Ясно, — Глеб щёлкнул туда-сюда выключателем. — Света нет.

Он поставил чемодан и ушёл в коридор между кухонным гарнитуром и стеной. Катя осталась осматриваться.

И первое, что резануло глаза — здесь ничего не осталось от отца. Первое и главное, ради чего Катя ехала, — прикоснуться к его вещам, услышать дыхание его жизни, погрузиться в его мир, сложный, непонятый, противоречивый и, возможно, почувствовать душевное родство — всё это было безвозвратно утеряно.

После грубо наведённого здесь кем-то порядка, этот дом был похож на номер дешёвого отеля. Безлик, плохо убран и пропах табаком.

И всё же взгляд упрямо искал хоть какие-то зацепки.

По центру — большой диван буквой «Г». Катя погладила потёртую спинку. Место, где отец сидел перед плоским телевизором, продавлено сильнее. На бежевом рубчатом вельвете — грязные следы. Журнальный столик с круглыми отпечатками от мокрых стаканов.

У окна — большой письменный стол. Сейчас пустой, но с царапинами на столешнице, словно что-то всё время двигали вперёд-назад. Пишущую машинку?

На старой фотографии, что сохранилась у Кати, отец сидит за таким раритетом с круглыми клавишами и с трубкой в зубах, как Хемингуэй. И стол завален бумагами и разными безделушками.

Сейчас о дорогих отцу предметах на столе напоминали только пятна, более тёмные на фоне остальной выцветшей древесины.

Диван дважды делил комнату на зоны. За короткой спинкой — спальня; большая двуспальная кровать, накрытая китайским пледом из флиса, ещё с этикеткой; слева от неё шкаф, справа — пусто, а потом только окно и письменный стол.

За длинной — кухня. Обеденный стол со стульями как в дешёвых забегаловках, тоже безликий и новый. За ним китайской стеной вытянулся весь стандартный кухонный набор: плита, мойка, духовка, микроволновая печь на столешнице под навесными ящиками. Всё старое, но с посудой. Пожелтевший от времени пластик холодильника.

Катя заглянула туда без особой нужды. В нос резануло затхлым запахом, и она поспешила закрыть дверь агрегата.

— А здесь очень даже неплохо, — не разделил её разочарование Глеб.

— А со светом что делать? — пошла Катя в коридорчик, из которого её новый знакомый только что вернулся. Там оказалось несколько дверей, за одной из них — ванная комната.

— Сейчас порешаем, — ответил Глеб, и она услышала, как он набирает чей-то номер. — Здравствуйте! Адамов.

Душевая кабина, унитаз, раковина. Чувствуя себя ведущей шоу «Ревизорро», Кате прямо захотелось надеть белые перчатки и проверить блестящий в полумраке кафель на чистоту. Застоявшийся запах сырости не давал надежду на высокие показатели. Зато шумно отплёвываясь, из крана потекла вода.

Удобства не во дворе, значит, жизнь у отца была здесь неплохо налажена. Ещё здесь можно остановиться, а, значит, не придётся снимать гостиницу и можно жить в двух шагах от моря. Ведь море было второй причиной, почему Катя приехала.

— Здесь что, центральное водоснабжение? — крикнула она, но Глеб не услышал.

Обследовав хозяйственное помещение с бойлером и стиральной машиной, Катя обнаружила ещё одну маленькую комнатку, заваленную коробками. И, открыв плотный картон, увидела заросшие жиром и пылью банки со специями, подставку под горячее из склеенных и обгоревших спилов можжевельника, выщербленный нож с костяной ручкой. Хлам, которому ни один нормальный человек бы не обрадовался. Ну, кроме дочери умершего писателя, конечно, увидевшей вещи отца.

Воодушевлённая находкой и количеством составленных одна на одну коробок, она подёргала заднюю железную дверь, отгороженную рамой с москитной сеткой. Заперто.

Когда Катя вернулась за ключами, Глеб развалился на диване, всё ещё прижимая к уху телефон. Он выглядел так естественно в антураже чужого жилья, похожего на съёмное бунгало, что у Кати язык чесался сказать ему: «Ты бы хоть обувь снял!» и кинуть пляжным полотенцем, когда он однозначно пошлёт её куда подальше.

Девушка так явно это представила, как он согнёт ногу, защищаясь, и поймает полотенце, что даже улыбнулась.

— Не знаю, чему ты улыбаешься, — посмотрел Глеб на неё с интересом, — Но здесь ещё и отопление центральное.

Он показал на батареи, когда закончил говорить. Под каждым из трёх окон и правда торчало по плоской металлической бандуре.

— Электрики сейчас приедут. Свет отключили за неуплату. Но я договорился, они подключат. Потом сама разберёшься с долгами.

Катя кивнула.

Поковырявшись с замком, она распахнула настежь двери чёрного хода, за ними увидела захламлённый двор, сарай и заросший бурьяном огород. Парадную дверь тоже открыла, чтобы проветрить это затхлое помещение, отгороженное от непрошеных насекомых москитными сетками. Плохо помытый холодильник она тоже открыла настежь, искоса поглядывая на Глеба, который, уткнувшись в телефон, похоже забыл и про неё, и про то, где вообще находится.

Он явно был из тех, кто везде чувствует себя как дома. А Катя, как настоящая женщина, ринулась наводить уют.

Чужое постельное бельё, без сомнений, просилось в стирку. И она уже сняла его, когда в косяк входной двери постучали.

— Здравствуйте! — не дождавшись приглашения, вошла женщина в цветастом халате и косынке, но на застывшую с подушкой в руках Катю глянула лишь мельком, обратившись сразу к Глебу. — Глеб Александрович, простите, что беспокою, но раз уж заехали, просьба у нас к вам.

Глаза от телефона Глеб поднял, но с дивана так и не встал, ожидая, что же скажет неожиданная гостья.

— Распорядитесь вы снести этот забор, — красноречиво показала она себе за спину. — Сколько уже можно через дыры лазить?

— Не могу, — Глеб всё же встал, убирая телефон в карман, видимо, понимая, что двумя словами не отделаешься. — Не моя территория. Краевая. И пирс принадлежит ей и маяк.

— Ну, разве ж нельзя с ними как-нибудь договориться? — не сдавалась женщина. — Вы же мэр, как-никак. А мы тут столько лет мучаемся.

«Мэр?!» — Катя так и застыла, сжимая в руках отсыревшую подушку. Лицо Глеба стало серьёзным: хмурая морщинка между бровей, взгляд исподлобья.

— Можно, — столешница слегка прогнулась под тяжестью, когда он присел на стол, сложив руки на груди в замок. — Но вы бы написали прошение, собрали подписи, принесли в мэрию, а там, глядишь, я и дал бы этой бумаге ход. А чтобы вот так, волевым решением — не могу, — развёл он руками. — Я всего лишь мэр Острогорска. Только на территории города могу распоряжения отдавать.

— Как плохо-то, — сокрушённо покачала головой женщина, явно разочарованная ограниченной властью мэра, а, может, тем, что придётся самим делать лишние телодвижения, и выглянула из-за широкой спины Глеба на Катю. — А ты, милая, располагайся. Что надо, не стесняйся, приходи. Меня Лидия Ивановна зовут. Соседка я ваша.

— Спасибо. Я — Катя.

— Вот не думала, что у Эдуарда Леонидыча такая молоденькая дочь. Он и не говорил-то про вас никогда, — поджала она губы. — Но я тут как смогла прибрала, дом держала в порядке. Не обессудьте, если что.

Женщина откланялась и вышла, Катя ей даже «Спасибо!» крикнуть не успела. Да и хорошо, что не успела.

— Как же, убралась она, — хмыкнул новоявленный мэр. Он повернулся к Кате, но сам больше посматривал в окно. — Она ж сдавать его собралась на лето. Говорят, и постояльцев уже нашла. И деньги немалые запросила. Оставалось только электричество включить. А ей отказали.

— Она разве не знала, что на дом завещание есть?

— Вот ты у неё и спроси, знала она или нет, — опёрся Глеб на стол. — Даже если и знала, то никак не ожидала, что родственнички объявятся. Им потому забор этот покоя не даёт, что без него они бы свои курятники отдыхающим стали посуточно сдавать. А так вроде и море в двух шагах, а вид не тот, и обходить преграду приходится.

Катя подошла и тоже выглянула в окно. Через двор открылся вид на рыжую скалу, пластинчатую и осыпающуюся. Правее, между скалой и повернувшим вниз к морю высоченным забором, за джипом, виднелась синяя полоска бесконечной воды.

И словно вместе с увиденной картинкой включилось обоняние — Катя почувствовала, как в открытую дверь пахнуло йодом и чем-то ещё, морским, но не особо приятным.

Она сморщила нос.

— Поживёшь здесь подольше — привыкнешь, — сзади обняли её за плечи руки Глеба. Стиснули железной хваткой. Он шаркнул по её щеке жёсткой щетиной, когда выглянул в окно, заставив невольно отстраниться.

«Если он думает, что я теперь его вечная должница, — Катя откинулась на крепкое плечо, сопротивляясь тяжести его тела, — то сильно ошибается. Я его ни о чём не просила».

А о чём подумал Глеб, она так и не узнала, потому что он просто повернул Катю к себе и ни о чём не спрашивая, впился поцелуем в насмешливо поджатые губы. Она и пикнуть не успела. Да и сопротивляться пыталась недолго. Дёрнулась вяленько, словно получив укол парализующего вещества, и затихла.

Щетина кололась. Дыхание частило. Язык волновал. Целовался Глеб хорошо.

Катя закрыла глаза, и даже ответила, немного паникуя. И удивилась, что не услышала, когда подъехала машина, пока Глеб вдруг не остановился.

— А вот и электросети, — глянул он в окно, как ни в чём не бывало. Словно вообще тут рядом стоял. — Быстро. Могут, когда хотят. Сейчас будет тебе свет.

Он уже дёрнулся уйти, но развернулся и, резко откинув её голову ещё раз поцеловал, придерживая за шею.

— Контрольный, — хитро улыбнулся он, заглядывая девушке в глаза. И тут же выскочил за дверь.

— Глеб Саныч, — поздоровался с ним пожилой мужчина, худой высокий и с такой обширной кучерявой шевелюрой на голове, что походил на исхудавшего льва.

Катя не слышала, как обратился к нему мэр. Она так и стояла с открытым ртом, пока они здоровались. И прикрывала пальцами горящие губы, пока машина поднимала к проводам рабочего в грязной спецовке. В железной корзине выдвижной телескопической вышки мужик щелкал семечки, медленно двигаясь к верху столба. Когда корзина дёрнулась, останавливаясь, Катя оглянулась на расправленную кровать.

Бережно упакованный дома чемодан щёлкнул замками и распахнул богатые запасами внутренности. Если бы Катя знала, что в этом доме будет всё более-менее прилично, то ни за что не потащила бы с собой такую тяжесть — собственный комплект постельного белья. Хотя нет, кого она обманывала — всё равно бы потащила.

«Хорошо, что догадалась взять двуспальное», — запасливая лягушка-путешественница, как назвала её мама, с удовольствием вдохнула полной грудью запах родного дома, ещё сохранившийся в складках ткани.

К тому времени, как кровать засияла чистотой и белизной в мелкий цветочек, над диваном зажглась трёхрожковая древняя люстра.

— Да будет свет! — вернулся довольный Глеб. — Вот теперь можно включать бойлер, холодильник. Что тут есть ещё? Телевизор.

Он махнул рукой в сторону плазмы и ушёл в подсобку щёлкать кнопками.

— Даже не знаю, как тебя и благодарить, — как-то необдуманно вырвалось у Кати, на радостях от появившегося в доме электричества.

— Знаешь, — усмехнулся Глеб. — Прекрасно знаешь. Но это потом. У меня сегодня ещё есть дела. Но я вернусь. Не скучай!

Сетчатая дверь за ним захлопнулась. Мягко пружиня, Глеб спустился с крыльца. Трудно было не залюбоваться, как шёл к машине этот нахал, подкидывая в руке ключи.

Катя ни секунды не сомневалась, что своё обещание он выполнит.

«Вот знала же, что добром это не кончится, — ворчала она, подбирая сброшенное с кровати бельё. — Что не надо садиться к нему в машину. Дождалась бы автобуса, не умерла. А теперь…»

Она даже рукой сокрушённо махнула, пока шла к стиральной машине.

Но переживала вовсе не о том, что долг платежом красен. Взрослая, свободная, не ханжа, чего уж строить из себя недотрогу. Стало страшно, что затянет Глеб её глубже, чем в свою постель. Чересчур уж громко ёкнуло сердечко от его поцелуя. Слишком уж сильно хотелось его снова увидеть.

«Ох, пропадёшь ты, Катя! — вздыхала она, моя полы. — Ведь бросит. Сто процентов бросит. И сердце разобьёт к чертям».

Бойлер нагревался медленно. И пока Катя тёрла с хлоркой все доступные горизонтальные поверхности, пока мыла холодильник, пока разбирала вещи, всё притрагивалась языком к губам, хранившим вкус поцелуя, и запоздало обкусывала их, обветренные в дороге.

Усталость, усугублённая семичасовой разницей во времени, навалилась неподъёмной тяжестью, когда Катерина вышла из душа.

Кое-как досушив длинные волосы, она отложила все вопросы, в том числе и связанные с едой, на то время, когда она хоть немного поспит. Уткнувшись носом в подушку, она забылась похожим на беспамятство, глубоким сном.

А когда проснулась, обнаружила в кровати Глеба.

Глава 3

Спросонья Кате показалось, что Глеб ей снится.

Она закрыла глаза, потом открыла снова. Он лежал навзничь, в одних трусах, поверх одеяла. Согнутая в локте рука закрывала глаза. И от идеального пресса с восьмью кубиками было невозможно отвести взгляд.

Жёлтый ключ на длинной цепи. Безупречная грудь с веснушками в тёмных волосах. Татуировка с внутренней стороны плеча. Небритые подмышки.

Почему ей нравятся небритые мужские подмышки? Катя приподнялась на локте.

На спинке дивана — его вещи. На столе — пакет.

«Он что, вот так просто пришёл, разделся и лёг рядом?» — Катя осмотрелась. Распахнутое окно, закрытое москитной сеткой. Отодвинутый стул. — Нет, он сел, подумал, посмотрел на меня, а потом… разделся и лёг рядом». И, судя по его ровному дыханию, действительно спал. И вид его красивого тела вызывал у Кати совершенно определённые чувства.

Дорожка тёмных волос от пупка вниз. Взгляд упёрся в широкую резинку трусов, а потом начал угадывать очертания того, что находилось ниже, того, что натянуло ткань. И пульс тут же разогнался и забился, словно сердце испуганного кролика. Но взгляд скользнул ещё ниже, по длинным волосатым ногам, к ступням, слегка свесившимся с коротковатой для этого богатыря кровати.

Вторые пальцы на ногах длиннее больших. Ещё один доминантный признак. Катя улыбнулась.

«Интересно, какого же цвета у него глаза?» — подумала она и встретила его спокойный взгляд из-под приподнятого локтя.

— Ты бы хоть двери закрывала, когда спать ложишься, — он развернулся к ней всем корпусом. — У нас тут, конечно, тихо-мирно, но всё же.

Глеб убрал её волосы, упавшие на шею, провёл большим пальцем по скуле к подбородку. Катя замерла, боясь даже шелохнуться.

Что она могла ему ответить, когда он смотрел так, словно завалит её прямо сейчас? Завалит одним слабым выдохом, как карточный домик. Именно таким шатким и ненадёжным стало бы её сопротивление.

— Не бойся, — улыбнулся он. — Не сейчас.

И встал с кровати.

И, чёрт побери, но Катя расстроилась. Облизнула губы, не дождавшиеся поцелуя, и уткнулась лицом в подушку. «А когда? А почему не сейчас?» — протестовала она мысленно.

— Я тебе тут еду принёс, — когда Катя повернулась, Глеб уже натянул джинсы. — И, если ты будешь не против, я к тебе присоединюсь.

Он шуршал пакетом с логотипом какого-то супермаркета, выкладывая коробочки с полуфабрикатами, пока Катя стягивала спутанные волосы резинкой.

— Вот это лучше разогреть, — сортировал он продукты. — Это в холодильник. Это съедим так.

— Я нашла вилки, — громыхнула она столовой нержавейкой, выдвинув залипший ящик и посмотрела на видавший виды чайник. — А воду из-под крана здесь можно пить?

— Чёрт! Воду, — обернулся он. — Воду я забыл. Но сейчас сбегаю, тут недалеко есть магазинчик.

К тому времени, как Глеб вернулся, Катя перемыла посуду для двоих и даже слегка украсила стол, достав припасённые в дорогу бумажные салфетки.

— Так, вода, — поставил Глеб пластиковую баклажку на стол и полез в карман за трезвонившим телефоном. — Адамов. И тебе не хворать!

Катя краем глаза следила, как он бродит по комнате, запустив ладонь в густые тёмные волосы, выражая своё отношение к собеседнику короткими вопросами: «И что? А она меня спросила? Уверен? И что с того, что она моя жена?», и не менее однозначными пожеланиями: «Так сам и порешай! Она твоя сестра! Съезди и забери её сам! Я занят. И не твоё дело — чем».

«Жена, — хмыкнула Катя и даже нисколько не удивилась. — Как ожидаемо. Кобелинус вульгарис. Что значит: кобель обыкновенный».

Глеб отключил телефон, бросил его на стол. Задумался, барабаня пальцами по столу. Мрачная глубокая складка пролегла между его тёмных бровей. И было в нём что-то голливудское, эффектное, драматическое.

— Как они меня все достали, — наконец ответил он Кате, молча следившей за ним. — Жёны, их родственники, свои родственники.

И, словно вторя его словам, телефон завибрировал на столе. Фотография молоденькой смазливой блондинки улыбнулась с засветившегося экрана, но имя прочитать Катя не успела.

Глеб подобрал дорогой аппарат, отключил и засунул в карман.

— Часто женишься? — повернулась Катя к закипевшему чайнику.

— Чаще, чем хотелось бы. Вот сейчас последний раз разведусь и всё, завяжу с этим, — улыбнулся он, когда она повернулась с двумя кружками кипятка.

— Тебе чай, кофе? — Катя посмотрела на принесённые им упаковки.

— Мне ложку, и я сам.

Он отмерил из банки три полных чайных ложки растворимого кофе. В кружке воронкой закружилась жидкость цвета горького шоколада. У Катерины аж скулы свело, когда Глеб сделал глоток.

— Тяжёлая ночь? — утонул в её кружке пакетик с чаем.

— Всё пытаюсь поспать, — усмехнулся он.

— А я тебе никак не даю, — понимающе кивнула Катя.

— Отмечали день рождения товарища в казино, — сделал он ещё глоток.

— У вас есть казино? — вытаращила она глаза от удивления.

— Смешная ты, — хмыкнул Глеб. — Вроде столичная барышня, а простых вещей не знаешь. Для казино выделены специальные игорные зоны. Вот ближайшая к нам в трёхстах километрах. Оттуда и возвращался. А тут ты со своим чемоданом.

— Выиграл?

— Проигрался в пух и прах, — улыбнулся он счастливо и поставил недопитую кружку на стол. — Не везёт мне в карты, повезёт в любви.

Он похлопал себя по карманам и увидел ключи от машины на письменном столе, но не пошёл за ними.

— Ладно, спасибо за кофе. Поеду я, — Глеб достал из кармана телефон. — Номер мне свой скажи.

— Чёрт! — опомнилась Катя и стукнула себя по лбу. — Я забыла телефон поставить на зарядку.

— А номер что, наизусть не помнишь?

— Да, помню, помню, — метнулась она к сумке. — Там мама, наверно, с ума сходит.

— Номер говори, — покачал Глеб головой на её суету.

Катерина продиктовала цифры, выуживая из сумки зарядное устройство. Присела, так как розетка находилась под столом и, разворачиваясь, упёрлась в его рваные джинсы.

Глеб смотрел на девушку сверху. Но даже когда она встала, всё равно так и остался стоять, наклонив голову — Катя едва дотягивалась до его плеча.

— Мне надо ехать, но, — он обнял её за талию, скользнув рукой под пижаму.

— Но ты вернёшься, — подсказала ему Катя, когда он так и не договорил, шумно выдохнул, закрыл глаза.

— Боюсь, я уже сейчас никуда не уеду, — она почувствовала, как он содрогнулся, втягивая носом её запах. — Я прямо дурею от того, как ты пахнешь.

И его лапища стиснула её грудь под тонкой тканью трикотажа. И Катя тоже задохнулась, но совсем не от возмущения. От невозможности сопротивляться его напору, его желанию, его упирающейся в живот ширинке.

— Чёрт! — резко поднял Глеб руки, словно его заставили, словно приставили к лопаткам заряженный пистолет. — Откуда ты только свалилась на мою голову?

А перед глазами соблазнительная ямочка между его ключицами. И длинная шея с пульсирующей веной и выпирающим кадыком. Жёлтая цепь уходит вниз под футболку. Если бы Катя ещё знала, что ему ответить.

— У меня вообще-то парень есть, — соврала она.

— Пф-ф-ф! — взял он со стола ключи от машины. — Да, прекрати ты. Нет у тебя никакого парня. Я девушку занятую от свободной отличаю с первого взгляда. Со спины.

Глеб хмыкнул, качнул головой и уже возле двери обернулся.

— А если бы он и был, мне вообще по барабану.

И вышел. И повернулся с кирпичной дорожки к ней, так и стоявшей у окна за письменным столом. Просто посмотрел и так больше ничего и не сказал. Запрыгнул в свою машину.

Мягко заурчал двигатель. Машина резко сорвалась с места. И облако пыли ещё долго оседало на дороге, напоминая о том, что он был.

— Всё, мне трындец, — пожаловалась Катя салату из тонко нарезанной капустной соломки, тыкая в него вилкой. — Мне просто охренеть, какой трындец.

Катя подпёрла лоб рукой. И покачала головой, сама не веря в то, как вляпалась. По уши, по самую макушку. Да, что там! С головой увязла в его харизме.

И начисто забыла с ним про свои дела. Даже не спросила ни куда ей обращаться с вопросами оформления дома, ни есть ли в городе риэлтерская контора. Как доехать до Острогорска — и то не узнала.

«Мэр, — хмыкнула она, набирая мамин номер. — Вот скажи, что в шесть утра на дороге меня подобрал мэр города, ведь и не поверит никто. Ещё какой мэр!»

— Алло! Ма-а-ам! Прости, если разбудила, — Катя только сейчас догадалась посмотреть на часы. — Да, семь часов разницы. Значит, у вас восемь утра. Тогда, конечно, не спишь…

Разговор с мамой как-то вернул вывихнутые этим неотразимым сердцеедом мозги на место. Катя переоделась и пошла к соседке.

И узнала то, что ей требовалось. И что не требовалось — тоже. Например, что раньше почтальонка разносила пенсию по домам, а «как Эдуард Леонидович помер, так перестала». И что «Галя с магазина» частенько к нему заглядывала, особенно по вечерам, после смены. А утром прямо от него и бежала открывать магазин.

Зачем Кате эта информация? Отцу исполнилось, на минуточку, семьдесят пять лет, когда он умер. Мама стала его пятой женой. А третьей его женой была шестнадцатилетняя школьница. И они прожили вместе пять лет. Вот в то время, в его «за сорок», его можно было осуждать. Но сейчас?

Катя оглянулась на дом, но разглядела за деревьями только белое пятно стены. Они разговаривали во дворе у соседки под непрекращающийся лай рвущегося с цепи кобеля.

— Скажите, Лидия Ивановна, — прервала Катя поток нелицеприятных высказываний о Галине. — А бумаги отца, вещи?

— А эти, писульки-то его? — поправила женщина платок. Цыкнула на пса, но, как и раньше, без какого-либо толку. — Так там они, в дому, в кладовке.

И прощаясь с многословной соседкой, Катя услышала даже то, что женщина не сказала: «Да, кому они, прости господи, нужны, его писульки!»

В магазин с красноречивой вывеской «Подсолнух» и рекламой семечек, растянутой на крашеной в ядовитый синий цвет стене, Катя не пошла. Ей хватило любопытных взглядов двух женщин «50+», одна из которых, в фирменном капроновом фартуке, курила, и, увидев Катю, что-то сказала подруге, на что вторая незамедлительно повернулась и уставилась на девушку с нескрываемым интересом.

Катя сделала вид, что не заметила, как они перешёптываются. И поза подбоченившейся продавщицы, и то, как презрительно та сплюнула и потушила бычок, — всё говорило о том, что дочери писателя Полонского здесь не рады. Катя лишь тяжело вздохнула и, решив не обращать внимания, пошла к морю.

К морю, которое после личных вещей отца, стояло для неё на втором месте по значимости в этой сумасшедшей поездке.

Море. Бесконечная яркая синь, что сливалась у горизонта с белёсым на его фоне небом.

За этот шуршащий по камням прибой, что встретил её за деревянным забором, за уходящий круто вниз каменистый берег, за солёный ветер, что ударил в лицо, за запах, щекотавший в носу чем-то явно лечебным — йодом, озоном, знакомым с детства кабинетом физиотерапии — Катя простила ему всё.

Всё! Неудобное кресло в самолёте и храпящего соседа, стойкий запах перегара в автобусе и шумных «золотарей», возвращающихся с приисков, и синяки на ногах от чемодана, и две бессонных ночи, и местных сплетниц.

Всё! Катя закрыла глаза, подставив лицо холодному ветру.

Море шумело. Море баюкало. Оно вселяло в девушку веру в будущее. Давало надежду примириться с прошлым. И мужество — принять настоящее. Принять таким, как оно есть. Махнуть на всё рукой и сказать: «Да, будь, что будет!»

Проникшись этим «чувством моря», буквально пронявшим её до костей, Катя растёрла покрывшиеся мурашками руки и побрела по камням к воде.

Ледяная вода, обжёгшая пальцы, ненавязчиво намекала, что два купальника Катя привезла зря. И вообще как-то не жарко. Хотя солнце светило, но как-то тускло, словно не могло пробиться сквозь зыбкое холодное марево небосвода.

«Зря я не надела курточку», — Катя обняла себя руками, чтобы немного согреться и оглянулась по сторонам. Сейчас, переведя дыхание, она видела, что место здесь не самое красивое.

Берег грязный и неопрятный. Битое бутылочное стекло, бытовой мусор, мотки каких-то бурых водорослей, издающие тошнотворный запах. Ржавые лодки, перевёрнутые кверху днищем, словно выброшенные на берег киты. Покосившаяся деревянная будка. Шаткое строение так накренилось в сторону выбеленной солёным воздухом деревянной лестницы, что стояло, как хромой на костылях. Казалось, домик и держится у забора, только опираясь на эту лестницу.

Катя дошла до большого камня у воды и села на гальку, спиной прижавшись к нагретому солнцем округлому боку валуна. Подумать. Подышать.

Уходили далеко в море останки старой пристани. Давно сгнившие доски пирса торчали позвонками скелета огромного динозавра. И Кате представилось, как это доисторическое животное легло здесь, уткнувшись мордой в море и щелкая хвостом по каменистому берегу. Да так и сдохло. От тоски и одиночества.

Отец. Море. Но была и третья причина, по которой девушка отправилась куда подальше от столицы. И звали её Димка.

Дмитрий Уваров, лучший Катин друг.

Глава 4

Катя с Димкой с детства были не разлей вода.

Вместе выросли в небольшом городке Снежич в двухстах километрах от Москвы.

В большой бабушкин дом в Снежиче мама переехала после развода из большой старой московской квартиры отца. Катя этого не помнила по причине малолетства. Да и ни к чему ей было. Жили они дружно. Училась она хорошо. Поэтому и в институт поступила в столице. Закончила, осталась там работать. А её одноклассник Димка… Димке неплохо жилось и в Снежиче. И Катя с удовольствием с ним общалась, пока он вдруг тоже не решил перебраться в Москву. Она сама тому поспособствовала — предложила снять освободившуюся комнату в её коммуналке.

Тогда ей казалось это хорошей идеей. Димка переехал. И это оказалось здорово, что он снова был рядом. После работы было с кем поболтать и поделиться последними новостями, в выходные — сходить в кино, а ещё, например, позвонить — и безотказный Димка встретит, поможет донести тяжёлые сумки, приготовит ужин.

Димка нашёл работу и вроде как-то втянулся в столичный ритм, только с девушками этому блондинистому голубоглазому красавцу пока не везло. Не вписался он со своей съёмной коммуналкой и зарплатой консультанта магазина спорттоваров в запросы столичных девиц. А он хотел любви, хотел отношений, хотел посвятить себя кому-то без остатка.

Но рядом была только Катя. И однажды, может, после очередного ужина вместе, может, после просмотра какого-то фильма вповалку у неё на диване, а может, после того, как он ворвался в комнату и застал её в неглиже. Но рано или поздно, а в его голове возник вопрос: «Почему бы и нет?»

И с того дня их многолетняя лёгкая искренняя дружба превратилась в тягостное для них обоих ожидание иных отношений. Из которых бы никогда ничего хорошего не получилось. Они были лучшими друзьями. Он, не смущаясь, покупал Кате прокладки, а тут вдруг начал пытаться ухаживать. Кате было смешно, и всё это казалось глупым. А Димка психовал и начинал на ней срываться. Это грозило катастрофой. Ведь оба они прекрасно знали, что их отношения — не любовь.

Димка обиделся, что она уезжала. Сухо попрощался, провожая её в аэропорту. Но Катя точно знала, что он лучше разберётся в себе, если её не будет рядом. Разберётся и успокоится. И между ними всё будет, как раньше.

Катя окончательно замёрзла уже подходя к дому. Солнце скрылось, и то ли надвигался вечер, то ли дождь — в этом непривычном климате, ещё не отойдя от разницы часовых поясов, понять было сложно.

С сожалением Катя отметила, что у калитки нет чёрного джипа.

Зато в телефоне обнаружила сообщение от незнакомого абонента, номер которого заканчивался на три семёрки: «Ты не поверишь, я скучаю».

«Не поверю. Мы познакомились несколько часов назад», — ответила Катя, натянув кофту.

«Мы спали вместе», — почти моментально прилетел ответ.

«Это ничего не значит».

«Коварная, ты заманила меня в свою постель, а теперь утверждаешь, что между нами ничего не было?»

«А я бы заметила?»

«Придётся повторить».

«Боюсь, я могу быть немного занята. Но, если ты сообщишь заранее, когда…»

Катя вздрогнула, когда телефон зазвонил прямо в руках. Пока они переписывались, она успела вскипятить чайник, заварить себе чай, и даже достала из холодильника купленное Глебом пирожное.

— Да, — сказала она абоненту с номером, заканчивающимся на три семёрки.

— Я устал тыкать по клавишам, — у Кати аж мурашки побежали по коже от его тягучего баса. — Какие у тебя планы на завтра?

— Наверное, встретиться с тобой, — усмехнулась Катя.

— О, нет! — засмеялся он. — Так долго я не выдержу. Хотя меня безумно заводит это ожидание. Меня и голос твой заводит.

— Меня твой — тоже, — закрыла Катя глаза, сама обалдев от своей смелости и слушая, как довольно Глеб смеётся в трубку.

— Это воодушевляет. Только не жди меня. И не забудь замкнуть на ночь дверь. У меня тут непредвиденные дела. Но есть отличный стимул закончить с ними побыстрее.

— Ждать не буду, — соврала она.

— У тебя на шее родинка. Я целую тебя туда.

— А я целую тебя в ложбинку, в которую так удачно ложится твой ключ.

— Я сейчас полез в карман, — заржал он. — У меня там тоже лежат ключи.

— Я очень расстроюсь, если там окажется ложбинка.

Он заржал ещё громче. Она даже отодвинула от уха руку с телефоном.

— А ты мне определённо нравишься, Катя Полонская.

«И ты мне, Глеб Адамов», — мысленно произнесла Катерина, а вслух он ей не дал такой возможности.

— До встречи! — прогудел его бас уже знакомым пароходным гудком, и он отключился.

«Не ждать. Не ждать. Не ждать», — уговаривала себя Катя, таская в комнату коробки с отцовскими бумагами. Их оказалось не так уж и мало. И в поисках места, где они могли до этого храниться, Катя обнаружила пятно от ножек шкафа на крашеном оргалите, слева от письменного стола. Почему-то было жаль этот утерянный шкаф. Жаль, что вообще так вероломно вмешались в отцовскую жизнь: притащили этот китайский ширпотреб, выкинули шкаф, сорвали со стен картины.

«А может это газетные вырезки?» — изучала Катя прямоугольные пятна на выцветших обоях за телевизором.

Она включила плоский ящик и первое же лицо, что увидела в трансляции местных новостей, оказалось лицом мэра города Острогорска — Глебом Адамовым. Так гласила надпись. Но Катя бы его всё равно узнала. Хотя в строгом костюме и белой рубашке от его импозантности резало глаза.

Вертлявая корреспондентка, явно смущаясь под внимательным взглядом мэра, что-то спрашивала о подготовке к новому отопительному сезону, о праздновании Дня металлурга и о сохранении филиала какого-то ВУЗа. «Думаю, никого не нужно убеждать, что филиал должен существовать», — серьёзно говорил Адамов и гипнотизировал девушку взглядом, отчего та терялась и всё время опускала микрофон, который ей приходилось держать на вытянутой руке, как олимпийский огонь, чтобы дотянуться до собеседника.

Когда в очередной раз Глебу пришлось медленно наклоняться за ускользающим вниз устройством, он не выдержал и улыбнулся. И, может быть, даже засмеялся, только это вырезали. И то, как горели щёки у корреспондентки в следующем кадре, подтвердило Катину догадку.

Она так и застыла, стоя перед телевизором, пока интервью не закончилось.

За окном завыла соседская собака. Катя пошла закрывать окна, тем более ветер на улице поднялся нешуточный. И первый раз из дома услышала, как густо, тревожно, таинственно зашумели над головой раскидистые кроны. Что-то было в этом звуке мятежное, беспокойное, рвущее душу.

Катя захлопнула окно. Звук стал глуше. Но беспокойство осталось, заставив её замереть и выглянуть на потемневшую улицу, чтобы найти под пологом свинцовых туч что-то такое, что могло её успокоить.

По улице ехал грузовик. И его медленное, словно крадущееся движение, взволновало Катю ещё сильнее. Запомнился и его необычный бежевый цвет, и ретро-вид. Торчащие в стороны, как рога, допотопные зеркала. Короткий кузов. Огни круглых старомодных стоп-сигналов. Задержались в памяти и светлое пятно кабины, и рука водителя, обтянутая рукавом белой футболки. Но больше всего — всё же это чувство — скрытой, неясной, неведомой тревоги, всколыхнувшейся в груди, как осадок на дне бутылки.

Катя на всякий случай проверила все двери и вернулась к своим коробкам, когда первые тяжёлые капли дождя застучали по окнам барабанной дробью.

Под этот ритмичный перестук из внутренностей картонных ящиков она бережно извлекала книги в переплётах советских времён. Ни одна из них не была отцовской. Бессмертная «Хижина дядя Тома» Гарриет Бичер-Стоу. Эмиль Золя. Шестой том сочинений Джона Стейнбека.

Катя складывала их на журнальный столик предварительно пролистывая в поисках каких-нибудь заметок. Но желтоватые, пыльные на торцах страницы, оказывались чистыми, белыми, а местами даже склеенными внутри, словно их никогда и не открывали.

Лишь из одной книги выпал сложенный пожелтевший лист, вырванный из ученической тетради, но и на нём оказались лишь детские каракули — бессмысленный набор закорючек, изображающих слова, старательно выведенные шариковой ручкой.

Катя покрутила это «письмо» в руках, вложила обратно в первую попавшуюся книгу и стала распихивать своё наследство обратно по коробкам — выставить книги всё равно некуда, с собой она эту библиотеку не повезёт, и новым жильцам они вряд ли пригодятся. Разве что отдать в городскую библиотеку. Вынести на помойку книги рука у Кати никогда не поднимется.

Она вернула коробки на место в кладовку, оставив себе одну книгу на вечер, поновее, какого-то итальянского писателя с близким её настроению названием «Море-океан», но книгу так и не открыла, весь вечер тупо тыкая по телевизионным каналам.

Спать не хотелось. Дождь закончился. И грозовая темнота за окном сменилась вечерней, а затем и ночной.

Потом позвонила мама. Минут сорок она делилась подробностями жизни своего небольшого бизнеса — сети из трёх аптек, две из которых она открыла в Снежиче, а третью — в небольшой деревушке.

— Гера говорит, надо открывать аптеку в Москве, иначе загнёмся, — передавала она дочери слова своего последнего, очень продвинутого в плане бизнеса, мужа. — Он уже и помещение присмотрел, и новую систему автоматической сборки товара. А мне что-то стра-а-ашна-а-а.

— Страшно было, когда ты квартиру свою продала, чтобы этот бизнес открыть, — напомнила Катя об отчаянном поступке своей родительницы. — А сейчас уже чего бояться. Тем более с Германом.

— Это да, с Германом всё легче, проще, удачнее, — вздохнула мама. Её всё же немного обижало, что всё у Германа выходило лучше.

Мама всю жизнь отчаянно боролась с тем, что участь женщины — кастрюли, уборка и дети. Не воинственно боролась, устраивая бойкоты с грязной посудой на кухне, а просто не принимала претензии по поводу неприготовленного ужина или неглаженых рубашек. И с Германом это было так просто — бунтовать. Он никогда не раздражался. И самому кинуть в стиральную машину носки или нанять домработницу ему было проще, чем доказывать жене, что некоторые вещи он делать не умеет и не собирается.

Когда Катя жила с ними, пришивать оторванные пуговицы и отпаривать стрелки на дорогих брюках отчима она бралась добровольно. И по секрету от мамы: ей-то не было это в тягость. Герман тоже тайком от жены часто вздыхал, особенно когда Катя от них уже съехала, как ему не хватает её нехитрой заботы.

Положа руку на сердце, маме очень повезло с её интеллигентным, умным и заботливым мужем. И свой идеал мужчины Катя сформировала именно с него. Теоретически сформировала. Следуя закону притягивания противоположностей, такой домашней доброй девочке, как она, в мужья обязательно должен достаться какой-нибудь деспотичный тиран.

«Ну, или… мэр», — улыбнулась она своим дерзким мыслям, когда мама переключилась на новости от бабушки из Снежича, и посмотрела на часы. Перевалило за полночь. Судя по всему, сегодня того мэра уже ждать не стоит.

— Попробую уснуть, — сказала она маме, заканчивая разговор. — Надо втягиваться в новый режим. Не знаю, на сколько я здесь застряну. Хочу завтра с утра поехать по разным конторам. И хоть примерную стоимость дома узнать. А то мне соседка за него что-то уж совсем смешные деньги предложила. Вечером позвоню.

— Давай, целую тебя, малышка. И не слушай ты таких соседок, правильно. У них же свой интерес. Ну, ладно, давай! До завтра!

Таблетка снотворного показалась Кате разумным решением. По крайней мере, справиться с бессонницей эти хитроумные химикаты помогали всегда.

Поворочавшись на незнакомом месте и положив между попахивающей сыростью подушкой и щекой слой одеяла, она, наконец уснула.

И проснулась от пронзительных трелей дверного звонка.

Глава 5

Катя спустила ноги с кровати. Задурманенный снотворным мозг соображал плохо. Но за окном серело утро, значит, не так уж мало она и проспала.

— Кто там? — прислонилась она головой к двери. Сколько бы ни тёрла глаза, они упрямо не хотели разлепляться.

— Это я, почтальон Печкин! — услышала она голос Глеба из-за двери.

— Принёс заметку про нашего мальчика? — распахнула Катя дверь и сонно уткнулась в его широкую грудь.

— И велосипеды не за каждого дают, между прочем, — обнял он девушку и повернул её голову в сторону выхода.

Возле крыльца, поблёскивая оранжевыми катафотами, стоял чёрный спортивный велосипед.

— Одевайся, — сгребая Катю в охапку, сказал Глеб её макушке. — Поехали.

— Что? Куда? Не-е-ет!

— Я не понял, — поднял он её лицо за подбородок. — Ты что, спать сюда приехала?

— А ты вообще когда-нибудь спишь? — с интересом уставилась она на симметричные царапины на его щеке. — Кошка?

— Ага, — поскрёб он щетину как раз там, где отметины заканчивались. — И очень разъярённая. Ну, давай, давай! А то не успеем до рассвета.

Он шлёпнул её по попе, подгоняя.

— Ай! — схватилась Катя за мягкое место и одарила его возмущённым взглядом. А он только довольно улыбнулся и завалился на диван.

И пока Катерина судорожно натягивала короткие леггинсы и футболку, чистила зубы, прогоняла холодной водой сон, убирала волосы и обувалась, Глеб переключал каналы, отпуская короткие замечания:

— Сколько уже можно это старьё показывать? Боже, а эта певица ещё жива? Ну, что ты там, готова?

Последнее, конечно, относилось к Кате, которая как раз распахнула дверь.

— Я надеюсь, на велике ты ездить умеешь? Иначе — бежать придётся тебе.

— Ради такого дела научусь, — вышла она в уже привычный утренний туман.

— Давай сюда, — показал Глеб на рюкзак и протянул руку к ключам и телефону, который Катя наивно надеялась засунуть под резинку пояса.

— Здесь дорога пологая, — вывел он железного коня за калитку. — Пыль дождём прибило, ехать будет легко.

Он достал из рюкзака шлем и нахлобучил ей на голову.

— Это ещё зачем? — пыталась она снять пластиковую каску.

— Техника безопасности превыше всего, — пресёк он её поползновения и сам затянул ремешок под подбородком.

— Что-то я сомневаюсь, что ты сам ехал в шлеме, — с сомнением посмотрела на него Катерина. Серая футболка на его груди и подмышками чернела пятнами пота. — Ты правда прямо так на велосипеде и приехал?

— А что тут ехать-то? — хмыкнул он, накидывая на плечи свой рюкзак, пока девушка примерялась к неожиданно узкому сиденью, перекинув ногу через высокую раму.

— Это переключение скоростей, — ткнул Глеб в рычаг, когда Катя вцепилась в руль. — Дёргать не советую, оно нормально настроено. Главное, тормоза. Потренируйся! А то встанешь на дыбы или, ещё хуже, улетишь вперёд через руль, и поймать не успею.

Девушка осторожно поставила ногу на педаль, вспоминая детские навыки. И вдруг поехала. Сначала слегка виляя, как загулявшая собачонка, но потом выровнялась.

— Тормози! — крикнул Глеб ей в спину. Она выжала рычаг тормоза слишком резко, заднее колесо занесло. — Я же сказал, потренируйся. Это тебе не «Школьник», где надо педали назад крутить.

Он погрозил ей пальцем, когда догнал.

— Ещё раз. Это — заднее колесо, — ткнул он пальцем. — Это — переднее. Но им тормозить не советую. Это для профессионалов.

И улыбнулся. Наверное, она смешно выглядела в этом дурацком шлеме.

— А ехать далеко? — снова поставила Катя ногу на педаль.

— Всё время прямо, потом по дороге, — показал он рукой плавный поворот направо, — через мост, вдоль скалы…

— В общем, если ты сильно отстанешь, я буду тебя ждать.

Он одобряюще кивнул, и она поехала.

Сиденье мягко пружинило на ухабах, ветер трепал выбившееся из-под шлема волосы, но это был так классно, что Катя расстроилась, когда до асфальта расстояние оказалось таким коротким.

Она затормозила и обернулась. Если было что-то красивее того, как Глеб ходил, то это — как он бежал. Прижав согнутые локти к корпусу, собрано, спортивно, грамотно. Привычно.

— Направо! — крикнул он.

Девушка кивнула, но всё же его дождалась. Дорога шла на взгорок. И Глеб подтолкнул её, изо всех сил нажимающую на педали, за сиденье и побежал рядом. Так и бежал всю дорогу рядом, пока не свернули к мосту.

Железный, грохочущий под ногами, старый мост стоял над мелкой, но очень широкой речушкой с бурным нравом. Катя слезла с велосипеда и покатила его за руль.

— А рыба здесь водится? — спросила она, свесив голову к журчащей внизу воде.

— Конечно. Любишь рыбалку?

— Издеваешься? — хмыкнула Катя. — Ловила как-то раз по детству карасей на удочку. Да и то впился в ногу какой-то водяной орех, хромала потом неделю.

— Чилим?

— Может и чилим. Но остались самые неприятные воспоминания. В общем, рыбалка — это не моё, — улыбнулась она.

— Ну, что? Поднажмём? — оглянулся Глеб, когда мост остался за спиной.

Туман стал прозрачнее, и парень показал рукой на белую вышку старого маяка на скале:

— Нам во-о-он туда.

— Догоняй! — крикнула Катя, уже налегая на педали.

Самое смешное, что он догнал. У подножья скалы. Весь мокрый, запыхавшийся, но догнал. Катя ещё не успела остановиться.

Велосипед прислонили к большому камню. И Катя наконец избавилась от своего шлема, оставив его на руле.

— Давай, давай! Вверх, вверх! А то опоздаем, — Глеб толкал девушку перед собой.

До середины серпантина, что вился вокруг скалы, Катя ещё дошла бодро. Но дальше еле ползла. Она с недоверием посмотрела вниз — а от подножия гора сказалась совсем невысокой, а потом вверх — а до маяка ещё так далеко.

Нет, девушка она была неспортивная. По утрам не бегала, фитнес не посещала. Перед отъездом ходила на «правИло», чтобы встряхнуться. Но там, какой спорт! Привязывают тебя за руки за ноги к этой дыбе, и висишь пассивно, а то и вниз головой. При сидячей работе и хондрозах в самый раз, но вот для начинающих альпинистов слабое подспорье.

— Пыхтишь? — протянул ей руку Глеб. Длинная чёлка прилипла к мокрому лбу, и он казался юным и по-мальчишески озорным. Но рука, потянувшая Катю наверх, держала по-мужски крепко. Даже открылось второе дыхание — так ей не хотелось упасть перед ним в грязь лицом, и не только образно, а в самом прямом значении этих слов. Пару раз Катя спотыкалась. А камни утоптанной дорожки казались ей такими привлекательными, чтобы на них полежать. И, если бы не рука Глеба, пожалуй, прилечь удалось бы.

— Успели, — радостно показал он рукой на небо. — Смотри!

Катя, тяжело дыша и опираясь руками на колени, подняла голову. И тут же забыла и про колики в правом боку и про ломившие икры, и… вообще про всё забыла.

Начинался рассвет.

Выплывая из-за горизонта, словно возрождаясь из глубин, над морем вставало солнце. Его золотой диск, похожий на маленькую раскалённую монету, окрашивал в красные оттенки небосвод, отчего небо казалось зеленоватым, а потом уходило в серый.

— Иди сюда, — поставил Глеб перед собой совершенно потрясённую Катю. И его горячие руки, сжимавшие плечи девушки, казались неотъемлемым дополнением всей этой огненной картины.

Чем выше поднималось солнце, тем длиннее и шире становилась дорожка, что протягивалась по водной глади прямо к скале. И Кате хотелось шагнуть и пойти. Не важно, куда. Не важно, зачем. Просто идти. К горизонту. К солнцу. Протянуть открытые ладони этому миру и навсегда поверить, что он прекрасен.

— Потрясающе, — заворожённо прошептала она.

— Я рад, что тебе понравилось, — обнял её Глеб. — Запомни это ощущение. Закрой глаза и запомни. И оно навсегда останется с тобой.

— А что ты чувствуешь, когда это видишь? — упёрлась Катя затылком в его грудь и закрыла глаза.

— Что никогда не нужно бояться начинать всё сначала, — ответил он тихо и серьёзно. — С нуля, с тёмного горизонта. Надо просто вставать, как солнце, и светить. И ни о чём не сожалеть. Ни о хорошем. Ни о плохом.

Сквозь закрытые веки слепило беспощадное солнце, а в Катином сердце горели слова Глеба. Простые, но сильные, они прожигались клеймом. Вместе с видом неотвратимого восхода оставаясь навсегда.

— Пора, — поцеловал он её в макушку, пробуждая из молчаливой задумчивости.

Вниз спустились молча. Глеб снял рюкзак и засунул в него шлем. Снял свою футболку, и, вернув рюкзак на голые плечи, уложил скомканную одежду на раму.

— Прошу, — похлопал он по этой импровизированной подушке перед собой, занимая сиденье.

— А что, так было можно? — подогнула Катя ноги, раскачивая велосипед, который Глеб крепко держал за руль, пока она устраивалась.

— Теперь можно, — и мягко оттолкнувшись, упёрся ногами в педали. — Главное не ёрзай.

Не сказать, чтобы было очень комфортно. Но Катя готова была потерпеть любые неудобства за то, что можно вот так безнаказанно прижиматься к его голой груди.

— Это что? Ключ от сердца? — покрутила девушка жёлтый зубчатый ключ с красноречивой надписью «love».

— Не совсем, — откликнулся Глеб. — Это подарок. Подарок друга-американца с глубоким смыслом.

— Поделишься смыслом?

— Конечно. Как мне пояснил этот друг, — Глеб говорил отрывисто, с придыханием. Всё же крутить педали с таким грузом, как Катя, было тяжело. — Это что-то вроде мировой акции. Люди дарят друг другу такие талисманы с надписями, когда считают, что именно этого кому-то в жизни не хватает. Надписи делают разные. Вера. Мужество. Вдохновение. Но ценность его не в слове, а в том, что тот, кто его подарил, сам это испытал.

— То есть, делится с тобой своим мужеством или силой? — снизу посмотрела на упрямый подбородок Глеба девушка.

— Да. И когда я испытаю то, что там написано, я смогу его подарить тому, кому пожелаю того же самого. Любви. И знаешь, с какими словами мой друг подарил мне этот ключ? «Тебе нужно обязательно хоть раз в жизни полюбить, иначе так и будешь думать, что это прекрасно».

Катя улыбнулась и открыла рот, чтобы спросить… да, много разных вопросов крутилось у неё на языке, но передумала. Портить его откровение глупыми вопросами не хотелось.

Мост они снова прошли пешком. А потом с горочки и с ветерком доехали до самых «Крон».

Катя предложила кофе. Глеб не отказался.

Пока она крутилась вокруг него, стоящего столбом, с кружками, чайником, контейнерами из супермаркета, он набивал сообщения в телефоне и поглядывал на неё искоса. А когда Катя бросила в его кружку три полных ложки кофе, он положил телефон и ни слова не говоря, поднял её на руки и отнёс на кровать.

Уложил навзничь на скомканное одеяло, закрыл рот поцелуем и в два уверенных движения избавился от одежды. От её одежды. Когда и как исчезли его собственные трусы, Катя даже не заметила. Она не успела ни пикнуть, ни возразить, ни заикнуться про душ, ни настоять на «резинке». Согнув одну её ногу в колене, он легко, мягко и с оттяжечкой вошёл. Без прелюдий, без ласк, без лишних поцелуев.

Но то ли после узкого велосипедного сиденья, то ли наскакавшись на ухабах на тонкой раме, а, может, просто от его близости, от запаха его тела, она уже настолько была возбуждена, что ни в чём лишнем и не нуждалась.

Девушка выгнулась, подстраиваясь под его темп, хватаясь за простыни, раскрываясь, принимая его в себя. И горячей волной вдохновенного, неожиданного, какого-то блаженного облегчения встретила его единственный хриплый стон. Глеб дёрнулся ещё пару раз, в такт сокращениям Катиного тела. Закрыв глаза, она наслаждалась этими упоительно долгими спазмами. И он дождался, пока они стихнут, и технично вышел.

— Успела? — кровать прогнулась под его руками. Горячее дыхание обожгло губы, а потом, словно гася этот пожар, Глеб накрыл их нежным поцелуем.

— Да, — выдохнула Катя, когда он дал ей возможность ответить.

— Отлично. Кофе?

— Не помешало бы, — открыла она один глаз. И когда Глеб встал, увидела то, о чём спросить, наверное, и не посмела бы — использованный по назначению предмет из тонкого латекса размера, навскидку, «XL» или «XXL».

Глава 6

Прошла неделя, как Глеб уехал. Неделя с того дня, как в их жизни был тот… рассвет.

Адамов ничего не обещал, ничего не рассказывал о себе и ни о чём не спрашивал. Предупредив коротким сообщением, что уехал, он за семь дней ни разу не позвонил и ни слова не написал.

«Поставил галочку и вычеркнул», — именно такие мысли навевал Кате молчавший телефон. И сама не зная, как удержалась, но на связь с Глебом она тоже не вышла.

Рискуя уйти в глубокий минус в роуминге, она нашла его Инстаграм, аккаунты ВКонтакте и Твиттере. Но особо к зарисовкам о личной жизни мэра Острогорска они не добавили ни одного штриха. Белый лист. А может, чёрный квадрат.

В Твиттере он только зарегистрировался — и ни одной записи. ВК — закрытая страница. А в Инстаграм — пара десятков фотографий, которые идеально вписывались в образ уважаемого гражданина, серьёзного спортсмена и патриота своего края. Но какой из него, скажем, семьянин, оставалось неясно.

Вот он с группой детей в спортивной одежде под вывеской «Школа самбо». Вот — несколько видов, где все в костюмах и галстуках, явно с каких-то официальных мероприятий. Пара фотографий из спортзала. Все остальные — виды моря и окрестностей, которые, возможно, он сам и снимал.

То ли Глеб не очень дружил с соцсетями, то ли, являясь человеком государственным, сознательно не делал свою личную жизнь общественным достоянием. Но факт остался фактом — трафик потрачен, а Катя ни на шаг не зашла дальше новостей «Вечернего Острогорска» и колонок газеты «Трудовое слово», издающейся с одна тысяча девятьсот тридцатого года.

Но о том, почему так резко Глеб Адамов исчез и со страниц Катиной жизни, она знала, что думать. Что тут думать? Ожидаемо, она стала в его жизни «одной из». И то, как быстро он ей загорелся и вспыхнул, словно сухой порох, давало все основания считать, что так же быстро он и остыл.

Мучили её глупые мысли, не зря ли она так быстро сдалась. Может, стоило до последнего держать оборону, ломаться? Но в глубине души прекрасно понимала, что это — именно глупости. И вообще, она всегда предпочитала сразу. Чтобы без этих иллюзий. Да — да. Нет — нет. И дело с концом. Переспали и переспали. Взрослые люди.

Будет нужна — объявится. А нет, так и чёрт с ним. Не ради него Катя приехала.

За эту неделю девушка обжилась.

Острогорск — город контрастов. Именно эта расхожая фраза первой пришла Кате на ум при ближайшем с ним знакомстве.

Неоновые современные вывески на пятиэтажках типовой советской застройки. Стеклянный фасад супермаркета "Фреш" из изысканного чёрного стекла рядом с деревянным забором рынка.

Простая планировка Острогорска стала Катерине практически родной, напоминая Снежич. Одна центральная улица, названная многообещающе — проспект. Один автобус под номером "один", проезжающий город с одного конца в другой минут за сорок.

Очень удобно. Всё нужное под рукой — еда, одежда, сотовая связь, Сбербанк, электросети. Всё, что душе угодно, тоже мимо не проедешь — музей, книжная лавка, кинотеатр, мэрия.

В супермаркете Катя покупала основные продукты. А с рынка привозила домой клубнику в пластиковых стаканах. Практически ей одной и питалась, «пока не отошла», как говорили торговавшие ягодой бабульки.

Там, в городе, Катя заплатила долги за свет и налоги. Там же заказала свежую экспертизу БТИ, необходимую для оформления дома.

На центральном проспекте нашла и контору по недвижимости.

Не сильно обнадёжили озвученные девушкой-риелтором цифры, а ещё больше удручили сроки, на которые может растянуться продажа. Но Катя не унывала. В конце концов, никто не заставляет её продавать дом немедленно. И заниматься продажей можно будет и из Москвы.

В глубине души она даже порадовалась, что всё здесь так неторопливо. Погода установилась отличная, жаркая, летняя. Даже море стало прогреваться. И она с удовольствием бродила вечерами по колено в солёной воде.

Кате нравились и её дом, и вечно сонный городок, и побережье. Не будь у неё объективных причин задержаться, она придумала бы их сама.

Субботний день близился к концу. И всё шло, как обычно.

Глеб не звонил. Соседская собака рвалась с цепи. Чистое бельё на верёвке трепал ветер. А отцовские дневники, до которых наконец докопалась девушка в кладовке, лежали на письменном столе аккуратной стопкой, разложенные по годам.

Ещё, к своему большому счастью, Катя нашла старенький ноутбук. Но зарядить его и включить так и не смогла. Но, главное, что он есть, и она сможет его увезти домой и там уже отремонтировать без потерь. Пока и того, что она нашла, ей было достаточно.

Старые фотографии, заметки, письма — Катя и не подозревала в себе раньше эту тягу к архивам и чужому прошлому. Она радовалась каждой подписи, оставленной отцовской рукой, как ребёнок. Словно просыпалось в ней что-то, сохранившееся инстинктивно — привязанность к отцу и безусловная любовь, не зависящая от их отношений с матерью, от отношения отца к ней.

Катя не знала отца. И не имела права его судить. Так она решила когда-то давно. С этим убеждением и жила. С ним и приехала, чтобы узнать, понять, разобраться и, может быть, открыть для себя эту тайну — отца, а не писателя Эдуарда Полонского.

Разложив фотографии, она всматривалась в усталое морщинистое лицо с аккуратной бородкой, когда в дверь постучали. Сердце радостно ёкнуло, опережая мозг, тут же подсказавший, что Глеб просто вошёл бы, а не стал робко скрестись в сетку.

Катя распахнула дверь. На крыльце стояла девочка лет семи. В руках у неё обречённо повис щенок.

— Привет! — удивлённо уставилась на неожиданных гостей Катя.

— Здравствуйте! — вежливо поздоровалась чумазая девочка. — Не дадите попить?

В принципе, она могла попросить что угодно: соль, спички, код от сейфа, топор, чтобы кого-нибудь убить, Катя всё равно бы дала. Потому, что было в её небесно-голубом взгляде что-то такое, чему не отказывают.

— Конечно! — отступила Катя, освобождая ей дорогу в дом.

И, посмотрев на неё не по-детски внимательно, гостья вошла. Осмотрелась, задержав внимание на люстре.

— Держи! — протянула ей Катя кружку с водой и тоже посмотрела на потолок.

«А люстру-то я отмыть и забыла».

— Спасибо! Это ему, — села девочка на пол, прямо там, где стояла и, сложив ноги по-турецки, поставила посуду перед собой. Бежевый, как передержанное в духовке безе, щенок завилял острым хвостиком, жадно припав к воде.

— Как его зовут? — опустилась рядом на крашеный пол Катя.

— Не знаю, — пожала плечами девочка. — Я ещё не придумала.

— А тебя как зовут?

— Анна Мария Луиза Орлеанская де Монпасье, — представилось юное создание с босыми грязными ногами и сбитыми в кровь коленками.

— Читаешь романы Дюма? — и бровью не повела Катерина.

— Нет, — презрительно поджала губы девочка, схватив щенка, который, напившись, пытался улизнуть. — Мадам де Лафайет.

— Тогда предлагаю назвать его Гастон, — погладила Катя мягкую шёрстку вырывающейся животинки. — Вполне в духе французской принцессы.

Девочка склонила голову, задумавшись, когда с улицы донёсся мужской голос:

— Стефания! Ты здесь? Я видел, как ты сюда зашла.

Высокий симпатичный брюнет в нерешительности топтался у калитки. И несмотря на то, что сквозь сетчатую дверь он просматривался нечётко, того, что Катя увидела, хватило, чтобы заинтересованно сглотнуть. Кивком он откинул волосы с нахмуренного лица, тяжёлый вздох приподнял и опустил обнажённые плечи, загорелые руки легли на острый штакетник. И возраста он был подходящего, лет десять назад перевалившего за возраст согласия.

«Гнездо у них здесь что ли? — возмутилась Катя своему небезразличию к этому незнакомому парню. — И ведь все как на подбор!»

— Брат, — обречённо склонила девочка голову к коленям. Щенок воспользовался ситуацией и зацокал под стол, когда гостья умоляюще посмотрела на Катю: — Вы же можете его не впускать?

— Могу, но не буду, — строго посмотрела Катерина на чумазую провокаторшу. — Мне кажется, он за тебя беспокоится.

Катя встала и распахнула сетчатые двери.

— Она у меня! — пригласила она его жестом.

Парень на секунду замешкался, ещё пару секунд потратил на изучение разболтавшейся вертушки, а потом уверенно пошёл Кате навстречу. И грязь на кубиках его подтянутого пресса стала последним в его стройной фигуре, что девушку взволновало.

Белая майка, перекинутая через плечо и про которую он, видимо, забыл, соскользнула по дороге. Он остановился, нагнулся, подхватил её, и чуть ускорился после вынужденной задержки, поднимаясь по ступенькам крыльца.

Раньше Катя и не подозревала, что у этого шаткого крыльца три ступеньки. Но теперь посчитала их словно в замедленной съёмке.

Раз — он пригладил рукой взъерошенные волосы, два — глаза цвета эбенового дерева, корицы и девичьей тоски посмотрели на Катю оценивающе. А на третьей ступеньке её взгляд упёрся в голую грудь с колечком в соске, и Катя забыла зачем она вообще тут стоит.

— Стефания, — протиснулся он бочком мимо Кати, застывшей восковой фигурой имени себя, и протянул девочке руку. — Я устал за тобой бегать. Пошли.

Девочка виновато опустила голову, но встала.

— Гастон захотел пить.

— Я очень рад, что ты вернула его хозяйке, но нам пора. Посмотри, на кого ты похожа.

— На себя посмотри, — огрызнулась сестра, но он не снизошёл до ответа.

— Спасибо, — улыбнулся парень во все свои ровные белоснежные зубы, чтобы, видимо, окончательно Катю добить. — Я тут работаю. Недалеко. На стройке. А за ней присматривать некому, и она постоянно сбегает.

— Понимаю, — улыбнулась Катя так, словно действительно что-то понимала.

— Извините, если побеспокоили, — задержался он на девушке глазами, а потом смущённо их опустил. — Не знал, что здесь кто-то уже живёт. Вы купили этот дом?

Его брови тревожно съехались, образуя две идеально симметричные складки, когда он снова посмотрел на Катю.

— Нет. Это дом моего отца.

Теперь его брови взлетели вверх, но парень ничего не сказал. Чёлка упала на лоб, когда он снова посмотрел вниз, на щенка.

— Славный у вас пёсик!

Щенок, склонив набок голову с висящими ушами, удивился не меньше, чем Катя.

— Он не… — она так и не успела договорить.

— Пока, Гастон! — крикнула Стефания, увлекаемая братом на улицу.

А Катя так и стояла, глядя им в спину, пока неожиданно не подул ветер.

Ветер, вдруг налетевший словно из ниоткуда. Он зашумел сплетёнными над головой ветвями, зашуршал листьями, заставив себя услышать, заставив поднять голову, заставив парня оглянуться, сделать эти два шага спиной и ещё раз встретиться с Катей глазами.

И одного этого взгляда хватило, чтобы понять, что парень сожалеет, что уходит, что, Катя не хочет его отпускать и что где-то там боги громко смеются над её жалкими попытками противостоять судьбе: «Это всего лишь случайная встреча! Ничего не значащая встреча».

Раскат грома вывел её из ступора, заставив броситься к просохшему белью. И, воюя с трепыхающимся полотнищем, она увидела чёрный джип, остановившийся у забора.

«Как же ты вовремя, мой дорогой мэр!» — отвернулась девушка.

Глеб сгрёб её в охапку вместе с бельём.

— Я так соскучился, что сбежал с совещания с губернатором, — наверно, это была серьёзная заявка для восторженного повизгивания от счастья. К сожалению, Катя не оценила.

Он занёс её в дом, ни о чём не спрашивая. И не просто целовал — осыпал жадными поцелуями, оттесняя к столу.

— Время мэра так дорого? Или ты ещё надеешься вернуться к концу заседания? — слегка отстранилась Катя.

— К чёрту заседание, — не оценил Глеб её сарказм. И уложив спиной на обеденный стол, стал расстёгивать ширинку.

— Глеб, нет! — схватилась Катя за его руку, стягивающую штаны.

Он замер на секунду, глянув на неё удивлённо.

— Нет, — повторила она, упрямо возвращая на место свои штаны, которые он успел слегка приспустить вниз.

— Хорошо, — поднял он руки, отступая. — Я понял, понял, у тебя месячные.

«Ну, пусть будут месячные, — зло поправляла свою одежду Катя. — Что ещё я могу ему сказать?»

— Или ты обиделась? — он изучал её с высоты своего роста, слегка прищурившись.

— А я имею право обижаться? — она подняла с пола смятую наволочку и встряхнула, чтобы свернуть.

— Разве это какое-то привилегированное право?

Он отступил, чтобы не мешать Кате размахивать выстиранной одеждой, как оружием.

— А разве нет? А ещё задавать тебе вопросы, быть в курсе твоих планов на меня — всё это разве не за рамками моей компетенции?

— Разве я хоть раз тебе не ответил? — засунул он руки в карманы уже застёгнутых брюк.

— Я ни о чём и не спрашивала, — встряхнула она очередную тряпку.

— А я-то здесь при чём тогда? — усмехнулся он и пошёл к мойке. — Я чайник поставлю, не возражаешь?

— Не возражаю.

В полном молчании Глеб вымыл руки, заглянул в холодильник, проверил шкаф под мойкой, откуда извлёк открытую пятилитровую бутылку воды.

А Катя бросилась закрывать распахнутую дверь, в которую забежал с улицы промокший до нитки щенок.

— Гастон! — кинулась за ним Катя, когда он пошлёпал грязными лапами в сторону дивана.

— Гастон?! — выпучил глаза Глеб, наблюдая как Катя пытается поймать юркого щенка. Стратегически неверно он решил спрятаться за кухонным столом, и парень подхватил беглеца. — И кто это у нас такой быстрый? Лабрадор?

Щенок беззащитно повис в его руках.

— Обзаводишься хозяйством? — передал Глеб Гастона Кате.

— Так нечаянно получилась, — улыбнулась она мокрой мордашке и на вытянутых руках понесла грязнулю в ванную.

Щенок поскальзывался в пластиковом поддоне душевой кабины, но его любопытство это не уменьшило. Он обнюхал каждый уголок, пока Катя спускала воду.

Тёплый душ ему совсем не понравился. Он испуганно притих, пережидая неожиданную процедуру.

— Подай, пожалуйста, зелёное полотенце, — махнула она Глебу. Парень стоял, задумчиво опершись плечом на косяк двери, и встрепенулся на её просьбу. Пиджак он снял, и пока Катя кутала в махровую тряпку вырывающегося щенка, закатал рукава белой рубашки.

— Давай мне, — протянул он руки к беспокойному зелёному свёртку.

— Держи! Я пока полы протру, — схватила Катя половую тряпку.

И закончив уборку, замерла с ней, увидев, как Глеб воркует над щеночком.

Когда Катя сказала, что можно его отпускать он, кажется, даже расстроился.

— Чай, кофе? — она вернулась, вытирая остатки воды с локтей кухонным полотенцем.

— Как обычно, — устало упал на стул Глеб. На его белоснежной рубашке остались мокрые следы.

— Опять не спал? — поставила перед ним кружку с густой коричневой жидкостью девушка.

— Нет, просто люблю крепкий кофе, — он задумчиво посмотрел на сахарницу, на пакет с сушками, но так ничего и не взял, поднял на Катю хмурый взгляд. — Прости, если я тебя обидел.

— Нет, не обидел, Глеб, — села она на соседний стул, лицом к двери.

— Я не мог вырваться раньше. Это было серьёзное мероприятие, затянувшееся на неделю. Собирались все главы муниципальных образований.

— Я верю, — тяжело вздохнула она, уставившись в кружку.

— Наверно, надо было позвонить? — болезненно сморщился он.

— Наверно, много чести, — усмехнулась Катя. И о том, что только ради него она не поменяла старую симку на новую, местного оператора, промолчала.

— Не много. Прости, — он накрыл ладонью её кисть и слегка сжал. — Но, если бы я позвонил, то сказал бы, максимум: «Не жди меня» или «Приеду, как смогу».

— Ну, — отняла она руку. — Примерно так я и расценила твоё молчание. Честно говоря, я тебя уже не ждала.

— М-м-м, — понимающе кивнул он, сделал глоток своего ядовитого пойла и отставил кружку. — Честно говоря, я и сам не думал, что вернусь.

Ему явно надоело и оправдываться, и извиняться. И этот её обвинительный тон Кате и самой не нравился. Чёрт его знает, откуда они взялись: и этот гонор, и эта досада. Если Катя и была обижена на Глеба, то лишь за то, что он опоздал так бездарно. За то, что всего за несколько секунд до его возвращения она решила, что свет клином на нём не сошёлся. А если и сошёлся, но уже совсем не на нём.

Глеб встал. Снял со спинки стула свой пиджак.

— Спасибо за кофе, — он пошёл к двери.

Глава 7

Большое спасибо за покупку! За оказанное автору доверие и поддержку. За внимание к моему творчеству.

Отдельная искренняя признательность за награды.

С уважением, Елена Лабрус

Всего три шага до двери.

Катя точно знала, что если Глеб сейчас уйдёт, то уже никогда не вернётся. Вот только не знала, хочет ли она, чтобы он остался. И у неё так мало времени оставалось на размышления!

Дверь скрипнула, впуская шум дождя, и сырой холодный воздух.

— Глеб! — Катя встала. Противно заскрипел ножками по полу отодвигаемый стул. Парень замер. — Не уходи.

Он закрыл дверь. Вздохнул, а потом только повернулся. Спокойно, испытующе посмотрел на девушку. И в этом его взгляде она прочитала то, что и сама хотела предложить: перевернуть эту страницу, не выяснять отношения, которых, по сути, у них и не было. Не нужны были эти обиды им обоим.

— Дашь мне полотенце?

— Зелёное пойдёт? — улыбнулась Катя, покосившись на спящего на зелёной тряпке щенка.

— Любое, — снова снял свой дорогой деловой пиджак мэр Острогорска. — Я невыносимо устал и хочу есть.

Пока Глеб плескался в душе, Катя варила магазинные пельмени, делала салат и пыталась накормить остатками варёной колбасы щенка одновременно. Нарезанный маленькими кубиками «деликатес» Гастон пожамкал, но остался явно не в восторге.

Глеб, в полотенце на бёдрах и с брюками в руках, от запахов, стоящих в комнате, тоже сморщился.

— Так, — угрожающе покачала Катя шумовкой. — Не привередничай. А то отдам тебе то, что не доел пёс.

— Что-то я уже ревную к этому парню, — подозрительно прищурился Глеб на Гастона, который внимательно рассматривал его с пола.

Почуяв неладное, щенок тут же сделал лужу. Катя бросила шумовку, когда он посеменил к дивану, и, всплеснув руками, снова пошла за тряпкой.

А когда вернулась, Глеб уже вытащил из кастрюли пельмень и пытался укусить и не обжечься.

— Горячо сыро не бывает? — укоризненно покачала головой девушка.

— Думаю, эта соя уже сварилась, — ответил он и стал жевать дальше, с открытым ртом, остужая пельмень.

— Как скажешь, — отключила она плиту.

В довершение к накрытому столу Катя достала бутылку вина, что купила на всякий случай.

— Открыть, открою, — улыбнулся Глеб и встал, запахивая поплотнее полотенце, норовившее соскользнуть. — Но я не пью от слова «совсем».

— В нём же всего девять градусов, — удивилась Катя.

— Я даже пиво не пью, — Глеб снял со штопора пробку и, капнув в бокал рубиновую жидкость, понюхал. — Пахнет неплохо. Нет, я не болею, — улыбнулся он на разглядывающую его с беспокойством Катю. — Это — принципиальная позиция. Не принимаю алкоголь ни в каком виде.

— А если вдруг корвалол или настойка валерьянки потребуется?

— Перебьюсь, — дополнил он её бокал на треть.

— Тогда водички?

— Да, можно, — протянул он свой бокал. — И это касается только меня. Против того, сколько, когда и как пьют другие, я ничего не имею против.

— И я против того, что другие не пьют, не возражаю, — подняла свой бокал Катя. — За встречу?

— За… — он прищурился. — Да, пожалуй, за новую встречу!

А пельмени на вкус были не так плохи, как пахли. Даже Гастон вилял острым хвостиком, выпрашивая добавки.

«Бедненький, — качнула Катя головой, глядя с какой скоростью исчезают с тарелки Глеба пельмени. — Я тоже хороша, нет бы накормить человека с дороги, полезла с какими-то упрёками, претензиями».

И про незаданные вопросы Глеб тоже оказался прав. Была в Катином характере неприятная черта — не спрашивать. Вот вроде и знает, что спросить, и вертится на языке, а скорее промолчит, чем уточнит «почему?» или «что не так?». Потому и с клиентами разговаривать не любила. Потому и уволилась, что весь день приходилось совершать «холодные звонки», а она по причине своей мнимой социофобии бороться с возражениями, как учили на тренингах, не умела. Знала, что ответить, но редко, когда отвечала. И старалась побыстрее закончить разговор. Даже с подругами — и то ограничивалась двумя словами, в основном, слушала.

— Спрашивай! — подлил ей вина Глеб, словно прочитал её мысли. Слишком уж напряжённо она, наверное, на него смотрела, борясь с собой.

— За что ты хотел выпить?

— За тебя, — качнул он водой в бокале задумчиво. — За твою искренность. Обиделась — дала понять, но простила и тут же забыла. Очень это ценю.

— Тогда можно я тебе искренне признаюсь, что не умею спрашивать. Может, ты сам о себе расскажешь? — с робкой надеждой спросила она. — Что сочтёшь нужным.

— Легко, — засмеялся он, сделав глоток своей воды. — Все твои вопросы на лбу у тебя написаны. Даже знаю, с чего начать.

— Я вся внимание, — Катя сделала большой глоток вина и не надеясь на такую удачу.

— Три жены. Детей нет, — посмотрел Глеб на неё с лёгким вызовом. — Я угадал?

Она лишь пожала в ответ плечом неопределённо: может, и угадал.

— Теперь почему нет детей. У первой были с этим серьёзные проблемы. Мы пытались, но так ничего и не вышло. Второй было не до детей, это осознанный выбор. А последняя. Уже бывшая. Сделала на днях аборт.

— Как, уже бывшая?

— Я предупреждал, сделает аборт — разведусь, — равнодушно махнул Глеб рукой. — Она сделала. Я развёлся. Это недолго.

— Но зачем? Аборт?

Он вздохнул, прежде чем ответить.

— Потому, что молодая. Потому, что дура. И потому, что это был не мой ребёнок. И она это прекрасно знала. Проще было избавиться от него, чем потом растить одной.

— А его настоящий отец?

— А вот это меня уже не касается, — Глеб отставил пустую тарелку, откинулся на спинку стула и снова вздохнул. В этот раз сыто и довольно.

— Это она тебя поцарапала? — показала Катя на щёку, хотя следов уже и не осталось.

— Она, вообще, истеричка, — махнул он рукой. — До сих пор не понимаю, как я повёлся на неё. Сказать бы по пьяни, так нет же.

— Иногда в этом трезвом образе жизни никаких преимуществ, — допила Катя остатки вина, и Глеб, недолго думая, подлил ей снова.

— Это точно, — он встал, чтобы взять свою кружку с давно остывшим кофе.

Полотенце упало на пол. И пока Глеб доливал в кружку кипяток, щенок схватил тяжёлую тряпку и поволок по полу.

— Красава!

Парень следил за его усилиями — на полу оставался широкий мокрый след.

— Если что, я не приверженец нудизма, — повернулся он, ничуть не смутившись, и показал на щенка. — Я не виноват.

— Забей! — махнула рукой Катя, рассматривая его с интересом. Вино позволяло забыть о ложной скромности, да и вообще смотреть на такое тело — сплошное удовольствие. — Мне кажется, или для человека с твоими возможностями ты не сильно избалован? Кофе — растворимый, за водой сбегал, продуктовую корзину, помнится, как по списку, закупил.

— Так я не из богатой семьи, — занял он снова свой стул. — К роскоши не приучен. Всё привык делать сам. И добиваться всего сам. Не вижу смысла меняться. И пока у власти, тоже стараюсь не жиреть. Твёрдая уверенность в том, что это временно, и не даёт расслабиться.

— Очень дальновидно.

— Скорее реально, — он снова встал, и, подтверждая свою хозяйственность, поставил тарелку в мойку. Даже воду включил.

— Оставь, я сама уберу, — обернулась Катя.

— Хорошо, — закрутил он кран и показал на кровать. — Тогда, если ты не возражаешь…

— Не возражаю, — встала Катя и оказалась прямо у него на пути.

Вино, не вино, а мимо Глеба равнодушно пройти Катя не смогла. Судорожно вздохнула, натолкнувшись на его грудь. И он замер. Замер и тоже задержал дыхание.

Снова перед глазами ямочка между выпирающих ключиц, и пульсирующая вена на шее. Это было выше её сил — не прижаться к ней губами, не почувствовать её вкус.

— Ну, и что ты делаешь? — отклонил Глеб голову, мучительно выдыхая.

— Догадайся, — оставляя влажную дорожку, двигалась Катя губами от одной его ключицы к другой.

— Заметь, не я это начал, — остановил он девушку и приподнял её голову за подбородок. — Но ты же понимаешь, что…

— Хватит болтать, господин мэр, — перебила его Катя и потянулась к его губам.

Боже, как же он хорошо целовался! Но как же сейчас ей этого было мало. Голова кружилась, одежда мешала. Она отступала к кровати, скидывая вещи на ходу.

Катя ненавидела эту кровать, скрипящую и постанывающую громче неё. Кровать отвечала ей взаимностью, впиваясь пружинами в лопатки, но не сдавалась. Кровать мужественно выдержала первый заход, а во второй прогибалась под спиной Глеба. И Глеб не давал расслабиться им обеим. Их стоны становились двухголосыми и ритмичными, а он останавливался и, меняя позу, добавлял что-нибудь ещё: нежные поглаживания, влажные прикосновения, томительное бездействие.

И Катя задыхалась от желания "ещё". Ещё сильнее, ещё глубже, ещё раз.

И в этом трепетном предвкушении Глеб не давал ей возможности ни думать, ни сомневаться, ни чувствовать что-то ещё, кроме своего тела, пока Катю не накрыло, словно морской волной. Словно она тонула, но в этом плавном оглушающем погружении была бесконечно счастлива и только одно чувство пробилось к ней сквозь толщу беспамятства — желание принадлежать только ему, тому, кто утопил её сейчас в этой бездонной глубине. Навсегда. Без остатка.

Катя почти не помнила, что было после. После было так неторопливо и неважно. Его плечо, надёжное, приручившее. Завоевавшие её губы. И тяжёлая рука, спокойная, уверенно взявшая её в плен. Каждая клеточка Катиного тела теперь стала его территорией. Каждый вздох — его укрощённой стихией. Глеб не сломил, он убедил её покориться. Не подчинил, а выпустил на волю, и этим добился полной и окончательной победы.

Катерина проснулась, когда томное солнце уже вставало над сонным миром.

Глеба не было. На столе лежала нацарапанная на салфетке записка: «Не хотел тебя будить. Позвони».

Безумие этой ночи ещё будоражило кровь, и она тут же набрала номер Глеба.

— Да, — ответил он настороженно.

— Я не знаю, помните ли вы. Это Катя. У нас вчера был неплохой секс.

— Катя?! — деланно удивился он. — Вчера? Не так давно, надеюсь что-нибудь всплывёт в памяти. Помню пьяную девушку. Сырые пельмени. Пересоленный салат, — он тяжело выдыхал, словно делал какую-то тяжёлую работу. — А вот неплохой секс… хм… помню отличный, сумасшедший, необузданный. Неплохого… нет, определённо не помню.

— Пока я не протрезвела, я хочу тебе сказать. Глеб… ты — лучший, — улыбнулась Катя. Она упала на кровать с телефоном в руках и вдыхала запах, оставшийся после него на простынях.

— Ты тоже была ничего, — улыбнулся он в ответ. — Но имей в виду, что это ничего не значит.

— Нет, нет, больше никаких претензий, — поднялась она выше на подушку. — Спасибо!

Она слышала, как ритмично Глеб выдыхает.

— Ты там пресс что ли качаешь?

— Ничто не может сорвать мою утреннюю тренировку, — тяжело дыша, ответил он.

— Ты определённо маньяк.

— Я знаю. Звони, если что.

— Хорошо, — кивнула она телефону. — Ты тоже.

— Не люблю звонить. Целую тебя.

— И я тебя, — Катя вспомнила его бесподобные губы. И так хотелось сказать что-нибудь ещё, проникновенное, простое, вечное. Пусть, даже соврать. И Глеб тоже молчал, но не отключался, словно думал о том же самом. — Я больна тобой теперь. Неизлечимо. Смертельно.

— А я от тебя зависим. Клинически. Пожизненно.

— Значит, нам обоим осталось недолго, — улыбнулась Катя.

— Вместе — нет, но врозь — впереди у нас вечность, — улыбнулся он в ответ.

— А как хотелось бы наоборот.

— Не жди меня. И не скучай. Запомни только то, что тебе будет приятно вспоминать. Всё остальное — неважно. За всё остальное — прости.

Последние слова он сказал шёпотом, совсем тихо. Но Катя услышала — он прощался.

Глава 8

Наверное, так и надо заканчивать мимолётные отношения — на самой высокой ноте. Рвать струну. Захлопывать крышку рояля. Гасить свечи. Занавес!

Потому, что лучше не будет.

"Потому, что лучше некуда", — так думала Катя, впуская с улицы щенка. И, махнув рукой на его грязные лапы, легла досыпать в пустой кровати. И ни тоски, ни сожаления, ни отчаяния. Ничего, о чём стоило бы печалиться.

Бабушка, женщина строгая и мудрая, с детства звала Катю легкомысленной. "Легко мыслящей", беззаботной и ветреной. И считала неоспоримым Катиным достоинством умение ко всему относиться легко — к невзгодам, к трудностям, к неприятностям, в равной степени, как и к успеху, удачам и счастливым случайностям. Легко принимать и легко отпускать. Легко завязывать отношения и легко расставаться.

Может, просто не было в Катиной жизни чувств столь глубоких, что ей стало бы по-настоящему тяжело разорвать отношения. Катя не задумывалась об этом. И сегодня был не тот день, чтобы изменять своим привычкам.

Она заснула с лёгким сердцем. И проснулась от тишины.

Тишина была основополагающей. На неё, как на чистый холст, мазками ложились звуки по мере того, как девушка просыпалась. Хриплый сочный рык мотора от проехавшей мимо машины. Глухое выпуклое "бум-бум-бум" музыки, звучавшей из кабины, усиленное сабвуфером. Визгливый вдохновенный лай собаки, но не соседской, а какой-то чужой — слишком уж далеко от дома он звучал. И ровное густое сопение чьего-то носа совсем рядом.

Катя повернулась с сомнением. А щенок ли там сзади неё на подушке? Для своего размера Гастон на удивление легко забрался на высокую кровать и на редкость громко похрапывал. И грязные лапки, беззащитно протянутые к Кате, и зажмуренные глазки, и это детское беззаботное сопение чёрного блестящего носа никак не способствовали желанию поругать его или согнать.

Аккуратно откинуто одеяло, чтобы не потревожить крепкий сон щенка. Найдя всего один тапок, Катя балансировала на одной ноге, пока выудила из-под кровати второй. Халат запахнут уже на ходу. А вот старенький чайник загудел, как трактор, и всё же разбудил Гастона. Тот зевнул, потянулся. Спрыгнул. Поцокали по полу маленькие лапки. И добродушная мордочка ткнулась в остатки недоеденной колбасы.

— Знаю, знаю, — ответила Катя на укоризненный взгляд щенка. — Сейчас схожу, что-нибудь куплю.

Щенок же, не сильно расстроенный отсутствием завтрака, радостно завилял хвостом, который лишь мелькнул в проёме, когда Катя приоткрыла путь к уличной свободе.

Исписанная мужским неровным почерком салфетка всё же заставила Катю вздохнуть, когда она вернулась к столу. «Не хотел тебя будить. Позвони».

— Я точно буду по тебе скучать, — прошептала девушка нацарапанным на мягкой бумаге буквам. — Но недолго.

А мэр Острогорска Глеб Адамов однозначно заслуживал того, чтобы тосковать по нему отчаянно и одиноко. Только, как луч яркой, но далёкой звезды, он лишь скользнул по поверхности, но не проник в тёмную толщу воды, под которой покоилось Катино сердце.

«Как бы хорош ты ни был, ты — свет, а не тепло. Манишь, но не греешь. Неверный отблеск. Обманчивый блик. Зыбкий мираж», — уговаривала себя девушка. И, кажется, у неё даже получалось.

С этими мыслями, достойными сеанса хорошей психотерапии, но не до конца правдивыми, Катя первый раз отправилась в местный магазинчик. И потребности растущего собачьего организма лицом к лицу столкнули её с продавщицей, которой «наследница» не понравилась с первого взгляда.

— А есть корм для щенков? — озабоченно уставилась Катя на витрину.

Пирамиды консервов, штабеля полиэтиленовых пакетов с расфасованными крупами, упаковки одноразовой посуды, коробки сока, бутылки с напитками, китайские тазики жизнерадостных расцветок. Собачьего корма не наблюдалось.

— Всё на витрине, — ткнула одутловатая и неопрятная женщина в сторону противоположную той, куда смотрела девушка.

— Дайте что-нибудь, — сдалась Катя практически без боя.

Женщина бросила на прилавок пакет ядовито-жёлтого цвета.

"Для щенков крупных пород. С курицей. Восемьсот граммов", — прочитала девушка. Купюра, до того крепко зажатая в кулаке, легла на поцарапанный пластик тарелки для денег. Катя же принялась дальше читать состав и рекомендации по кормлению, в уме прикидывая, относятся ли лабрадоры к крупным породам и на сколько должно хватить Гастону такого мизерного количества. На женщину Катя подняла глаза, когда поняла, что мятая пятитысячная бумажка так и лежит невостребованная.

— Сдачи нет, — пояснила своё полное равнодушие к Катиным кровным эта неревностная служительница культа Гермеса. Если только Катя не напутала имя бога торговли.

— А если я два возьму?

— Последний.

— А если я ещё что-нибудь куплю?

— Нет у меня с утра в кассе таких денег, — вздохнула женщина осуждающе.

— Ну, возьмите тогда так. Я потом за сдачей зайду, — слегка растерялась Катя, уже откровенно сомневаясь, не зря ли она сюда зашла. Неделю ей удавалось избегать эти "Подсолнухи". И она всерьёз задумалась, а не рвануть ли ей в Острогорск в полюбившийся супермаркет.

— Не положено. Буду я за вашими деньгами ещё следить, — и рука этой бабищи за прилавком потянулась к пакету. А перед глазами у Кати стояли грустные бусинки голодных глаз щенка, потому она тоже вцепилась в упаковку, не желая с ней расставаться.

— А сколько он стоит?

Катя, сражаясь за мешок, одновременно пыталась сообразить, наскребёт ли она дома нужную сумму без сдачи, и вспомнить расписание автобусов, если всё же проиграет в этой неравной борьбе.

— Давайте я оплачу, — неожиданно прозвучал мужской голос у неё за спиной.

И то, как просветлело опухшее лицо продавщицы, растворило Катины сомнения, как солнце утренний туман. Это был ОН, тот, имя которого девушка не знала.

— Привет, — улыбнулся парень Кате и этой тётке, с щербиной от семечек между передних зубов, улыбнулся тоже. — Людмила, здравствуйте! Мне пакет молока, две "Майских" булочки, этот корм и бутылку воды.

Его мускулистое плечо находилось так близко — Катя боролась с искушением прислониться к нему щекой, делая вид, что увлечена составом отвоёванного корма.

— Андрей, молоко вчерашнее, — прокричала ему от полки с хлебом продавщица. И парень кивнул на её вопросительный взгляд.

Желание Кати прикоснуться к его загорелой гладкой коже губами стало просто патологическим. "Андрей", — прикрыла она глаза и вздохнула.

— Держи! — протянул ей парень так и лежащую одиноко купюру.

— Спасибо большое! Я верну, — больше всего это было похоже на блеяние. Особенно «йаааа» прозвучало высоко и фальшиво.

— А я не знал, какой бы повод придумать, чтобы зайти, — ответил Андрей, забирая сдачу. И Катя спиной почувствовала презрительный взгляд продавщицы.

— Ещё один ходок, — хмыкнула она там себе под нос. Катя обернулась, но названная Людмилой уже пошла в направлении подсобки.

Трудно сказать, расслышал ли парень её слова, и о чём подумал — когда они вышли на улицу, вид у него был совершенно безмятежный.

— Можно было зайти и без повода, — великодушно разрешила Катя.

— Стеф просилась поиграть с щенком, — он перехватил за уголок потеющий пакет молока. — Если мы часов в семь забежим ненадолго, будет удобно?

— Да, конечно, — обрадовалась Катя. — Я ужин приготовлю.

— Ужин? Даже не знаю, что и сказать, — развёл Андрей руками, в которых держал продукты. — Здорово! Тогда до вечера?

— До вечера, — не в силах отвести от него взгляд, кивнула Катя.

И когда он уже развернулся, чтобы уйти, вспомнила, что у неё есть насущный вопрос, с которым не хотелось снова идти к соседке.

— Андрей!

Он затормозил и развернулся.

— Скажи, ты случайно не знаешь, как доехать до кладбища?

— У-у-у-у, — он нахмурился. — С этим сложно. Ну, то есть не так, чтобы очень, — оценил он её удручённый вид. — Но от автобусной остановки идти далеко. По такой жаре тяжело. Лучше взять такси.

— Так, значит, такси здесь есть? — слегка возмутилась девушка.

— Конечно, — кивнул он. — Прости, так и не знаю, как тебя зовут.

— Катя. Мне просто сказали, что здесь такси нет. Только частники.

— Есть, Катя, есть, — снова перехватил Андрей свой пакет холодного молока, с которого капал конденсат, и произнёс её имя так, и смотрел на неё так, что Катя сомлела.

— А тебе важно поехать именно сегодня? Какая-нибудь дата? — пробился его голос в её сознание. У него и голос был мягкий, велюровый, ласкающий.

— Нет, просто хотела навестить могилу отца, — потрясла Катя головой, отгоняя это наваждение.

— Тогда я могу помочь. Отвезу тебя. Только завтра. Сегодня, к сожалению, работы многовато. А завтра день обещает быть посвободнее, смогу вырваться.

— Нет, нет, если это чревато для тебя неприятностями, — вопреки своему желанию хлопать в ладоши и прыгать от радости, отказалась Катя.

— Если бы не мог, я бы не предложил, — прервал он её пламенную речь и оглянулся, словно его ждали.

И Катя не стала оспаривать его железобетонную мужскую логику. Она уже и так его задержала. Ей и самой было некогда — столько всего нужно успеть сделать до его прихода. А времени… времени до ужина определённо осталось в обрез.

— Тогда до вечера? — спросила она.

— Мы будем, — кивнул Андрей, развернулся и пошёл.

Катя, как заворожённая, смотрела ему вслед, впитывая взглядом незаметные детали.

Это как подсматривать в замочную скважину. Что-то глубоко личное, даже интимное. Что-то исключительное, что теперь знает о нём только она. Ведь сам он не видел себя со спины.

Длинная шея с окантовкой подстриженных тёмно-русых волос — упрямым хохолком они росли в одну сторону. Худые лопатки, торчащие под белой майкой обрезанными крыльями. А предательски загнутый уголок одного из карманов, заставил Катю даже улыбнуться. Стройные загорелые икры, покрытые пушком волос. Сланцы, шлёпающие по голым белым пяткам.

Весь в целом парень смотрелся тонким и даже изящным. Точёный рельеф выступающих мышц. Напряжённые плечи, образующие с узкими бёдрами совершенный треугольник. И его пресс, похожий на плитку шоколада, вид которого услужливо подкинула Катина память. По индексу Адониса пропорции его тела девушка назвала бы эталонными. А по своим ощущениям — завораживающими.

«Что же я стою-то!» — опомнилась Катя, закрывая рот, когда боковая дверь магазинчика хлопнула и «милейшая» продавщица вышла покурить.

— Слава богу, хоть это не Галина, — ворча себе под нос, припустила девушка в сторону дома. Она не смогла бы понять, что за общие интересы могли быть у её отца и этой, прости господи, женщины. Катя-то думала, её обсуждали из-за отца, а оказалось, что из-за мэра.

И трудно сказать, стало ей от этого тяжелее или легче. В одном только она была уверена — теперь к ней прилепится ещё одно прозвище, которым обычно называют девушек с ограниченной социальной ответственностью. И скорее всего, с приставкой «столичная».

Сухой корм Гастон погрыз с большим удовольствием, чем колбасу. И Катя, долго сомневаясь, как лучше поступить — оставить щенка в доме или выпустить на улицу — всё же отправила его на свободный выпас, выставив на крыльцо корм и воду.

Там же, на крыльце — в теньке под креслом — она и нашла щенка, когда вернулась из Острогорска. Навьюченная, как лошадь и такая же мокрая, она еле дотащила до дома два огромных пакета с припасами, половина которых предназначалась как раз Гастону.

Сегодня было не до моря, хотя стояла такая жара, что и в ледяную воду было бы не грех нырнуть, чтобы освежиться. Но Катя убиралась, готовила и приводила в божеский вид крыльцо, которое после всех её усилий всё же стало похоже на уютную веранду.

Два кресла, столик, маленький дхиванчик — Катя всё ощтмыла, поминутно вытирая пот. Выстиранные нвакидки, найденные в кладовке, к вечеру высохли и зраняли свои места на продавленном поролоне. Некрашеные доски крыльца посветлели, отдраенные с песочком, как когда-то научила Катю бабушка. Осталось принять душ, вернуть облупившимся ногтям приличный вид и поставить мясо в духовку — результатами своего труда девушка осталась довольна.

Не нравилась Кате только одиноко висящая голая лампочка, что была просто ввёрнута в патрон и просила уютного абажура. Но лепить что-то из подручных материалов не хотелось. К тому же, Катерина купила свечи. И ещё, наверное, не мешало бы скосить траву на заросшем бурьяном дворе. Но газонокосилки в сарае не нашлось, и Катя решила пока смириться. Это было не сложно — Катя так устала за день, словно отстояла смену в плавильном цеху.

Наступающий вечер пока не принёс долгожданной прохлады. С половины седьмого Катя сидела на крыльце, нервно поглядывая из-за книжки на дорогу, а из-за спинки кресла — на работающую духовку. Так и крутилась то туда, то сюда. Несчастная «Море-океан» Алессандро Барикко снова не была открыта. Имя автора — единственное, что Катя прочитала.

Её слегка потрясывало от волнения. И, честно говоря, такое с ней происходило не часто. Даже великолепный Глеб — мэр, спортсмен и просто красавец — так не волновал её, как этот парень. Хотя «этот парень» тоже впечатлял. Высок, строен, подтянут, симпатичен. А то, что прост и обычный работяга, так и Катя звёзд с неба не хватала. Тоже обычная, небогатая, неуспешная. Именно это располагало Катю к нему больше всего. Ну, куда ей до Глеба, бледной, смертной. А вот Андрей…

Почему-то вспомнился Димка. Катя посмотрела на цифры часов на телефоне, а потом открыла список абонентов. Так подмывало позвонить! Услышать Димкин голос. Раньше, до их последней ссоры, он бы обязательно пошутил над её «проблемами», посоветовал расслабиться и перестать нервничать на пустом месте. Но Катя знала, что сделает своим звонком только хуже. Он должен сам разобраться, отойти, откиснуть. И он сам позвонит, когда будет готов.

Честно говоря, такая бесхитростная жизнь без спешки, без планов, без изматывающей пустой суеты, где в основном унылая работа с требовательным начальством и опротивевшими коллегами, и чуть-чуть дом с перерывами на сон, очень нравилась Кате. Она чувствовала себя свободной, необременённой заботами, тревогами и обязанностями. Просто юной девушкой, которая готовится к свиданию, волнуется и не знает, что ждёт её дальше. Ничего не планирует, ни к чему не стремиться. Принимает жизнь такой, какая она есть. Со всей полнотой ощущений настоящего.

Пять минут до назначенного времени. А она уже отключила духовку и снова переживала, теперь о том, что мясо по-французски пересохнет. И, заправляя салат майонезом, вдруг поймала себя на том, что ждёт чёрный джип.

«Удалить, чтобы не было соблазна?» — посмотрела Катерина на телефон. И сама же посмеялась над своим «коварством» — она так часто на него смотрела, что запомнила номер Глеба наизусть.

И запомнить его «красивый» номер не представляло трудностей. И с самим Глебом Кате было на редкость легко. Но это — исключительно его заслуга. С Адамовым было просто, потому что он решал, он вёл, он брал на себя ответственность. Кате оставалось только следовать за ним, а быть ведомой — это она умела.

Калитка стукнула так неожиданно, что девушка вздрогнула.

Вопли Стефании, увидевшей Гастона, уже огласили округу, когда Катя вышла навстречу Андрею.

— Привет! — он принёс бутылку вина и пакет сока. Волосы у него не просохли, словно он недавно из моря или из душа. И футболка тоже была мокрой и прилипла к груди.

— Вы голодные? — засуетилась Катя, больше всего боясь услышать в ответ «нет».

— Стеф! — крикнул он сестре. — Ты ничего не забыла?

— Здравствуйте! — ответила девочка, тиская отчаянно вырывающегося щенка.

— Ты есть будешь? — голос брата звучал заботливо.

— Нет, — не удостоила Андрея даже взглядом Стефания.

— А ты? — с надеждой спросила Катя.

— А я буду, — склонил Андрей голову, словно его это смущало.

— Какое счастье! — всплеснула девушка руками. — А то даже и не знаю, для кого я это всё наготовила.

И, как мышь в нору, Катя стала таскать на стол еду.

Андрей пытался ей помогать. Но, ежесекундно натыкаясь на него, касаясь его рук, чувствуя его тепло, и запах его кожи с ароматом мыла, который от жары и влажности ещё усиливался, Катя так нервничала, что заставила его сесть в кресло на веранде и наслаждаться заботой.

И он наслаждался. И, в отличие от Кати, был спокоен, расслаблен и безмятежен.

Глава 9

— Значит, ты просто купила билет и прилетела?

Андрей с Катей беседовали на веранде. Стефания играла в траве со щенком. Её тарелка с ужином стояла на краю стола почти нетронутая. Катя всё же уговорила девочку посидеть с ними, но щенок ожидаемо интересовал ту больше, чем скучные взрослые разговоры.

Катя посмотрела на Андрея, прежде чем ответить. Взгляд скользнул по плечу. По аккуратным мышцам, сформированным не тренажёрами, а настоящей физической нагрузкой. По загорелым предплечьям с выгоревшим на солнце волосами. И остановился на сбитых костяшках. Такие правильные настоящие мужские руки.

— Я сама удивилась, насколько это оказалось важно для меня — приехать сюда. Об отце лет пятнадцать ничего не было слышно. Никто не знал, куда он уехал и почему. Я, честно, думала, что он перебрался за границу, а оказалось, что все эти годы он жил здесь.

— Ты сильно расстроилась из-за его вещей? — Андрей задумчиво крутил пробку, переворачивая её длинными и красивыми пальцами. Мягкая пробковая древесина мелькала то светлой, то окрашенной в бордовый цвет стороной, и Катя не знала, что больше её гипнотизирует: это вращение или всё же его пальцы.

— Мне было обидно и как-то противно, что так небрежно отнеслись к его записям, к его наследию. Как к хламу. С точки зрения этих людей, мусор — вот всё, что осталось от жизни человека. Всех интересует только дом. Но я больше стараюсь об этом не думать, — вино совсем развязало Кате язык. — Всё же мне жаль, что с отцом у нас не было связи, пока он был жив. Но я не пожалела, что приехала после его смерти. Здесь здорово.

— Сейчас ещё не сезон, — оставил Андрей своё занятие и показал рукой в сторону моря с видом знатока. — Море холодное. К концу лета оно прогреется, и на побережье будет столько народа, что к воде не подойти. Но, скажу тебе по секрету — в сентябре ещё лучше.

Он доверительно наклонился к ней через стол, приподняв плечи. Тёплый ветерок шевелил уже высохшие волосы, но Катя всё ещё чувствовала лёгкий запах его шампуня. Или это гель после бритья? Было невежливо смотреть на его гладко выбритую шею, но она видела каплю пота стекающую по ней из-за уха и не могла оторваться.

Андрей небрежно вытер её плечом и дунул в вырез футболки, оттянув её с мокрой груди.

— Жарища сегодня. Или тебе нормально?

— Уже нормально, — улыбнулась она, откидывая назад волосы. А сама мысленно считала сможет ли позволить себе такие длинные каникулы — аж до сентября. И, глядя на то, как он закинул в рот листик укропа, который она использовала для украшения блюда, поймала себя на безумной мысли, что если он будет где-то рядом, вот так улыбаться, потеть и жевать, то точно сможет.

— А ты сам надолго здесь?

— Не знаю, Кать, — он неопределённо пожал плечами и, подлив вина, сощурился на кроваво-красный закат. — Пока строится эта база отдыха, ещё побуду.

— Гастон, ко мне! — командовала Стефания зарослям полыни, но, не дождавшись непослушного питомца, встала на колени и поползла за ним сама.

— За знакомство! — Андрей поднял бокал, отвлекая Катю от этой «сладкой парочки» в траве.

— Не возражаю! А ты местный? — спросила Катя после пары глотков.

— Да, я вырос в Острогорске. Потом учился в краевом центре. И уже три года мотаюсь по всяким объектам разной степени сложности, — улыбнулся он, пока Катя мучительно складывала в уме цифры его возраста. Двадцать шесть, двадцать семь — вынес вердикт её пьяненький мозг.

— А почему с сестрой? — Катя делала вид, что снова выглядывает на девочку, на самом деле просто боялась встретиться с ним глазами. Она физически чувствовала его скользящий по ней мягкий взгляд. От линии роста волос, вместе с выбившейся прядью за ухо, вниз по шее, по ключицам, в вырез. Но нить разговора он не терял.

— У отца с матерью тяжёлый развод в самом разгаре. А Стеф только первый класс закончила. В общем, я её забрал на лето. Несмотря на разницу в возрасте, мы с ней неплохо ладим. Только иногда мне приходится отлучаться, и я не могу брать её всё время с собой.

— Хочешь, я буду за ней присматривать, — Катя прикусила язык, испугавшись, что выпалила это слишком поспешно. — Ну, днём, пока ты работаешь.

— Серьёзно?

И Катя совершила эту роковую ошибку — заглянула в его глаза. Андрей смотрел на неё почти с восторгом. В огненном цвете заката глаза его словно излучали тепло. Искрились оранжевыми искрами, завораживали обещанием счастья.

Он первый отвёл взгляд. И Катя судорожно оглянулась в поисках того, что ещё ему предложить, чтобы он посмотрел на неё так снова. Может, почку?

— Я буду тебе очень признателен. За ней присматривает наша кухарка, но сама понимаешь, у той и своих забот полон рот, — он снова посмотрел на неё. Осторожно, волнующе-искренне, словно боясь, что Катя передумает.

— С радостью! — Катя предложила бы сейчас и вторую почку. Нафиг вообще они ей нужны, когда он смотрит так проникновенно? — Я ведь всё равно ничем не занимаюсь. Так, жду, пока оформят документы и потенциальных покупателей. Это не слишком утомительно.

— Отлично! Ты — просто моя спасительница! Спасибо! — его голос звучал, словно она человечество от гибели спасла.

— Нет, я как раз твоя должница, — улыбнулась Катя и кокетливо приподняла край салфетки, под который заблаговременно припрятала нужную сумму за купленный щенку корм.

— Кать, не обижай меня, — улыбнулся Андрей, сверкнув белоснежной улыбкой, и налил ещё вина. — Забудь. Давай, допьём, и нам, наверное, пора.

Бокалы тонко зазвенели, заполняя паузу. Но для девушки в воздухе ещё звучало его «наверное», а не «пора».

— Спасибо за чудесный ужин, — он поднялся из-за стола и посмотрел на Катю, подскочившую следом. «Нет, я не приличная девушка, я целуюсь на первом свидании», — кричали её глаза в ответ. Но он выдохнул, смущённо отвернулся и, подтягивая шорты, обратился к сестре:

— Нафаня, нам пора!

— Не-е-ет, — сопротивлялась девочка и сложила бровки домиком, стараясь его разжалобить.

— Стеф! — прозвучало как приказ. — Я сказал, нам пора!

— Пока, Катя, — помахала девочка вяло. — Пока, Гастон!

— Пока, — повернулся Андрей, спускаясь с крыльца. — Мы приедем завтра утром. Отвезу тебя по твоим делам.

— Да, хорошо. Спасибо, — кивнула Катя, глядя как он пятится.

«Ты, конечно, можешь вернуться», — просто умолял её взгляд. Но Андрей, похоже, был не из тех, кто может воспользоваться слабостью пьяной женщины.

«Определённо, надо заканчивать пить, — ругала себя Катя, убирая посуду и всё же посматривая на дорогу: не вернётся ли он. Уже со страхом. — Ведь решила же для себя, что с Андреем торопиться не буду. Что вообще буду казаться равнодушной. И что? Стоило только пригубить вино и, пожалуйста, чуть сама же и не затащила его в койку. Стыдись, Катя, стыдись!»

Но стыдно не было абсолютно.

«Это просто инстинкт — перебить запах другого самца. Просто чувство самосохранения — клин вышибить клином. Просто страх остаться одной в постели, что, казалось, ещё хранила тепло Глеба» — уговаривала себя Катя.

Это с утра она была такая гордая. Это рядом с Андреем казалась сама себе такой легкомысленной. Вечер всё раскрасил в цвета лёгкой грусти.

И вместо того, чтобы накрыться с головой одеялом и попробовать заснуть, она накинула куртку и пошла на берег.

Пристегнула к ошейнику щенка купленный поводок и спустилась всё на тот же каменистый пляж за забором.

Ночью на берегу намного красивее, чем днём. Море шуршит по камням. Окатанное бутылочное стекло самоцветами сверкает в лунном свете. Влажные камни блестят, добавляя таинственности. И хоть мрачные тени, притаившиеся за брошенными лодками, и кажутся зловещими, с Катей пёс, любопытный нос которого следит только за бегающей по берегу живностью. А значит, кроме этих подозрительных многоножек, никого живого по близости и не наблюдается.

Катя зябко поёжилась. Морской бриз выветрил из головы остатки хмеля. И появилось чувство досады. На себя. За какую-то нездоровую поспешность, с которой она заинтересовалась этим Андреем. На него. За его равнодушие в ответ. На Глеба. За его напор и стихийность, с которой он случился. На Димку, который дулся и не мог помочь ей сейчас разобраться в себе. А ведь он был у неё главным консультантом по мужским вопросам. И даже на соседку Катя разозлилась. Из-за своей жадности она лишила Катю самого главного — подлинной жизни отца. Того, ради чего она сюда приехала.

На соседку Катерина негодовала больше всего. Эта старая клуша даже не знала, где отец похоронен. Всем занималось похоронное агентство. Именно туда и пришлось звонить, чтобы узнать номер места захоронения. Ей обещали перезвонить. Завтра.

А ещё сказали, что писателя хоронила женщина. Но они даже не знают, как её зовут. «Такая строгая, высокая, — дал характеристику парень, что разговаривал с Катей. Даже по телефону ей показалось, что он выпрямился при упоминании женщины. — Интеллигентная, худая, печальная».

Никто из немногочисленных местных знакомых и близко не подходил под это описание. Но очень хотелось узнать, что же это за таинственная незнакомка — единственная женщина, что пришла на похороны писателя Эдуарда Полонского.

Щенок поднял голову в сторону забора и завилял хвостиком. Катя повернулась в направлении его взгляда. Полная женщина протиснулась в узкую деревянную дыру.

— Ты же Катя? — спустилась она, внимательно глядя под ноги, чтобы не оступиться, прямо к девушке.

Катя не была уверена, видела ли женщина её кивок, а потому повторила, когда та подошла совсем близко:

— Да.

— А я — Галина Матвеевна. Я твоему отцу по хозяйству помогала, — сразу расставила она всё на свои места. — Кушать готовила, бельё гладила, полы мыла. Иногда даже на компьютере этом его печатала, на ноутбуке. Он диктовал, а я записывала. В последнее время особенно. Да, и до этого иногда. Зрение-то у него совсем село.

— Так, значит, это вы — продавец с магазина? — всматривалась девушка в круглое добродушное лицо. На женщину «строгую и интеллигентную» её внешность не тянула. Ей бы платок на коротко стриженные седые волосы, юбку широкую подоткнуть, серп дать в мускулистую руку и на поле — рожь в снопы вязать. Хоть Катя и не сильно надеялась на эту «Галю с магазина», но немного огорчилась. Загадочная незнакомка — не она.

— Это Лидка тебе уже наговорила? — воинственно упёрла женщина пухлые руки в круглые бока. — Вот ведь змея, а не баба.

— Да, ничего особого не наговорила, просто сказала, что ночевали вы у отца.

— А, ну так это после смены пока управлюсь, так уже — за полночь. Куда уж домой-то добираться, когда в магазин к восьми. Да и Эдуард Леонидыч просил с ним побыть. Как-то стал он тяготиться под конец жизни своим одиночеством. Хотя до этого всё отшельником жил, ни в ком не нуждался, дружбу ни с кем не водил. А мне что? Мне не трудно. Дома меня никто не ждёт. Дети выросли, разъехались. Внуки только вот на лето наведываются, на моря. А зимы у нас долгие, холодные, тоскливые.

— Значит, вы с отцом, можно сказать, дружили? — обрадовалась Катя.

— Ну, — немного смутилась женщина, и глаза её блеснули в свете луны, когда она повернула голову. — Вроде как, сказать, что дружили — будет неправильно. Он ведь мне за мои услуги платил. А вроде, как и без денег я ему часто помогала. Забегала порой просто так, проведать, поговорить.

— Значит, приятельствовали, — подсказала Катя, зябко запахивая куртку, и намотала поводок на руку покрепче — Гастон отчаянно старался сбежать.

— А я ж к тебе постучалась, — обернулась женщина в сторону дома. — Смотрю, свет горит, а нет никого. Пошла вот искать. Так и думала, что гуляешь. Отец твой тоже любил вот так, вечером, при луне. Вон там, видишь, такая площадочка ровная у будки.

Катя честно пыталась высмотреть что-нибудь в темноте.

— Там в будке и кресло-качалка его хранилось, и плед. Придём, бывало, я его посажу, он и сидит тут, пока не заберёшь. Читает, пишет, дремлет, если день. А ночью всё больше на море смотрит, да бессонницей мучается.

— Может, зайдёте, чаю попьём? — пригласила Катя.

— Ну, а чего ж не попить, — качнула головой женщина неопределённо.

— А меня вы зачем искали? — спросила девушка, когда они уже протиснулись в дыру в заборе и направились прямиком к дому.

— Да, неважно уж, зачем искала, — махнула та полной рукой. — Главное, что нашла.

И только после двух больших кружек чая вприкуску с остатками ужина наконец созналась:

— Я слышала, ты дом продавать собралась?

— Да, — Катя даже не стала делать вид, что удивилась этому вопросу.

— За него много-то не выручишь, — вздохнула женщина. — У нас тут вообще жильё дешёвое.

— Дешёвое — это сколько?

Женщина назвала сумму в два раза большую, чем предложила соседка.

— А риэлтор сказала, можно неплохо продать, — соврала Катя. — Всё же дом у самого моря, да со всеми удобствами.

— Ой, — махнула рукой женщина. — Тем риэлторам только верить. А дорога? А зимой? А все школы, магазины? Ведь всё в Острогорске. Ежели кто молодой или с детьми, так и не купит ведь. Не намотаешься. Тут только летом хорошо, да и то — этот забор.

В её словах был резон. Катя и сама уже прекрасно понимала, каково это на автобусах каждый день туда-сюда. Но с другой стороны…

— На машине не так уж и далеко. А у молодёжи сейчас в основном машины.

— Это — да, только зимой дорогу тут у нас не чистят. А снега такие, что и по пояс, бывает, навалит. И со двора не выберешься, не то чтобы до трассы добраться. Самвэл вон, хозяин «Подсолнухов», нанимает за свои деньги трактор — до магазина прочистят, а дальше — ни-ни, не уплочено.

— А за такие деньги, что вы назвали, думаете, купят?

— Так можем и без риэлтеров договориться. Зачем тебе ещё этим пиявкам переплачивать. Мне дети обещали помочь, если договорюсь. Вот и приехала. А если ещё, может, уступите, по-свойски. Мне-то оно тут сподручнее жить. И тебе никакой мороки.

— Ладно, я подумаю, — Катя даже и не знала, что сказать.

— Ты мне номер свой дай, — полезла женщина за телефоном.

— Давайте, я лучше ваш запишу. У меня ещё и не готово ничего. В общем, как документы оформлю, тогда и будет о чём говорить.

— Ну, это, да, — встала из-за стола женщина. Она по-хозяйски составила посуду в раковину, пока диктовала цифры. И даже перемыла. Её выверенным движениям, с которыми она открывала нужные ящики, не глядя, убирая в них чистую посуду, Катя поверила больше, чем её словам. Да, она явно знала, что и где в этом доме стоит.

— Нет, ну ты подумай, какая змея, — покачала женщина головой, осматривая комнату, когда они с Катей в четыре руки закончили с уборкой. — Ведь всё повыкидывала. Или, может, продала. Здесь стол такой стоял старинный, дубовый, — погладила женщина дешёвую прессовку. — А вон там… камин.

Быстрее, чем Катя успела среагировать, она уже отодвинула от стены старый шифоньер вместе со всеми Катиными вещами.

— Вон, видишь? — первая заглянула женщина в образовавшийся зазор и посторонилась.

В кирпичной стене чернела дыра. И даже то, что слабый свет от тусклых лампочек позволил увидеть — жестоко сколотые кирпичи портала, облупленная штукатурка — отозвалось в сердце Кати болью.

— Шкаф был тоже старинный? — показала Катя на пустую стену напротив.

— Как стол, — кивнула женщина. — Как стулья. Все шесть штук, что шли к нему в наборе.

— Вы думаете, это всё Лидия Ивановна?

— Ну, а кто ж ещё, — тяжело вздохнула женщина. — Я как раз к детям уезжала, когда Эдуард Леонидыч умер. А вернулась — меня эта змея сюда и не пустила. Ну, ладно, пойду я.

Она взглянула на часы, засуетилась.

— Как раз на последний автобус должна успеть. Ну, ты звони, если надумаешь. Я не обману, ты не волнуйся. Если что, я там — в магазине — два через два работаю. Заходи, если что надо, я как раз с отпуска выхожу.

— Галина Матвеевна, — окликнула её Катя. — А женщина, которая отца хоронила. Вы не знаете, кто она?

— Женщина? — остановилась Галина Матвеевна в недоумении. — Так то не Лидка, что ли, была?

— Мне в похоронном бюро сказали: худая, высокая, интеллигентная.

— Так, может, приезжая какая? — пожала женщина плечами. — Что-то с ходу не припомню я таких.

— Не знаю. Ну, ладно, бегите, а то опоздаете, — махнула ей Катя.

— Ты ж подумай, какая змея, — ворчала Галина Матвеевна, закрывая калитку. — Даже не хоронила. А дом заняла. Всё повыкинула.

И Катя как никогда была с ней согласна.

Глава 10

«Работа, слава, деньги… женщина. Женщина, слава, деньги… работа. Работа и женщина. Сколько бы слов я не поставил между этими двумя, я знаю, что главными для меня останутся только «работа» и только «женщина». Работа придаёт всему смысл. Женщина дарит вдохновение для работы.

Говорят, кого-то вдохновляет музыка, кого-то живопись, кого-то путешествия. (Читай: сиськи, задница или пухлые губки). Я в каждом звуке слышу отголоски женского голоса, желательно хриплого от вожделения, путешествую только со спутницей, ибо не выношу пустые гостиничные постели, и если на картине не вижу женских ножек выше бедра или обнажённых плеч — считаю её скучной. Даже глядя на море Айвазовского, я вижу Афродиту, рождённую из пены морской. Если не ошибаюсь, она же вышла обнажённой…»

Так начиналась первая тетрадь Эдуарда Полонского, датированная далёким одна тысяча девятьсот семьдесят вторым годом.

Ему было тридцать два. К тому времени он уже опубликовал три романа: «Амулет», «Эхо» и «Грань». За «Грань» получил кучу каких-то званий, которые Катя не запоминала. «Амулет» считал подделкой под литературу, но именно из-за него стал известен. А «Эхо» просто любил. Он был второй раз женат.

Катя не знала, долго ли отец прожил с первой женой в гражданском браке, но в год, когда они поженились, Светлана трагически погибла. Она была заядлая туристка. Ранней весной их катамаран перевернулся на горной реке, налетев на ледяные торосы. Тело погибшей нашли, только когда лёд сошёл.

Отца с ними не было. И не могло быть. Костры, лес, палатки — эта дикая романтика претила его изысканному вкусу. Но Катя натыкалась на противоречивые мнения по поводу гибели Светланы. Одни считали, что именно её смерть наложила отпечаток на всё последующее творчество Эдуарда Полонского, которое отличала жестокость, низменность и трагичность. Другие, наоборот, говорили, что он вздохнул с облегчением и пустился во все тяжкие. Как партийный лидер, жена сделала ему имя, продвигая, помогая, знакомя с нужными людьми. И будучи старше его на десять лет, погибла очень вовремя. К концу того года он уже женился второй раз.

Второй его женой стала молоденькая и очень талантливая певица. Вместе они прожили вместе три года и объездили с её гастролями все доступные «заграницы».

«Поющая сердцем» — так назывался четвёртый роман отца. Не одна Катя считала, что главную героиню, певицу, в итоге покончившую жизнь самоубийством, он написал со своей второй официальной жены.

«Петь голосом сердца можно, только вырвав его из груди. Мир услышит эту проникновенную песню, но что ты отдашь ему, когда он захочет большего?»

Катя проснулась, когда на полу уже лежали яркие квадраты солнечного света. А в голове у неё всё звучала эта фраза из книги. Она так и не нашла ответ на этот вопрос. Ни в книге, ни в своём тревожном сне.

Строки дневника, что Катя читала, пока не уснула, перемешались во сне со строками отцовских книг. Ей снилось, что он диктовал ей свои книги, а она писала их его острым витиеватым почерком на страницах дневника.

Андрей обещал приехать к десяти, и Катя проспала. Ей едва хватало времени, чтобы привести себя в порядок и позавтракать.

Её растерянность при виде бежевого грузовика, на котором парень приехал, примерно соответствовала потрясению, которое она испытала, когда стала углубляться в вульгарные и грубые инсинуации на страницах отцовского дневника. Только отцовская низкопробная откровенность поразила её со знаком «минус», а в этом приметном олдсмобиле ей виделось предзнаменование со знаком «плюс».

Катя вручила надёжно пристёгнутой в детском сиденье Стефании щенка. Андрей сам захлопнул за ней дверь кабины.

— Да, не переживай, — успокаивал он девушку, тревожно вздыхавшую всю дорогу до кладбища. — Разберёмся!

Из похоронного бюро, конечно, с утра пораньше не перезвонили, и Катя беспокоилась, что могилу отца они сами не найдут.

Въезд на кладбище перегораживал шлагбаум, рядом стояла будка наблюдения. На улице курил охранник. С ним и пошёл разговаривать Андрей, пока Катя осматривалась, а Стефания тискала щенка.

Из кабины грузовика кладбище выглядело необычно.

Во-первых, было расположено на огромном поле, среди которого не торчало ни одного деревца. Кое-где виднелись кусты, но при внимательном рассмотрении они оказывались просто не выполотой травой. Бурьян этот и колосился выше человеческого роста.

Во-вторых, Катю поразили вороны. Жирные, лоснящиеся оперением, птицы с пронзительным карканьем сорвались с насиженных мест при приближении посетителей и кружили в небе, как стервятники в ожидании добычи.

Ну, а в-третьих, прямо за шлагбаумом будоражила воображение аллея с высоченными памятниками из чёрного мрамора. Целые мемориалы с каменными вазами и кованой оградой соперничали по роскоши разве что с «вечным огнём» и резко контрастировали с остальной частью кладбища, скромной, заросшей, запущенной.

— Я всё узнал, — вернулся довольный Андрей и открыл Кате дверь. — Я же говорил, не стоит переживать. Могила твоего отца недалеко.

Катя, опираясь на его сильную руку, выпрыгнула из кабины. Следом за ней Андрей снял Стефанию, крепко прижимавшую к себе Гастона.

— Стеф, держи крепче! — успел он наступить на ускользающий змейкой поводок, когда щенок рванул к траве.

— Здесь вот до конца, — махал руками пожилой мужчина в фирменной чёрной одежде с яркой нашивкой «охрана». — А там, на первом повороте направо и сразу упрётесь. В мою смену и новый памятник ставили. Теперь хоть понятно стало, что писатель, известный человек. А то просто имя да даты жизни на табличке, как у всех.

— А давно новый памятник поставили? — удивилась Катя.

— Да не так чтобы. Уже всё зелено было. Может, месяц назад, может, два.

— А кто его привёз? — обрадовалась Катя неожиданной удаче узнать побольше.

— Да знамо, кто — компания, что те памятники делает. Они и устанавливали. Женщина ещё с ними была, может вдова. Я не спрашивал. Следил, чтобы порядок за собой оставили да не повредили чего.

— Худая такая женщина, статная? — вытянулась в струнку Катя.

— Вот чего не помню, того не помню, — бросил охранник на землю окурок и растоптал. — Грузовик, вот, помню, частенько у нас бывает. На борту написано «Похоронное агентство «Ангел». А сам «попрошайка» с краном, синий такой. Не то, что ваш, финдибоберный. Это у тебя что за раритет?

С последним вопросом мужчина обратился к Андрею. Катя не стала слушать технические характеристики его запоминающегося ретро-автомобиля. Они со Стефанией отправились по направлению, указанному охранником.

Шли медленно. И поминутно останавливались на главной аллее у каждого внушительного барельефа. Где-то в мрамор был вмонтирован руль, где стоял якорь, где шахтёрский фонарь. Возле одного памятника прикрепили даже акваланг. Оставалось только догадываться, что каждая из этих вещей значит.

На некоторых надгробиях стояли надписи: «Почётный житель г. Острогорска», «Погиб при исполнении долга в Чечне», «Заслуженный шахтёр». Но большинство — фамилия, даты, проникновенные слова скорбящих родных.

— Это твой папа? — склонив голову набок, рассматривала Стефания блестящий чёрный мрамор, когда они подошли к могиле Эдуарда Леонидовича Полонского.

Отец был вырезан в камне как раз с той фотографии, что так нравилась Кате. С аккуратной бородкой и вполоборота к пишущей машинке с круглыми клавишами. Тёплые искорки в его глазах передал даже холодный камень.

«Жаль, что мы не были знакомы при жизни… папа», — мысленно обратилась к изображению Катя, испытывая двойственное чувство: искреннего сожаления и в то же время облегчения, что ей, может быть, повезло его не знать. После чтения дневника отца ей казалось, что он даже хуже, чем писали о нём современники.

И всё же могила стояла чисто убранной, отсыпанная мелким серым гравием. А во врезанном в камень металлическом цилиндре стояли искусственные нарциссы. «Нарцисс поэтический» назывался единственный сборник стихов из всех книг отца. Это были его любимые цветы. И Катя явно знала об этом не одна.

«По крайней мере, кто-то любил его лирику и его талант».

— Писатель, поэт, публист, — не дождавшись ответа, прочитала Стефания.

— Публицист, — поправила её Катя.

— А что значит, публицист?

— Значит, писал про актуальные и злободневные проблемы общества, — посмотрела Катя на девочку, которая так и стояла, склонив набок голову, рассматривая портрет.

— Я тоже хочу стать писательницей, — перешагнула Стефания поводок, ходящего вокруг неё Гастона.

— Как мадам де Лафайет? — улыбнулась Катя.

— Угу, — промычала девочка, когда к ним как раз присоединился Андрей.

— А ты похожа на отца, — сказал он, рассматривая портрет.

— Да, если учесть, что он был блондином с зелёными глазами, а мама кареглазая брюнетка.

— Зелёные? — он заглядывал Кате в глаза, рассматривая их по очереди. — Я бы сказал — бирюзовые. Но вы похожи чем-то другим, трудноуловимым. Интонациями голоса, жестами, улыбкой.

— Ты знал моего отца? — уставилась на него Катя, совершенно потрясённая.

— Знал, — улыбнулся он. — Мы общались. Недолго. Прошлым летом. А этой весной я приехал, а он уже умер, к сожалению. Я очень удивился, когда увидел свет в его доме.

— Расскажешь мне, каким он был? — Катю всё больше и больше интересовал этот парень. И теперь у неё появилась ещё одна уважительная причина проводить с ним как можно больше времени.

— Конечно, — кивнул Андрей. — Стеф, не уходи далеко.

Катя тоже повернулась к девочке, которая внимательно рассматривала соседнее надгробие и, шевеля губами, читала надпись.

— А женщину, которая поставила этот памятник, ты знал?

— Нет, и ни разу даже не видел. У тебя вообще после кладбища какие планы?

— Да никаких.

— Мы со Стефанией будем очень рады, если ты к нам присоединишься. Но, если нет, я отвезу тебя домой. Мы собрались на море.

— На море? — удивилась Катя. — Я живу почти на море. Да и вы со Стеф, как я поняла из твоих рассказов.

— Мы со Стеф живём на стройке, а ты, вообще — на помойке, уж прости, — виновато улыбнулся Андрей, но Катя совсем не обиделась. — Я могу показать тебе, как на самом деле здесь красиво.

— Тогда с удовольствием, — улыбнулась она в ответ.

Катя мысленно попрощалась с отцом, взглянув ещё раз на его портрет, и пообещала вернуться. Как бы она ни была благодарна Андрею за помощь, она хотела приехать ещё раз и побыть здесь одна. Главное, что теперь она знала, где отец похоронен.

Море, которое имел в виду Андрей, и правда, сильно отличалось от того, что плескалось все эти дни под боком. Оно начало ей нравится задолго до того, как они доехали.

Правда, путь их лежал мимо старого маяка, на который они поднимались с Глебом. И воспоминания о мэре невольно зачесались под кожей, заставляя Катю взволнованно всматриваться в очертания скалы и зябко потирать плечи.

— Замёрзла? — забеспокоился Андрей, заметив её скованные движения. В окно и правда, потянуло прохладой. — Закрыть окно?

— Нет, нет, всё хорошо, — не повернулась к нему Катя. Это были настолько личные воспоминания, те, где только она и Глеб, что думать об одном парне, а видеть перед глазами лицо другого — показалось Кате кощунственным.

— Это место называется «смычка», — пояснял ей Андрей, когда они пересекали железный мост, на котором говорили с Глебом о рыбалке. — Здесь река Трудная впадает в море. Вон там, за той песчаной косой, уже море.

И то, что увидела Катя на косе, заставило её брезгливо поморщиться. Железный забор, горы бытового мусора, какие-то безобразные сараюшки.

«На моей помойке и то лучше», — отметила она про себя. К счастью, они ехали дальше.

И почти сразу выехали к настоящему морю. По узкой дороге справа от них высилась скала, а слева — синие волны бились в берег, словно отгороженный от них обломками этой же самой скалы. И то, что это уже не пресная вода, чувствовалось и по терпкому запаху, и по цвету, и по туману, что примирял эту бесконечную синь с небом.

— Смотри, утопленница, — громко сообщила ей Стефания и ткнула перед собой пальцем, когда Катя испуганно повернулась. — Видишь, эта скала похожа на голову женщины?

Девушка честно присматривалась, но не видела.

— Вот смотри, нос, губы, подбородок, — продолжала размахивать рукой девочка. — Внизу камни — её шея.

И тут Катя прозрела. Огромный утёс — словно голова лежащей в воде девушки. И зелёный пологий склон простирался вниз её длинными волосами.

— Страшно, правда? — передала девочка словами испытанное Катей чувство. Ибо богатое воображение тут же дорисовало и огромное туловище утопленницы, и плечи, что были скрыты водой, и даже руку. Безжизненную белую руку, что при размерах головы, наверное, могла бы легко дотянуться до дороги, по которой они ехали.

— Жуть, — поддержала Стефанию Катерина.

— Ох, уж эти девочки, — подал голос Андрей. — С их богатой фантазией. Я вот лично ничего не вижу, кроме скалы.

— А почему утопленница? — обратилась Катя к Стефании, укоризненно покачав головой на выпад против «девочек».

— Ну, говорят, она прыгнула с утёса из-за несчастной любви и утонула.

Катю устроило такое немногословное объяснение. И боясь, что сама додумает сейчас ещё какую-нибудь жуткую душераздирающую историю, предпочла сменить тему.

— А мы далеко едем?

— Нет, — покачал головой Андрей, — сейчас повернём, поднимемся на следующую скалу, там и остановимся.

И Кате уже понравилось, едва они начали подъём.

Узкая дорога. Сомкнувшиеся над головой кроны невысоких деревьев с замшелыми стволами. Сквозь ветви далеко внизу синеет вода. И молчаливым стражем белеет оставленный позади маяк.

На просторной поляне, куда они вынырнули из тенистой рощицы, уже стояло несколько припаркованных машин. Но не машины взволновали Катю, хотя одна из них была чёрный джип. Вид, что открывался с поросшего густой травой холма, просто завораживал. И каменистая отмель, на которую с такой высоты ещё требовалось спуститься, казалась идеальным местом для маленького личного Катиного рая.

Андрей вручил ей только плед, наказав ставить ноги поперёк склона, хотя Катя и пыталась помочь с вещами.

Она смотрела, как легко он спустился со всей своей поклажей. Как засеменил за ним Гастон. Даже Стефания её опередила. Катя же ползла осторожно и медленно не потому, что была такой неуклюжей, а потому, что пыталась снять эту гипнотическую картину на телефон.

Андрей молчаливо предложил свою помощь, подняв на неё снизу взгляд и протянув руку, но Катя так же молчаливо покачала головой, отказываясь. Так хотелось оставить в памяти телефона и эту бухту, и торчащие из воды каменными истуканами скалы, и даже жёлтые свечки неизвестных цветов. Они просто напрашивались в цифровой накопитель, покачивая на ветру душистыми соцветиями.

Катя одолела поросший низким колючим шиповником спуск, когда Андрей уже разложил стол, поставил вокруг него складные стулья и, бросив у старого кострища мешок с дровами, выкладывал место очага свежими камнями.

Стефания тем временем залезла по колено в воду.

— Андрей! А капусту будем собирать? — вытянула девочка из воды длинную ленту бурой водоросли.

— Нет, она ещё молодая, — крикнул парень в ответ. — И брось её обратно в воду, а то мухи налетят.

— Это капуста? — подняла Катя склизкое растение и понюхала.

— Морская капуста, — посмотрела на неё девочка, как на больную, и пожала плечами.

— А что с ней делают? — усугубляла Катя мнение о себе в глазах девчонки. — Сушат?

— Едят, вообще-то.

— Прямо так, — Катя поднесла ко рту воняющий йодом пласт, чем вызвала истерический смех.

— Ты что, не знаешь, что такое морская капуста? — упала Стеф на камни, держась за живот. — Такая большая и не знаешь?

— Её отваривают и маринуют, — подошёл Андрей, чтобы помыть руки. Шорты он закатил выше колен, футболку снял, и его загорелая спина, и словно вырезанные из светлой бронзы плечи склонились над водой. Катя бросила капусту и села мыть руки рядом с ним, коснувшись его голого плеча. Но парень словно и не заметил.

— И нечего смеяться, — плеснул он в Стефанию водой. — Это ты на море выросла.

— Эй! — возмутилась девочка и окатила его в ответ приличной порцией брызг. Катя едва успела за него спрятаться.

— Ах, ты, жучара, — бросился к ней брат, сгрёб в охапку и потащил в воду. Стефания вырывалась, возмущённо вопила, когда он грозился её утопить, визжала, касаясь ледяной воды, и смеялась, когда Андрей снова поднимал её повыше.

И Катя смеялась вместе с ними. И Гастон тоненьким голоском тявкал у её ног, проникнувшись общим весельем. Это была какая-то хрестоматийная иллюстрация счастья — мужчина с ребёнком, собака, море.

Сильный красивый мужчина, играющий с ребёнком, который безраздельно ему доверяет. Кате до дрожи в коленях хотелось стать частью этой лубочной картинки. Настоящей частью, а не наблюдать из зрительного зала.

И, когда Андрей вышел из воды, бережно поставив Стефанию на берег, Кате до головокружения хотелось, чтобы этот мужчина обернулся к ней, обнял, прижал к себе, привычно чмокнул в щёку или в макушку, шепнул что-нибудь ласковое, увлёк за собой к костру.

Он в самом деле обернулся и… увлёк девушку к костру.

И ничего лишнего между этими двумя движениям. Не сбылось.

Глава 11

На три вещи Катя могла бы смотреть бесконечно. На то, как бьётся о берег море, как горит огонь в костре и на руки Андрея.

И море билось. Шумело по камням, откатываясь белоснежной пеной.

И огонь горел. В очаге потрескивали дрова, добавляя солёному густому воздуху нотки копчёности, а зыбкому мареву, что висело над бухтой — уют и ощущение вечера. Вечного вечера. Тёплого, неяркого, каминного.

И руки Андрея постоянно что-то делали. Резали мясо, крошили зелёный лук, подбрасывали дрова.

Кате тоже повезло участвовать в этом священнодействии — мариновании мяса. На раскалённой сковороде она жарила семена кориандра и кунжут.

— Это какой-то местный рецепт? — выпытывала Катя кулинарные секреты, первый раз столкнувшись с таким странным методом приготовления шашлыка.

— Можно сказать и так, — уклонился от ответа парень. — Я только не спросил, а ты мясо-то ешь?

— Ем, ем. Ай! — Катя взвизгнула от неожиданности, когда шарики кориандра стали стрелять и выпрыгивать со сковородки. — Хватит?

— Хватит, — улыбнулся Андрей. — Убирай с огня и неси сюда.

— Чем я ещё могу тебе помочь? — поставила она на камни сковороду.

— Можешь рассказать что-нибудь о себе, — начал он раздавливать ложкой поджаренные семена, и пряный запах кинзы приятно защекотал в носу.

— Я же тебе уже всё рассказала, — Катя заглянула в пластиковое ведро. В него переместилась душистая смесь, сверху на нарезанный зелёный лук. — Росла, училась, переехала в Москву, снова училась, работала. Ничего интересного. Замужем не была. Детей нет.

— Капни немного, — показал он грязной рукой на бутылку с соевым соусом.

— А ты женат? — откупорила Катя пластиковую ёмкость и вылила немного коричневой жидкости вглубь ведра, в котором Андрей перемешивал мясо.

— Ещё, — убрал он руки. — Нет, не женат.

И трудно было сказать, удручало его то, что он не связал себя ни с кем узами Гименея, или вид собственных перепачканных рук — так задумчиво он на них посмотрел.

— Не сложилось? — рискнула Катя продолжить этот допрос.

— Да, можно и так сказать, — он показал пальцем на другую бутылку. Теперь с растительным маслом. — Не сложилось. Стеф! Сходи в машину.

— Давай, я схожу, — обернулась Катя к далеко убежавшей по берегу девочке.

— Давай, — легко согласился Андрей и встал. — А то до неё не докричишься. Ключи в кармане.

— Да уж, — пыхтела Катя. Засунуть руку в узкий и глубокий карман оказалось непросто. Исключительно в рамках вынужденных неудобств она обнимала Андрея за талию и скользила по его горячему бедру всё ниже и ниже. Он улыбнулся и только многозначительно качнул головой, когда Катины усилия по извлечению ключей всё же увенчались успехом.

— Там в кабине пакет. В нём банка от майонеза с жёлтой крышкой. В ней…

— Утка, — подсказала Катя. — В ней яйцо. В яйце игла.

— Да, пожалуй, неси всю коробочку, — снова улыбнулся он.

Кате так нравилось, когда Андрей улыбался. Его обаятельная, приятная, тёплая улыбка очень шла ему. Так хотелось вся время её видеть. Но парень вёл себя так сдержано, тактично и нейтрально, что Кате уже казалось, что она ему совсем не нравится.

И поднимаясь по крутому склону, она ругала себя за то, что, наверное, ведёт себя слишком назойливо. Как-то грубо, примитивно напрашивается, задаёт убогие вопросы и просто теряется, не зная, о чём с Андреем говорить. А так хочется знать о нём всё, но с её сегодняшней неуверенностью в себе, наверное, будет лучше молчать.

Уже выудив из пакета коробочку, она не удержалась и подошла к чёрному джипу, номер которого заслоняла другая машина.

И даже с каким-то разочарованием увидела не заветные три семёрки на номере.

Как просто было с Глебом. И как сложно с Андреем. Такой же молчаливый, как она сама, он не раскрывался, и Катя боялась его спугнуть.

— Как же здесь красиво! — в который раз восхищённо вздохнула она, осматриваясь, когда уже спустилась. — И так мало людей.

Крошечный залив, на каменистом пляже которого они расположились, действительно не выглядел многолюдным. Хотя справа от них разместилась компания с палаткой и целых две семьи с детьми тоже развели костёр и чинно сидели за столиком. Но разряженный морской воздух гасил звуки. Катя слышала только как волны с тихим шорохом накатывают на берег, да как трещат дрова в их костре.

— Когда я был чуть постарше Стеф, нас с классом первый раз отвели в Краеведческий музей, — неожиданно сказал Андрей, когда Катя стала помогать резать помытые овощи. — Не была в нашем музее?

— Не знала даже, что он здесь есть, — отправила Катя в рот кусок некрасиво отрезанного огурца, ликвидируя брак.

— Если любишь историю, археологию или геологию, то может понравиться. Меня та экскурсия очень впечатлила, — Андрей сделал то же самое, что и Катя, захрустев сочной долькой. — Нам ассказывали, что аньше на этой теитории асполагалось цайство Бохай.

Катя улыбнулась — так смешно Андрей произносил слова, пока жевал. Он прожевал и продолжил:

— Но задолго до него здесь жило древнее племя. История не сохранила его названия, но сохранила легенду о том, как сюда пришли эти первые люди.

Катя даже перестала стучать ножом, слушая.

— Уже тогда знали про гору, в недрах которой скрывались огромные богатства — руды драгоценных металлов. Но вход в неё защищал горный дух. Он и близко не подпускал никого к своим сокровищам. Пока однажды сам не призвал правителя народа, носившего на груди клык кабана с изображением кита-нарвала, и поведал ему о них. Так и пришло сюда это племя, преодолев трудный путь по морю, потом по реке и поселилось у подножия горы. Стало жить под защитой горного духа, обладать несметными богатствами и процветать. Но, чтобы запасы руд не истощились, а люди пользовались ими рачительно, иногда горный дух всё же сердился. В горах случались обвалы, земля дрожала, люди гибли.

— Так люди понимали, что взяли лишнее?

— Наверное, — неопределённо качнул головой Андрей. — А может, так дух давал им понять, кто всё же здесь главный. Или так люди объясняли себе взрывы метана, что случаются на любой шахте. Но это я знаю сейчас, а в детстве я так проникся мистикой этой истории, что сделал себе из дерева клык в виде кита. И всё лето бегал с ним на груди, как тот Маугли, представляя себя вождём племени. И всё надеялся, что однажды и меня призовёт какой-нибудь могущественный горный дух. И я уеду далеко-далеко, чтобы тоже поселиться у подножия скалы и построить свой город, или просто дом.

— Думаешь, не сбылось?

— Нет, — он понизил голос, словно боялся, что их подслушают. — Но скажу тебе по секрету, я ещё не потерял надежду.

Андрей улыбнулся и встал. И, глядя на его сужающийся от широких плеч к талии торс, на загорелое тело, тёмные волосы, блестящие глаза, именно с Маугли из известного мультфильма Катя его и сравнила. И клык на его красивой гладкой груди смотрелся бы как никогда органично. Как знак вождя, как символ избранного могущественным духом.

И музыка, вдруг долетевшая мягкими басами от соседей, зазвучала чем-то этническим, напоминая барабаны увешанных бусами смуглых аборигенов. И взвившийся вверх сноп искр из потревоженного костра. И босые ноги Андрея, утопающие в мягком песке, довершили эту нереально правдоподобную картину.

— А как выглядит кит-нарвал? — поинтересовалась Катя, когда, подбросив дров, парень вернулся.

— Как белуха, ну или небольшой кит, длиной в метра три-четыре, только нарвала отличает длинный бивень, порой длиной больше двух метров.

— Они ещё существуют, эти киты?

— Да, но уже давно внесены в Красную книгу, очень малочисленны и живут только в самых холодных акваториях. Северный ледовитый океан. Вдоль арктических льдов.

— Значит, эта история так и живёт в тебе?

— Так и живёт, — прищурил глаза Андрей, глядя на едва различимое за туманной дымкой солнце. — Только это не моя история. Это история освоения этих земель. И тогда она так сильно меня увлекла, что я до сих пор помню даже прежние названия этих мест.

— Серьёзно? — и без того очарованная им, Катя посмотрела с нескрываемым восторгом.

— Да, — скромно улыбнулся он. — Например, река Трудная в переводе с китайского раньше называлась «Река Ссыльных». По её берегам до прихода русских жили китайцы. Но они не были коренными. Пришлые торговцы, охотники, браконьеры и ссыльные преступники, бежавшие с территории Маньчжурии, селились на её берегах.

Катя оглянулась, но с их бухты, конечно, не было видно реки, что в районе маяка впадала в море.

— А со старого пирса, напротив которого ты живёшь, в тысяча девятьсот восьмом в Германию ушёл пароход с первой партией цинковой руды на борту. Триста тонн. Ты случайно дайвингом не занимаешься?

— Совершенно неслучайно, нет, — ответила Катя и уже сожалела, что не занимается.

— Здесь недалеко, на скалах, в начале двадцатого века погибло норвежское судно «Викинг». И его останки до сих пор толком не изучены. Так же, как и тайна его гибели.

— А ты погружался?

— Было дело, — улыбнулся он. — Но не там. Всё собираюсь, и всё как-то не получается. Но, надеюсь, что всё же когда-нибудь доберусь, если не забуду.

— Или если тебя не призовёт в дальние страны какой-нибудь мятежный дух.

— Точно! — потянулся Андрей за пакетом, но не достал, отвлёкся на мусор, который начал убирать. — Ну, что? Начнём с сосисок, пока мясо маринуется?

— Как скажешь.

— Зови тогда Нафаню, пока она твоего щенка не утопила. Она мясо всё равно не будет.

— Андрей, это не мой щенок, — сделала было Катя шаг в сторону девочки, но остановилась. — Его Стефания принесла.

— Как принесла? — удивился он.

— Она пришла ко мне с щенком в руках. И он не мой. Я его даже оставить не могу. Мне же уезжать через неделю-две.

— Так скоро? — и то, как изменилось лицо Андрея, заставило с надеждой сжаться Катино сердце.

— Ну, как получится, конечно. Документы обещали сделать к концу следующей недели. А предложения по продаже уже есть, даже не одно. Так что, думаю, с этим тянуть я тоже долго не буду.

Он набрал воздуха в грудь, словно собирался что-то сказать, но выдохнул, так и не произнеся ни слова. Только покивал головой, и две тревожные складки пролегли между его аккуратных бровей.

Катя подала ему пакет, об который она чуть не запнулась, и пошла за Стефанией, чтобы не кричать на весь пляж и не нарушать общую идиллию отдыха.

На удивление, девочка не сопротивлялась, а Гастона и тем более уговаривать не пришлось. Весело виляя хвостиком, он бежал за хозяйкой. И кто его настоящая хозяйка, никто уже не сомневался.

— Держите! — протянул Андрей насаженные на шампуры сосиски девчонкам, когда все они расселись на шатких складных стульчиках у костра. — Стеф, где ты взяла этого щенка?

И то, как парень посмотрел на сестру, не оставило той надежды свалить всё на Катю. Она укоризненно посмотрела на девушку, как на предательницу.

— Нашла.

— Что значит, «нашла»? — Андрей пустым шампуром разворошил угли, чтобы стало больше жара.

— Он гулял там, на старой пристани. Один. Ничейный, — Стеф пыталась сдуть с сосиски прилипшую золу, но в итоге так и сунула её грязную обратно жариться.

— Так он, наверное, потерялся. Надо было мне сказать, а не подбрасывать его Кате. Я бы нашёл хозяев.

— Но его же тогда забрали бы, — надулась девочка.

— Конечно, забрали бы. Но вдруг его потеряла такая же вот мелкая растяпа, как ты. И теперь ищет, плачет, переживает. Ещё и от родителей, поди, нагоняй получила.

Стеф ещё ниже опустила голову, пока Катя скармливала Гастону оставленные специально для него кусочки свежего мяса.

— Что же она его тогда не ищет? — огрызнулась девочка, переворачивая шампур. — Я бы своего щенка искала. Я бы никогда не позволила ему потеряться, — с вызовом вскинула она на брата подбородок. — И я не растяпа.

— Может, и ищет. Только мы об этом не знаем, — подала голос Катя, чувствуя свою вину за то, что раскрыла её секрет.

— Значит, плохо ищет, — фыркнула девочка, не глядя на Катерину.

— Стефания, я не могу его оставить у себя. Я скоро уезжаю. В моём доме поселятся чужие люди, — Катя произнесла это и сама ужаснулась, как обречённо оно прозвучало. — Вряд ли они согласятся оставить щенка. А если и согласятся, то тебе с ним больше играть точно не разрешат.

— Что вы меня уговариваете, как маленькую, — зло бросила сосиску Стефания и встала, обвинительно сложив на груди руки. — Мама завести собаку никогда не разрешит. С папой мне жить нельзя. А у тебя даже жить негде.

— Стеф! — строго глянул на неё Андрей, но она уже круто развернулась и, так и не расцепляя рук, широко ступая, пошла к морю.

Он тяжело выдохнул.

— Давай, я схожу, — предложила Катя.

— Бесполезно, — махнул он рукой. — Сама придёт. Она упрямая, но долго дуется редко. Хуже всего, что она во всём права. У отца молодая подруга вот-вот родит. Мать на таблетках, всё время спит. А когда не спит, плачет. А когда не на таблетках — пьёт. У меня работа. И я ума не приложу, что делать.

— Господи, бедный ребёнок, — совершенно по-новому взглянула Катя на русую голову девочки. Её тонкие волосёнки, подстриженные по плечи, закучерявились от влажного воздуха. И щенок смотрел на неё снизу такими говорящими печальными глазами, словно понимал всю глубину её горя лучше всех. — И она так уже привязалась к Гастону.

— Я честно думал, что он твой. Что ты его купила или с ним приехала. Сейчас многие путешествуют с собаками. Никого этим не удивишь.

— Если его хозяева не найдутся, я его и забрала бы. Но как их разлучить со Стеф, теперь ума не приложу.

— За Стеф не переживай. Я разберусь. Может, мать в себя придёт. Она в принципе-то не плохая, но вот так вышло, что всю жизнь за отцом, как за каменной стеной. Да он и не собирался с ней разводиться. Но мать узнала про подругу, упёрлась, как баран, и всё. Всё полетело к чертям собачьим.

— Считаешь, надо было простить и смириться?

— Не знаю, Кать, — покачал Андрей головой и отложил в сторону зарумянившуюся до корочки сосиску. — Не мне судить. Но Стеф жалко. Я уже взрослый, а вот она стала заложницей их непримиримых противоречий. И знаешь, что самое ужасное?

— Всё? — подула Катя на свою сосиску, но откусить так и не решилась.

— Они же любят друг друга до сих пор. Мать с отцом. Ему эта его подруга была и не нужна. И хрен знает, зачем она вообще забеременела. Но мать психанула, отец ушёл. И все теперь страдают.

— Да, ситуация — не позавидуешь, — вздохнула Катя и всё же надкусила горячую сосиску.

— Иди сюда, — протянул Андрей руку вяло бредущей к нему сестре и усадил её на коленку. — Держи!

Девочка молча надкусила кусочек, как и Катя. Потом подумала и откусила ещё один.

— Давай, договоримся так, — пересадил Андрей сестру поудобнее. — Мы не будем искать хозяев щенка. Пусть он пока живёт у Кати, если она не против, — и Катя закивала, как китайский болванчик, когда Андрей посмотрел на неё. — Потом заберём его с собой. Но, если вдруг объявятся его хозяева, мы его без разговоров вернём. Хорошо?

Девочка кивнула, хоть и не совсем уверенно.

— Когда ты нашла его, он был в ошейнике?

Теперь девочка помотала головой отрицательно.

— Точно? — посмотрел на неё брат испытующе. — Или ты сняла ошейник и спрятала?

— Клянусь, — теперь её взгляд выглядел кристально честным, и она определённо повеселела. — Я так его и нашла. И мы весь день играли. А потом я пошла попросить для него у Кати попить.

— Значит, договорились? Оставляем, если хозяева не найдутся?

— Хорошо, — снова кивнула девочка.

И Катя скрестила за спиной пальцы, потому что подумала: «Хоть бы они не нашлись!» и не знала, что бы ещё такого сделать, чтобы её пожелание сбылось.

Это был такой длинный день, но пролетел так быстро. И минуты полетели со скоростью мгновений почему-то именно с того момента, когда Андрей Катю обнял.

Сначала они ели мясо. Потом, подложив под голову футболку Андрея, Катя спала, накрытая сверху тёплым пледом. Потом они бродили по берегу. Все вчетвером дошли до самого края пляжа, обогнув две скалы, и фотографировались у третьей, живописной и необычной, прохода дальше которой не было.

К тому времени, как усталые и довольные они вернулись, костёр уже почти догорел, но Андрей расшевелил его снова.

К вечеру похолодало. Сгустился туман. Остатки разогретого мяса доедали, сгрудившись у костра. Стефания куталась вместе с Гастоном в плед. А Андрей обнимал жавшуюся к нему спиной Катю и рассказывал про то, как Стеф росла. Как называла его «Ей», играла кастрюлями, и лет до пяти её невозможно было затащить в море. Ей нравилось кидать камешки, но к воде она и близко не подходила.

Катя слышала всё, как сквозь сон. У неё так бешено колотилось сердце от близости Андрея, что она чувствовала себя четырнадцатилетней школьницей в ожидании первого поцелуя.

Но сколько бы они так ни просидели, хоть до ночи, хоть до утра — ей всё равно было бы мало.

И он её так и не поцеловал.

Помог выпрыгнуть из высокой кабины возле дома. Посмотрел на неё пристально, заглядывая в глаза. Даже порывисто вздохнул. Но так и не решился.

Может, высунувшаяся в окно мордашка Стефании была тому виной, может, какие-то другие причины, которые так и остались неизвестны.

— До завтра, — сделал Андрей шаг назад, освобождая Кате дорогу. — Я привезу Стеф около восьми.

— До завтра. Пока, Стефания! — помахала девочке на прощание Катя и потянула домой щенка.

Она проводила глазами уехавший грузовик, а когда открыла дверь, обнаружила на столе в вазе огромный букет бордовых роз.

«Не знал, какие цветы ты любишь. Но, надеюсь, угадал», — гласила нацарапанная на салфетке записка.

Глава 12

Первым же порывистым желанием было — позвонить. Набрать знакомый номер, услышать вызывающий мурашки густой бас. Упасть на кровать с прижатой к уху трубкой и слушать его, слушать, что бы он ни говорил, а потом сказать одно слово: «Приезжай!» Нет, два: «Приезжай сейчас!»

Катя даже достала телефон, но оставшееся открытым приложение с фотографиями заставило её задержаться. Андрей, Стефания, Гастон. Катя, Стефания, Гастон. Катя и Андрей.

Катя — как попало, лохматая, с полузакрытыми глазами, с деревянными растопыренными руками, на кривых косолапых ногах. И Андрей, как спустившийся с небес бог, как вождь племени, как прекрасный и таинственный дух горы, загорелый, подтянутый, стройный. Как насмешка над Катиной фотогеничностью. Как укор Катиному вероломству. Сдержанный, скромный, нерешительный. Или это по сравнению с Глебом он казался таким?

Катя села на диван и, откинувшись на спинку, закрыла глаза. Душа рвалась к одному. А тело требовало другого. И что с этим делать, она понятия не имела.

Она не позвонила, не написала, не заплакала. Отключила телефон, закрыла и заперла все окна и двери изнутри (с Глеба станется и ночью прийти без её ведома) и упала на кровать. Спать. Без мыслей, без чувств, без сновидений.

Утро вечера мудренее — гласила народная мудрость. И Катя надеялась, что утро принесёт ей хоть малую толику этой мудрости.

Как ни странно, проснулась она ни свет ни заря с нестерпимым желанием печь пончики.

«Может, и мудрость, — достала она из шкафа муку. — Может и работает». Никак иначе Катя не могла объяснить себе ни это неожиданное желание встать пораньше, ни это стремление приготовить своё фирменное блюдо на завтрак, ни тайную надежду покорить сердце Андрея своими кулинарными способностями. Ибо другая мудрость гласит, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

И если запах свежей выпечки не заставит его задержаться, значит, он болен одним из двух: насморком или другой девушкой.

Андрей оказался совершенно здоров.

— Мн-н-н, — мычал он, впиваясь зубами в пончик, и смотрел на Катю такими влюблёнными (на самом деле просто благодарными) глазами. — Как вкусно-то!

След от сахарной пудры остался у него на верхней губе белыми усами, и Стефания залилась смехом, глядя на брата. Катя показала пальцем на своё лицо, улыбаясь.

Он вытер губы, а потом поднялся, чтобы умыться.

— Не надо было ему говорить, — заговорщицки прошептала девочка. — Пусть бы так и шёл на работу.

— Я всё слышу, — ответил ей брат. Он вытер лицо и повесил на место полотенце. — И это говорит кто-то, проходивший весь день с усами от брусничного морса?

— Никакой это был не морс, а самые настоящие пиратские усы, — Стеф показала язык и демонстративно отвернулась.

— И самая настоящая пиратская грязь, — ответил Андрей и развернулся к Кате. Её кофе остыл, румяный пончик так и лежал нетронутым на её тарелке — она совершенно забыла о том, что тоже собиралась перекусить. — Катя, спасибо за завтрак. Никогда не ел ничего вкуснее.

— Не за что, — ответила она, небрежно пожимая плечом, словно ей это действительно ничего не стоило. Словно это не она в пять утра месила тесто. Не она переживала, что оно не поднимается. И вовсе не она обожглась брызнувшим кипящим маслом и пять минут держала руку под струёй холодной воды, но волдырь всё равно образовался. Катя посмотрела на обожжённый палец как на нечто незначительное.

— Ну, мне пора, — Андрей оглянулся в направлении двери. — Стеф, веди себя хорошо. Не заставляй меня краснеть за твоё поведение, ладно?

— Не переживай, — Катя встала, чтобы проводить его до двери. — Я уверена, мы поладим.

— Стеф, — брат упорно ждал ответа именно от сестры.

— Ладно, — пробурчала девочка, не поворачиваясь.

— Ну, вот и славно. Пока!

Андрей поднял руку на прощание, а потом Катя смотрела, как он побежал к калитке и чуть не упал, споткнувшись об Гастона.

«Он опаздывал, но задержался ради моего завтрака. Ему понравилось. Он оглянулся», — Катя была практически счастлива.

И не сговариваясь, они со Стеф засмеялись, надеясь, что Андрей их не слышит.

«Если не брать на себя роль курицы-наседки и не носиться с вполне самостоятельным ребёнком как с золотым яйцом, то следить за семилетней девочкой совсем не утомительно», — так думала Катя в первые пять минут добровольно взваленной на себя обязанности.

— Семь плюс пять, — диктовала она с крыльца, уже совершенно обессиленная и измученная несколькими часами позже.

Стефания послушно записывала примеры на выложенной кирпичом тропинке.

— Давай, что-нибудь посложнее, — девочка переползла ближе к калитке и замерла с мелом наготове.

— Семнадцать плюс пятнадцать, — прищурила Катя один глаз, хотя с радостью закрыла бы оба. Её нестерпимо клонило в сон на такой жаре, но приходилось держаться. И лучший способ справиться — заняться чем-нибудь и полезным, и приятным одновременно.

Вся дорожка уже была исписана похлеще школьной доски, когда Катя включила в доме музыкальный канал на полную громкость и принесла воды.

— Молодец! — на радость Стефании, действительно не сделавшей ни одной ошибки, Катя нарисовала размашистую пятёрку и брызнула на девочку из ведра.

Стеф взвизгнула и не осталась в долгу, окатив Катю из второго ведра целой пригоршней воды.

Отмыть дорожку от мела, а заодно и от грязи и мха — примерно таков был план.

Примерно они его и выполнили.

Музыка гремела из открытых дверей. А девчонки, мокрые и грязные, пританцовывали на залитых водой кирпичах, закончив работу.

— Отличная работа, коллега! — протянула Катя руку Стефании.

— Спасибо, коллега! — Стефания в ответ хлопнула по ней мокрой ладошкой.

— Ну, что, в душ? — предложила Катя, оттянув свою насквозь промокшую футболку.

— Да! — девочка, шлёпая босыми ногами, убежала в дом, обгоняя Катю, когда за калиткой остановился знакомый чёрный джип.

Из него выпрыгнул высокий и подтянутый мэр города Острогорска, как всегда внезапный и в хорошем настроении.

— Отлично выглядишь, — улыбнулся Глеб, опираясь на штакетник.

— Ты — тоже, — Кате было страшно подойти к нему ближе. От одного его взгляда её уже бросило в дрожь.

— Катя, ну, ты где? — заканючила Стефания с крыльца.

— Я сейчас, — обернулась к ней Катя, но сказала это скорее Глебу. — Подождёшь меня здесь?

— Как скажешь, — качнул он головой неопределённо, но Кате некогда было думать, что было в его взгляде ещё, кроме удивления.

— Сама в душе справишься? — спросила она Стефанию, настраивая комфортную температуру воды.

— Что я, маленькая, что ли? — надулась девочка, раздеваясь.

— Тогда полотенце будет на ручке. Если что, кричи громче, дверь открыта, я тебя услышу.

— А это кто?

— Неважно. Один знакомый, — постелила Катя ещё одно свежее полотенце на пол. — А голову сама помоешь?

— Конечно, — открыла Стеф флакон шампуня, чтобы понюхать.

— Тогда, как вымоешься, заворачивайся в полотенце и беги на кровать. Я скоро приду.

И оставив все двери нараспашку, Катя рванула назад, к Глебу.

— Когда в прошлый раз я оставил тебя на неделю, — Глеб так и стоял за калиткой, засунув руки в карманы строгих брюк, — ты обзавелась щенком. В этот раз меня не было два дня, и у тебя в доме появился ребёнок. Екатерина Эдуардовна, я боюсь даже предположить, кто может оказаться здесь в следующий раз.

— Так не оставляй меня, — улыбнулась в ответ Катя, ни капли не беспокоясь о том, как это прозвучало.

— Боюсь, это невозможно, — прищурился Глеб. — Но, знаешь, я подумаю над твоим предложением.

— Не утруждайся, — оценила Катя плотоядный взгляд, брошенный на её мокрую футболку, под которой не было белья. — Я тебя услышала. Я запомнила всё самое лучшее. И ты попрощался.

— И ты мне поверила? — если бы не разделяющий их забор, Глеб уже раздел бы её не только глазами.

— Да, — сказал Катя твёрдо.

— Поэтому не позвонила? — Глеб взялся руками за калитку. В какую бы сторону она не открывалась, Катя была уверена, он откроет её в ту, в которую потянет.

— Поэтому не понимаю, к чему эти цветы. Разве что, как «спасибо». Так не за что, Глеб. Ты был ожидаемо великолепен. И сам это знаешь. И в этом нет никакой моей заслуги.

— Ошибаешься, — он всё же удержался и не стал открывать калитку, видимо, сам понимая, что, если между ними будет хотя бы эта шаткая преграда, у них есть шанс просто поговорить.

— Мне только непонятно, как ты зашёл в дом.

— У твоей соседки оказалось два комплекта ключей.

— Знаешь, это не очень приятно, когда кто-то заходит в мой дом в моё отсутствие, — Катя скрестила руки на груди, понимая, что если Глеб ещё раз посмотрит на её грудь, то его уже ничто не остановит. — Ну, да бог с ним. Я надеюсь, ты их забрал?

— Забрал. Хочешь, чтобы я их отдал тебе?

— Да нет, оставь себе. Это ничего не изменит. Скоро я продам этот дом и уеду. И, пожалуйста, Глеб, не усугубляй.

— Не усугублять что? — он посмотрел на неё так вызывающе отчаянно. — Неужели ты думаешь, что я не найду тебя в Москве, если захочу?

— Если захочешь, — улыбнулась Катя.

— А я уже хочу, — усмехнулся он, тоже прекрасно осознавая, как двусмысленно это прозвучало. — Я понимаю, что сейчас в доме ребёнок. Я не утырок, не конченый урод. Я умею себя контролировать, хоть у меня и трясутся руки, глядя на твою промокшую одежду. Кстати, кто это?

Глеб красноречиво посмотрел на дом.

— Я взялась за ней временно присматривать.

— То есть, ночевать она у тебя не будет?

— Нет, — не смогла соврать ему Катя.

— Тогда я приеду вечером и, — Глеб сделал шаг к машине, но потом обернулся, — поговорим.

— Во сколько? — это был, наверное, инстинкт самосохранения. Катя даже успела представить, во что обойдётся ей этот вечер, если он не скажет ей время приезда. Ведь несколько часов она проведёт, не отходя от окна.

— К десяти. Не поздно? — Глеб улыбнулся.

«Смотря на сколько ты собрался задержаться», — видимо, он прочитал это у неё на лбу.

— Там как получится.

И в этот раз решительно и бесповоротно он сел в машину и захлопнул дверь.

Катя повернулась к нему спиной ещё до того, как он уехал.

«Надеюсь, — замерла Катя на подходе к дому, не успев закончить свою фразу. — Чёрт бы тебя побрал, Глеб! На что? На что я надеюсь?»

После обеда, в самый зной, уютно устроившись на кровати, они со Стефанией читали книжку. Ту самую, до которой у Кати так и не дошли руки. И дружно заснули.

Катя подскочила, испугавшись, что слишком долго проспала. Ведь ей ещё готовить ужин! Стеф подскочила следом за ней.

— Рожки по-флотски? — предложила Катя Стефании, на что та яростно закивала.

Пачка рожек, луковица, упаковка фарша — всё это Катя принесла домой из «Подсолнухов». И пока Катя готовила, Стеф сидела на диване перед телевизором, тиская Гастона.

— Во сколько обычно возвращается Андрей? — Катя тревожно поглядела на часы. Для похода в магазин её высохшие как попало волосы ещё сгодились, но к приезду Андрея как никогда хотелось привести себя в порядок. Накрыть стол к ужину.

— Не знаю, — ответила Стеф рассеянно, увлечённая сюжетом мультфильма.

— Не понимаешь по часам?

— Конечно, понимаю, — повернулась та с возмущением. — Но он всегда в разное время возвращается. Иногда меня Екатерина Ивановна спать укладывала.

— Это же повариха? — Катя снова пыталась привлечь внимание девочки.

— Да, повар. А Андрей и утром мог вернуться. Позвонит, спросит у неё, всё ли в порядке, и не приезжает.

Катя хмыкнула про себя, но виду не подала. «Интересно, и у кого же он ночует, когда не возвращается?» — полезли в голову ревнивые мысли.

— А у тебя свой телефон есть?

— Был, — неохотно ответила девочка. — Я его утопила. Уронила с пирса.

— С пирса? — продолжала отвлекать Стефанию Катя, надеясь выудить какие-нибудь полезные сведения.

— Только ты Андрею не говори про пирс, — испуганно повернулась девочка, сообразив, что сболтнула лишнего. — Пирс старый и почти сгнивший. Мне туда ходить категорически запрещено.

— А ты, значит, ходила? — прищурила Катя один глаз, понимая, что нащупала наконец-таки слабое место.

Стефания встала с дивана и пришла подлизываться.

— Пожалуйста, пожалуйста, — сложила она ладошки умоляюще. — Если он узнает, то отвезёт меня домой. А я лучше с Андреем буду, чем с мамой.

— Тогда давай я тоже спрошу тебя кое о чём, и ты мне скажешь правду. И я не скажу Андрею про пирс, а ты ему не расскажешь, о чём я спрашивала, договорились?

— Конечно! — кивнула Стефания и протиснулась на приставленный плотно к столу стул.

— Скажи, у него есть девушка?

— Ты имеешь в виду — жена? — растерянно почесала девочка макушку.

— У него есть жена? — тут Кате тоже впору бы почесать макушку, но она точно знала, что жены у Андрея нет, а ещё, что у неё в руках ложка. Катя варит рожки. Она опустила взгляд в кастрюлю, усердно помешивая макароны.

— Не-е-ет, не-е-ету, — тянула девочка. — Но там была такая история. Они чуть не поженились, но она его бросила. Нашла кого-то другого и ушла к нему.

— Он переживал? — Катерина подула на вынутую из кипятка макаронину. С этими разговорами она совершенно забыла засечь время.

— Очень. Прямо сильно-сильно. Мама говорила, что он её любил.

— Да, нелегко ему, значит, пришлось.

— А тебе он нравится?

— Не знаю, — выдавила Катя. Непрожёванная ещё сырая рожка встала у неё поперёк горла, но она всё же закончила свою фразу: — Мы же только познакомились.

— Он очень порядочный, — Стеф любезно стучала девушку кулачком по спине между лопаток, пока та усердно кашляла. — И очень трудно завязывает отношения.

Катя понимала, что, скорее всего, это девочка тоже подслушала у взрослых, но пока спазм в горле не прошёл, Катя не могла у неё даже этого уточнить.

— А вообще, он классный! — Стефании и не требовались наводящие вопросы. — И ты тоже классная. Я бы очень хотела, чтобы вы подружились.

Катя остановила руку, пока от усердия девочка не набила ей на спине синяк.

— Но об этом разговоре Андрею ни слова, да?

— Могила, — щёлкнула Стеф ногтем о зуб, а потом словно завязала узел. — И про пирс тоже.

— Замётано, — повторила Катя её жест.

Она успела и голову помыть, и накормить Стефанию ужином, поглядывая на ползущие к семи стрелки. Она нервничала, потому что не понимала, кого из них двоих, Глеба или Андрея, она ждёт сильнее. А ещё боялась, что они встретятся.

Кладовка насквозь пропиталась запахом роз. Туда Катя решительно отправила букет в ссылку на весь день, чтобы избежать ненужных объяснений. В темноте и прохладе розы держались неплохо. Девушка подлила в вазу воды и, поплотнее закрыв за собой дверь, обнаружила, что Стефания снова убежала играть на улицу с Гастоном.

— Стеф, ну мы же только что надели всё чистое. Ты опять перепачкаешься, — стоя на крыльце, Катя упёрла руки в боки. Уставшая за день, она становилась ворчливой.

— Я аккуратно, — ответила девочка и действительно присела на корточки, а не бухнулась на колени, как она обычно делала.

Но Катя-то точно знала, что это ненадолго.

— Пойдём лучше почитаем книжку.

— Фу, она скучная.

— Иди, заплету косички.

— Не, от них голова болит, — снова отмахнулась девчонка.

— Порисуем?

— Ты плохо рисуешь, — опять отказалась она. И Кате больше нечего было ей предложить. И возразить тоже нечего.

Она обессилено упала в кресло ровно в тот момент, когда к калитке подъехал бежевый грузовик.

«Ну, наконец-то!» — выдохнула Катерина с облегчением и легко поднялась Андрею навстречу, тут же забыв и про усталость, и про все свои сомнения. Только что-то пошло не так.

— Стеф, собирайся! — крикнул Андрей, выпрыгивая из машины, едва взглянув на Катю. И эти хмурые складки между бровей совсем ей не понравились.

Девочка в открытую калитку понеслась к брату со всех ног. Он подхватил её, обнял, и она тоже изо всех сил обняла его за шею, соскучившись за целый день. Как бы Кате хотелось оказаться сейчас на её месте. Но ей такие нежности не полагались.

Андрей донёс сестру до машины, посадил и вернулся. Но, как совсем недавно Глеб, дальше калитки всё равно не прошёл.

— Как она? Не сильно тебя замучила? — холодно спросил он.

— Нет, вовсе нет, — Катя стояла с другой стороны забора и чувствовала себя такой чужой, такой лишней и ненужной, что хоть плачь. Но она, конечно, и вида не подала, даже улыбнулась. — Завтра тоже можешь приводить.

— Нам нужно уехать, — Андрей посмотрел на Катю как-то мучительно, словно у него внезапно заболел зуб. — Вернёмся через несколько дней. Если не возражаешь, я заскочу. Или позвоню.

— Да, конечно, — Катя кивнула, продолжая выдавливать из себя дежурную улыбку. — Сказать номер?

— Да, говори, — парень достал свой телефон, неожиданно обрадовавшись, словно самому попросить её номер стало бы для него проблемой.

«А что ещё я могу тебе сказать, кроме номера? Пожалуйста, обращайтесь! Наш клуб добровольных помощников в любое время к вашим услугам!» — злилась Катя, диктуя цифры.

— Извини, нас ждут, — Андрей махнул рукой в сторону машину. — До встречи?

— Да, пока! — и Кате хотелось надеяться, что её деланная улыбка выглядела не совсем фальшивой.

— Катя, пока! — довольная Стефания помахала ей рукой из окна.

И Катя, подняв руку, махала ей вслед, всё с той же мерзкой улыбочкой, пока машина не скрылась из вида.

Остывший ужин в холодильнике. А нарядный букет снова на столе.

«Какая рокировка, — зло хмыкнула Катя, осматривая убранную комнату. — Зато я точно знаю, что предложить Глебу на ужин, если он приедет голодным».

Но гаденькое чувство, что ею попользовались и выбросили, так и стояло в горле изжогой.

«А на что я рассчитывала? Сама навязалась в няньки. Сама и виновата, — уговаривала себя Катя и сама же себе не верила. — Они родные. Они семья. А кто им я? Просто случайная знакомая? Просто неожиданная помощь? Да им и помощь-то моя не нужна».

И одиночество, а может, досада, а может, ущемлённое самолюбие, но что-то унизительное, обидное с новой силой сжало свои костлявые пальцы на её горле. Так мучительно сжало, что захотелось, чтобы Глеб приехал быстрее.

Чтобы приехал и остался. Навсегда. И пусть этот нерешительный Андрей вернётся, а она уже не свободна. Уже не одна. И уже не с ним.

Глава 13

— Собирайся! — заявил Глеб с таким довольным видом, словно пригласил Катю, как минимум, в Миланскую оперу. Он приехал к десяти, минута в минуту.

— Далеко?

— Поедем ко мне в гости.

— К тебе? В гости? — переспрашивала Катя, чтобы у неё было время осознать услышанное.

— Ко мне. В гости. Форма одежды любая. Мы будем вдвоём.

— Тогда, пожалуй, я поеду просто в полотенце. Не вижу смысла тратить время на эти игры с переодеваниями, — усмехнулась Катя.

— Как хочешь, — только развёл руками Глеб, но глаза у него были хитрые. И сам он был одет довольно нарядно. Светлые летние брюки. Рубашка навыпуск — белая в мелкий рисунок, с короткими рукавами.

«Ещё только не хватало стать предметом розыгрыша или посмешищем для его друзей», — в Катином дурном настроении в голову лезли только дурные мысли.

И, назло всем врагам, она надела единственное приличное платье, что брала с собой, и туфли на каблуках.

— Ого! — присвистнул Глеб и подскочил с дивана, когда, слегка нанеся боевую раскраску и распустив волосы, Катя вышла из ванной.

Ещё для таких случаев у неё был крошечный клатч. Хоть и не в Миланскую оперу, а с собой пригодятся — и ключи, и пудра, и телефон.

«Всё же не зря я набила этот чемодан под завязку, — поправила на плече тонкую цепь сумочки Катя, когда Глеб открыл для неё дверь машины. — Ишь, и дверь открыл. А то всё как в армии: садись, ложись, повернись».

И только она справилась с ремнём безопасности, как они, оказывается, уже приехали.

— Так близко? — удивилась Катя, когда машина въехала на территорию одноэтажного особняка, залитого тёплым жёлтым светом уличных фонарей.

— Двенадцать километров, если верить навигатору, — предложил Глеб руку своей гостье. И, может быть, ей показалось, но он немного нервничал. Чуть подёргивал плечами, словно рубашка была ему мала. То и дело поправлял ремень на брюках. Даже незаметно проверил ширинку.

А вот Катя вообще не переживала. Её мрачная готовность «на всё» была столь убедительна, что девушку ничто не смущало, не напрягало, не беспокоило. И, главное, её внутренний голос заткнулся, как сток вредных отходов, позволяя наслаждаться чистой ключевой водой сиюминутного восприятия. Ни прошлого, ни будущего. Ни горечи, ни сожалений. Только здесь и сейчас. Хрустальная прозрачность бытия. Кристальная свежесть ощущений.

Накрытый на веранде стол на две персоны. Свечи. Белая скатерть. Еда под металлическими колпаками. Шампанское в ведёрке со льдом.

Волшебно. Романтично. Изысканно.

Красивый дом. Шикарный бассейн. Мягкие диваны. Тёплая терракотовая плитка.

Катины глаза выхватывали предметы респектабельного жилья в тёплых пятнах света от круглых фонарей, пока она шла среди вазонов с благоухающими цветами, наслаждаясь их ароматом.

— Хочешь экскурсию по дому или ты голодна? — Глеб дёрнул расстёгнутый ворот рубашки.

— Мне бокал шампанского, а там посмотрим, — улыбнулась Катя, неожиданно разгадав, почему Глеб нервничает. — Редко приводишь к себе гостей?

— Никогда не привожу, — ответил хозяин дома исчерпывающе. — И очень редко готовлю.

— А как же жена?

— Мы жили в другом доме, — он уже суетился возле стола.

И сквозь лиричную музыку, хлопок пробки и голос Глеба, поясняющего что-то про «свою берлогу», Катя вдруг отчётливо услышала бьющиеся о берег волны.

— Море?! — перебила она его на полуслове.

— Метрах в десяти от тебя, — показал он в сторону бассейна, который словно обрывался в пустоту, и протянул ей запотевший бокал.

— Вниз? — нерешительно замерла Катя с бокалом в руке, не понимая, где можно спуститься.

— Пойдём, — протянул Глеб руку.

Наверно, освещение включалось автоматически, а может, его включил хозяин, пока совершенно потрясённая видом яркой лунной дорожки, дрожащей на тёмной поверхности моря, Катя, сбросив туфли, пошла по камням босиком.

Когда она обернулась, установленные на берегу лампы уже набрали силу и завершили картину персонального рая, выхватив из полумрака ровно столько пространства, чтобы создалось ощущение полной замкнутости и нереальности всего остального мира, навсегда потонувшего во мраке ночи.

— Ты так любишь море? — то ли спросил Глеб, то ли поставил ей диагноз.

— Я и сама этого не знала, пока не приехала сюда, — призналась девушка.

— Ты знаешь, что цвет воды в этой бухте точно такого же оттенка, как твои глаза?

— Тебе виднее, — пожала она плечами и подняла бокал. — За море? Ты можешь присоединиться.

— Ты права. Сегодня никаких правил, — Глеб сделал несколько шагов к подпорной стене, оформленной в виде скалы, или действительно это была скала — в свете фонарей было не разобрать. Там на столе стояла початая бутылка и пустой бокал. Глеб, видимо, взял его на всякий случай, но сам так и не решился нарушить свой обет.

— Ни разу не была на море? — вернулся Глеб с бокалом в руке.

— Была, но давно. В детстве. На Чёрном. С мамой и отцом. К сожалению, я почти ничего не запомнила с той поездки.

— Тогда — за море, — поднял Глеб свой бокал и посмотрел на Катю так, что будь в её бокале сейчас расплавленное олово, она бы и его выпила.

Под впечатлением от взгляда Глеба, Катя осушила свой бокал до дна. И содрогнулась, может, от щекочущих пузырьков игристого напитка, а может, от щекочущего взгляда.

Глеб забрал у неё бокал и, вернувшись, протянул Кате руку:

— Потанцуем?

— С удовольствием, — она вложила пальцы в его протянутую ладонь. Его вторая рука легла на Катину спину. И зря он прижал её к себе так невесомо и так нежно. Её тело откликнулось на его прикосновение. Откликнулось дрожью и яркой горячей волной, что зарождалась намного ниже его руки и поднималась вверх, пока не накрыла её просто невыносимо мучительным желанием его поцеловать.

И то, что приходилось сдерживаться, довольствуясь лишь этими двумя пылающими под его ладонями местами, делало ожидание его прикосновений ещё более мучительным, его руки ещё более желанными, его дыхание нестерпимо волнующим и весь остальной потенциал этой встречи, что пока лишь намечался, как никогда притягательным.

Глеб вёл, кружа Катю в танце по гладким камням. И она не чувствовала их жёсткости для своих босых ног, не слышала музыку, в такт которой они, кажется, не попадали. Она слышала мелодию плещущихся о берег волн, видела лунный свет, чувствовала на шее горячее дыхание Глеба и теперь знала, как поёт её сердце. Голосом ровным, чистым, мощным. Он всё же разбудил его. Всё же заставил зазвучать. Словно Русалочка, отдавшая свой чарующий голос за возможность иметь ноги, Катя только что отдала душу за этот голос.

«Что ты отдашь ему, когда он захочет большего?»

Теперь Катя знала ответ на этот вопрос.

Всё! Всё, что он попросит. И всё, чего не попросит — тоже. Всё, что сможет заставить её сердце так петь.

— Ужин же не входит в обязательную программу? — тихо спросил Глеб.

— Для тебя — нет, — ответила Катя. — Можешь переходить сразу к десерту.

— Как приятно иметь дело с девушкой, которая понимает тебя с полуслова, — улыбнулся он. — Хотя твоя идея с полотенцем понравилась мне куда больше!

— Тогда я никогда не услышала бы этого восхищённого «Ого!» и, поверь мне, оно того стоило.

— Спальня там, — показал он рукой в сторону дома. — Предлагаю начать традиционно.

Катя замерла. Хотелось взлететь. Расправить крылья, взмахнуть, взвиться в тёмное небо, а потом камнем падать вниз… «Куда он там показал?» Это ощущение полёта было таким реальным.

— Догоняй! — подчиняясь головокружительному ощущению, крикнула девушка, срываясь с места.

Она побежала к лестнице, на ходу расстёгивая платье. Где-то в районе бассейна стянула его через голову и оглянулась — Глеб уже был без обуви, но возился с ремнём.

Бюстгальтер повис на цветке, отмечая путь. Катя заглянула в несколько комнат, попавшихся ей на пути. Чёрные шёлковые простыни и горящие свечи в спальне напоминали место жертвоприношения. Но, воспользовавшись предоставленной ей форой, трусики Катя повесила на дверь напротив, а сама спряталась за выступом стены.

Лёгкие шаги Глеба. Крадущиеся опасные шаги. Но это ощущение добычи, которой она стала по собственной прихоти, только усиливало азарт.

Глеб замер у двери напротив. Может, в растерянности, ведь спальня была с другой стороны, а может, ожидая подвох. Как бы то ни было, любопытство всё же пересилило, и он открыл не ту дверь. Катя выскочила и побежала по коридору обратно. И, конечно, как опытный охотник, Глеб нагнал её в два прыжка.

Что он там говорил про традиции? До спальни они так и не добрались.

Без понятия, что это было: стол, диван, комод, ковёр? Его поверхность всё равно досталась спине Глеба. А всё что досталось Кате — его горячее тело, его неистовое желание, его необузданный темперамент, его хриплый голос.

Катя не слышала, что он ей шептал. Этот древний первозданный язык они оба ощущали кожей. Понимали инстинктами, заложенными в них ещё где-то в жарко натопленных каменных пещерах. Слышали интуитивно, как в те времена, когда ещё не существовало слов. Чувствовали биоритмами, волнами, электрическими импульсами, из которых когда-то зародилась на этой планете жизнь.

Чёрт его знает, где Глеб брал силы. Но, когда Катя млела на его груди от счастья, которое переполняло её, норовя пролиться слезами, Глеб поднял её на руки и отнёс в бассейн. Осторожно погрузился вместе с ней в расслабляющую тёплую воду.

— Морская вода? — спросила Катя, облизывая ставшие солёными губы.

— Не совсем. Немного озонированная. Чуть-чуть очищенная. Капельку улучшенная.

Чуть припухшие, яркие, влажные губы Глеба были так близко. И он не сводил с Кати глаз.

— Боюсь закрыть глаза, — ответил он на её немой вопрос. — Боюсь тебя отпустить. Боюсь, что ты исчезнешь. Растаешь, как Снегурочка. Рассеешься, как лунный свет. Испаришься. Стихнешь, как ветер. Когда ты рядом, ты словно вдыхаешь в меня жизнь.

— Так не отпускай, — усмехнулась Катя, и усмешка получилась горькой.

Глеб промолчал в ответ. И чем дольше он молчал, тем шире становилась между ними пропасть. Бездонная пустота двух чужих берегов. Гулкое пространство для двух случайных людей. Кого она обманывала? Они с Глебом такие разные.

Он — человек-праздник. А праздники чреваты жестоким похмельем, горой немытой посуды и тоскливыми буднями. Ещё более тоскливыми, после бурного веселья. Катя с детства не любила праздники.

— Поедим? — предложил Глеб.

— Можно, — пожала плечами Катя.

После душа в одном полотенце она сидела за накрытым столом.

— Это осьминог, — пояснял Глеб, показывая рукой на тарелку. — Сам выловил. Сам приготовил. Свежайший. Рекомендую.

— Я уже не способна удивляться, — ткнула Катя вилкой в розоватый кружок осьминожьего щупальца, посыпанного красной паприкой. — Меня поражает в тебе всё.

Но про то, какой она себя при этом чувствует ничтожной, Катя умолчала. Ведь у неё не было для своей никчёмности ни одного оправдания, особенно рядом с Глебом.

— Я тоже вырос без отца, — рассказывал он где-то между вторым бокалом шампанского и запечённой в духовке красной рыбой, которую он тоже приготовил сам. Ради Кати. — Лет в пять мама отдала меня в школу самбо. И, собственно, эти тренировки и соревнования — всё, что у меня было. Учился я средне. Звёзд с неба не хватал. И в спорте тоже не преуспел. До поры до времени. Но однажды мне так захотелось победить. У меня появилась мечта. Потом она стала целью. А потом я почувствовал вкус победы. И после этого уже не мог жить иначе.

— А потом? — видела Катя, как были приятны ему эти детские воспоминания.

— А потом я решил создать свою собственную Школу самбо. Она стала следующей целью. А когда у меня есть цель, — улыбнулся Глеб, — ничто не может заставить меня свернуть. Я заработал денег и открыл свою школу самбо в двадцать три.

— Она существует по сей день? — вспомнила Катя фотографии из его Инстаграм.

— Конечно, — пожал Глеб плечами. — Я даже иногда сам провожу тренировки. И вообще стараюсь бывать там так часто, как только могу. Дети меня вдохновляют. Они такие, — он мечтательно посмотрел на круглый фонарь, похожий на китайский фонарик, над головой. — У них ещё всё впереди. Они могут стать кем угодно. И когда я с ними общаюсь, я и сам начинаю верить, что у меня ещё всё впереди.

— Почему у тебя нет своих детей? Прости, если это больной вопрос, но в тридцать два уже… — Катя опустила глаза в тарелку. Не виновато, нет. Просто для неё это был как раз больной вопрос. Она хотела понять, почему она оказалась не нужна собственному отцу. Может, Глеб — такой же бабник и бунтарь — ей на него ответит?

— Уже пора бы? — усмехнулся Глеб. — Я же вроде объяснил. И нет, для меня этот вопрос не больной. Но мы же не животные, чтобы размножаться, как получится.

— Я не о размножении, — примирительно подняла ладони Катя, видя, что он закипает. — Просто ты — умный, состоятельный, красивый, молодой, здоровый, трижды женатый. Я ничего не забыла?

— Популярный, при власти, ещё я готовить умею, — почесал Глеб щетину под подбородком.

— И ладно, первая жена, проблемы со здоровьем, понимаю. И, наверное, ты просто был молод, чтобы сильно заморачиваться по этому поводу. Но вторая? Что значит «осознанный выбор»? Разве дети бывают лишними?

Катя явно сейчас разочаровывала Глеба всеми этими вопросами. Она и сама чувствовала себя эдакой зацикленной на детях наседкой, типичной «бабой», но её уже понесло. И ей действительно хотелось знать. И разочаровать его тоже хотелось. Даже разозлить. И пусть думает о ней, что хочет.

— Ладно, — вздохнул он обречённо и наполнил только Катин бокал. — Поясню. Раз уж это так для тебя важно. Моя первая жена была пугливой. Точнее слова и не подобрать. Она и сейчас такая. Хоть мы и общаемся редко, она не изменилась. Она вечно всего боялась, над всем тряслась, переживала до обмороков. И поначалу её ранимость, хрупкость и тревожность вызывала во мне стойкое желание заботиться о ней. Защищать, оберегать, бросаться на помощь по первому зову.

Глеб откинулся на спинку и тяжело вздохнул.

— Но это надоедает? — подсказала Катя.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Нет, — покачал головой. — Это, наверное, заложено в мужской природе. Но надоедает преодолевать сопротивление. А она сопротивлялась всему. Всему, что я пытался делать. А в нашей жизни, знаешь, зарабатывать непросто. Я рисковал. Я ввязывался в отчаянные авантюры, нарушал законы, заводил знакомства с опасными людьми. Мне и так было непросто.

Глеб посмотрел на Катю пристально, даже жёстко, словно показывал своё другое лицо и проверял, как она к этому отнесётся. К тому, что он не такой белый и пушистый, каким кажется на первый взгляд. К тому, что добропорядочным гражданином, будь он хоть трижды мэр, его можно назвать с большой натяжкой.

Катя не удивилась. В политике вообще нет добрых овечек. Там только волки. А матёрые ли они или «позорные» всего лишь вопрос терминологии.

— А жена? — спросила Катя спокойно. Нет, не испугал. Не удивил. Не потерял в её глазах ни одного очка. Логично. Ожидаемо. Честно.

— Плакала, — одним глотком допил он остатки своего шампанского. — Отговаривала. Умоляла всё бросить.

— А ты? — Катя видела, как болезненно скривились его губы.

— Мне казалась, жена — это женщина, которая должна тебя, как минимум, поддерживать, даже если не понимает. А она боялась всего, и что бы я ни делал, всегда ждала самого худшего. Истерила, грызла ногти. В общем, — он на секунду задумался и разлил остатки шампанского на двоих. — Мы развелись. Надеюсь, без меня она стала счастливее.

И то, как Глеб мотнул головой, словно отмахиваясь от неприятных воспоминаний, и то, как резко свернул эту тему, явно сказало Кате о том, что он чего-то не договорил.

Она не стала настаивать.

— А вторая?

— Со второй всё было с точностью до наоборот. Девушка деловая, уверенная в себе, нацеленная на карьеру и бизнес, решительная, — он улыбнулся. — Я пару раз заикался о детях. Но она сразу предупредила, что беременность в её планы не входит. Супермаркет видела в Острогорске?

— Фреш?

— Ага, — ковырнул Глеб остывший ужин на своей тарелке. Он к нему так и не притронулся за весь вечер. — Это её. И мой пост мэра — полностью её заслуга. Я сам бы не решился выдвинуть свою кандидатуру. Но она рисковала сама и меня подстёгивала. Власть, деньги, успех. В этом она вся.

— Калькулятор, а не женщина, — усмехнулась Катя.

— Лучше и не скажешь, — хмыкнул Глеб одобряюще. — Но мы расстались друзьями. Её отец — зам губернатора. Думаю, в следующие выборы уже станет губернатором. Отличный мужик. Развелись мы по моей инициативе, а вот поженились по его настоянию.

— Даже не верится, что тебя можно заставить что-то сделать. То, чего ты не хочешь.

— Меня нельзя заставить, — хитро улыбнулся Глеб. — Но можно сделать мне предложение, от которого я не смогу отказаться. Или можно меня убедить. В общем, сделать так, что я этого сам захочу.

— Ты только что выдал мне все свои секреты, — широко улыбнулась Катя в ответ.

Глеб громко засмеялся.

— Я не делаю из этого секрет. Но это просто теория. На практике всё намного сложнее.

— Как же ты женился в третий раз?

— Если ты следила внимательно, — поставил он на стол локти и стал загибать пальцы, — то, первый раз я женился из чувства ответственности. Второй — по расчёту. А третий — просто так. Даже не на спор. Долго не раздумывая. Так же легко и развёлся. Побаловались — хватит.

— Типа, бог любит троицу, — Катя прислушалась. Кажется, звонил её телефон. Только бы вспомнить, куда она бросила сумку.

— Точно! — Глеб тоже прислушался. — Твой телефон?

— Да, — встала Катя и осмотрелась.

— На диване, — показал Глеб.

— Я отвечу? — оглянулась она и действительно увидела на диване свой клатч.

— Конечно. Я пока за второй бутылкой шампанского схожу.

Катя с опаской нажала кнопку «ответить». Номер абонента был ей незнаком.

— Алло, — так же неуверенно она и ответила.

— Катя? Привет, это Андрей. Я не слишком поздно?

Глава 14

— Андрей?! — Катино сердце стартануло с места в карьер, сразу перейдя на бешеные обороты.

— Не разбудил?

— Нет-нет, — Катя оглянулась в сторону дома, куда ушёл Глеб, и пошла вниз к морю.

— Я не мог ничего сказать при Стефании. И вышло неловко, что мы так поспешно уехали, — у Кати волосы на руках вставали дыбом от его голоса. Тихого, спокойного, мягкого.

— Ничего, — отмахнулась Катя.

— Отец позвонил, что мать в больнице. Прости, я торопился. И даже не мог объяснить, почему.

— Ничего, — заладила она, как попугай, но уже вылетело, куда деваться. — Я всё понимаю. Как она?

— В порядке. Просто все переволновались. У неё давление всегда было низкое. Но чтобы так — никогда. Она упала, ударилась головой, долго пролежала без сознания. Мы ещё в больнице, она пришла в себя. Врачи сказали, ничего страшного. Но пока подержат её. Отец настоял на дополнительных обследованиях. И Стефания, наверное, останется с ним.

— А ты? — Катя присела на деревянный лежак, опережая Андрея своим вопросом.

— Я поэтому и звоню. Я, — он замялся. — Просто я уже сказал на работе, что меня дня два не будет. А здесь я им не нужен. Ты завтра сильно занята?

— У тебя есть предложения? — улыбнулась Катя и откинулась на спинку, вытянув ноги.

— Есть. Я бы хотел провести эти дни с тобой.

— Со мной? — она закрыла глаза, тихо млея от радости. Нет, всё же он к ней неравнодушен.

— С тобой, — серьёзно прозвучал его ответ. — Покажу тебе город. Покатаю по окрестностям. У нас столько красивых мест. Жалко, если ты уедешь, так ничего и не увидев.

— Звучит заманчиво.

— Значит, ты не против? — а вот теперь Андрей улыбнулся.

— Не против. Только опасаюсь, что мне понравится.

— Тогда у тебя будет повод задержаться подольше. Или вернуться сюда снова.

— Отличный повод задержаться.

«Или остаться навсегда», — прострелила её шальная мысль. Как пуля. Навылет.

Катя даже подскочила на жёстком лежаке и, спустив ноги, уставилась на тёмные узкие доски. Эта мысль показалась такой привлекательной. Ведь что-то задержало здесь отца. Навсегда. Может, такое же неожиданное знакомство или неясное, необъяснимое желание остаться. Может, это у них общее? И именно ради этого она приехала и пыталась узнать, понять, разгадать эту загадку. Но так и не приблизилась к ответу ни на шаг. Всё только решала всякие наследственные вопросы.

И, кстати, о них.

— Только боюсь, завтра я буду весь день занята, — вздохнула Катя и, увидев торчащую из шва полотенца нитку, попыталась её оторвать. — Должны приехать из БТИ, ещё и межевание, и тоже на завтра.

— Тогда…

— Нет-нет, — перебила Катя, как всегда поспешно, даже не дослушав, что Андрей хотел сказать, и тут же бросила своё занятие по распусканию шва. — Ты всё равно приезжай.

— Я хотел сказать, что тогда я всё равно приеду, — улыбнулся Андрей. И Катя невольно улыбнулась в ответ. — А там решим.

— Хорошо. Я буду ждать.

— Тогда… — он намеренно сделал паузу, словно ждал, что Катя снова перебьёт. И явно всё ещё улыбался, когда продолжил: — До завтра.

— Да, — ответила Катя в тон ему, переходя почти на шёпот. — До завтра.

Андрей отключился первый. Катя подняла глаза и увидела Глеба, стоящего на лестнице с бокалом шампанского. Трудно сказать, долго ли он там простоял и много ли слышал. По крайней мере, по его невозмутимому лицу понять это было невозможно.

Катя поднялась, запахивая поплотнее полотенце, и чувство вины, противное, гаденькое, вынудило её натянуто улыбнуться. Катя презирала себя за эту улыбку.

— У меня по программе ещё торт, — сказал Глеб как ни в чём не бывало, хотя что-то едва уловимое в нём всё же изменилось: чуть дрогнувший уголок рта, жёсткость взгляда, изгиб бровей.

— Его ты тоже сделал сам? — Катя замерла, не дойдя до Глеба пару ступеней.

— Ты обо мне слишком хорошего мнения, — подал ей руку Глеб. — Но с шампанским, надеюсь, тоже будет вкусно. Или чай?

— Ладно, сойдёт и шампанское, — великодушно согласилась она. На что Глеб, оценив иронию, лишь качнул головой.

На улице похолодало. Но Катя заметила это, только поднявшись по лестнице. Наверное, там нагретое за день море отдавало своё тепло. А здесь, наверху, к тому же поднялся ветер. Плюс сырое полотенце съедало драгоценные градусы.

— Держи, — Глеб накинул ей на плечи тонкий плед раньше, чем она успела пожаловаться. И прежде, чем дошла до стола, зажёг электрический камин перед большим полукруглым диваном.

Она уютно расположилась на мягких подушках.

— У тебя очень красивый дом, — смотрела Катя на мерцающий в круглом очаге огонь. В тонком пледе с леопардовым окрасом на голое тело девушка чувствовала себя в настоящей шкуре у настоящего костра.

— Мне тоже нравится, — поставил перед ней Глеб кусок торта с воздушным безе. Под тяжестью мужского тела подушки прогнулись, и Катя непроизвольно склонилась к нему.

Глеб недолго думал, будет ли ей так удобно. Просто придвинул её к себе и позволил опереться на своё плечо.

Тепло камина с одной стороны, жар его тела — с другой. Говорить больше ни о чём не хотелось. И думалось в его крепких руках только об одном. О том, как бы всё это было чудесно, не думай Катя о другом парне. И отогнать теперь эти мысли, забыться, остаться только здесь и сейчас, с Глебом, в его доме, в его объятиях Катя после звонка Андрея уже не могла.

Она никогда не умела расслабляться в местах временных, случайных, транзитных. В гостях, гостиницах, залах ожидания. И это было хуже всего, что сейчас рядом с ней был такой мужик, а она думала о том, что хочет домой.

Глеб приготовил своими руками ужин, ответил на все её вопросы, привёз в свой дом, носил её на руках, отлюбил качественно и с душой. По отношению к нему это было так несправедливо. И она была ему очень, очень признательна за всё это, только… только почему-то очень хотелось плакать.

— Устала? — заботливо целуя в макушку, спросил он её, притихшую, раздавленную, как букашка, собственными мыслями.

— Немного.

— Может, тогда в кроватку? — он обнял её покрепче и вдохнул запах её волос. — Посмотрим какой-нибудь фильм и баиньки.

— Можно, — ответила Катя. Попросить Глеба отвезти её домой ей не хватило смелости. Или, наоборот, хватило совести не просить.

— Тогда пойдём? — встал он, как всегда просто взяв ответственность на себя, пока Катя всё ещё раздумывала — не пойти ли ей на попятную.

На черных шёлковых простынях в окружении горящих толстенных свечей, размером с Катину ногу и пахнущих чем-то цитрусовым и хвойным одновременно, Глеб накручивал на палец Катины волосы и смотрел фильм. Или так же, как и Катя, делал вид, что смотрит.

— Я три года собирался сюда кого-нибудь привести, — вдруг сказал он задумчиво. — А ведь построил этот дом специально, чтобы баб водить.

— Наверное, он слишком тебе понравился, — оценила Катя его похвальную откровенность. Закрылся. Злился. Предупреждал. — Или ты лучше, чем о себе думаешь.

— Нет, я именно такой, — хмыкнул Глеб. — Но в этот дом, в итоге, так никого ни разу и не привёл. Наверное, ждал тебя.

— Наверное, — ответила Катя, тоже хмыкнув и не веря ни секунды в свою исключительность. Но спорить с Глебом не хотелось. И говорить об этом тоже.

Но не иначе, как из чувства противоречия, именно тогда, когда он начал вот так грубовато её отталкивать, Кате подумалось об обратном. О том, что вдруг… а вдруг… и чем чёрт не шутит, но вдруг это — любовь? Вдруг правда именно её и ждал этот дом? И именно она — та самая, единственная, которую искал всю жизнь этот невероятный мужчина? И вдруг он тоже тот самый, созданный для неё. Предначертанный. Предназначенный судьбой. А она не разгадала. Не увидела. Не заметила. И самое главное — не поверила ему.

«А вдруг? — Катя посмотрела на его руку, обнимавшую её поверх простыни. На длинные пальцы. На вены, выпирающие под кожей, на тёмные волоски, покрывающие её до локтя. — Могла бы я всю жизнь смотреть на эти руки? Засыпать под его спокойное дыхание? Просыпаться на его плече?»

И к своему ужасу, или стыду, или мучительному смятению, Катя поняла, что смогла бы. И даже не пришлось бы себя уговаривать или заставлять. Кате было с Глебом так хорошо. Но в этом не было ни единой её заслуги.

Катя развернулась и, прильнув к нему животом, заглянула в тёмные глаза. В них отражалось мелькающее на экране огромного телевизора изображение. А на лице у Глеба застыла такая озабоченность, словно он и сам не знал, что со всем этим делать. Какие-то жестокие думы заставили его густые брови соединиться на переносице. Правда, о чём бы он ни думал, это не помешало ему прижать девушку к своему горячему бедру, ни секунды не сомневаясь. Прижать и подтянуть повыше.

— Какого цвета у тебя глаза?

— Ты мне скажи, — улыбнулся он. И это невинное движение, в котором растянулись его губы, слегка обнажив белую полоску зубов, вызвало в Кате нестерпимое желание его целовать. Сейчас. Всегда. Снова и снова.

— Цвета моего безумия, — сама подтянулась она, не сводя глаз с его аккуратных, небольших, идеальных, чувственных красивых губ.

«Ну, почему нет какого-нибудь теста, датчика, прибора, чтобы определять, твоя это половинка или нет? — лезла в голову всякая ерунда, когда Глеб ответил на Катину инициативу поцелуем, от которого у неё кружилась голова. — Как понять, что биохимия крови идеально совпадает? Что биения пульса ритмичны, как взмахи двух вёсел? Что в каждом моём вдохе его выдох. Что в каждом его вдохе вся моя жизнь. Как?»

Уже не только Катина голова, уже вся комната кружилась в безумном танце. И от пламени свечей перед глазами плыли огненные ленты, змеясь, двоясь, рисуя замысловатые узоры. Но это не свечи, это Катя плавилась в руках Глеба податливым воском. Таяла горячей янтарной каплей на гладких простынях. Прогибалась под тяжестью его тела, блестящего от мелких бисеринок пота. Она собирала их, как росу, и в исступлении кусала солёные губы.

И чёрта с два это была благодарность за волшебный вечер. Или проверка на совместимость. Или ещё какая-нибудь чушь, что могла бы прийти в голову, если бы Катя и дальше могла думать в руках Глеба. Нет, это был эгоистичный, бесстыжий, вероломный, коварный, подлый умысел получить бессовестное наслаждение, которое дарила физическая близость с ним.

И её затея удалась.

Уставшая и счастливая Катя забылась сказочно красивым сном. И проснулась, когда за неплотно задёрнутыми шторами едва серело утро.

Она пощадила тихий и безмятежный сон Глеба и, прощаясь, не стала его целовать.

«Какой он всё же красивый», — обернувшись у двери, Катя в последний раз полюбовалась изгибами его сильного тела.

Мягкие ковры позволили бесшумно ступать, собирая бельё. Дрожа в утреннем тумане от холода, Катя натянула платье, брошенное у бассейна. Повесила через голову на плечо сумочку. Туфли так и остались лежать на влажных камнях берега. Надеть их Катя решилась, только выйдя за ворота. Каблуки гордо застучали по асфальтированному подъезду к высоченному забору, который остался за спиной.

Согласно проложенному Катей в гугл-картах маршруту, до дома идти действительно двенадцать километров. Гугл оптимистично рисовал цифру в один час и двадцать минут в пути. Но будь на Кате кроссовки, а не восьмисантиметровые каблуки, она и то не уложилась бы. На каблуках же она прошла чуть меньше километра за двадцать минут, а потом скинула их и пошла босиком.

По росистой траве, что росла на обочине укатанной дороги, шагалось веселее. Роса холодила ноги, трава щекотала лодыжки, острые камешки, что порой попадались под ноги, кололись, но в целом оказалось терпимо. Катя даже согрелась от быстрого шага. И дорога, не специально проложенная, а просто укатанная машинами по полю, хоть и не была обозначена в огромной паутине дорог мира, но вела Катю точно по направлению к дому. И точно по направлению из одного мира, с которым она решила покончить, в другой, который манил совсем другими цветами и красками и казался реальнее.

Машина Глеба нагнала её где-то на середине пути. Мягко прошуршав шинами, джип остановился чуть впереди. С голым торсом, в одних шортах и тапках на босу ногу, Глеб выпрыгнул Кате наперерез.

— Я тебя чем-то обидел? — он встал в нескольких шагах от девушки, и тревожно всматривался в её лицо.

— Нет, я, — Катя опустила голову, перехватывая туфли из одной руки в другую. — Я просто не стала тебя будить.

— Это не ответ.

— Глеб, — она подняла на него глаза. — Всё было чудесно. Спасибо за вкусный ужин, за великолепный вечер, за всё — спасибо. Но нам больше не нужно встречаться.

— Почему? — его слова словно разрубали воздух, клубящийся вокруг них утренним туманом.

— Потому, что всё это хорошо, волшебно, великолепно, но… ненадолго. А я, — она снова перехватила туфли. — Я боюсь, что если не остановлюсь сейчас, то потом забыть тебя не смогу.

Он молчал. Так и стоял каменным изваянием, слушая, что она ему скажет.

— Я совершенно беспомощна перед твоим обаянием, перед твоим напором, перед твоей харизмой. Ты попользуешься и бросишь, а я, — на мокрые ступни налипли травинки, но Катя не стала наклоняться, чтобы их смахнуть, только посмотрела вниз и вновь подняла глаза, — боюсь, я слишком сильно к тебе привяжусь. Мне потом с этим не справиться.

— Попользуюсь? — усмехнулся он. — Значит, это так пользуются?

— Не цепляйся к словам, — Катя посмотрела на него умоляюще. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Всё это так замечательно именно потому, что ненадолго. Я уеду, ты останешься. И мы оба прекрасно это осознаём, что всё это временно. Всё это одноразово и случайно, поэтому так феерично. Прости, но на этом всё.

— Ну, всё так всё, — вздохнул Глеб и развернулся к машине. — Садись, подвезу до дома.

— Я дойду, — ещё пыталась отказаться Катя.

— Даже не сомневаюсь, что дойдёшь, — открыл он заднюю дверь. — Только ты босиком, а тут змеи.

— Змеи? — испуганно отступила Катя с травы на колею, всматриваясь в траву.

— Да, щитомордники, например, нападают без предупреждения. Ну, давай, давай! — он выразительно посмотрел на часы, светящиеся на приборной панели, словно девушка его задерживает.

«А, ну, конечно, — вспомнила Катя. — Ничто не может заставить его отложить утреннюю тренировку».

И за все те пять минут, а может, даже меньше, что они ехали, больше не сказали друг другу ни слова.

— Спасибо! — выпрыгнула Катя перед калиткой.

— Не за что, — у Глеба было совершенно непроницаемое лицо.

Он не попрощался и не задержался дольше ни на секунду. Машина развернулась в узком пространстве улицы в три точных движения.

И всё, что Кате осталось на память — красные огни стоп-сигналов и три семёрки номера. Ещё там чернело три буквы. «Г», что, видимо, означало «Глеб». И после цифр — «АД», что можно расшифровать, как Адамов. Глеб Адамов. Но, если прочитать слитно, то выходило «ГАД».

«Гад, он и есть гад», — открыла Катя дверь, едва сдерживая слёзы.

Её встретил радостно повизгивающий Гастон и запах роз, ни одна из которых в огромном букете до сих пор не завяла.

Катя подняла на руки вертлявого щенка, и слёзы, горькие и едкие, всё же потекли из глаз. Она зарылась носом в мягкую шёрстку, прижимая к себе собаку. Но даже это, самое преданное в мире существо, пока не могло заглушить её отчаяние.

Катя заранее знала, чем всё это закончится, но всё равно было невыносимо больно. Сквозь пелену слёз букет выглядел бордовым пятном.

— К чёрту всё! — одним размашистым движением девушка скинула его со стола.

Невинные цветы отлетели к дивану. Ваза громко стукнулась об стол, из неё потоком полилась вода, растекаясь по полу грязной лужей.

Кап! Кап! Кап! — падали последние капли на жёсткую поверхность. Гастон рвался обследовать этот неожиданный водопад. Но Катя нацепила на щенка поводок, так и держа одной рукой. Второй она подняла тяжёлый букет.

Мало беспокоясь о том, что входная дверь осталась открытой, полная какой-то полоумной решимости, она засунула ноги в кроссовки и уверенно направилась к пирсу.

Гастон визгливо тявкал, беспокоясь за хозяйку, когда она забралась на железную конструкцию, оставив питомца внизу. Катя же осторожно ступала по железным балкам, направляясь к началу пирса, утопающему в густом тумане.

Она перешагивала через дыры между сгнившими досками, и колючие стебли роз, впиваясь в руки, добавляли этой безумной затее элемент мученичества.

Туман клубился позади, скрывая пройдённый путь. Туман серел впереди, отгораживая Катерину от всего остального мира. Волны бились под ногами о железные сваи.

Девушка последний раз вдохнула полной грудью аромат роз, смешанный с запахом солёной воды. И, отброшенный подальше, букет упал в воду с тихим всплеском.

— Прощай, — прошептала Катя цветам. Но прощалась не с ними. И даже не с Глебом, хотя думала сейчас, конечно, о нём. Она прощалась со своими сомнениями. С душевными терзаниями, что заставляли её метаться между двух парней. С глупыми «А вдруг он не такой?» и «А что, если?».

Букет качался на волнах кровавым пятном. Отлив уносил его всё дальше от пирса. Катя следила за ним, чутко прислушиваясь к своим ощущениям.

Нет, легче не стало.

Когда она шла сюда по гнилым доскам, ей казалось, что если она выкинет этот букет и попрощается, то всё встанет на свои места. Останутся она и Андрей. А Глеб… Глеб запомнится только нечаянным приключением. Ярким, красивым праздником, который уже закончился.

Глупо. Отчаянно и глупо. Словно этот наивный ритуал действительно мог что-то изменить. Словно в его силах было лишить её памяти. Словно она и правда надеялась всё так легко забыть.

Только однажды она уже переворачивала эту страницу. Не помогло. Даже тогда уже было поздно. Сейчас стало поздно навсегда. И просто брошенный в воду букет — этого было так ничтожно мало.

— Трусиха! — презрительно хмыкнула Катя, обращаясь сама к себе. — Жалкая трусиха!

И, оттолкнувшись от опоры, прыгнула в воду.

Глава 15

Ледяная вода обжигала. В давящей тишине, заложившей уши, сердце грохотало, как поезд в тоннеле. И ноги так и не коснулись дна.

Катя изо всех сил стала грести к поверхности. И только, когда глотнула наконец воздуха, паника отпустила. Ненадолго.

«Дура! Какая же я дура!» — материла себя девушка, пытаясь плыть. В промокшей одежде, в отлив, сопротивляться уносящим в море волнам у такой неважной пловчихи, как она, получалось плохо.

Протянутой рукой совсем рядом чернел пирс. Сквозь туман пробивалось утреннее солнце. И с берега доносился лай щенка, который, словно чувствуя, что ей нужна поддержка, разрывался пуще прежнего.

Слабые руки замолотили по поверхности. Тщетно. Железные сваи казались так близко, когда очередная волна накрыла с головой.

На какой-то момент Катерина растерялась. Где верх, где низ? Кислорода катастрофически не хватало. Дикий животный ужас заставил открыть глаза и поплыть к свету, подавляя разрывающее лёгкие желание вздохнуть.

Никогда ещё простой вдох не казался таким сладким. Катя покрутилась, пытаясь заново сориентироваться.

«Я должна доплыть до этого причала, — зарычала она, стискивая зубы. — Должна!»

Девушка так отчаянно заработала руками, что даже не сразу услышала мужской голос.

— Не плыви к пирсу! — кричали непонятно откуда.

— Что?! — крикнула она в ответ, не понимая, с кем разговаривает, пока не увидела вдалеке машущую руку.

— Оставайся на месте!

«Андрей?!»

— Хватайся! — дотянулся он.

— Андрей, — разом обмякла Катя, почувствовав сильную ладонь, хотя и понимала, что не время ещё раскисать.

— Давай, давай! — тянул парень, как буксир к берегу. И Катя старалась, как могла, пока не увидела, что её спаситель встал на ноги.

Гастон охрип от бесконечного лая и даже в порыве переполнявших его чувств заскочил в море, когда Андрей вытащил Катю на берег. Она рухнула на благословенные камни, тяжело дыша. И щенок кинулся её облизывать, несмотря на льющуюся, как с утопленницы солёную воду.

Мокрое платье облепило ноги. И отжимать кроссовки — такое же бесполезное занятие, как и выкручивать подол платья.

— Какого чёрта ты вообще полезла на эту пристань? — откинул Андрей со лба намокшие волосы, когда убедился, что девушка в порядке. Его одежда, сброшенная в спешке, валялась как попало. Но, в отличие от Кати, он разделся, прежде чем лезть в море.

— Было так красиво. Туман, — непослушные закоченевшие руки пыталась разгладить только что смятую ткань. — Я оступилась. И не ожидала, что там так глубоко.

А что ещё тут скажешь?

— У пирса, к которому раньше причаливали корабли? — хмыкнул Андрей. — Действительно, откуда там быть глубине?

Катерина оглянулась. Он злился, играя желваками. Когда Катя за кого-то сильно боялась и переживала, тоже всегда злилась. От собственного бессилия. От ужаса, что могло бы произойти. Губы у Андрея посинели, и пальцы заметно дрожали. Но сама Катя ещё не чувствовала холода.

— Я приехал. Дверь нараспашку. Вас нет. Если бы не Гастон, — он запрыгал на одной ноге, натягивая брюки.

— Я бы выплыла, — благодарно потискала девушка своего беспокойного спасителя. Столько искренней радости от того, что она жива, даже она сама не испытывала.

— Или разбила бы голову о пирс, — ответил парень. — Такой волной один раз припечатало бы, и хватило.

— Значит, мне повезло, что ты приехал так рано.

Катя больше не оборачивалась. Отповедь Андрея, конечно, справедлива, но как же обидно, что он так суров. И только когда девушка стала вставать и оступилась, он вдруг подхватил её. И крепко, порывисто обнял.

— Главное, что ты жива, — прижал он её к себе двумя руками. — Всё остальное неважно.

Пока он негодовал, Катерина находилась в прострации, не осознавая весь удушливый кошмар своего поступка. Но, когда Андрей тяжело, мучительно вздохнул, всё пережитое выплеснулось из Кати истерикой.

Она прижималась к его горячей жёсткой груди и плакала, плакала, плакала. А Андрей гладил её по спутанным волосам и шептал что-то успокаивающее, бессмысленное и ласковое.

Даже после горячего душа и горячего чая Катю всю равно нервно знобило. Андрей укутал её в одеяло до подбородка, накрыл сверху пледом, как больную, и сел рядом.

— Можно я немного посплю? — голос её прозвучал тихо и жалобно. Она так и чувствовала себя — больной, уставшей и совершенно обессиленной.

— Конечно, — Андрей встал, подоткнул одеяло и улыбнулся ободряюще. — Спи.

— Ты только не уходи, пожалуйста.

— Ни за что, — убедительно покачал он головой.

И сдержал своё обещание. К тому времени, как она проснулась, Андрей сидел на диване перед еле-еле шепчущим телевизором и гладил спящего у него на руках щенка.

Солнце так и не пробилось сквозь туманное марево. По рассеянному свету невозможно было понять сколько она проспала — час, день или вечность. Но, какой бы сейчас на дворе ни стоял век, Катя проснулась какой-то новой. С ощущением одиночества и пустоты.

Она шевельнулась в своём коконе из одеял, и Андрей тут же обернулся. Потревоженный щенок не желал спать иначе, как на его коленях, а потому побежал к своей миске, когда парень встал.

— Ты как?

— Хорошо, — грустно улыбнулась ему Катя, откидывая одеяла.

И пока вставала, Андрей подошёл и обнял её крепко-крепко, словно боясь потерять.

— А теперь ещё лучше, — обхватила она его за талию.

Вдохнула его знакомый запах, всем телом отдавая ему своё тепло. И одиночество стало отпускать.

«Есть только он, — уговаривала она себя. — Его золотистые глаза, его мягкий голос, его сильные руки».

И пустота тоже отступала.

— Подпишите здесь, здесь и здесь, — бесстрастно тыкала женщина из Бюро Технической экспертизы в протянутые бумаги.

Катя ставила подписи не глядя, вздыхая после каждой, словно они давались ей с большим трудом.

— Заключение будет готово к началу следующей недели.

— Но мне говорили — в течение трёх дней, — вяло возмутилась Катя, возвращая бумаги.

— Нет, за три дня я никак не успею, — заталкивала в папочку листы эксперт. — Хотя, если вам срочно…

— Нет-нет, не срочно, — пошла на попятную Катя, возвращая ручку. И, правда, чего это она? Ведь ей на самом деле глубоко всё равно, сколько провозятся в БТИ с этими бумагами. Она всё же планировала задержаться. — Я подожду.

Женщина глянула на маленькие часики на тонком ремешке, очень ненадёжно смотревшиеся на её широком запястье и, потеряв к Кате всякий интерес, направилась за калитку.

Андрей там как раз разговаривал с парнем, устанавливающим какой-то прибор на треноге и палку с красными делениями. Они крутили головами и обсуждали, к какой вышке лучше зацепиться.

Катя не понимала ни слова из их тарабарщины. И все эти сложности с привязкой к местности при проведении межевания участка ей были тоже безразличны.

Ей бы газонокосилку — привести в порядок двор. Да банку с краской — обновить забор. Физическая работа всегда помогала ей справляться с меланхолией. Но только не сегодня. Неяркий пасмурный день вызывал в ней нестерпимое желание грустить.

И сил в ней оставалось только на эту грусть.

В Андрее же, напротив, словно пробудились какие-то гнездовые инстинкты. А может, он всегда такой хозяйственный, Катя ведь плохо его знала. Но смотреть на то, как он приводил в порядок Катино фамильное гнездо, было приятно.

Он уже отремонтировал разболтавшуюся на калитке вертушку. Смазал петли скрипящей двери. Помог Кате снять грязные плафоны с люстры.

Да, пересиливая себя, она пыталась делать хоть что-то.

Именно к пыльному цветному стеклу, замоченному в тазу на крыльце, и вернулась Катя, проводив женщину.

— Руки не жалко? — спросил её Андрей, оставив геодезиста, или кем бы он ни был, работать самостоятельно.

— Не люблю перчатки, — тёрла девушка плафон губкой.

— Ты с ней аккуратнее. Подозреваю, это какое-нибудь муранское стекло. И настоящая бронза конца девятнадцатого века.

— Шутишь? — разогнулась Катя, смахивая с рук пену.

— А похоже? — прищурился он. — Этот дом сейчас выглядит неказистым новоделом. А когда-то принадлежал немецкому купцу. И эта люстра — то немногое, что ещё в нём осталось настоящего.

— Я видела за шкафом камин, — оживилась Катя, вытирая руки о подол. — Он тоже настоящий?

— Конечно. Жаль сегодня музей не работает. Понедельник. Я бы тебе показал. Там у них на стенде есть фотография этого дома, каким он был при его первом владельце Юргене Виннере. Прожил он в нём, правда, недолго, покинул с началом русско-японской войны. Возможно, крыльцо тоже чудом выжило, — Андрей похлопал по незамысловатой балясине. — Лиственница, как-никак.

— То есть, если всю эту мишуру снять, можно найти настоящую постройку девятнадцатого века? — потянула его Катя в дом.

Она намеренно цеплялась за него при каждой возможности. Она искала в нём спасение и находила. Он вдыхал в неё жизнь. Щедро делился своей силой. Словно экраном заслонял её от тоскливых мыслей. Взглядом — разгонял глухую тоску. Улыбкой — рассеивал её уныние. Жаль, что для такой плотной низкой облачности её печали этого было так мало. И теперь, когда Катя прикасалась к Андрею, он отвечал ответным прикосновением. И ей становилось легче и радостнее. Значит, они двигались в правильном направлении. Медленно и осторожно, но всё же шли вперёд.

— Или то, что от неё осталось, — так, держась за руки, и дошли они до шкафа. — В моём детстве дом выглядел совсем ветхим, но потом его зашили этим безликим сайдингом. В таком виде его и купил твой отец.

— Он там, — показала Катя пальцем, имея в виду камин, с сожалением отпуская тёплую ладонь.

— Боюсь даже смотреть, — вздохнул Андрей, но шкаф всё же отодвинул. — Изверги.

Он покачал головой на заложенный как попало кирпичом очаг, на сколотые камни портала.

— А ведь на нём были настоящие изразцы, с ручной росписью, с румпой, — он повернулся к Кате, не понявшей новое слово. — Румпа — это такой коробчатый выступ на задней стороне плитки, — показал Андрей руками. — С отверстиями для проволоки и крепления в кладке. Подозреваю, всё это валяется сейчас в какой-нибудь помойной яме.

— А прошлым летом камин ещё был жив?

— Да, только невыносимо дымил. Труба или осыпалась, или просто забилась. Я обещал твоему отцу помочь, но сначала у меня работы было много, а потом он махнул рукой на это бесполезное украшение и отказался.

— Но почему? — села Катя на кровать, пока Андрей возвращал шкаф на место.

— Наверное, знал, что никому оно будет не надо.

В его словах не было упрёка, лишь констатация факта, но Кате горько было это слышать. Может, именно потому, что отец оказался прав.

— Скажи, а как вы познакомились?

— На берегу, — показал Андрей рукой в окно, и Кате пришлось обернуться. Сейчас там за калиткой, загораживая море, стояло две машины: бежевый грузовик Андрея и новенький седан геодезиста.

«Какая удивительная тяга к антиквариату», — подумала Катя, по-новому взглянув на его раритетную машину, да и на самого Андрея тоже.

— Моя… — он запнулся, — наша компания хотела выкупить эту старую пристань. Я делал приблизительную оценку, во что обойдётся зачистка территории, демонтаж пирса, замена забора. Проводил замеры, составлял расчёты. А твой отец сидел там целыми днями в кресле. Так и познакомились.

— Скажи, если одним словом, то каким он был?

— Циничным, — усмехнулся Андрей. — Таким уставшим от жизни старым брюзгой, которому всё надоело.

В косяк робко постучали. Андрей дёрнулся к двери.

— У тебя крестовой отвёртки, случайно, нет? — Катя слышала только голос замерщика, сам парень так и стоял на крыльце. — Потерял где-то биту, не могу найти.

— А размер? — вышел к нему Андрей.

Переговариваясь, они отправились к грузовику. Их общение затягивалось.

«Старый брюзга», — усмехнулась Катя, устав сидеть без дела. Именно таким она себе отца и представляла. Худым, желчным, злобно-язвительным, вредным, больным.

К тому времени, как Андрей вернулся, Катя уже разогрела обед, и дом наполнился ароматом жареного фарша с луком. Как хозяйка, Катя сомневалась, нужно ли приглашать к столу геодезиста, но тот, закончив работу, сам поспешно слинял, даже не попрощавшись.

— Тебе просили передать… Мн-н-н! — Андрей потянул носом, вернувшись. — Как вкусно пахнет! Документы будут готовы на следующей неделе.

— Спасибо! Обед, — взмахом фокусника Катя пригласила его за стол.

— Значит, старый пирс вам так выкупить и не позволили? — спросила Катя, уминая вчерашние рожки по-флотски с неожиданным аппетитом.

— Если бы там был только пирс, — Андрей расправился со своей порцией быстрее и уже размешивал сахар в кружке с чаем. — А там и лодочная станция была, и пункт приёма стеклотары, и даже какая-то артель по переработке морской капусты стояла. И у каждой был свой хозяин. И за каждой закреплён какой-то клочок этой земли.

— В общем, оказалось сложно.

— Я бы сказал, муторно, — он отхлебнул чай. — Тем более, рядом есть залив — ничуть не хуже, к тому же пустой и даже более удобный с точки зрения отдыха. Разве что чуть дальше. Вот его и арендовали.

— Надолго?

— На сорок девять лет, — улыбнулся он. — На наш век хватит.

— А ты у них что-то вроде инженера или бригадира?

— Ну, можно и так сказать, — Андрей улыбнулся ещё шире и вытер рот тыльной стороной ладони. — Больше ты никого сегодня не ждёшь?

— Куда-нибудь поедем? — Катя с тоской посмотрела на недоеденные рожки, но с готовностью отставила тарелку.

— Да, хочу показать тебе одно волшебное место. Тем более, погода сегодня подходящая. Солнце не палит. Но ты доедай, мы не торопимся.

— А ехать далеко?

— Минут сорок.

— А форма одежды?

— Лучше спортивная, там по скалам можно будет полазить. Но если хочешь искупаться… — Андрей прищурил один глаз.

— О, нет! — уверенно замотала Катя головой. — Накупалась я в этом море, и, похоже, надолго.

— Тогда ты собирайся, — он, встав из-за стола, задвинул стул на место. — А я заскочу к себе на базу за вещами и вернусь.

Он сделал шаг к двери, но потом вдруг вернулся и поцеловал её в щёку.

— Спасибо за обед!

— Ты спас мне жизнь, — развела она руками. — Это — меньшее, что я могла для тебя сделать.

Он засмеялся и уже открыв дверь, опять обернулся.

— Жаль, что мы не выкупили именно этот пляж. Я бы к чёртовой матери срезал этот пирс давным-давно.

Глава 16

Он любил горячий сладкий чай, хорошо плавал, называл её отца старым брюзгой, уважал и ценил старинные вещи, у него золотые руки — он практически идеален. И всё это Катя узнала об Андрее за каких-то полдня.

За оставшиеся полдня она узнала, что он мечтает жить в своём доме, а не в квартире, свободно говорит на английском, разбирается в машинах и любит животных. Но не потому, что его подруга детства — ветеринар, а потому, что относится к ним лучше, чем к людям. И в том, что он совершенен, Катя уверилась окончательно.

Чего Катя об Андрее не знала, так это того, как он целуется, на каком боку спит, кто была та девушка, что его бросила, а ещё: есть ли у него вообще какие-то планы на Катю.

Потому что у самой Кати планы на Андрея были самые, что ни на есть грандиозные. Например, не спугнуть его, не сломать тот хрупкий росток душевной близости и доверия, что всё же пробился сквозь идеально круглые камни того пляжа, на котором они сегодня провели весь день вдвоём. День, который стал таким интенсивным сеансом терапии, что к вечеру Катя и забыла, что чуть не умерла с утра.

Между рассветом и закатом, как между двух стенок книжной полки, уложилось всего так много, что было страшно, влезет ли ещё хоть тоненькая книжонка с историей из её жизни, ведь день ещё не закончился. Но во что бы то ни стало, а Кате надо было её впихнуть. Хоть брошюрку, хоть один листик. Вписать и втиснуть единственное слово — поцелуй. Именно сегодня. Во что бы то ни стало.

— Как мама? — спросила она, вешая на спинку стула мокрое полотенце.

Андрей, в отличие от Кати, во время их чудесной поездки плавал. У Кати чуть сердце не остановилось, когда он нырнул в море со скалы. Вместе с Гастоном Катя металась по берегу, ожидая, когда Андрей вернётся, прижимая к себе это полотенце, а щенок — пытаясь его у Кати отвоевать.

Растирая мягкой махровой тканью стройное тело слегка дрожащего на ветру Андрея, Катя и поняла, что поцелует его сегодня. Сама, если он так и не решится. Солёные капли падали с его волос. Он вытирал их с её рук ледяными ладонями, но тогда ещё было не время.

Гастон схватился зубами за полотенце и утащил со стула. Катя кинулась за ним.

— Мама — хорошо, — ответил Андрей на её вопрос, про который она уже и забыла.

Он засунул в карманы руки. Поза вышла выжидательная, особенно когда он оперся плечом о дверной косяк, словно ещё не решил, уходить ему или остаться.

— А Стефания? — Катя всё же отняла у щенка полотенце.

— Скучает по Гастону, — улыбнулся Андрей, глядя как щенок подпрыгивает, пытаясь теперь ухватить край ткани, которую Катя сворачивала. — А так, думаю, неплохо. Голос радостный. Отец её вечно балует.

Катя улыбнулась, теперь доставая из сумки влажный плед.

— У меня хоть отца и не было, но отчим тоже замечательный. Добрый, заботливый, терпеливый. И тоже втихушку от мамы то денег мне даст, то в любимый ресторан отведёт, то нытьё моё терпеливо выслушивает, советы дельные даёт. Это он, кстати, поддержал меня сюда поехать. Мама до последнего была против.

— Как, кстати, твои успехи с отцовскими записями? — Андрей наконец отлип от дверного проёма, но подходя к столу, на который Катя уже выкладывала недоеденные в поездке продукты, руки из карманов так и не достал.

— А никак. Тяжело мне читать его дневники, — вздохнула Катя. Она действительно и до конца первой тетради не дошла.

— Почему?

— Даже не знаю, как сказать, — она отодвинула стул и села. — Понимаешь, он был неисправимым бабником. В худшем смысле этого слова. Таким похотливым волокитой и редкостной сволочью.

— Понимаю. А ты надеялась, что он был рыцарем без страха и упрёка? — усмехнулся Андрей. Он чуть навис над Катей, обеими руками опираясь на столешницу.

— Пусть не рыцарем, но таким мрачным изгнанником, не принятым этим обществом. Благородным, отвергнутым, непонятым. Почему-то я представляла себе его именно таким, — Катя вынула из пакета с огурцами влажные салфетки и, чтобы чем-то занять руки, переклеивала липкий клапан. — Ведь он долго жил во Франции, просил политического убежища в Германии. И хоть славился всегда какими-то крайними взглядами и непримиримостью, мне казалось, это просто какое-то показушничество и пиар, не больше. А теперь оказывается, он и в жизни был таким. И к женщинам, которым посвящал все свои книги, относился на редкость потребительски.

— Как к персонажам.

— Точно, — подняла на него глаза Катя. — Ты знал? Он говорил с тобой об этом?

— Не то чтобы говорил, — Андрей отодвинул стул, помедлил, словно раздумывая, не совершает ли он какую-то фатальную ошибку, но всё же сел. — Но однажды разговор об этом зашёл.

— Чай? — с надеждой спросила Катя. И Андрей кивнул.

— Я, когда узнал, что он писатель, конечно, решил прочитать что-нибудь из его книг. И выбрал «Червивую плоть».

Катя наливала в чайник воду и, услышав название самой грязной, самой скандальной книги отца, невольно качнула головой.

— Просто она оказалась самой короткой, — оправдался Андрей. — Но и название, конечно, цепляющее, мне стало интересно.

— Дочитал? — щёлкнула Катя включателем. Загудевший агрегат заглушил слова Андрея, но Катя услышала его «Да». — И как тебе?

— Нормально. Для того времени, в котором она была написана, наверное, остро. История про проститутку, больную СПИДом, которая решила стать орудием правосудия и убивать «плохих парней», — Андрей пальцами показал кавычки. — Утопично.

— А в итоге заразила того, кого любила всю жизнь. Трагично, — ответила Катя. Она так и осталась у кухонного стола, только развернулась к Андрею, скрестив на груди руки. — Но я бы сказала, что это — история любви. А что сказал тебе автор?

— Что люди ошибочно думают, что всё, о чём он писал, он пережил сам. Что его герои реальны. А ещё, что в них есть глубина, идея, смысл. На самом деле эту книгу он написал на «подрочить». И спросил меня, сколько раз я передёрнул, пока дочитал.

— Мда… — не нашлась с ответом Катя, глядя на невозмутимое лицо парня. — Интересно, и почему я ему верю?

— А вот я не поверил, — улыбнулся Андрей. — И почему-то мне кажется, что в своих дневниках он писал такую же дичь. Потому что знал, что, возможно, кто-то будет их читать. Поэтому мой тебе совет: не верь тому, что он там пишет. Не порть своё отношение к нему. Потому что на самом деле это неважно. Потому что был человек Эдуард Полонский, а был писатель. И это не одно и то же, потому что писатель — это должность, профессия, работа. Как и любая другая.

— И всё же мы все вкладываем душу в свою работу.

— Я не вкладываю. Мне платят за неё деньги.

— Хотелось бы тебе поверить, — налила Катя в его кружку кипяток и вернула чайник на место. — Но так не бывает. И где-то там, среди его жёстких, омерзительных, гнусных строк, я всё же надеюсь найти доброе, вечное и нетленное.

— Уверен, что ты найдёшь, — улыбнулся Андрей. — Ведь всё зависит от того, кто ищет. Но что на самом деле ты хочешь знать?

— На самом деле — ответ всего на один вопрос. Почему никогда он не интересовался своей единственной дочерью? Каким бы он ни был мужем, писателем, другом, любовником, всё это разные ипостаси. Ничто не мешало ему быть моим отцом. Но он этого не сделал. Почему?

— Надеюсь, что когда ты найдёшь ответ, он тебя не разочарует. Хотя на самом деле мне кажется, он у тебя уже есть, — он отставил кружку, сделав не больше пары глотков. — Он оставил тебе этот дом. И этим всё сказал.

Андрей снова встал, пока Катя осмысливала услышанное.

— Спасибо за чай! — он стоял так близко и так далеко одновременно и смотрел на Катю выжидательно. И Кате казалось, она знала, чего он ждал. Приглашения.

«Я?! — ответила ему удивлённым взглядом девушка. — Это должна сделать я?»

Она тоже не сводила с Андрея глаз. И он молчал, но не уходил. Словно решал в уме какую-то невыносимо «сложную» задачу. Доказывал теорему Пифагора. Складывал два и два.

«Математик хренов!» — разозлилась Катя и не выдержала.

— Останешься?

— Нет, — ответил Андрей, не задумываясь, и грустно улыбнулся. Словно она его разочаровала. Словно они играли в «гляделки» и Катя первая отвела глаза. Проиграла. Всё же надо было промолчать, сдержаться, пересилить себя, не торопиться. Раз он всё равно бы ушёл. Только с тем, что стоило изображать из себя того, кем она не являлась, Катя была не согласна.

И её теперь терзали просто гамлетовские сомнения. Словно она только что снова спрыгнула с пирса. Словно совершила что-то непоправимое. Ей даже послышался шепоток продавщицы из магазина: «Столичная профурсетка!»

— Прости, я не…

Катя не договорила и тут же забыла, что хотела сказать — Андрей заткнул её рот поцелуем. Нежным, влажным, сладким, чайным.

А говорят, не надо путать тёплое с мягким. Но ему удалось совместить. И поцелуй его слился с губами Кати так же мягко, как тепло отзывался в сердце его взгляд. Завёрнутое в сахарную вату его обаяния, окутанное воздушным облаком его невесомой ласки, Катино сердце не боялось разбиться о рёбра, хотя колотилось с силой кузнечного молота, отбивая секунды этого самого долгожданного в её жизни поцелуя.

Он был ей нужен. Нестерпимо, постыдно, мучительно. Но Андрей поцеловал её и ушёл.

Просто отстранился, «Прости!» и вышел. В холодную ночь. В мутный безразличный туман.

Катя слышала, как завелась машина. Как надрывались собаки, провожая по улице его рычащий грузовик. Но, прильнув поясницей к кухонному столу, ещё чувствуя тепло его рук, Катя не в силах была ни шевелиться, ни терзаться в догадках.

«Лучше бы он меня не спасал», — подумала она с отчаяния.

Впереди её ждала оглушающе одинокая ночь.

Ночь. Этого мирного и спокойного времени суток Катя всегда боялась. Все, даже самые маленькие её страхи, мизерные обиды и незначительные душевные переживания отражались гигантскими чудовищами на белых стенах её бессонниц. А сегодня Кате было о чём пострадать. И с уходом Андрея у неё не осталось ни одного способа справиться со своими демонами.

Но Андрей ушёл. И в пустой постели её ждала ночь невыносимой тоски по тому, от кого она ушла сама. Даже нахлебавшись солёной воды, она не перебила жажду по нему.

— Чёртов сукин сын! — материлась она по дороге в магазин, работающий допоздна.

И кому из них двоих было адресовано обращение, она и сама толком не знала. Глебу, который засел занозой в заднице. Или Андрею, который мог бы просто трахнуть её, и дело с концом, но был слишком мямлей, чтобы просто так её хотя бы поцеловать.

— Бутылку водки, — Катя оглянулась по витринам. Что ещё? — Сок. Банку огурцов.

— Сок какой, красавица? — с характерным акцентом спросил пожилой уроженец Кавказа из-за прилавка.

«Наверное, сам хозяин. Как там его? Самвел?» — вспоминала Катя, глядя на выпирающее брюшко невысокого дядьки с крупным носом.

— Вообще всё равно.

Видимо, она посмотрела на него слишком выразительно. Он кивнул и, ни о чём больше не спрашивая, поставил на прилавок бутылку, пакет томатного сока и банку корнишонов.

— Хлеб?

— Точно! — показала Катя на него пальцем. — Спасибо!

Он назвал сумму, отсчитал сдачу, сложил всё в чёрный пакет и подал его за хлипкие ручки прямо девушке в руки.

— Я слышал, ты дом продаёшь?

— Уже нет, — подняла на него девушка кристально честный и упрямый взгляд. — Сама буду жить. Хорошо тут у вас. Море. Солнце. Чайки.

«Мэры. Козлы. Тряпки», — продолжала она этот список достопримечательностей, уже покинув магазин. И озабоченное: «Вах! Ну, и правильно! Забор снесут, и будет стоить в три раза дороже!» вдруг заставило остановиться у калитки.

— А вот возьму и действительно останусь! — заявила она молчаливым тёмным деревьям. И ей стало неожиданно радостно от этой шальной мысли. И болезненное чумное веселье вдруг накрыло её от осознания того, что и правда никто не может ей запретить остаться.

Она бросила пакет на стол и, нарушая все правила, которые сама же себе установила, позвонила Димке.

— Добрейший вечерок! — прозвучал звонкий голос друга, пробирая Катю до слёз своей родной привычной теплотой. — Или что там у тебя уже, ночь?

— Димыч, — прошептала Катя, так перехватило горло от распиравших её чувств. — Как ты там?

— Хорошо, мой далёкий друг, — ответил Димка бодро. — Работаю. В твоей конуре поддерживаю порядок, если что.

— К чёрту мою конуру, — села Катя на диван, прижимая к уху трубку. — Как же я рада тебя слышать!

— Соскучилась? — довольно усмехнулся он. — Ну, рассказывай, какие там у тебя новости?

— Это ты рассказывай!

— Погоди, погоди, — возмутился Димка. — Это ж ты мне позвонила. Ты и рассказывай.

— Я позвонила, чтобы узнать твои новости.

— А-а-а-а, — протянул он понимающе. — Тогда можешь вздохнуть с облегчением. Я больше не одинок.

— Серьёзно?!

— Серьёзнее некуда, — Катя прямо увидела, как он с чувством поджал губы. — Зовут Настя. Ма-а-асквичка. Работает маркетологом в сети каких-то ресторанов.

— А где познакомились?

— Да у меня в спорттоварах и познакомились. И, ты не поверишь, — он хохотнул, — в ней, метр пятьдесят роста.

— При твоём метре девяносто — это нечестно, — возмутилась Катя. — Я протестую! А бедным высоким девочкам что делать, если те, кто рос для них, достаются таким коротышкам? Ну почему ты вечно выбираешь себе гномов?

— Ну, нравятся мне миниатюрные брюнетки! — сказал Димка таким тоном, который Кате слишком хорошо был знаком. Возражать было бесполезно, хотя она-то знала, что это неправда. — И не вечно. Давай рассказывай, что у тебя.

— У меня всё сложно, — вздохнула она.

— Даже верю. Но что именно?

— Дим, мне кажется, я влюбилась, — покосилась Катя на торчащую из пакета бутылку. Определённо, такие признания надо запивать чем-то чистым или сорокоградусным. — Только не знаю, в кого.

— Не знаешь, кто он?

— Не знаю, в кого именно. Потому что их двое, Дим! И я не знаю — кого выбрать.

— Однако, — она даже слышала, как он пошкрябал щетину на щеке.

— И знаешь, что я сделаю? Сейчас напьюсь и пошлю на хер обоих. Вернее, одного я уже послала, только мне от этого ни разу не легче. А второй… Дим, скажи, ты свою Настю на каком свидании в койку затащил?

— Только никому не говори, ладно? — понизил друг голос. — На третьем. А что?

Катя загибала пальцы: первая встреча с Андреем не считается, ужин на веранде — раз, день на море — два, вечер в няньках опять не считается, сегодня — три.

— Тогда у меня всё плохо. Третье свидание, и он меня только поцеловал.

— Я свою тоже не сразу поцеловал. У меня аж руки тряслись, так я боялся к ней прикоснуться. Если бы она сама не настояла.

— Я надеюсь, ты сейчас шутишь? — поверить в то, что её обаятельный красавец друг Димка не уболтал девушку на первом же свидании, Катя не могла.

— Как бы я хотел, чтобы это была шутка. Но ты помнишь, это между нами, да? А то, знаю я вас, де-во-чек, — произнёс он по слогам и довольно пренебрежительно, хоть и ласково. — Наверное, ты просто по-настоящему ему нравишься. Это, знаешь, когда вдруг понимаешь, что это — оно, то самое. Тогда и постель может легко подождать.

Катя не знала, есть ли у неё, что возразить. Но в Димкину теорию вписывался только Андрей. А что тогда делать с Глебом? С ярким, непредсказуемым Глебом, который готовил ей ужин, нервно дёргал ворот рубашки, словно тот был ему тесен, и у которого едва заметно дрожали руки, притрагиваясь к её лицу. Он поцеловал её минут через сорок с начала знакомства.

— Катюха, прости, но мне пора, — прервал Димка её раздумья. — Я всё же на работе.

— Да, да, беги, конечно! Спасибо, Димыч! Звони!

— Не кисни, моя красавица! Всё образуется! Пока! — и он повесил трубку.

— Пока! — едва успела ответить Катя.

И передумала напиваться.

Выпив таблетку снотворного, Катя звёздочкой раскинулась на кровати.

И ей стало так неожиданно хорошо.

Глава 17

Яркий солнечный июль незаметно превратился в дождливый август.

И Катя не заметила, как их первый поцелуй с Андреем превратился в две недели, проведённые вместе.

Погода больше не способствовала долгим прогулкам, но Катерина даже радовалась этому. Она устала от лазания по пещерам. Порвала последние босоножки, споткнувшись на очередном подъёме на живописную скалу. Утопила солнцезащитные очки, позируя на камнях. И в лесу её зверски искусали комары.

После всех этих приключений она наслаждалась неожиданным покоем и вдумчивым созерцанием непогоды.

Сидя за рабочим столом отца перед раскрытым дневником, она смотрела, как живительный дождь поливает свежескошенную траву, и думала о том, как это приятно — никуда не спешить и не торопить события.

Интересный, умный, заботливый. Андрей окружил её таким чутким вниманием, что Катя стала сомневаться, а нужен ли им вообще секс.

«Я легко прожила бы и без секса, — даже подумывала она. — Я смирюсь, раз у парня с этим какие-то проблемы. Он нужен мне любым. Невыносимо нужен».

Андрей приходил не каждый день и никогда не оставался на ночь. Но, может быть, именно поэтому каждая проведённая рядом с ним минута была Кате так дорога. Его было мало, и всегда хотелось большего. Но словно что-то держало Андрея, не подпуская ближе.

«Он болен? У него другая девушка? Он связан какими-то обязательствами, которые считает нерушимыми?» — Катя не знала, что думать, ведь упругое желание в его штанах она чувствовала так явственно. Но, как обычно, не могла об этом спросить. Молча принимала то, что ей перепадало — его прикосновения, дружеские объятия и становящиеся всё пронзительнее поцелуи.

Вчера их прощальный поцелуй затянулся так, что Андрей вцепился в косяк двери до побелевших костяшек.

Катя улыбнулась и перевернула страницу. Почему-то она была уверена, что сегодня Андрей не сможет уйти.

«Все женщины для меня похожи на ветер», — прочитала она в отцовском дневнике. Сегодня был воистину необычный день. Это была первая фраза, которая ей понравилась.

Как же невыносимо тяжело оказалось продираться через его политизированные, пропитанные ненавистью и возмущением строки. Падение Берлинской стены. Штази. Хонеккер. Шабовски. Кто были все эти люди? Катя бесконечно терзала поисковик, чтобы хоть приблизительно понимать, о чём речь. Оказалось, что Штази вообще не человек, а тайная полиция. И вдруг…

«Женщины-метели, женщины-песчаные бури, женщины-шторма, женщины-шквальные ветры. Они выворачивают зонты, поднимают с земли мусор и обязательно бросают вам в лицо. Они считают себя забавными, взбалмошными, непостоянными. На самом деле — просто злые.

Женщина-трамонтана — это редчайший вид ветра. Он приходит из-за гор и дует только с севера. Но он настолько уникален, что лучше не встречаться с ним, если ваше имя не Сальвадор Дали.

Есть ветер, что воет в трубах. Эти женщины навевают тоску и осеннее настроение. При моей склонности к меланхолии, я предпочитаю не слышать их проникновенные голоса.

Все они разные, но рано или поздно я обязательно понимаю, что всё это уже было и чем оно закончится. Как опытный ловец ветра, я засовываю очередной сквознячок в изысканный флакон, вешаю ярлык и ставлю на одну из полок своей памяти. Чтобы забыть, смириться и идти дальше. В поисках той, что мне лишь снится.

Но где она, единственная женщина, что создана для меня? Женщина — ветер, который я считают своим. Ветер в кронах…»

Отрывок закончился, не успев начаться, а дальше снова неприязнь, Лихтенберг, КГБ.

— Представляешь, он сравнил женщин с ветром, — делилась Катя своей находкой, пока Андрей вешал промокшую насквозь куртку и махал перед носом Гастона пакетиком его любимого мясного корма.

— Знаешь, когда я думаю о тебе, я тоже почему-то вспоминаю ветер. Тот, что вдруг налетел, когда я тебя первый раз увидел, — он разогнулся от щенячьей миски, протягивая Кате пустую упаковку, и только тогда она увидела, что он в костюме.

Белая рубашка, строгие брюки, приталенный двубортный пиджак.

— Э… А… — не знала, что сказать Катя, в своём спортивном костюме вдруг оказавшись Золушкой на балу, когда часы уже пробили двенадцать. — Я…

— Ты тоже похожа на ветер. Лёгкий, искренний, ласковый, — Андрей не дал уйти, привлекая Катю к себе. Его холодная рука на шее. И слабость, которая накатывала на Катю, когда он вот так запрокидывал её голову, заставила закрыть на пару секунд глаза. Она хотела его обнять, но в руках у неё упаковка из-под собачьего корма, а на Андрее такой красивый костюм.

— Ветер не может быть искренним, — улыбнулась Катя.

— И всё же, ты — ветер. Беззаботный кокетливый ветерок. Бесстыдный и очаровательный, — прошептал Андрей ей на ухо. — Мой ветерок.

Катя задохнулась от его холодных губ, прикоснувшихся к шее, но больше от его откровенных слов, тронувших душу.

— Ты такой нарядный, — еле выдавила она, чтобы скрыть волнение. Но лучше бы промолчала. Предательская дрожь в голосе выдала её с головой. Ещё его парфюм, смешанный с запахом скошенной травы и дождя, что ворвался с улицы. И что бы Андрей там себе не надумал, Катя решила, что она его сегодня вечером не отпустит. — У тебя какое-то событие?

— Да, — ответил он, как всегда, коротко и, отпустив Катю, обернулся на оставленный у двери пакет.

— Мне переодеться?

— Нет, нет, это необязательно, — он достал бутылку шампанского, а что ещё в чёрных недрах этого мешка, к которому был неравнодушен Гастон, осталось для Кати загадкой, потому что она всё-таки побежала сменить одежду.

Гора варёных крабов, что ждала её на блюде, ощетинившись красными щупальцами, стала приятной неожиданностью.

— А я-то наивно думала, шампанское вкусно с клубникой, — смущённо одёрнула Катя новое платье. Она увидела его в витрине магазина, когда ездила забирать документы из БТИ, и прошла пешком целую остановку в обратную сторону — так сильно ей захотелось его примерить. Не зря! Пригодилось!

— У меня нет слов, — восхищённо развёл руками Андрей, а потом вручил ей полный бокал. — Ты просто сногсшибательна.

— Долго сомневалась — красное или синее, — поправила она вырез.

— Лучше, конечно, вообще без платья, — улыбнулся Андрей. — Но красный, определённо, твой цвет. За тебя!

— Да что это сегодня с тобой? — сделав глоток, Катя посмотрела на него с сомнением, провожая глазами, потому что он снова отправился к двери. — Я тебя не узнаю.

— И всё же это — я, хотя ты и не знаешь меня таким.

Он занёс букет роз. Покрытый каплями дождя, свежий, холодный. Катя взяла его в руки и вдохнула.

— Теперь у меня вообще нет слов. Спасибо!

— Красный, определённо, тебе идёт, — снова улыбнулся Андрей, теперь имея в виду ещё и розы.

И крабы с шампанским тоже шли отменно. Нежнейшее сочное мясо. Покалывающий во рту, искрящийся в свете свечей напиток. Красивый парень, который смотрит влюблёнными глазами. И в голове шумит. От его взгляда, от шампанского, от запаха роз. И вкус моря на губах, истосковавшихся без поцелуя.

Катя встала, чтобы помыть руки. Андрей поднялся следом, чтобы помочь ей открыть кран. Вот так у раковины они и встретились: её мокрые руки с его белой рубашкой, его холодные губы с её томительной тоской.

Андрея словно расколдовали. Её спящий красавец, загадочный прекрасный принц очнулся, и первой под его натиском пала его дорогая рубашка. Нет, времени у них было валом, и Катя аккуратненько по одной расстёгивала пуговки. Но его инстинкты больше не хотели подчиняться. Полы разъехались одним резким движением.

Ах, этот соблазнительный пирсинг! Металлическое колечко в соске напрашивалось прикоснуться к нему. Но Андрей вдруг замер, словно, как у заводной игрушки, у него закончился завод. И его руки, отпустившие ткань рубашки, остановились.

— Что-то не так? — насторожилась Катя.

Дурацкий вопрос, но ничего другого на ум не приходило, когда он стоял вот так и чего-то опять ждал. Приглашения?!

— Помнишь, ты прошлый раз на этом же месте задала вопрос, — смотрел он куда-то на её плечо. — Пожалуйста, повтори его.

Разве такие вещи забываются! Да, Катя помнила, как прошлый раз Андрей ответил «нет» и ушёл. Если он второй раз повторит свой «подвиг», звонок другу уже вряд ли ей поможет. И даже водка. Только чистый спирт.

— Останешься? — спросила Катя и затаила дыхание.

— Да, — ответил он и улыбнулся. — Я больше не…

Но Катя не стала ждать его жалкие оправдания. Обвила руками его шею, подтянула к себе и… нет, не поцеловала. Замерла, едва касаясь его губ. Застыла, ловя его горячее дыхание. Провела языком по его приоткрытым губам. Андрей шумно выдохнул и сделал движение вперёд, но Катя отстранилась.

Месть так сладка, когда противник достойный. Так подмывало сказать «нет» на его щедрое «да». Катя упёрлась в его грудь руками и отклонилась, ловя понимающе-иронический взгляд.

— Скажи мне, чего ты ждал? Сейчас. Перед тем как попросил меня повторить вопрос.

— Я ждал, когда крошечный паучок опустится тебе на плечо, — нежно прошептал он ей на ухо.

— Ты хочешь сказать, что на мне сейчас сидит паук? — оцепенела Катя.

— Да, — Андрей равнодушно пожал плечами. — Это же хорошая примета.

Катя взвизгнула, когда до неё дошло, что он не шутит, и под его смех стала смахивать с себя жуткое безобразное насекомое, которое уже нарисовало её воображение. Мохнатое, ядовитое, гигантское.

— Убери его с меня немедленно! — завопила она и, видя, что Андрей и не думает подчиняться, накинулась на него с кулаками. — Как тебе только в голову пришло позволить ползать по мне какому-то членистоногому.

А он ещё пуще залился смехом, даже согнулся пополам, пока Катя лупила его по спине.

— Сволочь! — толкнула она его на диван, к которому они дошли: она, воинственно нанося удары, а он, даже не защищаясь. Падая, Андрей потащил её с собой. И захват у него оказался нешуточный. Но всё его веселье как рукой сняло, когда Катя оказалась на нём сверху.

Андрей пытливо сверлил её глазами, пока, в крайне стеснённых условиях, она пыталась выровнять дыхание.

«А вот хрен я теперь буду за тебя решать!» — Катерина оттолкнулась от его груди и села. Удачно так села, правильно. Прямо на выпирающий гульфик.

Он сел и сорвал с себя рубашку, не дожидаясь больше никаких знаков. И Катино платье полетело в неизвестном направлении с такой скоростью, что хоть на олимпийский рекорд заявку подавай.

Дальше Андрея ждало препятствие в виде двух крючков на застёжке. И Кате вдруг стало страшно, что он не справится. Вдруг будет робко и неумело возиться, теряя драгоценные секунды и уверенность в себе? И всю её воинственность, и мстительность, и лёгкий озноб обиды как рукой сняло. И она сама потянулась к застёжке.

Но Андрей остановил её руки.

«Сам? — откинула Катя голову назад, затаив дыхание. Нет, не чувствовалось в его движениях никакой суетливой неуверенности, когда одну лямку он просто спустил, двигаясь губами с шеи по плечу.

«Серьёзно?!» — её выдох получился восторженно-резковатым, когда застёжка сдалась моментально и без видимых усилий.

«Да ты — мастер спорта!» — улыбнулась она его тёплым пальцам, скользнувшим под ослабленное кружево. Так нестерпимо уже хотелось прижаться голой грудью к его горячему телу, но он остановился. Опять.

— Не торопись, — и провёл кончиками пальцев по краю белья.

Нет, Катя неправильно оценила его способности. Он — не спортсмен, он — музыкант. Талантливый дирижёр, блестяще дебютировавший с незнакомым ему оркестром.

Его длинные, как у пианиста, пальцы скользили вниз медленно, едва касаясь кожи. И Катино тело отозвалось дрожью звенящих колокольчиков, когда они прошли по груди. Запело флейтой, когда скользнули вниз. И выгнулось дугой, словно подхваченное пронзительным соло скрипок, когда никакая одежда им уже не мешала.

Его трепетные пальцы. Его горячее тело. В этой симфонии тактильных ощущений Андрей точно знал, в каком темпе двигаться. Словно на Катином теле, как на партитуре, были проставлены все штрихи и акценты, и он читал их как опытный маэстро.

Замирая на свежих простынях, Катя растворялась в его ритмичном дыхании.

Сильно, но бережно Андрей наращивал темп, и Катино тело пело натянутой струной, прогибалось упругими ударами клавиш, стонало хриплой виолончелью. И замерло. Глухими звуками ударных Катя слышала своё сердце, а потом в этой пронзительной тишине прозвучал последний аккорд, оглушая её сочной яркостью финала.

Аппасионато! Фортиссимо! Грандиозо!

Откуда, из каких глубин памяти выплыли эти музыкальные термины, когда, тяжело дыша, Катя прижалась к мокрой и вздымающейся от частого дыхания груди Андрея, кто знает.

Но Кате почему-то хотелось сказать Андрею «спасибо». За то, что он её не разочаровал. За то, что он так скрытен, но так многогранен. За то, что он даже лучше, чем Катя там себе напридумывала. За эту основательность и глубину, которой не видно с первого взгляда.

А ещё за то, что можно наконец-то спокойно уснуть на его плече, в блаженной уверенности, что он теперь весь принадлежит ей. Что волосы на его руке щекочут её спину, что он дышит ей в шею, что пахнет её гелем для душа и именно ей в ухо шепчет что-то вечное, нежное и несерьёзное.

— Ты такая красивая.

— И такая безумная, — усмехнулась Катя.

— Не безумная, а просто лёгкая, — её придавила тяжесть его второй руки.

— Легкомысленная?

— Нет, лёгкая. Как весёлая песенка. Как невинная шалость. Безобидная, озорная, беззаботная.

— Даже сомневаюсь, похвала ли это.

— Конечно, похвала. Ты удивительная. А я такой серьёзный и нудный. И уже боюсь тебя потерять. У меня всё взвешено, всё обдумано, всё всерьёз и по-настоящему. Я уже с тоской представляю, как буду жить без тебя.

— Как и раньше, — не хотела его ничем обнадёживать Катя. — Как ты жил без меня?

— Уныло и скучно. Работа, сон, дела, работа. Какая-то бессмысленная выматывающая суета.

— А чего бы ты хотел? — затаила Катя дыхание.

— Того же, что и все. Завести семью. Построить дом.

— Найти смысл жизни, — по-доброму усмехнулась она.

— Нет, дома и семьи мне было бы достаточно, — так же беззлобно хмыкнул он в ответ.

— Не сложилось?

— Да, вышло глупо. Я всё тянул, всё сомневался. В себе, в своих чувствах, в их истинности. А она всё ждала, всё надеялась, — Андрей тяжело вздохнул. — И устала ждать.

— Тогда, знаешь, тебе не о чем переживать. Любила бы — дождалась. И ты бы вряд ли сомневался. Да — да. Нет — нет. И не о чем жалеть.

— А я всё не могу отпустить, — он снова вздохнул. — Мы два года были вместе. И уже два года как врозь. И мне всё кажется, что я её любил и, может, до сих пор люблю.

— Может, и так, — пожала плечом Катя. Какая-то странная выпала ей роль. Почему-то ей казалось, Андрей переживает, что изменил своей девушке, с которой они уже два года как расстались. — А как сложилась её жизнь?

— Она вышла замуж. Но как-то тоже не срослось. Через год с небольшим они развелись.

— Так значит, она сейчас тоже одна?

— Не знаю, может, и одна.

— Ты никак не решишься пойти к ней и всё выяснить?

— Я и не пойду. Это уже неважно. Как там ты сказала? Да — да. Нет — нет, — он коснулся её шеи невесомым поцелуем. — А знаешь, что?

Его пальцы неожиданно требовательно протиснулись между Катиных ног, заставив её дёрнуться и снова приятно удивиться.

— Я предлагаю продолжить.

И с неожиданным напором, в противовес тому, что он только что говорил про свои сомнения, Андрей развернул Катю к себе и очень даже уверенно впился поцелуем в губы.

Виво! Ризолюто!

Несите ноты! Антракт закончен.

Живо! Решительно!

Глава 18

«Творческие вечера. Встречи с читателями. Курсы писательского мастерства. Что может быть лучше, когда набивается полный зал молоденьких студенток, и каждая вожделеет тебя. После «Поющей» они считают меня необузданным романтиком. И толпами приходят обслюнявить глазами. И я на сцене, чувствуя себя петухом в курятнике, небрежно выбираю ту, что буду сегодня топтать.

Для того и устраиваю это показушничество, и пока они прилежно конспектируют «экспозиция-завязка-кульминация», всю ту ерунду, что придумали ещё древние греки, я осматриваю зал в поисках той, что осчастливит сегодня моё либидо.

ОНА не пишет. И эта жёлтая кофточка совершенно ей не идёт. Бледный оттенок желтка магазинного яйца придаёт ей вид студенистый и сырой, в противовес упругим локонам каштановых волос и яркому взгляду. Цвета её глаз я не вижу, но ловлю себя на мысли, что хочу его узнать. ОНА смотрит не на меня. На свои колени, на которых стиснут в руках томик в киноварной обложке. Моя «Поющая сердцем». Как жаль! А ведь мне показалась, что ОНА особенная. Что выберет «Грань», пронзительную и тонкую. Но, нет — так нет.

Подумаешь! Вон, как ёрзает пергидрольная блондинка, словно обесцвечивала волосы не на макушке, а на лобке. Я бы на это посмотрел. Или не посмотрел. Скучно.

Я вспоминаю про НЕЁ, когда в глазах уже рябит от красного. «Галочке, Аллочке, Маргарите». Я подписываю книги дольше, чем идёт лекция. И, толкаясь локтями, они все ко мне жмутся. Блондинки, брюнетки, шатенки, рыженькие. Словно я могу дать им то, о чём они прочитали в книге — Любовь. Вечную. Непостижимую. На разрыв. Я не могу. Я — всего лишь буквы на клавишах. Я — паяц в балагане. А она протягивает мне «Грань».

— Кому подписать? — я спрашиваю, искусственно улыбаясь, и натыкаюсь на её спокойный взгляд, как на холодную сталь.

— Василию, — проворачивает она клинок. И я не понимаю, отчего больно.

— Муж?

— Нет, кот. Любит сафьяновые обложки…»

— Будешь яичницу? — Андрей пошевелился и отвлёк Катю. Она, лёжа на его плече, читала отцовский дневник.

— Наверное, буду, — она отложила тетрадь и сладко потянулась.

Два дня в постели, не считая коротких перерывов на еду и сон. Сладостная истома. Райская благодать. Блаженная усталость.

Андрей погладил её напряжённый живот и опять завёлся.

«А ведь только что спрашивал про еду, — усмехнулась Катя. — Какой ненасытный!»

И голодный мозг упрямо подкидывал кулинарные ассоциации, а её тело откликнулось на ласку.

Всю ночь его жарили, жарили, а оно снова подалось, как жареная утка на белом блюде простыни. И просило приправы из лёгких поцелуев и нежного соуса с ароматом прованских трав.

И получило всё, чего просило в придачу с пряным коктейлем лёгких признаний.

— Я с ума схожу от твоей близости, — прошептал Андрей.

— Я с ума сходила без твоей.

Он откинулся на подушки и тяжело вздохнул.

— Я не знаю, поймёшь ли ты.

— А ты попробуй, — так хорошо, что не хочется открывать глаза.

— Я хотел. Я так тебя хотел! С самой первой нашей встречи. Но это неправильно. Понимаешь, для меня неправильно. Понравилась девушка и сразу в койку. На чистых рефлексах. На животных инстинктах. Для меня это — ответственность. Серьёзный шаг.

— Мне сейчас, наверное, должно быть стыдно, — усмехнулась Катя, даже не шелохнувшись. — Представляю, что ты подумал обо мне.

— Я подумал, что ты будешь страдать, если окажешься для меня мимолётным увлечением. И я буду переживать, если поступлю непорядочно.

Кровать заскрипела. Даже сквозь закрытые веки Катя чувствовала его взгляд.

— Я догадываюсь, что ты думала обо мне, — Андрей провёл пальцем по её бедру. — Что я, как минимум, не современен.

— На самом деле я думала ещё хуже, — открыла она один глаз. — Но что там насчёт яичницы?

— Сейчас, — он поцеловал её в живот и встал с кровати.

А Катя снова закрыла глаза, наслаждаясь безмятежным покоем. На самом деле всё это было для неё уже неважно. Какие бы не были у него причины — он здесь, он рядом. И самое главное сейчас — не загадывать наперёд, чтобы всё не испортить. И не вспоминать прошлое, что, кажется, наконец отпустило.

Весь стратегический запас яиц был съеден. И выходные подошли к концу.

И, провожая Андрея утром на работу, Катя даже радовалась, что сможет до вечера побыть одна. Помыть затоптанные Гастоном и засыпанные перьями полы — надоело переступать по грязи на цыпочках. Перемыть посуду, до которой руки так и не дошли. Перестирать одежду. Сделать маникюр-педикюр. Сварить что-нибудь жидкое — измученный сухомяткой желудок настойчиво просил горячего и свежего. И сесть, наконец, за дневники отца, которые с каждой страницей становились всё интереснее.

Да, день обещал быть насыщенным и выполнил свои обещания с лихвой.

Кроме домашних дел ещё пришлось ехать в Острогорск. По мелочам, но главное, за прокладками, которых в местном магазине не оказалось. Грудь предательски начала побаливать. Значит, Красная Армия прискачет со дня на день, надо готовиться.

Катя так обжилась за эти недели в своём доме, что перестала скучать и по коммуналке, и по столичной суете. И мама даже перестала её дёргать своим: «Как же это долго!», а Катя изо дня в день ей объяснять, как здесь всё неторопливо.

В эту свою поездку в город она привезла из магазина круглый плафон, чтобы прикрыть наконец «лампочку Ильича» на веранде приличным абажурчиком.

Вечером Андрей помог его закрепить, сменив свой очередной костюм на демократичные шорты. И Катя, посмотрев на этот дорогой костюм, всё же решилась спросить.

— Скажи, а кем ты работаешь?

— А это важно?

«На самом деле, — смотрела она на его подтянутый живот и поднятые к потолку руки. — Нет, уже не важно». Но Катя не отступила.

— Просто после грязных маек и стоптанных сланцев видеть на тебе деловые костюмы как-то непривычно.

— Тебе не о чем беспокоиться.

Он закончил. И с плафоном, и с объяснениями. Обнял её одной рукой, отворачивая на всякий случай от лампы, и щёлкнул выключателем.

— Та-дам! — перехватил Катю спиной к себе, позволив насладиться тёплым красноватым светом. — Есть ещё что-то, что нужно сделать?

— Если только я специально придумаю, чем тебя занять, — улыбнулась она. На веранде стало уютно, но вечерняя сырая прохлада гнала с улицы в тепло дома.

— Тогда придумай что-нибудь, что мне обязательно понравится, — Андрей стиснул Катю двумя руками, и она уже чувствовала, как упирается ей в копчик то, с чем она точно знала, что делать.

Дни мелькали близнецами-вагонами. Проносились светящимися окнами. Вроде бы за каждым шла жизнь, что-то двигалось, менялось, происходило, но всё это мимо, мимо, мимо.

Как назло, зарядил дождь.

Казалось, он шёл уже целую вечность. И целую вечность Катя жила в этом доме и каждый день у неё был секс, секс, секс.

Оказалось, это утомительно. Оказалось, однажды Катю начнёт это раздражать. И не только это.

Стоя у окна, Катя хмуро смотрела, как беспощадный дождь смывает белую краску со свежеокрашенного забора, и думала о том, а не погорячилась ли она.

Погорячилась, когда вечность назад покрыла забор водорастворимой эмульсией.

Идеальная позолота, которую она собственноручно нанесла на Андрея, сползала с такой же поспешностью.

Нет, он не стал хуже. Как раз наоборот. Милый, заботливый, покладистый, он с готовностью выполнял каждую её просьбу, предвосхищал каждое желание, готов был потакать любым её капризам. Но Кате казалось, что это всё ради того, лишь бы у них был секс.

Андрей сводил Катю в музей, принёс ей из библиотеки книгу «Острогорск и его окрестности», о которой она мечтала после этой экскурсии. Каждый день спрашивал, что нового в отцовских дневниках. Но к своему глубокому разочарованию, именно на дневники у неё времени и не оставалось.

А особенно после того, как он привёз Стефанию.

Катя глянула на девочку, что-то самозабвенно рисующую в книге-раскраске, высунув язык. Она слишком сильно давила на хрупкие грифели. Катя с тоской оценила растущую кучку разноцветных карандашей, которые ей придётся точить.

И без девочки постоянно приходилось куда-то ездить, готовить, стирать, убираться, а со Стефанией началась нескончаемая угнетающе бессмысленная суета. Катя словно опять устроилась на работу, снова живёт в многолюдной коммуналке, только за окнами не Москва.

Из-за дождя они всё время сидели дома. И постоянно что-то случалось, стоило только Кате сесть за отцовские тетради. То Стефания плохо поставила в холодильник открытый пакет молока, и Кате пришлось перемыть все залитые им ящики, полки и продукты. То уронила на пол краски, баночки с которыми закрывать плотно девочка всё время забывала, сколько бы Катя её ни просила.

Про то, что нельзя приучать Гастона играть на кровати, Катя измучилась даже говорить. Нагулявшись на улице, он теперь с разбегу запрыгивал на кровать и не понимал, почему Катя кричала и скидывала его, ведь Стефания вечно возилась с ним именно там, упорно не реагируя на замечания хозяйки. На Катино раздражение она отвечала стойкой неприязнью и упрямством.

«Нет, на это я не подписывалась. Я не готова быть мачехой чужого, игнорирующего меня ребёнка», — злилась Катя от бессилия. А ещё от того, что месячных так и не было.

Она успокаивала себя тем, что задержка в десять дней при перемене климата, её стрессе и пережитых волнениях нормальна. Но мысль, что купить тест на беременность не помешает, уже свербела. Каждый день Катя трогала болезненную грудь, каждый день прислушивалась к слегка ноющему животу. При такой беспощадной эксплуатации боль как раз была объяснима.

Завтра у Андрея намечался выходной. А прогноз погоды обещал наконец солнце. И Катя втайне надеялась, что Андрей со Стеф уедут куда-нибудь вдвоём, а она просто побудет одна.

Дверь машины хлопнула. В своё окно Катя видела, как Андрей пробежал до крыльца.

— Привет! — первой он подхватил Стефанию.

Катю подошёл потискать во вторую очередь.

— Есть предложение завтра поехать на море! — сказал Андрей громко, оборачиваясь к сестре. — С Кариной.

— Ура! С Кариной! Мы поедем с Кариной! — кинулась кружить щенка по комнате девочка.

— Хочу познакомить тебя со своей лучшей подругой, — выдохнул Андрей Кате в шею. — Надеюсь, она тебе понравится.

А Катя услышала одно — её тайные планы снова не оправдались.

Глава 19

С Кариной или без Карины, а день действительно с утра был восхитительно солнечным. Покидав привычный для моря скарб в машину, они ехали на тот пляж, что назывался «Каменный».

Из всех мест, что показал Кате Андрей, этот залив был самым маленьким и самым живописным. Особенно поражали камни. Все, как на подбор, идеально круглые и плоские, как таблетки, разных цветов и размеров, они покрывали побережье от края до края. Их вид наводил на мысли о чём-то одновременно рукотворном и божественном. А палитра оттенков — от угольно-чёрного до розового и зеленоватого — ещё с прошлого раза заставляла Катю перебирать камни с трепетом коллекционера. Сегодня же, ещё влажные после дождя, они просились в грузовик, чтобы создать из них на газоне если не японский садик, то какой-нибудь сухой прудик, ручеёк или даже настоящий фонтанчик.

— Андрей, а их можно отсюда вывозить? — с надеждой спросила Катя.

— Конечно, — пожал он плечами, доставая из кузова вещи. — Тебе можно всё. Откладывай, какие понравятся, я потом перекидаю в машину.

Именно за этим сложным занятием — отбором самых красивых из идеально красивых камней — и застала Катю Карина.

— Привет! — обняла девушка Андрея.

— Привет! — поднялась ей навстречу Катя. И её настроение, только начавшее улучшаться на этом пляже, моментально испортилось.

Карина, высокая стройная брюнетка, оказалась не просто красива. Угрожающе красива. Она посмотрела на Катю ярко-голубым взглядом из-под густых тёмных ресниц и, обнажив идеальные зубы в довольно приветливой улыбке, пошла к Стефании. Ловко переступали по камням её загорелые и длинные, как у манекенщицы, ноги. И хвост из прямых густых волос, торчащих из выреза бейсболки, вызвал бы зависть у создателей лошадиных шампуней своим здоровым блеском.

Стефания кинулась к ней в объятия, оглашая округу радостными воплями. И Катя в очередной раз обиделась на несмышлёного ребёнка, теперь за то, что ни разу она даже не обмолвилась, что у брата есть подруга, которую сама Стеф так хорошо знала.

Девочка взахлёб стала хвастаться успехами Гастона. И Карина тискала щенка с такой любовью, что по одним этим жестам Катя поняла, что ветеринар для неё не профессия. Это — её призвание, её образ жизни. Да что там, просто вся её жизнь. Именно так и отрекомендовал её Андрей.

У Карины была своя ветеринарная клиника, бесплатный приют и платная гостиница для животных. И белый джип, на котором она приехала, был весь облеплен рекламой её собственности и грязью из луж, по которым пришлось добираться до Каменного.

Даже за грузовик Андрея Катя переживала, когда он поехал вброд, образуя волны, размером с морские. Карина, как водитель, явно оказалась не из робкого десятка.

— Векслер, я же говорила, проеду, — небрежно махнула Карина на свою машину, открывая Андрею багажник.

«Векслер, — повторила Катя мысленно. — Андрей Векслер».

Да, именно так он и представлялся по телефону. Но только услышав, как его фамилию произнесла приехавшая девушка, в Катиной памяти мелькнуло что-то ещё. Что-то связанное с Острогорском. Но что? Нет, сейчас не время было об этом думать.

— Я боялся, что после таких дождей ты утонешь на этой дороге, — достал Андрей мангал и мешок с дровами. — Поэтому и предлагал другой залив.

— Вот, я надеюсь, и все так подумали, что утонут, — выбросила Карина на камни ещё пакет и захлопнула багажник. — Поэтому сегодня мы будем здесь одни.

— Вам помочь? — подошла Катя.

— Мы справимся, — подмигнул ей Андрей.

И всё же хоть и с пустыми руками, а Катя побрела за ними. Там у подножия скалы, уже стоял каменный очаг, сложенный из идеально ровных камней. И с той поры, как они пользовались им последний раз, он, кажется, стал даже красивее, обретя отмостку, выложенную по периметру.

— Ты посмотри, — восхитилась и Карина. — Чувствую, в следующий раз тут уже будет и каменная лавочка по кругу.

— Так что тебе мешает сделать её сейчас, — хмыкнул Андрей. — Правда, у меня другое предложение.

И пока Катя каменным истуканом любовалась на море, скалы и цветущие на них фиолетовые колокольчики, Андрей притащил два старых автомобильных кресла, оставленные здесь другими заботливыми отдыхающими.

— Более-менее просохли, — потрогал он обтянутый дермантином поролон. — Но пока всё же подождите садиться.

— Как скажешь, — пожала плечами Катя, чтобы уж хоть что-то сказать.

— Ну, что, бульгоги или как обычно? — спросила Карина, вытаскивая мясо.

— Бульгоги? — переспросила Катя.

— Векслер, ты до сих пор не накормил девушку своим фирменным мясом? — удивлённо обернулась Карина.

— Накормил, накормил, — обнял Андрей обескураженную Катю, целуя в макушку. — Просто не сказал, как оно называется. Помнишь, ты даже жарила мне кунжут?

Он приподнял её лицо за подбородок и чмокнул в уголок губ. И то, как непринуждённо он это сделал при Карине, как вообще естественно себя вёл, ничуть не изменившись с приездом подруги, позволило Кате вздохнуть с облегчением.

Карина была для него чем-то вроде руки или ноги. Столь же безусловна, сколь и неотделима. Он легко шлёпнул её по попе, отгоняя от костра, когда пламя взвилось слишком сильно. Ни капли не смутившись прижал зубами разогнувшееся колечко на лямке купальника, когда Карина разделась. Он вынес её мокрую и дрожащую из ледяной воды, прижимая к бедру.

Но по всем этим признакам, чутьём, интуицией и разряжением в воздухе, которое между ними непроизвольно возникало, Катя сделала неутешительный вывод: они спали.

— Не знаю, какие у тебя на Векслера планы, — задумчиво тыкала Карина в прогорающий костёр палкой, когда сытая Катя развалились на сиденье, а Андрей ушёл плавать со Стефанией. — Я никогда не видела его таким счастливым.

— Я как-то не думала пока об этом, — смутилась Катя, расценивая это как похвалу. Но то, что Карина называла его по фамилии, звучало как-то непривычно. Она словно говорила о ком-то другом, кого Катя никак не могла связать со своим Андреем.

— А пора бы, — усмехнулась девушка. — Я, конечно, подозреваю, в чём дело.

— В чём? — приподнялась с подушек Катя, искренне не ожидая подвоха.

— Господи, ты серьёзно не понимаешь? — засмеялась Карина. Она кинула в костёр обугленную палочку и развела руками. — В сексе, конечно.

Нет, обсуждать это с едва знакомой девушкой Катя не хотела. Но эта её бейсболка и нарочито небрежный тон, как у рубахи-парня, как у лучшего друга. Наверное, Андрей действительно был для Карины как открытая книга. И то, что она видела сейчас в нём, заставляло её переживать. Беспокоиться. Или ревновать?

— А что не так?

— Как раз, всё так, — усмехнулась Карина. — Столько секса! Бесконечное море секса! Он же летает, а не ходит. Он только мечтать о таком мог. С его-то характером.

— А что с его характером?

— А ты разве не заметила? — хмыкнула она.

Карина потянулась в сторону скалы. От растущего прямо у подножия кустарника она пыталась отломить ещё веточку, но в итоге дёрнула так, что вырвала весь куст. Одним движением ножа она срезала веточку, а остальное отбросила в сторону.

— Я, может, что-то не поняла?

— Хочешь сказать, что тебе не показалось странным, что он не начал лапать тебя при первой возможности? И ты не удивилась, что он как-то не особо настойчив?

— Ну, я подумала, что, наверное, не очень ему нравлюсь.

— И он окружил тебя заботой и вниманием чисто от нечего делать? Я тебя умоляю. Мне-то можешь лапшу на уши не вешать. Я знаю его, как облупленного.

Карина обстругивала палочку резкими движениями, и тонкие ленты коры сворачивались и шипели, падая на раскалённые угли. Катя закашлялась и помахала рукой перед глазами от едкого дыма.

— Наверняка думала, что у парня проблемы или обязательства. А он просто порядочный. Таких сейчас нет. Уже не выпускают. Версия прошлого тысячелетия. Чтобы боялся ранить твои чувства. Чтобы искал прежде всего душевной близости, а не удовольствия. И секс только после свадьбы. А если уж затащил в койку, то женится.

В душу словно капнули серной кислотой и, как та стружка на углях, она стала плавиться и съёживаться — так неуютно стало Кате от этих слов. А ведь она, наверное, должна была обрадоваться.

Карина подняла на Катю взгляд, но, несмотря на то, что говорила девушка резковато, в её глазах не было злобы. Только тоска. А ещё безнадёжно высокий забор с колючей проволокой, что разделяла их с Андреем. Френдзона. И Катя прекрасно знала, что выбраться из неё сложнее, чем из любой тюрьмы. А Карина хотела выбраться. Хотела, но так и не смогла. Смирилась?

— Но на тебе же не женился, — Катя болезненно поморщилась, повторяя и обращённый на неё взгляд и передавая свои внутренние ощущения. Ей было искренне жаль, что у них не сложилось.

— Я — это я. Ты только не бери в голову насчёт меня, — Карина отложила нож, ничуть не удивившись Катиной проницательности. И проверила на прочность тонкий беленький прутик, поигрывая им в воздухе. — Да, мы как-то переспали. Но это было давно и неправда.

— А на ком он чуть не женился?

— Да была одна, — и Карина кинула в костёр прутик, который так долго и тщательно обстругивала. — До сих пор не понимаю, что он в ней нашёл.

— А тебе не кажется, что он до сих пор по ней сохнет?

— Не кажется, — отрицательно покачала головой Карина и улыбнулась Кате. — Теперь точно не кажется.

И они бы, может, ещё поговорили, но Андрей вернулся. И Катя бросилась растирать его полотенцем. И так внимательно смотрела, как он вздрагивает и трясёт мокрой головой, словно видела в первый раз.

«А я смогу сказать ему «да»? — вытерла она оставшиеся на его прямых бровях капли и с ужасом застыла, осмысливая намёки Карины на дальнейшее развитие их отношений. — Нет, не так. Я смогу сказать ему «нет»? А если я беременна?»

Мурашки побежали по всему телу от его холодного нежного поцелуя. Или от страха.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не беременность!» — взмолилась Катя, машинально отвечая на поцелуй. Низ живота скрутило болезненным спазмом, но не от мягких губ Андрея. От одного воспоминания о том, другом парне. И среди подробностей их жарких, сумасшедших встреч с Глебом как никогда отчётливо всплыли те моменты, где с её согласия, на нём не было презерватива. Ведь он даже спросил её про таблетки. А она согласилась на противозачаточные свечи. Они вытекали, оставляя на простынях жирные пятна. Но тогда Катя лишь отметила, что не ей придётся стирать.

«Нет, нет, это просто задержка», — отстранилась она, и Андрей обиженно замычал.

— Пойдём за скалу, — шепнул он ей на ухо, засовывая руку в карман её шорт, где зашуршал фольгой припасённый кондом. — Здесь нет ни души. А Карина не маленькая, Стеф к нам не пустит.

И Катя согласилась. Потому, что ещё во время разговора с Кариной у неё в голове возник жестокий и коварный план, как вернуть себе свою прежнюю жизнь.

А ещё избавиться от капризного и невыносимого восьмилетнего ребёнка в своём доме, к которому она пока никак не была готова.

И хуже всего, что Катя начала воплощать этот план в жизнь сразу по приезду с моря.

— Я не могу, Андрей, — сняла Катя с себя его руки. — Не могу при Стеф.

— Она же спит, — отстранился он, озабоченно оглядываясь на диван. — Сопит, как младенец. Не первый же раз. Не зря же ждали, пока она уснёт.

— Может, ты и ждал. А я больше не могу. Она уже большая девочка. Проснётся, не дай бог, испугается. Нет, нет, и не проси.

Андрей озадаченно выдохнул и перекатился на подушку. Потёр пальцами лоб.

— Ну, пойдём в ванную.

— Спасибо, мне как-то хватило камней на пляже.

— Я же говорил, давай я снизу.

— Всё равно у меня коленки бы упирались, так что без разницы. Было больно.

— И ты промолчала?

— Это же только сначала, потом мне уже было всё равно, — Катя перекатилась, примирительно укладываясь щекой на его грудь.

— Чёрт! — он искренне расстроился. — Ну ладно, давай тогда спать.

— Зато выспишься, — поцеловала его Катя. И в её словах была правда. Когда Андрей после нескольких коротких часов сна с утра убегал на работу, она-то бессовестно ложилась досыпать. Но он-то весь день работал.

Андрей выдержал три. Ровно три ночи. Утром четвёртого дня Катя с облегчением сложила вещи Стефании в грузовик, а на руки ей посадила беззаботного Гастона.

— Веди себя в гостях хорошо! — погрозила Катя щенку.

Стефания хихикнула. Она была так счастлива, что мама разрешила ей привезти щенка, что и все их стычки с Катей моментально забыла.

— Я думаю, он маме понравится, — радостно поделилась девочка, не сводя глаз со своего ушастого сокровища.

— Уверена, что понравится, — подбадривала её Катя. Она была искренне рада от всех от них хоть на время избавиться. У неё было столько неотложных дел.

— Я, наверное, задержусь, — никак не мог от неё оторваться Андрей, обнимая, вдыхая её запах, словно хотел надышаться на все те дни, на которые он уезжал. — У меня там есть ещё кое-какие нерешённые по работе вопросы. В общем, не знаю, насколько затянется.

— Ничего, — прижималась к нему Катя. Честно говоря, ей совсем не хотелось с ним расставаться. И в этот грустный момент прощания она, как никогда, остро чувствовала, как уже к нему прикипела. Сердцем. Душой. — Я буду ждать.

— Обещаю, вернусь так быстро, как только смогу.

Она кивнула, едва сдерживая слёзы. Но они всё же потекли, когда, стоя у калитки, Катя махала им вслед рукой.

Мятая рубашка Андрея, брошенная Гастоном резиновая утка, потерянный Стефанией носок, которого они обыскались. Сейчас он нарочито белел из-за подушки дивана. Катя упала на потёртый вельвет обивки, комкая его в руках.

Сейчас она так остро чувствовала свою вину. Особенно за Стефанию. Но надо было что-то срочно решать с этой беременностью, если она есть.

И критическая цифра — четырнадцать дней задержки — погнала Катю в аптеку Острогорска.

Глава 20

Если кто-то скажет, что в современном обществе, с его индустрией потребления, обеденных перерывов больше нет, Катя могла бы поспорить. В Острогорске есть.

К тому времени, как Катя немного прибралась, помыла голову, приоделась и приехала, милая аптекарь с вежливой улыбкой захлопнула дверь у неё перед носом.

Где убить час времени в центре города, хоть и небольшого, конечно, проблемой не было. Тем более, продукты подзакончились. И хоть ей одной много не надо, Катя решила потратить время в супермаркете, вместо того, чтобы искать другую аптеку, в которой не факт, что перерыва нет.

И то, что поела она перед выходом плохо, стало стратегической ошибкой. У красочных витрин хотелось всего. И сладенького, и солёненького, и кислого, и копчёного. У полки с оливками так даже слюнки потекли. Долго топталась Катя в винном отделе. И взвесив все за и против, всё же взяла безалкогольное пиво.

Корзина уже оттягивала руку, а стрелки часов как приклеились. Рискуя набрать пару килограммов от одного вида, Катя уставилась на витрину с тортами, когда вдруг увидела ЕГО.

Нет, Глеба сложно было не заметить. Он на голову возвышался над остальными посетителями магазина. Удивило Катю место. Он изучал ассортимент чилийских вин. И это было точно слева от неё. То есть, он сейчас определится и выйдет ровно на Катю.

Бочком-бочком, стараясь не привлекать внимания, она свернула за стеллаж. И склонилась над витриной со свежей рыбой, как будто думала — зажарить ей этого пучеглазого сазана, размером больше её духовки, или съесть живьём.

Сердце трепыхалось пойманным воробышком. И истошный запах свежей рыбы Катя почувствовала, только когда опасность миновала. Она облегчённо выдохнула, покривилась и пошла дальше.

Однажды они гуляли с Гастоном по берегу и увидели бездомного пса, бегавшего довольно далеко от них. Он бы, наверное, их и не заметил, но Гастон так разволновался, увидев сородича, что тявкнул. А когда огромное лохматое чудовище выросло прямо перед ними, Гастон присел и сделал лужу. Нет, не от страха, от восторга.

Когда перед Катей в проходе вырос Глеб, наверное, она почувствовала себя так же. Только по ногам не потекло. Она смотрела на него снизу-вверх, не в силах отвести взгляд.

— Привет! — В руках у него, кроме бутылки вина, уже был торт.

«Тот самый, с воздушным безе», — помимо своей воли отметила Катя.

— Привет! — она всё же это выдавила.

— Я думал, ты уже уехала, — Глеб попытался пристроить локоть на упаковки с макаронами, но потом оставил эту затею и поставил на полку торт.

— Нет, документы так пока и не готовы. Но обещают совсем скоро, буквально на днях, — зачастила Катя, перехватывая тяжеленную корзину двумя руками.

— Второй раз тебя встречаю, и второй раз ты тянешь что-то неподъёмное, — усмехнулся Глеб и, не спрашивая, забрал у неё корзину.

— Честное слово, я не нарочно, — улыбнулась Катя. — Скажи, а ты тогда остановился у остановки специально?

— Конечно, — улыбнулся он в ответ. И Катя, наверное, завиляла бы сейчас хвостом, если бы он у неё был. — Куда тебе было деваться. У нас одна дорога. Один автобус.

— Я так и думала, — она повертела в руках какую-то коробку, словно понимала, что у неё в руках.

— Тебе ещё что-нибудь надо или это всё? — Глеб кивнул на её корзину и обернулся к кассе. И вдруг замер, провожая кого-то глазами. Катя даже была не уверена, услышал ли он её ответ.

Она выглянула из-за его широкой спины и увидела девушку. С сильно обесцвеченными волосами, в очках, с накачанными силиконом и от этого немного вывернутыми губами. Девушка тоже увидела Глеба и её жёсткое грубовато вылепленное лицо приветливо обернулось в его сторону.

— Привет! — помахала она рукой. — Тысячу лет тебя не видела.

Она так и подошла к нему с поднятой рукой, так и положила её на его плечо. И выпяченные губы сухо ткнулись в его щёку. Девушке было не очень удобно подойти ближе — впереди неё на добрых полметра выпирал беременный живот.

— Боже, что это такое? — скользнула она рукой по пыльной пачке с какой-то крупой и, сделав шаг назад, крикнула в сторону прилавка с выпечкой. — Марина Петровна, наведите порядок на полках. Что это за грязь?

Глеб так и не сказал за всё время ни слова, ошарашенно уставившись на живот подошедшей девушки.

— Вот стоит только чуть-чуть ослабить контроль, — недовольно стирала девица пыль, оставшуюся на пальцах. — И всё. Грязь. Просрочка. Ну, у тебя-то как дела, мэр?

— Всё хорошо, — наконец вышел Глеб из ступора. А Катя схватила в руки пакет с крупой, активно делая вид, что её здесь нет.

— И у меня хорошо, — довольно улыбнулась блондинка, положив руку на живот, и обернулась к входу, словно её позвали.

Её и позвали, только парой секунд позже.

— Лена, ну где ты там? — крикнул плюгавый мужичонка. Невысокий, с намечающейся лысиной в жидких волосёнках, лет за сорок, с брюшком и недовольным лицом.

Он сухо кивнул Глебу. Глеб поприветствовал его таким же небрежным кивком.

— Иду, Стасик, иду, — обернулась девица, и голосок у неё стал приторно сладенький. — Ладно, пойду я, а то и правда сейчас как застряну в этом магазине. Ведь обещала себе дальше кассы не идти.

Она придирчиво выбрала пачку влажных салфеток.

— На мой счёт запишите, — и махнула на прощание рукой. — Пока, Адамов!

— Пока, пока, — пробубнил ей в ответ Глеб и повернулся к Кате с совершенно несвойственным ему озабоченным лицом. — Пойдём?

В одной руке у него была Катина корзина, в другой — вино.

— Глеб! — окликнула его Катя, когда он уже поставил свою ношу на кассу. — Торт!

Она сняла его с полки и чуть приподняла перед собой.

— Чёрт! Это я, называется, за тортом пришёл, — улыбнулся он. — Ну, неси его сюда, неси. Да, пробивайте всё вместе.

Последнюю фразу он сказал кассирше. И в её присутствии Катя не стала спорить с ним, молча складывая свои продукты в два пакета.

И только когда они уже вышли на улицу, возмутилась:

— Совсем необязательно за меня платить.

— Забудь! — поставил Глеб её пакеты на лавочку, с двух сторон от которой стояли каменный вазоны с цветами. — Только скажи мне, как ты потянешь это из автобуса?

— Пф-ф, — фыркнула Катя. — Да как обычно.

Глеб оглянулся, провожая глазами золотистый джип.

— А твоя где машина? — Катя попыталась вывести Глеба из задумчивости.

— Возле мэрии, — показал он рукой. — Тут два шага. У моей секретарши сегодня внук родился, я пошёл вот за вином да за тортом.

Он снова задумался о чём-то своём, пока Катя, взглянув украдкой на часы, присела на край лавочки.

— Что-то какое-то странное чувство, — Глеб болезненно поморщился и почесал голову. — Словно где-то меня… обманули.

— Ты о чём? О бывшей жене? — о том, что это та самая его жена-калькулятор, Катя догадалась не сразу, только когда увидела, как он смотрит на её живот.

— Хм, Стасик, — скривился Глеб пуще прежнего. — И живот её этот. А ведь мне говорила… Чёрт!

Он резко выдохнул и повернулся к Кате, как будто первый раз её увидел.

— Скажи мне, только правду, почему ты ушла?

— Ну, — замычала Катя, приходя в себя от такого резкого перехода, — ты стал такой злой, отчуждённый.

— Я?! Да я стоял от тебя в трёх шагах, пока ты кокетничала там с кем-то по телефону. И ты меня даже не заметила.

Он выпалил это слишком громко. Люди стали оборачиваться. Проходящая мимо женщина поздоровалась. Глеб кивнул ей в ответ и сбавил тон.

— Не самое подходящее место для разговора.

— А нам есть, о чём говорить?

— Есть, Катя, — он засунул руки в карманы. А у Кати по рукам поползли мурашки. Знакомые такие, свойские. Которые всегда выползают, когда Глеб произносит её имя. — И моя злость — это был повод. А в чём настоящая причина?

— Глеб, — Катя задержала дыхание, и сама толком не понимая. А в чём? — Мы разные. Ты красивый, умный, при власти, с деньгами. А я кто? Я — никто.

— Не понял. Вот так — тупо? Что, серьёзно, какое-то грёбаное классовое неравенство?

— Ну, может быть и тупо. Но у меня — ни красоты, ни ума. И за душой ничего. Только и разговоров, что москвичка. Даже квартира — комната в коммуналке. С работы уволилась, чтобы сами не попросили. Я даже как менеджер среднего звена не состоялась. Я не жалуюсь. Я просто поясняю, что рядом с тобой вся моя никчёмность как в свете софитов. Даже из всех талантов мне достался один, очень сомнительный — дочь писателя.

— Боже, какая глупость, — Глеб покачал головой. — Просто бред какой-то.

— Ну, тебе может бред. А я именно так себя чувствую. Ладно, я, наверное, пойду.

Катя встала, собирая свои пакеты.

— Подожди, — остановил Глеб её за руку. Его горячие пальцы на её голой руке. Она замерла от этого невинного прикосновения, а не от его слов. И Глеб медленно убрал руку. — Давай я тебя хоть в автобус посажу.

Они перешли на ту сторону дороги, где была остановка в нужном Кате направлении. К счастью, пока пустая, видимо, автобус только что ушёл.

— Только не говори сразу «нет», — после долгой молчаливой паузы слова Глеба прозвучали неожиданно. Он словно обдумывал их, но принял решение. — Раз вот это всё для тебя так важно, хочу, чтобы ты кое-что знала обо мне. Хочу познакомить тебя со своими друзьями.

«Вот только его богатых друзей мне и не хватало», — качнула Катя головой недоверчиво, но промолчала: просил же сразу не отвечать.

— С настоящими друзьями. Которые знают меня с самого детства. Когда я был ещё ничем и никем, — Глеб дождался, пока Катя поднимет на него глаза. — Мы завтра утром едем на рыбалку. С ночёвкой. Не пугайся. Клянусь, я и пальцем к тебе не притронусь. Там будет трое мужиков. Один с женой. Второй, не знаю, кого возьмёт — жену или собаку. Ну, и я.

— Учитывая мои предыдущие сложные отношения с рыбной ловлей, — покачала головой Катя. — Что я там буду делать?

Глеб улыбнулся. Счастливо, по-детски обезоруживающе. А ведь она ещё даже «да» не сказала.

— Да то же, что и все. Есть рыбу, если поймаем. Или колбасу, если вдруг ничего не поймаем. Хотя с одним из этих моих товарищей это исключено. Что ещё? Дышать чистым воздухом. Пить воду. Ты не представляешь, какая сладкая там вода. И просто отдыхать.

У Глеба так светились глаза, когда он это всё рассказывал, что Катя не знала, как ему и отказать. И надо ли отказывать?

— Твой автобус, — обернулся он.

— Глеб, я…

— Тс-с, — он приложил палец к её губам. — Завтра в шесть я буду у тебя.

Он помог занести ей в автобус пакеты.

— Глеб, торт! — крикнула она в последний момент, обнаружив в своих руках его свёрток.

— Чуть не забыл, — улыбнулся Глеб, сходя с подножки. — В шесть утра.

И двери за ним захлопнулись.

Глава 21

О том, что она так и не купила тест на беременность, Катя вспомнила только когда уже добралась домой. И, конечно, возвращаться за ним не стала. Два дня уже ничего не значат. Узнает она свой приговор на два дня раньше или на два дня позже — ничего не изменит. Хотя надежда на отрицательный результат всё ещё теплилась, и у Кати было несколько дней в запасе до приезда Андрея, чтобы сделать аборт. Правда, после встречи с Глебом Катя уже ни в чём не была уверена.

Всю обратную дорогу в автобусе она ловила себя на том, что улыбается. И всю беспокойную ночь думала, что должна отказаться от поездки.

Но едва сработал поставленный на пять утра будильник, Катя подскочила и, как заведённая, начала собираться. Хотя, собственно, и собирать-то ей было нечего. Всё надела на себя. На всякий случай прихватила с собой прокладки. Влажные салфетки, вода, репеллент. После того, как в лесу её искусали, она повсюду носила его с собой.

Проверила, всё ли выключила. Затянула краны в ванной. В пять сорок села перед телевизором.

Машина Глеба остановилась у калитки в пять сорок одну.

— Телефон можешь не брать, он там всё равно не берёт, — проводил Глеб ревизию её без того малочисленных вещей. — Ключи давай мне. Это что? — он достал из пакета гигиенические принадлежности и бросил их обратно. — Понятно. На голову что-нибудь? Косынка, кепка?

— Зачем?

— Пойдём к водопаду. Чтобы голову не напекло. Ладно, дам свою, — ответил Глеб на Катино отрицательное мотание головой, перевернув чёрную бейсболку козырьком назад. — Ну, всё. Сапоги резиновые я тебе тоже дам.

— Из еды ничего не бери, — пресёк он её попытки взять приготовленные со вчера припасы.

— Глеб, за два дня пропадёт. Всё равно выкину.

— Ладно, хрен с ним, бери, — махнул он рукой и пошёл к машине, пока Катя запирала входную дверь. В самый последний момент она всё же прихватила с собой отцовскую тетрадку.

— А это что? — спросил Глеб, смотря, как Катя прячет её в бардачок.

— Вдруг удастся почитать. А почему еду не надо?

— Там Юлька со Стасом обычно загружаются провизией под завязку. Она у него повар, так что за продукты всегда отвечают они.

— А второй парень?

— Сеня. Он у нас добытчик и на предмет снаряги. Палатки, удочки, ружьё, — Глеб достал из-за козырька очки в тонкой чёрной оправе и надел одной рукой. — Вообще-то его зовут Вова.

— Почему же тогда Сеня? — Катя первый раз видела Глеба в очках с диоптриями. Ему на удивление шло.

— Потому что: «Сеня! Быстро объясни товарищу, зачем Володька усы сбрил», — улыбнулся Глеб. — Да ты сама поймёшь, когда его увидишь. «Детям — мороженое, жене — цветы». Такой же балбес. Иногда ещё я зову его Шарик. Но на «Шарика» он обижается.

— А за что отвечаешь в этой команде ты?

— Я её украшаю, — засмеялся он.

— Это — главное, — Катя потёрла глаза. После бессонной ночи в них словно песка насыпали.

— Ты, если не хочешь, можешь откинуться и поспать. Ехать будем долго. Там рычажок, сбоку.

— А куда мы едем? — кивнула она, но пока предложением не воспользовалась.

— Даже не знаю, как тебе и объяснить, — он почесал висок. — В общем, в верховья реки. Это километров сто двадцать по трассе. А потом по лесу около двадцати. Но по лесу ехать будем медленно, поэтому по времени выйдет так же. Если ещё на водопад будем заезжать, то и того дольше. Хочешь водопад посмотреть?

— Конечно, — ответила Катя, но её ответ потонул в резком гудке телефона.

— Внимательно, — ответил Глеб, а потом долго слушал, что бубнили ему в трубку. — Сеня, блин, ты как всегда. А нельзя было вчера это сделать?… В смысле — по ходу? Ни хера себе, по ходу! … Понял… Да, понял я! Встречаемся там.

— Проблемы? — ни слова не поняла Катя из его разговора.

— Нет, — отмахнулся Глеб. — Просто ехать будем ещё дольше. Семёну надо свою собаку в ветеринарку отвезти. Это недалеко, за Каменным. Но придётся сделать круг. Заодно тебе свой рыбзавод покажу.

— Рыбзавод?!

— Раньше был рыбзаводом. Я ж не сразу мэром стал. Сначала работал замдиректора «Острогорсклеса». Потом — председателем правления совета директоров «Каменского рыбзавода». Потом был избран в городскую думу. А рыбзавод, ну, сама понимаешь. Обанкротился. Я его и выкупил. Теперь называется ООО «Акватехнологии». Могу на экскурсию сводить.

— А можно на рыбзавод не ходить? — Катя скривилась, вспоминая запах вчерашней свежей рыбы. Её даже замутило.

— Можно, — снова засмеялся Глеб, глядя на её мученическое выражение лица. — На рыбзавод можно. Но на водопад сходим.

— Ну, возможность походить в твоей кепке я ни за что не упущу, — улыбнулась она.

После его вчерашней подавленности от вида беременной бывшей жены, Глеб был на удивление счастливым и разговорчивым. Всю дорогу он смеялся, рассказывал истории из жизни своих друзей. Хотя не все они были весёлые. Например, у Стаса был цирроз печени. Его ровесник, в тридцать два года он жил теперь только благодаря лекарствам.

— Пил, пил и допился, — прокомментировал Глеб. — Теперь уже два года не только не бухает, даже толком ничего и не жрёт. Ни жирного, ни острого.

— А жена — повар, — грустно усмехнулась Катя. — Какая ирония.

— Строго говоря, она ему и не жена. Просто живут вместе. У неё двое пацанов от предыдущего брака. Старшему — что-то уже лет пятнадцать. Младший первый класс закончил. Вот Стас с ними и воюет.

— А Сеня?

— А Сеня, сука, Шарик. Сорок лет мужику. Работает на нашем «Полиметалле», но его как продали москвичам, платят херово. Подрабатывает, чем может, да вот охота, рыбалка. Этим и живут.

— Почему тогда Шарик?

— Потому что, перебиваются, сука, с хлеба на квас, но то собаку купят. На хер бы она им была нужна. То ребёнка родят с новой женой. Она уедет у него на путину, а он бегает — то с пацаном трёхлетним по больницам, то с собакой по ветеринаркам.

И за разговорами о собаках как раз к ветеринарному центру они и подъехали.

И только увидев знакомую эмблему, Катя поняла, насколько неудачно они заехали. И чей именно это центр. Правда, была надежда, что пронесёт. Ну, не всё же Карина делает сама.

У зелёного металлического забора уже стоял припаркованный старенький RAV. И невысокий черноволосый парень не спеша вылез из него им навстречу.

— Это Стас, — представил Глеб парня и маленькую доброжелательную девушку, вышедшую вслед за ним: — Это Юля. Это — Катя. Где Семён?

— Ждём-с, — развёл руками Стас. Худой с оттопыренными ушами, в широких клетчатых шортах и резиновых тапочках на босу ногу, Кате он сразу понравился.

— Сука, он ещё и опаздывает, — ругался Глеб.

— Иришке, оказывается, с утра надо было на снимок, — поясняла Юля. — Ждём, пока он отвезёт назад домой Иришку, а потом уже повезёт собаку.

— Ну, Ирка, я знаю, на лестнице хлопнулась, поскользнулась. А с собакой-то что?

— Вроде как на случку, — попинал колесо Стас и обернулся. — О, вот она, наша лягушонка в коробчонке.

Старая оранжевая Нива остановилась с другой стороны от джипа Глеба. И Сеня вышел, подтягивая спадающие штаны.

— Ну, это, чо, — сразу стал он оправдываться, глядя на Стаса. — Я ж не знал, что она на сегодня записалась.

— Это Сеня, — показал на него Кате рукой Глеб и отвернулся.

— Катя, — улыбнулась она.

Высокий, худой, жилистый, с проседью в тёмных волосах, он, покосившись в сторону злого Адамова, представился сам.

— Владимир Захаров. Глеб, ну чо ты начинаешь?

— Сеня, я надеюсь, ждать, пока твоя псина натрахается, мы не будем? — повернулся Глеб. — Или нам уже тут в кустиках разбить пикничок, пока они там будут удовлетворять свои собачьи потребности?

— Ну, я это, сейчас спрошу, — дёрнул тот заднюю дверь своей машины, чтобы выпустить смешную лохматую чау-чау. — Леся, пошли.

— Бля-я-я, — вырвалось у Глеба. Он закатил глаза. — Он ещё и спросит.

И быстрее, чем Катя успела сообразить спрятаться в машине, Сеня позвонил в закреплённый на заборе звонок. И дверь открыла лично Карина.

Не пронесло. Катя стала первой, кого Карина увидела. Её тонкие брови взлетели на лоб, но она не поздоровалась. Глеб, как назло, подошёл и стал вполголоса пояснять Кате, что при любом раскладе они сейчас заберут вещи и поедут, а Сеня их потом догонит. А потом повернулся и кивнул Карине.

Пока они разговаривали с Семёном о своих делах, Карина открывала ворота. За ними прятался довольно уютный двор. Потом одноэтажное здание самой клиники, а за ней то, что называлось гостиницей — вольеры и просторные клетки с питомцами, которых оставили отлучившиеся по делам хозяева.

— А посмотреть можно? — обратился к Карине Стас.

— Да, конечно, — махнула та рукой и, снова глянув на Катю, промолчала.

Хозяйка клиники потискала шумно дышащую чау-чау и, накрутив на ладонь поводок, повела её в свои владения. Сеня, поддёрнув штаны, пошагал за ней. Стас тоже увязался с ним. А Глеб пригласил Катю прогуляться по территории.

— Юль, ты с нами?

— Не, не, я в машине посижу, — девушка даже не подняла глаз от своего смартфона.

— Здесь как в зоопарке. Лес. Территория огромная. Детишек со всякими отклонениями привозят с животными общаться, — пояснял Глеб, ориентируясь довольно уверенно. — Там, ниже — пони-клуб. Ну, и клиника, говорят, очень крутая. Операции делают на высшем уровне. Лечат хорошо и всех. Везут питомцев чуть ли не со всего региона.

Краем глаза Катя следила, как, сидя на корточках, Карина что-то поясняла Лесе. И Леся ведь слушала, чуть склонив лохматую голову. А Стас с Сеней стояли рядом и делали вид, что исключительно беседуют друг с другом. Потом девушка встала, обнажив во всей красе длинные загорелые ноги. Рубашка сегодня была завязана у неё под самой грудью. И голый плоский живот с аккуратным колечком пирсинга в пупке заставил этих двоих товарищей замолчать, не сводя с девушки глаз.

И только Глеб со скучающим видом бродил мимо клеток. Обращая внимание на прелести Карины не больше, чем на притаившихся за решётками кошек.

— Вы бы себя видели, петухи ощипанные, — хмыкнул он, подходя к своим приосанившимся в присутствии Карины друзьям, когда девушка увела собаку.

— Ну а чо, — ответил, пожимая плечами, Сеня. — Не у всех же затык на блондинках, как у тебя.

— И за петуха ответишь, — вскинул голову Стас и улыбнулся.

Катя поспешила ретироваться за стенд с информацией, пока они её не увидели, и о чём дальше шёл мужской разговор, не слышала. И во что ей обойдётся эта неожиданная встреча, не хотела даже думать. Со стороны, конечно, её поведение выглядело неважно.

Но беспокоила Катю не Карина. А сам факт её появления. Та словно вынырнула из прошлого. Словно напомнила о том, о чём Катя уже и думать забыла. Андрей. Их почти семейная жизнь. Казалось, они сто лет назад были знакомы, а ведь он уехал только вчера. Казалось, они уже прожили вместе целую жизнь. Но она осталась где-то в другой вселенной. С такой космической лёгкостью, встретив Глеба, Катя переместилась из одного мира в другой. Как просто захлопнулись створки её звездолёта, оставив за бортом всё, что связывало её с Андреем. Словно и не было. Не болело. Рядом не стояло.

Это обескураживало. Но думать об этом Катя сейчас не хотела.

Оставив Лесю на растерзание обаятельного кобеля, их компания попрыгала в машины и дружно отправилась навстречу приключениям.

Хотя Катя себе их уже нашла.

Глава 22

До водопада идти оказалось не так уж и далеко, как пугал Глеб.

Стекающая между больших валунов вода да затонувшие в озере коряги. Вот и весь водопад.

Катя сделала, как и все. Встала на краю и с умным видом уставилась в воду. Через какое-то время она увидела дно, что сказало ей лишь о том, что озеро неглубокое. Ещё через какое-то время ей это наскучило, и она перешла ниже вдоль небольшой речушки, что после стоячей молчаливой воды с весёлым плеском текла вниз. Она следила за кружащимся в водовороте жёлтым листом и грустно вздохнула над приближающейся осенью, когда её окликнул Глеб.

— Иди сюда, — махнул он ей рукой. — Сейчас этот доморощенный Маугли рыбачить будет.

Поджарый загорелый Сеня в одних трусах уже стоял на камне. Толстая короткая палка с трезубым наконечником непринуждённо покачивалась у него в руке.

— Ага, вижу, — сказал он, ни к кому не обращаясь, и, не раздумывая, прыгнул. И скрылся под толщей воды так надолго, что Катя нервно оглянулась на Глеба. Тот успокоил её кивком головы.

— Сеня, блин! — не выдержала Юлька.

— Да чо ты паникуешь, — хмыкнул Стас. — Поди, самку высматривает.

И буквально в ту же секунду Семён вынырнул. И отплёвываясь от тёкшей с волос воды, выволок на берег насаженную на острогу чёрную рыбину с кроваво-красными разводами на боку.

— Забилась в коряги, блин. Хрен поймёшь — мужик или баба, — подрагивал он от холода, осторожно ступая по острым камням.

— Ну, а я что говорил? — ткнул Юльку Стас.

— Сеня, а это кто? — присела девушка над бьющейся рыбиной, опередив Катю своим вопросом.

— В смысле, рыба-то? — освобождал своё орудие Сеня. — Так сема. Сук, холодно. Бр-р!

— А как отличить самца от самки? — спросила Катя.

— Ну так, это, чо, видно же, — пожал плечами Семён. Глеб посмеялся над Катиным лицом. Ну а Кате, собственно, такого объяснения было вполне достаточно.

«Нет, ну а чо, видно же!» — смеялись они потом весь вечер у костра, когда жарили эту самую сему. И, не особо церемонясь, выдвигали самые разные предположения, что именно видно.

К слову сказать, это оказалась самка. И Катя первый раз ела такую вкусную красную икру, посоленную прям так, в металлической чашке.

И эти вечерние посиделки у громко потрескивающего костра, и разговоры под шум мелкой, но бурной речушки стали лучшим вечером, проведённым Катей за весь её затянувшийся отпуск.

Сеня сам жарил рыбу. Стас вязал на утро какую-то рыболовную снасть, подсвечивая себе налобным фонариком. Юлька пила пиво, откинувшись на его согнутую спину. А Катя просто этим всем наслаждалась. Она вытянула ноги к огню и, привалившись к широкой груди Глеба, похрустывала сухариками Юлькиного изготовления.

Сквозь свои фантазии, уносившие её куда-то в морские просторы на резиновой лодке, она слушала их байки про морскую рыбалку, и могла только догадываться, на что и как они ловили.

— И что, хорошо клюёт на эти пилькеры? — спросил Стас.

— Да те же самые драчки, только заводские, — ответил Глеб.

— Да и на хер они тогда нужны. Чисто понты, — поддержал Сеня.

— Да, блин, рыбачили мы как-то на том Каменном, — размахивая руками, Стас даже бросил своё занятие и развернулся в сторону костра, к неудовольствию Юльки, которую он согнал с тёплого местечка. — Всё на хрен поотрывали. Надрали два мешка капусты. Вот и вся рыбалка.

— Да не скажи, — возражал Семён.

— Юль, — шёпотом обратилась к девушке Катя, чтобы не перебивать этих крикунов. — А ты тоже рыбачишь?

— Да, упаси бог, — Юлька подняла бутылку с пивом, словно отгораживаясь от остальной компании.

— Скажи, а что делают с морской капустой?

— В смысле, как готовить?

— Я даже, как её едят, не знаю.

— Так всё просто, — пододвинулась к ней Юлька поближе. — Саму-то капусту видела?

Катя кивнула.

— Вот, — она отставила пиво, чтобы показывать руками. — Нарезаешь эти пласты на куски, чтобы в кастрюлю влезли.

— Вот такие? — показала Катя.

— Ну, можно поменьше, — сдвинула её ладони девушка. — Отвариваешь в солёной воде, чтобы слизь убрать, ну и горечь. Кто на раз. Я, например, на два варю. То есть, покипит, сливаю, промываю и в свежую воду. Солю. Ну, а потом ещё раз нарезаешь, теперь такими тонкими полосками, и маринуешь. С перцем там, лаврушечкой.

— Ты там уже заготовкой капусты, что ли, собралась заняться? — наклонился к Кате Глеб.

— Так, Адамов, отвали, — отодвинула его Юлька. — Человек никогда в жизни капусту не ел, а ты и не накормил. И вообще, не мешай делиться секретами мастерства.

— Вкуснее всего — просто с варёным яйцом и луком, — и не думал он подчиняться.

— А у тебя есть? Готовая?

— У меня-то откуда? — хмыкнул он.

— Ну, кто тебя знает, жена наготовила впрок. Какая-нибудь, — развела руками Юлька.

— Ага, — качнул он головой. — Очень смешно. Я с тех пор, как матушка умерла, забыл, как эта капуста даже пахнет. Сейчас вы заговорили, у меня аж слюнки потекли.

— Так приезжайте тогда в гости, я вас накормлю, — щедро предложила Юлька. — У меня где-то две трёхлитровые банки ещё с прошлого года стоят. А я уже свежей накатала. Мои вообще не жрут.

— Тебя послушаешь, твои вообще ничего не жрут, — покосился Глеб на Стаса.

— Нет, торты жрут. Особенно сметанные. Хоть каждый день пеки. Это — жрут.

— А так и не скажешь, — улыбнулась Катя, глядя на худющего Стаса.

— Короче, приезжайте. Как раз торт испеку, капусты вам с собой наложу.

Глеб шумно набрал воздуха в грудь и посмотрел на Катю, но она опустила глаза.

— Мы подумаем, — сказал он, так же шумно выдохнув.

— Юля, не знаю, что ты там ему предлагаешь, — обернулся Стас, перестав спорить с Сеней. — Что бы он тебе не пообещал, не верь. Он уже обещал нам не лезть в эти мэры, и что?

— Стас, только не начинай снова, а, — ответил Глеб.

— Не, ну а чо, — вмешался в разговор Семён. — Смотри, этого, Войкова, застрелили. Прямо, на людях. Не постеснялись. Макаров при неясных обстоятельствах с аквалангом утонул.

— Семён, — пытался остановить его Глеб, но уже опрокинувшего пару рюмок товарища было не так легко заткнуть.

— Говорят, трубки подрезали. Не сам по себе. И обоих накануне новых выборов. Ты пришёл после Макарова. И у тебя осенью, что? Перевыборы?

— Сеня, — теперь его осадил и Стас. — Не нагнетай.

— Нет, ну а чо сразу «Сеня»? Глеб, да ну, реально. Нафиг, — размахивал он длинными руками.

— Вот я сейчас поддерживаю этого пьяного оратора. Но советовать тебе, конечно, ничего не стану, — повернулся к Глебу Стас. И беспокойство на его лице заставило Катю поверить, что не на пустом месте они отговаривают друга.

— Оба прекратите. Всё у меня под контролем, — сказал как отрезал Глеб. Но стиснул зубы, играя желваками.

— Да, да, Макаров тоже в грудь себя бил. Да я! Да мне! — разошёлся Семён. — Остался от его «да я» только обелиск на кладбище.

И Катя вспомнила ту могилу с аквалангом. И ей стало по-настоящему тревожно.

— Там твоя рыба вообще когда-нибудь пожарится? — перебил его Глеб. — Или мы все скоро с голоду сдохнем. Девчонки?

— Не, я с первой порции сыта, — отказалась Юлька. — Тем более, у меня допинг.

— Катя?

— Я что-то тоже икрой да сухарями накидалась.

— Ну и ладно. А я буду. Сеня, давай, накрывай на стол.

Что бы там Катя ни сказала про сытость, а когда Глеб начал кормить её сочными кусочками красной рыбы, она не в силах была отказываться. А когда Стас пошёл в машину за спальным мешком для Юльки, сытая и довольная Катя тоже мечтала только об одном — завалиться спать.

— Вы в машине? — опустил Стас полог палатки. — А то, может, ещё одну поставим?

— Не, не, я пойду сиденья разложу, — Глеб встал, кряхтя выпрямляя затёкшие ноги. — Боюсь, она с непривычки задрогнет на пене. Я спальник не брал. Или в палатку? — обратился он к Кате.

— Как скажешь, — только развела она руками.

— Скажу: в машине.

И когда всё было расстелено, её позвал.

— Располагайся, — Глеб помог забраться Кате внутрь. — Сама понимаешь, я приду. Они, конечно, ни о чём не спросят, если я спать у костра останусь, но я не хочу этих ненужных… В общем, одеяла два. Раздевайся, ложись, как тебе удобно. Всё остальное, как договорились.

— Ты прямо как на собрании. Всё по протоколу, — улыбнулась Катя.

— Профдеформация — страшная вещь, — улыбнулся он в ответ. — Спокойной ночи! Мы редко видимся с друзьями. Я ещё посижу.

Он захлопнул машину. И Катя совсем немного поворочалась и уснула.

Проснулась она от холодного воздуха, когда Глеб открыл дверь. Ей показалось, что за окном серело утро, но может, именно показалось. Она заворочалась, устраиваясь поудобнее, уступая место его широким плечам.

— Прости, не хотел тебя будить, — прошептал он.

— Ничего, — и, как оказалось, самое удобное положение — уткнуться куда-то ему подмышку.

Глеб осторожно переложил Катю на своё плечо, подтягивая повыше через два одеяла, просто чтобы ей было удобно. И, кажется, так и держал всю ночь, пока она спала. И, кажется, впервые пропустил свою утреннюю тренировку.

Катя проснулась от пения какой-то одинокой птицы. Она заливалась монотонно и самозабвенно, повторяя одну и ту же трель с одной и той же интонацией с нескончаемым упорством. Катя не открывала глаза, слушая, но знала, что Глеб тоже уже не спит.

— Как тебе кажется, о чём она поёт? — спросил он.

— Мне кажется, что-то вечное. Труд — лучшее средство от тоски.

Птица снова просвистела, точно попадая в предложенный Катей стихотворный размер, и Глеб засмеялся.

— Нет, я не настаиваю. Можешь придумать что-нибудь своё, — тряслась её голова на его груди. Катя покрутила затёкшей шеей, но расставаться с плечом Глеба не хотелось.

— А говоришь, у тебя нет талантов.

— Я, кстати, хотела тебе признаться.

— Да? — удивился он. — В чём?

— Правильнее было бы спросить, когда. Но раз уж такая возможность представилась. В общем, помнишь, я говорила тебе, что отец не хотел меня знать?

— Конечно.

— И ты спросил меня: «Обидно?»

Он кивнул.

— Я ответила «нет». Так вот, на самом деле — мне обидно.

— Поэтому ты читаешь дневники отца?

— Ты заглянул? В мою тетрадь? — гневно подняла она голову.

— Должен же я был проверить, что ты там сунула мне в бардачок, — хитро улыбнулся Глеб.

— Чёрт! — Катя схватилась за нестерпимо заболевшую шею, и Глеб подвинул ей подушку, а сам лёг на бок.

— Так что там, с твоими обидами?

— А ничего, — развернулась она на спину. — Они остались. Боюсь, что это неистребимо. Хотя я, конечно, ещё даже к концу второй тетради не добралась, но туда, где дело идёт к моменту моего рождения, боюсь даже лезть.

— Почему?

— Ты знаешь, я сама тут нечаянно столкнулась с тем, что такое дети. Даже с самостоятельными можно с ума сойти, а что уж говорить про грудных.

— Это ты про свою воспитанницу?

— Да.

— Это совсем другое. Опять же, все дети разные. У Юльки вон Эдик. Так Стас в нём души не чает. Он такой классный. А свои дети так и вообще — с чужими ни в какое сравнение не идут.

— И что мне с этим делать?

— Забить. Может быть, тебе повезло именно потому, что ты без него выросла. Я вот считаю, что мне повезло.

— А ты совсем не знал своего отца?

— Нет. И никогда не хотел знать. Будь он хоть капитаном космического корабля, хоть спецагентом, хоть тем, которые «восемь ходок, семь побегов», — Глеб задумчиво накручивал на палец прядь Катиных волос. — Скажу тебе больше: появись он сейчас — я бы не стал с ним общаться. Окажись он хоть американским миллиардером, а я нищим, я бы ни копейки у него не взял.

— Нет, я не такая гордая, — улыбнулась Катя. — Я бы взяла. И приняла отца. И простила. Будь даже наоборот. Он нищий, а я миллиардерша.

— Фантазёрка ты. Сама себе напридумывала проблем.

— А твоя мама давно умерла?

— Четыре года назад, — Глеб тяжело вздохнул. — Но, оглядываясь назад, мне кажется, оно и к лучшему. Я бы разбил ей сердце. Чего я только не творил. Она и так со мной горя хапнула немало, но в последние годы я особенно отрывался.

— Ты говорил, у тебя куча родственников.

— Да уж, — чуть махнул он рукой, которой перебирал её волосы, и Катя дёрнулась. — Им всё только: помоги да денег дай.

— Помогаешь?

— Помогаю. Но, честно говоря, лучше круглой сиротой быть, чем такие родственники. В одни ворота. Мне вот эти двое балбесов и то ближе. Какими бы они ни были раздолбаями, а знаю, что ни один, ни другой — никогда не подведут. В лепёшку расшибутся. Впрочем, как и я для них. Только вот они-то, как раз, как бы трудно ни жили, а никогда ничего не просят и, тем более, не требуют. Потому что не в беде познаются друзья. А наоборот.

Он отпустил её волосы и развернулся на спину. Катя подвинулась следом.

— Я к этим сраным выборам даже все свои активы на Стаса перепишу и на Сеню, а не родственникам оставлю.

— Может, ты просто не будешь участвовать? — поднялась Катя и села, поджав под себя ноги.

— Буду, — упрямо покачал он головой. — Потому что это уже дело принципа. А только принципы делают нас людьми.

У потухшего кострища закопошились. Через запотевшие стёкла машины было плохо видно, кто. Но пора было вставать. И глядя, как Глеб натягивает штаны на голые ноги, Катя радовалась, что впереди у них ещё целый день вместе.

Глава 23

Этот день пролетел так быстро, что, открывая дверь в свой одинокий дом, Катя никак не могла поверить, что на этом всё.

Вот ещё только они с Юлькой готовили на костре обед. Вот только Сеня вернулся с полной пластиковой банкой рыбы. Вот только гуляли с Глебом, прыгая по скользким камням.

Он выполнил своё обещание. Ни взглядом, ни жестом, ни одним неосторожным прикосновением — ни разу её не скомпрометировал.

Наверное, поэтому с ним было так тяжело расставаться. С таким, которого она раньше не знала. Словно они начали всё сначала. Но знали при этом друг друга так хорошо, что не нуждались ни в чём лишнем. Ни в словах, ни в пояснениях, ни в реверансах.

Всё дорогу обратно они молчали. Каждый думал о своём. А может, не признаваясь друг другу, об одном и том же. Всё, что он хотел ей сказать этой поездкой, Глеб сказал. Всё, что она могла услышать — Катя услышала.

Без хлопанья дверями, истерик и скандалов они расстались просто друзьями. Двумя взрослыми людьми, которые встретились, хорошо провели время и пошли каждый своей дорогой. По крайней мере, сейчас Катя чувствовала себя именно так.

Словно всю мебель, что он раскидал, он поднял. Всю посуду, что разбил, выкинул. А все раны, что нечаянно ей нанёс, залечил. Отвязал верёвочку, чмокнул в макушку. Ты — свободна! Лети!

О чём Катя совершенно не подумала, уезжая, так это о том, что Андрей будет ей звонить. И первое, что встретило Катю в пустом доме, оказался телефонный звонок.

— Алло, — прошептала она в ужасе, увидев абонента.

— Ну, слава богу! — Андрей облегчённо выдохнул. — Я уже не знал, что и думать. Уже хотел всё бросить и возвращаться назад.

— Ты не обещал мне звонить, — перешла Катя в нападение. — Ты сказал, будешь на острове, а связь там плохая.

— Катер был сегодня, и я его пропустил, потому что не смог до тебя дозвониться. Теперь поеду только послезавтра, а значит, моя поездка увеличится ещё на два дня. Где ты была?

Катя ждала этого вопроса. И уже открыла рот, но ещё так и не знала, что ответить.

— Меня пригласили на рыбалку, — неожиданно даже для самой себя не стала она врать.

Гробовое молчание стало вполне красноречивым ответом.

— Кроме меня было три парня, девушка и собака. Все семейные, все женаты.

— Не знал, что у тебя есть здесь друзья.

— Ну, вот так вышло. Познакомились. Они пригласили. И я поехала.

— Вот просто так, с незнакомыми людьми? — открывал и закрывал рот он явно чаще, чем из него вылетали слова.

— Ну, ты же оставил с незнакомой девушкой свою сестру. Не побоялся.

Он явно осмысливал её слова. Очень долго осмысливал.

— И ничего плохого не случилось, — не дождалась Катя ответа. — Вот и со мной всё хорошо. Я вернулась. Мне даже дали с собой какого-то гольца, которого они наловили. Объяснили, как приготовить. Вот думаю, сразу его запечь или заморозить и дождаться твоего приезда.

— Готовь, пока он свежий. Замороженный уже совсем не то.

— Ладно. Тогда пойду готовить.

— Честно говоря, я в шоке. Я даже не знаю, что сказать.

— Тогда ничего не говори. Поставлю рыбу в духовку и пойду в душ. А то я два дня не мылась.

— Ты ездила ещё и с ночёвкой?

«Упс! Кажется, про душ я сказала зря», — запоздало опомнилась Катя.

— Не волнуйся, никто меня не домогался. Спала я в машине. Одна. Под сигнализацией. Никто и пальцем ко мне не притронулся.

Немножко она приврала, но зато Андрея на другом конце трубки, кажется, немного отпустило.

— Ладно, иди, жарь свою рыбу, рыбачка, — выдохнул он, попрощался и повесил трубку.

А Катя, простояв у письменного стола всё время, что длился этот непростой разговор, без сил упала на диван. И даже не знала, как описать своё состояние. Кажется, она и сама была в шоке и от своего поступка, и ещё больше — от своих слов.

В горячей воде душа её даже немного потряхивало. Но открыв бутылку безалкогольного пива и банку оливок к нему, Катя успокоилась и вдруг поняла, что ведь и с Андреем её связывает не больше, чем с Глебом. А если быть точнее, то — ничего. Ни обязательств, ни долгов, ни обещаний.

Есть она. Этот дом. И ветер в кронах. Ветер, который так любил её отец. Больше ничего.

Катя больше ничего не хотела знать. Разве только выяснить, кто она, та загадочная девушка в жёлтой блузке, про которую писал отец. Катя ведь так и не дочитала.

И вот тогда-то Катя и вспомнила, что отцовский дневник забыла у Глеба в машине. И неожиданно обрадовалась этому факту. Хотя и побоялась признаться даже самой себе, что это был повод ещё раз увидеться.

А ещё поняла, что с рыбой она погорячилась.

Истошный запах, от которого её мутило как Тузика на помойке, заставил распахнуть настежь все окна и двери, а сам противень с запечённой рыбой вынести на веранду.

— Галина Матвеевна, вы жареную рыбу едите? — огорошила Катя женщину, заявившись в магазин к самому закрытию.

— Да, вроде ем, — недоумение на её лице не требовало пояснений.

— Просто меня угостили, я даже запекла. А есть не могу. Жалко выкидывать. Голец. Свеженький.

— Ну, неси своего гольца, — махнула рукой добрая женщина.

— Нет, лучше вы приходите.

На том и договорились.

Чай пили на веранде. Катя усиленно вдыхала запах своего чая с мелиссой, которую она обнаружила в зарослях запущенного огорода. Но, то ли остывшая рыба пахла не так сильно, то ли запахи сносило от Кати ветерком, сиделось комфортно.

— Что ты дом-то оформила? Самвел говорил, передумала продавать. Решила остаться? — с недоверием посмотрела на неё женщина.

— Это я Самвелу так сказала, — махнула Катя рукой. — Чтобы он в наши отношения не вмешивался. Я так поняла, он тоже виды на дом имеет.

— На эти дома сейчас многие виды имеют, особенно те, кто при деньгах. Говорят, с забором всё решилось. Скоро его снесут. Лидка пошла выяснять, как ей мэр и говорил, а ей сказали — какая-то частная компания выкупила.

— Может, в аренду взяла?

— Может, и в аренду, — Галина Матвеевна вытащила изо рта косточку. — Только Лидке её дом тоже уже продать предложили. Не знаю пока, согласилась или нет.

— А кто предложил?

— Так эта же компания. Говорят, хотят тут базу отдыха какую-то делать, не знаю.

— Ну надо же, — отставила свою кружку Катя. — Так вам тогда выходит этот дом больше и не нужен?

— Вроде как мне теперь и ни к чему. Да и совестно-то. Вдруг тебе больше предложат, а я вот, сколько назвала, больше и не смогу. Продашь, а мне больше за него предложат. Как-то мне это не по нутру. Я-то жить хотела, а не перепродавать. Так что теперь ни к чему это.

Женщина откинулась на спинку старого кресла, шумно выдохнула и, проигнорировав стоящие на столе салфетки, вытерла рот рукой.

— Спасибо тебе за угощение. Вкусно!

— Вы забирайте остальное с собой, я все равно не буду, — слегка подвинула Катя рыбу на фольге, подтверждая своё предложение. — Вы мне вот что скажите. Вы как-то упомянули, что делали для отца какие-то записи. Не помните, что именно писали.

— Ну, подробностей-то, конечно, не помню. И времени много прошло, и говорил он так замысловато, что мне вовек не повторить. Но писал он книгу. Вроде, как о любви. Название чудное, но запомнила. Ветер в кронах.

— Ветер в кронах?!

— Я ещё тогда у него переспросила, — равнодушно, вопреки Катиному удивлению, рассказывала женщина. — Это не потому ли он свою усадьбу «Кронами» назвал. А он улыбнулся и говорит: «Не потому назвал, а потому здесь поселился, что услышал, как ветер в кронах шумит».

Она покрутила кистью как фонариком.

— Как-то так.

— А обо мне он что-нибудь говорил? — замерла Катя с надеждой.

— Говорить, не говорил, — не замечала женщина Катиных эмоций. — Но я как-то тыкнула в его компьютере, да не туда. И вот там твою фотографию и увидела. Потом, когда встретила тебя, так и поняла, что это была ты.

— Мою фотографию?

— Ну, у тебя там волосы такие, покороче, чем сейчас, растрёпанные, — показывала Галина Матвеевна рукой. — А на шее такое, как ожерелье из монет.

— Монисто? — не верила своим ушам Катя. Это была её фотография в ВКонтакте.

— Там и другие снимки были. Ты там помоложе, в костюмчике, улыбаешься.

— Да, да, в бирюзовой блузке.

Катя поверить не могла — отец знал про её профиль ВКонтакте! Может, даже общался с ней. Что-то писал. А она и понятия не имела, с кем переписывается.

— А что-нибудь ещё, связанное со мной, не вспомните?

Женщина сделала вид, что думает, но и так было понятно, что она ответит.

— Нет, — покачала она головой. — Пожалуй, нет.

— Что ж, — вздохнула Катя. — И на том спасибо. Но, если вдруг что вспомните…

Она не успела договорить.

— А знаешь что. Я вспомнила. Ты, тогда про женщину спрашивала, которая его хоронила. Высокая, худая, — подвинулась к краю сиденья женщина, выпрямив спину. — Так вот, он в своей книге именно такую и описывал. Смешно описывал. Звал её Шпиль.

— Как шпиль башни?

— Да, я ещё написала с ошибкой. И с маленькой буквы. А он сказал стихами. Как чудно город… — она перебирала в воздухе руками, как пианистка, но музыку этих стихов так и не вспомнила.

— Жаль, что его ноутбук испорчен, — вздохнула Катя.

— Так а в ремонт?

— Я возила. Сказали, старенький, сгорел. А у них таких запчастей нет.

— Ну, в Москву, если повезёшь, там найдут, — поднялась из-за стола Галина Матвеевна, глянув на часы. — Ну, спасибо ещё раз. Пойду! А то, автобус.

Катя сходила за пакетом. И, отойдя подальше, пока женщина паковала рыбу, делала вид, что рассматривает сваленные в траву камни.

Да, с камнями она явно погорячилась. Андрей-то их привёз и перекидал, но что теперь делать с этой кучей, Катя понятия не имела.

«Разве что разложить вдоль дорожки», — склонила она набок голову, прикидывая, хватит ли.

— До свидания! — махнула ей женщина рукой, уже выйдя.

— Всего доброго! — закрыла за ней Катя калитку. Задержав пальцы на идеальной поверхности вертушки, не просто выструганной, а отполированной наждаком в умелых руках Андрея.

И спокойствие, которое накрыло её до жарки рыбы, вдруг как рукой сняло.

Нет, есть кое-что, что уже не может остаться прежним между ней, Глебом и Андреем.

И уехав в город на первом же утреннем автобусе, Катя купила не один, а целых два теста на беременность.

Глава 24

Две красные полоски. На двух — целых четыре.

Катя передвигала тесты, выложенные на краю раковины, меняя местами, но от перемены мест слагаемых…

И мыслей по этому поводу у неё, наверное, должно быть много, но пустая голова только гудела, как церковный колокол.

«Я беременная!»

Бум-м-м-м!

Забулькал и отключился чайник. Залаяла соседская собака. С громким карканьем пронеслась над домом стая ворон.

Примелькавшийся своим клипом, из телевизора вполголоса доносился попсовый хит. Врывался в открытые окна нагретый солнцем воздух. День обещал быть жарким.

Всё осталось таким, как прежде. Но всё абсолютно изменилось.

Катя ходила весь день, словно стукнутая по голове пыльным мешком. Что-то делала. Что-то ела. Что-то смотрела, уставив взгляд в телевизор. Чем-то обмахивалась, изнемогая от жары.

Но в голове пульсировало: «Что я скажу Андрею?» и «Как отреагирует Глеб?» — больше её ничто не волновало.

Раз за разом Катя прокручивала в уме возможный разговор то с одним, то с другим, и раз за разом действие останавливалось в тот момент, когда она должна была сказать ключевую фразу про беременность. И боялась её произнести. И не знала, чего ожидать, как от одного, так и от другого. Точно — ничего хорошего.

К тому моменту, когда вечер наконец принёс долгожданную прохладу, Катя уже трусила настолько, что готова была всё и от всех скрывать.

Тогда-то у калитки и остановился красивый белый джип.

«Ну, лиха беда начало», — прокомментировала она появление из машины Карины и распахнула сетчатую дверь.

— Привет! — темноволосая девушка поздоровалась скупо и холодно. Собственно, как и должна была поздороваться.

— Чай? — предложила Катя из вежливости.

— Думаешь, разговор будет долгим? — усмехнулась Карина, откидываясь в кресло на веранде.

Что бы Катя ни сказала, она ждала и её язвительности, и её презрения. Более того, она, наверное, их заслужила. А оскорблённая Катиным поведением Карина приехала требовать сатисфакции.

— Думаю, что ты лезешь не в своё дело, — не стала заморачиваться Катя с гостеприимством.

— Я пока и не лезу, — закинула Карина ногу на ногу. — Приехала просто тебе рассказать кое-что. О чём ты и понятия не имеешь.

— Это о чём же? — Катя сделала такой же пируэт ногами.

— Например, о том, что Адамов не пропустил в этом городе ни одной блондинки от пятнадцати до тридцати.

— Правда? — усмехнулась Катя. — А женщинами постарше, значит, брезгует? А в пятнадцать — разве не подсудное?

— Так его почти засудили. Говорят, откупился, гад.

— Решила снабдить меня местными сплетнями? — смерила её Катя взглядом. — Только мне-то до них что?

— Может, и ничего. А может, на что и рассчитываешь. Так это я так, на всякий случай, — не осталась в долгу Карина.

— Не рассчитываю. Но и оправдываться перед тобой не стану. Не маленькая. И с Андреем сама разберусь.

— Я же сказала, я не ссориться с тобой приехала, — облокотилась Карина на стоящий между ними стол. — И уж, тем более, не уму-разуму тебя учить. Просто поясню кое-что про первую жену Адамова.

— Догадываюсь, что она, наверно, тоже была блондинкой, — усмехнулась Катя.

— Да, — ответила Карина, и Катя услышала точно такие же категоричные нотки, как иногда проскальзывали в ответах Андрея. — Его бывшая жена — та самая девушка, на которой Векслер чуть не женился.

Ощущение, словно хрустнул зуб, заставило Катю выпучить глаза.

— Векслер два года с неё пылинки сдувал, а она собрала свои вещички и вышла замуж за Адамова.

— Не может быть, — покачала головой Катя.

— Теперь ты понимаешь, почему так плохо, что ты не просто загуляла, а поехала именно с ним?

Катя прикрыла рукой лицо. Глупо было говорить Карине, что ничего не было. Да, в этот-то раз ничего, но беременна она от Глеба.

Катя пропустила волосы между пальцев и откинулась на спинку, шумно выдохнув.

— Я приехала сказать тебе, что промолчу. Мне не трудно, хоть и горько знать, что ты с ним так, — Карина болезненно поморщилась, покачала головой, — несправедливо. Но это действительно не моё дело. Только упаси тебя бог сказать Векслеру про Адамова. Ты разобьёшь ему сердце.

С противным лязгом капкан защёлкнулся.

— Я уже сказала, — обратилась Катя к новому плафону, а потом только повернула голову к девушке.

Теперь пришла очередь Карины пучить глаза.

— Правда, имён не называла, — ещё затеплилась какая-то фальшивая надежда. Нет, Катя не хотела делать Андрею настолько больно. Она не хотела делать ему больно совсем. — Но это же ничего не меняет, да?

— Чёрт! — Карина закрыла глаза и сглотнула.

И уже от того, как было больно ей, просто любившей этого парня до самоотречения, Кате стало плохо. Представить, каково будет Андрею, Катя даже не бралась.

— За что ты с ним так, а? — такая горечь была в её голосе.

— Как, Карина? Как?! — Катя сама готова была расплакаться. — Адамов был до него. Понимаешь? До. Мы познакомились, когда я только приехала. Да, в отличие от Андрея, он очень настойчивый. Но я никому ничего не была должна. Никому и ничего. А Андрей появился после. И Глеба в моей жизни не стало, когда в ней появился Андрей. И поездка эта ничего не значит. Вот хочешь — верь, хочешь — нет, а ровным счётом ничего. Я никогда ему не изменяла и даже не собиралась, как бы это ни выглядело.

— Но что-то ведь всё равно не так? — таким же женским чутьём почувствовала неладное Карина, как Катя понимала всё про неё.

— Я беременна от Глеба.

— Нет, — вырвалось у той прежде, чем она в ужасе закрыла рот рукой.

— Да, — достала Катя из кармана тест и бросила на стол. Она так и носила их оба в кармане. Порылась и предъявила второй. Две красных полоски на обоих размазались, но никуда не делись.

— И что тебе ответил Адамов? — К чёрту сантименты! Мозг — уже не врага, а подруги — Карины включился, чтобы искать решения.

— Я не сказала, — выдохнула Катя. — Я сама подтвердила свою беременность только сегодня.

— Надо сказать, — сверлила её сочувствующим взглядом Карина. — Ты не можешь принимать такие решения единолично.

— Я затем и поехала, — грызла заусенец Катя. — Я поняла это только сейчас, зачем именно я поехала. Убедиться, что нет у нас ничего с Глебом. Что с лёгким сердцем, пока Андрея нет, я могу сделать аборт. И забыть об этом. Навсегда. И больше никогда не вспоминать. Потому что всё, что было до него, было до него.

— Блин, — потёрла бровь Карина. — Не думала, что когда-нибудь это скажу. Но теперь мне искренне жаль Адамова.

— Ну спасибо! — с чувством развела руками Катя. — Теперь мне стало намного легче.

— Всё же, мне кажется, ты должна ему сказать. Отцу ребёнка, — Карина встала.

— Минуту назад ты была в этом уверена, — усмехнулась Катя. — Теперь тебе уже кажется. Может, чаю попьёшь, задержишься? Глядишь, и твоё мнение изменится на противоположное. Лично я уже весь мозг себе вывернула наизнанку, обдумывая, как поступить.

— М-да, — шумно выдохнула Карина. — Но если хочешь всё оставить в прошлом, решение надо принимать быстрее. Времени осталось совсем немного.

— Может, всё же зайдёшь? — спросила Катя с надеждой.

— Правда, не могу, — покачала головой девушка. — У меня там хаски рожает. Помощь может понадобиться в любой момент. Но, знаешь, какое бы ты решение ни приняла, я пойму. В конце концов, Андрей — не маленький мальчик. Справится.

И всю дорогу до калитки Кате казалось, что именно этого Карина и хотела. Чтобы подставить Андрею своё хрупкое дружеское плечо для поддержки да утирать его слёзы на своей груди полновесного третьего размера.

Нарушая все установленные собой запреты, Катя достала из скромной стопочки в пять оставшихся отцовских тетрадей ту, что была датирована годом её рождения, и завалилась на кровать читать.

«Слушая высеры своих коллег по цеху, что дети — это зло, и что давление, которое чувствуешь, когда тебе сообщают о беременности, сродни глубоководным перегрузкам, я тихо посмеивался в тряпочку. Да, может, у кого-то от такой новости и шла из ушей кровь, а судя по решениям, которые они принимали, мозг там действительно лопался, но не у меня. Я был рад. Искренне, по-настоящему. Не той самодовольной радостью самца, от которого и в пятьдесят с лишним смогла понести самка. Не тем визгливым восторгом несостоявшегося осеменителя: «Я смог! Я смог! Мой хвостатый живчик наконец оказался настолько крут, что сделал это!» Нет, я был рад, как Иосиф, которому вручили Иисуса, потому что был уверен, что дети, они — божьи. И втайне чувствовал себя богом, потому что знал, что этот ребёнок — мой.

Я искренне надеялся, что родится девочка. И не знаю за что, клянусь, я не достоин такой чести. Может быть, авансом, но я получил свёрток, перетянутый розовой лентой. И в день, когда я увидел этот чистый удивлённый взгляд, я первый раз подумал, что в кои-то веки совершил что-то стоящее.

Я любил смотреть, как она спит. Переживал, когда, она тужилась, пачкая пелёнки. Вытирал собственные слюни, когда она самозабвенно мусолила кулак. Ненавидел, когда она краснела, надрываясь в требовательном крике. И ревновал её к материнской груди.

Всё, чего я так долго искал. Не полутона, не бледные тени, не оттенки — вся безумная палитра чувств, яркая до рези в глазах, к нелепому существу нескольких дней отроду.

Это сильно. Это отвесно. Оглушительно.

И я оглох, ослеп, обездвижел. Умер и заново возродился в этой сути, частично сложенной из моих клеток, сотканной из нитей моих хромосом, изваянной в последовательности моих генов. Она совершенна. Она — моя дочь!»

Катя вытерла слёзы, комкая салфетку.

Мама говорила, отец даже не приехал встречать её в роддом. В прокуренной квартире, полной пустых бутылок, она положила Катю на кресло прямо в одеяльце и молила бога, чтобы дочь не проснулась, пока грязные простыни со следами отцовских развлечений она не заменит на те, на которые не страшно положить грудного ребёнка, а полы не отмоет до состояния, когда на них без опаски можно будет ступать.

Да, потом были цветы, воздушные шары, нарядная коляска и мольбы о прощении на коленях. Отец любил красивые жесты. Только то ощущение гадливости поселилось в матери навсегда. Оно разъедало их отношения, как рак. Она так и не смогла ему простить того единственного дня, когда из-за вспышки инфекции её скоропостижно выписали из роддома и вещи ей привезла соседка. Она словно прозрела, увидев неприглядную суть старого кота, слишком самодовольного, чтобы даже вылизаться, как следует.

Андрей был прав, не стоит ворошить этот пепел. Катя найдёт только то, что ищет. Увидит то, что захочет знать, и, не задумываясь, отринет всё, что не будет вписываться в рамки её мнения об отце. Она никогда не докопается до сути.

И Глеб был прав — возможно, ей повезло вырасти без отца.

Катя мечтала об этой тишине, чтобы остаться наедине с отцовскими тетрадями. Но у неё нет отца. И нет ключей от той двери, которую так опрометчиво она пыталась открыть. Всё, чем он был, никогда не понять по тому, что от него осталось. Всё, что он чувствовал, умерло вместе с ним.

Она аккуратно сложила тетради в пакет и унесла в кладовку. Может, когда-нибудь она к ним вернётся. Может. Когда-нибудь. Когда будет считать эти записи просто очередной книгой. В которой нет человека, а есть только опыт, мастерство и писательский талант.

Бессонная ночь, полная горьких раздумий.

Кате опрометчиво показалось, что в отношениях с Глебом они поставили точку. Но даже если бы не эта беременность, только сейчас ей стало очевидно, что всё с точностью до наоборот.

Он привёл её в дом, в который никого не приводил, он познакомил её со своими друзьями. Он открылся ей с той стороны, где ей было с ним легко и уютно. Словно у красивого здания «Глеб Адамов» был богатый, нарядный лицевой фасад, в который никогда бы не постучалась такая «нищенка», как Катя, но был и уютный тенистый дворик. И с чёрного входа, где «только для своих» он привёл её туда за руку. И дал понять, что её страх перед ним беспочвенный. Её предубеждение беспричинно. Он не небожитель, не козёл, не урод, не беспринципный похотливый самец. Для неё — нет.

Глеб дал почувствовать ей свою важность для него. И Катя поверила в его искренность. И вдруг ясно представила себе его лицо, когда она скажет ему о беременности. Удивлённое, растерянное, сомневающееся сначала. А потом — счастливое. Именно таким Катя хотела бы его видеть. А после его реакции на беременную бывшую жену, ей как никогда казалось, что она недалека от истины.

И она даже легко могла себе представить, что он изменит своему решению и предложит ей и руку, и сердце. И женится в четвёртый раз. Он не брал в рот алкоголь до встречи с Катей. Он никого не приводил в свою «берлогу». Нетрудно представить, что он сделал бы ради ребёнка. Всё.

Почему Катя сразу поставила на нём крест? «Не мой тип. Кобель. Женат. Разово. Мимо». Почему, умирая в его руках, не дала себе ни единой возможности остаться. Упёрлась. Даже прыгнула в море, чтобы утопить свои чувства в адреналине. Нет и всё. Уничтожить, вырвать, вытравить любой ценой. Только татуировки, сделанные на сердце, не выводятся лазером. Они вырываются только вместе с сердцем.

Сейчас, в зловещей ночной тишине, Кате казалось, что она и за Андрея-то зацепилась, чтобы не дать себе возможности даже думать о Глебе.

«Нет, нет, нет, — стало страшно ей от этого предположения. — Это всё бессонница. Проклятая выматывающая бессонница».

И чтобы стряхнуть с себя это наваждение, она набрала номер Андрея, даже не глянув который час.

— Ты читал «Поющая сердцем»? — спросила Катя, в своём отчаянии не беспокоясь, как всё это выглядит и звучит.

— Что? Поющая сердцем? Кажется, нет, но я почитаю, если тебе это важно, — Андрей с готовностью согласился даже спросонья. И ни раздражения, ни упрёков.

Катя с облегчением выдохнула в подушку, услышав его голос, мягкий и ласковый, словно пушистой кошачьей лапкой провели по животу.

— Прости меня за этот спойлер, но я хочу, чтобы ты знал конец, прежде чем начнёшь читать.

В ночном безумии Кате казалось это сейчас таким важным. Чтобы он знал. Чтобы развеял её сомнения. Чтобы ответил на её вопрос.

— Я слушаю, — бархатистым велюром прозвучал его баритон в тишине.

— Это история очень сложной любви, — перевернулась на спину Катя, во всей красе рисуя в воображении картину, переданную недюжинным талантом отца. — Она — популярная певица, он — музыкант. Всю жизнь они любят друг друга и всю жизнь мучают. Терзают отчаянно и жестоко. Она резала вены, его вынимали из петли. Но когда наконец они нашли дорогу друг к другу и успокоились, оказалось, она не может петь без этих душевных ран, что он ей всё время наносил.

— Потеряла голос?

— Нет. Просто её голосу не хватало силы. В нём не стало того надрыва, которым она прославилась на весь мир. И видя, как Она из-за этого страдает, незадолго до самого важного в её жизни выступления, Он взял и разбился. Якобы несчастный случай, нелепый, глупый. Но Он именно так и хотел, чтобы Его смерть стала незаживающей раной в Её груди. Но рана оказалась такой глубокой, что Она не захотела жить без него.

Андрей слушал. Даже его дыхания не было слышно в трубку. И Катя продолжила.

— «Когда тебе станет нечего дать этому миру, — однажды сказал Он. — Умри так, чтобы мир навсегда запомнил твою смерть». Она посвятила своему погибшему возлюбленному последний концерт и наняла киллера, чтобы он застрелил её прямо на сцене, в момент, когда Она поднимет руки. И Она вышла на сцену. Но не смогла петь. Совсем. Вступление прозвучало, но под звуки Его музыки Она не могла выдавить из себя ни слова. И вдруг услышала, как поёт зал. От края и до края забитый людьми стадион пел вместо Неё, подхватив песню. Однажды хороший друг сказал ей: «Петь голосом сердца можно, только вырвав его из груди. Мир услышит её, но что ты отдашь ему, когда он захочет большего?» В книге нет ответа на этот вопрос. И в нём есть некая двойственность, потому что главного героя тоже звали Мир. И после того, как Она допела свою песню, под дикие овации вернувших ей своё расположение зрителей, Она подняла руки.

— Я обязательно прочитаю, — выдохнул Андрей. — Сильно.

— Я хочу знать, как бы ты ответил на этот вопрос, если бы он был обращён не всему миру, а единственному человеку. Что ты отдашь ему, когда он захочет большего?

— Я уже знаю ответ на этот вопрос, — Катя, как наяву, видела его тёплую улыбку. — Я бы отдал всё. Всё, что ты попросишь. И чего не попросишь — тоже. Лишь бы твоё сердце могло петь.

— Я так по тебе скучаю, — Катя закрыла глаза, чувствуя, что всё равно расплачется.

— Я так тебя люблю, — тихо-тихо прозвучал ответ Андрея.

Глава 25

Они проговорили всю ночь.

О книгах. О пустяках. О родителях. О курсе доллара и породах собак. О друзьях, пирсинге и коротких шортах. О футболе и мусоре. О днях рождения и подарках на Рождество.

И Катя чувствовала себя виноватой, что перед сложным рабочим днём не дала Андрею выспаться, но самого главного так и не сказала. Хотя услышала. Нет, не его признание, за которое он извинялся, что вот так по телефону. Она услышала другое: что он её поймёт, что она должна ему сказать всё. Он должен всё узнать первым.

И три следующих дня Катя ждала, когда Андрей приедет. Просто его ждала.

— Привет! — он обнял её на пороге. Со слегка отросшей щетиной, но со свежей стрижкой. С букетом и такими счастливыми глазами.

— Привет! — Катя прижалась к Андрею изо всех сил, такому непривычному после разлуки. Слегка чужому и пахнущему резковатым запахом автомобильного салона, но такому родному.

Андрей тоже чувствовал себя немного неловко, чуть скованно после долгого расставания.

Чтобы дать время им обоим освоиться, Катя обрезала колючие стебли роз, отвернувшись к раковине, и задавала Андрею простые, естественные вопросы.

— Как съездил?

Он отвечал, как примерный ученик, повесив на спинку стула пиджак и скрестив в замок кисти на обеденном столе.

— Очень удачно. Просто очень. И по работе всё срослось. И сезон этот обещает быть рекордным. Места на острове раскуплены все до одного, и все те мелкие неприятности, что я ездил устранять, удалось решить буквально за пару дней.

— Люблю слушать про твою работу, — улыбнулась Катя, ставя на стол вазу с цветами. — Ничего не объяснил, но вроде всё и понятно. Андрей, кем ты работаешь?

— Кать, это неважно, — он взглянул поверх Катиного плеча на плиту в надежде увидеть съестное, но Катя и без просьб уже поставила разогреваться жареную курицу. — Важно, что благодаря неожиданно освободившемуся дню, я совершил одну поездку, которую откладывал два года.

Катя присела за стол и внимательно посмотрела на сияющего Андрея. Что-то ей подсказывало, что эту новость лучше слушать сидя.

— В общем, помнишь, я рассказывал тебе про девушку, с которой мы так неудачно расстались? — из его груди не вырвалось ни намёка на горестный вздох.

— Конечно, — а вот Кате впору было вздохнуть. Разговор шёл о той самой блондинке, первой жене Глеба. — Тебе казалось, что ты любишь её до сих пор.

— Да. И теперь я точно знаю, что между нами окончательно не осталось никаких чувств. Впрочем, как и недомолвок.

— Вы виделись? — нахмурилась Катя помимо своей воли.

— И проговорили несколько часов, — кивнул Андрей, ничуть не смущаясь этому обстоятельству. — И рядом с ней я ничего не почувствовал. Вообще ничего. Ни боли утраты, ни сожаления, ни вины. Ничего из того, чем я эти два года так мучился. Ничего, что бы вдруг напомнило мне, что когда-то мне было с ней хорошо. Только досаду.

— Досаду? — переспросила Катя, когда он замолчал.

— Досаду, что я так долго боялся приехать и всё выяснить. Взять её за руку, попросить прощения. Покаяться и отпустить.

— Взял? — усмехнулась Катя, и запах подгорающей курицы заставил её подняться.

— Нет. Но обнял на прощание и испытал даже какое-то разочарование. Она была мне неприятна.

И то, как легко, с каким детским простодушием Андрей сообщал Кате эти подробности встречи со своей бывшей любовью, заставляли её чувствовать себя испорченной и гадкой. Что никак не добавляло ей уверенности перед сложным разговором.

На звук отодвигаемого стула Катя повернулась от скворчащей сковороды. Андрей обнял её со спины, наклонившись к самому уху.

— Никогда, ни с кем мне не было так хорошо, как с тобой, — произнёс он шёпотом, когда она выключила плиту.

Катя не успела ответить. Звук хлопнувшей двери машины заставил Катю замереть. Испуганно. Тревожно.

Входная дверь открылась до того, как Андрей убрал руки. Вид застывшего на пороге с букетом Глеба, заставил его отпустить Катю и расправить плечи.

Теперь она точно знала, что такое, когда хочется провалиться на месте. Во время этой немой сцены удивление на лице Глеба сменилось на понимание при взгляде на стоящий на столе букет, а потом превратилось в кривую усмешку.

— Какие люди! — он смерил Андрея презрительным взглядом. — И что ты здесь делаешь, Векслер?

— Я то же самое хочу спросить у тебя, Адамов, — шагнул ему навстречу Андрей и поставил руки на бёдра.

— Я вот тетрадку девушке принёс.

Игнорируя его угрожающую позу, Глеб подошёл к обеденному столу и положил на стол Катину тетрадь.

— Ты забыла. В машине, — обратился он к Кате неожиданно мягко и положил рядом с потёртой тетрадкой зашуршавший упаковочной плёнкой букет. — Это — тебе.

— Спасибо! — ответила Катя и под его вопрошающим взглядом желание провалиться под землю только усилилось.

«Мне жаль. Мне так невыносимо жаль», — пыталась она вложить в свой взгляд ответ, хотя и понятия не имела, о чём именно жалеет. Просто рвалось из груди именно это.

— Значит, это с ним ты ездила на рыбалку? — что-что, а соображал Андрей быстро. Ещё один взгляд, обличающий её вероломство, выдержать было выше её сил, и Катя опустила глаза.

— А ты имеешь право задавать такие вопросы? — развернулся к Андрею Глеб.

— А ты имеешь право заявляться сюда без приглашения? — парировал Андрей.

— А ты?

— Я, вообще-то, здесь живу, — переступил с ноги на ногу Андрей, и его большие пальцы рук переместились за ремень брюк.

— Да ладно, — невесело рассмеялся Глеб. — Тогда странно, что я тебя здесь до этого не видел. Векслер, если бы не эти цветы, я бы подумал, что ты пришёл предложить наследнице выкупить у неё дом. Хотя, — он издевательски почесал щеку. — Ты вроде пытался её обнять?

Он обратил свой прищур к Кате, прилипшей спиной к кухонному столу.

— Или мне не показалось? Он сейчас тебя лапал?

— Глеб, я… — вздохнула Катя. Она не знала, что сказать. «Я живу с ними? Я сплю с ним? Что?»

Он всё и сам понял.

— Погоди, погоди, — он развернулся так, словно первый раз её увидел. — То есть, ты жевала мне всё эту лажу про то, какая ты бедная овечка, а сама трахаешься с Векслером?

— Адамов, — предупреждающе одёрнул его Андрей.

— Да, да, прости, живёшь, — отмахнулся Глеб, как от назойливой мухи, и снова обратился к Кате: — Ты вообще в курсе, кто он такой?

— Глеб! — Андрей дёрнулся, явно желая, чтобы тот замолчал, но это его поспешное движение только подстегнуло Адамова. И удивление Кати, которая тоже заметила эту внезапную нервозность Андрея, не заставило Глеба тянуть с ответом.

— Он же сынок директора «Полиметалла».

«Ну конечно! Роман Векслер. Генеральный директор «Полиметалла», — так запоздало озарило Катю догадка, чем ещё была связана фамилия Андрея с Острогорском. Ведь Катя видела его отца в новостях.

— Сын главы самого крупного горнодобывающего предприятия на побережье, — Глеб предупреждающе выставил руку в сторону Андрея, который дёрнулся ему навстречу. — Сколько там акций прилипло к вашим рукам, когда контрольный пакет выкупили москвичи? Я могу, конечно, ошибаться, но мне кажется, все?

— Какое это имеет значение? — Андрей остановился, и Глеб опустил руку.

— Да правда что, — скривился он и развернулся к парню. — Тебе и без отца есть, чем гордиться. Личный остров. База отдыха, которую строит предприятие, владелец которого — ты. Теперь ещё пристань, которую ты всё же выкупил. Ведь выкупил, Векслер? Зачем тебе эта аренда? Аренду надо платить. А с заброшенной пристани в личной собственности можно столько бабла сделать, что мне и не снилось с моим-то жалким рыбзаводиком. Что ты там запланировал? Прости, не слишком внимательно читал бизнес-план. Яхт-клуб? Элитный пансионат для иностранных туристов?

Катя моргала глазами, не веря своим ушам. А она-то, наивная, думала, Андрей — простой парень. Да, работящий. Да, умный. Возможно, на хорошей должности. Скорее всего, с приличным окладом. Но не больше. До таких просторов, как собственный остров, её воображение бы никогда не развернулось.

— Развивать туристический бизнес перспективно для города. И ты не хуже меня об этом знаешь, мэр, — усмехнулся Андрей, подтвердив своё положение серьёзного бизнесмена.

— Ну да, да, конечно, и налоги будут капать, — насмешливо хмыкнул Глеб. — Приток валюты. Только городу-то с этого что? Когда всё пойдёт на край?

— У города будет экологический парк, — возразил Андрей, словно вопрос это уже был решённый.

— Экологический? — заржал Адамов. — Боже, Векслер, ну мне-то можешь лапшу на уши не вешать. Да эта местность входит в список самых загрязнённых в мире! В Трудную десятилетиями сбрасывали отходы свинцовой руды. Свинцовой, Векслер! В Чернобыле чище. И ты не можешь этого не знать.

— Мы проводили замеры. Уровень вредных загрязнений давно в норме, — отвечал Андрей собрано и по-деловому. Словно стоит не у Кати на кухне, а перед собранием совета директоров. И его дорогие брюки, и белоснежная рубашка теперь вполне соответствовали его образу. Который Катя со «своим» Андреем никак не могла связать.

— Кому ты брешешь, Векслер, — продолжал давить авторитетом и двухметровым ростом мэр. — Твой отец — директор того предприятия, что сыплет тоннами в реку эту руду. Да он любые бумажки о безопасности своих способов утилизации предоставит. Тебе и просить не придётся.

Катя кусала ноготь, слушая их перебранку. Теперь она слышала только одно: Андрей не сказал ей правду. А ещё, что неприязнь их друг к другу намного глубже одной общей на двоих женщины. Теперь уже двух общих, что просто не укладывалось у неё в голове.

— Я бы не стал подделывать замеры, Глеб, — Андрей выглядел уверенно и на удивление спокойно. — Это место, где я вырос. Где планирую жить и растить своих детей. И ты тоже не выкупил бы свой кусок пляжа, если бы не был уверен в его безопасности.

— О как, — понимающе кивнул Глеб. — Вижу, этот пляж, что ускользнул из твоих загребущих ручонок, до сих пор не даёт тебе покоя. Что ты там сказал, детей?

Он презрительно скривился, а потом повернулся к Кате и усмехнулся.

— Видела бы ты сейчас своё лицо. Это он с тобой уже детишек заводить собрался?

— Не смей разговаривать с ней таким тоном, — ледяным тоном произнёс Андрей.

— Это каким это таким? — вновь развернулся к нему Глеб и поправил на руке часы. — И с какого ты вообще мне указываешь?

Катя с замиранием сердца ждала, что Глеб вот-вот скажет, что он имел её и даже в подробностях пояснит — как, но он вдруг сменил тему. Точнее вернулся к тому, с чего начал, безошибочно догадываясь, что нащупал слабое место противника.

— Так ты, значит, не знала, что парень состоятельный? — обратился Глеб снова к Кате. — За кого он там себя выдавал? За простого работягу? На грузовичке ездил неказистом? Маечки драные надевал?

И то, с какой точностью Адамов попадал в те самые факты, на которых и строила Катя свои выводы, говорило о том, что, либо самого Андрея, либо особенности его характера Глеб очень неплохо знал. И Катя догадывалась откуда. Видимо, от бывшей жены.

— И то, что грузовичок этот раритетный стоит дороже, чем мой Прадо, тебе, конечно, невдомёк? И что домишко он твой присмотрел не случайно, ты тоже не в курсе? Он ведь ещё у папаши твоего пытался его выкупить. Да, Векслер?

Катя опешила и уставилась на Андрея.

«Дом? Ему нужен её дом? Кто вообще этот человек?»

Андрей решительно пересёк разделяющее их с Катей расстояние.

— Прости, что я не сказал, — он попытался взять Катю за руку, но она отдёрнула её и отодвинулась. — Но какое это имеет значение? Сейчас?

И сделал упор на это последнее слово.

— А что изменилось? Сейчас? — Катя попятилась ещё на шаг, словно только что узнала, что он серийный убийца. А ведь она перешерстила весь интернет в поисках его аккаунтов. Ничего. Только упоминание о его отце, чему она не придала значения, как и другим многочисленным однофамильцам. А ведь она спрашивала его, и не раз, о том, чем он занимается, и каждый раз он отмахивался. Почему? Зачем?

— Всё, Катя, всё, — теперь он делал упор на это «всё», и она знала, на что он намекает. На те слова, что сказал ей по телефону. На те слова, что она сама уже сказала, но только не ему.

Она повернула голову к Глебу. Как сторожевой пёс, тот словно ждал команды. Словно стоило ей подать знак, и он выставит этого незнакомца на улицу, ну, или откусит ему голову. Там как получится. И, глядя, как играют его желваки, понимала, что он всё равно это сделает, даже без её просьб.

— Почему ты ничего так и не сказал мне? — повернулась она к Андрею. — Ведь я спрашивала. Я хотела знать. Но ты врал мне даже про пляж.

— Я не врал, просто всё решилось внезапно, — опять он попытался взять её за руку, и Катя снова отступила. Ещё пара шагов, и Андрей загонит её в угол к холодильнику.

— Ты и словом не обмолвился, что хотел купить этот дом. Но теперь я понимаю, почему так много ты о нём знаешь.

— Это не связано, — в его голосе прозвучало отчаяние. — Он просто всегда мне нравился. С самого детства.

— Тебе правда был нужен только этот дом? — искала Катя ответ в его глазах.

— Господи, да что ты с ним разговариваешь? — не выдержал Глеб, не дав Андрею ответить, привлекая к себе их внимание. Он пнул стул и пошёл к боковому окну. Обвинительно ткнул в него пальцем. — Дом твоей соседки он уже купил. Как там её звать? Лидия Филипповна?

— Ивановна, — хотела его поправить Катя, но Андрей её опередил.

— То есть, знаешь? — усмехнулся Глеб и вернулся к столу. — И она тебя прекрасно знает. Приходила ко мне в приёмную справляться, а не прогадала ли она. А не обманывают ли её. Ладно, Векслер, хватит этой бадяги. Проваливай! Это — моя девушка. И меня достало слушать твоё блеяние.

— Слушай, Адамов, может ты и считаешь, что если сунул в кого-то свой член, то это уже твоя собственность, но хрен ты угадал, что я уйду, — пошёл прямо на него Андрей.

«То есть, он знает? — Катя в шоке уставилась в спину Андрею. — Или только что догадался? Или всегда знал?»

— Один раз ушёл и второй раз уйдёшь, — хмыкнул Глеб. — Ты же тряпка. А это не лечится.

Андрей бросился в его сторону быстрее, чем Глеб закончил фразу. И вцепился бы, наверное, ему в грудки, но их разделял стол.

— Воу, воу! — поднял руки Глеб, но даже это вышло у него издевательски. — Хотя, слушай! Может, я неправильно понял? Может, дело вовсе и не в доме. А в моей первой жене. Заметь. В моей. Жене. Не в твоей. Решил поквитаться со мной? Отомстить? Умыкнуть девчонку?

Теперь Катя не верила не только своим ушам, но и глазам. И холодная ярость, что закипала в Андрее, пугала её даже больше, чем вид по-бычьи насупившегося Глеба.

— Да мне плевать, что ты на ней женился. Плевать, что тебя она любила, а меня — никогда. Плевать, что ты её бросил, что разбил ей сердце, — пошли они оба вокруг стола кругами, и Катя сама прижалась к холодильнику.

Кулаки у Андрея явно чесались так, что ударит, как только будет у него такая возможность. Ударит, хоть и знает, что точно получит сдачи.

— Чего же ты тогда так кипятишься? — Глеб глянул на испуганную Катю и остановился.

— То, как ты её бросил, я тебе никогда не прощу.

— Я сам себе этого никогда не прощу, — предупреждающе посмотрел на него Глеб.

Но Андрей не оценил предупреждение, решив, что тоже нащупал слабое место противника, и перешёл в наступление.

— Ты, сука, гопник сраный. Просто мелкий бандит, выбившийся в люди. Как ты посмел ставить ей такие условия?

— Я же сказал, мне жаль, — теперь сталь звенела в голосе Глеба.

— Жаль, что не убил её, выдвинув такие условия. Бесчеловечно жестокие. Она ещё пыталась с этим как-то жить, — он посмотрел на Катю с неистовым желанием выплеснуть перед ней на Глеба ушат этих помоев. — Знаешь, что он ей сказал? Когда узнал, что детей у неё быть не может? Когда она с ума сходила, не зная, вернётся он с очередных своих разборок или уже пора звонить в морг?

Катя не хотела знать, но её, молчаливо взиравшую на их противостояние, можно сказать, никто и не спрашивал.

— Он сказал: «Залетишь, тогда я и брошу свои дела». С её-то диагнозом. Зная, что это невозможно.

Глеб всего на секунду прикрыл глаза, набирая в грудь воздух. Но Андрей воспользовался этой заминкой, толкнул стол и ударил согнувшегося Глеба кулаком. Тот отшвырнул его встречным ударом, как собачонку, на пол.

— И ты два года ждал, чтобы дать мне за это в морду? — скрутил его Глеб, наваливаясь сверху, но Андрей вывернулся и ударил его снова.

— И решил так мне за неё отомстить? — снова схватил его Глеб.

— Прекратите! — Катя кинулась их разнимать, но они её не слышали, борясь и катаясь по полу.

— Решил затрахать ей мозги, а заодно и дом прихватить?

— Потому, что ты — последний, кто ей нужен.

— А ты значит, первый? Взялся за сиську и считаешь, что она твоя?

— Прекратите немедленно! — крикнула Катя. Слышать всё это, сказанное про себя, было выше её сил. А уж видеть их дерущимися — тем более.

Они её словно не слышали. Несмотря на хрупкую внешность, Андрей всё же был жилистый и сильный, и силы их были почти равны.

— Вали отсюда, Векслер!

— Сам вали, сука!

— Убирайтесь оба! — крикнула Катя, что есть силы. И они перестали мутузить друг друга, но замерли, словно раздумывая. — Немедленно! Сейчас же!

Глеб отшвырнул Андрея и поднялся на ноги.

— Кать!

— Убирайся! — указала она ему на дверь.

— Катя, — поднялся вслед за ним Андрей. — Я всё объясню.

— Ты — тоже! — она даже не опустила руку, так и стояла, как дорожный указатель.

— Ладно, ладно, не кипятись, — сделал к ней шаг Глеб и получил в ответ брошенный букет.

— Не хочу видеть вас обоих. Убирайтесь к чёрту!

Катя, вытащив из вазы оставшиеся цветы, прошагала с ними через всю комнату и швырнула их в открытую дверь.

— Только увижу здесь хоть одну из ваших машин, предупреждаю: вызову милицию.

Она так и стояла на крыльце, дожидаясь, когда они уберутся восвояси. Сначала Глеб. Он дошёл до калитки, но обернулся. Андрей попытался задержаться на крыльце.

— Катя, пожалуйста, выслушай меня, — предпринял он последнюю попытку.

Она промолчала, чтобы не наговорить лишнего. Прошла с гордым видом мимо него и захлопнула за собой дверь. И, прислонившись спиной к холодному железу, даже не хотела знать, как они уезжают. Слышала, как хлопали двери. Как мягко зашуршали шины джипа. Как зарычал грузовичок.

Неприятно оказаться разменной монетой в чужой игре. Но Кате было уже всё равно. В открытый чемодан летели скомканные вещи. Она возвращалась домой.

Глава 26

Какая-то упрямая злость поселилась в Кате.

Нет, она не кривила душой. Она искренне не хотела видеть их обоих. Ни Глеба. Ни Андрея.

Они вели себя так, словно она вещь, которую каждый тянул в свою сторону. Словно дети вцепились в одну игрушку и в итоге её порвали. Именно так она себя и чувствовала. Выпотрошенной. И пустота осталась там, где когда-то она была набита чувствами, как опилками.

Очень вовремя позвонили из Центра Муниципальных Услуг, что её документы наконец готовы. И Катя купила билет на самолёт. Втридорога, что ожидаемо для конца августа, но её очень радовало, что она его купила, и что времени до того, как она уедет отсюда навсегда, осталось впритык.

И уже не успеть ни остановиться, ни передумать. И ни опомниться, ни дать себе возможности махнуть рукой и простить.

Ей не о чем больше думать! Она едет домой.

Их противостояние никогда не закончится. И она никогда не сможет выбрать. Так и будет метаться между одним и другим. И вечно будет оправдываться, что перед одним, что перед другим за то, в чём она не виновата.

Она ещё не решила, оставить ли этого ребёнка. Но в любом случае, втягивать ещё и его в это не будет.

Нет! Всё!

Такси остановилось перед шлагбаумом у центральной аллеи кладбища. Под карканье ворон и морось дождя Катя, не оглядываясь по сторонам, пошла к могиле отца.

Знакомый обелиск. Ещё яркие искусственные нарциссы. Простые строки: «Любим, скорбим».

— Знаешь, пап, каким бы ты ни был, я буду верить, что ты меня любил, — обратилась Катя к портрету на надгробии. — И, если бы у тебя была возможность, ты бы меня никогда не бросил. Но даже, если я была тебе не нужна, знай, я всё равно тебя люблю. Не важно, каким ты был. Не важно, кем ты был. Я всегда любила тебя. И всегда буду любить. Прощай!

Она положила на мокрый мрамор две красные гвоздики и, не оборачиваясь, побрела к машине.

— Быстро вы, — поднимая в вертикальное положение разложенное сидение, встрепенулся водитель. — Теперь куда?

— Вы знаете, где находится городская библиотека?

— Конечно, — завёл машину средних лет мужчина с блестящей лысиной. — А я-то думаю, зачем вам на кладбище коробка?

Катя слабо, но всё же улыбнулась в ответ.

— Там книги. Рука не поднялась выкинуть. Хочу в библиотеку отдать.

— А что там? — заинтересовался водитель, разворачиваясь в узком пространстве подъездной дороги. — Боевики есть?

— Нет, классика.

— Это Пушкин, что ли?

— Ага, — утомила Катю его неожиданная словоохотливость, и она уткнулась в свой телефон.

— Не, Пушкина я только в школе читал, — водитель сам легко согласился помолчать и за всю дорогу не сказал больше ни слова.

Про книги отца Катя вспомнила, когда, собирая вещи, наткнулась на богато иллюстрированную «Острогорск и его окрестности», которую принёс из библиотеки Андрей.

Совесть не позволила Кате её ни бросить, ни умыкнуть. Она честно пересняла себе на память все сто семь страниц и книгу решила вернуть. Всё равно ехать в город — забирать документы на дом, заключать договор с риэлтерской конторой. Пусть риелторы продают. Кате теперь всё равно, кто купит этот дом. Она ничего не хотела знать о новом владельце.

— Ну, вот и ваша библиотека, — обратился к Кате водитель, припарковавшись у старого здания в три этажа.

Катя протянула деньги. И сдачу не взяла. У неё сегодня был такой настрой, словно она живёт последний день. И после кладбища он только усилился.

— Помочь вам? — открыл багажник водитель, доставая перетянутую скотчем коробку.

— Нет, я сама справлюсь, — поблагодарила его Катя. После её чемодана, до отказа набитого отцовскими тетрадями, ноша показалась невесомой.

В безлюдной тишине библиотеки Катя поставила коробку на ближайший к входу стол. А сама пошла к невысокой конторке, за которой тоже никого не было.

Катя нарочито покашляла, чтобы привлечь к себе внимание, и её усилия оправдались.

— Здравствуйте! — обменялись они приветствиями с библиотекарем.

Катя протянула книгу этой стройной интеллигентной женщине лет шестидесяти в строгом платье, которая внимательно выслушала её объяснения. Очки, висевшие на тонкой цепочке, переместились на кончик её носа. Она поправила убранные в аккуратный узел седые волосы, пока искала карточку, и, приняв книгу, неожиданно выдала Кате тысячу рублей.

— Книгу брали под залог, но я очень благодарна, что вы её вернули, — и голос библиотекаря звучал под стать внешности, спокойно и сильно. — У нас было всего два экземпляра, но более новый, к сожалению, уже утерян.

— Скажите, я могу оставить в дар библиотеке книги? — крутила Катя в руках купюру, не зная, что же с ней делать.

— Да, конечно, — кивнула женщина.

— И деньги, пожалуйста, оставьте на нужды библиотеки, — решилась Катя и кинулась за коробкой.

Она аккуратными стопочками выкладывала на конторку почти не тронутые временем томики. А библиотекарь ещё более бережно брала в руки каждый и перелистывала страницы за верхний уголок.

Книге на пятой она посмотрела на Катю так внимательно, что дарительнице стало не по себе. А пролистав ещё две, грустно улыбнулась и сказала:

— Так и знала, что он их не читал.

Катино сердце оборвалось.

«Не может быть! — разглядывала она женщину, позабыв все приличия. — Высокая. Стройная. Худая. Строгая».

— Вы же Катерина? — первой нарушила молчание библиотекарь и улыбнулась.

— А вы?

— Я — Шпиль, — она улыбнулась ещё шире и, сложив очки, снова повесила их на грудь. — На самом деле Нина Григорьевна. Но Великий Писатель звал меня Шпиль.

— А почему так? — совершенно заворожённая её обаянием, спросила Катя.

— «Как чудно город изукрашен! Шпили его церквей и башен… Уходят в небо, пышны в нем…» — продекламировала женщина. — Это Некрасов о Санкт-Петербурге. Но история моего прозвища более прозаична. Я как-то поделилась, что со старших классов из-за роста и худобы меня прозвали Шпала. А Он ответил, что с точки зрения пространственно-временной ориентации — это некорректно. Что тогда уж я — шпиль. И с тех пор так меня и звал.

— Это же вы поставили отцу памятник?

— Я. Но заказал Он его сам.

— Расскажите мне о Нём? — сделала Катя упор на последнее слово, как и Нина Григорьевна, произнося местоимение, как имя.

— А стоит? — чуть склонила голову набок Шпиль. — Великий Писатель пожелал остаться неразгаданным. Но, между нами, в тайне он всегда надеялся, что вы захотите знать. И у меня есть кое-что для вас, — сообщила она заговорщицки. — Прогуляетесь со мной?

— Конечно, — с радостью согласилась Катя и посмотрела на часы. Стрелки едва доползли до одиннадцати. — Правда, в пять у меня автобус. Но у нас ещё полно времени.

— Я вас не задержу. Я живу здесь недалеко, через парк, — показала Шпиль рукой в окно и, вздохнув, бережно переложила оставшиеся книги с конторки на стол и погладила. — В то время я работала в букинистической лавке. И Он часами ковырялся в моих развалах. Ни слова не говоря. Делая вид, что увлечён только книгами. И всегда покупал только одну. И я знала, почему. Чтобы на следующий день прийти снова. Он думал, я его не узнала.

Она коротко глянула на Катю и ушла в сторону подсобки. И вернулась в распахнутом плаще, с зонтом и маленькой сумочкой на сгибе локтя.

И Кате показалось, что пространственно-временной континуум очередной раз оказался в отношении неё не прав. Эта женщина не могла принадлежать ни времени, ни пространству. Она словно существовала над ним, вне категорий. И на булыжной мостовой Санкт-Петербурга, и на выщербленном асфальте Острогорска, и в девятнадцатом веке, и в двадцать первом, как есть, с этим зонтом-тростью и в бежевом плаще, она смотрелась бы органично.

— Как вам наш климат? — спросила Шпиль на улице, решая, стоит ли ради этой мелкой мороси открывать зонт.

— Он прекрасен, — улыбнулась Катя, присоединяясь к её неторопливому шагу. — За исключением тех нескольких дней, когда я чуть не сварилась заживо.

— Я тоже не уважаю жару.

— Мне сказали, здесь лучше всего в сентябре.

— Мне больше нравится, когда выпадает первый снег. Море в снегу — не видела ничего более красивого и волнующего, — она улыбнулась Кате, тонко почувствовав сожаление, что Кате это увидеть, наверное, не суждено. — Уверена, что в вашей жизни и без моря в снегу будет масса всего куда более интересного.

— А как вы познакомились с отцом?

— Как же давно это было, — остановилась Шпиль, задумавшись. — И что это было? Лекция по литературному мастерству? На мне была ужасная жёлтая кофточка.

— Похожая на желток магазинного яйца? — спросила Катя и невыносимо пожалела, что не дочитала.

— Так и знала, что он это где-нибудь опишет, — хмыкнула Шпиль и продолжила идти.

— Он вёл дневники.

— Да, он не мог не писать, — развела она руками и запнулась. — Ох! Вот, например.

Шпиль оглянулась посмотреть, обо что споткнулась.

— Вот для нас с вами это — просто камень. А для него — осколок той кары Сизифа, брошенный нам под ноги, чтобы напомнить, что не следует пытаться обмануть смерть, — произнесла она утрировано высокопарно. — Или что надо смотреть под ноги, чтобы её нечаянно не приблизить. В зависимости от того, в каком настроении проснулся.

— Вы часто общались? — улыбнулась Катя её иронии.

— Очень редко. И это было жизненно необходимое условие для общения с ним. Даже не потому, что у меня был муж, дочь, семья. А потому, что Великий Писатель не выносил никого, кроме себя. Он и себя-то с трудом терпел.

— Не знаете, почему он сюда переехал?

— Мне очень трудно ответить тебе на этот вопрос. Если я скажу, что знаю, то совру. И если «не знаю», то тоже покривлю душой.

— Почему?

— Потому что, мне кажется, что он приехал из-за меня. Но это так заносчиво и самоуверенно, что я бы не посмела назвать вслух такую сомнительную причину.

— И всё же вам так кажется.

— Мы никогда об этом не говорили. Он никогда и не сказал бы правду. Но мы встречались в разных местах. Непредсказуемых, неожиданных. В Минводах у фонтанчика с питьевой водой. В Париже у Эйфелевой башни. В Москве на Параде Победы. И каждый раз это было словно нечаянно. И всегда у меня были какие-то дела: мой жених, что томился ожиданием в кафе, подруга, что тянула за рукав, деловая встреча, которую я никак не могла отменить.

— Вы ускользали, а он оставался?

— Но только когда он вдруг появился здесь, спустя много лет, я стала догадываться, что все предыдущие встречи были не случайны. А может, мне просто очень хотелось так думать.

Они шли по запущенному городскому парку.

Заросшие порослью вязов клумбы. Разрушенное здание клуба среди деревьев, отвоевавших себе всю площадь перед ним. Безносые белые статуи на выщербленных постаментах. И только мост, перекинутый через шумящую далеко под ним речушку, сиял чистотой свежих досок, не вписываясь в этот постапокалиптический пейзаж.

— У нас были очень простые отношения, — продолжила Шпиль, склонившись над железными перилами. — Мы встречались поговорить. Но не было ничего сложнее, чем эти разговоры.

Они постояли в молчании над бьющейся о камни журчащей водой и продолжили свой путь к дому Шпиль.

Пятиэтажка вынырнула из-за безликого забора какой-то базы неожиданно.

Катя отказалась зайти. Не хотелось разрушать таинственность этой необычной женщины её бытом. Прячась под грибом песочницы от надоедливой мороси, Катя осталась ждать, когда женщина принесёт что-то, предназначенное ей, дочери Великого Писателя.

— Это всё, что у меня есть, — протянула Шпиль завёрнутую в целлофановый пакет тетрадь и несколько писем. — Всё, что осталось на память о Нём.

— Так зачем же вы отдаёте это мне? — растерялась Катя, выбираясь из своего укрытия.

— Потому что тебе нужнее, — дружески похлопала Катю по плечу Шпиль, когда пакет оказался у девушки в руках. — Потому что только ты сможешь дописать ту книгу, что он так и не закончил.

— Я?! Незаконченную книгу? Но я…

— Ты так похожа на отца, — грустно улыбнулась Шпиль, приглашая Катю в обратный путь. — Он говорил, что ты пыталась заниматься всем, но никогда всерьёз не задумывалась о том, чтобы писать. Но именно это ты и умеешь.

Катя смутилась и всю дорогу пыталась вспомнить хоть какие-то подтверждения своего неожиданного таланта, в котором был уверен отец.

Разговор ушёл в сторону. Они говорили о каких-то незначительных вещах. О заброшенном парке, о том, как в жизни всё странно порой происходит. Кате было так легко со Шпиль, словно они знали друг друга всю жизнь. И очень не хотелось расставаться.

Но часы тикали, а у Кати было ещё столько дел.

— Я же никогда ничего не писала, кроме школьных сочинений, — уже стоя на автобусной остановке, вернулась Катя к теме, которая её так взволновала.

— Не чувствуй себя обязанной, — погладила её по плечу Шпиль. — И не думай больше об этом. Но, если однажды ты вдруг захочешь попробовать, знай, твой отец верил в тебя. В твой талант, в твою исключительность. Восхищался твоим лёгким характером, но всегда подчёркивал здравый ум.

— Да уж, ум у меня однозначно здравый, — улыбнулась Катя. Жаль, что она встретила эту женщину в последний день. Наверное, та смогла бы дать Кате хороший совет, что делать. Но это уже неактуально. — Спасибо, Нина Григорьевна.

— Шпиль, — тепло улыбнулась женщина. — Для тебя я тоже — просто Шпиль.

— Спасибо, Шпиль! За всё, что вы для него сделали.

— Я там написала тебе свой номер телефона и электронную почту. Пиши, звони, если что-то ещё захочешь спросить.

— Обязательно. Спасибо, — обняла её Катя.

— Что бы ты ни сделала, помни, он всегда гордился тобой, — похлопала её по спине на прощание Шпиль. И были ли это слова отца или их сказала сама Шпиль, было уже неважно. Это были именно те слова, что Катя хотела услышать.

— Я обязательно напишу, — запрыгнула в автобус Катя.

Уже через закрытую дверь она видела, как Шпиль открыла зонтик. И, провожая глазами одинокую фигурку, подумала, что если та сейчас растает в воздухе, то Катя даже не удивится.

Она была вне времени и вне пространства. Над суетой повседневности, но ближе, чем в облаках. Земная, но нереальная. Из плоти и крови, но для отца — живущая только в мечтах. Он слышал её в шелесте листьев. Он видел её зелени крон.

Недоступная. Непостижимая.

Единственная женщина, которую он любил.

Глава 27

В очереди за документами к очень неторопливому специалисту пришлось отстоять так долго, что, заключая договор на оказание риэлтерских услуг, Катя ежесекундно посматривала на часы.

К тому моменту как она наконец оказалась дома, её состояние правильно было бы назвать — близкое к истерике. И только в третий раз, заново упихав свой чемодан, она села на диван, чтобы собрать в кучу свои скачущие, как кузнечики, мысли, и поняла, что срывается на слёзы не из-за спешки.

От её железобетонного спокойствия не осталось и следа. И какое-то бесприютное одиночество терзало грудь. Оставленная всеми, забытая, потерянная, она больше не была уверена, что хочет уезжать.

И то, как поспешно она подскочила, услышав за окном шум двигателя, стало лишним тому подтверждением.

Катино сердце, и без того, работающее с перебоями, как тот мотор, затроило, но чужой грузовик проехал мимо, не оставив ей никакой надежды. Хотя бы на примирение.

Уезжать, оставив за спиной ссору и обиды, казалось особенно тяжело. А ещё тяжелее признаться, что её тайные надежды, что хоть один из двоих её остановит, тоже не оправдались.

Она расплакалась, прощаясь с морем. И, выбросив в его бирюзовые волны весь запас мелочи, неистово умоляла солёную воду:

— Пожалуйста! Пожалуйста! Пусть я вернусь!

Как будто в её силах было исполнить Катину просьбу. Как будто в этом был смысл — вернуться. Куда? Зачем? Кому она здесь нужна?

И слёзы снова текли из глаз, когда Катя, отдав таксисту чемодан, обернулась у калитки.

— Прощайте, «Кроны»!

И кроны прощались. Они зашумели ей в ответ, затрепетали листьями, замахали тонкими ветками на самых верхушках. И в этом голосе вековых деревьев Катя услышала не короткое «Прощай!», а долгое и протяжное «Воз-вра-ща-а-а-а-йся!»

— Я вернусь. Обязательно вернусь, — прошептала она в пыльное стекло машины. И это необдуманное обещание неожиданно её успокоило.

«Мне просто нужно время подумать. Сменить обстановку. Отвлечься. Разобраться. Но никто не запретит мне отказаться от продажи дома. Никто не помешает мне вернуться», — согрела её душу простая здравая мысль.

Подъехав к автостанции, Катя уже совсем перестала истерить. И не оставленное позади, а предстоящая поездка, все эти неминуемые дорожные хлопоты выступили на первый план, отвлекая её от раздумий.

«Ну, вот и всё!» — выдохнула Катя.

Стоя возле своего многострадального чемодана, она с жадностью впитывала глазами последние штрихи маленького приморского городка.

Окна автостанции, заляпанные свежей голубой краской. Выщербленный асфальт с растущей сквозь него травой. Свинцовое небо с проседью облаков. Пухлая тётка с недовольным лицом, шпыняющая ребёнка.

То этот худенький мальчишка лет десяти не туда встал, то не так сел, то слишком близко к урне поставил сумку. Мамаша ежеминутно посматривала на часы, беспокоясь, что автобуса до сих пор нет, хотя до отправления ещё было минут двадцать. Очевидно, её нервировала предстоящая дорога. А может, не давал покоя скверный характер.

Катю умилило, с какой прохладцей реагировал на её замечания пацан. Вроде и слушался, но не заводился от материнских придирок.

Катя украдкой положила руку на свой живот и решила, что у неё тоже будет мальчик и она никогда не будет к нему так несправедливо цепляться.

Зачем ей помнить, в какие цвета была раскрашена автостанция в тот день, когда она уезжала? Катя увозила с собой так много. Не какие-то жалкие воспоминания. Целую жизнь.

Автобус приехал за пятнадцать минут до назначенного времени.

Беспокойные пассажиры начали распихивать в специальные отсеки свой багаж, суетясь, нервничая, толкаясь. Словно боялись, что автобус уйдёт без них. Словно переживали, что им не хватит места.

«Всё как всегда!» — тяжело вздохнула Катя.

Её чемодан водитель помог поставить самым последним. И она не торопилась залезть в салон, равнодушно наблюдая за нездоровой давкой в дверях. По Катиным подсчётам пассажиров было раза в два меньше, чем посадочных мест, но наши люди, видимо, из всего могут сделать три вещи: водку, матрёшку и негатив.

На чёрный джип, что подкрался со спины, разгоняя таких же зазевавшихся пассажиров, как она, Катя повернулась, только когда её толкнули.

Машина встала параллельно автобусу. Увидев знакомый номер, Катя, конечно, поняла, кто из неё выйдет. Только это понимание ничем ей не помогло.

Ни как-то подготовиться, ни сделать обиженное лицо, ни пойти и сесть в автобус — ничего она не успела. Обречённо посмотрела на толкающуюся у двери автобуса очередь. Сердито отвернуться и встать в её конец — вот всё, что она могла бы сделать. Но не сделала. И то, что приехал именно Глеб, для неё вдруг всё расставило по своим местам.

Время словно замерло для Кати, когда Глеб вышел из машины и, как в замедленной съёмке, преодолел эти несколько шагов, что их разделяли.

А потом ни слова не говоря, прижал Катю к себе. Порывисто, обречённо, крепко.

Словно долго искал и, наконец, нашёл. А, может, просто не хотел её отпускать?

Судя по тому, как притихла очередь, мэра Острогорска узнали многие. Но ему явно было наплевать. Он вдохнул её запах, потом мучительно медленно выдохнул и, обхватив Катю за плечи, чуть отодвинул, внимательно всматриваясь в её лицо.

И такая простая истина открылась Кате неожиданно, словно в тёмной комнате вдруг включили свет.

«Я же люблю его! — всматривалась в лицо Глеба Катя. — Его одного».

Больше месяца она сопротивлялась. Отвергала очевидное, убегала от неизбежного, боролась с непреодолимым. Хватило единственного взгляда понять, как бесконечно он ей дорог. Как любит она в нём всё. Каждый упрямый волосок его щетины, каждую веснушку, изгиб бровей, движение ресниц. Его глаза цвета мха, с золотистыми лучиками у зрачка. И особенно его губы, дрогнувшие, чтобы сказать ей:

— Прости меня. Пожалуйста, прости меня.

— Тебе не за что извиняться, — смотрела Катя на его сухие губы, не отрываясь.

— Есть, — он снял с себя ключ и повесил Кате на шею. Обхватил руками её лицо и прижался губами ко лбу.

— Я простила, Глеб. Простила. Навсегда.

Он больше ничего не сказал. Самый пронзительный, самый последний, самый короткий его поцелуй обжёг Катины губы.

Глеб сам прервал его. В последний раз крепко-крепко прижал её к себе. И в последний раз отпустил.

Куда успела исчезнуть очередь?

Сквозь пелену слёз Катя видела — водитель ждёт её одну. Подчиняясь лишь его укоризненному взгляду, она преодолела эти несколько шагов до автобуса.

Запрыгнула на подножку. Не оборачиваясь, ни на кого не глядя, дошла до пустого места и сползла по спинке сиденья как можно ниже, лишь бы только не видеть в стекло одиноко стоящего на улице Глеба.

Двери зашипели, закрываясь. Автобус качнулся и мягко тронулся.

«Ну, вот и всё!» — Катя закрыла глаза и давилась слезами, прижимая к губам ключ. Ключ, что ещё хранил тепло его тела. Ключ, на котором было выбито «Люблю».

Как в бездонную пропасть падая в своё отчаяние, Катя не сразу поняла, что произошло.

Автобус резко остановился, пассажиры забеспокоились, выглядывая из-за спинок сидений. И когда двери снова зашипели, стали возмущаться незапланированной остановке.

— Простите! Извините, — мэр Острогорска ослепительно улыбался, двигаясь боком по проходу и поминутно кланяясь в разные стороны, как популярный актёр. — Я вас долго не задержу.

— Пошли, — протянул он Кате руку. — Я сам отвезу тебя в аэропорт.

И двинулся в обратную сторону, всё так же кланяясь и извиняясь, но уже крепко-накрепко сжимая Катину ладонь.

Глеб забрал из грузового отсека Катин чемодан. И погрузив его в свой багажник, отряхнул руки.

— Что за кирпичи ты всё время туда-сюда возишь?

— Разные, — пожала плечами Катя.

— Прости, — прижал её Глеб к себе. — Не смог тебя отпустить.

— А на самолёт отпустишь? — обхватила его руками Катя.

— Ещё не решил. Но за дорогу надеюсь тебя переубедить.

— А если я не передумаю?

— Полечу с тобой, — ответил он, не задумываясь. — Кто-то же должен таскать твой неподъёмный чемодан.

Глеб открыл для Кати дверь машины. И скрип кожаного сидения заглушил её вздох. Вздох глубокого облегчения. Трепетной радости и блаженного умиротворения.

Наверное, только после самых глубоких переживаний бывает чувство, когда хочется летать. Причём это желание подкреплено стойким ощущением, что и можется. Что где-то между лопатками не просто чешутся — уже прорезались крылья. Можно оттолкнуться и полететь. Рядом с Глебом Кате казалось, что она уже летит.

Его горячая ладонь, сжимающая Катины пальцы. Запах его парфюма, который Катя вдыхала полной грудью и медленно-медленно выдыхала. Его машина, родная, с привычно заедающим ремнём безопасности. Его очки в тонкой чёрной оправе.

Всё это было так знакомо, любимо, уютно. Даже моросящий дождь. И запотевшие стёкла. И мелькающие дворники.

И то, что они вместе, было так правильно, так логично и так истинно. Потому что их уже объединяло нечто большее, чем скромные общие воспоминания и физическое притяжение. То, о чём Глеб ещё не знал. И Катя уже была близка к тому, чтобы ему довериться.

— Скажи, ты так болезненно отреагировал на беременность своей бывшей жены. Почему?

— Уф, — выдохнул он. — Ну и вопросики у тебя.

— Да, обычные. Давно собиралась у тебя спросить. Но вот всё как-то не получалось. Ты расстроился, что она вешала тебе лапшу на уши?

— Ты знаешь, нет, — он пожал плечом, и его пальцы, держащие Катину ладонь, дёрнулись и перехватили её покрепче. — Я вообще расстроился не из-за её живота.

— Потому, что она предпочла тебя этому плюгавому Стасику?

— Тоже нет, — засмеялся он. — Мне кажется, они стоят друг друга. Плешивый таракан и лягушка-царевна. Если ты сделаешь себе когда-нибудь такие губы: так и знай, я с тобой разведусь.

— Ты ещё даже не женился, — возмутилась Катя.

— А ты сомневаешься, что я женюсь? — Глеб глянул на неё краем глаза и поморщился, словно она сказала какую-то несусветную глупость.

— Как у тебя всё просто, Адамов, — улыбнулась Катя. — А если я откажусь?

— Не смеши меня, — усмехнулся он. — Я умею быть очень убедительным.

— Неужели изменишь своим принципам? Ты же решил с женитьбами завязать.

— Я же не знал, что встречу тебя. И знаешь, — он вдруг стал неожиданно серьёзен. — Ты права, я болезненно отреагировал на Ленкину беременность, потому что вдруг понял, что хочу своих детей. Но, — он повернулся к Кате на несколько мгновений, словно убедиться, действительно ли он хочет ей это сказать, — я стараюсь не повторять своих ошибок. Поэтому скажу сразу. Я хочу не чьих-то, я хочу только наших с тобой детей. Твоих детей. Но если у нас вдруг окажутся с этим проблемы, я смирюсь.

Он поднял её руку и прижался к ней губами. Тяжело вздохнул, словно уже смирился.

— Приму, — переложил он её руку, прижав к груди. — Потому что ты нужна мне. Даже не так. Мне нужна только ты.

Катя выпрямила его руку и, наклонившись, прильнула к плечу.

— Ты не хочешь остановиться? — вываливать такие новости на ходу не хотелось.

— А надо?

— Очень.

— Ещё минут десять потерпишь? Сейчас поднимемся на перевал, спустимся, и можно будет сделать остановку.

— Как скажешь, — прижалась Катя губами к его рукаву.

— Я опять тебя расстроил? — Глеб пытался заглянуть в её глаза, но Катя отвернулась. Словно боялась, что он увидит в них её счастье. Словно боялась, что, как всегда, он всё поймёт без слов.

— Нет-нет, наоборот, — Катя вернулась в своё сиденье, уставившись на дорогу, и Глеб больше ни о чём не спрашивал.

Слева от них ввысь уходила скала. Справа, огороженный белыми столбиками, вниз уходил крутой обрыв. Уже лишь по тому, как выглядывали из него верхушки деревьев, можно было догадаться о его крутизне.

Джип Глеба ехал по самому краю дороги, уходящей вверх стремительным серпантином. Катя как раз зевнула, чувствуя, что закладывает уши, когда навстречу выехала фура.

Только когда кабина её стала неестественно крениться, Катя поняла, что прицеп уже занесло. Что огромный, как туша белого кита, он не едет, а скользит им навстречу на боку, вспарывая асфальт, ощетинившись чёрными колёсами.

— Держись! — успел ей крикнуть Глеб, выворачивая руль.

Но Катя не двинулась с места. Вжавшись в кресло, она ждала неминуемую встречу. Дёрнулась вбок от удара.

И наступила темнота.

Конец первой части

Часть вторая

Глава 1

«Дорогому Василию, согревающему эти холодные строки своим теплом», — оставляю я надпись на форзаце «Грани». А она протягивает «Поющую сердцем».

— А эту кому? Вашему попугаю? Может, ему тоже приглянулись тиснение или корешок? — я пытаюсь шутить, но, кажется, выходит зло.

— Нет, это подруге, — грустно улыбается она. — Она просила подписать.

Она берёт свой испачканный моим росчерком томик, благодарит и уступает место другим, страждущим получить мою каракулю, обречённую на бессмертие.

Я тоскливо оглядываюсь на очередь.

И тридцать минут спустя всё же срываюсь её догнать. На что я надеюсь?

Ненавижу свои обязанности популярного писателя, что не позволили уйти, когда я хотел. Ненавижу лето — будь на улице зима, девушку могла бы задержать очередь в гардероб. Ненавижу тяжёлые двери — я распахиваю их, чтобы кинуться в погоню. Но меня встречает лишь горячий воздух улиц, пропахший плавящимся асфальтом, пылью и выхлопными газами.

Ненавижу город! Она растворилась в его душном мареве. И я не знаю, как мне жить теперь. Без неё».

Катя закрыла пахнувшую типографской краской книгу и откинулась на мягкие подушки качелей.

«И я не знаю, как мне жить. Без него».

Яркое летнее солнце слепило сквозь закрытые веки и беспощадно напоминало о том дне, когда они с Глебом встречали восход на старом маяке.

Глеб погиб.

Катя не знала, как жить без него. Но как-то жила.

Два года. Без него.

Всё врут — время не лечит. Время закидывает событиями, как дворник яму во дворе — ветками, мусором и осенними листьями. Но яма остаётся ямой. И дыра в Катиной груди, где когда-то было сердце, тоже осталась дырой. Она забывала о ней, только когда прижимала к себе сына. Ванька был так похож на отца.

— А где мама? Ваня, где мама? — Андрей поставил на землю пухлого карапуза и, счастливо улыбаясь, он делал неуверенные шаги.

— Иди сюда, мой хороший, — отложила Катя книгу в сторону, протянула руки навстречу сыну и подхватила его за мгновенье до того, как он испугался своих ещё неловких шагов и собирался упасть. Прижалась губами к тёмным волосёнкам.

— Скоро он будет бегать быстрее тебя, — Андрей сел рядом, качнув сиденье. И Ванька обрадовался, стал прыгать на Катиных коленях, желая продолжить это катание.

— Да, я хорошо уже хожу, — отмахнулась Катя. — Что ты наговариваешь! Бегать ещё не скоро, конечно, буду. Но даже хромаю уже не сильно.

— Тебе кажется, — улыбнулся Андрей. Он отталкивался одной ногой от земли, доставляя радость ребёнку, а вторую подогнул под себя и упёрся коленом Кате в бедро.

— Я тоже хочу, чтобы к алтарю ты дошла не хромая. Это обратно я уже унесу тебя хоть на руках, — улыбнулся он мягко и поднял руку, чтобы обнять Катю за плечи.

— Андрей, ну пожалуйста, — её жалобный взгляд скользнул по его щетине. — Не дави. Дай мне время.

— Кать, — посмотрел он на неё грустно. — Я ждал, пока родится Ванька. Я ждал, пока ты допишешь свою книжку. Я ждал, пока закончатся все эти операции. Я буду ждать столько, сколько будет нужно, но мне кажется, ты тянешь намеренно. Скажи, если ты передумала. Я постараюсь понять.

— Нет, нет, Андрей, — Катя сжала его ладонь. — Я не передумала. Я просто хочу поправиться.

Он тяжело вздохнул. Она отказалась от услуг массажистки, сказала, что хлопотно ездить на физиопроцедуры, даже магнитным прибором, специально купленным, пользовалась не каждый день. Андрей был прав — она беспощадно тянула время.

Два года Андрей терпел всё. Её истерики, её апатию, её депрессию. Гасил своей молчаливой поддержкой её испепеляющую боль. Мотался между Снежичем и Острогорском. И пусть больше был там, чем здесь, все эти два года ждал её решения. И после того, как Ваньке в апреле исполнился год, Катя сдалась. Она попросила дать ей время, чтобы нога зажила настолько, чтобы к алтарю она пошла, не прихрамывая. А прооперированная несколько раз лодыжка продолжала болеть уже третий месяц.

— Андрюша, пойдёмте обедать, — вышла в сад бабушка. — Катя!

Она вытерла руки о повязанный поверх платья фартук, направляясь к качелям.

— Ты ж мой золотой! — хлопнула она в ладоши, глядя на Ваньку, подпрыгивающего на Катиных коленях, и протянула к нему руки. — Давай-ка я его заберу. А Андрей поможет тебе.

Но Ванька вцепился в мать, изо всех сил обняв её за шею.

— Ах вот как? Не хочешь идти с бабулей? — укоризненно покачала головой бабушка.

— Ничего, ничего, я дойду, — стала подниматься вместе с ним Катя, и Андрей подхватил её под локоть.

Она прихрамывала. Но Ванька и эта боль в ноге — всё, что у неё осталось после той аварии. Всё, что позволяло ей помнить Глеба. Ежечасно, ежеминутно, каждый миг. Ни с одним, ни с другой Катя не желала расставаться.

— Дима не звонил? — спросила бабушка, разливая по тарелкам ароматный летний борщ.

— Нет, — Катя забрала у сына ложку, которой он пока играл, а не ел.

— Мне звонил, — Андрей резал хлеб и, как всегда это делал, краем глаза следил за Катей. Её казалось, он и ночью спит вполглаза и точно знает, когда она сбегает от него в сад. Только молчит.

— Вот как? — с возмущением повернулась к нему Катя. — Значит, теперь он больше общается с тобой, чем со мной?

Андрей лишь пожал плечами, сметая в руку крошки.

— Он сказал, что они с Настей приедут к выходным. Она привезёт тебе договор с новым издательством. Перевод на английский оно будет делать за свой счёт.

Катя зло упёрлась руками в стол, отодвинулась вместе со стулом и встала.

— Просто замечательно. Теперь они и по книге решают вопросы с тобой?

Вспышки её гнева начинались внезапно. Иногда с невинной фразы, вот как сейчас. Пусть это было эгоистично, но это — её работа. Катя очень ревниво относилась к тому, когда проблемы, связанные с книгой, обсуждали без неё.

Она ушла к окну. И встав спиной ко всем, рассматривала цветущие в оконных ящиках петунии.

— Они ничего со мной не решают, — как всегда спокойно отреагировал Андрей. — Это просто информация, которую мне передали. Для тебя.

— И ты даже не удосужился её до меня донести, — ответила Катя, не поворачиваясь.

— Прости, я забыл.

Катя слышала, как бабушка на него цыкнула. Видимо, он собирался к Кате подойти, но её суровая и волевая бабушка ему не разрешила.

— Это было в дороге, когда мы возвращались после прививки, — всё равно оправдывался он. — Разговор ограничился только этой парой фраз и всё.

— Катерина, твой обед стынет, — строго сказала бабушка, и, судя по тому, как заворковала над Ванькой, сама принялась его кормить.

Катя тяжело вздохнула, но всё же вернулась за стол. Андрей сел только после того, как подвинул ей стул.

— Даже и не знаю, не зря ли я связалась с этим переводом, — вздохнула она примирительно.

— Конечно, нет, — тут же поддержал её Андрей. — За полгода допечатывают уже третий тираж. Последняя книга Эдуарда Полонского пользуется необычайной популярностью в стране. Выходить с ней на мировой уровень — правильное решение.

— В этом нет особо моей заслуги. Отец её написал. Шпиль редактировала. А я, — она махнула рукой, — просто собрала в кучу все его разрозненные мысли и облекла в форму романа.

— И всё же, на книжной обложке стоит твоё имя рядом с отцовским, — настаивал Андрей. — И с тобой заключили договор на следующую. Твою собственную.

— Боже, не напоминай, — закрыла Катя рукой глаза. — Я как вспомню, сколько ещё предстоит работы, у меня одно желание — всё бросить и забыть.

— А книжка всё же получилась сильная, — подала голос бабушка, забирая у Ваньки хлеб, которым тот баловался. — Там чувствуется твой стиль. Твой отец и близко так не умел. У него выходило жёстко, рублено, не побоюсь этого слова, похабно.

— Ба, — укоризненно покачала головой Катя и подняла брошенную ребёнком ложку. — Я надеялась, хоть ты не будешь читать.

— Разве я могла такое пропустить? — вскинула голову бабушка. И её интеллигентный профиль гордо дёрнулся вверх. — Книгу твоего отца — запросто, но твою — никогда. И каким бы, простите, мудаком, он ни был, а в том, что у тебя талант, оказался прав.

— Вы оба мне безбожно льстите, — наклонилась Катя над своей тарелкой, но отхлебнув пару ложек борща, вновь отложила ложку. — И насчёт похабно ты не права. Те книги, что он писал в последние годы под псевдонимом очень даже милые. Я прочитала не все, но те, что успела — исключительно трогательные. И все о любви.

— Так он всегда был конъюнктурщиком, — не сдавалась бабушка, пытаясь впихнуть в Ваньку ещё ложечку размятого борща. — Писал то, что востребовано. Значит, о любви было востребовано.

— О любви всегда востребовано, — дипломатично вмешался Андрей.

Но Катя вообще не хотела об этом говорить. Она покривила душой, когда сказала, что часть отцовских книг не успела прочитать. Она просто не смогла. Они рвали ей душу, которая и так кровоточила незаживающей раной.

Во время аварии Катя получила сотрясение мозга, перелом лодыжки и множественные ушибы. Андрей сказал, что каким-то чудом Глеб умудрился развернуть машину от пропасти и принял весь удар на себя. Глебу не хватило каких-то пары метров или нескольких секунд для манёвра, в результате которого они бы выжили оба. Но он успел спасти только Катю.

Андрей приехал на место аварии первым. Глеба он застал ещё живым. В отличие от Кати, он был в сознании и умер уже в больнице. Андрей же и занимался всем, что касалось Катиной госпитализации.

Оправившись от сотрясения мозга, она переживала, что потеряла ребёнка. Но когда узнала, что это не так, категорически отказалась оперировать сломанную лодыжку, потому что это требовало наркоза и было опасно, прежде всего, для плода.

Что она почувствовала, когда она узнала, что Глеб погиб, она предпочитала никогда не вспоминать.

Всю беременность она не могла ходить. А угроза выкидыша и совсем приковала её к постели. После месяца в краевом центре её перевезли в Москву, а потом она осталась у бабушки в Снежиче.

Если бы не отцовский ноутбук, что починил Димка. Не дневники. Не книга. Катя понятия не имела, как бы держалась. Она и представить не могла, когда говорила со Шпиль, что сесть за книгу ей придётся так скоро. Если бы не ровный голос Шпиль.

Катя с таким энтузиазмом включилась в работу, что «Ветер в кронах» закончила до родов. Рукопись была отдана Насте — Димкиной, теперь уже, жене, которая полностью взяла на себя хлопоты по её публикации. А у Кати с рождением Ваньки начались совсем другие заботы.

Если бы не мама, не Герман, не бабушка. Всё же семья у неё самая лучшая. Катя была крайне признательна всем.

Но львиную долю всех тягот, забот и расходов всё же тянул на себе Андрей.

Её серьёзный, милый, терпеливый, самоотверженный Андрей.

Всего на несколько минут он опоздал к автобусу. Но кто знает, как сложилась бы Катина история, если бы он не опоздал. Он ехал за автобусом до ближайшей остановки и только когда выяснил, что Кати в нём нет, бросился вдогонку.

Авария случилась почти у него на глазах.

Но что бы Катя ни делала, как ни убеждала себя, как ни была ему благодарна за всё, она никак не могла ему простить, что это он сказал ей про смерть Глеба. Словно именно он в ней виноват. И это совершенно иррациональное, несправедливое к нему чувство заслоняло для Кати все остальные.

Что бы Андрей ни делал, он был не Глеб.

Она изводилась сама и изводила Андрея, не в силах с этим справиться.

Когда Ваньке исполнилось полгода, лодыжку, сросшуюся неправильно, заново ломали и оперировали. Потом ещё одна операция. Наконец дело шло к полному восстановлению. Но именно его, как и чтение отцовских книг, Катя всё оттягивала и оттягивала.

— Скажи, — обратилась Катя к Андрею специально при бабушке, которая всегда отличалась житейской мудростью, умела и поддержать, и вовремя остановить Катю, не позволяя перегнуть палку. А вопрос был для Кати очень важным. — Ты подумал над моим предложением?

— Кать, — промокнул он рот салфеткой и откинулся на спинку стула. — Я искренне не понимаю. Зачем? Почему именно сейчас? Я всё же предлагаю после свадьбы.

— Чего ещё от тебя хочет эта принцесса на горошине? — насильно, но бабушка всё же докормила Ваньку (Катя устала с ней бороться) и, вытащив его из детского стульчика, теперь держала на руках.

— Я хочу поехать в Острогорск, — не дала Катя ответить Андрею.

— Андрей же только прилетел, — поднялась бабушка вместе с ёрзающим малышом, который никак не хотел сидеть на месте.

— Тамара Ивановна, да это неважно, — отмахнулся Андрей.

— Очень даже важно, Андрюша. Очень даже. Важно. Зачем? — она смерила Катю тяжёлым осуждающим взглядом и подошла к окну, пытаясь заинтересовать ребёнка видом. — Смотри, Ванюша, птички. Да, птички. Еду у кисы воруют. Чик-чирик! Воробушки.

— Чики, — пытался повторить малыш, наклоняясь к стеклу, и Катя с Андреем одновременно улыбнулись.

— Я хочу попрощаться с его отцом, прежде чем выйти замуж, — старалась придать Катя своему голосу равнодушие, но не смогла. И слёзы, что навернулись на глаза, тоже не смогла скрыть.

Андрей шумно вздохнул и встал, чтобы убрать посуду.

— Андрюшенька, я сама приберу. Ну-ка, сходи-ка лучше погуляй с ним, — вручила бабушка Андрею Ваньку и сняла с ребёнка оставшийся с обеда нагрудник. — Ванюша, кто там? Киса? Киса пришла и всех птичек разогнала?

Она бросила нагрудник на стол, строгая, статная, непреклонная, и села напротив Кати, когда Андрей вышел.

— Катерина, ты что творишь? — отодвинула она тарелку, хотя та ей совсем и не мешала. — Ты какого лешего парня изводишь? Уж он вокруг тебя и котиком, и козликом. Пылинки с тебя сдувает. А ты? Не стыдно тебе?

Катя поставила локоть на стол и закрыла лицо рукой. Но губы вся равно предательски задрожали, и слёзы невозможно было остановить.

— Глеб умер. Понимаешь, Катя, умер. Его больше нет. Нет здесь. Нет в твоём Острогорске. Нигде нет. Прими ты уже это, наконец.

— Я не могу, — всхлипывала Катя, вытирая слёзы руками. — Ты тоже меня пойми. Не могу. Я не по дурости, не для того, чтобы мучить Андрея. Я просто не могу поверить в это. Для меня он всё ещё жив.

— Думаешь, ты приедешь туда, где всё о нём напоминает, и тебе будет легче?

— Он там похоронен. Может, когда я попрощаюсь с ним у его могилы, то смогу наконец отпустить. А пока, — Катя вздохнула тяжело, прерывисто, — я понимаю, как невыносима, как несправедлива по отношению к Андрею. Но ничего не могу поделать с этим чувством. Мне кажется, что я Глеба предаю.

— Ну, вот это и совсем уже глупости.

— Я знаю, ба, знаю, — тёрла Катя глаза салфеткой. — Но мне кажется, если бы Глеб не погиб, я никогда не выбрала бы Андрея.

— Нет, моя хорошая. В том-то и дело, что ты так думаешь именно потому, что Глеб погиб. И знаешь, не думала, что это скажу, — бабушка встала и погладила Катю по голове. — Езжай! Раз уж оно действительно тебе так надо — езжай!

После бабушкиного одобрения получить и согласие Андрея оказалось совсем несложно.

В тот же вечер Катя принялась собирать вещи.

Глава 2

Маленькая, юркая, как мышонок, Настя даже на восьмом месяце беременности сохранила и свою непоседливость, и подвижность, и громкий командный голос заводилы.

Они стояли в зале аэропорта, и Настя давала Кате последние наставления.

— Я буду сбрасывать тебе каждую переведённую главу. Обязательно перечитывай, — махала она указательным пальцем.

— У меня же с английским пока беда, — вздохнула Катя.

— Я помогу, помогу, не переживай, — прижал её к себе одной рукой Андрей.

— Да, вот пусть он, кстати, не только читает, но и подтянет тебя немного, — Настин указательный перст передвинулся на Андрея и снова обратился на Катю. — Это важно. Это пока я твой агент. Но сама понимаешь, у меня тут некоторые обстоятельства, — положила она руку на свой огромный живот, — а придётся и интервью давать, и с их агентом общаться, и вообще, возможно, тебя пригласят лично. Язык однозначно нужен. Так что, займись!

Громогласно объявили о том, что начинается посадка на их рейс.

— Ванюха, может, ты с ними не поедешь? — спросил Димка малыша, который чувствовал себя очень уютно на его руках.

Рядом с миниатюрной Настей, хоть и округлившейся колобком, он смотрелся древнерусским богатырём. Этакий Алёша Попович, светловолосый, голубоглазый, улыбчивый. Взял в полон заморскую принцессу и, судя по тому, как он смотрел на свою Настю, — ни за что уже не отпустит.

— Вот что ты там будешь делать? Ворон считать? — всё также уговаривал он Ваньку, который его на удивление внимательно слушал. — А здесь мы с тобой и на рыбалку, и по грибы, и по пустым банкам стрелять пойдём.

— Ля? — переспросил его ребёнок.

— Да, стрелять. Пах! Пах! — показывал Димка наглядно.

— Па, — повторил Ванька.

— Я вам постреляю, — возмутилась Настя, хлопая мужа по спине. — Пах! Пах!

— Па! — обрадовался Ванька.

— Ничего, что мы в Москве, — протянула руки к сыну Катя. И он тут же охотно потянулся ей навстречу. — Где ты здесь по грибы собрался?

— Да ладно тебе цепляться, — белоснежно улыбнулся Димка, отдавая Кате малыша. — Думаешь, тут вокруг Москвы мест нет, где можно грибочков нарвать?

— Да в каждом парке, — улыбнулась Настя. — Ладно, давай уже обнимемся да идите.

И Ванька, сидящий на руках у Кати, махал им дольше всех. До самого выхода.

— Карина нас встретит, — отстегнул Андрей привязные ремни, когда в прохладном салоне самолёта под гул двигателей Ванька заснул.

— Может, не надо было Карину просить? — поправила Катя тонкий плед, укрывая сына. — Кто-нибудь из твоих сотрудников мог бы встретить.

— Она сама вызвалась, — Андрей протянул Кате руку. И она вложила в его раскрытую ладонь свою.

— Спасибо, что ты согласился на эту поездку.

— Я бы предложил тебе сам. Честно говоря, я вообще надеялся, что мы переедем в Острогорск навсегда. Поэтому поехать туда после свадьбы показалось мне логичнее. Меньше этих рискованных перелётов.

— Мы же вроде уже обсуждали это.

— В прошлом году всё было по-другому. Я мог предложить тебе только квартиру. Но ни тебя, ни меня такой вариант не устраивал. А теперь, когда все строительные работы на побережье закончены, я могу предложить тебе нечто большее, — он загадочно улыбнулся.

— Мой обновлённый дом? — укоризненно покачала головой Катя. — И когда ты собирался мне сказать?

— Вообще-то это был свадебный подарок. Но, — он равнодушно покачал головой, — я найду, что тебе подарить.

— Андрей, — Катя забрала руку. — Вот эту твою черту — тихушничество — я не люблю больше всего. Ведь все наши проблемы из-за твоей скрытности. Один раз уже мы именно из-за этого и расстались.

Нет, Катя никому не рассказала, что было у них с Глебом до аварии. Никому не призналась, что выбрала его. Что практически дала ему обещание, хоть Глеб и не нуждался в её ответе. Именно поэтому она чувствовала себя предательницей. Именно поэтому ей было так тяжело.

Для Андрея всё выглядело иначе. Словно они с Катей поссорились, но потом помирились. А смерть Глеба — лишь несчастный случай, никак не касающийся их отношений. А Катины мучения лишь из-за того, что она оказалась от Глеба беременной. Но Андрей стал первым, кто поддержал её в стремлении во что бы то ни стало сохранить малыша.

И о той последней ссоре за все два года им так и не удалось толком поговорить.

— Не знаю, смогу ли я измениться, — вздохнул Андрей. — Мне просто и в голову не приходит, как это выглядит со стороны. Я даже и представить не мог, что ты решишь, что я действительно познакомился с тобой ради дома. Мне до сих пор всё это кажется такой нелепостью. Но ты поверила, а я, — он сокрушённо покачал головой, — я даже не нашёлся сразу что ответить.

— Я и не дала тебе такой возможности, — Катя ободряюще пожала его руку, так и оставшуюся лежать на подлокотнике.

— Я два дня собирался с мыслями. Такой глупостью мне это казалось. Мои драные майки, — он посмотрел на неё искоса. — Я же просто в них работал, а не надевал напоказ. Директор я или не директор, а потому и хозяин, что очень многое делаю на своих объектах сам. Мне это нравится — работать не только головой, но и руками.

— Кто-кто, а уж я это знаю, — кивнула Катя.

— Я был не прав, что накинулся на Глеба. Что пытался очернить его в твоих глазах.

— Это я как раз понимаю. Просто эмоции. Просто давняя обида. Застарелая боль за себя, за свою бывшую. Забудь!

— Забыл, — Андрей снова вздохнул. — Как ни стыдно в этом признаваться, а ведь мне тогда действительно стало легче. Высказался, помахал кулаками, и ведь отпустило.

— При твоей вечной сдержанности, наверное, это не удивительно. Ты слишком многое держишь в себе. Ты надеешься, что оно само затихнет, умрёт, сойдёт на нет. А оно вечно гниёт внутри тебя и вечно требует выхода.

Он усмехнулся.

— Знаешь, после того как ты написала эту книгу, у тебя появились такие же жёсткие сравнения, как у твоего отца.

— И, к сожалению, ты прав. Работая с его дневниками, я ведь больше всего боялась проникнуться этим его бесстыдным цинизмом и грубой откровенностью. Но, как ни предохранялась, а нацепляла, — Катя хмыкнула. — Вот видишь, опять.

— Только не борись с этим. Тебе даже идёт, — улыбнулся Андрей и наклонился к её уху. — Меня безумно заводит это твоё лёгкое бесстыдство.

— А знаешь, о чём ещё я всё никак не решалась тебя спросить, — слегка толкнула его Катя плечом, смущаясь. — Как ты узнал про Глеба? Про меня и Глеба до нашей с тобой встречи?

— Я даже ничего и не узнавал. Эти кумушки, твоя соседка да продавец из магазина, выложили мне про мэра, когда я ещё и имени твоего не знал.

— Сплетницы старые, — возмущённо качнула головой Катя.

— Чем им ещё заниматься? Но, знаешь, в этом есть и свои плюсы. Например, если бы не увидели тебя заплаканную с чемоданом, я бы и не знал, что ты поехала на автовокзал. Я приехал, дверь закрыта. Внутрь заглянуть не догадался. Хотя при твоей нездоровой тяге к чистоте, сомневаюсь я понял бы, что ты уехала, даже если бы и заглянул.

— Это ты сейчас похвалил меня или поругал? Какой-то сомнительный вышел комплимент, — улыбнулась Катя.

— Похвалил, похвалил, — он потёрся об Катину голову щекой, как кот.

— Прости меня за мои истерики.

— Ты же прощаешь меня за моё молчание. А мне кажется, это две стороны одной медали. Только тебе надо это обязательно выплеснуть. А мне всегда хочется заткнуть и задушить на корню.

И Кате действительно стало легче после этого разговора.

Может быть, бабушка права? Её мучает именно то, что Глеба больше нет. Может быть, будь он жив, Катя всё равно выбрала бы Андрея. Ведь она его выбрала. И ей всегда было с ним хорошо. Если бы только не эта беременность. Если бы только не эта авария.

Катя погладила тёмную голову сына, доверчиво, беззаботно раскинувшегося на кресле. Будь у неё сломаны хоть обе ноги, она готова была ползать на руках, только бы его сохранить. Теперь Кате страшно было даже подумать, что когда-то она так равнодушно подумывала об аборте.

Жёсткое плечо Андрея с положенной на него дорожной подушкой давало надежду немного поспать. Но, проворочавшись безрезультатно минут двадцать, она достала планшет, и уже голова Андрея покоилась на подушке, пока Катя пыталась работать.

«Ты знаешь, если бы у меня была возможность сказать, я бы сказала тебе: твоя смерть дала мне так много, что мне всей жизни не хватит тебя за это отблагодарить.

Наверное, ты этого никогда не узнаешь, но мне хочется верить, что ты всегда где-то рядом. Стоишь за моим плечом и читаешь сейчас эти строки. Именно поэтому я и пишу их тебе. Пишу каждый день, чтобы ты знал, что каждый день я думаю о тебе.

Пишу, потому что только благодаря тебе я вдруг открыла в себе то, над чем мучилась всю жизнь. Нашла то, чем я действительно хочу заниматься.

Спорный вопрос, есть ли у меня талант. Может и есть. Только я знаю, как много мне ещё придётся работать, чтобы отточить своё тупое перо, научиться не просто пачкать бумагу, а вкладывать в строки своих книг глубину, которая, несмотря на всю свою грубость, была у отца.

Ты дал мне смысл жизни. Ты дал мне веру в себя. Ты дал мне ощущение полноценности, которого мне всегда так не хватало. И я даже ощутила то, про что ты однажды рассказывал. Вкус победы. Вкус, который, однажды почувствовав, уже невозможно забыть. Вкус, который мне тоже неожиданно понравился.

Я не знаю, ждёт ли меня настоящий успех. Пока я просто пожинаю плоды труда отца. Плоды всей его сложной многогранной жизни, которая оказалась мне так важна. И я горжусь тем, что писала эту книгу, думая лишь о том, что так хотел мой отец. Но эту искренность неожиданно оценили. Дорого оценили. Не только словами, но и в деньгах.

Мне не стыдно признаться тебе в этом. Гонорары дают мне свободу, уверенность в себе и независимость. Возможность заниматься тем, что я действительно хочу. Возможность проводить с сыном всё своё время. Возможность работать, пока он спит у меня на груди.

Твой сын. Бог с ней, с самореализацией. У меня есть твой сын. Останься ты в живых, ты не смог бы сделать большего. Останься ты в живых, мне странно это говорить, но, возможно, я сделала бы аборт.

Если бы ты только знал, какой он замечательный ребёнок. Да, я его мать, для меня он всегда будет самым лучшим. Но, знаешь (только не смейся), иногда мне кажется, что он не твой. Ты — нервный, дёрганный, вспыльчивый. А он даже не капризный. Он расстраивается, когда ему не разрешают делать то, что он хочет, но никогда не требует. Я никогда бы не смогла воспитать это в нём. Но он таким родился.

У него твои глаза. И с каждым днём они становятся всё темнее. К золотистым лучикам у зрачка добавляется твоя глубокая изумрудность мха. Мне жаль, что я смотрела в твои глаза так редко. Но, глядя в мягкую осеннюю зелень глаз сына, всё время вспоминаю, как назвала твои глаза карими и как ты возмутился. Однозначно, зелёные встречаются реже. А такие, как у тебя, теперь единственные на свете. Я девять месяцев ждала, чтобы в них заглянуть.

Но, что бы я сейчас тебе ни наговорила про твою смерть, знай, мне просто невыносимо думать, как много дала бы мне твоя жизнь.

Я никогда с этим не смирюсь. Никогда не забуду. Для меня ты всегда будешь жив.

Пусть ты останешься тенью за моей спиной, но будь у меня возможность почувствовать на своих плечах твои руки, я, не задумываясь, отдала бы за них свой талант.

Сына бы не отдала, и не проси. Но остальное — бери. Бери всё, что хочешь и возвращайся. До самого последнего вздоха я буду тебя любить. Всегда!»

Катя закрыла планшет и откинулась на спинку, вытирая слёзы.

Отец написал «Поющая сердцем». Катя писала своим вырванным сердцем. Писала, каждый день всё глубже и глубже втыкая в него своё перо.

Но она не просто изливала душу, облекая её в оболочку романа. Она подписывала себе приговор. Когда книга будет закончена, Андрей догадается обо всём.

И это стало ещё одной причиной, почему Катя так старательно оттягивала свадьбу. Где-то очень глубоко, в потёмках своей души, она втайне надеялась, что он сам её бросит.

И, посмотрев на него спящего, на его спокойное лицо, вопреки чувству самосохранения, решила раскрыть Андрею глаза на Карину, на её настоящие чувства к нему.

Глава 3

Во время приземления Ванька плакал. Обиженно хныкал, надувал губки, поднимал ручки к голове, но понять, что болят заложенные ушки, наверное, пока не мог. Катя успокаивала его, как могла, прижимая к себе, и очередной раз втайне радовалась, как повезло ей с ребёнком. Такого же возраста карапуз на соседнем ряду орал, выгибался и закатывался в истерике до самой остановки двигателей.

— Нет, Кать, мне кажется, ты не права, — сказал ей Андрей, когда самолёт уже остановился и нетерпеливые пассажиры стали вынимать с полок над сиденьями свои вещи, звонить родным и шуметь.

Андрей несколько опешил, когда Катя вывалила ему правду про чувства Карины к нему. И хорошо, что посадка была такой долгой и беспокойной — у него было время подумать.

— У вас же с Димкой тоже дружба. Многолетняя, тесная, но ведь братская. Ты когда мне рассказывала, что он чуть всё не испортил своими ухаживаниями, я тоже подумал, что ты насчёт него ошибаешься. Даже ревновал, — он улыбнулся, помогая Кате обувать Ваньку. — Я думал, это у тебя к нему дружеские чувства, но парень не может быть не влюблён.

— Надеюсь, больше так не думаешь?

Ванька крутился, и Катя поставила его наблюдать за своим мелким собратом, который, угомонившись, так же внимательно рассматривал Ваньку.

— Не думаю. Так вот, у нас с Кариной то же самое.

— А вот у вас с Кариной как раз тот случай, когда ты в упор не замечаешь, а я раскусила её с первого взгляда.

— И тоже ревнуешь?

Катя тяжело выдохнула.

— Даже не знаю, что тебе сказать. У меня вроде пока не было повода.

— Я думаю, он у тебя и не появится.

Андрей встал, вынимая из багажного отделения вещи. И больше они к этой теме не стали возвращаться.

Но когда махавшая им из-за ограждения Карина кинулась его обнимать, Катя заметила, как Андрей отстранился. Как напрягся, когда девушка прижалась к нему всем телом, чтобы дружески поцеловать. Как он сам не рискнул её обнять и только сухо ткнулся в щёку.

«Вот дура-баба, — ругала себя Катя, устраиваясь на заднем сидении знакомого белого джипа. — И самой покоя нет, и другим не даю».

Андрей занял водительское место. Карина обцеловывала на пассажирском переднем кресле Ваньку.

— Моя ж ты заинька, — чмокала она озадаченного ребёнка в пухлые щёчки. — А какие у нас пальчики. А какие у нас ножки. А какой ты уже вырос большой.

Андрей терпеливо ждал, пока Карина натютюшкается. Но в том, что в его взгляде теперь навсегда поселилось это озабоченное пытливое выражение, была виновата Катя.

Он предложил перед дальней дорогой заехать в какой-нибудь ресторан поесть.

В десять утра найти приличное заведение с детским столом оказалось сложно, но им повезло.

— Второй раз сюда прилетаю, — поделилась Катя, остужая Ванькину кашу. — И второй раз удивляюсь, как это возможно. Что мы вылетели в восемь вечера, летели семь часов и прилетели в десять утра. Словно у меня украли семь часов жизни.

— Считай, что мы прошли через временной портал, — ответил Андрей. — Зато как приятно лететь в другую сторону. Сел на самолёт в час дня и в час дня приземлился. И тебе подарили семь часов жизни. И ты как бы и не летел, и не устал.

— Вот некоторые и в эту сторону совсем не устали, — очередной раз наклонилась Карина за брошенной Ванькой собачкой. И он так радовался, когда девушка возвращала ему игрушку, что Карина, кажется, готова была заниматься этим весь день, чтобы видеть у него на лице эту обезоруживающую улыбку. С детьми у неё получалось ладить ничуть не хуже, чем с животными.

— Боюсь, он действительно один выспался в самолёте. Сейчас всю дорогу до Острогорска будет скакать.

Но опасения Кати, к счастью, не оправдались. Малыш немного побузил в непривычном для него новом детском кресле, ещё пахнущим магазином, но скорее из любопытства, а потом снова уснул, как обычно, никому не доставляя лишних хлопот.

— Как дела у тебя в клинике? — нарушила молчание Катя, когда они уже выехали за город.

— О-о-о, тяжко, — повернулась к ней вполоборота Карина. — Я же открыла здесь в краевой столице ещё одну. И, честно тебе скажу, уже пожалела об этом. Вроде и специалистов наняла хороших, и место неплохое, и от клиентов отбоя нет. Но свои особенности. Например, здесь гостиница более востребована, чем клиника.

— Значит, я не зря советовал тебе отвести под неё больше места, — вмешался Андрей.

— Да, мой дорогой матёрый бизнесмен, — улыбнулась ему Карина, похлопав по плечу. Для неё одной ничего не изменилось. Она вела себя обычно, насколько могла судить Катя. За те два года, что они не виделись, она не сильно и сама изменилась. И её отношение к Андрею тоже. — Спасибо тебе! Хорошо, что я послушалась твоего совета.

— Да, в городе и живут побогаче, и питомцев держат подороже, трясутся над ними, берегут, — кивнула Катя понимающе.

— Зато я мотаюсь теперь туда-сюда не по разу в месяц именно из-за клиники. Вызывают меня делать сложные операции, — развела Карина руками. — Вот только вчера оперировала здесь кобеля. И пёс-то уже взрослый, но в младенчестве пропустили, что у него неопущение одного яичка. А тут, когда обнаружили, мои сами его оперировать не стали.

— Испугались?

— Если бы, — хмыкнула она. — Интересный случай, говорят. Я же тут научной работой занимаюсь между делом. Вот как раз по этой теме. Пришлось ехать. Но, к слову сказать, вот эти пропавшие яйца и стерилизация — львиная доля всей текущей работы хирурга-ветеринара. Меня уже трудно чем-то удивить. Я этих яиц столько переловила. Но тут удивилась даже я. Двадцать минут искала, куда оно сбежало. Пришлось наркоз бедняжке продлевать. Уж думала, не развилось. И нет, нашла. Удалила. Везу вот теперь запись, буду дома описывать. В свою работу точно включу.

— Значит, не зря съездила, — скорее уж подвёл итог, чем спросил Андрей.

— Не зря. Видишь, и вас заодно забрала. И с сынулей вашим познакомилась, — покосилась она на Андрея.

Андрей остался невозмутим. И Катя не смогла понять, что это было. То ли лёгкие подначки Карины, что сын не его. То ли она намекала, что Андрей должен понимать, что очень скоро ему придётся сделать сложный выбор и решить, как Ванька будет его называть: папой или всё же дядей.

Позже, уже вечером, когда они пересели в новую машину Андрея, чтобы добраться до дома, и расстались с Кариной, Катя не удержалась и спросила:

— Тебе не кажется странным, когда молодая, здоровая, очень красивая и успешная женщина вместо того, чтобы выйти замуж и растить своих детей, нянчится с больными животными и вдруг решает заняться серьёзной научной деятельностью?

— Нет, — упрямо мотнул головой Андрей. — Она наработала огромный опыт. И зарабатывает достаточно денег, чтобы заниматься чем-то именно для души. Видимо, для неё это — наука.

— А как она тряслась над Ванькой, заметил?

— Кать, — вдруг неожиданно разозлился Андрей. Наверное, за два года он разозлился впервые. — Чего ты добиваешься? Чтобы я сделал ей ребёночка?

И то, как эмоционально он это выкрикнул, только убедило Катю в том, что он прозрел.

— Наверное, технически это не трудно. Тем более, по накатанной лыжне, — горько усмехнулась она. — Вы же как-то переспали.

— Это ты тоже прочитала по её глазам?

— Это она и не скрывала. Выложила мне при первой же встрече. Ещё там, на круглых камнях.

— Это было… давно, — вдруг запнулся он.

И Катя чудом удержалась, чтобы не закрыть рот рукой от потрясения. Нет, это было не давно. А совсем недавно.

И буйная Катина фантазия тут же начала рисовать в уме живописные картины и строить догадки. Может, он и вообще не вылезал из постели Карины — мелькали перед глазами у Кати их первые недели жизни с Андреем, когда он был просто неутомим.

В последнее время Андрей вообще перестал к ней приставать. И Катя втайне даже радовалась, считая причиной тонкие стены в бабушкином доме, своё плохое самочувствие и деликатность Андрея. Оказалось, всё так элементарно проще.

Она молчала до самого дома. И Андрей тоже молчал. Конечно, то, что они перестали говорить, можно было списать на то, что проснулся Ванька. И Катя занялась сменой испачканного подгузника, потом поила ребёнка соком, потом развлекала книжкой-пищалкой. В общем, у них с Андреем как бы и не было возможности говорить. Но оба они прекрасно понимали, что в одну секунду всё изменилось. И оба усиленно делали вид, что ничего не произошло.

Два мира, в которых до этого по отдельности жил Андрей, столкнулись. И сейчас не Кате предстояло делать выбор.

— Жаль, что мы едем ночью, — свернул Андрей на дорогу, которую Катя в упор не узнавала. — Боюсь, испорчу тебе первое впечатление.

— Это вряд ли, — ободряюще улыбнулась ему Катя. — Просто у меня будет два впечатления. И первое — ночное.

Они повернули на улицу, ярко освещённую красивыми фонарями, как какая-нибудь Тисовая аллея. Только с двух сторон от дороги возвышались знакомые кривоствольные дубы и незнакомые кованые заборы. За ними мелькали искусно подсвеченные изящные фасады новых домов.

Выложенный ровнейшей тротуарной плиткой съезд привёл их к воротам гаража. И только покинув машину, Катя поняла, что это — её «Кроны».

«Кроны», которые она так и не продала, но позволила Андрею делать с ними всё, что он захочет, если не боится потерять вложенные в них деньги.

Андрей не побоялся. И то, в какой волшебный замок он превратил Катин дом за такой короткий срок, заставило её удивлённо открыть рот.

— Не может быть, — трясла она головой, словно и хотела, но боялась проснуться.

— Это место, где раньше был твой огород, — пояснял Андрей, довольный произведённым эффектом. — Теперь здесь улица и подъезд к дому.

— Я боюсь даже представить себе, что там, с другой стороны.

— Там просто море, — улыбнулся Андрей. — Теперь твоё собственное море.

Прижимая к себе Ваньку, увлечённо грызущего сухарик, Катя, прихрамывая, пошла вдоль кирпичной стены. И ощущение, что она попала в сказку, не покидало её и пока Катя смотрела на подсвеченный фонтанчик, чаша которого была выложена круглыми камнями (в том, что это были те самые, собственноручно выбранные ею камни, Катя даже не сомневалась), и пока спускалась вниз по вымощенной камнями дорожке, которая переходила в голубую мерцающую лунную дорогу, словно уводя в бесконечность.

Только деревья, что вдруг зашумели за спиной, словно возмущаясь, что Катя прошла мимо, заставили её остановиться и повернуться.

«Ну, здравствуйте, кроны! — подняла она голову к шелестящим листьям. — Я обещала вам, что вернусь. Я вернулась».

И эти вековые дубы, ставшие на два года старше, и это море, что шумело с другой стороны — вот и всё, что здесь осталось от её прежнего дома.

Со стороны моря теперь фасад выглядел точно как на музейной фотографии первого домовладельца Юргена Виннера.

А комната, что когда-то была единственной, приобрела такой вид, словно отец просто на минутку отлучился. Даже стул, отодвинутый от рабочего стола со стоящим на неё тем самым стареньким ноутбуком, выглядел так, словно он только что встал и вышел.

Андрей сделал всё, как Катя хотела. Всё, для того, чтобы она была счастлива.

Изразцами выступал из стены камин.

— А шкафы? — повернулась к Андрею совсем озадаченная Катя.

— Я выкупил их у нового владельца, — ответил Андрей так равнодушно, словно мебель нечаянно попалась ему под руку на распродаже. И, забирая у неё Ваньку, продолжил: — Я хочу, чтобы ты присела. На столе теперь всё стоит именно так, как оставил твой отец.

Катя втиснулась в узкое пространство, боясь сдвинуть стул. Андрей погасил уличное освещение. И она видела только луну, выступающую в её свете раскрошенную скалу и рябящее волнами море.

В открытое окно снова ворвался шум беспокойных крон. Именно так, как, наверное, видел и слышал всё отец, сидя за этим столом.

Но сейчас в этом шёпоте ветра Катя услышала голос не отца, а того, кого уже не вернуть. И вместо радости почувствовала глубокое разочарование.

Кате больше не нужен был отцовский быт. Она хотела флисовый плед, дешёвый обеденный стол и хлипкие стулья. Всё, что хранило воспоминания о Глебе.

До жгучих слёз её душила досада и злость на саму себя за то, что она не могла выдавить из себя «Спасибо!».

— Прониклась? — спросил не заметивший ничего, кроме её покрасневших глаз, Андрей.

— Спасибо, — уткнулась она в его грудь, чтобы только не встречаться с ним глазами.

Ванька тут же запустил руки в её волосы.

Пока уговаривали его отпустить, пока с трудом забрали из цепких пальчиков новую игрушку, пока поясняли раздосадованному малышу, что так делать нельзя, Катин кризис как-то уже исчерпал себя.

И новая удобная спальня с детской кроваткой, и шикарная ванная комната, и просторная кухня, на которой с утра пораньше уже суетилась опрятная домработница. Всё это было Кате в новинку. Но никакого, даже маломальского отторжения не вызывало.

Да, что там! Даже секс, которым они с Андреем неожиданно решили заняться, едва проснувшись, и тот принёс какое-то особое изысканное удовольствие. Удовлетворение самки, которой теперь придётся заявлять своё право на самца, но имеющей при этом не просто фору, а полный набор козырей и тотальное преимущество, которое Катя никогда не ценила.

Одно дело мысленно Андрея отпустить, но когда на самом деле она почувствовала угрозу его потерять, увидела эту его неожиданную злость и поняла, что Карина всё же для него важна, он словно резко подорожал в цене. И Катя вдруг решила за него побороться.

Она сладко потянулась, оставшись одна на кровати. Ваньку пошёл кормить Андрей.

Пахло свежестью, новой мебелью и чистотой. Катя на сто процентов была уверена, что сюда Карину Андрей не приводил.

Сейчас она расставит на туалетном столике свои баночки, развесит в ванной выстиранные трусики, сложит стопочкой на полке возле унитаза прокладки. То есть, полностью разметит территорию своим запахом и хрен уступит этой стерве своего мужика.

Наверное.

С кружкой кофе и ноутбуком Катя спустилась в сад, которого здесь раньше не было. Она хотела проверить почту, возможно, ответить наиболее настойчивым читателям, которые находили её везде. Но Андрей принёс ей телефон и Ваньку.

— Звонила Шпиль, я не стал отвечать.

— Хорошо, я перезвоню ей, — удивилась его встревоженному лицу Катя, забирая ребёнка. — Что-то случилось?

— Пока ничего, но мне нужно отъехать по делам.

— Андрей, ты опять отмалчиваешься? — покачала головой Катя.

— Кать, — выдохнул он. — Это просто работа.

Но теперь ничто не казалось Кате простым.

Они с Ванькой помахали ему вслед, а потом Катя набрала номер Шпиль.

Глава 4

Шпиль неожиданно постарела. Не сильно, но Катя заметила. Чуть глубже залегли морщинки у глаз. Чуть сильнее обтянулись кожей суставы пальцев. И вся её высокая стройная фигурка словно истаяла, высохла, заострилась плечами.

Она стояла у такси, зябко кутаясь в тонкую кофту, хотя солнце припекало нещадно.

С Катей они договорились, что сразу поедут на кладбище.

Всю дорогу Катя пыталась отвлечься тем, что надевала на Ваньку кепку, которую он тут же снимал. Но на подъезде к кладбищу всё равно так разволновалась, что, когда они вышли из машины, Шпиль забрала у неё ребёнка.

Она ни слова не сказала, лишь повернулась в сторону центральной аллеи, и Катя увидела памятник, ещё не миновав шлагбаум.

Ей хватило сил дойти до его могилы.

Вырезанная в камне панорама Острогорска. А на другом куске чёрного мрамора — его портрет. В костюме, чуть склонив голову, Глеб едва заметно улыбался и смотрел прямо на Катю.

Она стиснула зубы, но губы тряслись и слёзы разъедали глаза. Лицо Глеба предательски расплылось, и Катя заплакала навзрыд. Зажимая руками трясущиеся губы, она опустилась на колени и упёрлась лбом в холодный мрамор у подножия памятника.

Грудь словно сдавило ледяными тисками, но нестерпимая боль выжигала изнутри.

Нет, она никогда не сможет его оплакать. Её душа стала выжженной пустой землёй.

Несколько раз Катя затихала, но каждое новое воспоминание вызывало очередной поток слёз, и всё начиналось сначала. Горло перехватывало от душащих рыданий, стоило ей снова поднять глаза на портрет.

Катя помнила, как справилась тогда в больнице — просто решительно отвергла мысль, что Глеб умер, и этим жила. Сейчас убедить себя в обратном, что Глеб умер, она не смогла.

От слёз мутило и подташнивало. Накатывала такая слабость, что хотелось просто лечь на этот мрамор и тоже умереть. Но другого выбора не было: умереть вместе с ним или верить, что он жив.

И она встала, отряхнув колени, упрямо вздёрнула подбородок и посмотрела прямо в его смеющиеся глаза.

«Делай, что хочешь, но возвращайся!

Пусть в снах, пусть незримой тенью, утренним туманом, вечерней росой, лёгким ветерком, шорохом листьев. Хоть иногда.

Я не боюсь тебя забыть, я боюсь тебя помнить. Помнить — значит признать, что тебя больше нет. Но для меня ты есть. И будешь всегда».

Катя нашла Шпиль у могилы отца. Её глаза тоже покраснели. Но она оплакивала не писателя Полонского, она переживала за Катю. Она погладила её по плечу и отдала Ваньку.

Катя прижала сына к груди, и ей чуть-чуть стало легче.

— Ты знаешь, я не могу читать твою книгу, — призналась Шпиль, когда, никуда не торопясь, они решили прогуляться по кладбищу. — Оживи его. Христом богом тебя прошу — оживи.

— Я не могу, — покачала Катя головой.

— Можешь, — уверенно заявила ей Шпиль. — Ты же автор.

— Чики! — показал Ванька пальчиком на взлетевших ворон.

— Нет, сынок! — улыбнулась ему Катя. — Это не воробушки. Это — вороны. Во-ро-ны, — повторила она по слогам, и Ванька положил ладошки на её щёки и так же смешно округлил губы, стараясь повторить букву «О».

— Это твоя книга, Катя, — вздохнула Шпиль. — Твой шанс вырваться из этого ада. Закончи её так, как хочется тебе.

— Как, Шпиль? Призвать магию вуду? В жизни чудес не бывает. И я не смогу, сфальшивлю, если напишу то, чего нет.

— А если чудеса бывают? Его похоронили в закрытом гробу. А ещё целый месяц из могилы звучала музыка.

— Ты сейчас про Глеба или про мою книгу? — остановилась Катя. — Я не буду писать такую ересь. Подумаешь, положили в гроб мобильник. Сейчас никого этим не удивишь.

— Ты не была на его похоронах, — ответила Шпиль. — А я была. Весь город был, и слухи потом ходили разные.

— Шпиль, не рви мне душу, — Катя вздохнула и снова пошла, слегка прихрамывая, по колее, накатанной машинами между заросших травой могил. — Я и так едва жива.

— Я вижу, поэтому и скажу, — пошла женщина рядом. — Сначала говорили, что авария была подстроена.

Катя хмыкнула. Даже сквозь свою усталость и отупение от слёз ей показалось это забавным.

— Ты не забываешь, что я там была? Что чуть не погибла вместе с ним. Сотрясение мозга. Операции на ноге. И самое страшное воспоминание — залитая его кровью моя одежда. Прости, Шпиль, — пересадила Катя Ваньку на другую руку, — но это — бред.

— Выслушай меня, — мягко возразила Шпиль. — Дело шло к выборам. И как сейчас говорят, там было такое жестокое противостояние с нынешним мэром, что вариантов было два: или он убьёт Глеба, или Глеб его порешит.

— Теперь всё это — глупые домыслы. Задним числом можно понапридумывать всё, что угодно.

— Это тебе в книге можно придумать всё, что угодно, да и то — ты не соглашаешься. Но, кроме сплетен, были и факты. Слишком уж красиво Адамов ушёл. Ведь все документы были подписаны, все нужные бумаги составлены. Его алчные родственники не получили ни гроша. Даже машина оказалась служебной. У двух домов и квартиры — новые владельцы. У рыбзавода — новый хозяин. И никаких завещаний и юридических проблем, которые бывают, когда люди уходят из жизни внезапно.

— Глеб готовился к этим выборам. Наверное, он ждал такого исхода, поэтому привёл в порядок свои дела, — Катя всё ещё возражала. Но искорка надежды, что хотела в ней высечь Шпиль, уже зажглась. — Но если эта авария и была подстроена, то не им самим. Иначе он никогда не посадил бы меня в свою машину.

— У нас маленький городок, Катя, — Шпиль поняла, что всё же достучалась до неё и улыбнулась. — Все сплетни — это, как правило, правда, которую боятся говорить вслух. Авария, может быть, и не была спланирована. Но что могло помешать Глебу использовать её в своих целях? Глеб Адамов был тем ещё прохвостом. Бандитом, спортсменом, но дураком он никогда не был.

Катя покосилась на эту странную худую женщину, пытаясь уловить в блеске её глаз признаки безумия. Но, как ни старалась, взгляд Шпиль был как никогда осмысленным.

Только если Шпиль это придумала ради чистого искусства, ради книги, которую Катя дописывала, но не могла закончить счастливым концом. То это было даже не жестоко — чудовищно жестоко. И Катя не верила, что Шпиль могла так поступить.

Вымотанная поездкой, измученная и вся в сомнениях, Катя проспала, сколько ей позволил Ванька, а потом, играя с ребёнком, насильно заставляла себя ни о чём больше не думать.

Но когда приехал Андрей, первый вопрос, который она ему задала за ужином, был про Глеба.

— Скажи мне, только честно, Глеб мог выжить?

Андрей перестал жевать и покосился на играющего в манеже ребёнка, словно это был разговор не для его ушей.

— Ты была на кладбище?

— Да. Ты не ответил.

— Ты была на кладбище. Ты видела его могилу, — теперь Андрей покосился на Катю, как на сумасшедшую. — Кать, он умер. Его похоронили.

— Его похоронили в закрытом гробу, — повторила она слова Шпиль. — Но ты сказал, что после аварии он был в сознании. Значит, его не разорвало на куски. Он мог говорить.

— Мог. Но даже не стонал, — посмотрел на неё Андрей жёстко. — Зачем ты заставляешь меня это вспоминать?

— Я хочу знать подробности, — вперила в него Катя взгляд такой же беспощадный.

— Он был весь в крови. Лицо поранено, — Андрей хотел поднять руку, чтобы показать на себе, но изобразил ладонью прямой порез, не дотянувшись до лица. — Капот практически вмяло внутрь. Спасатели приехали быстро, но машину пришлось разрезать, чтобы достать вас обоих.

Катя даже не поморщилась.

— И всё то время, пока ждали спасателей, неужели он не сказал ни слова?

— Сказал, — сидел Андрей, словно проглотил кол, не шелохнувшись. Шевелились только его губы и глаза, что испепеляли Катю непониманием. — Просил позвонить какому-то Стасу.

— Мне нужен этот телефон.

— Катя, — он дёрнул подбородком. — Что ты задумала?

— Ничего особенного. Я просто хочу поговорить с этим Стасом. Ведь мы не так далеко отъехали от Острогорска? Нас же обоих привезли в местную больницу? Это потом уже меня отправили в краевой центр?

— Да, — Андрей кивнул и отставил тарелку. Возвращаться к недоеденному ужину он больше не собирался.

— Так что насчёт телефона?

— Это невозможно. Я понятия не имею, кому тогда звонил.

— Зато я имею. Как фамилия директора ООО «Акватехнологии»?

— Волков.

— Станислав Волков?

И по тому, как вытянулось лицо Андрея, Катя поняла, что он-то, наверняка, одно с другим не связал.

— Как там Карина?

— Понятия не имею, — встал из-за стола Андрей.

— Андрей, сядь, — остановила его на полпути Катя. — Тебе не кажется, нам надо поговорить?

— А до этого мы чем занимались? — усмехнулся он, но всё же сел обратно.

— Ты же спишь с ней.

— Ты тоже спала с Адамовым, — горько усмехнулся Андрей. — Ты даже забеременела от него.

Он посмотрел на манеж. Ванька что-то рассказывал на своём детском языке сам себе, но обернулся, словно почувствовал взгляд Андрея и даже подтянулся, чтобы встать. Только отвлёкся и ту же забыл про них.

— Это было до тебя.

— Да ладно, — откинулся он на спинку стула. — А рыбалка?

Катя промолчала. Один раз она уже оправдывалась, поясняла, почти каялась. Но у Карины явно была своя версия тех событий. Катины доводы Андрей уже не услышит.

— Или ты думаешь, я совсем идиот?

— Я думаю, что тебе не нужно было терпеть два года, чтобы сказать мне это.

— Я и не терпел. Я просто поехал и трахнул Карину. Думал, мне станет легче.

— И как?

Андрей встал, схватился за стул, чтобы его швырнуть, но посмотрел на Ваньку и передумал.

— Да ни хрена, — он даже голос не повысил. Замер у стола, засунув руки в карманы. — Но это было действительно давно. И один-единственный раз.

Катя в раздумьях поднялась следом.

А ведь несколько часов назад она собиралась за Андрея бороться. Тогда ей вдруг показалось, что она сможет его полюбить. Что им хорошо будет вместе, стоит только избавиться от призраков прошлого. Если бы всё было так просто!

— Андрей, я не выйду за тебя замуж.

— Из-за Карины? — болезненно сморщился он.

— Нет, — Катя преодолела разделявшие их пару шагов, обняла Андрея и положила голову ему на грудь. Она слышала, как где-то под ключицей бьётся его сердце. Руки Андрея легли ей за спину. — Я не люблю тебя.

Он тяжело вздохнул, но промолчал.

— И ты тоже не любишь меня. Просто всё это как-то незаметно зашло слишком далеко. Ты взял на себя заботу обо мне. Я понимаю, если бы с тобой случилось несчастье, я поступила бы так же. Я бы ни за что не бросила тебя. Но это нездоровые отношения. Ты со мной из жалости. Я с тобой из чувства благодарности. Это — тупик.

— Я так любил тебя, — выдохнул он Кате в макушку. — Я не понимаю, куда всё делось.

— Растрескалось и рассыпалось в прах. Как глиняная фигурка при обжиге в печи. Потому что мы слепили её из неправильной глины. Я — из страха влюбиться в Глеба. Ты — из одиночества.

— Ты всё ещё любишь его?

— И никогда не устану любить, — прижалась Катя ещё сильнее, но это были совсем не объятия.

— Как ты будешь одна? — прижался он губами к её волосам.

— Я не одна. У меня есть Ванька. У меня есть семья. У меня есть мои книги.

— Я вижу, ты всерьёз задумалась о писательстве? — усмехнулся он.

— Пока это — всё, что у меня получается.

— Ты талантливая.

— А ты станешь кому-то мужем и отцом, о каком только можно мечтать.

Катя вздохнула, не зная, что ещё сказать.

Они долго стояли так, обнявшись. Словно два путника, сбившихся с пути, они нашли друг в друге поддержку и теперь никак не могли расстаться, чтобы каждому идти своей дорогой.

— Я поживу в этом доме до отъезда?

— Конечно, он же твой.

— Нет, Андрей, — отстранилась Катя и посмотрела в его тёплые глаза. — Он — твой. И не спорь. Дом прекрасен. Но он мне больше не нужен.

— Что ты будешь делать? — Андрей разомкнул объятия.

— Искать Глеба. Дописывать книгу. Растить сына.

— Катя, Глеб ум…

— Андрей, — закрыла она его рот рукой. — Я всё равно его люблю. Шпиль была права, я воскрешу его. Хотя бы в книге.

Катя поставила тарелки в мойку и, уже открыв воду, поняла, что Андрей так и стоит на том же месте.

— Я переночую на диване в гостиной, — ответил он на её взгляд.

— Ты знаешь, мы с Димкой одно время спали и на одном диване, — улыбнулась Катя. — Вот как-то не выходит у меня с парнями по-другому. Только дружить.

Андрей помог Кате убрать со стола и даже взялся уложить Ваньку, который раскапризничался от усталости.

А Катя на цыпочках прошла мимо них в ту комнату, что теперь была отцовским кабинетом.

Погладила старый пластик холодильника, где она хранила принесённые Глебом продукты. Провела пальцем по ободку чашки, из которой он когда-то пил свой ядовитый кофе. Села на диван, на котором он иногда лежал. Да так и застыла, вспоминая, как он подшучивал над ней. Как наматывал на палец её волосы. Как целовал её в шею, прижимая к себе.

Андрей, вышедший из темноты внезапно, заставил Катю вздрогнуть.

— Ванька заснул?

Он кивнул, протянул ей записку с номером телефона и, ни слова не говоря, вышел.

— Алло! Стас? — трясущимися руками набрала Катя номер, даже не глянув на часы. — Это Катя. Катя Полонская.

Глава 5

— Сын?! — Стас моргал на Катино заявление, и это было единственное слово, которое он произнёс. Теперь он просто открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но ни один из вопросов, что, видимо, возникали у него, так и не задал.

Та же худоба. Те же торчащие уши. Только волос на макушке осталось меньше да вместо клетчатых шортов, в которых Катя запомнила Стаса, джинсы. Простые джинсы, без наворотов, без модных лейблов. Мятая футболка, словно перед встречей он просто вытянул первую попавшуюся из груды неглаженых вещей.

Катя ждала, что хозяин рыбзавода будет выглядеть поприличнее. Но только очень цельных личностей не меняют деньги. Стас оказался именно таким.

Они встретились на центральной площади у чудом сохранившегося памятника Ленину. На деревянной лавочке Катя сидела одна. Ванька уснул, и Андрей остался с ним в машине.

— Он проснётся, и ты всё увидишь сам, если вдруг мне не веришь. Он родился в прошлом апреле. Девять месяцев назад отсчитай сам.

— Я верю, верю, — отмахнулся Стас. — Просто как-то совсем неожиданно. Я даже не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. Устрой мне встречу с Глебом, — пошла Катя ва-банк.

Стас вытаращил глаза, но совсем не так, как если бы это было невозможно. Посмотрел с удивлением, но не как на полоумную.

— Я же не медиум, — наконец пришёл он в себя и усмехнулся.

— Тогда просто скажи Глебу, что я приехала и мне есть, что ему сказать, — Катя встала.

Стас сморщился и даже поднял руку, но так выразительно, словно хотел махнуть и посетовать, что это бесполезно. Глеб такой упрямый.

— Удивляюсь, как при твоей искренности ты смог скрывать это два года, — улыбнулась Катя. — Мой номер у тебя есть, просто позвони.

Она решительно пересекла площадь. И только захлопнув за собой дверь машины, шумно выдохнула.

— Господи, этого не может быть, но Штиль оказалась права, — она упёрлась лбом в переборку. И больше ничего не могла сказать.

Андрей сжал её плечо, но слов у него тоже не было.

И не было слёз, хотя Катя откинулась на сиденье и закрыла лицо руками. Она мотала головой не в состоянии в это поверить. Она боялась даже мысленно это произнести.

Глеб — жив!

Следующие три дня стали сплошным, мутным, как туман, ожиданием.

Катя не могла ничего делать. Она не открывала ноутбук, не включала телевизор, не разговаривала с Андреем. Почти не ела, практически не спала. Она перенесла Ванькину кроватку в «кабинет» и жила там, на диване, боясь разрушить то хрупкое состояние вселенной, когда границы между сном и явью вдруг истончились.

Мироздание словно замерло в раздумье — обрушить на Катю всю глубину её безумия или вопреки любым законам изменить реальность.

Когда позвонил Стас, Катя уже была близка к помешательству. Не сбежать навсегда в страну грёз ей помогал только Ванька. Никогда она не стояла так близко к той черте, откуда рассудку уже нет возврата.

Но немного смущённый голос Стаса перевернул песочные часы, в которых истекали последние крупинки, и отчёт начался сначала.

— В общем, мы тут с Сеней посовещались. Бесполезно ему говорить. Он никого не хочет видеть. Поэтому Семён тебя просто отвезёт. А там уж как получится.

Поцеловав покрепче Ваньку, Катя оставила его Андрею и залезла в Сенину «Ниву».

Рыча, дребезжа, ныряя в лужи и подпрыгивая на ухабах, это чудо советского автопрома три часа везло Катю по пересечённой местности, дороги по которой в принципе не существовало. Пересекая речку, Кате даже пришлось поднять ноги, чтобы не мешать естественному току ледяной воды под сиденьями. Но машина не заглохла, хотя такая вероятность была. Фыркнула на берегу и, набирая обороты, поползла вверх по камням речного склона.

Говорить в таких условиях было почти невозможно, ибо приходилось поплотнее стискивать зубы, чтобы они не раскрошились друг об друга в тряске. Но пока машина покидала Острогорск, Кате всё же удалось выудить из Сени коротко, что это было решение Глеба, а их задача была только всё организовать и со всеми договориться.

Пока Катя не хотела делать никаких выводов. Она вообще пыталась ни о чём не думать, кроме как о том, чтобы у неё не остановилось от радости сердце, когда она увидит Глеба.

За спиной, где пассажирского ряда кресел не было, громыхали бутылки, подпрыгивали, позвякивая, банки и шуршала упаковочной плёнкой какая-то утварь или стройматериалы.

— Не, ну а чо, — коротко пояснил Сеня. — Раз уж всё равно едем. И хорошо, что он не ждёт. Сюрприз будет.

Казалось, ничто не предвещало, но машина неожиданно выехала из леса на поляну.

— Ну, вот и его теремок, — легко выпрыгнул из машины Семён. К стыду своему Катя не могла вспомнить его фамилию, а настоящим именем его никогда никто и не называл.

Он открыл багажник и подвинул ближе к краю коробки, чтобы удобнее было взять. Катя хотела помочь, но он показал рукой на сверкающую водную гладь за домом.

— Иди, иди. Вон там он обычно, у озера сидит.

Из-за бешено колотящегося сердца Катя не слышала собственных шагов. Хотя камни, наверное, шуршали, песок хрустел, и её шаги в тишине этого заповедного леса стали слышны задолго до того, как она вывернула из-за угла дома.

А с того момента, как она увидела его тёмную макушку, торчащую из-за высокой травы на берегу, Катя ничего больше вокруг и не видела.

Она подошла со спины и уже была шагах в десяти от его инвалидной коляски, которая развернулась так стремительно, что Катя вздрогнула и остановилась.

— Сеня, какого…, — Глеб замер на полуслове. И эти несколько секунд, пока он её узнавал, Катя видела только шрам на его лице, от правого века по щеке вниз, и его взгляд — удивлённый, потрясённый.

Эти несколько секунд их взгляды сплетались так тесно, словно вязались морскими узлами, подтягивая друг к другу. Но какая-то птица вспорхнула из травы и с громкими криками понеслась над озером, разорвав эту связь.

— Уходи, — развернулся Глеб спиной и уставился на озеро, словно нет ничего интереснее, чем вид на неподвижную водную гладь перед ним.

— Глеб, — Катя сделала шаг вперёд.

— Не подходи, — прозвучало угрожающе.

— Глеб, — повторила Катя, но не остановилась.

И тогда он сделал то, что она никак не ожидала — нажал до отказа задний ход на рычаге управления своей коляски и с такой скоростью въехал спиной в свой дом по доскам дорожки, что Катя успела заметить только шорты на его голом теле. Да его взгляд — теперь укоризненный, злой.

— Сеня! — рявкнул Глеб, когда дверь за ним закрылась.

Катя слышала, как звякнул засов, но всё же пошла следом. И всё же дёрнула за ручку крепкую дощатую дверь.

— Глеб! — крикнула она и прижалась щекой к доске. — Пожалуйста, Глеб.

Она слышала, как зажужжал моторчик. Совсем рядом. Как легонько стукнулись в дверь колеса. А потом что-то чуть выше. Может, ручки, но Кате показалось, откинутая назад голова Глеба.

Катя положила руку на место, откуда услышала этот звук и закрыла глаза. Инвалидная коляска, шрамы — какие всё это были мелочи по сравнению со смертью. Главное, что он действительно жив, а с остальным она справится.

— Я всё равно не уйду, пока ты со мной не поговоришь. Можешь прятаться, сколько хочешь.

— Зря ты приехала, — всё же ответил он после долгой паузы. — Зря они тебе сказали.

— Зря? — Катя говорила тихо, но Глеб всё равно её слышал. — Зря я проплакала полдня на твоей могиле. Зря два года писала тебе письма, которые мне некуда было отправить. Зря пыталась устроить свою жизнь, хотя знала, что никогда не смогу тебя забыть.

— С личной жизнью у тебя вроде неплохо вышло, — хмыкнул он. — Муж. Сын. Недолго ты по мне убивалась.

Катя тяжело вздохнула и, развернувшись спиной, тихо сползла по двери на доски настила.

Странное чувство, словно и не было этих двух лет. Снова он злится. Снова она должна оправдываться. Снова между ними Андрей. И сердце снова бьётся. Постукивает о рёбра, словно метроном. То ли всё только что закончилось. То ли, наоборот, начинается.

Лёгкий ветерок с озера. Шелест листвы. Хор горластых лягушек. Запах скошенной травы. И писк комара прямо над ухом.

Жизнь. Просто жизнь. Всё, и ничего лишнего.

Песок захрустел, и Катя повернулась на звук. Сеня вопрошающе кивнул. И Катя отрицательно покачала головой. Он развёл руками и, тяжело вздохнув, побрёл обратно.

— Подожди! — подскочила Катя на ноги, и он обернулся, дожидаясь, пока она его догонит. — А ты когда обратно?

— Так сейчас и поеду.

— Сейчас? — Катя смотрела, как он почесал редкую щетину на щеке.

— Так, ну а чо? Мне завтра на работу. Чайку попью да и поеду.

— Я с тобой.

— Конечно, — кивнул он и ни о чём не спросил. Жестом пригласил Катю в дом.

В просторной кухне, по-деревенски простой, но на редкость обустроенной, в углу стояли привезённые ящики, на диванчике валялись вещи, на спинке стула — клетчатая байковая рубашка, в мойке — грязная посуда.

Типичная холостяцкая берлога. У Кати руки чесались прибраться, но она сдержалась, беспокоясь, что ресурсы здесь, наверное, ограничены, и она понятия не имеет, как ими пользоваться.

— А вода, свет? — спросила она Сеню в продолжение своих мыслей.

— Так это все есть, — поставил перед ней Семён большую дымящуюся чашку. Чай он вскипятил на газовой горелке. — Генератор. Водонагреватель. Спутниковая тарелка. Интернет. Связь бывает, барахлит, а так — всё по уму. Удобства тоже. Он же этот дом строил, типа, отдыхать от всех.

— Семён! — прозвучал издалека недовольный голос Глеба, словно он слышал, о чём они шепчутся.

— Вот и отдыхает, — мотнул головой в сторону голоса Семён.

— Так и будет сидеть теперь там, пока я не уеду?

— Пусть сидит, — махнул Сеня рукой, мало обеспокоенный приказным тоном Глеба.

— Что, не пойдёшь? — Катя пыталась отхлебнуть, но кипяток в её кружке был слишком крутым.

— Чаю попью, схожу перед отъездом. Узнаю, может, надо чего.

— А что у него с ногами?

— Перелом позвоночника. Если бы в больнице полежал, может, и подлечили бы. Но раз сам так решил, значит, решил. Забрали. Выходили. Коляску ему привезли. У него их тут теперь целый автопарк.

— Так если его обследовать, это, может, обратимо?

— Мне то не ведомо. Большой уже, сам разберётся. К нему лезть, — он махнул рукой. — Только напрашиваться.

— Сеня, твою мать, я долго орать буду! — снова голос Глеба, недовольного пуще прежнего.

— Ну чо, пойду, схожу, раз орёт, — подтянул Сеня штаны, вставая и ворча. — Вот ведь тиран-то.

Катя словно ждала, пока он выйдет, чтобы потянуться к рубашке. Прижала её к груди, вдохнула запах, уткнувшись носом ткань. Несвежая. И это самое ценное, что было в этой одежде. Она пахла Глебом. Настоящим, потеющим, живым.

Она так и уехала бы с этой клетчатой красной байкой в руках, но всё же с сожалением повесила её на место, когда Семён вернулся.

— Ну чо? Поехали?

Катя кивнула и пошла к машине.

— Что-нибудь сказал? — спросила она с надеждой, пристёгивая ремень безопасности.

— Ага, — завёл машину Семён. — Материл, на чём свет стоит. Но мы привыкши.

— Ничего не просил передать?

— Ни слова не сказал. Ну, тут дело такое, — Нива медленно поползла по косогору вниз. — Время надо.

— Я понимаю, — кивнула Катя.

Но чем дальше они отъезжали, тем чаще она оборачивалась. Тем сильнее её начинали душить слёзы, словно на шее у неё был аркан, и конец его остался в руках того, кто упрямо заперся в доме. И чем больше становилось расстояние, тем плотнее затягивалась петля.

Нет, она не могла уехать. Она так истосковалась по Глебу, что каждая клеточка её тела рвалась назад.

— Стой! — крикнула она Сене, уже отстёгивая ремень.

— Что-то забыла? — затормозил он резко, и Катя чуть не впечаталась головой в лобовое стекло.

— Всё, — открыла дверь Катя. — Не могу его оставить.

— Ну чо. Поднимайся тогда прямо по следам машины. Никуда не сворачивай, — показывал Семён рукой. — Там, на сопочку, чуть влево и как раз выйдешь. Поняла?

— Ага, — уверенно кивнула Катя.

Она понятия не имела, куда идти.

Глава 6

Может, это был инстинкт самосохранения, а может, есть во вселенной неизвестные нам силы, которые тянут людей друг к другу, но Катя вышла из леса точно к дому Глеба.

Правда, с другой стороны. Там, где гудел огромный генератор, под навесом стояли бочки с топливом и какой-то инвентарь валялся в сарае.

Помня свою прошлую ошибку, Катя старалась ступать максимально бесшумно и, чувствуя себя немного грабителем, вошла через дверь, которая после их отъезда так и осталась незапертой.

Она прокралась через большую комнату с диванами и камином, и её вид до боли напомнил Кате тот дом на берегу, в который её как-то привозил Глеб. Только сейчас он не ждал гостей. Было не убрано. И металлические поручни, мелькнувшие в двери ванной, напомнили, что здесь живёт инвалид.

А ещё инвалидные коляски. В той комнате, где Глеб спрятался от Кати, их стояло две. В третьей, похожей своими широкими колёсами на маленький вездеход, Глеб снова сидел на берегу. На том же самом месте, где Катя его первый раз и увидела.

Его широкие мускулистые плечи выступали из-за спинки. В руке у него была бутылка. Отклоняясь на пружинящую спинку, вино он отхлёбывал прямо из горла.

— Вижу, своим принципам ты изменил? — заявила о своём присутствии Катя.

Глеб дёрнулся, подавился и закашлялся, согнувшись к коленям. Катя лишь усилием воли не двинулась с места, чтобы постучать его по спине.

— Какого чёрта тебе надо? — сдавленным голосом спросил он, всё ещё откашливаясь, но так и не повернулся.

— Я же сказала, что не уйду, пока с тобой не поговорю, — оперлась Катя плечом на косяк двери.

— А, ну да, ну да. Все девочки так любят эти пустопорожние разговоры, — хмыкнул Глеб.

Под гладко обструганными деревянными поручнями стоял целый ящик алкоголя. Пустую бутылку Глеб небрежно кинул в свободную ячейку. И попал.

— Задавай свои вопросы и вали уже. Семён там, поди, задолбался туда-сюда тебя по лесу катать. То ты уходишь, то ты остаёшься.

— Может, ты сам ответишь? Помнится, у тебя неплохо получалось.

Глеб покачал головой, потянулся за новой бутылкой, но передумал.

— Так было надо, — не стал он спорить. — Мне очень жаль, что тебе пришлось немножко поплакать обо мне. И жаль, что ногу ты всё же сломала. Я сделал всё, что мог, но места для манёвра было мало. Надеюсь, твой муж тебе всё популярно объяснил.

— Если ты про Андрея, то он мне не муж.

— Это уже неважно. Живёте и живите. Меня твоя жизнь больше не касается. Как и тебя — моя. Не думал, что ты вообще когда-нибудь вернёшься.

— Я приехала с тобой попрощаться, прежде чем принять самое сложное решение в своей жизни.

— Так прощайся, милая, — хохотнул он. И оттого, что он так и не повернулся, прозвучало это жутко. — Прощайся и вали.

Катя промолчала. А Глеб схватился за устойчивые поручни и прокатился вперёд-назад, словно ему не сиделось на месте.

— Вали писать свои популярные книжки. Ведь именно этого тебе так не хватало — славы, денег, хрен знает, о чём ты там ещё мечтала.

Он, конечно, был отчасти прав, но от того, как он это сказал, Кате стало обидно. Может, и правда, зря она вернулась. Может, всё выдумала про его чувства, пользуясь тем, что он умер и уже никогда не смог бы возразить. Но вот он жив, а Кате тошно его слышать.

— Получила всё, что хотела? Признание. За счёт папаши, конечно, но кого это волнует. Рядом неплохой парень. Пусть не муж, но всё же на подхвате. Всё складно, ладно. Семья, сын.

Он со всей силы упёрся в поручни и, преодолевая сопротивление своего устойчивого полноприводного устройства, выгнулся назад так, что заставил передние колёса подняться.

Мышцы на его руках напряглись, из последних сил удерживая равновесие тела.

— Всё так. Только это твой сын, Глеб, — в этот момент и подала голос Катя.

Осознавая услышанное, на какую-то долю секунды он замер, и сила притяжения победила. С грохотом Глеб рухнул на спину. Кресло выскользнуло из-под него и укатилось к мосткам. А он так и остался лежать на земле.

— Глеб! — кинулась к нему испуганная Катя. Она никак не ожидала, что он не удержится.

— Твою мать! — выругался он, изогнув голову, чтобы её увидеть, но она уже опустилась на колени прямо перед ним. И потянулась к нему, но замерла, боясь прикоснуться.

— Что значит, мой? — опёрся Глеб на руки и сел, выставив их назад. И сразу оказался выше Кати, сидевшей перед ним.

Если бы не этот шрам, слегка оттягивающий веко и делающий его устрашающе угрюмым, он совсем и не изменился. Тот же подтянутый живот в рельефных кубиках, те же красивые плечи. Та же щетина, покрывающая его лицо. Только волосы подстрижены короче.

— Это надо как-то на пальцах пояснять? — посмотрела на него пристально Катя и вдруг улыбнулась, забыв про его злобность. Просто от счастья, что видит его, что может его коснуться. Она бесстрашно протянула руку к его лицу. — Ну, и рожа у тебя, Адамов. Ты похож на пирата.

Она притронулась кончиками пальцев к его шраму. И Глеб вдруг закрыл глаза и ткнулся щекой в её ладонь. Второй рукой Катя поправила его растрёпанные волосы. Почувствовать его, увидеть, услышать его дыхание — о большем она не могла и мечтать.

— Ему год и четыре месяца. У него твои глаза. Твои волосы. Твои губы, — вела она рукой по его лицу.

— Как ты его назвала? — спросил он тихо и открыл глаза.

— Ванька. Но, знаешь, я тут подумала, зачем ему такой отец? — Катя презрительно скривилась, мстя за свои сегодняшние обиды. Глеб напрягся, затаил дыхание, мучительно всматриваясь в её лицо. — Ты же пьёшь, сволочь, как сапожник.

Он с облегчением выдохнул и улыбнулся. «Сволочь ты, Катя», — прочитала она в его глазах. И точно знала, что сейчас за свою дерзость расплатится.

— Просто я и есть настоящий пират, — он схватил её в охапку и прижал к себе. Стиснул так, что перехватило дыхание.

Впрочем, его и так перехватило. Просто от его близости. От того, что он есть.

И Катя разрыдалась у Глеба на груди.

— Ну-у-у, я так не играю, — вытирал Глеб пальцами её слёзы, а тыльной стороной ладони — свои.

Но Катя спрятала лицо у него на плече и, прижимаясь к нему изо всех сил, снова плакала.

— Я думала, что уже выплакала все слёзы, — всхлипнула она и вытерла нос.

— Вижу, ошибалась, — улыбнулся Глеб, но смотрел на неё вопрошающе. — Так что там за судьбоносное решение ты приехала принять?

— Очень важное, — вздохнула Катя, восстанавливая дыхание. — Я приехала решить, кого твой сын будет называть отцом.

— Ты вообще в своём уме? — прищурил Глеб свой страшный глаз.

— Наверно, нет, — на секунду растерялась Катя.

— О чём тут думать? Меня, конечно, балда. Кого же ещё, если не меня? — растянулись его губы в улыбке.

— Дурак ты, Адамов, — стукнула его в плечо Катя и поднялась на ноги.

— И ведь я только сейчас начал понимать, какой, — проводил он её глазами.

Катя пошла было к дому, но на полпути остановилась, развернулась, сложила грозно руки на груди.

Глеб не попросил помощи. Подтянулся на руках, снова схватившись за поручень, развернул откатившуюся коляску и забрался на неё с проворностью акробата. И только составляя бесполезные ноги руками, вздохнул.

— Знаю, знаю. Я, как всегда, тебя не спросил, согласна ли ты.

— Ты не нуждаешься в моих ответах, — развела руками Катя. — Ты их знаешь лучше меня. Я согласна на всё. На всё, о чём ты не спросил.

— Я — инвалид, — двигатель тихонько зажужжал, и Глеб подъехал на пару шагов ближе. Серьёзный, напряжённый, ждущий ответа.

— Ты — жив. И этим всё сказано, Глеб. Для меня главное, что ты жив.

— У меня нет больше ничего, — поднял он узкие складные подлокотники, словно они ему мешали и снова немного подъехал. — Даже имени.

— У тебя есть я. И у нас есть сын. Помнишь, я попросила тебя сделать остановку? Как раз перед аварией?

— Я помню всё. До единого слова.

— Так вот, именно об этом я не хотела тебе говорить, пока ты был за рулём. Что у нас нет проблем с детьми. Что я уже беременна.

Глеб выжал до упора газ на своём агрегате и прямо на ходу посадил Катю на колени.

Она взвизгнула. Но он перехватил её покрепче. Покружил на месте и остановился.

— Знаешь, что бы я тебе ответил? — заглянул он в её глаза.

— Догадываюсь, — Катя пересела, оседлав Глеба сверху, и положила руки ему на плечи. — Ты бы сказал, что это не твой ребёнок.

— Ошибаешься, — не сводил он с неё глаз, просовывая руки под её ягодицы. — Я бы поверил. Как сейчас я тебе поверил. Я бы сказал, что я самый счастливый человек на свете.

— Потому что ты сумасшедший, — провела Катя пальцем по его губам.

— Нет, потому что это ты делаешь меня таким, — он поймал губами её палец, но Катя уже не могла бороться с невыносимым желанием поцелуя.

Она сходила с ума от его нежности. От его рук, словно созданных для неё. От его губ, пахнущих вином, что она никогда не устанет целовать. От его запаха. От его близости. От его тепла. И от горячей упругости, что она чувствовала сквозь ткань между своих ног.

Мотор зажужжал. Они куда-то поехали. И её руки сами потянулись к замку своих брюк.

В полутёмном помещении кресло упёрлось в стену, но Кате было всё равно, где они. Всё равно, что сейчас вокруг. Она срывала с себя одежду, нещадно топча и выворачивая брючины. Она хотела Глеба с такой силой, что ни секунды не могла ждать.

Они искрили, словно два оголённых провода. И это было настолько взаимно, что электрическим разрядом Катю пронзило, едва Глеб оказался внутри неё. Её так оглушило этим током, что она не слышала свой стон. Выгнулась высоковольтной дугой, и Глеб дёрнулся вместе с ней и тоже затих.

Спинка кресла опустилась, давая Кате возможность лечь на грудь Глеба.

— Какая удобная штука, — приподняла Катя голову, когда её немного отпустило, хотя чувство опьянения ещё не прошло.

— И не говори. Всё специально для тебя.

Глеб улыбнулся и снова потянулся к её губам. И оторвался нескоро, только чтобы сказать:

— Но, если хочешь, можем перебраться на кровать.

— Да? — удивлённо уставилась на него Катя. — У тебя ещё и кровать есть? А презервативы?

— А не поздновато ли? — улыбнулся Глеб и прямо на кресле повёз Катю в комнату. — И вообще, разве нам не нужна дочь?

— Я хочу двух.

— Не уверен, что получится сразу. Но, обещаю, не прекращать попытки, — засмеялся он.

И кресло снова заманчиво зажужжало.

Глава 7

«Он мог бы стать пылью, но стал светом. Он мог бы рассыпаться прахом, но стал плотью. Она не смогла его отпустить, и он воскрес для неё».

Катя перевела с английского строки собственной книги — вроде всё правильно — и подняла глаза на Глеба, ожидая ответа.

— Острогорск?! — наконец сказал Глеб, после долгого раздумья и скривился, то ли копируя Ваньку, которому не понравилась каша со шпинатом, то ли сам город стал бывшему мэру действительно ненавистен. — Да к чёрту этот Острогорск! Нам и в Москве неплохо. Правда, Ванька?

Ребёнок в ответ выплюнул зелёную кашу и бросил ложку. Он редко привередничал на счёт еды, но, видимо, эта была особенно противной.

— Правильно, сынок, не суй в рот всякую гадость, — отставил Глеб тарелку и принялся вытирать Ваньке рот. — Всегда слушайся маму. Что там ещё?

— Мой руки перед едой, — подсказала Катя.

— Правильно!

— Маскве неплохо, — повторил Ванька, поворачиваясь от обеденного стола к Кате, сидящей на диване.

— Да, сынок, теперь мы живём в Ма-а-аскве. И забудем дорогу в этот плохой Острогорск навсегда. Если ты не забыла, — Глеб тоже обернулся к Кате, которая грызла в задумчивости карандаш. — Меня там чуть не убили. И вообще, я для всех умер. Мне в принципе нельзя там появляться.

Катя нагнулась, чтобы положить на журнальный столик распечатанные листы со своими пометками и ключ, что она так и носила на шее, выпал на колени.

— Мне вот только интересно, — коснулась Катя вырезанных в жёлтом металле букв слова «love». — Почему после аварии ты не уехал куда-нибудь за границу? Затерялся бы где-нибудь в Америке. Тем более, у тебя там тоже есть друзья.

— Ну, во-первых, я был немного болен, чтобы ехать, — он прожужжал своим креслом, огибая стол, и посадил Ваньку на руки.

И ребёнок был счастлив лишний раз прокатиться на его «вездеходике». Он вообще воспринимал инвалидную коляску отца как большую игрушку, гироскутер, например, или бронетранспортёр, если судить по её проходимости. Даже по ступенькам Глеб спускался и поднимался на ней сам, да ещё на руках с Ванькой.

— Во-вторых, друзья там такие, знаешь, — Глеб приподнял бровь, — они друзья, пока тебе от них ничего не нужно. А в-третьих, если честно, мне кажется, я просто ждал тебя. Всегда ждал. Даже себе не признавался в этом, но всегда надеялся, что ты как-то узнаешь и приедешь. Не знаю, как, почувствуешь, что ли.

— Тогда я тоже скажу тебе честно. Наверное, именно так и было, — улыбнулась ему Катя. — Я просто с ума сходила, как мне нужно было приехать. Но неужели, если бы не догадка Шпиль, если бы не её дар убеждения, ты так и не дал мне знать, что на самом деле жив?

— А ты думаешь, это было просто? — Глеб поставил стопочкой тарелки, оставшиеся от детского обеда, и салфеткой смахнул в них крошки со стола. — Не набрать твой номер. Но я всё время представлял, как я звоню тебе и говорю: «Привет! Это я». Твоя реакция?

— Я бы нашла того, кто так жестоко пошутил. Убила. Воскресила. А потом ещё раз убила. Особенно, если бы это был ты.

— Вот видишь. Поэтому я этого и не сделал, — улыбнулся Глеб и поехал на кухню вместе с грязными тарелками к неимоверной радости ребёнка.

Но Катя знала, что он просто не хотел об этом говорить. Может, когда-нибудь он и расскажет ей, как невыносимо ему было смириться со своей инвалидностью, как больно думать, что Кате он такой не нужен. Катя не настаивала на этих разговорах. Главное, что всё это уже в прошлом.

Они переехали в купленный Глебом дом месяц назад. Как Глеб не уверял, что беден как сапожник в Африке, он неплохо управлял своим рыбным заводиком через Стаса. Имелись у него и другие активы, записанные под чужими именами. В свои дела он Катю особо не посвящал. Да она и не вмешивалась.

Это был лучший месяц Катиной жизни. Теперь у неё было всё. Их дом. Глеб и Ванька, которые души не чаяли друг в друге. Призвание и работа, которой она могла заниматься в своё удовольствие. Любовь, покой и счастье. Ей даже нечего было хотеть. Ну, разве только… она посмотрела на инвалидную коляску, выехавшую из кухни.

Глеб пересадил Ваньку Кате на колени, оттолкнулся и сам легко пересел на диван. Его руки прижали к себе жену. В густых волосах на предплечье поблёскивали капельки воды.

— Боже, как я люблю тебя, — откинулась Катя на его плечо.

Ванька уверенно сполз с её коленей и побежал к своим игрушкам, раскиданным по комнате.

— Хм, а я люблю тебя с первой нашей встречи, — прошептал он её макушке. — Только я, дурак, не сразу это понял. Сопротивлялся. Всё пытался понять, что не так. Меня осенило только после супермаркета.

— А меня и вообще — на автостанции.

— Так и знал, что ты тормоз.

Он театрально согнулся, получив локтем в бок.

— Ты прочитал последнюю главу?

— Ага. Много думал. Много плакал, — сдвинул он руками свою ногу и подоткнул под спину Кате диванную подушку.

— Глеб, я серьёзно. Герман договорился. Тебя возьмут в Корейскую клинику на обследование. А если ты не перепроверишь за мной этот английский текст до отъезда, эти лентяи будут тянуть с переводом следующей.

— Не-е-ет, опять обследование. Ещё и в Корее, — сморщил лицо Глеб, а потом вдруг встрепенулся. — Так вот почему ты заговорила про Острогорск?

— Ну, я подумала, — потупилась Катя, — что раз уж там всё равно недалеко, полетим все вместе. Пока ты будешь в клинике, мы проведаем Шпиль. Тебе там не обязательно появляться.

— Что, по Андрею соскучилась? — прищурился он «пиратским» глазом. — Или как там его твоя бабушка зовёт? По Андрюшеньке?

— По Андрюшеньке, — передразнила его Катя и положила ему на колени листы с распечатанным текстом. — На! Я там уже сделала свои пометки. Карине вот-вот рожать, а ты всё никак с этим Андреем не успокоишься.

— Я?! — он вернул ей листы. — Да у тебя вся книга про Векслера. А ты ещё заставляешь меня это читать.

— Она про тебя, Глеб. Про те-бя, — поднялась с дивана Катя.

— Ты куда? — спросил Глеб в спину.

— Напишу Шпиль, что мы не приедем, — ответила она, а потом резко развернулась. — Но в клинику ты отправишься всё равно.

— Кать, да сколько уже можно? Ты думаешь, корейцы скажут что-то новое? Что-то другое? Немцы сказали: «Увы!». В Швейцарии развели руками. Думаешь, есть смысл в очередной безнадёжной затее? Я не поеду.

— Глеб! — Катя села рядом и положила руку на свой ещё не сильно выпирающий живот. — Сделай это не для себя, сделай это для неё.

— Девочка?! — встрепенулся Глеб. — Сказали же, что не видно.

— Врачам не видно, — улыбнулась Катя. — Но я точно знаю, что это девочка.

— Ты думаешь, ей будет стыдно, что её отец — инвалид?

— Дурак ты, Адамов!

— Я, между прочим, уже Полонский.

— Всё равно — дурак. Она будет любить тебя любым. Здоровым и больным. Молодым и старым. Заботливым или равнодушным. Живым или мёртвым. Любым. Я это точно знаю, потому что я тоже — дочь. И не важно, что сделает для тебя она. Важно, что захочешь сделать для неё ты.

— Хорошо, хорошо, — поднял Глеб руки, сдаваясь, а потом прижал жену к себе и прошептал. — Только знаешь, я сделаю это для тебя, — чуть подумал и продолжил: — Ну-у-у, и для всех нас немножко.

Получится у него что-нибудь или нет — это уже другой вопрос. Но Катя точно знала, что, пусть не сразу, но их дети тоже оценят его усилия. Как смогла оценить Катя то, что сделал для неё собственный отец.

Для неё это было равносильно — попробовать встать на ноги или отпустить ветер, который ловил всю свою жизнь.

Ветер, что будет шуметь для них в кронах, но не вызывать грустных воспоминаний. Он будет шептать им, что не нужно бояться начать всё сначала. С нуля, с тёмного горизонта. Что надо просто вставать, как солнце, и светить.

И ни о чём не сожалеть. Ни о хорошем. Ни о плохом.

Конец второй части

Эпилог

В зале прилёта толпилось столько народа, что Катя не сразу увидела своих.

Стоя за столбиками ограждения, мама помахала ей рукой. Андрей кивнул и улыбнулся. А Ванька нырнул под широкую ленту и, нарушая все правила аэропорта, побежал ей навстречу.

— Привет, мой хороший! — потрепала его Катя по голове, пока он обнимал её. Крепко-крепко. — Соскучился?

— Очень, — он повернул голову другой щекой, но Катю так и не отпустил.

Кроме встречающих за ограждением толпились журналисты. Ощетинившись лохматыми микрофонами, уставившись в Катю тёмными стволами камер, они толкались и ждали, когда она пересечёт шаткий рубеж из неровно выставленных столбиков, чтобы начать задавать ей свои беспощадные вопросы.

Она выдохнула, ещё гладя по голове сына. Сколько не оттягивай, а встречи с прессой не избежать. Шаткое ограждение не выдержало натиска. Один из столбиков упал. И, недолго думая, «газетчики» ринулись к Кате.

— Екатерина, как прошла конференция?

— Как погода в Лондоне?

— Вы подписали новый контракт?

— Спасибо, погода прекрасная, — улыбнулась Катя как можно приветливее. — Конференция была долгой. Встреча с читателями — приятной. Условия договора не разглашаются. А все подробности вы найдёте на моём сайте.

Ещё пара таких же общих вопросов, и Катя даже с облегчением выдохнула, когда за стеклянным ограждением зоны прилёта показались актёры популярного телесериала, прибывшие одним с Катей рейсом, и журналисты кинулись к ним.

Но она рано радовалась. Один, молодой, с засаленными волосами и вытянутой ехидной мордочкой, как у хорька, и не думал уходить.

— Скажите, Екатерина, — рылся он в своём блокноте.

В зажатом рукой диктофоне, наверное, возникли шуршащие помехи, но они его не сильно обеспокоили. Наконец он нашёл, что хотел и поднял на Катю довольный взгляд.

— Не возражаете?

— Нет, — покосилась Катя на предъявленный диктофон. Как она и подумала, он оказался уже включён.

Парень довольно кивнул и кровожадно улыбнулся.

— Одну из ваших книг — «Дольше жизни» — вы назвали основанной на реальных события и даже автобиографической. Но я нашёл некоторые несовпадения с вашей биографией.

Катя с тоской посмотрела на вопрошающе разводящую руками маму. Оглянулась, пожала плечами в ответ и положила руки на худенькие плечики сына, готовясь к этому допросу. Для семилетнего ребёнка Ванька слишком храбро выпятил грудь, словно защищая маму собой, как щитом.

— Так вот, — продолжил «хорёк». — По моим данным вы вернулись из Острогорска не в конце октября, как пишете во второй части книги, а в сентябре. Проведя там не два месяца, а всего один. А значит, никак не могли видеть море в снегу, как вы описываете.

— На то, наверное, я и писатель, — мягко улыбнулась ему Екатерина Полонская. — Я могу описывать то, что лично не видела.

— Хм. Тогда следующий вопрос, — он опять зашелестел, перевернул страницу и сделал шаг вперёд, заставив их с Ванькой попятиться. — Вы вернулись одна, с ребёнком. Никакого Глеба Полонского на борту самолёта не было. А ведь вы пишете, что боялись проблем с его поддельным паспортом, а потому решили расписаться, чтобы он взял вашу фамилию и получил настоящий паспорт.

— Так было логичнее, и мне хотелось подчеркнуть, каким он оказался сумасшедшим отцом, весь полёт держа Ваньку на руках, — опять попыталась улыбнуться Катя и сделала ещё один шаг назад, стиснув плечи сына. — На самом деле он летел по фальшивым документам.

— Хочется поверить, — усмехнулся журналист. — Но вам самой не кажется это чудесное воскрешение, мягко говоря, притянутым за уши? Может быть, всё же станем реалистами, и вы сознаетесь, что на самом деле его и не было? Что вы воскресили своего героя только в книге.

— А вы считаете, что в настоящей жизни чудес не бывает? — отступила Катя ещё на шаг и вдруг почувствовала спиной стеклянную стену.

Она оглянулась — слева тоже была стена. Этот щуплый журналёныш буквально загнал её в угол.

— Нет, — заявил он категорично. — Я не верю в чудеса. Не знаю, что вами двигало. Действительно ли невозможность смириться со смертью любимого человека или просто желание попасть в формат. Ведь общеизвестно, что книги с хэппи-эндом пользуются большим спросом.

— А может быть, третий вариант? — гордо вскинула подбородок Катя, и Ванька развернулся и снова её обнял, задрав голову и тревожно заглядывая в глаза. — Может быть, в жизни случается такое, о чём мы боимся даже мечтать?

— Очень спорно, — хмыкнул парень.

— Извините, я больше не буду отвечать на ваши вопросы.

— У меня остался только один, — проигнорировал тот её возражение. — Вы, видимо, почувствовали, что перестарались со сказочностью. Именно поэтому вы оставили главного героя инвалидом?

Катя замерла, подбирая слова помягче, но ответить не успела.

Чёрная трость упёрлась в стеклянную стену прямо перед грудью журналиста, отгораживая его от Кати.

— Кажется, вам ясно сказали, что ответов на ваши вопросы не будет, — прогудел у Кати над ухом хрипловатый бас.

— Папа! — Ванька кинулся к мужчине в тёмных очках.

— Простите, я подумал, что, если это автобиография… — блеял что-то скоренько отступающий паренёк, но Катя его уже не слышала. И даже не смотрела, как поспешно он ретировался к своим коллегам, беседующим с актёрами сериала.

— Глеб, где вы потерялись? — повернулась она к мужу, облегчённо выдохнув, и одёрнула платьице сидящей на его руках дочери.

— Мы ходили писать, — выпалила девочка во всеуслышание.

А Глеб потрепал по голове сына:

— Ну, как дела, мужик?

— Пап, ты представляешь, нам в школе сказали, — начал он рассказывать, когда они наконец двинулись к выходу. — Что мы к концу года должны читать в минуту не меньше ста слов.

— Так бабушка сказала, ты читаешь сто двадцать, — остановилась Катя, не сводя глаз с сына, и забрала у Глеба дочь, не заметив, что та уже развернула подтаявшую в кармане конфету.

— Ну да, — восхищённо развёл руками Ванька и хихикнул. — А год-то только начался!

— Маша! — схватила Катя цепкую ладонь пятилетней дочери, но уже было поздно. Тягучая масса из её рук влипла в длинные Катины волосы. — Глеб, забери её!

— Не-а, — сделал Глеб демонстративно несколько шагов прочь, прихрамывая и опираясь на свою палку. — Я тебе говорил, не распускай. А ты — интервью, пресса. Звязда!

Передразнил он движение, каким она обычно откидывала волосы, и увлёк за собой сына.

— Маша, что ты делаешь? — кинулась Кате на помощь мама, когда Маша уже облизывала руки. — Прямо не девочка, а медведь-сладкоежка. Вот где ты взяла эту конфету?

— В кальмане, — созналась она и предъявила ещё одну, такую же растаявшую.

Катя полезла за влажными салфетками, покосилась на мужа и злорадно улыбнулась.

— Что от тебя хотел этот журналист? — мама тёрла испачканные ладошки внучки.

— Ты на свой-то костюм посмотри! — всё же крикнула Глебу Катя, когда он здоровался за руку с Андреем, а потом только ответила: — Да всё как обычно, мам. Всё, как обычно.

— В биографии твоей ковырялся?

— Да. А Стефания где? — она убирала со своих волос остатки шоколада.

— Она в общежитие заселяется. А Карина с дочкой в машине. Она же в Москве ветеринарный центр собирается открывать. Говорила тебе?

— Ещё нет. А Стеф куда поступила?

— Так на ветеринара, — улыбнулась мама. — Слава богу, передумала с романами. Да, Андрей?

— Привет! — Андрей чмокнул Катю в щёку. — Хватит нам одной писательницы.

— Знаешь, давно хочу тебя спросить, — Глеб обернулся, прервав их разговор. Он пытался оттереть с костюма следы другой Машкиной конфеты, сдвинув на лоб очки. — Может, третьим всё же будет мальчик?

— Ну, не знаю, — наконец отчистив волосы, Катя стягивала их резинкой в хвост. — Помнится, ты обещал мне двух.

— Я тебя умоляю, — сложил Глеб ладони в молитвенном жесте. Трость качнулась в сгибе его локтя. Он покосился на Машку. — Ещё одну такую девочку я просто не выдержу.

Маша звонко засмеялась, громче всех.

— И ещё одну писательницу — тоже, — погрозил он дочери пальцем.

Но, глядя в его смеющиеся глаза и на тонкий шрам, что так и остался на его щеке, Катя подумала о том, что выдержит. Обязательно выдержит.

Потому что, какими бы словами мы не наполняли свои письма, или дневники, или книги, главное, что в любимых глазах всегда будет то, что ни в одну книгу никогда не войдёт.

Конец

Content

Елена Лабрус
Ветер в кронах

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог