Елена Арсеньева

Однажды звездной ночью

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу.

Данте

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

Они сели в машину. Александр хлопнул дверцей, потом еще раз – замок был слабый. Затем понял, что прищемил халат, открыл дверь и принялся хлопать ею снова. Руки были слабые, как этот замок… Наконец дверца закрылась. Александр устало облокотился на колени. Рядом поник Витек – вся разница была в том, что он облокачивался на руль. Александр покосился на водителя, поймал его взгляд, покачал головой, хмыкнул. Витек хихикнул в ответ – и они вдруг начали хохотать как сумасшедшие, задыхаясь, до слез, до нервических подвываний и судорог.

– Спасайте меня первого… – стонал Витек. – Меня первого спасайте, потому что я… не могу!.. потому что я упал вторым!

– Железная логика! – выкрикивал Александр. – Логика… логика…

И они снова хохотали.

Рядом с их «Фольксвагеном» стояла милицейская «Волга», тут же замерла пожарная машина. И Александру казалось, что ни одна из них не трогается с места именно потому, что экипажи этих машин сейчас точно так же, как врач и водитель «Скорой», безудержно хохочут, говоря по-русски, ржут, вспоминая операцию по спасению двух пьяненьких дачников, провалившихся в канализационный коллектор.

…Ох, какое лицо сделалось у этого сержанта, когда Александр, заглянув в коллектор, сказал:

– Так их там двое, что ли?

Сержант вытаращился на него совершенно дикими глазами, а потом стал подозрительно принюхиваться. В какое-то мгновение Александру показалось, что сержант сейчас предложит ему «дыхнуть» в волшебную гаишную трубочку, однако Александр все-таки был не проштрафившийся водитель, а сержант – не гаишник, тем паче что ГАИ давно канула в Лету, и кончилось все тем, что сержант просто-напросто сам заглянул в коллектор и увидел там, внизу, четыре жалобно блестевших глаза.

Глаз четыре, значит, людей – двое.

– Но ведь только что был один! – недоверчиво сказал сержант. – Откуда же взялось двое?

– Может, он там, внизу, размножается в благоприятных условиях? – предположил Александр. – Методом деления или, к примеру, почкования?

– Когда ж он успел? – совершенно серьезно спросил сержант. – Мы ж буквально пять минут назад отъехали вас встречать…

И тут Александр первый раз почувствовал неодолимую потребность захохотать.

А началось все просто и обыденно. Два дружка принимали на грудь, но недобрали. Один вспомнил, что недавно в Зеленом Городе открыли ночной магазин, и отправился пополнить боезапас. Решив сократить путь, он пошел по пересеченной местности какой-то очередной стройки и ухнул в недавно отрытый и забранный в бетонную трубу коллектор. Общеизвестно, что рассеянность российских ремонтеров имеет некоторые типические черты. Во всех городах и весях необъятной родины вы можете провалиться в канализационный люк в любое время года, дня и ночи – и даже знать не будете, кого благодарить за доставленное удовольствие утонуть в сточных водах или качественно поломаться.

Нашему дачнику, впрочем, повезло. Он не утонул, не поломался – он провалился в зловонную жижу только по колени и, освоившись с положением, стал звать на помощь. Ему опять повезло – какие-то веселые люди, также решившие посетить ночной магазин, его услышали и приблизились посмотреть, почему вдруг новый канализационный коллектор начал кричать человеческим голосом. Выяснив это, они позвонили (тут дачнику в третий раз повезло: у них оказался сотовый телефон!) в милицию, но затем запас человеколюбия у них иссяк (спасибо, впрочем, и на этом!), и они уехали бороться с пьянством методом уничтожения запасов алкоголя. Милиция приехала, человека в коллекторе обнаружила – стонущего и охающего. Решив, что он ранен, вызвали «Скорую» и отправились на развилку дорог – встречать машину, чтобы врачи не заблудились. В это самое время приятель нашего дачника, не дождавшись гонца, отправился его искать, услышал стоны и охи, заглянул в коллектор, пожалел друга и попытался его спасти. Неведомо, как он это делал, но кончилось все тем, что спаситель сам очутился в том же коллекторе, причем, будучи человеком грузным, он так весомо, грубо, зримо свалился на дружка, что вывихнул ему руку. А сам зашиб голову.

Александру не составило бы труда спрыгнуть вниз, в коллектор, чтобы оказать пострадавшим первую помощь. Но вылезти потом по отвесным бетонным стенкам он вряд ли смог бы. Превратиться из спасителя в спасаемого не хотелось, поэтому он сказал сержанту:

– Ну что, служба 03 в наличии, служба 02 – тоже, осталось вызвать службу 01.

– Вы думаете, возможно возгорание? – спросил сержант, и Александр снова едва сдержал смех, пояснив, что от службы 01 ему нужны не огнетушители, а длинная пожарная лестница, без которой извлечь бедолаг из коллектора вряд ли удастся.

Приехали – на диво быстро – пожарные из близлежащей части. Ужасно матерясь и грохоча своей сверкающей формой, они опустили в коллектор телескопическую лестницу. Александр слез по ней, вправил ключицу одному из страдальцев и зафиксировал ее, потом в первом приближении выяснил, что сотрясения мозга ни у кого нет, и предложил ушибленным выбираться. На помощь ему спустились два дюжих огнеборца, и тут-то между бывшими собутыльниками начались громогласные прения: кому выбраться из осточертевшего коллектора первым… Причем там, внизу, в духотище и зловонии, это вовсе не казалось смешным, и потом не казалось, когда спасенные наотрез отказались ехать в травмопункт, дали в сем подписку, решив отложить дальнейшее лечение до утра, и прямиком поспешили… все в тот же ночной магазин, куда добирались столь долго и многотрудно. А вот стоило им сесть в «Фольксваген» и захлопнуть дверцу, как смех ударил, словно рауш-наркоз. Неожиданно Александр вспомнил, отчего этот самый наркоз так называется. Может, байка, может, правда, но якобы первые врачи-стоматологи, прежде чем вырвать зуб, надевали на голову пациента ведро и били по нему чем-нибудь тяжелым. Оглушенный пациент выпадал в осадок, и у него быстренько выдирали зуб. Это и есть рауш-наркоз – оглушительный, внезапный…

Наконец спасатели отсмеялись и вспомнили про текущие дела. Первыми пришли в себя пожарные, потом милиция – начали разворачиваться и отъезжать по направлению города. Замыкала кортеж «Скорая».

– Что, теперь за Асей Ивановной едем? – спросил Витек.

– Ну да, что ж ей – ночевать там, бедолаге?

Фельдшерицу Асю Ивановну они оставили в Верхних Печерах – туда был предыдущий вызов. Девчонка пятнадцати лет решила покончить с собой из-за несчастной любви. Написала гору прощальных писем – любимому мальчику, всем подружкам, родителям – и выпила… четыре таблетки пипальфена. Конечно, от такой дозы умереть очень трудно, даже если сильно хочется, но делириум, а попросту – психоз, развился немаленький. Она постоянно обирала с себя каких-то насекомых, давила их на полу, дралась с отцом, который пытался ее утихомирить… На бедных родителей это произвело грандиозное впечатление, чуть ли не большее, чем гипотетическая кончина единственного дитяти! Но сломило их, особенно маму, хладнокровное заключение Александра, что дитя вовсе и не собиралось умирать, а просто хотело привлечь внимание к своей персоне: отсюда и выбор лекарства, вернее, ничтожное количество выпитых таблеток, отсюда несчетные эпистолы, щедро закапанные слезами, да и изрядная театральщина всего этого события – не то трагедия, не то комедия, а вернее, все вместе… Девочке промыли желудок и кое-как ее утихомирили. Но тут маме стало по-настоящему плохо, поэтому Ася Ивановна осталась с ней, когда линейную бригаду вызвали в Зеленый Город.

– Слушай, – сказал Александр, – давай сначала какую-нибудь колонку поищем, что ли? Или ручей. Мне бы умыться как следует, а то такое впечатление, что я в этом коллекторе насквозь пропитался сам знаешь чем. Небось амбре такое, что…

– Да я не чую, – успокоил его Витек, однако то, что у водителя хронический насморк, было известно всем, так что это заявление Александра отнюдь не успокоило. Скорее наоборот.

– Ты не чуешь, а кто другой почует, так что ищи воду.

– Что я тебе, лозоходец, что ли? – буркнул Витек. – Раньше не мог сказать? Около магазина была классная колонка, артезианская, там вода – обопьешься.

– Да мне ж не пить!

– А, слушай, вот здесь, на выезде, буквально три минуты в сторону, есть прудок, там даже купаются некоторые психи.

– Ладно, без комментариев. Поехали быстро туда.

Это оказалось в самом деле близко. Когда Александр открыл дверцу, он сразу ощутил запах ночи: сладкий – каких-то цветов и влажный, самую чуточку болотистый – большой воды. Витек включил фары, и он увидел блеск пруда. В две минуты разделся, пошвырял как попало джинсы, халат, майку – и голый бросился в воду. Она оказалась совсем даже недурной, пруд был глубоким, дно – относительно чистым. Сначала бултыхался, как морж, потом плавал лениво, блаженствуя. Подумал, что надо бы и одежду постирать, небось она-то и пропиталась коллекторными ароматами, но тогда придется заезжать за Асей Ивановной в натуральном виде, а она женщина почтенная, богобоязненная, еще не так поймет.

Впрочем, все было не так страшно – запахи из одежды как-то очень быстро выветрились. Александр стоял у дверцы, пятерней причесывая мокрые волосы, а Витек нетерпеливо брюзжал:

– Ну уже поехали, Алехан, не то Ася Ивановна нас живьем съест! – И вдруг оба враз замерли, переглянулись и начали медленно поворачиваться, как тот лозоходец за своей рогулькой. Послышалось или в самом деле…

Нет, тихо.

– Вроде стонал кто-то? – нерешительно спросил Витек, и тотчас Александр, не слушая его, кинулся к кустам, откуда вновь донесся слабый, исполненный боли стон.

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

Ветерком принесло легкое облачко запаха, столь сладкого, что человек, быстро идущий по темной аллее, остановился. Огляделся, вслушиваясь в тишину и невольно поводя ноздрями, словно чуткое ночное животное. Где-то на обочине сознания прошла мысль, что не нужно бы ему тут стоять, опасно это. Вечно настороженная душа тревожно шептала, что не к добру эта заминка, что надо бы поспешить пройти аллейку, откуда доносятся возбужденные крики подгулявшей компании, однако ночной прохожий не прислушался к вещему шепотку, а все стоял и стоял, глубоко вздыхая и жмурясь от тихого, затаенного наслаждения. Это пахли табачки и ночная красавица – он узнал аромат и мгновенно вспомнил названия цветов, хотя миновало уже много-много лет с тех пор, как слышал их. Даже удивился, что вообще знает их. Они выплыли откуда-то из той, прошлой жизни, их навеяло ветерком внезапно пробудившейся памяти совершенно так же, как ночным западным ветерком навеяло этот сладкий, может быть, чуточку приторный, но такой обворожительный запах.

И прохожий немедленно вспомнил, где цвели табачки и ночная красавица – в палисаднике под окошками Анны, Анюты. Сбоку, нависая над крыльцом, росла огромная раскидистая сирень, в мае – июне удушавшая своим почти смертельным ароматом, от которого сердце горело и хотелось… чего-то неведомого хотелось, то ли заплакать, то ли убить кого-нибудь, то ли весь мир перевернуть, переделать, а начать с себя, со своей судьбы… удивительно ли, что он сделал то, что сделал, именно в начале июня, в пору безумного цветения сирени? А когда сирень отцветала и воздух становился горяч, его пропитывали ароматы этих цветов. Человек вспомнил даже, что ночью цветы табака казались похожими на маленькие лица, настороженно выглядывавшие из травы, и они были странного, мутного, какого-то слепого белого цвета. И он вдруг ощутил неодолимое желание снова вглядеться в эти лица, бывшие некогда свидетелями их встреч с Анной…

Какое странное слово пришло вдруг на ум! Бывшие свидетелями… свидетелями по делу… свидетелями преступления…

Он передернул плечами. А какое еще слово тут можно применить?

Применить… и применить к нему меру наказания в виде лишения свободы сроком…

Ладно! Хватит! Ни к чему заглядывать в былое, и жена его мудра – он всегда знал, что Анна разумница, каких поискать, но только сейчас вполне оценил ее мудрость, когда сообразил, что она никогда, ни разу, где бы они ни жили, не посадила возле дома ни сирени, ни сладкого табачка и ночных красавиц. Опасалась даже самого легкого намека на прошлое. Не стоит будить воспоминания, память – это такая предательская штука, будто тонкий ледок, который в любой миг может хрустнуть – и ты ухнешь в ледяную воду непоправимого…

– Эй, закурить есть?

Голос, развязный, грубый голос прозвучал так внезапно, так близко, что ночной прохожий резко дернулся в сторону, завертел головой, пытаясь обнаружить спросившего. Кусты смыкались с обеих сторон аллеи, ночное звездное небо казалось почти светлым по сравнению с этой сплошной темнотой, в которой ничего не различить.

– Чего вертишься? Закурить есть, спрашиваю?

Показалось, сейчас голос раздался уже с другой стороны. Человек настороженно поворачивал голову, замирая всем своим существом от необъяснимого страха. Нет, в самом деле – что такого случилось? Кто-то просит закурить. Темно, здесь слишком темно, он не видит лица спросившего, но это значит, что никто не увидит и его собственного лица.

– Я не курю, – выдавил он наконец, почувствовав, что молчание затянулось и он выглядит нелепо.

– Не куришь? А чо ты не куришь, а? И на кой хрен ты тут бродишь, если не куришь?

Это был уже другой голос, такой же грубый и отрывистый, с этим назойливым протяжным чоканьем, с каким говорили почти все местные, особенно из простых, произнося даже не «чо», а как бы «чо-ой». Вдобавок незнакомец явно был пьян, даже по голосу чувствовалось, что он едва справляется со слюнявыми губами. Ночной прохожий мельком подумал, что раньше он не был так чувствителен к голосам, это началось с тех пор, как он стал затворником, – теперь мир для него прежде всего звучит и пахнет, а уж потом видится. Додумать не успел – чья-то рука вцепилась в плечо, рванула, поворачивая, – перед глазами замаячило слабо различимое пятно чужого лица.

– Я же сказал, не курю, – выдавил он, пытаясь сохранить спокойствие, пытаясь удержать руки, чтобы не прижать их к лицу, заслоняя его. Бояться нечего. Темно, темно, если он никого и ничего толком не видит, то и они не видят ничего!

– Он не ку-урит! А мы ку-урим, правда, керя?

С души повело от перегара, от расползающихся слов, от нелепости, обыденности и даже пошлости ситуации, в которую он попал. Анна предупреждала, что эти ночные шатания не доведут до добра, но не мог же он сиднем сидеть, невозможно провести остаток жизни в четырех стенах, ему был нужен воздух, пусть и темный!

Ну, кажется, сейчас он надышится всласть. Мужикам было все равно, курит он или нет, – хмель бродил в их головах, им хотелось выпустить на волю этого пьяного беса, они, наверное, даже не соображали, что делают. Его ударили в живот – он не успел прикрыться, согнулся, болезненно ловя ртом воздух, хрипя что-то нечленораздельное, а сам подумал с обидой: «Почему не в лицо?! Вдруг сорвали бы…»

Его ударили по шее, он рухнул лицом в траву – без памяти.

Двое какое-то время сладострастно пинали неподвижное тело, но очень скоро их пыл начал остывать. Они хотели криков, хрипов, стонов, мольбы о пощаде, а еще пуще – сопротивления, они хотели дать выход забродившей в душах ненависти – к чему, к кому? Да так, к жистянке, к житухе, вообще, словом, ненависти, – а этот свалился мешок мешком… скучно, скучно…

– Загнулся, что ли? – без особого любопытства спросил один, утирая со лба боевую, удалую испарину.

– А хрен ли тебе с того? – пробормотал другой, вглядываясь в безвольно откинутую руку избитого. – Эй, глянь, какие тикалки.

– На кой они ему теперь? – вынес приговор первый, и руку от часов освободили.

– Да и мошна ему теперь ни к чему, – сообщил его приятель, проворно снуя по карманам легкой куртки и брюк, в которые был одет лежащий на траве человек. Он только начал открывать бумажник, как за кустами пронеслось фиолетовое сияние, сопровождаемое курлыканьем сирены.

Двое, не сговариваясь, прянули в кусты, понеслись, низко пригибаясь под нависшими ветвями, куда-то прочь, в тишину и совсем уж полную тьму. Через какое-то время приостановились, тяжело дыша, озираясь.

– А чего это мы рванули? – спросил один, пытаясь понять, куда это их занесло.

– Так менты же!

– Какие тебе менты, «Скорая» это была! У ментов сирена воет, а у этих курлычет.

– Воет это у пожарки.

– Да хрен с ними со всеми. Чего взяли-то?

Больше на ощупь, чем что-то различая глазом, проверили бумажник, пошелестели купюрами. Вроде ничего, нормальная добыча. Часы хорошие, тяжелые, явно дорогие. Но в этой темнотище не разглядишь.

– Давай ко мне, – предложил один. – Поглядим, чего там путного.

– Давай.

Они уверенно прошли темным перелеском до насыпи, перебежали через железнодорожные пути и канули среди улиц дачного поселка.

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

Человек лежал ничком, зарывшись лицом в траву, и глухо, сдавленно стонал.

– Бомжара? Синий? – попытался определить его социальный статус подоспевший Витек.

– Поверни машину, включи фары, – скомандовал Александр, сноровисто ощупывая голову и спину лежащего.

Даже не видя, он понял, что это не бомж, не пьяный, не нарк, обкурившийся или обколовшийся. Легкий запах хорошего парфюма, ничего другого он не учуял. Волосы на ощупь чистые, одежда хорошего качества. Сердце прихватило у ночного прохожего? Скорее всего. Или инсульт? Хотя нет, пульс слабый, нитевидный. Кожа сухая, теплая, слегка отечная. Перевернул его, пытаясь разглядеть черты лица. Нет, слишком темно. Приподнял веко – смутно белели закаченные глаза. А не напали ли на ночного прохожего страшные лесные разбойники? Похоже… Изо рта сочится струйка крови, разбита губа. Надо с ним поосторожнее – вдруг сотрясение мозга? Да где там Витек со своими фарами?

Ударило по глазам так внезапно, что Александр зажмурился и даже рукой заслонился. Ну не придурок ли – сразу врубать полный свет?!

Пришлось посидеть немного, проморгаться. Прикрываясь ладонью, как щитком, Александр вгляделся в лицо бесчувственного – негр, что ли? И тут же блеснули щеки тусклой бронзой… Александр не поверил глазам – полное впечатление, что лицо скрыто под тончайшей металлической маской, буквально прилипшей к коже, либо покрыто «бронзовкой», словно багетная рама. Как это было в знаменитом фильме про Джеймса Бонда? Какой-то чокнутый Голдфингер покрывал тела ослушников тонким слоем золотой краски, которая закупоривала поры, прекращала доступ воздуха в организм, человек задыхался и умирал…

Александр невольно посмотрел на кончики своих пальцев – не осталось ли на них бронзовой пыльцы? Нет, чисто, есть только странное ощущение особенной сухости кожи.

– Слушай, Алехан, это негритос, что ли? – послышался голос Витька. – Или загорел так? Ё-пэ-рэ-сэ-тэ, ж-жуть какая…

Александр медленно покачал головой. Он не верил своим глазам! В жизни такого не видел, только читал в медицинских учебниках, видел фотографии в атласах, посвященных редким болезням. На лицо словно бы бронзовая маска надета… Неужели болезнь Аддисона? Сколько слышал Александр, только она одна дает клиническую картину такой выраженной меланопатии.[1] Правду Витек сказал – жуть… Особенно учитывая, что лицо у человека отнюдь не молодое: набрякшие складки, морщины, мешки под глазами, и все это в свете фар играет оттенками бронзы, от золотистых до аспидных.

Век бы такого не видеть, честное слово!

Александр, преодолевая брезгливость, легонько похлопал по бронзовым щекам, но напрасно: человек не приходил в сознание.

– Ладно, открой салон, давай-ка его положим и посмотрим толком, что и как, – велел он. – Бери под коленки, вот так… раз-два, взяли!

Человек был долговяз, но не тяжел. Втащили его в салон без особых усилий, а вот с носилок он свешивался значительно. В свете лампочки бронзовая маска смотрелась еще страшнее. Александр измерил давление – ну, 50 на 80, что-то плохо… Пульс по-прежнему метался, как у зайчика. Александр склонился ближе к лицу больного, осторожно потянул ноздрями.

– Да ну, Алехан, не похож он на пьяного, – вмешался Витек. – Даже я чую, что не пахнет водярой.

– При чем тут водяра? – буркнул Александр, осторожно поворачивая голову больного. – Я проверял, не пахнет ли ацетоном…

– А, так он все-таки синий! – разочарованно протянул Витек, разумея в данном случае неформального, допившегося подручными средствами до потери сознания алкаша.

– Ты что, не видишь, что он бронзовый? – Александр ощупывал кожу больного. Сухая-то сухая, но все-таки обезвоженной ее не назовешь. – Не синий, а бронзовый! Я поначалу испугался, что у него аддисонический криз, но ацетоном изо рта не пахнет, рвоты, сам видишь, нет, и синдрома менингита нет, тело расслаблено. При кризе человек может погибнуть в считанные минуты, если вовремя помощь не оказать, а у нас с тобой изотонического раствора не имеется. Могло статься, что и до больницы не довезли бы. Но, наверное, дело не в кризе – поработали тут лихие люди…

Он сначала охлопал карманы бронзового, потом вывернул их. Пусто-пусто. Конечно, вряд ли человек ночной порой отправится на прогулку с полным набором документов, а все же не исключено, что его обобрали те же, кто избил. Вот и на запястье левой руки царапина – похоже, стаскивали браслет с часами. Судя по одежде, часики могли быть весьма нехилые.

– Поехали, Витек, – велел Александр. – Сегодня у нас кто дежурит, Пятая градская? Отвезем туда нашего бронзового, пусть посмотрят, что у него с головой, все-таки опасаюсь, как бы криз не просмотреть. Заодно нехай полюбуются на клиническую картину – думаю, многие, как и я, про аддисонову болезнь только в учебниках читали…

И невольно вздрогнул, когда что-то вдруг с силой стиснуло его руку.

Зыркнул глазами – здрасьте, очнулся бронзовый! Глаза, еще мутные, разбегаются, так и норовят снова закатиться, но он пытается сфокусировать взгляд, и его усилия сводят пугающей гримасой и без того страшное лицо. «Гуинплен! – вынырнуло имя из глубин памяти. – Гуинплен, человек, который смеется! Вряд ли он мог быть страшнее этого бронзового…»

– Н-не на… – чуть слышно выдавил человек. Казалось, на то, чтобы держать Александра за руку, уходили все его силы, на речь ничего не оставалось. – Не на-до в бо…

– Не хотите в больницу? – догадался Александр. – Напрасно. У вас очень запросто может быть сотрясение мозга. Учитывая ваше состояние, оно способно спровоцировать криз – если его до сих пор нет, в чем я вовсе не убежден. Обязательно нужно в больницу.

– Н-нет! – Пожатие стало еще крепче, а голос – еще слабее: – Домой отвезите… каждому по сто… по сто долларов… домой…

Пальцы, сжимающие руку Александра, разжались, голос затих, мутные глаза закатились.

– Да везти-то куда? – Витек склонился над бессильно обвисшим человеком, затормошил. – Эй, ты чего скис? Везти куда, скажи, щас отвезем!

Александр иронически приподнял брови. Витек не давал «клятую клятву Гиппоклята», как поэтично выражались на медфаке, а сто баксов – сумма немаленькая, небось не каждый месяц такая наработка выходит. А тут возник шанс слупить денежку в один прием, всего-навсего поддержав доброго человека в его законном, никем не возбраняемом желании избежать госпитализации. Вот ведь отпустили они двух коллекторных сидельцев, причем совершенно бесплатно отпустили. Зачем же упускать золотую возможность… или правильнее будет сказать – бронзовую?

А все-таки почувствуйте разницу! Те двое ночных побродяжек практически здоровы, отделались легким испугом, а тут редчайшая и тяжелейшая болезнь.

– Не раскатывай губу, Витек, – грубовато-добродушно посоветовал Александр. – Заводи мотор – и поехали в Пятую градскую, причем поехали в темпе и…

Он не договорил. Только что бесчувственное, расслабленное тело вдруг сделалось комком мускулов, метнулось с носилок, едва на сбив присевшего на корточки Александра, ломанулось в еще отворенные задние дверцы – и рухнуло на траву, вновь лишившись сил.

– Ишь какой резвый… – испуганно пробормотал Витек, а Александр только головой покачал.

– Пошли, поможем ему, – велел он, выбираясь из машины и размышляя: «Да что с мужиком такое, почему он до такой степени боится больницы? Разве что уже пролежал там энное количество времени и его накрепко залечили? Такое бывает сплошь и рядом».

– По двести… по двести каждому… слово… честное слово, – сорвалось с едва шевелящихся губ.

– Ставки сделаны, ставок больше нет, – проворчал Александр. – Угомонитесь, торг здесь неуместен. Отвезем мы вас домой, если уж вы так ставите вопрос, только вам придется подписать бумагу, что отказываетесь от госпитализации.

– А я вас… не вызывал… вы ко мне сами привязались… значит, вызова нет в вашем журнале, – прошелестел больной, и Александр не смог удержаться – засмеялся: для едва живого, на ногах не стоящего человека этот мыслил на диво связно и логично!

– Хорошо, обойдемся без формальностей. Сами в машину заберетесь или помочь?

– Помогите встать.

Опираясь на руку Александра, бронзовый поднялся, превозмогая слабость, залез в машину. Прилег на носилки, зыркая исподлобья.

Александр сделал попытку устроиться рядом на креслице, но больной властно махнул рукой:

– Идите в кабину. Нечего вам тут… вижу, что вас с души воротит на меня смотреть.

Александр вновь вскинул брови, но спорить не стал. Вольному воля, спасенному рай, а этот человек безусловно прав. Умный, привыкший властвовать, ранимый, но тщательно скрывающий это… Небось станешь ранимым с такой маской на физии!

– Куда вас везти? – спросил он, уже устроившись рядом с шофером и обернувшись в салон.

– Вы Зеленый Город вообще-то знаете?

– Витек, ты знаешь Зеленый Город?

– С пятого на десятое, – пробормотал водитель, у которого отчего-то явно испортилось настроение.

– Ладно. Сразу за развилкой – налево, проедете через две аллеи, на третьей повернете, там опушка и домишко одинокий стоит. Тут два шага вообще-то.

– Два шага – так сам иди, а то вези его… – пробурчал Витек.

– Ты чего злобствуешь? – тихонько спросил Александр, поворачиваясь к нему, и шофер огрызнулся в ответ:

– Ничего! Надо было еще немножко его поманежить, не понимаешь? Он бы нам и по триста отвалил, а то и больше. А ты: торг здесь неуместен, торг здесь неуместен! Сам богатый, Алехан, так, может, рядом с тобой другие – бедные, понял?

Александр кивнул, едва удерживаясь от смеха. Витек живет в изрядном домище в Дубенках, там такой сад и приусадебный участок, что теща его в сезон с утра до вечера не уходит с Мытного рынка, а Витек каждую свободную минуту во время дежурств канючит, что ему надо еще товару «мамаше» подвезти. Причем цены ломовые, деньги за лето набегают такие, что и не снились доктору Алехану, точнее, Александру Меншикову! А Витек, который прекрасно знает, какая зарплата у добрых докторов Айболитов со «Скорой», все твердит: ты богатый, а мы бедные… Ну нельзя, нельзя быть таким жадным и глупым! Прямо-таки кинулся этот бронзовый выносить им в клювике по двести баксов! Небось как только захлопнется за ним калитка домишки, стоящего на опушке, – и забудет про двух лопоухих лохов.

Да и ладно, пусть забудет. Все-таки они отвезут его домой. Если не можешь облегчить страдания человека, хотя бы остерегайся причинять ему ненужную боль, – по этому принципу Александр живет уже который год. Наверное, его запросто назовут пофигистом за то, что не умирает и не возрождается с каждым своим пациентом, однако он хотя бы научился относиться с уважением к праву человека на страдание в одиночестве. Можно понять этого бронзового, его стремление скрыться от любопытствующих глаз и даже заплатить за это. Кто-то назвал маску Аддисона благородной проказой, но это не более чем издевка. Какое уж тут благородство…

Он не оглядывался – смотрел вперед, невольно запоминая дорогу и прикидывая, найдет ли ее снова. Зачем бы это? Сам не знал, а все же не мог отделаться от ощущения, что надо, надо запомнить. Значит, так – пруд на выезде из Зеленого Города, оттуда налево через две аллеи…

А вот и домишко одинокий… Ого! Ого!!!

Ворота как у крепости, не забор, а каменная ограда, но поверху протянута колючая проволока, поблескивающая в полосах света, падающих из окон стеклянного холла и лестничных пролетов; черепичная крыша изгибается плавными ярусами, тускло мерцают гранитной крошкой розоватые стены трехэтажного особняка. Колонны на широком крыльце. Хорошенький домишко… Можно представить, сколько он стоит. Нет, не стоит и представлять! У калитки стоит-урчит мотором «Круизер» новейшей модели, рядом беспокойно мечутся три фигуры. Завидев «Скорую», замерли, насторожились.

Вперед шагнул широкоплечий, коренастый, коротко остриженный – типичный «качок»:

– В чем дело? Мы не вызывали…

Тонкая высокая женщина в обтягивающих джинсах метнулась вперед:

– Что там? Вы нашли его?

Прилипла к окну «Скорой»:

– Петр Федорович! Ох, ну наконец-то!

Вторая женщина, тоже высокая, стройная, с глянцево-черными, гладко причесанными волосами, тоже в брюках, всплеснула руками:

– Петр! Ты… Где ж ты…

Бронзовый сам открыл дверцу, сам выскочил из салона – явно бодрясь, явно работая на публику:

– Тихо, все хорошо. Меня просто подвезли.

– Подвезли? – Первая женщина – свет фар искрился в ее волосах солнечными брызгами, наверное, они были золотистые – мигом подхватила его тон, из только что срывающегося голоса исчезло беспокойство, одна ирония звенела в нем: – Я же вам говорила, не покупайте «Круизер», берите «Фольксваген», был бы сейчас свой собственный, не пришлось бы на «Скорой» кататься!

Остальные не могли включиться в игру с пол-оборота: черноволосая стояла, прижав руки в груди, словно унимая переполошенное сердце, «качок» переминался с носка на пятку, разудало поводил плечами, ворчал с претензией на грозность:

– Кто вас? Где? Зачем без меня пошли? Кто вас, а? Где они, эти суки?

– Да угомонитесь, – негромко приказал бронзовый. – Серега, выдай по двести «зеленых» этим господам. Не слышал, что я сказал? Спасибо нашей медицине – лучшей медицине в мире. Анна, Марина, пошли в дом.

Обе женщины одинаково повернулись и безропотно ушли, как если бы они были одним существом, носившим имя Анна-Марина. У Александра почему-то ревниво сжалось сердце – черт его знает, почему. Может, потому, что никто из его знакомых девушек не звался Анна-Марина и не повиновался ему с такой покорностью?

Бронзовый задержался – проследил, как широкоплечий Серега исполнил свой долг казначея.

Витек радостно схватил две свои бумажки, Александр замешкался – отчего-то неловко стало. Сначала вообще не хотел брать деньги, но в каком свете тогда он выставил бы Витька?

– Берите, берите! – настоял бронзовый. – И прошу, забудьте обо всем. Понимаете? Забудьте! Вы меня не видели, никогда не видели!

– Ага, – растерянно сказал Витек. – А как же. Само собой, конечно.

Александр промолчал.

Забрались в машину – все так же молча, не прощаясь, развернулись, отъехали. При развороте Александр покосился назад – те двое, бронзовый и его «качок», стояли на прежнем месте, смотрели вслед, одинаково набычившись.

– Черт, как же эта улица называется? – почти с тоской пробормотал Витек, озираясь. – Да и не улица это никакая – один дом…

«А зачем тебе знать?» – хотел спросить Александр, но снова промолчал. Так они и доехали в полном молчании до Верхних Печер, где их ждала окончательно заморенная Ася Ивановна.

– Что там с коллектором-то? – спросила без особого интереса.

– Да так, двое побродяжек пошли за пивом, но это ерунда, а вот после чего было!.. – словоохотливо обернулся было к ней Витек, однако под взглядом Александра смешался, бессвязно пробурчал что-то и отвернулся, склонился к рулю.

На счастье, Ася Ивановна слишком устала, чтобы обращать внимание на всякие странности. Александр тоже вдруг ощутил, как навалилась усталость. Но в эту минуту затрещал «Курьер» – их вызывали на ДТП на площади Горького, около магазина «Европа», – закурлыкала сирена, Витек прибавил скорость… Ненужные мысли отлетели, туда им и дорога! Мелькнуло еще раз это странное имя – Анна-Марина, а потом отлетело и оно, осталась одна привычная суета.

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

Сберкассу брали ночью.

Утром, полдевятого, пришла кассирша Татьяна Андреевна, начала стучать, чтобы дежурный милиционер Лукьянов ее впустил, смотрит – а дверь приотворена. Поскольку такого не случалось за все двадцать лет ее работы в сберкассе, Татьяна Андреевна встревожилась. Стоит и смотрит на дверь, сама не зная, отчего это ее взяло такое оцепенение. Вдруг видит – на крылечке шпилька валяется. Самая обыкновенная шпилька. Такими небось каждая вторая женщина косу закалывает – у кого она есть, коса-то. К примеру, у Анюты Калининой, уборщицы, роскошная, тяжелая черная коса, даже не коса, а косища – чтобы удержать ее, десятка шпилек мало, поэтому чаще всего Анюта позволяет ей свободно змеиться по спине, повергая в содрогание мужчин, которые невольно оглядываются вслед точеной Анютиной фигуре.

Тут Татьяна Андреевна возьми да и подумай: а может, это Анюта раньше времени убираться пришла, Лукьянов ее и впустил? Такого, правда, не бывало никогда: Анюта вечно опаздывала, да и не по правилам это – прийти раньше кассира. Но мало ли что случается? Хотя нет, вспомнила Татьяна Андреевна, Анюта уехала на неделю аж во Владимир, сдавать экзамены в пединституте, где училась заочно, да еще тетку проведать заболевшую, ну, разве что вернулась до срока – и сразу, немедленно кинулась мыть затоптанные полы в родимой сберкассе… Татьяна Андреевна покачала головой: представить себе Анюту, спешившую куда бы то ни было, кроме танцев в клубе, она никак не могла. Даже на свидание с Ванькой Бушуевым, которому она откровенно морочила голову, Анюта шла как бы по обязанности, как бы через силу, а значит, опаздывала и туда.

Пока Татьяна Андреевна так вот стояла на крылечке, позади послышался шум мотора. Она обернулась – во двор сберкассы въехал милицейский «газик».

– Что там у вас? – не здороваясь, спросил Игнаточкин, дежурный охранной части.

Не здоровался он потому, что они с Татьяной Андреевной были соседями и вчера, как раз перед тем как Игнаточкину заступать на дежурство в отделе охраны, поссорились из-за Татьяниного пса Бобика, который слыл первейшим куроедом на всю Заманиху и, по твердому убеждению Игнаточкина, приел его пожилого, но еще вполне справного петуха, оставив на память хозяевам только перья.

Игнаточкин уверял, что никто, кроме Бобика, на такую подлянку не способен. Татьяна Андреевна клялась, что у Бобика полное и несомненное алиби: в момент совершения преступления он сидел на привязи, поэтому виновника надо искать где-то в другом дворе. Разговор происходил на повышенных тонах и повлек за собою неминуемое охлаждение некогда дружественных отношений. Именно поэтому Игнаточкин сейчас не озаботился поздороваться, а сердито спросил:

– Что там у вас? Почему Лукьянов не позвонил на пост в семь тридцать, не отметился, как положено?

– Да я только что пришла, – вызывающе сказала Татьяна Андреевна. – Смотрю, дверь открыта.

– А Лукьянов где?

Почему-то Татьяне Андреевне стало неловко выдать свое беспокойство. И стыдно стало, что вот стоит на крыльце, словно боясь войти. И она ответила с усмешкой:

– Небось в сберкассе, где ему еще быть?

Толкнула дверь – и вошла.

Лукьянов и впрямь оказался в сберкассе. Только не в своей каморке, рядом с пультом сигнализации, и даже не в зале, и не в хранилище около сейфа. Он лежал на полу в подсобке – и все вокруг было залито кровью, натекшей из его размозженной головы.

Игнаточкин и Татьяна Андреевна пришли туда по кровавому следу: щедрая россыпь красных, уже загустевших пятен отмечала путь, которым несли Лукьянова из коридора. Его убили почти у входной двери: убили ударами в затылок, и на стене на трех уровнях веером разлетелись кровавые пятна. На высоте роста Лукьянова – значит, его ударили первый раз, когда он стоял. Потом он начал оседать, но убийца не унимался: бил снова и снова, пока Лукьянов не рухнул на колени и не завалился лицом вниз. Тогда убийца добавил еще удар в висок… Нет, это были убийцы – как минимум двое, потому что потом тело не волокли по полу, а с максимально возможной аккуратностью перенесли в подсобку. Там и бросили. А вокруг трупа, и в кассовом зале, и в коридоре там и сям валялись пуговки, меленькие пуговки, чудилось, сорванные с женской блузки. И шпильки – совершенно такие, как та, которую Татьяна Андреевна подобрала на крыльце.

Сейф сберкассы был открыт – не взломан, а именно открыт. И ключ в замке торчал. Когда Татьяна Андреевна это увидела, сразу начала обморочно сползать по стенке. При виде крови и жутко убитого Лукьянова она крепилась, только рот зажимала рукой, а тут силы-то и кончились. Игнаточкин исподлобья глянул на ее помертвевшее лицо, потом подошел к столу кассира и выдвинул верхний ящик. Так, замочек сломан, все понятно.

Пошарил в ящике и покачал головой…

– Ключик небось под газеткой держала? – спросил негромко.

Татьяна Андреевна даже кивнуть не смогла – только веки опустила. А что?! Да небось все кассиры деревенских сберкасс держат ключи от сейфов в своих столах под газеткою, которой застелен верхний ящик! Куда его еще девать? Не с собой же домой носить – еще потеряешь, да и по инструкции не положено. Опять же в сберкассе охрана. Если уж набитый деньгами сейф оставляют под охраной, то и ключик, понятное дело! Ну, унеси она с собой ключ, грабители все равно вскрыли бы сейф, за этим они сюда и пришли!

Все эти доводы молнией промелькнули в голове Татьяны Андреевны под пристальным, осуждающим взглядом Игнаточкина. Да елки же палки, как будто он сам живет по инструкции и всегда выполняет все ее предписания! Не ездит на рыбалку на казенном мотоцикле и сдает табельное оружие, уходя с дежурства! Нет на свете правильных людей, нет их!

Это верно. Но только одним везет, а другим – нет. Одним сходит с рук оставить ключик в столе под газеткою, а у других этим ключиком окажется вскрыт сейф. Одним ничего не будет за то, что они откроют во время дежурства кому-то дверь сберкассы, а другим за это проломят голову тридцатью ударами тяжелого предмета…

Убийцы Лукьянова унесли из сейфа восемьдесят тысяч рублей. Дело происходило в 1980 году. На эти деньги тогда можно было купить восемь автомашин «Волга». Так, на минуточку вообразить…

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

– У тебя денег, случайно, нет? – спросила Нина, лениво проводя пальцем по груди Александра. – А, май лав? Как насчет маленькой денежки для твоей хорошей девочки?

– На мороженку? – отозвался Александр, убирая ее руку (он боялся щекотки) и изо всех сил стараясь говорить спокойно, хотя в душе мгновенно взвились вихри. Не в деньгах было дело, не из-за них он завелся с пол-оборота… хотя нет, именно из-за денег. Вернее, из-за этой Нинкиной манеры начинать подобные разговоры тотчас после любви. Как будто она не понимает, что так могут вести себя только продажные женщины? «Я тебе дала, а теперь ты мне дай». Хоть бы какие-то приличия соблюдала, что ли… Не могла подождать даже полчаса, когда они встанут с постели и, подобно добропорядочной семейной паре, усядутся пить чай? Но в том-то и дело, что они не добропорядочная пара, даже любовниками их трудно назвать в полном смысле слова… нет, они просто знакомые, которые встречаются не по любви, а вот именно что для спорадического трахен-бахена. Как выражаются в народе – когда приспичит. Ни того ни другую эти поцелуи во имя исполнения некоего обряда прелюдии или вымученно-ласковые слова особо не заводят.

Оба спешат поскорее перейти к делу, но после некоторых торопливых телодвижений вздыхают с явным облегчением не из-за того, что достигли наконец блаженства, а просто потому, что дело сделано и можно не играть друг перед другом в какие-то чувства, не изображать влечение – лучше полежать, отдохнуть, потом принять душ, попить чайку, уже с трудом сдерживая желание поскорее расстаться – и наконец разбежаться до следующего «когда приспичит», а это может произойти через неделю, через две, три, через месяц, а то и больше. Как-то раз они не встречались месяца три. И ничего, никто особо не страдал в разлуке. «И все же… если хоть изредка изображаем некое подобие любви, значит, должны соблюдать определенные приличия, – тоскливо подумал Александр. – Чтобы хотя бы друг перед другом стыдно не было».

Ага, приличия! Не в приличиях дело. Тебе не хватает романтики. Вернее, этой самой любви… не количества и качества фрикций, а именно любви!

Ну и что? Мало ли кому чего не хватает? Тебе – любви, Нинке вон – денег…

– Сколько тебе надо? – спросил он, изо всех сил пытаясь скрыть затаенную обиду.

– А у тебя сколько есть?

У Александра было пятьсот рублей и еще те две зеленые бумажки по сто, полученные нынче ночью. Вот интересно, позвонил бы он сегодня Нинке, зазвал бы ее в койку, если бы не было ночного приключения и этих двух женских фигур, одинаково стройных, высоких, одной – со сверкающим золотом волос, другой – со смоляной косою? Они были словно день и ночь и звались удивительным именем Анна-Марина…

Стоило их вспомнить – и его снова пробрала дрожь подступающего желания. Встал, набросил тонкий штапельный халат, чтобы Нинка не увидела этого – ведь не ее он захотел так внезапно, зачем же отводить ей роль куклы из секс-шопа, а точнее, подобия латексной вагины?

– Сколько есть? Пятьсот рублей, – буркнул он, вдруг решив, что не только не скажет ей про доллары, но даже и тратить их не будет. Самое правильное было бы их вернуть, но стоит только представить, как глупо это будет выглядеть… Нечего кривить душой: даже если потащишься делать такой нелепый жест, только лишь для того, чтобы увидеть сам знаешь кого. Но во-первых, не факт, что увидишь, – скорее всего охранник Серега и за ворота не пустит, а во-вторых, ночь с ее тайнами – это одно, день – другое, он несет иной раз такие разочарования… Нет, деньги возвращать – кретинство. Если они так уж разъедают твое самолюбие, то пусть валяются. Как говорится, на черный день. Кушать баксы не просят, а черный день однажды и в самом деле может наступить.

– Пятьсот? До какого? До двадцатого? – Нина чуть нахмурилась, как бы рассчитывая в уме. – Ладно, дай мне триста пятьдесят, поделим по-братски.

Спасибо, что хоть все не потребовала, смиренно вздохнул Александр. Все-таки до двадцатого, то есть до зарплаты, еще жить да жить. Но все равно, он отдал бы ей все, что ни попросила бы. От стыда за себя, за то, что позвал сегодня, звал раньше… за то, что не хочет больше звать, но, может быть, не удержится. Вообще-то, по-хорошему, Нинка девчонка нормальная, а если в постели лежит бревно бревном, так, может, в этом прежде всего Александр и виноват? Но что поделаешь, если в ее присутствии ничего особенного с ним не происходит? Не звенит …

– Тогда тебе придется подождать, я спущусь вниз в магазин, разменяю. Пятисотка моя одной бумажкой.

– Разменяй, – согласилась Нинка.

– Только сначала в душ забегу.

– Ага. А я пока чайник поставлю.

Александр включил газ, подождал, пока раскочегарится колонка – он любил очень горячую воду, – и влез в ванну. Задернул шторку, направил на себя душ – и подумал философски, что разрядка, даваемая женщиной, – это всего лишь разрядка, снятие статического электричества, а наслаждение – вот оно, эти почти раскаленные струи, омывающие тело, горячий пар, ощущение легкости и чистоты…

– Сашка-а! О-ой, нет, не надо, что вы…

Истерический крик Нины, потом захлебывающаяся скороговорка, потом поток прохладного воздуха, ворвавшийся в горячий кокон, которым только что был окутан Александр, – кто-то резким рывком отдернул пластиковую шторку… и тотчас он увидел, кто это.

Невысокий, широкоплечий, чем-то смутно знакомый парень – совсем молодой, небось не больше двадцати лет, но весь какой-то потрепанный жизнью, про таких говорят: «Битый-перебитый!» – держит перед собой Нину, безжалостно заломив ей руку. В руке – пистолет, дуло уперто Нине в висок, как будто мало этой вывернутой руки, которую и сломать можно, если силу приложить.

Взгляд Александра скрестился со взглядом светло-карих насмешливых глаз – этому типу с пистолетом было весело! – и он мгновенно понял, что попытка хлестнуть его струей горячей воды из душа будет напрасной: он просто-напросто прикроется Ниной.

– Саша, ой, Саша… – стонала она, заводя от боли глаза.

Жалость, бешенство, стыд – велика радость стоять перед этим незнакомым в чем мать родила! – все смешалось, перехватило горло.

– Отпусти ее, чего надо? – с трудом выдавил Александр.

– Вылезай и не дергайся. Шаг вправо, шаг влево… – ухмыльнулся парень, с мужским, каким-то соперничающим любопытством меряя взглядом чресла Александра. Точно так же в бане мужики исподтишка косятся друг на друга – не без ревности: у кого это больше, толще, длиннее? Вообще-то Александру стыдиться в этом смысле было нечего, но сейчас его охватило форменное бешенство!

– Нормального мужика не нашли, педика прислали? – спросил он, нарываясь, конечно, однако не в силах сдержаться.

Против ожидания парень не оскорбился – снова ухмыльнулся:

– А почем ты знаешь, что меня кто-то прислал? Может, я сам пришел на тебя поглядеть?

И при этих словах смутные догадки, бродившие в голове Александра, внезапно оформились в четкий, накрепко запомнившийся образ. Он уже видел этого парня – правда, ни цвета глаз, ни цвета волос, ни даже черт лица толком не рассмотрел, дело происходило ночью, однако было что-то неповторимое, запоминающееся в голосе, в повадках, в манере поводить широкими, накачанными плечами. Тем более что встреча произошла меньше суток назад. Никак не мог Александр забыть Серегу, охранника-»качка» с загадочной дачки человека, который носил намертво приставшую к его лицу бронзовую маску Аддисоновой болезни!

– Узнал? – удивился Серега, которому нельзя было, конечно, отказать в проницательности. Вот ведь, сразу приметил эту искру, мелькнувшую во взгляде Александра. – Да, не зря он тебя испугался!

– Это он тебя послал, значит?

Им не было нужды уточнять, о ком идет речь.

– Да.

– Зачем? – И тут же мелькнул в голове ответ на вопрос, но ответ сей был настолько нелепый, настолько безумный, театральный, нереальный, что Александр не нашел ничего лучшего, как прикрыться злой иронией: больше-то ведь нечем было! – Витек живой еще? Моя очередь первая?

Серега расплылся в ухмылке:

– Не трясись… не бойся. Если б надо было тебя убрать, ты и не заметил бы, кто тебя в совок замел. Я б тебе не дал такой возможности – заметить. Я сейчас по-дружески пришел, просто так – совет тебе дать: ты помалкивай, понял? А то сюжет будет разрабатываться по классической схеме: девочку твою разложат и отработают так, что потом проку с нее никакого не будет. – Он оттолкнул Нину в угол, к стиральной машине. – А девочка хорошая, неужто не жалко?

Девушка упала на колени, скорчилась, обхватив голову. Рубашка Александра, которую она набросила, когда, очевидно, ринулась так опрометчиво открывать дверь на звонок, едва прикрывала тугой задик.

– Тебе в задницу тоже хорошего ерша загонят, – продолжал стращать Серега, – ну и так далее…

Улыбка не сходила с его круглого, простецкого, можно сказать, даже привлекательного лица, но глаза похолодели, из чего следовало сделать вывод, что он говорит серьезно.

– Тебе не трахали еще, нет? – спросил он с доброжелательной улыбкой. – Мама дорогая, скольких я таких, как ты, Машками сделал на зоне – не сосчитать. Что характерно, некоторым нравилось. Ей-богу, не вру! Сначала вроде даже в петлю готовы, а потом в тако-ой вкус входят! О вкусах, как говорится, не спорят…

Александр медленно, вкрадчиво улыбнулся.

– Слушай, а ведь я тебя знаю, – сказал негромко.

– Понятно, знаешь! – хмыкнул Серега. – Ого, как ты ночью глазками шнырял! Приметливый, это я сразу просек.

– Нет, я тебя еще раньше видел, не только вчера ночью.

– Как это ты мог меня видеть? – озадачился Серега. – С кем-то путаешь.

– Да ничего я не путаю, – спокойно ответил Александр, глядя ему в глаза. – У меня абсолютная память на лица. Виделись мы на Первое мая. Я тогда в линейной дежурной бригаде работал, мы приехали на вызов к двум педикам, которым мало было собственных палок, так один другому взял да и засунул уполовник в задницу. От чувств-с, как Миша Бальзаминов говорил. Видел кино «Женитьба Бальзаминова»? Ну вот… засунул, значит. А уполовник-то с ручкой, возьми и застрянь. И никак его не вытащить. Вызвали «Скорую», а что мы можем в домашних условиях? Тут оперировать надо или не знаю что. Повезли страдальца в машине, а у нас тогда «Волга» была, ему там с этим крючком в заднице ни встать, ни сесть – от неосторожного толчка уполовник еще глубже загоняется. Поставили табурет сзади в салоне, на него раком взгромоздили парня, причем задница его с уполовником пришлась как раз напротив окна. Обычно из окон нормальные лица смотрят, на худой конец – собачьи морды, а тут что? Правильно, твоя жопа. Это ведь ты был, верно, Серега? Это ведь именно тебе друган для усиления чувств уполовник аж по рукоять засадил? Ты только скажи, без операции обошлось или все же резать понадобилось? Тебя – или уполовник пилили по кусочкам?

– Са-ша, не на-адо! – в голос завопила Нинка, сгибаясь уж вовсе в три погибели и закрывая руками голову.

«Не могу ее больше видеть, – с облегчением и тоской понял вдруг Александр. Нашел, конечно, время принимать судьбоносные решения!.. – Глаза б мои на нее не смотрели! Все, все кончено. Если выберемся из этого живыми, больше никогда ей не позвоню, слово даю!»

А шансы выбраться «из этого» живыми, судя по остекленевшим глазам Сереги, были равны нулю. А может, даже минус единице.

– Ты… что? Ты… что? – со свистом выдохнул Серега, как будто его внезапно поразил сильнейший приступ астмы.

– А что такое? Ты правильно сказал, о вкусах не спорят! – сделал невинные глаза Александр.

Пальцы Сереги нервически тискали рукоять пистолета. Но постепенно сознание возвращалось в остекленевшие светло-карие глаза, выражение их становилось осмысленным – злобным, ненавидящим, но контролируемо злобным, осмысленно ненавидящим.

– Спасибо за совет, – пробормотал он высохшими, побледневшими губами. – С уполовника мы и начнем, как только ляпнешь, где был сегодня ночью и кого видел. Понял? Кстати, можешь его уже сейчас покупать, уполовник-то. Вот, велено тебя профинансировать. – Он выхватил из кармана и швырнул на пол две зеленые бумажки. – Хочешь, все себе возьми, хочешь, водиле своему отдай. Чао!

И быстро вышел из ванной. Протопали его шаги за стенкой в коридоре, хлопнула входная дверь. Создалось впечатление, что Серега поспешил уйти, чтобы не сорваться, не нарушить приказа. Приказ ведь явно был – попугать, напустить страху, но никого не трогать…

Александр наклонился над раковиной и принялся плескать в лицо холодной водой. «Попугать, но не трогать, – повторял он. – Попугать, но не трогать…»

Очень хотелось убедить себя в этом. Хотелось самого себя заставить поверить, что он ничем не рисковал, мог сколько угодно издеваться над Серегой. Потому что если и было что-то в жизни, чего Александр совершенно не выносил, что могло заставить его рехнуться от злости, взбеситься до полной потери сознания и ринуться грудью на амбразуру, откуда строчил пулемет, – так это угроза. Любая угроза, особенно такое вот грубое, наглое давление, превращала его в берсерка – или некое осовремененное, чуть-чуть пообтесанное цивилизацией подобие этого обезумевшего викинга. Но сейчас он рисковал не только своей жизнью, а еще и жизнью Нины…

Словно услышав свое имя, девушка вдруг подхватилась с пола и уставилась на Александра стеклянными от страха и ненависти глазами.

– Убийца! – закричала она. – Ты понимаешь, что меня могли убить из-за тебя? Ненавижу! Ненавижу! Пропади ты пропадом!

Какие-то мгновения она качалась взад-вперед, нелепо размахивая руками, как если бы с трудом сдерживала желание наброситься на Александра и отхлестать его по щекам, потом с рыданиями бросилась вон из ванной. Он слышал, как она бегает взад-вперед, – Нина, очевидно, собирала свои вещи, одеваясь на ходу, – потом раздалось еще одно смешанное со слезами:

– Ненавижу! – и Нина, с очередным хлопком входной двери, вылетела из квартиры. Александру хотелось надеяться, и из его жизни…

Покачал головой, глядя на свое отразившееся в зеркале озлобленное, бледное лицо с потемневшими глазами. Бледный, как стенка, а щеки горят. Еще бы не горели, ведь словил-таки кайф!

Дурак, мальчишка, бретер! Ну да, ну да, Долохов, сидевший, свесив ноги, на подоконнике четвертого этажа и хлебавший из горла шампанское, одно время был его любимым героем. Только эти страницы из великого, ну слишком великого романа Л.Н. Толстого «Война и мир» он мог читать запоем, снова и снова. Это было в школе, в девятом классе, или в каком там проходят бессмертную эпопею? Номер-то класса он забыл, а вот жажду посидеть на подоконнике с шампанским – сыграть в этакую «русскую рулетку»! – сохранил в душе навсегда.

Его запросто можно было уговорить что-то сделать, но не заставить. И главное, без угроз, только без угроз! Угрозы в подобных ситуациях производили совершенно противоположный эффект.

Конечно, ни Серега, ни, тем паче, его бронзовый хозяин этого не знали и знать не могли. Но это уж их проблемы. Как говорят юристы, незнание закона не освобождает от ответственности!

МАЙ 2000 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

– Откуда лещик-то?

– Аж с Камышина.

– А не врешь? Может, на Горьковском море гельминтного леща черпаком с поверхности собрали – да и завялили?

Молоденькая цыганка в тесной алой кофточке играла яркими глазами:

– Что ты такое говоришь, баро? Какое еще горькое море? Каспийское знаю, про Черное слышала, а горькое? Неужто и такое есть? И какая же там вода? В самом деле горькая?

– Да не горькое, а Горьковское, – усмехнулся Манихин, против воли шныряя глазами в вырез ее кофтенки, откуда так и перли тугие груди. – Понимаешь? Горьковское. Город назывался Горький, значит, и море Горьковское.

– Ну я же говорю – горькое! Но мои лещики не горькие, попробуй – не оторвешься. Выбирай, какой на тебя смотрит. Да вот с икоркой, хочешь? Смотри, до чего жирный!

Чуть сдвинув в сторону множество своих цветастых юбок, раскинутых возле горы вяленой рыбы, она подняла большущего леща с толстым брюхом, помяла не то смуглыми, не то чумазыми пальцами, унизанными кольцами:

– Попробуй перышко, баро, потом тебя и за уши не оттянешь!

Манихин взял плавник, лизнул. Хороший посол. В самую меру. Да и на глаз видно, что лещ отменный: чешуя не тускло-желтая, а серебристая, яркая. Умеют, гады, делать… Хотя не сами цыгане, понятно, вялят – они только перекупщики. Но товар хороший, не придерешься. Каждое воскресенье они с Анной приезжают на Канавинский базар за столь любимой Манихиным воблой или просто вяленой рыбой, лещами ли, чехонью, красноперкой, но такой классной рыбищи за все лето еще не видели.

– Анюта. – Он оглянулся на жену, молчаливо стоявшую за спиной. – Как, возьмем десяток? По-моему, хорошая рыба.

– Ты у нас специалист, не я.

Анна с улыбкой разглядывала цыганку, которая норовила приманить покупателей не столько качеством товара, сколько своей броской, наливной красотой. Поймав ее взгляд, та понимающе ухмыльнулась и отработанным движением плеч упрятала в кофточку свои вызывающие груди, прекрасно понимая, что мужика это приманит, а женщину – отпугнет.

Анна не выдержала – засмеялась:

– Да, рыбешка что надо!

– Почем лещи? – послышался рядом женский голос.

– Смотря какие. – Цыганка тыкала пальцем в разложенные кучки. – Эти по десятке, эти, покрупнее, – по пятнадцать, эти, королевские, – по двадцать.

– Ну прямо-таки королевские! – фыркнула женщина с таким раздражением, что Анна невольно на нее покосилась.

Ох, да она совсем молоденькая, лет двадцати пяти – двадцати шести, с чудными золотисто-русыми волосами. Легкое взвихренное облако разметалось по точеным плечам, беззаботно выставленным из легкого сарафана. А кожа какая… светится, истинно светится! Рядом с такими чудными цветами, как эта блондиночка и как цыганка, женщина не первой молодости, пусть даже не обделенная броской, яркой внешностью, привыкшая за жизнь к своей красоте, к безоговорочному мужскому восхищению, чувствует себя не то чтобы невзрачной, но изрядно поблекшей. Конечно, эта девочка вполне годится Анне в дочери, да и цыганка тоже, даже еще больше, потому что Анна и сама по-цыгански смуглая, черноволосая и черноглазая.

Дочку Анна всегда хотела, всю жизнь… Но не дал господь. Хорошо живут они с Петром, жаловаться грех, а детей нет и не было, и, хотя женились по великой любви и с годами страсть между ними не остыла, нет-нет да и начинаешь задумываться, когда тщательно закрашиваешь басмой предательские серебряные нити на висках: все-таки любовь мужчины и женщины – это две разные любви. Что, если не сегодня-завтра прельстит взгляд Петра такая вот легконогая, статная, с мрачноватыми серыми глазами? Или стихийная секс-бомба вроде цыганки? Как тогда жить, что делать? Иногда она сама, нарочно, из какой-то потаенной, глубинной вредности, устраивала себя мучительные испытания: когда брала в дом горничную или повариху самой вызывающей внешности и развязности. Но какое-то вещее чувство уверенно подсказывало: бесполезны все их взгляды, и охи-вздохи, и откровенные авансы – Петр никого не замечает, когда рядом Анна, а когда ее нет, думает только о ней. Ну и слава богу, ну и хорошо, значит, можно не тревожиться от того, что одна немыслимая красавица стоит сейчас бок о бок с Петром, а другая трясет перед ним тугими грудями… кстати, на блондинке тоже нету лифчика и с грудями там тоже все обстоит как надо, даже на женский, ревнивый Аннин взгляд!

– Нет, дороговато, – с сожалением сказала блондинка и пошла прочь, легко ступая своими высоко открытыми, точеными ногами и оттягивая носочки, как танцовщица.

– Дороговато ей! – проворчала вслед цыганка, не без ревности провожая взглядом эту своеобразную, летящую поступь. – Вяленая рыба не женская еда, правда, баро?

– Правда, – согласился Петр. – Моя жена воблу не ест – это мои забавы. Ладно, давай десяток королевских, да смотри, чтобы все были такие, как этот, один в один!

– Ах, баро, какой-то же ты золотой, изумрудный, брильянтовый! – словно не веря своему счастью – сразу на двести рублей продала товару! – забормотала цыганка, проворно швыряя лещей – ничего не скажешь, они были отборные, один другого краше! – в подставленный Анной пакет. – Желаю тебе жизни десять тысяч лет, и жене твоей, и детям!

Получила деньги, подхватилась с места и понеслась невесть куда, взвихривая пыль веерами своих пышных юбок и не обращая никакого внимания на оставленную рыбу. Ей вслед недоуменно посмотрела немолодая чеченка, одна из многочисленных перекупщиц вяленого товара.

– Сейчас вернусь! – крикнула ей цыганка. – Деньги мужу отдам и вернусь!

Чеченка кивнула, опасливо огляделась – и принялась перебрасывать одну за другой самые лучшие рыбины из цыганкиной кучи в свою.

Анна и Петр исподтишка переглянулись, рассмеялись и пошли к машине, справедливо рассудив, что вмешиваться в маленькие секреты большого рыбного бизнеса, как, впрочем, и в сложные межнациональные отношения, им нет резону.

– Десять тысяч лет жизни, с ума сойти… – пробормотал Петр. – На что ж я буду похож через десять тысяч лет?

Анна исподтишка окинула мужа любящим взглядом. Вот уж правда что, не про него ли песня сложена: каким ты был, таким остался, орел степной, казак лихой? Среди тихих, медлительных, беловолосых увальней владимирской деревни Заманихи он один был такой – яркоглазый, дерзкий, с темно-каштановым курчавым чубом, и впрямь очень похожий на лихого казака – на Григория Мелехова, каким его сыграл в фильме «Тихий Дон» артист Глебов. Анна тоже чем-то напоминала Аксинью, разве что была статью не полной, а тонкой – не только в юности, но и до сих пор сохранила девичью стройность. Они с Петром и сейчас красивая пара – оба высокие, подтянутые, худощавые, с точеными лицами и темными волосами, только Петр синеглазый, а у Анны глаза черные, оба на редкость моложавые, а уж в прежние годы были вообще на загляденье, старые фотографии, еще свадебные, просто-таки слезу умиления вышибают у всех, кто их смотрит.

Никто, никто не мог сравниться с Петром по стати, удали, красоте, даже Ванька Бушуев, даром что был тоже красавец не из последних и удалец, каких мало. Но до Петра не дотягивал, оттого и злобствовал, оттого и цеплялся к сопернику, как репей… Нет, репей безвредный, он только оцарапает, ну, одежду попортит, это в худшем случае, а Ванька из одной только ревности и зависти к Петру едва не изломал им с Анной жизнь… сам за это и поплатился, черная душа! Сгинул в безвестности, в позоре. Вот уж сколько времени с тех пор прошло, а жалят порою воспоминания тех тяжких лет… и притом, что были они порою невыносимыми, они же остались и самыми счастливыми, самыми яркими годами в жизни Анны, это она теперь понимает. Потом все было – и богатство, и благополучие, которое заслуженно пришло к Петру, великому труженику, и любовь их цвела пышным цветом, по сию пору не отцвела, а все же не было больше того высокого накала чувств, того горения, какое испытывали они когда-то… как ни странно, благодаря Ваньке Бушуеву, грозившему их разлучить. Не удалось!

– Глотнешь?

Анна очнулась. Бог ты мой, ну чуть ли не утонула в печальных мыслях! Даже не заметила, как они с Петром забрали покупки и дошли до машины, как сели. Петр уже успел разложить на газетке одного из только что купленных лещей и открыть бутылку своего любимого «Красного сокола».

– Нет уж, сам пей. А я лучше «Крем-соды» попью.

Она не любила пива, даже безалкогольного, вообще никогда не пила. Петр же, принципиально не берущий в рот спиртного с той самой ночи, когда из-за лишку выпитого попал под неусыпное, злобное подозрение Ваньки Бушуева, употреблял теперь только безалкогольное пиво: и то лишь ради непревзойденного, классического сочетания двух вкусов – пива и вяленой рыбы. Это был своего рода ритуал: купить на Канаве рыбца, открыть бутылочку ледяного, запотевшего в термосе-холодильнике «Красного сокола»… Вон как вгрызается в соленое, сочное рыбье мяско! Анна никогда не спрашивала мужа, почему он так любит есть в машине, но догадывалась: вспоминает о молодости, когда работал шофером на турбазе и частенько вот так перекусывал воблой и пивком. Не безалкогольным, конечно, тогда ни о чем подобном не слыхали, – обыкновенным «Волжским». В этом была особая доблесть, чтобы глотнуть в пути пива, а потом уйти от Ваньки Бушуева, который стерег каждый шаг Петра Манихина и готов был за один только запах алкоголя упечь за решетку, если уж не удалось пришить то страшное дело. Анна читала: вот так же какой-то ловкач посадил гангстера Аль Капоне не за совершенные им страшные преступления, а всего лишь за неуплату налогов. Хотя, с другой стороны, за пьянство за рулем Петра вряд ли посадили бы – ну, отобрали бы права, чего еще?

А впрочем, нет, Ваньке главное было – найти, как в него вцепиться, – и он не оторвался бы, присосался бы намертво, не успокоился бы на достигнутом, точно посадил бы!

– Извините… извините, можно вас спросить?

В окошко просунулась золотистая голова, блеснули встревоженные серые глаза. Да ведь это та самая красотка, которая торговалась с цыганкой из-за лещей!

– Ой, извините ради бога, вы, случайно, не в Зеленый Город сейчас поедете?

– Вообще-то да. – Петр чуть не поперхнулся от удивления. – А вы откуда знаете?

– Я тоже в Зеленом Городе живу, мы ведь с вами практически соседи. Березовая, 22, я там квартиру снимаю. Сегодня, когда около рыбы столкнулась с вами, ну прямо голову сломала: где, думаю, я их видела, ну где? И вдруг меня прямо как осенило. Я понимаю, конечно, что это очень нахально с моей стороны, но… пожалуйста, может быть, вы прихватите меня до Зеленого Города, а? У вас же машина пустая, а я… понимаете, я сегодня из Москвы утром вернулась, у меня багаж просто-таки невероятный, даже страшно подумать, как все это везти до Сенной, до автовокзала, а там тащиться на автобусе?

Анна глянула на руки незнакомки, отягощенные только плетеной сумкой, довольно легкой на вид, вот разве что книжка из нее торчала весьма на вид увесистая.

– Ах нет, – засмеялась девушка, поняв ее взгляд, – за этой книжкой я нарочно на рынок приезжала, здесь хороший лоток по прикладной литературе. А багаж мой в камере хранения на Московском вокзале.

– Рыбы-то купили? – спросил Петр, покончив с очередным куском леща.

– Да, чехоньку небольшую. Это для моей квартирной хозяйки, она любит вяленую. Так подвезете? Если только не очень дорого…

Петр посмотрел на жену. Анна пожала плечами – почему не подвезти?

– Садитесь. Только подождать придется, пока я с рыбешкой не расправлюсь. Желаете? Присоединяйтесь. Анюта, стаканчика чистого не…

– Спасибо, нет, спасибо большое! – Девушка, уже впорхнувшая на заднее сиденье, даже руками замахала, отнекиваясь. – Спасибо, но я пива не пью. Нет. И рыбу… извините, не обижайтесь, но как-то не… не понимаю. Не моя еда.

– А ваша какая? – Петр высунулся из дверцы, плеснул пива на одну руку, потом на другую. Мало кто знает, но пиво все запахи отбивает, даже такой острый, как рыбный.

– Я сыр люблю, хотя от него дико толстеют. Рыбу, впрочем, тоже люблю – только не вяленую. Почему-то люблю котлеты рыбные – их как-то все ненавидят, а я люблю. Особенно из горбуши. И если добавить в рыбу тертую тыкву или кабачки, это вообще необыкновенное что-то получается.

Девушка даже слюнку проглотила. Анна почему-то тоже. Переглянулись – и невольно засмеялись.

– А что у вас там за книжка? Не по кулинарии? – полюбопытствовала Анна. – А то вы так вкусно рассказываете…

– Нет, это по керамике. Я немножко занимаюсь керамикой, ну, договорилась в Зеленом Городе, что буду вести в санаториях кружки для отдыхающих. Многие с удовольствием на отдыхе занимаются такими вещами, для которых времени не находится в обычное время. Хотите – приходите, научу. Хотя я вообще-то педагог, русский язык и литература, но в школе в Зеленом Городе место уже занято, у них есть словесник.

– Ага! – с интересом сказал Петр, переводя взгляд с жены на хорошенькую незнакомку. – Так вы, значит, соперницы?

– Это почему? – удивилась девушка.

– Потому что словесник в школе в Зеленом Городе – это я, – сказала Анна – может быть, чуть резче, чем хотелось. Странно, как задел ее оттенок двусмысленности, прозвучавший в словах мужа насчет соперниц… Внезапно захотелось попросить девушку уйти, но глупее этого трудно было что-то придумать.

Кажется, блондинка тоже почувствовала неловкость. То сидела, наклонясь вперед, а то забилась в уголок заднего сиденья, понурилась, даже легкие кудри перестали клубиться.

Тем временем подъехали к вокзалу.

– Помочь вещи принести? – спросил Петр.

– Нет. – Девушка легко выскочила из машины, чуть не выронив книгу. – Нет, спасибо, я возьму носильщика, и… знаете что? Наверное, в самом деле не стоит вас обременять моими проблемами. Спасибо, что довезли до вокзала, я дальше сама как-нибудь.

Анна усмехнулась. Девочка и в самом деле не без тонкости… Хорошая девочка! Наверное, с такой внешностью ей частенько приходится слышать вполне откровенные намеки, научилась себя держать и ставить на место всяких старых ловеласов. Хотя Петр не ловелас, совсем нет. И отнюдь не старый!

От этой мысли настроение непонятным образом вдруг улучшилось. Ну зачем, в самом деле, забивать себе голову какими-то глупостями, а главное, загружать ими постороннего, ни в чем не повинного человека?

– Не выдумывайте, – сказала Анна твердо. – Несите свои вещи, довезем вас. Нам же по пути, ну какие могут быть проблемы? Вас как зовут?

– Марина Володина.

– Вот и отлично. Меня – Анна, мужа – Петр Федорович. Возвращайтесь, Марина.

Уже совсем скоро, уже через час, она подумает: не иначе, господь бог наставил ее взять с собой эту девушку!

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

Манихин аккуратно свернул газету, разгладив на сгибах, и неторопливо положил ее сверху на стопку уже прочитанных. Посмотрел, как они лежат, одна к одной, и слегка усмехнулся. Уже не в первый раз он подмечал за собой эту новую аккуратность, размеренность, неторопливость движений. Вернее, рассчитанную медлительность. Раньше кое-как свернул бы эту газетку, сунул куда попало, схватил бы другую, просмотрел бегло заголовки, пробежал взглядом по строчкам, выхватывая смысл статьи, отбросил, не прочитав и половины… Теперь все иначе. Теперь он читает все, от буквы до буквы, чуть ли не от названия газеты до адреса редакции, неторопливо рассматривает фотографии, потом складывает газетку вот так аккуратненько, истово, можно сказать… Себя занять особо нечем, вот и тянет время по мелочам, превращая в событие всякую ерунду. Телевизор смотреть он не любит, мельканье цветовых пятен в последнее время стало раздражать, особенно когда ящик начинает искажать оттенки и лица людей кажутся неестественными, словно бы изуродованными жуткими болезнями. Достаточно с него собственного лица!

Манихин по привычке поднял глаза на стену. Там, между двумя книжными шкафами, хорошо смотрелась бы его любимая чеканка: очень красивый рыцарь поражает очень страшного дракона. Ярко-золотистые тела человека, коня и чудовища сверкали на темном, аспидно-фиолетовом фоне. Ему вообще нравилась чеканка, в старом доме было не меньше десятка авторских работ, купленных в разное время. Теперь не осталось ни одной. Убраны также все зеркала, которых раньше тоже было немало. Осталось только зеркало в ванной, которой пользуется жена, да встроенное в ее платяной шкаф. Конечно, есть зеркало и в комнате Марины, но оно то ли шторкой завешено, то ли еще как-то замаскировано, Манихин его ни разу не видел.

Зеркала исчезли, чтобы он не увидел, пусть и случайно, своего отражения. Даже бреет его теперь Серега, а когда его нет, или Анна, или Марина, так что и при таком деликатном деле ему зеркало без надобности.

Чеканка убрана потому, что темно-бронзовый цвет фона очень схож по цвету с его новым лицом. Когда Манихин злится или раздражается – а он почти всегда находится в состоянии нервного возбуждения, и это вполне объяснимо, – когда подскакивает давление и кровь ударяет в голову, тогда лицо его становится вообще фиолетово-аспидного цвета. Конечно, теперь давление скачет гораздо реже. Из гипертоника он постепенно превращается в гипотоника – таково следствие прогрессирующей анемии, свойственной его загадочной болезни. Как говорится, нет худа без добра!

За окном что-то сердито закричал Серега. Он в саду, не во дворе, который выходит на улицу. Неужели соседские мальчишки опять швыряют камни через забор? Раньше все пытались пробраться в теплицы или к грядкам с клубникой, а когда поверх забора натянули проволоку, начали швырять каменюки. Просто так, из вредности. Пробили на днях стеклянную крышу теплицы, Серега изругался весь, пока застеклил ее заново… Идиоты малолетние, не понимают, что Манихин не ягоды жалеет. Больше всего на свете он боится столкнуться с кем-нибудь лицом к лицу! Интересно, гуляют уже слухи по поселку или нет? Хотя он стережется, не выходит из дому днем, только в сад, скрытый высоченным забором, а все же вдруг его кто-то видел? Тогда вполне возможно, что мальчишки швыряются камнями не из мести, а просто из необъяснимой детской жестокости. Хотя почему только детской? Взрослые тоже жестоки, куда более жестоки, чем дети, уж кто-кто, а Манихин мог в этом убедиться, и не раз!

Опять послышался крик Сереги. Ого, как разъярился! Да что там такое?

Манихин встал, вышел на галерейку, опоясывающую дом. Встал близко к стене, чтобы лицо оставалось в тени навеса. Этим навесом галерейку прикрыли всего лишь месяц назад, когда он убедился, что теперь его лицо легче спрятать, чем вернуть ему прежний вид.

Огляделся – и сразу заметил яростное мельтешение смородиновых веток – вверх-вниз, вверх-вниз! Такое впечатление, будто за ними кто-то играл в прятки, ретиво выбирая себе местечко. А еще вернее – дрался!

С крыльца, забыв о ступеньках, соскочила Марина, пролетела, как всегда, легко выворачивая ступни носками наружу, к смородине, вбежала в высокие кусты – и тотчас вывалилась оттуда, плюхнулась на землю и села – по всему видно, не столько ушибленная, сколько ошарашенная. Что-то закричала, Манихин не разобрал, замахала кулаками. Смородиновые кусты по-прежнему ходили ходуном. Марина только начала подниматься, как оттуда вылетел еще один человек, плюхнулся прямо на нее, повергнув ее плашмя и при этом умудрившись проехаться физиономией по газону.

Манихин азартно наблюдал, как парень пытается встать, но ему мешает визжащая Марина. Они снова и снова сбивают друг друга с ног. Куча мала, да и только.

Да ведь это Сереге так не повезло, наконец-то узнал Манихин своего водителя, охранника и, как в старину говорили, камердинера. Или, наоборот, повезло? Надо думать, Серега воспользуется удобным положением сверху и не преминет хоть немножко потискать недотрогу, к которой уже второй год клинья бьет, а она пренебрежительно зовет его «братишкой» (они оба Николаевичи) и объясняет, что испытывает к нему исключительно родственные чувства, а это все равно, что никакие.

Он услышал странные звуки и не сразу сообразил, что это смех.

Его собственный смех.

Он смеется. Смеется!

Давненько такого не бывало, немудрено, что отвык от этого звука. Сам отвык и других смеяться отучил…

Вдруг Манихин сообразил, что, увлекшись кувырканиями в траве, он совершенно забыл о той толчковой силе, которая вышвырнула из смородины сперва Марину, потом Серегу. И тут же увидел ее, эту силу, – вернее, его, потому что это был длинноногий парень в джинсах и синей футболке, который мчался напрямик через клумбы, непроизвольно перескакивая через них и каким-то образом умудряясь не помять ни одного цветка.

Манихин смотрел сверху на его русую макушку – волосы были пышные, чуть вьющиеся – и чувствовал себя таким растерянным, каким не был уже давно.

Кто такой? Вор? Грабитель? Убийца?

Эта мысль вовсе не показалась невероятной! Тот, кто отравил его, устал ждать результата и решил перейти к конкретным действиям? И что это будет? Выстрел? Удар ножом? Вроде бы в руках у парня ничего нет…

Или это просто корреспондент какой-нибудь желтой газетенки? Прослышал про затворника из Зеленого Города, ну и… а может быть, те двое со «Скорой» проболтались?!

В эту минуту незнакомец вбежал в дом.

Манихин вернулся в кабинет. Дверь распахнулась – он еще успел удивиться, что парень в одно мгновение взлетел на третий этаж, словно бы прошил перекрытия своим стремительным телом, – но на пороге стояла Анна, испуганная до меловой бледности:

– Петя, там чужой…

– Петр Федорович! – закричала снизу Марина. – В доме чужой! Слышите?

Предупреждение запоздало – дверь снова распахнулась, и теперь в комнату ворвался парень в синей майке.

Волна ярости, исходившая от него, с такой силой ударила Манихина, что он даже покачнулся, но тут же вернул ему эту волну, усилив ее многократно собственным гневом: «Ты ворвался в мою жизнь? Тебя привело любопытство? Досужий интерес к чужому горю? Так получи в ответ мою ненависть к твоей жестокости. К твоей безжалостности!..»

Парень остановился, набычился, потом принялся шарить по карманам, не сводя с Манихина остановившегося взгляда. Выхватил какие-то скомканные зеленые бумажки, швырнул в лицо Манихину – и вдруг качнулся, нелепо взмахнул руками, начал заваливаться назад. Лицо его помертвело, глаза закрылись.

Анна вскрикнула, прижала ко рту руки, и Манихин увидел, что Серега пытается удержать падающее тело незваного гостя.

Его аж замутило от ужаса!

– Что ты… что ты с ним сделал?

– Ничего, – осторожно опуская незнакомца на пол, задыхаясь, выговорил Серега. – Я дурак, забыл шокер в холле, с собой в сад не взял, не то он бы сюда только через мой труп!..

Серега любил сильные выражения, вообще любил стращать людей. На свежего человека его угрозы даже могли произвести впечатление, но Манихин к ним уже привык, разве что использовал Серегино хобби в своих корыстных целях… Не далее как вчера совершил такую вот очередную глупость!

– Оставь свой труп в покое, – сказал он, с трудом унимая нервическую тошноту. – Что теперь с этим делать? И кто он, ты имеешь представление? Зачем он здесь?

В это мгновение в комнату вбежала Марина – и точно так же схватилась за щеки, остолбенела, как Анна. Манихин каким-то боком сознания в очередной раз удивился, что эти две женщины иной раз ведут себя как сестры-близнецы, даром что непохожи, как ночь и день.

– Да это же тот лепила, – выпалил Серега, который иногда, в минуты крайних потрясений, переходил на полузабытый язык своего боевого прошлого. Но тут же перехватил взгляд Манихина и спохватился: – Извините, Петр Федорович, я хочу сказать, тот парень со «Скорой», который вас привез домой прошлой ночью и к которому…

– Понял, – прервал Манихин. Ему вовсе не улыбалось, чтобы жена и Марина узнали о том, как он посылал Серегу провести «акцию устрашения». – Что это он тут разбросал?

Марина подняла скомканные зелененькие бумажки, расправила. Это были доллары – четыре сотенные.

– Ишь ты, – хмыкнул Серега, легонько подталкивая носком кроссовки лежащую на полу русую голову. – Две ночью получил, две я ему потом передал. Наверняка показалось мало, явился потребовать еще.

– Не может быть, – горячо сказала Марина, да и Анна покачала головой, но Манихин склонен был встать на точку зрения Сереги. В самом деле – иначе зачем врываться сюда этому полунищему доктору, как не для того, чтобы шантажом вытребовать еще денег? Ну не затем же, чтобы их вернуть! В такую бредятину Манихин с его знанием жизни, его опытом, вообще с его проницательностью поверить нипочем не мог.

Он подошел к шкафу, выдвинул секретный ящичек. Особо, впрочем, не прятался – домашние про этот секрет прекрасно знали. Манихин им доверял как себе, больше чем себе: они были одна семья, если уж он не скрывал от них жуткую тайну своего лица, то не станет прятать и деньги. А единственный в этой компании чужой человек лежал сейчас без сознания.

Манихин отсчитал двадцать зеленых полусотенных бумажек, добавил к ним четыре, поднятые с полу Серегой, аккуратно вложил в карман джинсов лежавшего. Заодно обшарил их. Один карман был пустой, в другом – носовой платок, в заднем лежало водительское удостоверение на имя Александра Даниловича Меншикова.

Вот, значит, как его зовут… Серега знал, но не сказал. Сам-то он в «Скорой помощи» выспросил имя и адрес врача, дежурившего ночью, ну а хозяину не сказал. Подумал, наверное, зачем ему голову всяким мусором забивать? И в самом деле – вовек бы Манихину не знать этого Александра Даниловича!.. Но все-таки забавно – в самом деле забавно. Родители у парня, видимо, были не без юмора, если назвали его в точности как знаменитого Алексашку, сподвижника Петра Первого. Ну и наглый же парень! Тот Меншиков тоже был дерзец отъявленный и храбрец: то ли под Полтавой, то ли под Лесной, то ли еще в каких-то петровских баталиях отличался примерно.

В петровских баталиях… Он ведь и сам Петр. А этот – Алексашка. Забавное совпадение!

– И что ты теперь с ним будешь делать, Петя? – спросила Анна глухим, не своим голосом. Манихин оглянулся – жена была странно бледна.

Удивительно – он сразу понял, о чем она подумала при виде безжизненно распростертого на полу тела… Ничего, парень жив, только на время парализован ударом электрического тока. А так-то вполне живой, видно, что дышит!

– Неси его в машину и отвези на пруд, – приказал Манихин Сереге, вкладывая удостоверение Меншикова в тот же карман, где оно лежало раньше. – Положи там на бережку да последи, чтобы не обобрали прохожие-проезжие, пока он не придет в себя. Чтоб карманы не обчистили, присмотри. Минут двадцать-тридцать у тебя еще есть? Какое время удар шокера действует?

Серега пожал плечами:

– Да я его в деле никогда не пробовал, разве что бульдожку наглого разок вдарил, так ведь то собака, а не человек, там габариты совсем другие.

– От четверти часа до тридцати минут, – подсказала Марина тем холодноватым, презрительным, фарфоровым голоском, каким она всегда разговаривала с Серегой. – Так в инструкции написано.

Намек был более чем прозрачен: Серега, прежде чем стучать по телевизору кулаком, злясь, что не работает, проверь, включена ли вилка в розетку.

– Ну, будем исходить из худшего, – сказал Манихин. – Как минимум пять минут мы тут лясы точим, так что давай больше времени не будем терять, ладно?

Серега кивнул и, покряхтывая, принялся поднимать бесчувственное, а оттого особенно тяжелое тело и взваливать его себе на плечи. Никто не шелохнулся ему помочь. Во-первых, Серега не зря смотрелся «качком», он и был «качок» – из тех, что в старину шли в ломовые извозчики и лошадь шутя поднимали. Оставалось удивляться, как это там, в смородиновых кустах, незваный гость умудрился надавать ему. Наверняка взял на хитрый прием!

А еще Сереге не помогали потому, что помощников среди присутствующих не нашлось. Манихину настрого запретили поднимать тяжести, так не женщинам ведь соучаствовать. Не женское это дело! Хотя в тот раз в гараже Марина показала себя не просто сильной, а очень сильной… Да и раньше Анна говорила, что она практически одна втащила его в машину – тогда, прошлым летом, на пути из Нижнего в Зеленый Город.

Манихин понурился, уже в который раз ощутив бессильную злобу вместо благодарности к Марине. Она не должна была переходить дорогу судьбе, не должна была! Может быть, это ему было даровано избавление, спасение – еще до того, как нагрянула беда, до того, как он стал монстром, чудовищем, ночным пугалом. Но Марина вошла во вкус – быть спасительницей его жизни… Сейчас-то Манихин совершенно определенно знал, что и в историю с его отравлением она замешалась зря. Что бы там ни твердила Анна, называющая Марину богом посланной спасительницей, эта молодая женщина стала тем камнем преткновения, о который теперь беспрестанно запинается его смерть. С позиций нормальной человеческой логики, Манихин должен быть ей благодарен. С позиций своих прогрессирующих страданий, он иногда чувствовал, что ненавидит ее за то же, за что должен благодарить.

А Серега между тем чудненько управился с безучастным ко всему Александром Даниловичем Меншиковым и потащил его из кабинета. Слышно было, как тяжело отдаются по ступенькам Серегины шаги, как скребут по полу ноги Меншикова.

– Я поеду с ним, – вдруг сказала Марина и выбежала из кабинета прежде, чем ее кто-то успел остановить.

Манихин бессильно покачал головой. Анна подошла к окну, откуда, Манихин знал, можно было увидеть окрестности и тот самый пресловутый пруд. Но во-первых, Серега доберется туда в самом лучшем случае через десять минут, ну, через семь – пока выведет машину из гаража, пока погрузит парня, пока доедет и выгрузит. Во-вторых, без бинокля толком ничего не разглядишь.

Манихин раздраженно отвернулся от окна и пошел было к шкафу, где держал бинокль, как вдруг увидел на полу смятый листок. Поднял, развернул. Угловатым девичьим почерком на нем было написано: «Нина, 62-08-80». Наверное, эта бумажка выпала из кармана Меншикова. Ну и ладно, ну и бог с ней. Манихин опять скомкал записку и бросил в мусорную корзинку.

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

– Ищите женщину? – сказал следователь прокуратуры Кашин оперативнику Бушуеву после того, как были собраны шпильки и пуговицы, щедро рассыпавшиеся по полу сберкассы. – Шурши ля фам?

Бушуеву сдавалось, что знаменитое французское выражение звучало несколько иначе, однако, как именно, он точно не знал, поэтому на всякий случай уклончиво пожал плечами. Опять же было полное впечатление, что Кашин просто издевается. Когда он смотрел вот таким отрешенным, рассеянным взором, человек понимающий сразу мог смекнуть, что мысли его идут вразрез со словами.

– Так что шурши, Бушуев, шурши, работа у тебя такая…

– Антон, ты на самом деле думаешь, что какая-то бабенка охранника уложила? – спросил Бушуев.

– А ты так не думаешь? – искоса глянул на него следователь Антон Кашин, такой же молодой, как оперативник Бушуев, двадцатисемилетний рыжий и веснушчатый парень, который никогда, даже в случае серьезного дела, не мог принять важный и ответственный вид. Иронией – порою довольно злой – так и сочилось каждое его слово.

– Нет.

– Почему, позволь спросить? – Кашин посторонился, освобождая место двум милиционерам, которые выносили из сберкассы мертвое, с пробитой головой тело Николая Лукьянова, павшего нынче ночью на боевом посту от рук неизвестного злоумышленника.

Бушуев посмотрел вслед покрытому простыней телу, потом обернулся к белому очерку на полу, обозначавшему место, где лежал труп, и нахмурился, пытаясь справиться с волнением, которое почему-то всегда охватывало его, когда он видел такой вот белый меловой очерк. Как будто последний земной след убитого! Как будто этот очерк, а не тело еще оставался обиталищем его души! Расшаркают мел ногами, затопчут, и тогда душа покойного окончательно простится с местом своим земных мук. Именно тогда, а вовсе не на сороковой день, как принято считать…

– Иван, отомри, – невесело ухмыльнулся Кашин.

Бушуев кивнул, пытаясь сосредоточиться.

– О чем ты спросил? Ах да, почему не верю, что здесь замешана женщина… Если судить по этим пуговкам-шпилечкам, она изо всех сил отбивалась от Лукьянова, который ее крепко зажал. Когда мужик бабу зажимает, она либо на полу валяется, либо в углу трепыхается. И он вряд ли в этот ответственный момент станет к ней спиной поворачиваться. А удары, хочешь ты или не хочешь, нанесены сзади.

– Представь себе, что он с ней совладал-таки, а потом повернулся спиной с чувством исполненного долга, – возразил Кашин. – Тогда наша красотка вскакивает с полу, хватает лежащий тут же, в углу, молоток, с помощью которого Лукьянов в свободное от наблюдения за охраняемым объектом и насилия над случайными посетительницами время чинил старье, называемое в сберкассе стульями…

– Суровая дама, – сказал Бушуев, поморщившись, потому что в данный момент перед его глазами имели место быть следы появления этой суровости: три яруса кровавых брызг, разлетевшихся по стенам. – Я бы даже сказал, свирепая.

– Вот именно. Состояние аффекта, ярость, мстительность добавили ей силы. Ты затылок Лукьянова видел?

– А то…

– Стало быть, за поруганную честь она отомстила. Но сочла, что нанесенный ей урон требует возмещения не столько морального – ну, если можно считать окровавленный труп фактором моральным! – но и материального. А именно – восьмидесяти тысяч рублей в банковской упаковке. Она ринулась к столу кассирши – как ее там, Самохиной, что ли? – отыскала под газеткой ключик, вскрыла сейф, взяла крупные купюры, упакованные в пачки, небрежно отбросив готовые к выдаче рублевики на сумму триста рублей – широкая натура, да? – облюбованные пачки сложила в подол и растаяла в ночи…

– Сначала она умудрилась перетащить труп Лукьянова в кладовку, – подсказал Бушуев, который, в отличие от приятеля, ерничества не любил, от накручивания заведомо провальной версии никак не возбуждался и сейчас от кашинского словоблудия чрезвычайно устал.

Конечно, эксперты еще работают… Но он готов спорить на что угодно: во-первых, на теле Лукьянова не обнаружат никаких следов интимных сношений, так что домыслы о мести за поруганную женскую честь оставались для него лишь досужими домыслами и сотрясением воздуха. Точно так же Бушуев мог поручиться: никаких чужих отпечатков на сейфе и столе кассирши Татьяны Андреевны Самохиной обнаружено не будет. То есть предполагаемая жертва изнасилования явилась на свидание к Лукьянову в перчатках. Ну не палки ли елки? И, аккуратная такая, позаботившись о том, чтобы не оставить отпечатков, позабыла собрать шпильки и пуговицы, щедро осыпавшиеся на пол…

– Ну что, будем насчет неведомой фигурантки[2] женского пола шуршать или как? – лениво спросил Кашин.

– Не будем, – качнул головой Бушуев.

– Все-таки не веришь в ее наличие?

– Да ты и сам не веришь.

– Точно. Либо она приходила в кассу не одна. Послужила приманкой, а когда Лукьянов начал ее ломать, на сцену и выступил настоящий фигурант: мужчина не слабый…

– А я думаю, что если они позаботились труп в кладовочку потом оттащить, подальше с глаз тех, кто первыми в кассу утром придет, то уж как-нибудь могли позаботиться и пуговицы со шпильками с полу собрать, – гнул свое Бушуев. – Чтобы подозрение к себе не привлекать. А так… явно же, что нарочно все это раскидали, чтобы следствие с толку сбить. Но, по-моему, изрядно пересолили эту стряпню. До того, что в рот не взять!

– Слушай, а как насчет склонности к дамскому полу у этого Лукьянова дело обстояло? – полюбопытствовал Кашин. – Я здешних мало знаю, это ведь ты с ними запанибрата, подноготную каждого-всякого ведаешь.

– Насчет каждого-всякого не скажу, а вот Лукьянова вообразить в качестве бабника мне очень даже затруднительно, – угрюмо хмыкнул Бушуев. – Он женат был, двух дочек своих любил без памяти, тем паче что одна болела очень сильно, он ее жалел прямо не знаю как…

– Ну, насчет дочек ничего не скажу, а вот жена явно не стена, – пробормотал Кашин, что вызвало наконец на лице оперативника Бушуева проблеск усмешки.

Дело в том, что его приятель, прокурорский следователь Антон Кашин, буквально месяц тому назад женился на какой-то серой мышке, молоденькой докторше, приехавшей в районную поликлинику по распределению, и после этого бывший мартовский котяра заделался вдруг таким подкаблучником, что бывшие его собутыльники и соратники по блядкам только руками разводили. Если бы молодая услышала о том, что она не стена, пожалуй, Антону солоно бы пришлось!

– Да не в этом дело, а в характере, – пояснил Бушуев. – Как говорится, с кем не бывает, но в том-то и дело, что с Лукьянычем этого сроду не случалось. Все знали, что он к своей Катерине бежит как заколдованный, даже когда они ссорились на всю деревню, как вчера. Но если все же предположить, что у него ум за разум зашел, я совершенно не понимаю, из-за кого. Нету в Заманихе такой женщины, чтобы ее Лукьянов мог затащить к себе на охраняемый объект и там попытаться изнасиловать. Ну просто нету!

– Отчего ж нету? – задумчиво повел бровью Кашин. – А эта, как ее, уборщица… роковая такая брюнетка? Вроде бы у нее косища невиданная… И вроде бы она носила ее заколотой на затылке шпильками, или мне память изменяет? Из-за такой красоты любой, самый верный муж запросто может с пути сбиться, разве нет?

Бушуев исподлобья глянул на приятеля и боевого соратника. Анюта не могла не произвести впечатления даже на новобрачного подкаблучника Кашина. Ишь ты, делает вид, что не может вспомнить ее имени. А у самого глаз горит совершенно по-старому, совершенно как до свадьбы!

– Уборщица Анна Калинина, если ты имеешь в виду именно ее, уехала на сессию во Владимир, – проинформировал Бушуев. – И еще не возвращалась.

Сказал – и стиснул зубы так, что желваки заходили по щекам. Насчет Анюты он уже слышал… дважды слышал. На тему, что город Владимир не столь далеко, не за тридевять земель, вполне можно вечерком незаметно появиться в родном селе, а потом – словечко потом было выделено особенным подленьким образом – успеть слинять обратно во Владимир. И быть уверенной, что алиби тебе вполне обеспечено. А вот если болезную Анютину тетку, у которой девушка остановилась, по-умному прижать, она вполне сможет расколоться и выболтать, была Анюта дома прошлой ночью ли нет. Спала в своей постели или играла в жизни бедолаги Коли Лукьянова самую что ни на есть роковую и смертельную роль.

Причем это предположение Бушуев слышал от людей, которым отлично известно было, во-первых, что покойный Лукьяныч в самом деле был образцовый муж и отец, а во-вторых, что эта самая Анюта Калинина – для оперативника Бушуева не совсем, как бы это поточнее выразиться, посторонний человек. Конечно, не стоит видеть в этих измышлениях злобы человеческой: эти советчики-подсказчики искренне хотели навести следствие на верный путь. Ведь и в самом деле – если кто-то из заманихинских женщин способен заставить мужика голову потерять, вплоть до того, что он на должностное преступление пойдет, так лишь только она, Анютка… Причем все в Заманихе, а то и в районе прекрасно знали, в какой непростой узел завязались отношения между черноволосой и черноглазой красоткой Анютой, оперативником Бушуевым и бывшим шофером милиции, а ныне турбазы Петром Манихиным. И, называя Анюту в качестве той женщины, из-за которой погиб бедолага Лукьяныч, они как бы намекали: а ведь его убийцей мог стать кто-то из тех двоих мужчин, которые люто соперничали из-за Анюты и друг с другом, и с каждым, кто готов был к ней хоть шаг шагнуть!

И про себя Бушуев совершенно точно знал: Лукьянова не убивал, сберкассу не грабил. А всякому, кто в этом усомнился бы, мог предъявить алиби: всю ночь ограбления он провел на выезде в Колодяжной Норе (так называлась деревня в десяти верстах от Заманихи). Там горела школа-интернат, и на ЧП были согнаны не только пожарные части и «Скорые» аж из райцентра, но и оперативная дежурная бригада милиции. То есть Бушуев был чист, аки агнец. Анюты, на счастье, тоже не было в Заманихе. Что касается Петра Манихина…

Что касается Петра Манихина, то оперативник Бушуев отдал бы десять лет жизни, лишь бы этот фрукт оказался замешан в ограблении! А по зрелом размышлении и пятнадцать отдал бы.

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

Александр открыл глаза и тотчас опять зажмурился – так ударило светом. В памяти возник образ ярких ламп, горящих над операционным столом, и его обдало враз жаром и холодом: «Как? Почему я здесь? Попал в аварию? Когда?» В то же мгновение почему-то остро запахло смородиновым листом, и этот запах-воспоминание вернул память о случившемся: вот он дерется с Серегой, настигшим его под прикрытием этой самой смородины, вот подбегает еще кто-то, какая-то женщина, Александр ее и не разглядел, потому что она набежала сзади, но, наверное, пнул довольно сильно, так как она отлетела в сторону и уж больше не приставала; вот он отшвырнул и Серегу и ворвался наконец в дом, вот оказался лицом к лицу с бронзовой маской… и в этот миг его настигло осознание дикости и бесконечной детской глупости своего поступка.

Порыв неописуемой ярости, который понес его вслед за поганцем Серегой, явившимся со своими пошлыми угрозами, и пригнал его сюда. Александр не пожалел даже денег на такси до Зеленого Города, лишь бы поскорее дать выход своей ярости! Этот порыв помог справиться с неслабой защитой Сереги и прорваться-таки в дом, но там иссяк так же внезапно, как вспыхнул. То есть оскорбленное достоинство продолжало будоражить кровь, но теперь Александр понимал, что поступать надо было иначе. На утонченное оскорбление нужно было ответить столь же утонченным оскорблением, а вовсе не этой базарной выходкой. И он даже почувствовал, что в какой-то степени понимает человека, стоявшего сейчас напротив него и глядевшего странными синими глазами – слишком, небывало синими, особенно в сочетании с бронзово-лиловым отливом кожи. Не то призрак, не то инопланетянин… Еще неизвестно, как бы он сам, Александр Меншиков, вел себя с людьми, заклейми его жизнь таким лицом.

И это было его последней сознательной мыслью. Потому что вслед за тем он ощутил укол в спину, ощутил, как содрогнулось все его тело, словно тысячи недобрых рук вцепились в каждый нерв и принялись дергать и теребить их. Это была даже не боль, это было некое вселенское потрясение… а потом все исчезло – чтобы вернуться только сейчас: ударом света по глазам.

Он чувствовал себя совершенно обессиленным, беспомощным, как дитя. Противная дрожь в похолодевших руках и ногах, голова пустая… Типичные ощущения после поражения током, потому что, конечно же, свалил его с ног не вульгарный удар по макушке и не «романтический» выстрел в спину, а прикосновение электрошокера. Это содрогание нервных окончаний, которое испытал Александр, прежде чем кануть в беспамятство, – его ни с чем невозможно спутать.

Он приподнялся на локте, огляделся. Или люди, получившие удар шокера, обретают способность в бессознательном состоянии перемещаться в пространстве, или кто-то унес его из дома «бронзовой маски» и свалил в этом тихом местечке на берегу пруда. Неведомому «кому-то» можно только посочувствовать: ведь носить такого громилу – удовольствие маленькое… Скорее всего, его донесли до машины, может, до того самого «Круизера», который Александр видел ночью, – а уж потом увезли сюда. Да какая разница, впрочем? Теперь надо сообразить, где он находится, все еще в Зеленом Городе или вообще бог весть где.

Ну, для начала надо бы все-таки встать. Он кое-как переместился из положения полулежа в положение полусидя, а потом и на четвереньки. Подниматься на ноги пока не рисковал… полное впечатление, что вот-вот ветром сдует!

На лбу выступил пот. Забавно: самого колотит ознобом, а в то же время вспотел. Это от слабости, понятное дело. Александр встал на колени. Где-то был носовой платок, в каком-то кармане…

Стоп! А это что такое?!

Наверное, от удара током у него начало множиться в глазах. В данном случае размножились доллары. Было четыре сотенные бумажки, стало… Александр, не веря глазам, ощупывал каждую, рассматривал, снова и снова пересчитывал: было четыре сотенных, они на месте, но к ним прибавились двадцать пятидесятидолларовых купюр.

Александр стоял на коленях и тупо перебирал деньги, вспоминая люто блеснувшие ему навстречу неестественно-голубые глаза. И постепенно складывалась картина случившегося: доллары, конечно, не сами размножились – их сунул ему в карман этот, «бронзовая маска». В качестве компенсации за удар шокером – и в качестве оплаты молчания. Господи, или он не понимает, что, окажись на месте Александра другой человек, тот же Витек, шофер, его запросто можно было такими методами подвигнуть на самый вульгарный шантаж! Заставить «бронзовую маску» размножать свои баксы в геометрической прогрессии! Вроде бы человек не первой молодости, поживший уже, должен был чему-то научиться. А ведет себя как идиот.

Осторожно, чтобы не завалиться на бок, Александр повернулся и посмотрел налево, где возвышался трехэтажный, окруженный высоким забором дом. Поверху ограды шла колючая проволока – даже отсюда видно, как поблескивает она на солнце. Что характерно, ринувшись вслед за Серегой на штурм этой цитадели, Александр прихватил старую куртку, чтобы набросить на проволоку и форсировать таким образом забор. С курткой теперь можно проститься, факт.

Где-то там, за широкими окнами, наверняка стоит «бронзовая маска» и смотрит на поверженного докторишку, который копошится на берегу, перебирая деньги и глупо озираясь.

Даже злиться на этого больного сил нет. То есть их вообще просто нет, сил-то: Александр еще не вполне пришел в себя. И смех разбирает – какой-то кретинский смех. Да, уж Витек бы сейчас с этими долларами развернулся, расправился бы, обошелся бы с ними как надо! Чесанул бы в кусты – только его и видели, не дал бы полюбоваться своей растерянностью.

Полюбоваться? Ну, если «бронзовая маска» и впрямь стоит за каким-то из этих окон, пусть на здоровье любуется тем, что сейчас сделает «поверженный докторишка»!

Хотя нет, это не дело. Трава зеленая и бумажки зеленые. Надо перебраться вот сюда, на полоску желто-серого песка… И Александр пополз на коленях по берегу, раскладывая бумажки ровной цепочкой и придавливая их камушками, которые нащупывал в песке.

Краси-иво! Этакое бежево-зеленоватое абстрактное полотно в стиле кого-нибудь там… И сюжет вполне сюрреалистический. Деньги на песке…

Сюрреалистический сюжет был уже вполне завершен, когда чуть поодаль, в кустах, обступивших берег пруда, раздалось странное переливчатое завывание. В голове Александра, все еще слегка затуманенной вольтами, которые ему пришлось «принять на грудь», спонтанно возник образ родимой «Скорой помощи» с надписью «Интенсивная терапия» над ветровым стеклом. Потребовалось несколько секунд, прежде чем до него дошло, что это совсем рядом звонит сотовый телефон. Еще несколько секунд понадобилось, чтобы сообразить: сотовый не просто так в воздухе болтается или на земле валяется, а лежит в чьем-то кармане. И обладатель этого кармана находится совсем близко.

Кто он? «Бронзовая маска»? То есть он не из своего дома разглядывает дерзкого типа, а из-за кустов подсматривает за его барахтаньем в песке?

Вспышка ярости добавила адреналина в кровь, помогла окрепнуть мышцам. Александр довольно резво вскочил с колен и побежал к кустам. Правда, довольно трудно было назвать в полном смысле слова бегом его передвижение на еще неверных ногах, но добежал он до кустов довольно быстро – и столкнулся лицом к лицу с человеком, прижавшим к уху сотовый телефон.

И невольно отпрянул – это был не «бронзовая маска», а Серега.

– Опять ты! – воскликнул Александр, стиснув кулаки. – Что, еще баксов привез? Давай выкладывай, на песке места много!

Серега глянул на него с ненавистью, но и шагу вперед не сделал. Только выставил вперед свободную руку, останавливая порыв Александра, и сказал:

– Погоди. Тебя велено… – И тут же поправился, заметив вспышку ярости в его глазах: – Петр Федорович просит тебя приехать. И еще… это… – Видно было, что слово нейдет с его уст: – Он извиняется. Он просит тебя… помочь ему. Спасти его.

МАЙ 2000 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

Багаж у Марины и в самом деле оказался не маленький: синтетический мешок из-под сахара, наполненный каким-то не то порошком, не то мукой, не то сахаром, огромная сумка с какими-то бренчащими предметами, другая сумка, набитая книгами, третья – мягкая, очевидно, с одеждой… Особенно тяжелым оказался мешок.

– Там глина, – с виноватой улыбкой пояснила Марина, когда Петр с видимым усилием взгромоздил мешок в багажник. – Очень хорошая каолиновая глина, которая идет на производство фарфора и фаянса. В порошке, понятное дело. Я ее развожу до нужной густоты и добавляю в нашу, из Дивеева, – получается отличный цвет, практически белый. Хорошо смотрится.

– Вы глину из Москвы везли? – ужаснулась Анна.

– Что вы, я с утра пораньше, сразу с московского поезда, успела на «Керамэл» при заводе «Орбита» смотаться, там иногда продают глину таким, как я, любителям, правда, только огромными мешками. Ладно, зато подольше хватит. Многие вообще пользуются одной этой глиной, а я люблю ее в другие породы добавлять. Я вообще люблю экспериментировать с материалами. Это ведь только кажется просто – взял глину, слепил. На самом деле тут такие тонкости есть… Скажем, в Китае мастера готовили глину по четверти века. Дед закладывал влажную фарфоровую массу в нарочно для этого вырытую яму, где она лежала годков двадцать пять. Тут уж он раскапывал эту яму, но не прежде, чем со своим внуком заложит новую. Наши русские гончары тоже имели такие глинные ямы, обшитые бревнами, – глинники. Минимум три месяца дозревала в них глина, а то и несколько лет.

– Но ее ведь надо потом обжигать, я так понимаю? – спросила Анна. – У вас есть особая печь?

– Ну да, муфельная. Хотя можно и в обыкновенной обжигать. Но в обычной печи трудно регулировать силу огня, можно запросто загубить изделие. Я раньше газовой духовкой пользовалась для мелкой пластики: фигурок типа дымковских, сувенирчиков каких-то, бусин крупных. Лучше всего обжигать в консервной банке, там хоть какой-то температурный баланс соблюдается. Но гончарные горны – вот самая лучшая штука! Если обживусь в Зеленом Городе, построю себе такой.

– Как построите?

– Да очень обыкновенно. Из глины, кирпичей или гранитных камней и решеток-колосников.

– Но это же трудно?! – недоверчиво воскликнула Анна.

– Совершенно нетрудно. Правда, сохнуть горн будет долго, недели две, а если погода влажная, еще дольше. А строить его, конечно, хлопотно, кропотливое это дело, но не трудное, мне уже приходилось этим заниматься. Муфельная печь удобна, ничего не скажешь, но она какая-то бездушная, что ли. А ведь гончарное ремесло – это как раз ремесло прежде всего обжига. Горн – печь, это вы знаете, как словесник. В старину говорили не «гончар», а «горнчар», но потом первое «р» редуцировалось для удобства произношения.

– Что-то я такое слышала, а может, и нет, – не очень уверенно отозвалась Анна. – Даром что словесник, а знаю далеко не все. Кстати, точного значения слова «керамика» не знаю. Это просто обожженные гончарные изделия или они должны быть глазурованными, чтобы так называться?

– «Керамос» по-гречески – глина. Всякие глиняные изделия, обожженные или нет, – это керамика. Неглазурованные поделки профессионалы называют черепок.

– Довольно непочтительно, – усмехнулась Анна. Она сидела уже вполоборота к Марине: интересно все-таки слушать эту фанатку гончарного ремесла!

– Зато точно. В том смысле, что необожженная поделка хрупкая, в любой момент рассыпаться может и обратиться в черепки. А вот обожженные изделия стоят по тысяче лет. Глиняные амфоры – постоянные находки археологов. В скифских курганах и в пирамидах в них по сию пору сохраняется зерно. Думаю, Диоген знал, что делал, когда поселился в глиняном сосуде!

– Как – в глиняном?! – изумилась Анна. – Он же вроде в бочке жил!

– Ну, это весьма вольное толкование исторической правды! – покачала головой Марина. – Никаких бочек не было в ту пору в Греции, бондарное ремесло рождалось в странах, изобиловавших лесом, а какие уж такие леса в Средиземноморье? И вина, и всяческий сыпучий товар там держали в амфорах, в лучшем случае делали соломенную оплетку.

– Анюта, водички не осталось? – перебил вдруг Петр. – Пиво кончилось, а у меня в горле пересохло.

Анна достала бутылку с остатками «Крем-соды», открыла, подала мужу и снова повернулась к Марине:

– Может быть, я чего-то не понимаю, но ведь занятие керамикой – не самое простое занятие. Оно требует времени, усилий. Вы думаете, отдыхающие успеют что-нибудь толковое сделать за те несколько часов, которые смогут оторвать от своего отдыха?

– Вы не представляете, сколько тайн в этом ремесле, как оно затягивает, – загадочно улыбнулась Марина. – Главное – не занудствовать сразу, обучая основам, а рассказать про всякие маленькие хитрости и тонкости. Ну, к примеру, что почти вся кухонная утварь сгодится будущему гончару. Скалкой раскатывают пласты глины, совершенно как тесто, формочками для печенья вырезают самые разные фигурки – их раскрасить и обжечь, – отличные получаются сувенирчики и даже украшения. Пуговицами, шурупами со звездчатыми шляпками, гаечками, болтиками, меленькими шестеренками, незаточенным граненым карандашом можно наносить на керамические изделия узоры. А какая красота получается, если прижать к влажной глине мешковину или марлю! У этих тканей очень интересная текстура. А через сито можно продавить комки мягкой глины, и получаются глиняные «волосы». Их как раз и используют для изображения волос, шерсти животных.

– А вам вообще уже приходилось такие кружки вести? С каких изделий вы обычно начинаете? – спросила Анна, не глядя принимая от мужа опустевшую бутылку и кладя ее под ноги.

Петр закашлялся и потер грудь. Анна хотела спросить, все ли в порядке, но Марина снова заговорила, и она обернулась к девушке.

– Знаете, самая беспроигрышная штука – наповал бьет! – это панно «Рука помощи», – оживленно сказала Марина. – Ком глины раскатывается скалкой в продолговатую лепешку, не очень тонкую, плотную такую, можно прокатать через ткань, чтобы лепешка выглядела аккуратно. Потом надо отпечатать на ней свою левую руку. Шилом проделываются две дырочки, за которые панно повесят на стену. По краю панно украшают звездочками, дырочками, ну, там, не знаю, полосочками, что ли. Все с помощью тех подручных домашних орудий, о которых я вам говорила. Рядом с изображением руки следует написать свое имя и число, когда панно сделано. Кажется, чепуха, безделка, а это амулет. Между прочим, в арабских странах такие амулеты очень популярны. Их вешают на окна и двери для отпугивания злых духов, которых в пустыне великое мно…

Она не договорила – автомобиль внезапно вильнул к обочине и резко остановился. Петр открыл дверцу, склонился наружу, но не удержался на сиденье, вывалился на землю – и Анна услышала, что его жестоко рвет.

Мгновение обе женщины смотрели друг на друга остановившимися глазами, потом схватились за ручки дверей. Анна выскочила первая и обежала автомобиль спереди, хотя, наверное, быстрее добралась бы до мужа, если бы просто передвинулась на сиденье.

Марина, с трудом выкарабкавшись из-под своего имущества, оказалась на обочине почти одновременно с ней.

Петр лежал лицом вниз, тяжело вздымая спину при каждом надрывном вдохе. Женщины перевернули его – лицо серое, губы побелели. Глаза закатились, тело ломали судороги.

Анна хотела окликнуть его, но не смогла – у нее вдруг тоже пресеклось дыхание.

Марина мгновение стояла неподвижно, потом вдруг кинулась вперед, упала на колени, уложила Петра ровно, прижала пальцы к его горлу – ловила пульс. Анна обратила внимание, что лицо у нее совершенно спокойное, деловитое, невозмутимое.

– У него с сердцем как? – спросила она негромко, и звучание ее голоса вместе с выражением лица отрезвили Анну.

– Здоровое. Никогда не жаловался… – выдавила она, заставив наконец себя стронуться с места и опуститься на колени рядом с мужем.

– А давление? Пониженное?

– Наоборот, у него гипер… – Она вдруг забыла самое простое, общеупотребительное слово. – Повышенное давление!

– Зачем же есть так много соленого?! – чуть не вскрикнула Марина, но тотчас снова склонилась над Петром, резко приподняла его, повернула на бок… Его снова начало рвать.

– Господи, да что ж это?! – в отчаянии выкрикнула Анна.

– Пусть рвет, это хорошо, вся гадость выйдет, – бросила Марина. – У вас мобильник есть?

– Что?! А, вы имеете в виду сотовый… Есть, конечно.

– Быстро наберите 03, «Скорую», и дайте телефон мне, – скомандовала Марина, снова переворачивая Петра и без малейшей брезгливости вытирая ему рот платком, который нашарила в кармане своего сарафанчика.

Анна сунулась в машину, достала из бардачка сотовый, набрала 03, потом с трудом вспомнила, что это городской телефон, значит, надо сперва нажать 8, потом 22…

– «Скорая», слушаю вас.

Анна быстро протянула телефон Марине.

– Алло? Мужчине плохо на дороге, срочно пришлите машину. Резкое падение давления, упадок сердечной деятельности. Нет, лучше токсикологическую бригаду. Думаю, не сердце, подозреваю отравление селитрой. Мы сейчас на выезде из города, как раз миновали Кузнечиху. Тут почти напротив какое-то придорожное кафе, названия не вижу, мы метрах в пятидесяти от него. Почему уверена насчет селитры? Значит, есть основания! Что? Сколько лет, как зовут? Погодите, я его жене трубку передам. У нас темно-серый «Пежо», да, будем ждать. Хотя нет, лучше давайте мы вашей машине навстречу поедем. Да, пусть гонят через Четвертый микрорайон в Кузнечиху, тут наверняка не потеряемся. Номер… Какой номер машины? – обернулась она к Анне. – Ладно, возьмите трубку, скажите им все, что они хотят знать, я пока попытаюсь его втащить в машину.

Анна в полубеспамятстве пробормотала в трубку имя, фамилию, возраст мужа, номер автомобиля, беспомощно глядя, как Марина вышвыривает на дорогу свой багаж: сумку с вещами, сумку с книгами, баул, освобождая заднее сиденье. Потом девушка схватила Петра под мышки, пытаясь заставить его встать, но голова его запрокинулась – он был без сознания. Тогда Марина потащила его к машине… При всей своей видимой хрупкости она оказалась неожиданно сильной: к тому времени как Анна закончила разговор, Петр уже был с грехом пополам уложен на заднем сиденье, дверцы захлопнуты, Марина сидела за рулем и нетерпеливо махала Анне.

Та, от потрясения двигаясь несобранно, неуклюже, снова обежала автомобиль, плюхнулась на свое место и не успела даже дверцу закрыть, как «Пежо» рванул в сторону, разворачиваясь.

– А ваши вещи?! – беспомощно вскрикнула она, хватаясь за дверцу.

– Да при чем тут вещи! – возмутилась Марина, развернувшись перед носом побитой «Газели», которая испуганно порскнула на обочину и замерла там, не то потеряв управление, не то не решаясь ехать дальше, пока на дороге буйствует темно-серый «Пежо». – Если не оказать помощь в течение часа, ваш муж может умереть!

Анна взялась за горло, откинулась на спинку сиденья, боясь обернуться, посмотреть на Петра, который мотался там, сзади, с серым, полумертвым лицом и закаченными глазами.

– Дверцу свою закройте как следует, – приказала Марина. – Еще не хватало выпасть! И позвоните снова в «Скорую», выехала ли бригада?

Анна тупо взглянула на ее, удивляясь, почему это голос Марины зазвучал тонко, тоньше комариного писка, а лицо вдруг стало стремительно отдаляться.

– Господи, да не время сейчас для обморока! – вскрикнула девушка, одной рукой перехватывая выпавший из ослабевших рук Анны телефон. Наверное, она говорила еще что-то, но Анна уже не слышала.

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

– Вы что же, до меня к другим врачам не обращались? К специалистам? Я ведь врач широкого профиля, а здесь нужен узкий профессионал по теме, вы понимаете? – спросил Александр не без угрюмости – оттого, что чувствовал себя крайне по-дурацки – персонажем какого-то фильма.

Он сидел в мягком кожаном кресле, какие доселе видел только в витринах роскошных мебельных магазинов, в квартирах богатых людей (как известно, богатые тоже плачут, в смысле – болеют, а значит, и вызывают «Скорую помощь») или опять-таки в фильмах. В руке у него имел место быть толстостенный хрустальный бокал, в котором плескался джин «Бифитер» с тоником, а в этой пижонской смеси колыхались кусочки льда. Для полноты банальности на хватало только сигары – причем непременно взятой не из коробки, а из отдельного тубуса! Однако Александр не курил, поэтому обошлось и без сигары, и без сигарет.

Кстати, хозяин тоже не курил, только попивал чаек из необыкновенно красивой и большой керамической кружки. Пил чай и третий присутствовавший в кабинете – Серега. Очевидно, между «бронзовой маской» и его охранником существовали совершенно доверительные отношения. А может быть, Серега находился здесь только для острастки гостя, бог его ведает, Александр в подробности не вдавался, решив, что это ниже его достоинства. К тому же его просили не строить из себя невесть что, а помочь больному, страдающему человеку. Исполнить ту самую «клятую клятву Гиппоклята».

– Как же, как же не обращался, – пожал плечами хозяин. Несколько минут назад Александр узнал, что обладатель жуткой «бронзовой маски» носил вполне тривиальное имя – Петр Федорович Манихин. – Мыслимо ли это – не кинуться в первую же очередь за помощью к медицине! И конечно, первым приговором была аддисонова болезнь. Вы ведь тоже именно так подумали.

Александр кивнул. А что еще можно подумать навскидку? Аддисонову болезнь не зря называют также бронзовой. У 99 процентов больных появляется выраженная пигментация кожи, у 80 – также пигментация слизистых и оболочки полости рта. У Манихина пострадало только лицо – причем очень сильно. Как он сам сказал, всегда был чрезвычайно полнокровен, а кожу имел тонкую, чувствительную, как у женщины. В молодости выглядел – кровь с молоком, как говорят в народе, а с годами лицо приобрело буроватый оттенок из-за склонности к гипертонии. Отсюда, так сказать, из-за наложения цветов, и возник потом этот особый, пугающий аспидно-бронзовый цвет.

Вот только есть тут одна тонкость… Появление аддисоновой болезни вызывается двусторонним поражением коры надпочечников, уменьшением или полным выключением выработки ее гормонов. Как правило, провоцируется это туберкулезом, оттого у аддисоновых больных сразу обнаруживаются специфические изменения в легких и других органах.

Однако далеко не у каждого туберкулезника может развиться аддисонова болезнь. И ТБЦ, по-старинному – чахотка, вовсе не единственная причина ее возникновения. Поводом для нее становятся кровоизлияния в надпочечники, тромбоз сосудов, сифилис, двусторонние опухоли или метастазы рака в надпочечники, гнойное воспаление надпочечников, внезапное падение их иммунитета и некоторые другие столько же резкие, сколь и редкие заболевания. Судя по словам Манихина, которые он брался подтвердить результатами анализов, ничего подобного с ним в жизни не случалось. То есть взяться аддисоновой болезни было решительно неоткуда.

– Комплексную томографию делали, да? – спросил Александр. – Чрезкоэнную биопсию надпочечников? Определение надпочечниковых аутоантител в крови?

– Само собой, – согласился Манихин. – Да вы сами посмотрите, у меня тут все результаты анализов собраны. Целое дело!

Он протянул руку, и Серега, словно только и ждал этого жеста, снял с книжного стеллажа и подал Александру серую папку. Она невольно вызвала мысль о судопроизводстве – наверное, потому, что на ней было витиевато начертано: «Дело номер…» Манихин завел на свою пугающую хворь досье, как на преступника.

Да, больной и его болезнь боролись друг с другом не на жизнь, а на смерть!

Александр начал листать результаты разных анализов. Все они сводились к одному: не обнаружено разрушения и патологии коры надпочечников ни туберкулезным, ни бластоматозным процессом – первичных опухолей и метастазов рака нет. Гормональные процессы не нарушены. Дефицита аскорбиновой кислоты нет. Надпочечники по сути здоровы – значит, Манихин и впрямь болен не аддисоновой болезнью, а чем-то другим. Гиперацидный гастрит и хронический ларингит, которые у него обнаружены, вообще «живут» сами по себе, независимо от какой-либо другой хворобы, тем паче открытой знаменитым доктором Томасом Аддисоном. Ничего не скажешь, в деле перечислены и симптомы, совпадающие с признаками «бронзовой болезни»: гипотония, анемия, постоянная тошнота как следствие обезвоживания организма и пониженного давления, признаки цирроза печени, воспаление глаз. Вроде бы всего много, но каждый из этих факторов может быть симптомом любого другого заболевания.

Даже меланоз…

Александр задумчиво закрыл папку, пытаясь вспомнить все, что знал о приобретенном меланозе – патологической пигментации кожи. Ее возникновение связано с нарушением функции желез внутренней секреции, например, тех же надпочечников, гипофиза и других; при изменениях вегетативной нервной системы и тому подобное. Диффузный, то есть общий, меланоз возникает при той же пресловутой аддисоновой болезни, которой у Манихина нет, при базедовизме, поражении гипоталамуса, в результате хронического отравления углеводородами. Но цвет лица при всех этих хворях бывает разный, «бронзовая маска» – признак только «бронзовой болезни». А ее нет. Значит, и маски не должно быть! Но маска-то есть. Значит, должна быть и аддисонова болезнь.

Все. Круг замкнулся.

Хотя не совсем… Существует еще так называемый токсический меланоз – результат интоксикации организма сальварсаном, мышьяком, висмутом, препаратами золота, серебра, кажется, свинцом… или нет, насчет свинца Александр не мог точно вспомнить. Токсический меланоз иногда дает картину «бронзовой маски». Кстати, гипотония, анемия, тошнота и все такое возникают при любом отравлении.

Александр поднял голову – и встретился с напряженным взглядом воспаленных глаз Манихина. Немедленно возникло ощущение, будто в лоб вставлены два маленьких, но острых буравчика. Аналогичное ощущение появилось и в затылке – Александр догадался, что туда вперил глаза Серега. Понятно: и хозяин, и слуга ждали от врача каких-то действий или хотя бы слов…

Александр встал, положив на причудливый столик папку и поставив рядом нетронутый бокал. Как-то не пилось ему в этом доме, особенно когда вспомнился токсический меланоз. В состав хрусталя, кстати, входит свинец…

Огляделся, подошел к стене, поколупал ногтем обои.

– Скажите, меланоз давно начался?

– Полгода назад. В марте появились явные признаки, но худо себя чувствовать я начал как раз с Нового года.

– А в доме в этом живете сколько?

– Два месяца. В июне перебрались сюда.

– Понятно. А я было подумал…

– Я об этом тоже думал, – кивнул Манихин, ставя свою удивительную кружку рядом с бокалом Александра. – Вернее, не я, а все крутые специалисты, к которым обращался. Все проверялось, все образцы стройматериалов испытывались как на радиационное излучение, так и на допустимые нормы содержания ОВ. Даже мебель, даже обои.

– Почему даже? Их-то как раз непременно надо проверять. В обоях бывает столько всякой хреновины намешано… в бумаге, а пуще того – в краске. Даже существует версия, дескать, Наполеона отравили с помощью обоев. В красную краску для обоев в ту пору подмешивали не то ртуть, не то мышьяк, ну вот и для него особенно постарались… О лакокрасочных материалах для мебели тоже всякие жуткие вещи рассказывают. А слышали о ядовитой ДВП?

– Конечно. Поэтому здесь вся мебель из натурального дерева, причем ручной работы. В лаке, политуре химических примесей не более, чем допустимо ГОСТами, – сказал хозяин. – Повторяю, проверено все, абсолютно все!

– Петр Федорович, – вдруг осенило Александра, – я обратил внимание на заключение о гастрите. Вам, случайно, не выписывали де-нол? Или таблетки викаир? А может быть, викалин? Ведь в их состав входит висмут, вернее, нитрат висмута. Конечно, кора крушины производит слабительный эффект и как бы способствует выведению висмута из организма, однако мало ли что! Вдруг у вас предрасположенность к накапливанию тяжелого металла? А висмут – одна из причин токсического меланоза.

Темно-фиолетовые губы «бронзовой маски» растянулись в улыбке. Это функциональное явление произвело на Александра отталкивающее – и в то же время за душу хватающее впечатление.

Космически-голубые глаза посмотрели вприщур.

– Тепло. Можно сказать, даже горячо. Я довольно долго – несколько месяцев – принимал де-нол. Гастрит возник у меня в мае прошлого года, после тяжелого отравления селитрой. Вздумалось мне купить на базаре и покушать вяленого леща, которого некие добрые люди вымачивали не в обычном соленом тузлуке, а в тузлуке селитренном. Хорошо, что жена моя не любит вяленой рыбы, я один пострадал. А еще хорошо, что рядом оказалась Марина.

– Она врач? – спросил Александр с неким странным ощущением разочарования. И тотчас сообразил, что огорчило его отнюдь не медицинское образование Марины. Он смутно, в глубине души надеялся, что увидит ее и наконец-то разглядит. Ее – и ту, другую, женщину – темноволосую. Анну.

Не удалось увидеть ни Анну, ни Марину. Но это вовсе не повод для такого упадка духа!

– Нет, она не врач, – ответил Манихин. – Но о селитре знала не понаслышке. Рассказывала, что однажды гостила у подруги в Ивановской области, и там произошел трагический случай: какой-то дедок накормил постояльцев-дачников вяленой рыбкой и грибным супчиком, которые посолил селитрой. И сам свое варево покушал. Все четверо, постояльцы и он сам, умерли. Как уж он перепутал селитру с солью, не знаю, но врач, который приезжал туда по «Скорой», говорил Марине, что старики и пьяницы сплошь да рядом травятся этой чертовой селитрой: она же на вид совершенно такая, как соль, причем и на вкус такая же, только еще солоней!

– Правда, это опаснейшая вещь, – кивнул Александр. – Летом среди стариков-дачников очень часты смертельные случаи. И то, что произошло с вами, кстати, тоже случается. Редко, но… Некоторые придурки экономят таким образом, когда делают оптовые закупки соли. Селитра-то дешевле! А вы в милицию потом обращались? Наверняка у тех торговцев вся партия рыбы была такая. Не в курсе, кто-нибудь еще пострадал?

– Обращались в милицию, само собой, и рыбу на анализ отвезли. Это было, повторюсь, в мае прошлого года, так потом чуть ли не на месяц продажа вяленой рыбы была практически запрещена. Думаю, если бы любители воблы и всякого такого рыбца проведали, кто им такую свинью подложил, они бы огорчились, что я не помер и успел настучать. Тем паче, насколько мне известно, роковым образом не повезло только мне одному. Проверенная на базаре рыба оказалась безвредной, даже из того десятка, который купил я, отравленной была только одна. Представляете себе? Только одна! Полное впечатление, что эта цыганка мне ее нарочно подсунула! – горячо выкрикнул Манихин.

– Да, селитра вполне могла спровоцировать гастрит, – кивнул Александр. – И не только его! Отравление могло оказать патологическое влияние и на надпочечники. Нам только кажется, что мы досконально изучили механизм возникновения того или иного заболевания, а на самом деле это такой же спорный вопрос, как то, есть все-таки на Марсе каналы или нет. Даже еще более спорный! Я хочу сказать, что то же отравление могло стать толчком к аддисоновой болезни!.. – И тотчас спохватился: – Черт… Простите, я… у вас же здоровы надпочечники, я и забыл.

– Ничего, не вы первый пытались найти в том отравлении причину моего несчастья. – Губы «бронзовой маски» вновь растянулись в невеселой улыбке. – Эту же ошибку делал каждый, кто пытался рассуждать логически. И логика доходила даже до того, что у меня искали остатки венерических болезней.

Александр воззрился на хозяина сконфуженно. Как Петр Федорович угадал, что доктору Меншикову только что пришла в голову эта самая мысль: органические соединения мышьяка, такие, как аминарсон, миарсенол, новарсенал, осарсол, применяют главным образом для лечения сифилиса и протозойных заболеваний! Если лечение было длительным и интенсивным, не мог ли мышьяк накопиться в организме и вызвать такую поразительную реакцию?

– Нет, я никогда ничем подобным не болел, – твердо заявил Манихин. – Опережая вопросы, которые вы сейчас зададите и которые я слышал и прежде, скажу, что я никогда не работал на вредных производствах, не был связан ни с мышьяком, ни со свинцом, ни с ртутью, а также сальварсаном и препаратами золота и серебра. И тем не менее… Все симптомы говорят о хроническом отравлении мышьяком.

– Парастезия наличествует? – быстро спросил Александр. – Я хочу сказать, ощущение покалывания по всему телу, мурашек? Расстройства желудочно-кишечные, катар слизистых верхних дыхательных путей? У вас, я помню, в папке лежит заключение о хроническом ларингите? Анемия ваша в картину вписывается, меланоз – само собой. От отравления мышьяком вас лечили? Унитиол считается прекрасным средством.

– От чего меня только не лечили! – криво усмехнулся Манихин. – И чем!.. Вывод такой: у меня повышенное содержание мышьяка в организме. Не какие-то там 0,08—0,2 миллиграмма на килограмм веса, которые есть в крови, почках, печени, легких, коже, волосах и других органах каждого человека. А значительно больше. Причем, по выводам некоего медицинского светила, это моя собственная патология. Он хочет сказать, что мой организм просто-напросто вырабатывает больше этого вещества. К примеру, рассказал он мне, есть такая болезнь – гиперинсулемия. Переизбыток инсулина в организме – тоже частная патология некоторых особей. Такие люди даже яблоко съесть не могут, чтобы не спровоцировать у себя острое недомогание. А у меня вот, судя по всему, уникальный, нигде, ни в какой медицинской литературе не описанный случай гиперарсеникума.[3] Кстати, термин мой собственный.

– И как вы к этой версии относитесь? – осторожно спросил Александр, принимая самое что ни на есть равнодушное выражение лица и даже отводя глаза от хозяина. Тем более что его давно тянуло взглянуть на эту кружку. Ничего подобного ему видеть в жизни не приходилось, наверняка авторская работа какого-то выдающегося мастера. Это как бы даже не совсем кружка, а переливчатая, голубовато-зеленовато-перламутровая фигура русалки, вернее, берегини, как назывались по-русски подводные жительницы. Кружка была покрыта причудливым скрещением синих линий, напоминавшим разводы, которые остаются на песке после того, как отхлынет морская волна. Лицо берегини – тонкое, изящно вылепленное, красоты необыкновенной, с черными глазами, окруженное волнами черных волос…

– Это портрет моей жены Анны, – с мягкой улыбкой в голосе сказал Манихин, и Александр сконфуженно поднял на него глаза. – Работа Марины. Она великолепный керамист. Если вы ей понравитесь, она и вам сделает такую же красотищу с портретом вашей любимой женщины. Если таковая женщина имеется, конечно.

– Такой женщины… пока еще нет, – признался Александр, изо всех сил стараясь не покраснеть.

Значит, вот она какова, та темноволосая, стройная, с тревожным голосом. Любимая женщина «бронзовой маски». Его жену зовут Анна. Любит ли она Манихина, интересно знать? Такого жуткого, такого… А как к нему относится Марина? Что за отношения связывают этих троих?

Секундочку, добрый доктор Меншиков! А позвольте осведомиться, какое до всего этого ваше, пардон, собачье дело? Не лучше ли вернуться к гораздо более безопасной теме – насчет гиперарсеникума?

– Так как вы, Петр Федорович, к этой версии относитесь?

– А вы? – вприщур глянул на него Манихин.

– Э-э… Как бы это поточнее выразиться… с изумлением, – решительно сказал Александр. – Оно конечно, наука имеет много загадок, да и в вопросах патологической токсикологии я совершенно не специалист, а все-таки – отношусь с изумлением.

– Грубо говоря, вы считаете эту версию туфтой? – спокойно расставил точки над «i» Манихин.

Александр дипломатично пожал плечами. Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, и все такое прочее. Однако же… гиперарсеникум… это, воля ваша, господа, как-то крутовато!

– А почему, собственно? – не унимался Манихин. – Ведь меня никто не травит. Мои домашние едят ту же пищу, что и я. Кстати, как правило, готовлю я сам, я очень люблю готовить. Кроме того, в этом доме живут самые близкие мне люди, которым я вполне доверяю. Моя жена, с которой мы вместе двадцать лет, с которой прорвались друг к другу через такие препятствия, что и в страшном сне не приснятся. Парень, которому я спас жизнь. – Он неопределенно мотнул головой, но нетрудно было догадаться, что имеется в виду Серега. – И девушка, которая дважды спасла жизнь мне. Понимаете? И все-таки…

– И все-таки вы не очень-то верите в этот самый гиперарсеникум?

– Я не знаю, во что я верю или не верю, – сказал Манихин. – Знаю одно: я раньше не был таким. Я хочу избавиться от этого, понимаете?

– Еще бы! Но как? Унитиол, я так понял, пробовали?

– Говорю же, я пробовал все, что можно и нельзя. Но картина усугубляется. Из моего дома удалены все зеркала, но я представляю, какое у меня лицо. И когда я думаю об этом – а думаю я об этом постоянно! – у меня возникает одно-единственное желание. Догадываетесь, какое?

Александр кивнул, не поднимая глаз. У него бы, наверное, возникло такое же самое желание, если бы судьба его так заклеймила…

И вдруг мелькнуло страшное подозрение. Он ведь до сих пор не знает и не понимает, зачем его позвал к себе этот странный, страшный и несчастный человек. А что, если Манихин хочет купить врача… вернее, купить у врача… средство, которое поможет ему быстро развязаться? В этом и заключается для него понятие помощи?

Ну, коли так, «бронзовая маска» дал маху. Сделал ставку не на того человека! Здесь нужен тот добрый доктор, который ратует за эвтаназию, а не доктор Меншиков.

В таком случае не пора ли задать главный вопрос, дать решительный ответ – и убраться восвояси?

– Петр Федорович, почему вы меня сюда позвали?

Тот поднялся с кресла, медленно прошел к высокому, во всю стену, стояку, на котором в причудливом беспорядке были расставлены горшки и ящики с самыми разнообразными цветами. Взял красивый глиняный кувшин, попробовал пальцем воду, начал поливать растения, порою разминая землю пальцем.

Обернулся к Александру:

– Вы удивлены? Я почему-то всегда особенно любил домашние цветы. Не садовые, они обыкновенны, а этих вот затворников. Может быть, предчувствовал, что и сам сделаюсь когда-нибудь затворником? Общение с ними меня неведомым образом утешает, ну, не то чтобы совсем утешает, но успокаивает.

Поболтал в кувшине испачканными землей пальцами, обтер руки тряпицей, засунутой сбоку стеллажа; постоял молча, глядя на зубчатые, лапчатые, перистые листья; потом заговорил:

– Вы спрашиваете, почему я вас позвал? Ну, если честно… вы не поймете, ни за что не поймете… но когда я увидел вас там, на берегу… Да не смотрите так, я же говорю, вы не поймете. А объяснить это я не могу. И не хочу.

– Да я не про то, – отмахнулся Александр. – Я про другое. Почему, вернее, зачем вы позвали меня?

Темные губы дрогнули, ослепительно светлые глаза прямо взглянули в глаза Александра.

– На этот вопрос я отвечу. Я хочу сделать вам одно предложение. Я дам вам десять тысяч долларов. А вы… вы съездите на Дальний Восток. Это последнее средство спасти меня. Спасти мое лицо. Спасти мою жизнь…

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

Вот уже больше года она здесь… Как странно складывается жизнь! Хочешь с чем-то покончить побыстрее, а оно тянется, тянется, словно безразмерная синтетическая нить, и будто нет ей конца. На самом деле, конечно, рано или поздно порвется и эта нить, однако запас ее прочности куда больше, чем тебе казалось в первую минуту.

Марина медленно вращала лежащий на столе металлический диск с комом серо-белой фаянсовой глины, рассеянно касаясь его пальцами правой руки, но никак не решаясь начать работать. Это состояние нерешительности вот уже сколько времени свойственно всем ее мыслям и поступкам.

Плохо это или хорошо, что желаешь одного, а выходит совсем другое?.. Марина всегда считала, что ее жизнь, ее судьба – не более чем мягкая глина в руках какого-то мастера, который вращает, задумчиво вращает свой круг, поддаваясь когда определенному желанию, когда интуиции, когда сознательно, когда непроизвольно шевелит пальцами, то слегка, то сильно вдавливая их в глину – и сам порою удивляется полученному результату. Ну да, недаром скульпторы любят говорить что-то вроде: «Глина сама себя лепит», или «Глина сама выведет», или «Глина сама все знает». Раньше это казалось Марине странным, нелепым – ну ведь человек же знает совершенно точно, что он хочет вылепить, кружку, к примеру, коня или русалку! Она, скажем, всегда начинала с карандашного эскиза, держала его перед собой на столе и старалась строго следовать ему. Хотя рисунок – он ведь плоский, он ведь никакой… Постепенно она поняла, что расхожее выражение о послушной глине (ну вот порою говорят о каком-то человеке, он-де такой бесхарактерный, легко поддается чужому влиянию, просто послушная глина в чьих-то руках) не более чем метафора, выдуманная людьми, которые совершенно, просто клинически не представляют, о чем они говорят. Разве что ремесленник-гончар, который на своем гончарном круге накручивает десятки одинаковых кувшинов или кринок, мог бы так сказать. Но не скульптор, который подчиняется даже не вдохновению, а настроению…

Сначала Марина совсем не собиралась надолго задерживаться в Зеленом Городе. Предполагала отсидеться максимум до осени, пока горячее время в санаториях, пока здесь полным-полно отдыхающих, которые жаждут хоть чем-то заполнить свой досуг. Потом, если не удастся найти работу в школе, она уедет. Не только из Зеленого Города, но и вообще из Нижнего. А то и из России… Институтская подружка, очень счастливо вышедшая замуж во Франции, клялась, что некий друг ее мужа, одинокий холостяк, наблюдая, как волшебно изменилась жизнь его ранее унылого приятеля, уверился, что только русская жена может дать счастье мужчине. Теперь он преисполнен надежды на встречу с золотоволосой девушкой по имени Марина, от фотографий которой просто спятил.

Так что, размышляла тогда Марина, не исключено, мсье получит желанную русскую жену, которая с удовольствием отряхнет со своих ног прах отечества…

Жуткое выражение, конечно. А между тем пугающее слово «прах» значит всего лишь пыль. Глиняная пыль, с которой беспрестанно имеет дело Марина, кстати, тоже прах, уж скульптору ли бояться этого слова? Но все же до чего страшно звучит: отряхнуть прах с ног своих… будто ты прошел по могиле и частицы могильной земли унес с собой. Хочешь избавиться от нее, очистить ноги, но не можешь, потому что она пристала намертво.

А вот не ходи по могилам!

Послышался щелчок, и Марина резко вздрогнула. Все-таки не зря не любит она муфельные печи, особенно этот щелчок таймера: полное ощущение, будто у нее над ухом выстрелили. Смутная идея, которая начала было брезжить в голове и, передаваясь рукам, изменять форму глиняного комка, мгновенно погасла, как огонек свечи, на который налетел порыв ветра. Сердце заколотилось что было сил, пульс зачастил…

Невропатка. Нет, больше – законченная психопатка!

Вдруг вспомнилось: однажды Анна застала ее в момент такого вот неконтролируемого испуга. Как-то особенно сильно взвинчены были нервы у Марины – ну, бывает, доходит человек до точки! – она даже вскрикнула, истерические слезы брызнули из глаз. Анна не стала ее успокаивать: просто сказала, что все эти новомодные печи с таймерами (без разницы, муфельные, для обжига керамики, или обычные хозяйственные, газовые или электрические, для приготовления пищи) только кажутся нам великой находкой человеческого ума. Анна, к примеру, отлично помнит, как в какой-то старой русской сказке поставленный в печь пирог вдруг начинал говорить: «Я уже испекся, я уже испекся!», а каша в горшке ворчала: «Я уже сварилась, я уже сварилась!» Как-то так она смешно это изобразила, что Марина невольно засмеялась сквозь слезы и рассказала, как давным-давно они с сестрой очень любили сказку «Гуси-лебеди» – не за страшные приключения любили, а за эти разговоры с печкой, и яблонькой, и речкой с кисельными берегами: «Съешь моего ржаного пирожка… моего дикого яблочка… моего простого киселька с молочком…»

Она рассказывала это Анне, а сама думала, что хочет к маме. Но мамы давно нет, и любимая сестра ее бросила, давно покинула, назвала сумасшедшей, даже попыталась однажды предать… потом бросила, исчезла бесследно. И оставила Марину совсем одинокой. С бывшим мужем тоже нет охоты встречаться, права была сестра – вся эта история с браком ненадолго. Так, попытка заполнить пустоту в жизни. Сестра все ей предсказала как по писаному. С другой стороны, ей тоже не повезло в браке, вот они теперь две разведенки, им бы поддерживать друг друга, но пути разошлись именно на том перекрестке, который должен был их сблизить. Если бы не эти двое, Анна и Петр Манихины, к которым Марину прибило волной ее злой судьбы, она и не знает, как жила бы. Чем жила бы…

До чего странно все сложилось! Какая молния вдруг ударила ее в самую макушку в тот жаркий майский день, когда отравленный человек вдруг вывалился из машины и Марина поняла, что Манихин сейчас умрет… умрет, если она не попытается его спасти? Потом, в Пятой градской больнице, доктор из приемного покоя так и сказал Анне: «Повезло вам, господа хорошие. Давление настолько упало, думал, не выкарабкается. Кровь была уже шоколадного цвета… И если бы не эта боевая подруга…» Он кивнул на Марину, а потом сообщил, что больному промыли желудок, ввели антидот, сделали все нужные укрепляющие уколы. Организм крепкий, все будет хорошо. И добавил: «Завтра, а лучше послезавтра заберете его. Пусть у нас пока полежит, а то сейчас, после промывания желудка, после уколов, релашкой накачанный, он слабее листка осеннего. И не надо, не надо, – строго глянул он на Анну, – знаю, о чем вы хотите попросить: остаться при муже! Ни к чему это. Он сейчас вне опасности, ему спать надо, а не ваши вздохи слушать. Послезавтра приезжайте. А теперь идите, идите отсюда, девушки, у меня и без вас дела есть!»

И тут выяснилось, что Анна не сможет вести машину. Прав нет, да и ездить не умеет. Пришлось опять Марине сесть за руль, снова проехать той же дорогой, через Четвертый микрорайон, но не она, а Анна вдруг жалостливо вскрикнула, поглядев на обочину:

– Ничего! Ничего не осталось из ваших вещей!

Марина только усмехнулась, унимая все еще не утихшую дрожь в руках. Анна и не подозревала, какой необыкновенный, почти экстатический восторг испытывала Марина, когда выбрасывала из машины свои вещи, чтобы поудобнее уложить бесчувственного Манихина на заднем сиденье. Даже не задумалась о том, что ее барахлишко незамедлительно сделает очень длинные ноги. Все было неважно! Ничего в тот момент так не хотелось, как спасти этого человека. Она ощущала себя не просто глиной в руках неведомого мастера – она сама творила чью-то судьбу, чью-то жизнь, страдания, счастье… Это было похоже на то ощущение, когда, долго и безуспешно переминая в пальцах глину, она критически смотрела на некую фигурку, восставшую из этого самого праха, и вдруг сплющивала ее и стискивала, а потом из этого комка неосуществленных надежд восставало нечто иное – воплощение упования или отчаяния, порыва или упадка, счастья или горя, но всегда новое…

Она думала, что это ощущение мимолетно. Она ведь собиралась только отвезти Анну домой – и уйти к себе, продолжать жить, как жила, но… но Анна ее так просто не отпустила. Пригласила хоть чаю с дороги попить, дом посмотреть. Марина поняла, что дело не только в безмерной благодарности, которую к ней испытывала Анна, чего Марина чуточку стыдилась, а потому с негодованием отмела всякие попытки компенсировать потерю вещей, всучить деньги. Она задержалась у Манихиных потому, что поняла: женщине просто страшно остаться одной после такого шока.

Ну что ж, Марина согласилась побыть еще немного. Во-первых, дома ее никто не ждал, во-вторых, к чаю подавались самые что ни на есть дорогие конфеты и печеньица, а Марина была такая сладкоежка, что сестра, помнится, когда-то говорила чуть ли не с отвращением: «Ты за шоколадку государственную тайну продашь!» А главное, ей и самой было интересно посмотреть, как живет эта загадочная пара, путь которой так таинственно переплелся с ее жизненным путем. Можно сказать, схлестнулся в тугой-претугой узел! Они выпили чайку, потом пошли осматривать дом. Тогда Манихины жили в другом доме – тоже очень красивом, но поменьше: двухэтажном, немножко, может быть, тесноватом и отсталом с точки зрения бытовых изысков, однако, по всему видно было, любимом ими обоими и очень уютном.

– Для нас двоих здесь даже слишком много места, – сказала Анна, показывая гостье комнаты второго этажа с робкой улыбкой, словно извиняясь за что-то. – Хорошо еще, что есть Серега. Это… ну, наш шофер и охранник, он у нас и живет, занимает первый этаж, правда, уехал на несколько дней. Так вышло, что мой муж ему жизнь спас два года назад, ну, он к нам прилепился – и никуда. Да и мы теперь без него не можем обойтись.

– Жизнь спас?! – ахнула, помнится, Марина. – И как же это вышло?

– Да вот так же, как вы Петра спасли: по нечаянности. Мы гуляли в лесочке, припозднились. А зашли очень далеко, километров за пять. Возвращались уже в сумерках, ну и, чтобы не блуждать по лесным тропам, вышли на окольную дорогу. И вдруг сзади послышался шум мотора. Оглянулись – приближается автомобиль, но у него только одна фара горит, причем свет из нее такой странный льется, как бы мертвенный, неоновый. Жуткое зрелище, хотя вроде бы что особенного – ну, разбили люди где-то фару… Петр, словно почуял недоброе, меня с дороги оттолкнул, сам отпрыгнул. «Тихо!» – говорит. И только мы успели затаиться, как автомобиль промчался мимо. Они нас не заметили, на наше счастье. Иначе… не знаю, что было бы.

Машина вдруг начала тормозить и остановилась. Петр меня удержал – сиди, мол, тихо! Да я сама от страха шевельнуться не могла, даже от комаров забыла отмахиваться. Слышим, дверцы открылись, выходят люди, переговариваются… и вдруг выстрел! Другой! И тут завыла сирена. Милиция проснулась! Эти раз – в машину, и та рванулась, исчезла.

Я говорю: «Петя, ради бога, бежим!» А он: «Я хочу посмотреть, что там». Уж я ему и так и этак: давай, дескать, уйдем, ну зачем связываться с милицией, ведь ты-то знаешь, они, если вцепятся, не отвяжутся! Он меня и слушать не стал. Пошел по обочине. Я следом и каждую минуту жду: вот сейчас вынырнет ментовозка… Но никто не появился. Видимо, дежурная машина просто так мимо проезжала, выстрелов никто не слышал. Или решили не соваться в явно бандитскую разборку. Словом, на дороге воцарилась тишина, я даже слышала, как шуршит песок на обочине под ногами Петра. И вдруг шаги затихли. Я поняла, что он подошел к этим… убитым. И так страшно мне стало, помню, одной! Я рванулась вперед, подбежала, смотрю, он стоит над двумя неподвижными телами… То есть один лежал неподвижно, как-то особенно неподвижно, сразу видно – мертвый. А другой чуть шевельнул головой, открыл глаза и прошептал… он прошептал: «Я Серега Лукьянов… Лукьянов моя фамилия… Сергей Николаевич…» И потерял сознание.

Анна вдруг заломила руки, опустила голову…

– А почему он вам назвался, как вы думаете? – спросила Марина, силясь казаться спокойной, но дрогнувший голос показывал, что и она не осталась равнодушной к этой истории.

– Потом, уже позднее, Серега – мы его так и зовем, как он сам представился, – бледно улыбнулась Анна, – рассказал, что больше всего боялся остаться безымянным трупом. У них ведь документы отобрали, раздели и бросили в полной уверенности, что убили обоих. А ему повезло: ранения в грудь, в живот, в шею, но, как говорят врачи, «совместимые с жизнью». Конечно, мы просто не могли уйти и оставить его умирать на дороге. Петр достал сотовый, позвонил в милицию и в «Скорую». Мы не сказали, что видели машину, – говорили, мол, просто гуляли и вдруг наткнулись на этих застреленных. На наше счастье, нам сразу поверили…

– А почему вы думали, что вам не поверят? – удивленно перебила Марина. – Почему вы вообще решили, что у вас могут быть какие-то проблемы с милицией?

– Ну так, знаете, обычное чисто человеческое опасение – не связывайся с законом, может боком выйти. Вроде и не виноват, а побывав на месте преступления, чувствуешь себя как-то… ну, как бы замешанным. Вы же понимаете? – чуть ли не умоляюще спросила Анна.

Марина неуверенно кивнула. Она лично не чувствовала себя преступницей ни при каких обстоятельствах… Странно, что эта красивая, ухоженная, благополучная женщина настолько мнительна. Да, в прошлом у нее, конечно, были неполадки с законом. Случайные, но болезненные. Недаром она с такой глухой ненавистью выдохнула: «Вот сейчас вынырнет ментовозка… они, если вцепятся, не отвяжутся!»

– И что случилось потом? – спросила Марина, чувствуя, что сейчас не время и не место копаться в прошлом Анны Манихиной.

– Серегу отвезли в больницу, он лечился, а Петр его навещал. Говорил, что чувствует за него какую-то ответственность, называл своим крестником. Серега, даром что чуть живой был, запомнил человека, который нашел его на дороге, и проникся к Петру особым доверием. Он ведь совсем еще мальчишка, но с детства по приемникам-распределителям скитался. Отец его вроде бы умер, потом мать умерла, он даже толком ничего не знал о своих родителях. Сидел в колонии для малолетних преступников, а только вышел – и опять пошел по старой дорожке. Связался с бандой некоего Васи Хачика. Бог его знает, кто он, и вовек бы не знать. И Серегу этот самый Вася проиграл в карты какому-то убийце. Его и еще одного такого же молодого дурака. А карточный долг, говорят, для урок – это святое. Тотчас бросили парней в машину, отвезли в укромное место и убили. То есть были уверены в этом. Серега не сомневался, если эти люди узнают, что он жив, то разыщут и рано или поздно прикончат. Он вообще не знал, что дальше делать, как жить, куда податься. Ну, как-то так вышло, что Петр предложил ему остаться у нас.

– Смелое решение! – покачала головой Марина. – Рискованное, я бы сказала.

– Да. Мне было очень страшно, – подтвердила Анна. – Очень! Но Петр, надо сказать, всегда умел меня убедить в чем угодно, – она слабо улыбнулась каким-то своим, далеким воспоминаниям, – а потом мы узнали, что Васе Хачику очень не повезло. Он не поладил с каким-то там Русланчиком Печерским – тоже, рассказывают, весьма серьезный человек. Русланчик на Васю наехал, как принято выражаться, и вышел победителем. То есть там погибли все эти хачиковцы, или как их называть – хачки? – Анна вдруг по-девчоночьи хихикнула. – Серега мог не бояться за свою жизнь, мог на все четыре стороны идти и чем угодно заниматься, но остался у нас. Я его сначала боялась, а потом привыкла, как к родному сыну. У нас же детей нет, а я всегда хотела сына и дочь. А Серега нам предан я прямо не знаю как, особенно Петру, тот для него и отец, и высшее существо какое-то, он ему руки целовать готов. Ну что, пошли еще чайку попьем? Спускаемся на кухню? – предложила Анна, словно спохватившись, что экскурсия по второму этажу слегка затянулась.

Марина рассеянно кивнула и шагнула на лестницу. И вдруг нога ее подвернулась, она только успела вскрикнуть – и покатилась вниз, пересчитала ступеньки и распростерлась у подножия.

Испуганная Анна спорхнула вслед, наклонилась над неподвижной девушкой:

– Господи боже! Да что ж это такое?! Вы ничего не сломали?

Маринины серые глаза казались почти черными на резко побледневшем лице.

– Кажется, что-то с ногой…

Анна вызвала врачей, Марину отвезли в больницу, наложили гипс и сообщили, что снимут только через сорок пять суток. «Ваше счастье, что обойдется без вытяжки, но надо лежать, лежать и еще раз лежать. У нас проблемы с местами, но к вечеру должно одно освободиться. А пока придется вам в коридорчике…» И тут вмешалась Анна. С мягкой, но непоколебимой решительностью она заявила, что забирает девушку к себе домой. Марина была слишком подавлена болью и страхом, чтобы возражать.

И вот она здесь. Уже больше года… Нога сначала неправильно срослась, пришлось заново ломать и накладывать гипс. Марина прижилась у Манихиных – правда, сначала, чуть выздоровев, пыталась уехать, но тут у Петра Федоровича появились первые признаки заболевания, он резко ослабел. Марина помогала Анне ухаживать за больным, помогала Петру Федоровичу в его делах (Манихин был совладельцем нескольких ночных клубов и ресторанов), много работала сама: ей оборудовали первоклассную мастерскую, любой керамист может только мечтать о такой! Конечно, она построила горн в саду, как и собиралась, но больше для независимости, потому что в голландской муфельной печи, подаренной ей Петром Федоровичем, обжигать изделия было гораздо удобней.

Да, многое, слишком многое пошло не так, как она хотела. Именно потому, что и тот мастер, рукам которого она подчинялась, тоже слабо представлял себе, что же именно он хочет вылепить.

Только недавно Марина поняла это. И испугалась того результата, который может получиться. Ведь всякая, даже самая красивая скульптурка прекрасна лишь в своем вечном состоянии покоя. Так сказать, гармония неподвижности – не то ожидания, не то выжидания. А что было бы, если бы творения рук человеческих обрели самостоятельную жизнь? Они возмутились бы против творца, они ополчились бы против него… и чтобы удержать их в повиновении, их пришлось бы разбить!

Марина резким движением содрала глину с круга, скомкала и швырнула в угол.

Увы, это единственное, что она сейчас способна сделать. Всего остального надо только ждать.

Опять ждать!

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

Человек, который убил милиционера Лукьянова, был из своих. Это ни у кого не вызывало сомнений. Чужого Лукьянов ни за что не впустил бы в помещение сберкассы и, тем паче, не сел бы с ним выпивать. А медицинское вскрытие показало, что Лукьянов перед смертью крепко выпил и закусил копченым салом. Сало его было собственного посола и копчения – он страшно любил такие штуки и оборудовал дома знатную коптильню, в которой священнодействовал сам. Вообще-то в Заманихе копчености отчего-то не любили и не делали. Сало солили, да, но кто ж его не солит? А вот коптили только Лукьяновы, так что сомнений не было, и жена покойного подтверждала: сало Николай принес из дому себе на ужин. И разделил его, судя по всему, с человеком, который его убил. Отдал ужин врагу, как советуют врачи…

Когда оперативник Бушуев узнал о результатах вскрытия, он подумал, что убийца, конечно, был человек расчетливый и осторожный. Скажем, он мог бы прийти со своей закуской, с селедкой, к примеру, или с колбасой. Но он побоялся оставить даже малейшую зацепку. Ведь продавщица сельмага Валентина определенно вспомнила бы, кто у нее покупал нынче блатную селедку и еще более блатную колбасу. Того и другого в сельмаг привозили так мало, что Валентина распределяла бочонок сельди и несколько батонов колбаски строго по своим. И список этих «своих» был весьма ограничен. Конечно, при допросе Валентина ничего не скрыла бы, тем паче что ее блатные и так были известны всей Заманихе. А потом милиции осталось бы только прошерстить этот круг… Разумеется, убийца мог бы прийти с каким-нибудь домашним продуктом на закуску, с пирогами, или винегретом, или солеными огурцами. Но имелась тут одна закавыка. Лукьянов, чей желудок был избалован кулинарными талантами его жены, постепенно и окончательно отрешился от незамысловатой деревенской пищи, например квашеной капусты или бочковых огурцов. Он ел только маринованное, только с уксусом. Остальное в рот не брал, даже когда сидел за чьим-нибудь богато убранным столом. На деревенский вкус маринованное – это сущая кислятина, Николая считали привередой, жену Альбину – вообще сдвинутой, и хозяйки терпеть не могли звать Лукьяновых в гости. Больно много из себя строят! Таким образом, он не стал бы закусывать принесенным соленьем. Пироги – да, пироги он любил, но, обнаружив в его желудке остатки пирога, не столь уж трудно было выяснить, кто в деревне накануне пек пироги. Поэтому убийца обезопасил себя как мог и пришел со своей выпивкой, уверенный, что закуска найдется у Лукьянова. Так оно и вышло. А поскольку в сельмаг уже четвертый месяц завозили только портвейн «Три семерки», его преимущественно и пили все мужики, ругательски ругая райкоопторг, который, видать, на этих «Трех семерках» окончательно помешался. А вот Лукьянов этот портвейн очень любил и вовсю нахваливал райбазу. И убийца навестил Лукьянова с портвейном.

Конечно, могло статься так, что Лукьянов пришел на дежурство со своим боезапасом и выпил сам-один, еще до того, как пришел убийца. Но куда делась бутылка? Ни в сберкассе, ни в мусорном ящике во дворе ее не нашли. И куда пропал стакан, из которого он пил? Лукьянов не стал бы их прятать. Сунул бы под стол, или за печку, или в какой-нибудь угол, да и ладно. Но нет. Значит, их унес убийца – вместе со своим стаканом. Определенно на бутылке были его отпечатки, как и на его стакане и, очевидно, на стакане Лукьянова. То ли взялся за него случайно, то ли менялись они с Лукьяновым потом стаканами, ведь когда хорошо примешь, уже не больно-то важно, из чего пьешь. Он мог бы вытереть и бутылку, и посуду, но решил не рисковать. И унес. А выбросил небось в речку Заманиху или где-нибудь в лесу закопал, поди теперь сыщи!

Да, убийца очень старался уничтожить даже самые мало-мальские следы, которые могли бы привести к нему. Но самим этим старанием он проложил для оперативника Бушуева один важный, четкий след. Ведь чтобы позаботиться об уничтожении отпечатков пальцев, надо знать, что они вообще остаются и что их будут искать. Хотя, положим, в наше время это ни для кого не секрет. Детективы вон полны описанием разных дактилоскопических экспертиз. И если Заманиха никак не подпадала под статистику, согласно которой в Советском Союзе самая читающая публика в мире (в сельмаге аж два года назад вообще закрыли книжный отдел по причине полной невостребованности какой бы то ни было литературы), то газеты здесь все-таки читали, радио слушали и телевизор смотреть очень любили. А по телевизору фильмы про расследования частенько показывают. То есть про отпечатки пальцев знают многие.

А вот насчет вскрытия и подробного исследования содержимого желудка… Между последним ужином Лукьянова и его гибелью прошло не более получаса, за это время пища еще не успела перевариться. Учесть это мог не всякий, а только человек сведущий. В понимании Бушуева таким сведущим мог оказаться только свой. Сотрудник органов. Мент. На худой конец – бывший мент.

И он находился, конечно, в приятельских, даже товарищеских отношениях с Лукьяновым – тот ни за что не впустил бы кого попало в сберкассу во время дежурства, даже если бы остро приспичило выпить, а в руках у ночного гостя оказалась бы бутылка с «Тремя семерками». И он был очень хитер, предусмотрителен, осторожен, этот неизвестный!

И все-таки…

Бушуеву казалось, что завеса тумана, которой окутано почти всякое преступление в начале расследования, постепенно начинает рассеиваться и из него выступает фигура, которая приобретает все более четкие очертания. Вот только лица неизвестного человека пока не было видно. Но Бушуев всматривался все напряженнее, и с каждым мгновением скользящие, плывущие черты все более определялись. Беда только в том, что Бушуев не мог бы положа руку на сердце признаться, что на самом деле видит это лицо. Скорее всего он его просто представлял. Как бы создавал в своем воображении.

Бушуева трудно было за это винить. Дело в том, что в Заманихе жил человек, который идеально, по всем статьям, укладывался в придуманную Бушуевым схему совершения преступления. Он был умен, хитер, силен, хладнокровен, он был в отличных отношениях с Лукьяновым – оба увлекались рыбалкой и гонками на мотоциклах, и именно ему в первую очередь убитый милиционер открыл бы двери сберкассы. Более того – он некогда работал в милиции. Всего лишь шофером, но все-таки…

Звали этого человека Петр Манихин. Да-да, тот самый Манихин, из-за которого Бушуев готов был заложить душу дьяволу, только чтобы его посадить.

Но…

Вот именно. Здесь существовало одно «но». А вернее, два. У Петра Манихина имелось алиби практически на всю ночь, во время которой было совершено убийство, это раз, а во-вторых, ни следа, ни полследа его пребывания в сберкассе обнаружено не было.

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

С фельдшерами не везло жутко, и уже второй день… Кардиологам и бригаде интенсивной терапии положено по два фельдшера, но, считай, не было ни единого! Кто в отпусках, кто не вышел на работу по разным причинам – как уважительным, так и не очень. Первые сутки своего дежурства на родимой «Интенсивной терапии» Александр вообще работал один. Ася Ивановна ни свет ни заря позвонила практически в состоянии полной клинической смерти и выкрикнула в трубку, что ночью в ее квартире на первом этаже неизвестные хулиганы побили все окна вдребезги, и решетки не помогли, потому что вандалы тыкали сквозь прутья палками! То есть придется сидеть и ждать вызванного стекольщика. Поужасавшись, Александр заверил боевую подругу в своей полной самодостаточности и отпустил ее с миром на столько дней, сколько понадобится для полного остекления окон. И отправился по вызовам…

Если абсолютно честно, в этот день ему так и не удалось свалиться с ног от усталости. Население Нижегородского района города Нижнего Новгорода словно бы объявило общую забастовку болезням. «Хворям – нет!» – дружно сказало население.

Подобные начинания готов приветствовать всякий врач, особенно со «Скорой», особенно если ему предстоит дежурить двое суток подряд, а на третьи срываться с места и лететь в какие-то экзотические края…

Дальний Восток для Александра так и остался фантастической землей чудес – благодаря книжкам «Дерсу Узала» Арсеньева и «Тихая бухта» Нагишкина, а также «Амурским сказкам» с иллюстрациями художника Павлишина. Дальше Свердловска, то есть Екатеринбурга, он никогда на восток не заезжал, поэтому с готовностью согласился исполнить просьбу, нет, мольбу «бронзовой маски». Он почувствовал себя враз Димкой и Шуркой из этой самой «Тихой бухты». Мальчишкой! И возникла перед глазами картина, как он бредет по тайге по пояс в высоких узорчатых папоротниках, а с дерева над ним свешиваются лианы лимонника, увешанные рубиновыми ягодками, и качаются черные шарики элеутерококка, а из-за настоящего бархатного дерева смотрит пристальным желтым глазом настоящий уссурийский тигр…

Ну, с тигром был уже полный бред. Тем более что человек, которого Александру предстояло отыскать, жил вовсе не в глухой тайге, а близ города Хабаровска, в небольшом поселке с прозаическим названием Третий Воронеж. Этот человек был единственным в стране, а может быть, и в мире исследователем, занимающимся «самопроизвольной интоксикацией организма и путями ее устранения».

Так называлась тема его докторской диссертации. На это название Манихин наткнулся в Интернете, там же называлась фамилия автора – Андронников – и сообщалось, где он живет. Домашний адрес указан не был. Манихин пытался найти его по телефону, через справку, однако выяснилось, что на Третьем Воронеже несколько недель повреждена линия, а когда ее восстановят, неизвестно. Впрочем, от телефона тут было бы мало проку, врачи по телефону не лечат, тем паче такие уникальные болезни. К ним надо ехать на прием… но как пуститься в путь с таким лицом?!

Манихин совершенно определенно признался, что ему гораздо легче пустить себе пулю в лоб, чем позволить увидеть себя кому-то постороннему. Десяткам, сотням посторонних: ведь дорога – это встречи! Не в скафандре же лететь. Гораздо проще привезти доктора сюда, в Нижний, пусть на месте определит, в чем причина заболевания.

Никто из тех троих, кому Манихин доверял абсолютно и безоговорочно, не мог оставить его и отправиться в эту очень дальнюю поездку, которая могла закончиться и неудачей. Почему выбор «бронзовой маски» пал на него, Александра? Он по-прежнему терялся в догадках, чем уж так поразил Манихина на берегу озера – своим наплевательским отношением к деньгам, что ли? Но на самом деле он оказался не таким уж бессребреником, потому что главным доводом в пользу этого путешествия оказался обещанный гонорар в десять тысяч долларов.

Это была сумма не менее фантастическая, чем те самые желтые тигриные глаза, поблескивающие из-за бархатного дерева. Десять тысяч долларов… Для вечно безденежного доктора со «Скорой» это практически то же самое, что десять миллионов баксов, – слишком огромная сумма, чтобы от нее можно было вот так, за здорово живешь, отказаться. В этом случае она достанется кому-то другому. Кто-то другой пролетит на самолете через всю страну до Хабаровска, кто-то другой совершит сказочное путешествие. Почему другой?! Нет, это сделает он, Александр Меншиков. Коли выпал фарт, его надо сразу хватать за хвост, как говорил один старый врач.

И Александр почти без раздумий дал согласие. Манихин настаивал, чтобы он отправился в путь буквально завтра, но Александр выторговал себе еще два дня. Так совпало, что через два дня он все равно должен был идти в законный отпуск, а до этого предстояло отработать одно свое дежурство и одно чужое – обещанное наипершему и наилепшему другану Вениамину Белинскому, у которого жена собиралась рожать третьего дитятю и этот процесс, по прогнозам врачей, должен был начаться не сегодня-завтра. В тот день, когда Александру уходить в отпуск, предстояло приехать теще Вениамина, которая и сменит его на боевом посту ожидания Катиных родов. Но бросить товарища раньше Александр никак не мог.

С видимым усилием Манихин вынужден был на эти условия согласиться.

И вот настал второй – и последний – день дежурств. Сегодня Александр уже работал на линейной машине (то есть той, которая ездит по всем вызовам подряд, уже потом, если возникнет такая надобность, вызывая узких специалистов) не один: в бригаде был фельдшер Палкин.

Фигура эта на подстанции «Скорой помощи» Нижегородского района считалась весьма одиозной.

Вообще-то никакой он был не Палкин, а Паша Вторушин и раньше работал не здесь, а на центральной станции в бригаде «психов», то есть психотерапевтов, выезжавших на всяческие нервные патологии. А там, конечно, своя, особая специфика работы. Приходится порою и силу применять, буквально пинками «препровождая» больного в карету. И некий нервный субъект однажды так обиделся на Пашин чрезмерно фамильярный тычок, что набросился на него и изодрал в кровь лицо, а также влепил чувствительный удар в нижнюю часть тела. Паше даже на больничном пришлось какое-то время провести! И тогда он приобрел себе резиновую милицейскую дубинку. Просто так, на всякий случай. Однако ему настрого запрещалось брать ее в квартиры к больным, и палка просто лежала себе под носилками в салоне «Скорой». Иногда Паша даже забывал забирать ее домой, и палка так и путешествовала с разными сменами, сделавшись чем-то вроде театрального реквизита. Но, как говорится, если ружье на стене висит, значит, оно непременно должно выстрелить… Настала и палкина очередь. Как-то раз нарк, выведенный из комы, чрезмерно возбудился и врезал фельдшеру в глаз. Не говоря ни слова, Паша выбежал из квартиры, спустился к машине, достал из-под сиденья залежавшийся реквизит и, воротясь, несколько раз врезал нарку так же молча и деловито, как исполнял любую работу. В результате нарка снова пришлось выводить из комы, а Паша, переведенный с центральной станции в районную, отныне звался только Палкиным.

С тех пор он и начал попивать, а иногда даже просто-напросто хорошо пить. На дежурствах появлялся с большого бодуна – сегодняшний день не был исключением, – обуреваемый страстью к опохмелизму. Но вместо этого залег на носилки в салоне «Фольксвагена» и поспал пару часов, благо забастовка тружеников против всех и всяческих хворостей продолжалась и сегодня.

Правда, начали появляться и штрейкбрехеры… Первой оказалась бабулька восьмидесяти пяти лет из Афонина. Собралась помирать. Вроде бы законное, естественное желание в таком возрасте, но родственники отчего-то воспротивились, вызвали «Скорую»… а бабка – сорок килограммов, в чем только душенька держится? И от чего лечить? От жизни или от смерти? Все равно на ладан дышит. Спасибо, хоть дышит еще…

– Ну хоть что-нибудь мамочке влейте, – жалобно попросила дочка бабульки, сама уже вовсю бабушка. – Хоть аскорбинки и глюкозы…

– Да пожалуйста, дело хорошее, – сказал Александр и оглянулся на Палкина: – Давай, Паша.

Потому что делать уколы – это обязанности фельдшера. А выглядел Палкин уже вполне бодрым, проспавшимся и готовым к медицинским подвигам. Он очень резво перетянул иссохшую лапку жгутом, достал нужные ампулы, наполнил шприц и начал нащупывать вену.

– Извините, у вас водички можно попросить? – сказал Александр.

Бабулькина дочка кивнула и провела его на кухню, где налила зеленого чаю из холодильника, а потом предложила напиток и Палкину.

– Да нет, спасибо, – отозвался фельдшер, поспешно снимая жгут с бабкиной руки и как-то странно поглядывая на Александра. – Я это… гипотоник, а от зеленого чая у меня давление падает.

То, что Палкин гипотоник, Александр слышал впервые в жизни. Кажется, это имело такое же отношение к правде, как явление зеленых человечков с альфы Центавра в качестве наблюдателей за выборами губернатора области. И тут он заметил, что одна брючина у фельдшера мокрая…

По счастью, хозяйка этого не видела, всецело занятая здоровьем матери и охами:

– Вот видите, ей сразу легче стало! Аж порозовела!

Каждый видит то, что он хочет видеть…

– Пусть ваша матушка поправляется, – жизнерадостно заговорил Александр, с некоторой суетливостью прикрывая собою Палкина и подталкивая его к двери. – Если что, звоните, приедем, еще укольчик сделаем, всего доброго.

Хлопнул дверью, вскочил в лифт (дело было на восьмом этаже кирпичного дома на улице Рокоссовского), нажал на первый, повернулся к фельдшеру. Глаза у Палкина были совершенно круглые, остановившиеся.

– Что? – спросил Александр, даже где-то испугавшись. – Описался, что ли?

– Хуже! – трагическим тоном возвестил Палкин.

Александр слегка повел носом… да нет, кошками в лифте пахнет, а больше вроде ничем таким…

– Хуже! – повторил Палкин. – Я бабке руку проколол!

– ?!

– Ей-богу. Сел рядом с кроватью, положил бабкину руку на свою коленку, чтобы удобнее было. Ввел иглу в вену. Нажал на поршень. Вдруг чувствую – что-то потекло по ноге. Смотрю… а у нее игла насквозь через всю руку торчит. Там же не рука, а ручка. Ручонка! Травинка! Хворостинка!

– Былинка! – подхватил Александр и привалился к стенке лифта, потому что его вдруг перестали держать ноги. – Камышинка! Соринка! А кровь? Как ты кровь успел остановить?

– Не было там никакой крови, ты что? Откуда в ней вообще кровь возьмется? Совсем иссохла бабка! Она небось и не заметила, что я ей вену пронзил, меж локтевой и лучевой костью попал: лежит, улыбка блаженная…

– Она-то небось не заметила, – согласился Александр. – А вот дочка ее сейчас как увидит лужу на полу – и что подумает? Одно из двух: либо фельдшер оконфузился, либо…

– Да ничего она не увидит, – горестно ответил Палкин, – все мне в брюки впиталось.

– Твои проблемы, – философски рассудил Александр. – Но только теперь я сам буду уколы делать, договорились? А ты на подхвате. Понял?

Палкин кивнул, причем не было заметно, что он особенно огорчился.

– Вот что значит не опохмелиться как следует, я ведь даже рассолу не выпил, – пожаловался он. – Рассольчик бы меня живенько в норму привел… Ладно, не сердись, Алехан, если хочешь, я больше носу никуда не высуну, в машине посижу.

Александр погрозил кулаком:

– Я тебе посижу!

Уж лучше бы он согласился с Палкиным…

Шофер Гоша уже махал из кабины:

– Курьерили только что: поехали на Трудовую, там мужик порезался!

– В каком смысле? – не понял Александр.

– В прямом. Строил чего-то на балконе, задел ножовкой по ножонке.

– О господи! Поехали скорей!

До Трудовой от Рокоссовского свет не ближний, но через десять минут все же были на месте. А вышло, что зря спешили: жена пострадавшего кое-как перетянула ему ногу жгутом, остановила кровь, и сын увез его в больницу, погрузив в мотоциклетную коляску. То есть раны никому перевязывать не пришлось, однако пришлось сделать укольчик самой хозяйке. Она осталась дома: у сына-мотоциклиста нашлось всего два защитных шлема, для себя и для отца, к тому ж до нее только сейчас стало доезжать, в какой опасности совсем недавно был муж, и она начала так трястись и хвататься за сердце, что Александр понял: все-таки не напрасно приехали!

Нечего было и говорить, что теперь он Палкина к больной не подпустил, и, вообще, завидев его на пороге комнаты, так глянул, что фельдшер счел за благо ретироваться в коридор. Александр поуспокаивал женщину, поуговаривал ее, сделал укол-другой, наконец отправился восвояси. Женщина поднялась закрыть за ним дверь, причем видно было, что вообще все проблемы от нее уже отошли, осталось одно желание: поскорее лечь и уснуть. Сон, конечно, лучший лекарь от очень многих хворей!

Хозяйка была настолько поглощена сокрытием неудержимого зева, что не заметила того, что заметил Александр: странной, принужденной позы Палкина.

Фельдшер топтался в коридоре, держа правую руку за спиной, причем вид у него был такой натужный, что казалось, вот-вот лопнет!

Александр бросил на него только один взгляд и тотчас заторопился как мог. Открыл дверь – Палкин так и вышел из квартиры спиной вперед, раскланялся с хозяйкой. Наконец та, зевая, заперлась – и Александр тотчас схватил Палкина за руку. Рука оказалась какой-то неожиданно тяжелой… и через секунду он понял почему: на кисти висела трехлитровая банка, полная соленых огурцов. И рассола…

Причем банка именно висела на кулаке, Палкин ее совершенно не держал!

Вопросы были излишни, но ответы все-таки требовались. И Палкин, аж приседая от неловкости, тяжести, растерянности, начал бормотать:

– Алехан, ты не подумай, я и не помышлял ее спереть, я нечаянно, она сама… Понимаешь, голова болит – спасу нет, до смерти хотелось опохмелиться, а тут ты меня на кухню выставил, смотрю – стоит банка открытая с огурцами, я рассольчику глотнул, а потом думаю: дай уцеплю огуречик, туда рука как-то запросто просунулась, а обратно… а обратно…

– А обратно? – слабеющим голосом спросил Александр, опираясь на лестничные перила.

– Чего спрашиваешь, не видно разве? – обиделся Палкин. – Думал пойти в ванную да грохнуть, а потом как представил, чего будет… позору не оберешься! И ты б меня тогда вообще убил. Убил бы, да?..

В голосе его звучала искренняя тревога.

– Убил бы, – безжалостно согласился Александр. – Но кто тебе сказал, что я прямо сейчас не могу…

Неведомо, какие действия последовали бы за этими многообещающими словами, однако за дверью квартиры, из которой они только что вышли, послышался какой-то странный шорох. Молнией в мозгу Александра проблеснула картина того, как на площадку выскакивает хозяйка и, потрясая кулаками, кричит: «Караул! Грабят!»

Было некогда дело врачей-убийц, теперь вполне может состояться дело врачей-грабителей…

И, не дожидаясь неприятностей, он ринулся вниз по лестнице, едва касаясь ногами ступенек. Следом с такой же оглушительной скоростью катился Палкин, прижимая к груди, словно драгоценнейшее из сокровищ, свой злополучный трофей. А вслед за ними, задрав хвост трубой, неслась серая кошка…

– Гони! – крикнул Александр, вскакивая в кабину.

– А куда спешить? – проворковал разомлевший Гоша. – Покуда больше не курьерили.

– Гони, так тебя, этак и еще много раз так!

Услышать такое от сдержанного и даже застенчивого Алехана Меншикова было настолько невероятно, что Гоша снялся с места, чуть ли не крутя над головой кнутом с криком: «Эй, залетные!» Инстинкт, благодаря которому каждое живое существо в минуты потрясений норовит забиться в свою нору, погнал его вниз по Трудовой, через Ковалиху, потом вверх по крутейшей Провиантской на Большую Печерскую улицу, заставил повернуть налево, а через минуту направо – и в конце концов ворваться в каменные врата, рядом с которыми денно и нощно светился транспарант: красный крест с надписью «Выезд «Скорой помощи». За этими воротами располагалась их «нора»: Нижегородская линейная подстанция.

– Теперь куда? – отдуваясь, спросил Гоша.

Тотчас на приборной панели затрещал зуммер «Курьера».

– Мы с тобой – куда бог пошлет, – сказал Александр, включая микрофон. – Но только мы с тобой. Палкин останется здесь. Все, Палкин. Покедова. На сегодня ты отстрелялся…

Фельдшер, не обронив ни слова, ни полслова, полез из салона, придерживая левой рукой банку с огурцами, все еще висевшую на правой.

– Эй, нам с Алеханом по огурчику оставь, не забудь, в возмещение морального ущерба! – крикнул вслед ему расшалившийся Гоша, трогая «Фольксваген» с места.

Палкин обернулся и проводил боевых товарищей странной улыбкой, смысл которой стал понятен Александру позже, гораздо позже… уже через многое время после того, как он отправился на вызов, который вполне мог стать последним не только в этот день, но и вообще в его жизни.

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

Петр в Заманиху не с луны свалился, не прибрел из неведомых дальних краев – он был искони здешний. Об этом свидетельствовала прежде всего его фамилия: здесь Манихины, Заманихины, Маниловы, Заманиловы, Маньщиковы и даже Приманчивые были в большинстве, подавляя своим числом всяких там Лукьяновых, Коростелевых, Калининых, иных-прочих.

Оперативник Бушуев, человек нездешний, родом из Нижнего, приехавший в местное РОВД по направлению после школы милиции, частенько задумывался, почему так однообразны фамилии в Заманихе. Может быть, секрет этого совпадения кроется как раз в названии деревни? Может быть, в нее именно заманивали всякого прохожего-проезжего человека? Но заманивали чем? Хлебосольством, гостеприимством? Щедростью и удобством какого-нибудь постоялого двора, который здесь некогда стоял? Или это была одна из многочисленных разбойничьих деревень, прилепившихся к большой торной дороге, ведущей от Нижнего к Владимиру? Бушуев читал о них самые что ни на есть страшные истории. Но Заманиха такая красивая деревня, расположена на таком приветливом взгорке – может быть, ее назвали так за приманчивую красоту? Ему хотелось так думать, очень хотелось! Но даже если Заманиха не была разбойничьей деревней в старину, теперь она уж точно сделалась разбойничьей.

После того, как здесь убили Николая Лукьянова и ограбили сберкассу.

Итак. Убийство произошло между одиннадцатью часами вечера и двумя часами ночи – по заключению эксперта. Однако Бушуев был убежден, что это произошло где-то в районе полуночи, не позднее. И вот почему. В одиннадцать часов десять минут на пульте охраны, который наблюдал за сберкассой, сработала сигнализация, но тотчас же на пульт перезвонил Лукьянов и сказал, что сам нечаянно схватился за провод, идущий к розетке, и таким образом вызвал сбой. А вообще у него все в полном порядке.

Все это была туфта, конечно. Сигнализацию отключил тот, кто пришел убить Лукьянова. Но дежурный на пульте Игнаточкин об этом не подозревал. Он выбранил охранника подобающими словами, но потом сменил-таки гнев на милость и спросил, все ли в порядке. «В полном! – ответил Лукьянов. – Вы, мужики, с проверкой не приезжайте, мне тут и без вас хорошо!»

Надо сказать, что тогда, в 1980 году, система охраны заманихинской сберкассы была следующая. Поскольку все поднадзорные объекты наблюдались районным отделом охраны, расположенным в пятнадцати километрах от Заманихи, а от иных деревень в полусотне и более, а телефонная связь была качества, мягко говоря, невысокого, то рейдовая охранная бригада в течение ночи дважды выезжала на каждый объект. Проверка в сберкассе Заманихи должна была производиться в двенадцать ночи и в восемь утра. Перед этим Лукьянов обязательно звонил на пост и сообщал о состоянии объекта. Утром проверка проводилась обязательно – особенно в те дни, когда на пульте дежурил Семен Игнаточкин, живший в Заманихе: он назначал родимую деревню последним пунктом рейда и оставался дома, отправляя водителя в район одного. Но это утром. Ну а ночной выезд… чего греха таить, частенько-таки бывало, что патрульная машина не приезжала на объект. Прошел контрольный звонок от охранника – и Вася не чешись! Ну чего зря колеса бить, спрашивается, бензин жечь? Лучше энное количество литров слить или перекачать в свою машину. А время, когда ты должен мотаться по непогодным, непроезжим, ухабистым дорогам, потратить на такое приятное дело, как забивание «козла».

По-хорошему, Игнаточкин должен был стремиться и ночью заезжать домой. Но на хрен будить жену и сына? А уж если, храни боже, потревожишь языкастую тещу, она потом не только тебя сгрызет заживо, но и прочих домашних обгложет. Именно поэтому Игнаточкин чаще других дежурных на пульте пренебрегал ночными рейдами. Тем паче если сам охранник говорит: «Не приезжайте, мужики!»

И он не приехал в Заманиху той ночью… Затревожился только утром, когда не дождался в семь тридцать контрольного звонка от Лукьянова. Но было уже поздно.

«Убийца, – размышлял оперативник Бушуев, – отлично знал и распорядок охранных мероприятий, и привычки дежурных с пульта, особенно – Игнаточкина. Что опять-таки свидетельствовало о том, что сберкассу брал свой человек».

Новый довод в пользу кандидатуры Петра Манихина! Нет, насчет того, что в пользу, это вы, ребята, поторопились! Во вред, конечно, во вред!

Однако же у него было алиби…

Теперь об этом самом алиби.

В пяти километрах от Заманихи, на крутояре над речкой, располагалась турбаза. Длинное такое одноэтажное строение, имевшее три большие комнаты, одну маленькую комнатенку и кухню. В холодном пристрое – небольшой закуток с «удобствами». Невелик комфорт, а все-таки на двор в стужу бегать не надо. В старину такое сооружение называлось «задец» и имелось чуть не в каждой справной деревенской избе. При турбазе была также летняя кухня. И пользовалась база у местного населения большой популярностью – что зимой, что летом. Под крутояром отчего-то любила зимовать щука, ближе к противоположному берегу ее можно было брать на мормышку мешками, натурально мешками, а в окрестных мелких озерках, которые зимой промерзали до дна, некоторые счастливцы вырубали целые глыбищи льда со вмерзшими в них карасями. Летом же в Заманихе что только не клевало, вот разве что стерлядка не брала, а так – раздолье было рыбакам. В охотничий сезон на ближних болотцах садились передохнуть утиные стаи, опять же знающий народ не пропускал этих мест.

Сторожами на турбазе работали отец и сын Колмогоровы – большие приятели Петра Манихина. Старший Колмогоров корешился еще с Петровым отцом, ну а младший с самим Петькой и в среднюю школу бегал, и даже в армии служил в одной и той же области – Красноярской. Только Саня Колмогоров служил в стройбате, ну а Петр во внутренних войсках – зэков, значит, охранял на зоне. Вместе они вернулись домой; Саня вскоре женился на Олюне Маньщиковой, которая стала работать на турбазе поварихой, а Петр ходил холостым и подбивал клинья к первой красавице не только в Заманихе, но и, может, на всем белом свете – к Анюте Калининой.

Не о том, впрочем, речь, а о том, что Петька частенько заезжал на своем мотоцикле на турбазу, к дружкам, и, когда случалось там щедрое гостеванье – к примеру, прибывали богатые мужики из Владимира, Мурома, а то и из самого Нижнего – и к столу звали сторожей Колмогоровых, непременно за стол приглашали и Петра.

То же, по словам многочисленных свидетелей, произошло и в этот вечер. Петр много ел, много пил – не больше обычного и не больше других, но вполне достаточно для того, чтобы после ужина, в десять часов вечера, когда любители ранней рыбалки начали расползаться по койкам, дабы не проспать утренний клев, он тоже решил отправиться на покой. Колмогоровы уговаривали Петра заночевать, но он все же хотел вернуться в Заманиху, ссылаясь на то, что в любое время может приехать Анюта, а он ни за что не допустит, чтобы она узнала, что ее Петенька не дома ночевал. Еще решит, что он наведывал в Красноварьке свою прежнюю зазнобу, Соню Селиванову, – обидится так, что не скоро ее уймешь. А Ванька Бушуев, черт хитрый, лишь только зачует, что между Петром и Анютой пробежала черная кошка, сразу вслед за ней втиснется и снова начнет к Анюте клинья подбивать.

Для пьяных мужиков Колмогоровых все это было пустыми словесами – вот еще, из-за бабы мчаться куда-то ночью на мотоцикле, рискуя себе голову сломать на полупроезжей дороге через лес, – но Петра никакими силами было не остановить. Он ведь тоже здорово принял на грудь, а пьяному, всем известно, море по колено, горы – по щиколотку. Облобызался с дружками, тиснул на прощанье Олюню, которую тискали все, кому не лень, а мужику ее хоть бы хны, – и через минуту огонек его старенького «ижика» исчез за деревьями. И Колмогоровы ушли в дом – убирать со стола и отдыхать…

В шесть часов утра механики ремонтной базы, жившие в Заманихе и ехавшие служебным «пазиком» на работу в райцентр, увидели на берегу речки валявшийся вверх колесами мотоцикл. В стороне, скорчившись, лежал человек.

Авария? Убился? «Ижик» знакомый, Петьки Манихина – неужто это он валяется неживой?!

Через минуту выяснилось, что Петька валялся как неживой. Он спал пьяным сном и так крепко, что его насилу добудились. Но даже и после этого он плохо соображал – мало того, что с бодуна был, да еще, видать, при падении крепко приложился головой. Так крепко, что то и дело норовил глаза закатить и без памяти грохнуться, а уж выворачивало его так, что даже видавшие виды механики рембазы жалостливо морщились. Кто-то высказал предположение, что с одного похмелья человека так полоскать не будет – уж не сотрясение ли мозга у него? С этого, говорят, тоже рвет, да еще как! Испугавшись за жизнь хорошего человека, они погрузили Петьку в свой «пазик» и увезли в больницу в райцентр.

Никакого сотрясения у него не нашли – обыкновенный похмельный синдром, как выразился один доктор, выдающийся диагност в этой области. Из чувства глубокого сострадания впрыснули ему внутривенно животворную смесь – десять миллилитров 40-процентной глюкозы с кубиком аскорбиновой кислоты: то, что среди врачей называется «маленькие хитрости большой медицины». Это живенько привело Манихина в чувство. Но память ему не вернуло. Он вообще ничего не помнил, даже как уезжал с турбазы! А уж тем паче – как оказался спящим на берегу, рядом с перевернутым мотоциклом. Ну, тут не надо было быть Шерлоком, чтобы угадать: не справился с управлением, слетел с моста, упал, потерял сознание, «очнулся – гипс»…

Нет, не совсем так. Когда Петр наконец вполне очнулся и вернулся домой, его взял в оборот оперативник Иван Бушуев. И это было похуже всякого гипса, потому что гипс все-таки когда-нибудь да снимут, а Бушуев вцепился в Манихина воистину мертвой хваткой. И не похоже было, что собирается отцепиться!

МАЙ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

В тот день Анна возвращалась из лесу – в Зеленом Городе этим словом громко именовали сосновые и березовые перелески, перемежавшиеся с поселковыми улицами, дачными участками и, собственно, давшие городку название. Она любила иногда вот так бездумно побродить между соснами, найти свою, любимую, особенно стройную и высокую, прижаться к ней спиной и постоять, запрокинув к небу лицо с крепко зажмуренными глазами и прислушиваясь к нашептыванию ветра. Искала покоя и совета, обычно находила, но сегодня сосны молчали. Может быть, оттого, что день выдался безветренный? Или просто деревья уж не знали, что ей сказать, чем утешить?

Она возвращалась домой в том же смутном, раздражающем состоянии духа, в каком уходила, пыталась взять себя в руки, уговаривала успокоиться, чтобы Петр не заметил мрака и уныния в ее лице, он привык видеть жену сильной… и вдруг заметила наверху, на железнодорожной насыпи, женскую фигуру с развевающимися черными волосами. Молодая цыганка шла вдоль рельсов, высоко подбирая цветастые юбки, как если бы искала брод посреди реки и никак не могла решиться войти в воду. А скорее всего девушка просто показывала свои очень стройные загорелые ноги, открывая их почти до колен.

За спиной Анны раздался какой-то странный звук, вроде громкого чмоканья. Она испуганно обернулась и увидела невысокого плотненького мужичка, обремененного тремя продуктовыми сумками. Глаз его горел жадным пламенем, но, когда Анна к нему повернулась, мужичок смутился, опустил очи долу и принял вид достойного, высоконравственного кормильца семьи. Анна нахмурилась было, но в следующее мгновение поняла, что неприкрытое вожделение этого забавного человечка адресовалось не ей. Не ей – одетой в узкие, обтянувшие бедра, как вторая кожа, ярко-голубые стрейчевые джинсы и миленькую трикотажную маечку, не ей – с ее гладкими, льющимися по плечам черными волосами, а этому плывущему по насыпи бесформенному облаку цветастых юбок и неопрятным кольцам кудрей. Ничего особенно не было ни в тех цыганкиных ногах – юбки носят куда-а короче, Аннины джинсики еще откровенней выглядят, ни в колышущейся груди – нынче практически каждая вторая без бюстгальтера ходит, ни в черных, прихотливо вьющихся прядях. Но именно при виде ее откровенно обмер мужичок, именно ее проводил тоскующим взором, прежде чем свернуть мимо насыпи к дачным участкам…

«Да мне-то в этом что?!» – раздраженно подумала Анна. С чего бы она вообще стала вдруг ревниво перехватывать чьи-то взгляды? Никогда не обращала ни на кого внимания, привыкла к общему поклонению, и тайному, и явному, воспринимала это как должное, словно бы даже не замечала всеобщего восхищения… и вдруг ощутила себя никому не нужной старухой только от того, что не на нее, а на какую-то неряшливую цыганку загляделся… ох, боже мой, вот смех-то! – недалекий умом, невысокий ростом, явно неширокий в чувствах – словом, какой-то невзрачный мужичонка, случайный прохожий!

Да нет, дело было вовсе не в нем. А в том ощущении, которое вдруг накрыло Анну, словно колпаком: толстенький сатир с продуктовыми сумками начал сучить ножками именно при виде цветущей, яркой, откровенно-бездумной молодости. Сколько этой цыганке? Слегка за двадцать? Анна ей в матери годится, разве не удивительно, что отходит в тень на ее фоне?

Странно, подумала вдруг Анна, эта мысль уже приходила ей в голову… именно при виде цыганки…

И тут же Анна узнала ее. Прошел год с тех пор, как они мельком виделись, не больно-то хорошо она разглядела тогда девушку, вроде бы и не запомнила толком ее черт, но сердце так больно колыхнулось в груди, что Анна поняла: нет, она не ошиблась – не взглядом, так сердцем узнала ту самую цыганку, которая чуть не погубила Петра, отравив его селитрой.

И даже погубила…

Странно – первым делом она удивилась, что встреча снова произошла в мае. В этом было нечто роковое, даже мистическое. Но Анна всегда, всю жизнь была сугубая реалистка, а потому не стала зацикливаться на этой мысли. Она подумала лишь об одном: как не упустить цыганку из виду и одновременно добраться до милиции. Ведь там определенно сохранилось заявление Манихиных по поводу отравления рыбой, купленной на Канавинском базаре. Там наверняка до сих пор помнят шмон, который был учинен по этой причине. Конечно, в Зеленом Городе могут этого не знать. Но Анна заставит их связаться с Канавинским отделением в Нижнем Новгороде!

Позвонить в милицию. Позвонить как можно скорее. Прямо сейчас!

И в этот миг она вспомнила, что не взяла с собой сотовый. Телефон лежал в сумке, сумка осталась дома: ну какой был смысл ее брать, отправляясь гулять в лес? Кошелек ей без надобности – Анна не собиралась заходить в магазин, расческа, зеркальце тоже ни к чему – ну не на танцульки же она шла, перед кем в лесу особенно красоваться? Конечно, она могла бы положить телефон в карман джинсов… Нет, не могла, слишком они в обтяжку, в кармане едва помещается носовой платок. Могла прицепить на пояс… А вдруг в лесу встретится какой-нибудь чокнутый грабитель? Таких случаев не счесть, когда с пояса срывали чехол с мобильником, для надежности стукнув хозяина (хозяйку) по башке!

О господи, что же делать, что делать?! И этот толстенький с сумками уже далеко, не позовешь на помощь… хотя еще вопрос, захотел бы он помогать Анне. Скорее всего нет. Уж больно цыганка ему приглянулась. К тому же дома небось жена с детками ждут папаньку из магазина. Заорать разве – просто так, в никуда: «Караул! Спасите, люди добрые!» Вдруг кто-то услышит и прибежит на помощь?

Ага, ждите ответа… Опять же, цыганка, услышав крики, смоется и скроется так, что ищи ее потом, свищи. Пока же она не подозревает об опасности…

Вот именно! Она не подозревает об опасности, Анна для нее – всего лишь какая-то там случайная прохожая. Разве могла цыганка ее запомнить? Перед ней на том базаре столько народу промелькнуло, не счесть. Вот если бы удалось сейчас как-то заморочить ей голову, заманить в поселок… Да! Попросить погадать, сначала себе, потом, дескать, мужу, который болеет, пригласить якобы домой, сказать, что живут в центре поселка, незаметно провести на ту улицу, где отделение милиции, и там… Вот там и начать орать: «Караул! Грабят!» – и все такое.

Хорошая мысль. И, кажется, единственный выход. Теперь, главное, как-нибудь половчее и поестественней обратиться к цыганке с просьбой, не особенно ее насторожив: ведь гадалки сами назойливо навязывают свои услуги, а их-то норовит обойти каждая нормальная женщина…

Ну, значит, Анна ненормальная, только и всего!

Она поднялась на насыпь, силясь удержать на лице самое что ни на есть приветливое выражение, но и рта не успела открыть, как цыганка с самым невинным видом глянула на нее черными блестящими глазами:

– Женщина, будь такая добрая, скажи, как мне к магазину пройти?

Анна радостно встрепенулась. Это обычный цыганский приемчик: спросить у жертвы дорогу, а потом, якобы в благодарность, начать гадать… и вывернуть карманы доверчивого лоха наизнанку! Обычно на все такие просьбы Анна отвечала коротко и сухо: «Извините, я нездешняя», но сейчас и тон ее, и выражение лица были воплощением радушия.

– Надо пройти через рощу, а потом повернуть направо по асфальтированной дороге, а потом… Это довольно далеко, я даже не знаю толком, как вам объяснить. Пойдемте лучше вместе, я ведь и сама иду в ту сторону.

– В магазин? – спросила цыганка, цепким взглядом окидывая Анну. – Что ж ты в магазин без сумки пошла?

Ах ты ж какая приметливая, зараза! У Анны просто-таки ноги затряслись. Главное, вопрос дурацкий: сейчас в любом магазине складывают продукты в пластиковые пакеты, зачем вообще сумки с собой таскать? Но она уже забормотала оправдывающимся голоском:

– А я не в магазин, а просто в том направлении… навестить знакомую.

«Держи себя в руках!»

– Знакомую? Понятно, – кивнула цыганка. – Ну, раз нам по пути, тогда пошли.

– По пути, по пути, – истово закивала Анна, пристраиваясь рядом и улыбаясь так обаятельно, что челюсти сводило, как от оскомины. Две женщины, попавшиеся навстречу, улыбнулись в ответ. Может, они были какие-нибудь знакомые, но Анна их не узнала. Думала только о цыганке: не ошиблась ли, не обозналась ли?

Ошибки не было: те же румяные щеки и свежий рот, те же наливные груди, разноцветье юбок и даже, чудится, та же самая алая кофточка, которая стала еще более тесной. У нее что, больше надеть нечего?

И тут Анна заметила, что цыганка в свою очередь косится на нее.

– Твоя знакомая что, больная? – спросила девушка своим резковатым голосом.

– С чего вы взяли? – растерялась Анна.

– Вижу тень какую-то… Да нет, это не с ней, а с тобой что-то неладно. Это около тебя тень клубится!

Анна нервно сглотнула. Вот же холера! В самом деле она что-то такое чует или просто приманку закидывает, клиентку норовит подцепить? Скорее всего именно так оно и есть.

– Ну что вы, у меня все хорошо, уверяю вас, – проблеяла она самым глупеньким голоском.

– Да что ты мне говоришь? – хмыкнула цыганка, глядя на нее во все глаза. – Рядом с тобой смерть ходит, я же вижу! За плечами стоит!

Анна невольно оглянулась – сначала направо, потом налево. И даже испугалась, глупая.

– Она у тебя в доме живет, – тихо, словно бы с трудом подбирая слова, вдруг пробормотала цыганка.

Никто не знает, чего стоило Анне сдержаться, не наброситься с кулаками на эту тварь, которая цинично вспомнила дело своих рук. Петр и в самом деле тогда едва не умер – если б не Марина, так и умер бы, а разве нынешнее его существование можно в полном смысле назвать жизнью?! «Она у тебя в доме живет», как бы не так! «Она» не в доме живет, а рядом идет – лесной тропой, колышет своими дурацкими юбками!

– Хочешь, чтоб ты жива осталась и муж твой жил, тогда прогони ее вон, слышишь? – сказала цыганка, и в голосе ее появились истерические нотки.

Кого прогони? Смерть, что ли? Что она несет, эта девка?

Анна взглянула на цыганку – и вздрогнула испуганно. Никогда ей не приходилось видеть, как человек впадает в транс, но, похоже, на ее глазах происходило что-то подобное.

Румяные щеки цыганки побледнели, ее трясло так, что груди прыгали в вырезе кофточки, будто яблоки в корзинке. Она странно поводила перед собой руками, вперив взор в не зримые Анной дали, и бормотала, едва размыкая челюсти, которые, чудилось, сводило судорогой:

– Волосы как золото, а сердце – как сталь. Не дрогнет рука, не дрогнет! Берегись, берегись ее, пока она тебя и мужа твоего со свету не сжила! Ищете в доме яд, а того не знаете, что он у нее на кончиках пальцев, чего ни коснется, то и отравит! Первая очередь твоего мужа, вторая – твоя!

И цыганка, пошатываясь, словно бы ноги ее не держали, побрела вперед, не оглядываясь более на Анну, точно ей было все равно, следует ли за ней ошарашенная женщина или стоит на месте, будто бы вросшая в землю, из которой тут и там вздымались стрелки ландышей и клубились голубые облака незабудок.

…Ах, сколько же в этом году наросло незабудок и ландышей! Говорят, к суровой зиме, но разве можно думать о зиме, когда лес дрожит от птичьих трелей, лиственница клонит долу нежные зеленые ветви, а на озере стонут в любовной истоме лягушки?..

Анна встряхнулась.

Ее словно бы какой-то морок накрыл, вдруг погрузил в оцепенение. А впрочем, нет – это, наверное, сработал инстинкт самосохранения: слишком уж много страхов и страданий навалилось на нее, чтобы спокойно перенести еще одно, пусть даже это всего лишь пророчество, бредни какой-то неопрятной цыганки, которым можно верить, а можно – и не верить.

Верить или не верить?

Верить? Во что верить-то?!

Волосы как золото… в твоем доме живет… это она о Марине, что ли? Тварь, которая довела Петра почти до смерти, чернит ту, которая спасла ему жизнь? Очень мило… Какие-то у нее очень целенаправленные пророчества, почему-то касаются именно той семьи, которую она своей рыбешкой чуть не искоренила.

Пророчества? Вот умора! Да если бы эта немытая пифия и в самом деле обладала вещими свойствами, она бы сразу смекнула, что Анна ее узнала и замыслила расставить ловушку.

А если и в самом деле – смекнула, если и в самом деле цыганка узнала Анну? И разыграла для нее целое представление?

Но зачем? Для чего ей клеветать на Марину?

А ведь похоже, эта грудастая деваха объявилась нынче в поселке не случайно. То есть, очень может быть, возникла она здесь не сегодня, а несколько дней назад. И, бродя в поисках легкой добычи, какой-нибудь доверчивой дачницы, которой вдруг приспичит погадать, увидела Анну. И вспомнила ее! И почувствовала себя в опасности. И решила устроить этакое шоу…

Зачем? Что ей до Марины?

Строит из себя вещую сивиллу, в транс, видите ли, впадает! А на самом деле…

Что? Что на самом деле? Зачем ей нужны Петр и Марина? Почему она так старается их извести – не физически, так клеветнически?

Мысли неслись в голове безумным хороводом, Анна едва успевала разбираться в их стремительном мелькании.

Что, если эта цыганка – не настоящая цыганка? Если это – убийца по найму?

Мысль об организованном убийстве не так уж безумна. Какого-то французского журналиста, Анна читала недавно, уничтожили уколом зонтика, конец которого был смазан постепенно действующим ядом. Спустя несколько дней после укольчика журналист скончался в больнице, и только тогда окружающие смекнули, что он был отравлен. То есть убить можно самым невероятным образом, и чем этот способ невероятнее, тем труднее вычислить потом киллера и догадаться, что покушение носило преднамеренный характер. Сэкономили какие-то сволочи на соли и вымочили лещей в селитре – таков был единогласный милицейский вердикт. А Петр Манихин такого лещика случайно покушал, ну, не повезло, это бывает.

Бывает? Да? А почему больше ни с кем не было? Неужели из всей партии лещей только один был отравлен? И надо же такому сбыться, что он попал именно Манихину?

Ладно, в такой жуткий «перст судьбы» еще можно поверить, если очень сильно поднапрячься. А вот в то, что цыганка случайно оказалась в Зеленом Городе, случайно встретила Анну и случайно оклеветала спасительницу Петра, заменившую ему и его жене дочь…

Вот это уже не случайно.

Анна пристально уставилась в удаляющуюся спину цыганки. Ее алая блузка видна издалека, отличная мишень! Эх, будь в руках хоть какое-нибудь оружие, Анна не замедлила бы выстрелить в эту тварь, ни мгновения не колебалась бы!

Но оружия у нее нет. Она может только смотреть, смотреть в эту удаляющуюся алую спину, бессильно стискивать руки и жалеть – отчаянно жалеть, что невозможно убить взглядом…

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

Вызов был в Высоково, в новые дома. Почему-то Александр всегда любил этот район. Летом здесь было так классно гулять по совершенно, ну абсолютно деревенским улочкам, прилепившимся к «Голубому Дунаю» – так называли замусоренную речушку, источавшую самые гнилостные запахи. Кстати, летом запахи как-то не так чувствовались, да и горы пластиковых бутылок и всяческого барахла скрывались в зарослях тальника. Склоны покрывались высокой травой, в которой там и сям сквозили сине-фиолетовый журавельник (герань луговая – насчет лекарственных растений у Александра все было в порядке!) и темно-розовый иван-чай (правильнее будет сказать, кипрей малиновый). На округлом холме стояла Высоковская церковь – но она, даром что красивая и величественная, почему-то не вызывала у Александра никаких трепетных чувств.

Однако самым интересным местом в Высокове был, понятное дело, ипподром. Иногда, когда у Александра вдруг заводились свободные деньги, он приходил сюда – отвести душу. Час езды стоил сотню. Это была роскошь, которую Александр не часто себе позволял! Но совсем недавно, прикинув отпускные, он понял, что вполне сможет раз пять побывать на ипподроме – без ущерба для планируемой поездки на теплоходе вниз по матушке по Волге – аж до Астрахани. Теперь, конечно, после встречи с Манихиным, все его планы пошли кувырком. С другой стороны, это кувырок из тех, которые Ваньку-дурака превращали в Ивана-царевича! Грянулся оземь – и… Хотя нет, чтобы превратиться в богатыря и красавца писаного, Ванюша должен был залезть в ушко то ли Сивке-Бурке, то ли Коньку-Горбунку или же искупаться в трех котлах.

В случае с Александром роль Сивки-Бурки исполнит самолет «Ил-62», который уже завтра вечером понесет его на Дальний Восток. Утром проходящим новосибирским поездом – в Москву, вечером – из Домодедова в Хабаровск… Конечно, может статься, что миссия его окажется неудачной. Тогда он получит от Манихина не десять, а три тысячи. Тоже большие деньги, но уже не те… Значит, надо постараться, чтобы все удалось: найти этого Андронникова, знахаря с докторской степенью, выспросить у него все, что известно о гиперарсеникуме, попытаться с ним вместе отыскать пути к излечению Манихина. И получить заслуженный гонорар. И уж тогда он сможет позволять себе походы на ипподром хоть каждый день! Нет, каждый день не получится, все-таки работа круглосуточная, а иногда и двое суток подряд…

Какая чепуха! С десятью тысячами долларов он вполне сможет позволить себе не вкалывать сутками, вообще даже и не работать какое-то время, пожить жизнью рантье, на проценты, сумма-то огромадная!

Хотя нет. Кто заболел «Скорой помощью», тот ее уже никогда не бросит, это наркотик посильнее иных-прочих…

– Алехан, ты что, спишь? – толкнул его в бок Гоша. – Вот эта улица, вот этот дом. Приехали!

Александр встрепенулся, бросил делить шкуру неубитого медведя и, прихватив чемоданчик фельдшера, начал выбираться из машины.

– Слышь, у тебя почитать ничего нет? – остановил его Гоша.

Александр достал из кармана халата и подал ему затрепанный покетбук – детектив его любимого писателя Дика Фрэнсиса под названием «Напролом». Александр вообще любил детективы, только хорошие, Жапризо там, Алистера Маклина или Бушкова. Дик же Фрэнсис был его любимым писателем, потому что главными героями его произведений всегда являлись лошади, которых Александр обожал.

– Не забудь потом отдать, – велел он Гоше. – Только попробуй заначить или потерять – башку оторву, понял?

Гоша кивнул и сразу уткнулся в книжку, а Александр вошел в подъезд относительно нового бледно-зеленого блочного дома. Хотя нет, относительно новым дом смотрелся только снаружи, только на первый взгляд. А подъезд был уже вполне обжитым, со стойким запахом мусоропровода с таракашками, спокойно дремлющими на стенах, с кошачьими лужицами в укромных уголках, с декоративными граффити на стенах и, конечно, с неработающим лифтом…

Александр прикинул – квартира 108 на последнем, девятом этаже. Эх-аяй… Ладно, делать нечего, в отпуске он только с завтрашнего дня, так что иди выполняй уже не раз помянутую клятву.

Побрел наверх по лестнице, которая оказалась ужасно длинной. Что такое не везет и как с ним бороться? По идее, здесь должен пересчитывать ногами ступеньки Коля Сибирцев, который сегодня работает на «Интенсивной терапии», потому что вызов поступил от женщины, которой стало плохо с сердцем. Но Сибирцев поехал на похороны – нет, к счастью, не на свои и даже не близкого человека погребать, просто вызвали его, там какого-то крутого хоронят, ну и робятки зафрахтовали кардиолога для родичей своего братана. А поскольку Александр и сам кардиолог, «Интенсивная терапия» – место его обычной работы, то его и отправили сюда, ничтоже сумняшеся. Надо надеяться, ничего сложного нет, все-таки дама сама вызывала «Скорую», значит, хоть не в инфаркте лежит…

Через несколько минут он уже так не думал. Потому что в квартире 108, до которой Александр добрался-таки (рано или поздно все на свете кончается!), на звонок никто не отвечал.

Елки, неужто этой женщине стало так плохо? Неужели она не в силах подняться? И что теперь делать? А может, она просто не слышит звонка? Хотя такую заливистую трель мудрено не расслышать! И все-таки на всякий случай…

Александр грохнул по двери кулаком, и, точно во волшебству, распахнулась… нет, не эта дверь, а соседняя – с цифрой 107.

На пороге стояла женщина с темно-каштановыми волосами, завязанными в скромный пучок.

– Ой, извините, – сказала она, улыбнувшись и сверкнув невероятно зелеными глазами. – Мне показалось, сюда стучат. – И сделала попытку закрыть дверь.

– Подождите, пожалуйста, – быстро произнес Александр, – вы не знаете, хозяйка этой квартиры где? Что с ней?

– Наверное, на даче, – пожала плечами зеленоглазая. – Насколько мне известно, она летом практически все время живет на даче, редко-редко в городе появляется.

– А сегодня появлялась?

– Представления не имею, – пожала плечами женщина, рассматривая Александра и близоруко щурясь. – Я, собственно, здесь не живу, просто пришла подругу навестить. А что случилось?

– Да ерунда какая-то, наверное, кто-то так по-дурацки пошутил, – сердито пожал плечами Александр. – Вызвали «Скорую» в квартиру, где заведомо никого нет, сказали, женщине плохо с сердцем… – Он вытащил из кармана листок, на котором корявым почерком Витька был черным фломастером записан адрес. – Вот видите, квартира сто восемь, Холмская Эльвира Николаевна, двадцать восемь лет.

– Как это – Холмская Эльвира Николаевна, двадцать восемь лет? – резко спросила женщина. – Но так зовут мою подругу!

– А, ну понятно, перепутали номер квартиры, – облегченно вздохнул Александр и шагнул вперед. – Ведите, где больная?

Он двигался так напористо, что женщина невольно попятилась и продолжала пятиться все время, пока Александр шел вперед по узкому длинному коридору, потом в одну комнату, другую…

Обе комнаты были пусты. Никого, кроме зеленоглазой, в квартире, похоже, не было.

– Так где она? – начиная сердиться, спросил Александр. – Где ваша подруга?

– Не знаю… – сдавленно ответила женщина, испуганно моргая. – Я не знаю… Я пришла к ней, как мы договаривались, звонила, потом вижу – дверь открыта. Вхожу – никого. Думала, Эля вышла в магазин, но ее все нет и нет. Я постучалась к соседям, но никого дома нету, ни в сто восьмой, ни в других квартирах на площадке… Вы говорите, она вызывала «Скорую»? О господи… смотрите, и правда на диване все смято, как будто она лежала… а это что? Это что такое? – Она взяла с журнального столика два пузырька. – Валокордин… Красавка… А вот еще таблетки какие-то – что это? Нитроглицерин? Так, понятно. Кинилинтин? Это тоже сердечное? Кажется, ей в самом деле стало плохо, раз она все это принимала. Но наверное, не помогло… Значит, она вызвала врача, но не дождалась… может, ее кто-то из соседей в больницу увез? Что ж вы так долго не ехали?!

– Можете позвонить по номеру 03 или прямо к нам, на линейную подстанцию, 36-36-61, и уточнить, когда поступил вызов, – спокойно, с полным сознанием собственной невиновности ответил Александр. – Прошло не больше пятнадцати минут. Ну, может быть, двадцати – пока я поднимался пешком на девятый этаж и трезвонил в ту запертую дверь.

– Ну все равно, теперь ясно, что она вас просто не дождалась, наверное, совсем худо стало, – растерянно бормотала зеленоглазая, нервно расхаживая по комнате и то оправляя помятый плед и разбросанные подушки на диване, то снова и снова хватаясь за пузырьки.

– Наверное, станет худо, если всего этого разом напиться, – кивнул Александр, исподтишка наблюдая за ее порывистыми и в то же время изящными движениями.

Очень красивая женщина. Фигура, ноги, лицо… все супер! Одета прелестно, какое-то платьишко там бледно-зелененькое, вроде бы вообще ничего особенного, ни оборочек, ничего такого, даже без рукавов, а смотрится как бог знает что. То есть на платье совсем не обращаешь внимания, видишь только, какую классную фигуру оно облегает. Тем более что лифчика девушка не носит. А… вообще что-нибудь под платьем надето? Как-то не… как-то ничего не вырисовывается.

Хватит, хватит лапать взглядами незнакомую женщину! Смотри лучше на ее лицо. Да, на эти глазищи и волосы… Зачем она волосы стянула, так и хочется распустить их и погладить! Что будет, если попросить ее расстегнуть заколку?

– Вы не могли бы?.. То есть я хочу сказать… э-э… она принимала взаимоисключающие друг друга лекарственные средства. Вот мы говорим, сердце болит… а оно болеть-то по разным причинам может.

Вот именно. Например, от внезапно проснувшегося вожделения к недосягаемому объекту. Главное, подошла так близко, что видно, как колышется цепочка во впадинке между грудями.

– Кинилинтин – это против аритмии, красавка… Боже мой…

Последнее восклицание вырвалось совершенно непроизвольно, когда женщина вдруг ахнула, качнулась вперед, медленно закрывая глаза и припадая всем телом к Александру. Он замер от неожиданности, даже не успел подхватить ее, а она мягко опустилась вниз, упала на колени и повалилась на бок, бессильно запрокинув голову.

Какое-то мгновение он стоял совершенно ошеломленный, все еще переживая потрясение, которое испытал, когда ее лицо скользило по его груди, по животу и чреслам. Он даже зажмурился – это было как удар, плоть восстала мгновенно, с болью.

С ума сошел! Тут женщине плохо, тут женщина в обмороке, а ты…

Александр рухнул на колени, осторожно распрямил свернувшееся в небрежной, изломанной позе тело. При обмороке первое дело – положить пострадавшего ровно, чтобы обеспечить приток крови к голове. Тогда сознание вернется быстро.

Приложил пальцы к ее шее, но ощутил только необыкновенную нежность кожи: как шелк, нет, как лепесток розы, вот уж правда что. Самые банальные сравнения всегда бывают самыми точными, тем и пугают банальности и прописные истины, что они необычайно верны! И еще эта крошечная родинка, затаившаяся у самого плеча… ее не было видно раньше, она скрывалась под цепочкой, а теперь вдруг появилась – так и манила к себе.

Коснуться бы ее губами, потом провести выше, выше по шее и… и к губам…

Пульса Александр не нащупал – и не мог нащупать, потому что у него у самого зашкаливало сердце, кровь билась в ушах. Это глупо, нелепо, наверное, даже позорно: стоять на коленях над упавшей в обморок женщиной и с ума сходить от желания – оглушительного, бесконтрольного, непристойного. Наверное, что-то подобное испытывает маньяк в момент совершения преступления – излиться в безропотное тело, а потом будь что будет, только бы получить желанное, мгновенное облегчение.

Господи, боже, да что это… нет, не к богу тут нужно взывать, а молить о пощаде беса похоти, внезапно обуявшего тело!

Александра сейчас могло извинить только одно. Женщина, над которой он склонился, не была в обмороке.

Он понял это почти сразу, как ни был потрясен, – как ни был затуманен его взгляд, он против воли фиксировал состояние женщины. Цвет кожи – не побледневшей, оставшейся по-прежнему бело-розовой, и теплые руки должны были похолодеть, и ресницы не лежали расслабленно на щеках, а подрагивали, потому что женщина старательно жмурила глаза. И когда Александр перевернул ее на спину, она непроизвольно держала ноги сомкнутыми, пытаясь сохранить красивую позу.

Она притворялась! Но зачем?

Зачем так заманчиво приоткрыла губы, запрокинула голову, обрисовывая линию нежной шеи, приподняв грудь, открывая взору Александра все то, что и так будоражило его, с ума сводило с первой минуты, как он эту зеленоглазую увидел. Она его сейчас нарочно силилась соблазнить, нарочно! И если он не прав, то…

Ну, получит пощечину, только и всего! Подумаешь, пощечина, да он бы сейчас… только бы…

Проверяя внезапную догадку, припал к этой манящей шее, начал целовать, обжигаясь душистой кожей, краем глаза наблюдая, как часто поднимается грудь. Накрыл ее своей ладонью, стиснул, зажав между пальцами напрягшийся сосок.

Она… она не открывала глаза, не шевелилась, не протестовала, не вырывалась. Только губы дрогнули, словно зовя. И он отозвался на зов поцелуем.

И тут все, все смешалось в голове, он словно бы сам лишился сознания – нет, правда, руки и тело теперь действовали помимо воли и рассудка, только иногда вспыхивали острые, как ожог, мимолетные ощущения: вот ее ноготь царапает его сосок, рубашка его уж расстегнута; ее пальцы сжимают его плечи – голые плечи, рубашки, значит, уже нет… и он сам стащил с себя джинсы, или она помогла, а она… это он ее раздел? А было у нее все-таки хоть что-нибудь под платьем? Но теперь-то уж точно на ней ничего не осталось. Светящаяся, раскаленная кожа, каждый миллиметр он обшарил губами. Она не открывает глаз; точно слепая, водит пальцами по его телу… водит, с ума сводит… ну невозможно больше ждать, немыслимо! И она не томит напрасным ожиданием. Покорно развела колени, приподняла вперед бедра, и она сама повела его по своему тайному пути, сама, первая нетерпеливо задвигалась, ну а потом они вместе вершили этот немыслимый танец, то опережая один другого, то ожидая и замирая, то вновь исступленно, ненасытно приникая друг к другу.

– Люби меня, ну люби меня!.. – вдруг выдохнула она ему в ухо, прихватывая мочку губами. И добавила еще слово – созвучное, но непристойное, самое грубое, самое пряное, самое острое и возбуждающее.

Мир в священном ужасе отшатнулся от них двоих, не в силах смотреть на эти исступленные содрогания. Вот уж теперь это точно был обморок, а может быть, даже и смерть.

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

Человек, который убил милиционера Лукьянова и ограбил сберкассу, готовился к преступлению давно и тщательно, поэтому неудивительно, что он не оставил после себя ни следов, ни зацепок. Оперативник Бушуев рассудил правильно: преступник был умен, хладнокровен, к тому же и в самом деле многое знал о тонкостях работы милиции.

Честно говоря, этот человек (для удобства будем называть его так же, как назвал его следователь Антон Кашин, – фигурант) даже огорчался, что придется обводить вокруг пальца только деревенских ментов, у которых и сообразительность-то никакая, и умишки затуманены хозяйственными заботами (отелится нынче корова Муська или нет, занимало их куда больше, чем ограбление), и ручонки после вчерашнего еще трясутся… Все можно было устроить гораздо проще, однако он вел себя так, словно ему предстоит иметь дело с самим Шерлоком Холмсом или, на худой конец, с Глебом Жегловым. Когда он планировал дело, ему доставляло удовольствие предусмотреть все, даже самые невероятные случайности. К примеру, следы на полу.

За день в сберкассе столько народу потопчется, что в мешанине грязи-пыли сам черт ногу сломит (очень к месту сказано!), вдобавок теперь, когда уборщица Анюта Калинина на неделю уехала, пол вообще мыть перестали. И все-таки задолго до преступления, когда его замысел еще только-только начинал брезжить в голове, во время одной из командировок в Москву (выпадала изредка такая везуха!) он купил кеды на два номера больше размера, который носил, и запрятал в укромном местечке. Ночью, перед тем как постучать в окошко к Лукьянову, надел их. В носки кед была напихана бумага, к тому же дома он какое-то время ходил в них, привыкая, так что теперь двигался легко. Пальцы обеих рук у него были тщательно забинтованы: сказал Лукьянову, что обварился вчера кипятком. Уловка, может, и смешная, но Лукьянов был известен своей доверчивостью и простотой. Его даже малое дитя могло вокруг пальца обвести, не говоря уже о старинном приятеле, каждому слову которого Лукьянов верил свято.

«Обварился – эх, бедолага, как же тебе так не повезло?! Ну, давай выпьем, чтобы зажило как на собаке…»

Так оно и получилось. Замотанные пальцы помогли ему не оставить отпечатков на спинке стула, за которую, к примеру, он мог схватиться, на столе, на двери… Потом-то фигурант бинты сорвал, сунул в карман и натянул загодя припасенные тонкие нитяные перчатки: в них открывал сейф и забирал деньги. В них-то действовать сподручнее!

Самое трудное было – не испачкаться в крови. Этого не убережешься, факт! Как ни рассматривай потом одежду, обязательно проглядишь пятнышко, которое углядит глазастая сволочь Ванька Бушуев. Поэтому вместе с кедами были куплены новая рубашка – простенькая, дешевенькая – и брюки. Одежда тоже была размерами побольше и сидела на фигуранте нарочито мешковато. Кроме того, он нахлобучил кепку, хотя сроду никакого головного убора не носил. Сделано это было на тот случай, если по пути в сберкассу встретится случайный прохожий. Фигурант хотел остаться неузнаваемым и даже шел иначе, чем всегда, – приволакивая ногу.

Глупости, может, перестраховка, но, во-первых, береженого бог бережет, а во-вторых, ему доставляла удовольствие эта игра. Прихрамывать удавалось с трудом, потому что на самом-то деле ноги несли его, словно не касаясь земли. Он летел убивать – и гордился собой, гордился каждым своим шагом. С довольной улыбкой вспоминал, как покупал одежду в Москве, в комиссионке, чтобы лишних денег не тратить и чтобы потом не так жалко было выбрасывать новое, практически неношеное.

Не то чтобы фигурант был скупым… Вовсе нет. Он пребывал в твердом убеждении, что деньги – это грязь. И при этом искренне жалел, что грязь – не деньги. Он хотел быть богатым, очень богатым – но при этом не сидеть на сундуках с накопленным добром. Деньги – это были возможности. Деньги – это была свобода. Средство к достижению цели.

Правда, той ночью его целью были именно деньги, а средством к их достижению – убийство милиционера Лукьянова.

Фигурант постучал в окошко и показал бутылку. Лукьянов какое-то время всматривался в темноту, потом узнал приятеля, но открыл все-таки не сразу. Какое-то время колебался – то ли предчувствовал недоброе, то ли вспомнилась служебная инструкция… Другому человеку он точно не открыл бы, а этому… своему! К тому же настроение у Лукьянова нынче было такое, что ничего не хотелось – только напиться. Не в дымину, конечно: все-таки на посту, да и сложно двум мужикам напиться в дымину с одной бутылки «Трех семерок», – а чтобы слегка поднять градус настроения. Сейчас этот градус был на нуле…

– Ты чего по ночам шарашишься? Что не при деле?

– Да так, выпить захотелось. Выпьем?

– Ну давай.

Фигурант отлично знал, что Лукьянов не устоит. Только глухой не слышал, как он сегодня ругался с женой. Альбина была беременна и хотела сделать аборт: дескать, хватит им и двух дочек, их еще надо вырастить, приданое дать, а третьей наверняка тоже дочка будет. Кабы сын готовился, еще можно бы рискнуть, да и то… Лукьянов страшно злился и кричал, пусть-де только Альбина попробует отправиться в районную больницу – он ее домой назад не пустит. Разведется и дочек у нее отсудит, ни за что не отдаст! Расстались очень сердито.

Итак, дверь в сберкассу приоткрылась, фигурант вошел. Это было в одиннадцать вечера. В двадцать три часа.

Выпили. Закусывали копченым салом, которое Лукьянов принес из дому. Закуски фигурант с собой не взял – Бушуев правильно определил причины. Другое дело, конечно, что изощрялся фигурант не столько от неосторожности, сколько все ради того же шику.

В половине двенадцатого он «по нечаянности» зацепил провод, ведущий к устройству сигнализации, и удовлетворенно выслушал разговор Лукьянова с дежурным на пульте Игнаточкиным. Да, Игнаточкину этот разговорчик дорого обойдется. Повезет, если после нынешней ночи его просто выгонят вон из рядов нашей славной милиции. А скорее всего – судить будут. Пришьют небось служебную халатность…

Ну, теперь, когда Игнаточкин был «обезврежен», руки у фигуранта были развязаны. Пока только в переносном смысле слова, потому что пальцы все еще скрывались под бинтами.

– Пойдем покурим, да я домой двину, – сказал он.

– Жалко, – протянул Лукьянов. – Больно выпить еще охота.

– Мне тоже. Знаешь, у меня дома еще бутылка есть. Хочешь, принесу? И пожрать чего-нибудь прихвачу.

– Здорово! – обрадовался Лукьянов. – Давай живо, одна нога здесь, другая там.

И, не желая терять ни минуты, он направился к двери, чтобы открыть ее и выпустить приятеля.

Фигурант последовал за ним. Молоток, лежавший в углу, он приметил еще раньше и внутренне усмехнулся: вот и орудие убийства. Конечно, он принес с собой свой молоток, который был удобно размещен в двух петельках, пришитых под борт его куртки, но лучше обойтись этим. Этот молоток лучше вписывается в версию, которую фигурант намерен был разработать для следствия, – убийство произошло необдуманно, сгоряча, и только потом преступник решил вскрыть сейф. Молоток он бросит рядом с трупом. А свой трогать не будет. Иначе потом, после убийства, его пришлось бы выбросить – вместе с «рабочей» одеждой и обувью. Нет уж, в хозяйстве пригодится!

Лукьянову не терпелось отправить приятеля за вином – он шел к двери слишком быстро, и фигурант испугался, что милиционер успеет выйти на крыльцо. Убивать его там казалось слишком рискованно. Оно конечно, на дворе глухая ночь, однако мало ли чей недобрый глаз выглянет не в пору? Всякое в жизни бывает!

Окликнуть? Остановить?

Он оглянется. А ударить его в лоб фигурант был не готов. Просто побоялся, что рука дрогнет. Нет, не от зрелища смертельного ужаса в глазах Лукьянова! А вдруг тот успеет увернуться? Николай Лукьянов – мужик крепкий, если схватиться с ним врукопашную, исход может оказаться самым неожиданным.

Он был готов убить, но не был готов погибнуть сам. Поэтому неловко схватил с полу молоток и ударил Лукьянова по затылку.

Неудачно получилось…

Фигурант сразу понял, что это не смертельный удар. Только слегка раскроил кожу.

Лукьянов качнулся вперед, назад, растопырил руки, словно пытаясь за что-то ухватиться…

Эти секунды дали фигуранту время собраться, поудобнее перехватить молоток и ударить уже в полную силу.

Он едва успел отпрянуть – кровь брызнула!

Колени Лукьянова подогнулись… Фигурант ударил снова, снова и снова – жертва осела еще ниже, ниже. Кровавые брызги разлетались в стороны.

Вот когда он начал хвалить себя в первый раз – за то, что позаботился о «рабочей одежде»! Вообще-то только эта мысль была у него в голове в то время, когда руки, словно бы сами собой, словно и впрямь исполняя некую работу, к примеру, вбивая упрямый гвоздь, вздымали и вновь опускали молоток.

Лукьянов уже упал, а молоток все бил, бил…

Наконец фигурант остановился. Рот его был полон слюны. Он хотел сплюнуть, но этого было никак нельзя делать. Анализ слюны все равно что анализ крови человека.

Возможно, никто из деревенских ментов до этого не додумался бы – провести анализ слюны. Но довольно того, что додумался фигурант. Сплюнь он сейчас – и не знал бы покоя, дергался бы, как карась на сковородке. И рано или поздно выдал бы себя. А ему надо было оставаться спокойным – любой ценой. Еще столько предстояло выдержать…

По сравнению с этим зажмуриться и заставить себя проглотить собственную слюну было не столь уж сложным делом. Он проглотил. Потом подавил желание отереть рукавом вспотевший после этой тяжелой работы лоб – нельзя вытирать, мог оставить кровавый след.

«Каинова печать, – произнес кто-то ледяным голосом прокурора. – Каинова печать…»

Да ну, что за чушь!

Он взял Лукьянова за ворот и ремень и без особой натуги перенес тело в подсобку.

Снял бинты, сунул их в полиэтиленовый мешочек и спрятал в карман. Надел перчатки.

Расшвырял по комнате приготовленные заранее пуговицы и шпильки.

Покачал головой с неким подобием тоски. Вряд ли кто оценит, конечно… вряд ли кто заметит, что пуговки не новые! Проще простого было бы купить в магазине десяток новехоньких пуговиц. Нет, в той же московской комиссионке фигурант прикупил женскую кофточку и содрал с нее пуговицы, захватив их в горсть. Кое-где на них остались нитки, кое-где вообще ткань выдралась с мясом… Полное впечатление, что пуговицы вырваны в драке. Шпильки пришлось, конечно, купить новые. Но это ничего. Все равно эти тонкости для профессионалов, которых в Заманихе и даже в районе не найдется. Фигурант занимался этим исключительно из любви к искусству. Он хотел совершить идеальное преступление – такое, которое невозможно раскрыть.

Так… Он придирчиво огляделся вокруг. Теперь осталось самое главное: взять деньги. То есть сделать то, ради чего он сюда пришел.

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

Водитель Гоша ждал Меншикова часа полтора. Сначала он прочитал пару глав Дика Фрэнсиса и разочарованно пожал плечами, потому что книжка оказалась совершенно не в его вкусе: сколько страниц перелистал, а еще никого не убили, никому не набили морду – какой же это детектив?! Потом Гоша успел немножко вздремнуть, сбегать украдкой отлить за ближайший гаражный кооператив, купить в «комке», дышащем на ладан от безлюдья, батончик «Пиквика» и медленно сгрызть его, восполнить недостаток жидкости в организме бутылочкой «Саровской» и поглазеть на красивую брюнетку в обтягивающих джинсиках и столь же обтягивающем легком джемпере. Фасон этого джемпера, с точки зрения Гоши, был весьма провоцирующим: воротник под горлышко, как у свитерка, а ключицы и плечи открыты. И вышеназванные ключицы с плечами, и обтянутая джемпером, но явно не стесненная бюстгальтером грудь были у девушки выше всяких похвал, иссиня-черные курчавые волосы метались по плечам, попка будила самые смелые мечты…

Гоша на некоторое время предался им всецело, потом ему стало неудобно сидеть, он поерзал, устраиваясь поудобнее, и тут раздался сигнал «Курьера».

– Вы где, 509-я? – спросила дежурная по линейной подстанции Лера. – ДТП на трамвайных путях на Белинке, есть пострадавшие, машина из Советского района уже пошла, нас просят тоже кого-нибудь прислать. Сможете приехать быстро?

Надобно уточнить, что улица Белинского, вернее, трамвайные пути, проходящие аккурат по ее середине, разделяют Нижегородский и Советский районы. То есть магазин «Электра», к примеру, находится на четной стороне улицы и относится к Нижегородскому району, а стоящий напротив, на нечетной стороне, ночной клуб «Пикассо» – к Советскому. Ну и трамвайные пути делят между собой обе подстанции «Скорой» – Советского района и Нижегородского. Причем делят без особых споров: это-де не наша территория – и валите отсюда. Территория страдания, территория боли – общая для всех врачей.

– Быстро? – растерянно переспросил Гоша. – Как это – быстро? Но мы еще даже не обедали…

– А что ж вы все это время делали? – не поверила своим ушам Лера. – На вызов полтора часа назад уехали, наверное, можно было и поесть успеть.

– Наверное, – пробормотал Гоша. – Но Алехан все еще в той квартире, понимаешь?

– Больше часу?! – не поверила своим ушам Лера.

– Ну да. Наверное, сложный случай.

– Был бы сложный, Алехан позвонил бы, – справедливо заметила Лера. – Вызвал бы бригаду.

– А может, у них там телефона нет, – возразил Гоша. – Позвонить неоткуда.

– Ну, крикнул бы тебе, чтобы ты позвонил, – уже сердито сказала Лера. – А телефона там и правда нет, я вспомнила, та женщина сказала, что звонит от соседей. Тогда сделаем вот что, Гошенька. Ты поднимись в эту самую квартиру и спроси доктора Меншикова, он вообще намерен сегодня работать или как?

Окажись на месте Леры любая другая дежурная, Гоша наверняка поманежился бы еще или даже наотрез отказался куда-то идти. Но отказать Лере, особенно когда она с придыханием выговаривает это «Гошенька», было совершенно немыслимо.

– Ладно, уговорила, – буркнул он, стараясь, чтобы Лера по голосу не догадалась, в какую блаженную улыбку расползлись его губы.

Положил микрофон, поднял стекла в кабине, запер машину и пошел к подъезду, все так же мечтательно улыбаясь, отчего едва не совершил лобовое столкновение с подрулившим к крыльцу «Москвичом». Водитель нажал на клаксон, из окна сверкнула на Гошу длинными серыми глазами роскошная пышноволосая брюнетка, а свирепый пес тигровой масти, тоже бывший пассажиром «Москвича», сердито облаял его.

Гоша, сознавая, что виноват в могущем произойти ДТП был только он, сконфуженно развел руками и вошел в подъезд.

Вот же гадство – лифт не работает!

Так же, как доктор Меншиков час тому назад, он рассчитал, что квартира сто восемь находится на девятом этаже, и резко приуныл. Гоша жил в частном одноэтажном доме, поэтому подъем на девятый этаж пешком был для него примерно тем же, что подъем на пик Коммунизма или на Эверест без всякого альпинистского снаряжения. Хотел уже плюнуть на это дело и вернуться в машину, но вспомнил Лерочкины вишнево-карие глазки, черные, коротко подстриженные кудряшки, смугло-румяные щечки – и отправился на героический штурм этажей. Путь был настолько далек и долог, что к исходу его Гошу одолели мрачные размышления. Думал он, к примеру, о том, что жизнь все-таки складывается порою чертовски несправедливо. Вот женат он на пышной, белотелой, светловолосой и светлоглазой женщине. А черт ли дернул на ней, на Светке, жениться, когда по жизни нравились Гоше исключительно темноволосые и темноглазые девушки? Такие, как Лерочка или как та, в забавном джемперочке и с хорошенькой попкой, которая недавно вышла из этого подъезда; в конце концов, как дама с роскошными формами и не менее роскошными волосами, которая яростно поглядела на него из «Москвича»… Подобные красотки могли из него веревки вить, а вместо этого женился он на Светке, которая сама только и ждет, чтобы из нее муж веревки вил, а Гоша на это органически не способен…

Он тяжело вздохнул – и вдруг обнаружил, что подъем, казавшийся бесконечным, как-то незаметно кончился. Гоша стоял рядом с дверью, на которой была цифра 108, а снизу доносились голоса каких-то несчастных путников, которые все еще форсировали подъем. Мысленно пожелав им всяческих успехов, Гоша воткнул палец в кнопку звонка и какое-то время постоял так, вслушиваясь в отдаленные трели. Но никто не вышел на звонок. Гоша на всякий случай подергал дверь – она была совершенно явно заперта.

– Что за черт? – спросил он неведомо кого, не особенно надеясь на ответ, однако тотчас услышал рядом сердитое сопение. Собачина тигровой масти – та самая, которая несколько минут назад облаяла Гошу из окошка «Москвича», – продолжала выражать ему свое неодобрение. К счастью, тупая морда ее была забрана в намордник, не то одним сопением явно не обошлось бы.

Упорство собаки поразило Гошу в самое сердце. Не лень же взбираться на девятый этаж! Или пес принял его за какого-нибудь злоумышленника? Вот же глупая животина!

Но спустя секунду выяснилось, что подобной же глупостью страдают и люди, живущие в этом доме. Из-за поворота лестницы появилась уже виденная Гошей фигуристая черноволосая дама и воззрилась на него с сердитым недоумением. Из-за ее круглого плеча выглядывал лысоватый мужчина, обремененный невероятным количеством сумок. Он напоминал покорного раба, который несет поклажу своей госпожи. Госпожой явно была шедшая налегке брюнетка. Не только внешность, но и голос у нее был соответствующим имиджу.

– Что вы здесь делаете?! – властно вопросила она. – Грета, сидеть!

Собачина, по всему видно, тоже признавала ее право повелевать, потому что села беспрекословно, однако настороженных глаз с Гоши не спустила и скалила в наморднике зубы, словно еле-еле сдерживала желание выругаться собачьим матом.

– Да вы не подумайте чего-нибудь, – робея под пристальным взором серых глаз незнакомки, пробормотал Гоша. – Я водитель «Скорой», видели во дворе «Фольксваген»? Мы по вызову в эту квартиру приехали. Доктор ушел сюда час назад, я ждал, ждал, а тут со станции позвонили, надо говорят, на другой вызов ехать. Я пошел за доктором, а тут вон дверь закрыта.

– Разумеется, – кивнула «госпожа». – А почему вы ждали, что она будет открыта?

– Ну так вызов же был, я же говорю…

– Кто-то что-то напутал, либо вы, либо ваш доктор. А возможно, вы оба вместе, – уже не столь ледяным голосом сказала «госпожа». – Потому что в этой квартире живем мы. – Она широким жестом окинула тигристую собачину и лысоватого мужчину, и Гоша мимолетно пожалел, что он – не один из них и тоже не обитает где-нибудь поблизости от «госпожи». – А мы «Скорую» определенно не вызывали. Мы все вполне здоровы и только сейчас вернулись с дачи. И не вернулись бы ни за что, если бы не день рождения моего отца. Мы вообще неделями там живем, вы понимаете? Поэтому… – она пожала округлыми плечами, и пышные волосы, рассыпавшиеся по ним, зашевелились, как живые, – поэтому тут явно какая-то большая путаница.

– Ничего не понимаю, – в полном недоумении сказал Гоша. – Ну куда мог пропасть мой доктор? Может быть, и правда номер квартиры перепутали и он где-то здесь, в другой квартире?

– Вполне возможно, – согласилась «госпожа». – Он может быть где угодно, только не у нас.

Гоша поднял руку, чтобы позвонить в соседнюю дверь с цифрой 107, но «госпожа» снова покачала головой:

– Здесь его тоже нет.

– Откуда вы знаете? – не без священного трепета взглянул на даму Гоша. – Вы, наверное, ясновидящая? В смысле, видите сквозь стены?

По ее полным, очень красивым губам скользнула усмешка.

– Просто я дружна с хозяйкой этой квартиры. Она актриса и уже который месяц работает где-то в другом городе. Квартира заперта. Так что ломиться сюда бессмысленно. Попробуйте позвонить в сто шестую и сто пятую.

Гоша последовал этому указанию в форме приказания, однако ломиться оказалось бессмысленно и в ту и в другую дверь: звонки отчетливо отдавались в пустых комнатах.

– Все на дачах, – пояснила «госпожа». – Лето, как-никак!

– Елки-палки, – растерянно пробормотал Гоша. – Где ж мне искать моего доктора, скажите на милость?!

– А он мог уйти сам, не поставив вас в известность? – не без раздражения предположил муж «госпожи», открывая дверь в свою квартиру.

– Ну как же? Я бы заметил… А потом, зачем ему идти куда-то, когда машина есть?

– Логично, – согласился мужчина, занося в квартиру свои многочисленные сумки. – Галина, пора собираться, ты же знаешь, твой папа сердится, когда мы опаздываем.

– Что за напасть? – в отчаянии воззвал Гоша и направился к лестнице. – Что ж мне теперь, все квартиры обходить, спрашивать, не у вас ли доктор Меншиков? Анекдот, ей-богу!

– Да, тяжелый случай, – согласилась госпожа Галина, глядя на него с явным сочувствием. – Девять этажей, на каждом по четыре квартиры, итого тридцать шесть. Ну, теперь осталось тридцать две: наш этаж вы, считай, проверили.

– Клиника! – простонал Гоша, начиная спускаться. – Ох, попадись мне теперь этот Алехан, я его…

– Погодите! – воскликнула вдруг госпожа Галина. – У вас, случайно, нет какой-нибудь вещи вашего доктора?

– Как это? – тупо уставился на нее Гоша. – Не понял… Зачем вам его вещи?

– Не мне, а вам они нужны, – с откровенным презрением к такой недогадливости проговорила госпожа Галина. – Вы что, не видите, что рядом с вами пес?

Она наклонилась и погладила Грету. Псина подняла голову, ласкаясь… такое впечатление, что, будь она кошкой, сейчас громко замурлыкала бы. И что такого? На ее месте Гоша поступил бы так же!

– Конечно, стаффордширский терьер – сторожевая, а не охотничья порода, – пояснила Галина, – но мы с Гретой часто тренировались, и она обучена искать. Если она понюхает какую-то вещь, принадлежавшую вашему доктору, то найдет его по запаху. Понятно?

Мгновение Гоша смотрел на нее вылупив глаза, потом вдруг ка-ак чесанет вниз по лестнице!

– Куда вы? – изумленно выкрикнула Галина.

– За вещью! Сейчас принесу!

Книжка, книжка Дика Фрэнсиса, которую он оставил в машине! Книжка-то принадлежала Алехану!

Гоша споткнулся, сообразив, что подумал про доктора Меншикова в прошедшем времени, и невольный холодок прошел по его спине. А что, если с Алеханом и впрямь что-то плохое случилось?! Что, если он уже и впрямь в прошедшем времени?

Он классно относился к Меншикову, а потому стремительно скатился вниз, схватил книжку – и в порыве самоотречения почти не заметил вторичного штурма Эвереста. Дыхание, впрочем, со свистом вырывалось из груди, а ноги подкашивались, когда он вновь оказался на девятом этаже.

Галина – великая женщина! – ждала его на площадке в компании с Гретой.

Взглянула на книгу с интересом, полистала, потом поднесла ее к морде собаки:

– Нюхай! Ищи!

Грета приникла к обложке черным влажным носом, подергала им, принюхиваясь, а потом вдруг кинулась к двери в квартиру сто семь и уселась на пыльном коврике.

– Осечка вышла, – разочарованно пробормотал Гоша.

– Грета, ты меня не позорь, – шепнула покрасневшая от такого конфуза Галина. – А ну, ищи хорошенько!

Грета еще раз добросовестно понюхала книгу, поглядела на хозяйку с мученическим выражением в светло-карих, очень красивых глазах и весьма выразительно залаяла, уставившись на дверь с цифрой 107. А через минуту, не дождавшись никаких действий от хозяйки, повернулась к ней и начала толкать ее головой к этой двери.

– Фантастика, – растерянно сказала Галина. – Как же ваш доктор мог там оказаться?

– Да никак, если, вы говорите, там никто не живет, – пожал плечами Гоша. – Ошиблась собачка. Бывает.

– С Гретой такого не бывает, – сурово отозвалась Галина и приоткрыла двери своей квартиры: – Миша! Михаил! Принесите-ка Эльвирины ключи! – И пояснила Гоше: – Хозяйка квартиры – моя хорошая подруга. Я у нее всегда держала запасной комплект своих ключей. До сих пор у нее в комоде спрятаны. По привычке. Теперь она уехала, а ключи мне оставила. За квартирой присматривать. Мало ли что!

– Нет, но вас же дома не было, – жалобно простонал Гоша. – Значит, никто не мог моему доктору эту дверь отворить. И он вроде бы отродясь сквозь стены не проходил…

– Сейчас проверим, – утешила его Галина, принимая из рук мужа колечко с тремя ключами – два дверных, а один маленький, наверное, от почтового ящика.

– Галина-а! – простонал Михаил. – Если опоздаем…

– Тихо, тихо, – отмахнулась Галина. – Вы только посмотрите на Грету!

Стаффордширский терьер в самом деле вел себя странно: прыгал на дверь, мешая хозяйке, царапал ее, визжал. Что-то там определенно было, в этой квартире, очень странное, однако Гоша все же не мог поверить, что найдет Алехана.

Он не верил, когда Галина открывала дверь, а потом они вдвоем шли следом за Гретой, которая с громким ворчанием металась по комнатам. И вдруг затихла.

Грету нашли сидящей перед диваном, на котором… на котором крепко спал доктор Меншиков.

Но, даже увидев его, Гоша не сразу поверил своим глазам. Хотя бы потому, что Алехан был крепко связан по рукам и ногам, а рот заклеен пластырем. И он даже не пошевелился, когда Гоша отодрал пластырь и начал сперва легонько, а потом от души хлестать его по щекам. Пожалуй, это был не сон, а глубокое беспамятство.

– Вы его этак до смерти забьете, а толку не будет, – сердито остановила его в конце концов Галина. – Врача надо вызывать, ясно же.

Гоша, нетвердо ступая, подошел к столику, на котором стоял телефон. Еще предстояло все это объяснить на родимой станции…

На полпути обернулся к Галине:

– Ох, если бы не вы, если бы не ваша собака!.. Я бы его ни за что не нашел, он небось так бы и погиб здесь. Даже не знаю, как вас благодарить.

– А вы меня не благодарите, – сверкнула она своими яркими глазами. – Лучше… лучше дайте мне книжку почитать! Я Дика Фрэнсиса обожаю, все его книги собираю, а такой у меня еще нет.

Гоша, и глазом не моргнув, подал ей покетбук. Алехан, правда, обещал за утрату этой книги оторвать своему водителю голову… Но в данной ситуации исполнение этой угрозы казалось весьма проблематичным. «Ты вообще очнись сначала!» – подумал Гоша и поднял трубку.

Гудков нет.

Проверил розетку – да, телефон включен, но все тихо.

– Не работает.

– Ох, ну фантастика! – опять сказала Галина. – Тогда пошли к нам звонить.

– У вас же телефона нет, – спохватился Гоша.

– С чего вы взяли?! – изумленно оглянулась она.

– Мне сказали на подстанции. Дескать, эта женщина, которая вызывала «Скорую», звонила от соседки.

И замолк. Эта женщина… Ох, попадись ему эта женщина! Что она сделала с Алеханом! И главное, за что, почему?!

– Грета, стеречь! – велела Галина, и тигровая терьерша с самым грозным видом улеглась рядом с бесчувственным доктором Меншиковым.

Гоша вслед за хозяйкой вошел в соседнюю квартиру. Окна задернуты, кругом приятная прохлада и полумрак. Комнаты отнюдь не забиты мебелью, зато везде стоят крутобокие вазы, причудливые фигуры – из дерева, насколько мог разглядеть Гоша, из глины и вообще из всего на свете, вроде бы даже из шашлычных шампуров. Меж этими фигурами, словно недовольный призрак, слонялся Михаил, жужжа электробритвой.

– Вот здесь телефон. – Галина подвела его к столику у окна, отдернула шторку, чтобы светлее было. – Звоните.

Гоша подумал, что надо бы позвонить не только в «Скорую», но и в милицию. Ведь Алехан не сам же себя связал! Не сам же себе рот пластырем заклеил!

Он поднял трубку, прикидывая, куда позвонить сначала, и вдруг взгляд его скользнул в сторону.

На причудливом столике стояла фотография в рамочке. На ней были изображены две женщины, сидящие в осеннем лесу у костра, подняв шампуры, обильно унизанные шашлыками. Одна была Галина. Вторая – такая же яркая брюнетка, только помоложе, с кудрявыми волосами, румяная, очень похожая на цыганку.

– Кстати, – сказала Галина, заметив, куда смотрит Гоша. – Это и есть Эльвира, хозяйка сто седьмой квартиры. Ну, которая в отъезде.

Гоша ошалело молчал. Он просто не мог ничего сказать!

В отъезде, да? Как бы не так! То есть, может быть, теперь она и в самом деле куда-нибудь уехала, однако не далее чем полчаса назад Гоша видел ее своими глазами! Видел, как она выходила из подъезда!

Джемпер под горлышко, джинсы в обтяжку, буйные кудри разметались по плечам, а груди так и скачут под тесным трикотажем, будто весело им… Это была она, эта самая Эльвира!

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

Человек, который убил милиционера Лукьянова – фигурант! – отлично знал, где кассирша Татьяна Андреевна держит ключ от сейфа. Он не сомневался, что даже сегодня, когда в кассе лежат пенсия и зарплата, а также деньги для выдачи по вкладам, Татьяна не изменила своей привычке и сунула ключик под газетку. Да где этой деревенщине подумать об элементарной безопасности! И, что характерно, всем не только в Заманихе, но и в окрестных деревнях известно, где этот ключ лежит и сколько денег в сберкассе. Бабье радио работает исправно! А милиция спит, и оперативник Бушуев только строит из себя зоркого бойца с преступностью, а на деле такой же соня, как и все. Неужели и впрямь он думает, что на свете не осталось лихих людей? Что все до одури законопослушны и такая хлипкая охрана, какой был Колька Лукьянов, способна устрашить дерзкого человека?

С легким чувством презрения к оперативнику Бушуеву, к односельчанам и ко всему роду людскому фигурант подошел к столу кассира и дернул верхний ящик. Ого! А ящик-то заперт! Что за новости такие? Неужели Татьяна и раньше запирала стол? Или решила сделать это только сегодня? Ну что ж, лишнее свидетельство в пользу того, что ключик от сейфа все же там. А то, честно говоря, бродили в глубине души всякие такие опасения: вдруг именно сегодня глупая Татьяна проявила служебное рвение, решила подстраховаться и утащила ключ? Вот был бы номер… Пришлось бы ждать нового удачного случая, чтоб и деньги в кассе, и милиционер свой…

Фигурант задумчиво покачал головой. Милиционера «своего» он уже положил, и больше на беспечность охраны сберкассы рассчитывать не придется. Теперь, когда гром грянул, мужики так креститься будут, что диво, если руки от усердия не отсохнут. Другого раза у него не будет, это точно!

Сердце вдруг болезненно заколотилось где-то в горле, но фигурант мысленно сам себе погрозил кулаком. В истерику впадать вздумал? Какой другой раз? Вот он, твой первый раз, он же последний и единственный. Все будет как надо! Раз ящик заперт, значит, в нем ключик-то и спрятан.

То есть ящик был заперт минуту назад, а сейчас уже нет. На столе лежали большие ножницы: сунуть лезвие в щель, нажать крепче… Ну да, вот она, пожелтевшая газета, вот и ключ.

Было бы от чего переживать!

Фигурант подошел к сейфу и начал его отпирать.

Он не хотел никуда спешить. Он с удовольствием растянул бы процесс открывания этого простенького замочка. Столь тщательно обдуманное преступление требовало чего-то большего, чем вот так просто подойти к столу, достать оттуда ключ, открыть сейф и взять деньги. Гораздо большего! Но с другой стороны, фигурант понимал, что не стоит испытывать удачу до бесконечности. Он и так слишком долго провозился с Лукьяновым. Растягивал удовольствие… Так что сейчас следовало поджаться, поторопиться.

Он повернул ключ, дождался щелчка и резко крутанул ручку.

Сейф открылся.

Фигурант заглянул туда и в очередной раз за эту многотрудную ночь покачал головой. Беспечность работников сберкассы была поразительна! Деньги в банковских пачках даже не убрали в меньшее отделение сейфа, которое запиралось еще одним ключом!

Впрочем, смысла в этой предосторожности никакого не было: во-первых, такое количество пачек в маленьком отделении не поместилось бы. Во-вторых, ключ от меньшего отделения так и лежал на верхней полочке сейфа.

Нет, это просто умора. Умора – и все тут!

Фигурант вынул из внутреннего кармана пиджака загодя приготовленную матерчатую, изнутри простеганную полиэтиленом сумку, сложенную столь тщательно, что она занимала совсем мало места, и принялся укладывать туда пачки. Одну, с рублевыми бумажками, он небрежно отшвырнул. Брал только крупные деньги. Десятки, четвертные, полусотенные. Пятерки и трешки. Восемьдесят тысяч рублей. Восемьдесят тысяч…

Он мотнул головой, как бы отгоняя мысли о том, что дадут ему эти деньги, какие предоставят возможности. Рано и глупо предаваться бесполезным мечтам. Глупо и рано.

Пачек было не так уж много, а именно двадцать четыре, и это порадовало фигуранта. Легче вынести. Он даже подумал, что можно было бы обойтись и без сумки. Распихать пачки по карманам… Но тотчас покачал головой. Э-э, нет. Сложить все в сумку как можно компактней, а ее спрятать под одеждой. Если что… – мало ли, какие случайности он не предусмотрел! – если что произойдет, от сумки легче избавиться, чем от разрозненных пачек. Сунуть ее в придорожные кусты, в траву, но приметить место, чтобы потом можно было прийти и забрать.

Фигурант прокашлялся. От одной только мысли о том, что он может по какой-то неведомой случайности лишиться этих денег, у него начало першить в горле, а легкие словно бы стиснуло от удушья.

Нет. Никаких случайностей! Никто не встанет ему поперек дороги, а если встанет, этому же дураку хуже, потому что, убив один раз, он не замедлит повторить начатое.

Если его к этому вынудят, конечно. Сам-то он не убийца по сути своей. Ну какой он убийца?

Фигурант пожал плечами и еще раз окинул взглядом кассовый зал. Ну, кажется, он сделал все, что мог. Ах да, дверцу сейфа лучше прикрыть, чтоб не бросалась в глаза. Довольно того, что здесь весь пол в кровавых пятнах, не стоит нервировать людей еще и открытой дверцей.

Он хотел вытащить ключ и положить на место, однако тот заело, и фигурант не стал тратить время, поворачивая его.

Вот теперь уж точно все! Пора уходить. Впереди – главное: добраться до тайника и спрятать деньги. Причем так, чтобы за те несколько дней, а может, и недель, пока он не сможет к ним подобраться (ясно же, что за ним будут следить, сейчас все мужики в деревне окажутся под наблюдением!), с добычей ничего не произошло.

Это первое. И это самое простое.

А потом он займется самым трудным – обеспечит свое алиби.

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

– Ну да, – угрюмо сказал Александр. – Ну да, я видел ее первый раз в жизни.

За спиной раздалось негромкое хмыканье.

Александр передернулся. Там Серега, за спиной-то. Стоял и стоял себе, молчком слушал их с Манихиным разговоры, а тут вдруг не выдержал. И в этом хмыканье не просто насмешка над мужиком, который едва голову не сложил, потому что бабий подол ему свет заслонил. В этом хмыканье прозвучало такое презрение!..

Не стоит стараться. Больше, чем сам Александр, его никто презирать не сможет. Это просто нереально!

– Первый раз в жизни… – повторил Манихин. Голос его звучал вроде бы бесстрастно, однако Александр отчетливо расслышал в нем тот же оттенок презрения, что и в Серегином хмыканье. Он дернулся, как от болезненного тычка в бок, но Манихин продолжил все так же спокойно:

– В принципе, я могу понять, как от женщины голову теряешь. Со мной это произошло, правда, только один раз, но на всю жизнь. Когда я первый раз Анну увидел, я только об одном и думал… – Он слабо улыбнулся. – Но она была девушка строгих правил, к тому же мы жили в деревне, где все тайное мгновенно становится явным, и мне пришлось ждать до свадьбы. Но если б она подала хоть один знак, что согласна, я бы, конечно, не устоял. То есть, повторюсь, я вас в принципе понимаю. Но зачем вы напились до потери сознания? Вы же знали, что вам вечером на поезд, утром из Москвы на Дальний Восток? Мы же с вами заключили договор, а вы…

– Я не пил, поймите! – с тихой яростью проговорил Александр. – Я не пил! То есть какую-то ерунду, бокал сухого вина. Там на столике стояла бутылка с белым вином, она налила в стаканы, она сама пила…

– Если бы она пила, согласитесь, то ее нашли бы рядом с вами. Вы ведь не можете точно сказать, что видели, как она пила?

Александр свел брови, изображая задумчивость.

На самом деле этот вопрос он задавал себе огромное количество раз. И отвечал одно и то же: не видел. У самого настолько в горле пересохло, что выхлебал свой стакан огромными глотками. Оторвался, увидел, что она смотрит на него с улыбкой, улыбнулся в ответ… И все как-то разом смерклось в глазах.

Надо полагать, улыбка ее была исполнена коварства и скрытого торжества, хотя ему казалось, что в ней то же счастье, которое испытывал он сам. Наверное, в стакане был клофелин, наверняка, ведь невозможно вусмерть упиться со стакана белого вина, это все же не водка, стакан которой вполне мог бы сбить Меншикова с ног!

Хотя и после этого он какое-то время еще потрепыхался бы. Понадобилось бы не меньше бутылки, чтобы свалить его, никак не меньше. Хотя, как ему сказали в больнице, принял он приблизительно пол-литра алкоголя. Причем не водки, а спирта. Хорошо, хоть не этилового…

Значит, сначала это был не клофелин? Потому что с клофелина человек отключается, теряет сознание и пить больше не в состоянии. Каким же образом в его желудок попало такое количество спиртного?

В одной из книг любимого Дика Фрэнсиса враги главного героя пытаются скомпрометировать его очень хитрым образом: ударом по голове лишают сознания, а потом внутривенно, через капельницу, вливают бутылку джина. В результате наш герой в состоянии дикого опьянения найден на улице полицией… и все такое. А чтобы скрыть укол, его крепко ударили по руке.

Хитро. Но в данном случае не жизненно. Потому что никаких следов от ударов, а также уколов на руках пострадавшего Меншикова не было найдено ни в больнице, где его пытались привести в сознание и даже предполагали наркотическое отравление, ни им самим – впоследствии. К тому же вливание такого количества алкоголя через капельницу и даже с помощью шприца предполагает немалое время. А Витек нашел Александра уже через часа полтора. Пребывавшего в полной отключке. И в это время в квартире уже давно никого не было.

С другой стороны, у Александра слегка першило в горле. И если допустить, что ретивая девица просто ввела в его желудок резиновую трубку, зонд, а потом через воронку влила туда спирт, то многое становится понятным. Дело это, кстати, не столь затейливое, как может показаться. Главное, чтобы трубка дошла до желудка, вот и все. Если имеешь элементарные медицинские навыки, то с этим запросто справишься, причем довольно быстро. Очевидно, обладательница темно-рыжих волос и зеленых глаз, от которых у доктора Меншикова так основательно поехала крыша, такими навыками обладала. Ну, может статься, она была медработником или ей приходилось ухаживать за тяжело-больными…

Он все свои размышления выложил Манихину, даже Дика Фрэнсиса упомянул, – а вот насчет волос и глаз промолчал. Тем более что не в них было дело, факт. Ему, строго говоря, никогда не нравились зеленоглазые и рыжие: Александр интуитивно не доверял такому зловещему, ведьминскому сочетанию. Но даже если бы он увидел эту женщину в чадре, парандже и вдобавок в такой бесформенной хламиде, которую носят мусульманские дамы, прячась от глаза постороннего мужчины, у него все равно зашлось бы сердце точно так же, как оно зашлось при виде ее в откровенном платьице. Платьице просто спровоцировало его реакцию и усилило его… ну, это самое, не в приличном обществе будь сказано. А стойку-то он сделал (опять же, пардон!) на тот аромат женственности, который от нее исходил: она его подкосила даже не видом своим, а женской сутью. Нет, это все слова, слова, не имеющие смысла, потому что нет точных слов, чтобы передать, почему Александра так возбудила именно она!

Странно и пугающе – он не чувствует на нее никакой злости и обиды. Он должен ненавидеть ее, а вместо этого в глубине души чувствует, что уже простил ее – то есть признал ее право поступить так, как она поступила. «Мне ненавидеть тебя надо, а я, безумный, все ж люблю!» Дурацкая песенка, пошловатая банальность. Но очень точная, как все банальности на свете.

Или вот еще цитата к месту: кузнец Вакула в гоголевской «Ночи перед Рождеством» с тоской бормочет: «Через эту глупую любовь я одурел совсем!»

Чушь, какая чушь! Любовь, любовь! Перепихнулся с какой-то шлюхой, которая отдалась первому встречному, а потом набухала ему в алкоголь клофелинчику и…

Он настолько углубился в свои размышления, что вздрогнул от неожиданности, когда мимо прошел Манихин.

Петр Федорович остановился возле стойки с цветами, начал задумчиво ворошить землю, иногда разминая пальцами комочки земли. Не зря он говорил, что возня с цветами его успокаивает. Да, сейчас самое время искать какое-то сильное успокаивающее средство.

Александр с раскаянием смотрел в его тяжелое, набрякшее бронзовыми складками лицо. Он уже успел привыкнуть к этому человеку – его уродство не вызывало отвращения, а только жалость. Получается, жалость бессмысленную…

Самое гнусное во всей этой истории, что из-за нее он не смог выполнить свое обещание. Полет в Хабаровск отложен на неопределенное время. Прошло уже три дня после оговоренного срока, а Александр все еще в Нижнем. Пока неведомо, когда он сможет выполнить свое обещание: в милиции и прокуратуре дело завели о нападении на врача «Скорой помощи», причем попался какой-то жутко дотошный молоденький следователь, который ведет первое в своей жизни расследование почти с садистской тщательностью. Ничего и никого не нашел, но достает Александра своими вопросами так, что у того печеночные колики начинаются!

А может, не следователь садист, а он сам мазохист? Наверняка! Если он не хочет, чтобы нашли ту девушку…

Нет. Он сам хочет найти ее, сам, но вовсе не для того, чтобы наказать.

– Так что мы будем дальше делать? Вы намерены все-таки отправиться в Хабаровск или нет?

Александр невольно вздрогнул. С покаянным выражением лица повернулся к Манихину:

– Надо же, только что об этом думал. Поймите, я хоть сейчас готов ехать. Но с меня зачем-то взяли подписку о невыезде. Как будто я преступление против самого себя совершил! Как будто не я в этой истории пострадал! Еще хорошо, что у меня с собой тех ваших денег не было, я их дома оставил. Если бы они пропали, я вообще оказался бы сейчас в еще более дурацком положении.

– Вы что, думаете, на вас напали, чтобы ограбить? Вы кому-нибудь говорили о том, что можете получить крупную сумму?

– Нет, что вы! Никому! А что до грабежа… нет, вряд ли. У меня не взяли даже тех жалких двух сотенных, которыми я на тот момент располагал. И ключи не забрали от квартиры, где, правда, все равно деньги не лежат. И никаких лекарств не тронули в чемоданчике, а ведь там были и наркотики. Вообще необъяснимая ситуация…

– Петр Федорович, можно я спрошу? – подал голос Серега.

«Ого, – подумал Александр, – вот это субординация! Здорово Манихин вышколил своего качка. Товарищ генерал, разрешите обратиться к товарищу старшему лейтенанту!»

– Конечно, давай, – кивнул Манихин.

– Слушай, Алехан, а твоя девушка не могла против тебя сыграть? – повернулся Серега к Александру. – Та, хорошенькая, пухленькая? Ниной, кажется, зовут? К примеру, решила тебе за что-нибудь отомстить, уговорила какую-нибудь подружку поучаствовать… Ты ведь вроде обмолвился, что после моего вторжения у тебя с ней дружба врозь?

– Ну, так оно, – буркнул Александр. – Но ты тут практически ни при чем, ты только поводом послужил, а не причиной. Я тебе, если хочешь знать, по большому счету даже благодарен. Была без радости любовь – разлука будет без печали. Словно о нас сказано, так что не бери в голову.

– Никто и не говорит, что ваша подруга сама принимала участие во всей этой истории, – сказал Манихин. – Серега правильно предположил: она могла кого-нибудь нанять…

– Нинка-то?! Да у нее ума на такие изыски не хватит. И потом, нанимать – это же платить надо, а у нее вечно денег нет. Скорей она бы сама нанялась к кому-то за деньги. Да и зачем ей что-то надо мной устраивать? Просто отомстить? Тогда логичнее ждать нападения из-за угла, мордобоя какого-нибудь, а не такой романтической истории.

– А может, эта девка тебя СПИДом заразила, откуда ты знаешь? – вдруг ляпнул Серега и тут же растянул губы в ухмылке: – Шутка, не дергайся.

– СПИДом? Это что же, Нина нашла зараженную дамочку и заплатила ей, чтобы она меня… – Александр нашел в себе силы усмехнуться. – Говорю, она с лишним рублем ни за что не расстанется. А вообще-то надо провериться, спасибо за подсказку. Все под богом ходим, чем черт не шутит.

– А от вас, простите за вопрос, никто не ждет никакого наследства? – спросил Манихин. – На квартиру, в которой вы живете, никто не зарится? Может быть, у вас вклад какой-то громадный есть, акции, ну, не знаю, на территории дачи клад зарыт и все такое?

– Шутки продолжаются? – невесело усмехнулся Александр. – Понятно… Наследства не жду и не дождусь, надеюсь. Хотел бы, чтобы родители как можно подольше пожили, да они еще и не старые, слава богу. Мы, правда, отдельно живем, но отношения нормальные. По принципу, чем родственники дальше, тем они ближе. Я человек взрослый, у меня своя жизнь. Наследство… какое там наследство, только народ смешить. Отец врач-терапевт, мама учительница русского языка и литературы, так что… без комментариев насчет богатств и накоплений. А по поводу акций, вкладов и кладов одно могу сказать: мы ведь не в романе Иоанны Хмелевской. Это все какая-то необъяснимая нелепость, поймите!

– А вы не заметили, как врач, как мужчина: у этой вашей случайной… партнерши, не побоюсь этого слова, не было никакой сексуальной патологии? – вприщур глянул на него Манихин.

– То есть?

– То и есть, о чем спросил. Почему вы убеждаете меня и себя, что это происшествие – чистая случайность? Если у вашей загадочной незнакомки нет такой сексуальной патологии – вступать в случайные связи именно с врачами «Скорой помощи», – значит, целью этой тщательно продуманной и разработанной операции были именно вы, Александр Данилович Меншиков. Такой вывод сам напрашивается. И если все было так, как вы говорите, если бы ваш водитель не наткнулся на соседку с ключами и сообразительной собачкой, вы могли бы невесть сколько лежать в той квартире связанный, одурманенный. А если бы вас не нашли? Если бы вы погибли? Ну взгляните же в лицо фактам: объектом нападения были вы, именно вы!

– Я не понимаю, почему! – взорвался Александр. – У меня вообще создалось впечатление, что я оказался не в то время не в том месте, а ждали там другого человека, все это подстроено для кого-то другого. Помните, у Пушкина в «Метели» Бурмин рассказывает Марье Гавриловне, как барышня, с которой он из озорства стал рядом перед аналоем, вдруг после венчания восклицает: «Ах, не он, не он!» И падает без чувств. Вот и мне кажется, что эта женщина обнаружила, что я – не он, не он, и…

– И упала без чувств! – зло хохотнул Манихин. – Впечатления у вас, видите ли. Одно впечатление, другое… У меня тоже есть впечатление! Насчет того, что все это – гнусная ложь. Вы просто хотите отказаться от своего слова. От поездки в Хабаровск, от помощи мне…

Он согнулся над переплетением листьев и стеблей, тяжело дыша.

– Петр Федорович, – устало сказал Александр, гнев которого мгновенно погас, притушенный жалостью к этому несчастному, издерганному человеку, – вы можете кем угодно меня считать, но зачем мне такую усложненную байку выдумывать, если б я хотел просто отказаться от поездки? Правда что, детектив детективом! А за каким чертом? Деньги я у вас, слава богу, не взял, так что же мне мешало раствориться в пространстве и больше не появляться? Спокойней оно и удобней, честное слово. Боялся, что вы Серегу ко мне снова пришлете? Но я не из пугливых. Да в конце концов, не верите мне – можно обратиться в милицию. Я вам дам имя, фамилию следователя, который это дело ведет, встретьтесь с ним, поговорите…

Манихин резко обернулся:

– Ну и как вы это себе представляете? Я пойду прямо к следователю или созвонюсь с ним и договорюсь о встрече на нейтральной территории?

Александр мгновение всматривался в набрякшие бронзовые складки на его лице, потом не выдержал – опустил глаза. Да… сколько раз он задумывался о жизни этого человека, а все же не в силах поставить себя на его место. Эта странная болезнь страшна не столько болью, сколько уродством. Трудно представить себе человека, который решился бы показаться людям в таком виде. Вышел бы на улицу, прошел хотя б квартал… «По улицам слона водили – как видно, напоказ. Известно, что слоны в диковинку у нас, так за слоном толпы зевак ходили…» Совершенно так оно и было бы. А вообразить приход Манихина в милицию… да стоит только вспомнить, сколько сил он приложил, чтобы заставить молчать о себе Александра и этого дуралея Витька! И если он, не дай бог, заболеет всерьез, если ему потребуется срочная помощь, например при несчастном случае…

Он даже зажмурился, стоило представить себе бездны, которые клубились в душе этого человека. Сколько же в нем силы… сколько стойкости! В начале знакомства Александр, помнится, готов был резко отказать, если бы Манихин попросил помочь развязаться с жизнью, а сейчас вдруг стукнуло мыслью: «Сам-то ты выдержал бы? Устоял бы? Сам-то не развязался бы?»

– Вы, как я понимаю, жалеете меня? – послышался голос Манихина, и Александр открыл глаза. – Спорим, я знаю, о чем вы сейчас думаете? О том, какой я несчастный, верно? И как у меня хватает силы это терпеть? И что вы бы на моем месте…

Александр опустил голову. Хотелось уши заткнуть, чтобы не слышать, как дрожит этот голос.

– А у меня и не хватает сил, – продолжил Манихин. – Один раз я совсем уже было… сделал это. Но меня спасли. Очнувшись, я убедил себя в том, что должен терпеть. Обязан ждать и терпеть! Жизнь, бог, черт – не знаю кто, но пошлет же мне кто-то средство к спасению! Не может же быть, чтобы это… чтобы это вот так, просто так, ни с того ни с сего! Должен ведь во всем этом быть какой-то смысл!.. – Опять прошло некоторое время, пока он пытался справиться с голосом. – Когда я увидел вас… там, на берегу, я подумал: вот человек, который призван мне помочь. Мне был знак, что надо обратиться именно к вам! Я не объяснял вам смысл этого знака тогда, не собираюсь объяснять и теперь. Да вы все равно не поймете! Никто не поймет, никто…

Он насторожился, вскинул голову:

– Зачем ты здесь?

Александр обернулся, неловко отклеился от стенки, которую подпирал спиной (сегодня ему не предлагали не то что выпить, но даже элементарно сесть!), выпрямился.

В дверях стояла высокая женщина с гладкими черными волосами, стянутыми на затылке. Гладкая кожа, румянец на высоких скулах, темно-карие глаза с тревожным, тревожащим выражением, яркие губы. На первый взгляд ей было лет тридцать пять.

– Что тебе, Анна?

Анна! Вот она какая! А где же та, другая, – Марина?

Услышав резкий вопрос мужа, женщина мгновенно потускнела. Глаза погасли, румянец как бы полинял.

– Ничего, извини. Я просто…

Повернулась и ушла, прикрыв за собой дверь.

Нет, конечно, ей не тридцать пять. Ей куда больше, гораздо больше… за сорок. И она настрадалась ничуть не меньше мужа. Выходит, и ее подвел, обманул, как бы предал доктор Александр Меншиков?

– Петр Федорович, – пробормотал он, чувствуя себя таким несчастным, как никогда в жизни, – Петр Федорович, ну чем хотите клянусь, что я тут ни сном ни духом… Ну, у меня доказательство есть, что я случайно оказался в эту историю замешан! Вы думаете, я почему решил, что меня вместо кого-то другого и в эту квартиру заманили, и… и все остальное? Потому что потом, уже выйдя из больницы, я в кармане брюк записку нашел. Совершенно идиотскую, понимаете? Мне это ничего не говорит, настолько не говорит, что я даже в милиции ни словом о ней не обмолвился. Я ее со злости выкинул. Но я помню, что там было, в той записке…

– Ну? – поглядел исподлобья Манихин. – И что ж там было?

– Там было написано: «Привет от Бушуева!» Понимаете? Полный бред. Кто такой Бушуев? В жизни ни одного Бушуева не знал, слыхом такой фамилии не слы… О, бог ты мой! Петр Федорович!

Он рванулся вперед, но Серега все же успел раньше – подхватил Манихина прежде, чем тот навзничь грянулся на пол.

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

Следователь Антон Кашин, оказывается, раньше толком и не представлял себе значение выражения: «Носом землю роет». Но, глядя на своего лучшего друга оперативника Бушуева, начал вполне понимать смысл этих слов. Тем более что Бушуев почти буквально рыл эту самую землю. Вернее, песок.

На берегу Заманихи. Возле моста. Возле того самого моста, с которого в ночь убийства милиционера Лукьянова слетел в дымину пьяный Петька Манихин. Слетел – и ночь провел в полубеспамятстве-полуопьянении, не помня и не сознавая ничего на свете.

Провел… или нет?

Кашин думал, что, если бы была такая возможность, Бушуев, наверное, измерил бы рулеткой каждый изгиб Петькиного тела, а потом сопоставил его с отпечатком на песке, где это самое тело якобы пролежало всю ночь. Но беда в том, что, когда Петьку нашли мужики (а это был факт упрямый, с которым не поспоришь, шестеро нормальных, трезвых, хотя и заспанных ремонтников подтверждали его и чуть ли не одними и теми же словами живописали, как они ехали, глянули в окно, а там, под мостиком…), они его не шибко-то бережно переворачивали, даже, можно сказать, грубо, потому что обеспокоились не в шутку и к предполагаемому покойнику (а мелькнула у них, чего греха таить, такая мыслишка!) кинулись всем миром. Именно поэтому на песке осталась лишь некая бесформенная яма и множество следов вокруг.

Рядом с Петькиным лежбищем обнаружились следы рвоты, смешанные с тем же песком. Мужики попались страсть какие брезгливые: то, что изверглось из Петькиного водярой переполненного желудка, заботливо засыпали песочком. Спасибо им, конечно… Но врач, принимавший Манихина, говорил, что выпито было крайне много, поэтому неудивительно, что даже самый незначительный удар головой (а никаких особых ушибов на Петькиной голове обнаружено не было, так, незначительная гематомка и ссадина в точке соприкосновения лба с земной поверхностью, вернее, с песком) мог повлечь за собою долговременное беспамятство. А рвота – нормальный признак похмельного синдрома, это всем известно.

Короче, вся эта история выглядела нормально для кого угодно – только не для оперативника Бушуева. Сомнение возникло у него в ту минуту, когда он узнал о безудержном извержении содержимого Петькиного желудка. Поскольку в добрые былые времена сам Бушуев не раз оказывался в одной теплой компании с Манихиными, он отлично знал об уникальных способностях того пить на порядок больше самых запойных алкашей, при этом не то чтобы совсем не пьянея, но сохраняя практически ясную голову. Голова была у товарища Манихина очень крепкая! А самым замечательным свойством этой крепкой головы была способность Петьки наутро не мучиться с похмелья. Шут его знает, что там было в этой голове устроено иначе, не как у других мужиков, однако Петька даже после самых разнообразных гремучих смесей вставал живехонек-здоровехонек, и это его уникальное свойство было предметом лютой зависти самых крутых петухов Заманихи и близлежащих местностей, включая и районный центр.

А тут вдруг его развезло до беспамятства… Очень своевременно, надо сказать! И очень, с точки зрения оперативника Бушуева, недостоверно.

Версия Бушуева была такова. Николай Лукьянов не пустил бы на посиделки в набитую денежками сберкассу кого попало. Да кто попало и не мог задумать бы такого ограбления. А Петька – мог: он соображучий и хитрый, как бес. Задумал и осуществил! И алиби постарался себе обеспечить. На самом же деле он и не собирался падать с моста, когда возвращался от Колмогоровых – якобы заливший глаза настолько, что ничего не видел ни впереди, ни сзади. Он проскочил мост и рванул к Заманихе. Здесь слез с мотоцикла, достал заранее приготовленную бутылку с портвейном и пошел к Николаю. После выпивки убил его и обчистил сейф. Затем спрятал деньги и спешно воротился на берег, место на котором приметил для себя заранее. Вот теперь он кувыркнулся с моста и улегся полежать – отдохнуть после успешно проведенной работы и в ожидании, когда его найдут добрые люди. Хоть ночи в Заманихе в июле еще холодные (даже изморозь порою выступает), Петька знал, что дольше полседьмого ему ждать не придется: из Заманихи машина рембазы выезжает в шесть, а езды до моста самое большое – полчаса. И то если на каждом углу останавливаться и с соседями за руку прощаться.

– Ну да, – сказал Антон Кашин, услышав все эти доводы. – А завидев ремонтников, он сунул два пальца в рот и… Для полноты впечатления.

– Думаю, не понадобилось, – возразил Бушуев. – Петькин дед, пока жив был, промышлял травами, так что Петр мог знать какое-нибудь рвотное средство и загодя его выпить. Нетрудно ведь прикинуть, через какое время оно подействует.

– Он должен не только знахарем-травознаем быть, но и каскадером, – поддел его Кашин. – Рассчитать полет с моста по нужной траектории, да в темноте…

– Думаю, особых расчетов не потребовалось, – спокойно сообщил Бушуев. – Петька столкнул мотоцикл с моста, потом спрыгнул сам и прилег рядом. А если и оставались какие-то следы того, как он обустраивался на «месте аварии», то рембазовские мужики их все затоптали.

– Ты уверяешь, что Манихин сразу от Колмогоровых рванул в Заманиху. Но ведь была уже практически ночь, в деревне в это время полная тишина. Уж кто-то заслышал бы треск мотоцикла, но ведь никто и слова не сказал, ты же сам народ опрашивал!

– Это значит только то, что Петька оставил мотоцикл на большом расстоянии от деревни, – снисходительно, словно бы говоря с несмышленым дитятею, пояснил Бушуев. – Если кто-то слышал отдаленный треск, то решил, что доносится рокот с большой дороги.

– А как насчет следов его обуви, отпечатков пальцев на молотке и сейфе, брызг крови на одежде? Там же этим месивом все стены забрызганы, – напомнил Кашин. – Как он мог уберечься, ведь ты сам его одежду осматривал, и эксперты поработали!

– Он был обут в другую обувь и одет в другую одежду, – с упорством подвижника или безумца промолвил Бушуев.

– И куда же это все подевалось, весь его театральный реквизит? – чувствуя, что постепенно сам тупеет от этого упорства, спросил Кашин.

– Он уничтожил вещи или спрятал вместе с деньгами.

– Спрятал? Куда? – насторожился Кашин. Потому что если первый вопрос был – кто убил охранника и ограбил сберкассу, то второй звучал совершенно конкретно: где деньги? И порядок этих вопросов определялся разными людьми по-разному…

Кашин надеялся, что если Бушуев без колебаний отвечает на один вопрос, то найдет ответ и на другой. Однако голос оперативника звучал безнадежно:

– Это мне неизвестно. Но я буду искать. И я найду!

Кашин недоверчиво присвистнул.

Напрасно не верил ему следователь. Бушуев и впрямь нашел деньги – но заплатить за это ему пришлось очень дорого. Так дорого, что, знай он заранее, как обернется дело, может, и сошел бы с этой дорожки.

Хотя нет. Он – не сошел бы. Не из таких был!

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

Вдохновение находит разные пути к людям. Кому-то лучше всего думается с сигаретой в зубах, кому-то – со стаканом спиртного в руках. Кто-то дергает себя за волосы, словно надеется вытянуть из головы крепко застрявшую там мысль. Кто-то нервно размахивает руками, кто-то чертит непонятные узоры или складывает бумажные кораблики… Александр Меншиков предпочитал при этом процессе держать руки в карманах, зато ногами шевелил со всем возможным проворством. То есть он любил быстро ходить. Думалось ему при этом особенно продуктивно.

Вот и сейчас он стремительно шагал по набережной, то взглядывая в дальние заволжские дали, занавешенные дымкой надвигающегося дождя, то смотря по сторонам, но вряд ли видел кого-то или что-то, настолько был углублен в собственные размышления.

Как странно все сложилось… Жил себе человек да жил, работал, чем-то был доволен, чем-то – не очень, полагал, что к своим тридцати он что-нибудь да значит как врач, как человек, как личность, – и вот вдруг однажды нос к носу столкнулся с удивительным открытием: оказывается, сам по себе он ничто и рожден на свет лишь для того, чтобы послужить орудием судьбы другого человека. А именно Петра Федоровича Манихина – «бронзовой маски». И весь путь Александра по жизни – не что иное, как подготовка к встрече с Манихиным, для которого он должен был бы стать средством спасения от загадочной болезни, а оказался просто-напросто передаточным звеном. Так сказать, почтальоном. Вестником.

Матушка Александра очень увлекалась картами Таро, и он знал, что в их раскладе есть такая фигура – вестник. Вестник мечей, вестник жезлов, вестник кубков или пентаклей (монет) – в зависимости от масти. Как правило, карта «Вестник» символизирует молодого человека, способного оказать гадающему ту или иную помощь, однако в перевернутой позиции он обретает прямо противоположное значение. Это или чисто орнаментальная фигура, или лжец, который многое обещает, да мало делает. Иногда перевернутый вестник – тайный враг. Именно в этой роли и выступил Александр по отношению к «бронзовой маске». А ведь хотел как лучше!

Забавно все-таки. Значит, вся эта история с вызовом на дом к Эльвире Холмской была придумана нарочно для того, чтобы не дать Александру полететь на Дальний Восток. А туда он собирался ради Манихина. То есть зеленоглазая «подруга» вышеназванной Эльвиры знала о планируемой поездке. Или узнала о ней незамедлительно вслед за разговором. И за два дня, минувшие после беседы Манихина и Александра, она успела сплести целую сеть совпадений, в которую попался доктор Меншиков – и выбрался из которой просто чудом. Проворная барышня…

Манихин, безусловно, прав: рыжеволосая ведьма собиралась продержать Александра в квартире Холмской как можно дольше. Не час, не два – возможно, несколько дней. Ведь Александра до упора искали бы в соседней квартире, у Галины и Михаила Мавриных. А те жили бы и жили на своей даче. Когда-а бы еще милиция собралась их там отыскать! Когда бы еще взбрело кому-то в голову проверить в домоуправлении или соседей опросить, не живет ли где-то здесь Эльвира Холмская, которая, собственно, и вызывала «Скорую помощь»! А если даже и узнали, что да, живет, разве стали бы ломать дверь и проверять, не валяется ли где-то там спеленатый по рукам и ногам доктор Меншиков? Уж такой-то исход дела мог присниться разве только в самом фантастическом сне!

Эльвира ведь числится в отъезде. То ли в Москве она, то ли находится где-то в провинции. Галина Маврина, соседка ее, клянется и божится, что как уехала хозяйка сто седьмой квартиры аж в мае, так больше и не объявлялась. Была у нее какая-то родня или нет, неведомо. Эльвира о себе мало рассказывала, упоминала только о муже, об этом самом Холмском, который был актером, как и она, но человеком спившимся и умер довольно скоро после свадьбы именно по пьянке. После этого Эльвира покинула Москву, продав там квартиру, и перебралась в Нижний, в котором раньше бывала несколько раз и о котором сохранила самые приятные воспоминания. С работой ей здесь не больно-то везло, поэтому она и стала искать ее в других городах, уезжая надолго и оставляя ключи Галине. Но, судя по всему, не только ей…

Значит, Холмская последний раз покинула свой дом в мае. Конечно, Александр был настолько занят встретившей его женщиной, что особо не присматривался к ее квартире и не принюхивался, однако сейчас вспоминал, что никакой заброшенности он там не обнаружил: воздух был отнюдь не затхлый и не спертый, как бывает в давно запертых, нежилых квартирах, особенно летом, когда застаивается духота. Скорее всего незнакомка, любительница случайных связей, бывала здесь частенько. Возможно, она дружила с Холмской, у нее тоже были ключи от квартиры неудачливой актрисы, и она ими пользовалась напропалую. Не исключено, именно ради этих самых связей.

Черт, как болезненно ударила Александра эта догадка! Ревность взыграла… ревность необоснованная, оскорбительная и глупая… Значит, девушка настолько любила острые сексуальные ощущения, что, даже когда «шла на дело», не удержалась от того, чтобы не перепихнуться с приглянувшимся ей мужиком, которому ранее была отведена всего лишь роль вестника. Кстати, насколько помнит Александр значение карт Таро, какой-то из вестников может выступать в значении жадного до удовольствий любовника, особенно в перевернутом положении. То есть когда карта оказывается в перевернутом положении, хотя Александру тоже довелось в нем побывать в тот день. В каком только положении он тогда не побывал… как вспомнишь, так вздрогнешь! И она тоже была щедра на выдумки. Ну это просто на грани фола – отдаваться человеку, которого ты практически обрекаешь на смерть… Ведь он мог оказаться сердечником, диабетиком. Может, ему надо через каждые два часа принимать лекарства?

Счастье, что не так. Счастье, что он выбрался из этой истории довольно быстро.

Нет, конечно, рано или поздно Александра нашли бы. Но денька два, а то и три он бы помучился. Разве что сам очухался бы, осознал свое отчаянное положение и умудрился бы освободиться от пут, что неоднократно приходилось проделывать персонажам детективов Дика Фрэнсиса, столь любимого доктором Меншиковым. Пожалуй, гибель пленника вряд ли замышлялась этой сексапильной красоткой, поскольку ему предстояло сделаться вестником в прямом смысле слова – передать Манихину привет от неведомого Бушуева.

Бушуев, Бушуев… Эта фамилия, самим звучанием своим поразившая Александра – столько в ней было неукротимой ярости, необузданности, разрушительного стремления к цели, – и впрямь принадлежала человеку непростому. Манихин, очнувшись от потрясения, рассказал – в общих чертах, конечно, – о своем сопернике в любви, каком-то деревенском детективе, который от ревности настолько озлобился и даже озверел, что едва не подвел удачливого кавалера красавицы Анюты под расстрельную статью за преступление, к которому тот не имел никакого отношения. Оперативник Бушуев тасовал улики как хотел, извратил алиби подозреваемого, сам себе писал анонимки, оговаривающие Петра Манихина, а в конце концов, воспользовавшись его отсутствием, ворвался в его дом с обыском… На этом он и погорел, потому что Петр вернулся в неурочный час, застал у себя Бушуева и выложил ему все, что думает о его методах работы. Завязалась драка, в которой Бушуев избил Манихина до потери сознания – в присутствии многочисленных свидетелей. После этого случился большой скандал, окончившийся увольнением Бушуева из органов и отъездом его в неизвестном направлении. Видели его в последний раз садящимся на проходящий московский поезд, но, куда он подевался потом, никто не знал. Даже с самым близким своим другом, следователем Кашиным, Бушуев никогда больше не связывался. Так и сгинул на огромных российских пространствах. Так и пропал…

Но не бесследно! Оказывается, все эти годы он находился поблизости от Манихина, следил за его жизнью, а потом умудрился подобраться настолько близко, что нанес удар, поразивший того пусть не на смерть, но превративший его жизнь в пытку. И до чего же тошно Александру, что именно он, так стремившийся помочь Манихину, тоже стал орудием этого самого Бушуева!..

Вывод из всего этого напрашивался самый простой. Если Бушуев так оперативно узнал о планируемой поездке на Дальний Восток, значит, в доме находился кто-то, бывший ушами и глазами этого Бушуева. Сам злодей отсиживался где-то в отдалении, в укрытии, втихаря строил изощренные планы мести Манихину, однако воплощал его коварные замыслы совершенно другой человек. Он же и подсыпал Манихину яд. Или подливал, это еще предстоит выяснить.

Если бы Александр Меншиков был не доктор медицины, а писатель-детективщик, а еще лучше – создатель дамских романов, столь любимых его матушкой, он в одном из своих произведений предложил бы версию, которая напрашивалась сама собой. Просто-таки стекала с пера, как говорили в старину писатели, творившие этими самыми перьями и чернилами. Или сама возникала бы на экране монитора, как выразился бы современный автор, который работает на компьютере.

Версия такая. Жена Манихина была когда-то неравнодушна к Бушуеву. На скромницу-затворницу эта женщина до сих пор не похожа, несмотря на свой смиренный вид. Слишком уж красива! Тогда, в былые годы, она выбрала Петра, вышла за него замуж, но втайне – быть может, втайне даже от себя! – не забывала прежнюю любовь. И вот, предположим, Бушуев вдруг возник на ее горизонте, и прежние чувства вспыхнули с новой силой. Бушуев все еще лелеет замыслы сквитаться с соперником, но не просто убить его, а превратить его жизнь в такую же пытку, какой была жизнь его самого. И Анна соглашается ему помочь. Она медленно отравляет мужа, чтобы…

Вот именно – чтобы… Главная загадка детектива! Чтобы – что? Сделаться после его смерти богатой вдовой? Но какой смысл до такой степени растягивать удовольствие от человеческих мучений? Ведь для Анны жить сейчас с Манихиным – это в какой-то степени то же самое, что ложиться в постель с разлагающимся трупом. Александр был человеком чувственным и впечатлительным, а такие люди подобных себе за версту чуют. Поэтому он сразу понял, что смиренно-покорный вид Анны не что иное, как вывеска. Обманчивая внешность. Такая женщина не станет лгать в любви. Она прямо скажет мужчине, что полюбила другого, повернется – и уйдет. А если даже и начнет по ряду причин изображать леди Макбет Мценского уезда, то есть совершит своекорыстное убийство, то сделает это быстро и решительно. Конечно, обставит дело как положено, соломки кругом подстелит, чтобы подозрение не пало на нее… Наймет, скажем, лихого автомобилиста, который собьет одинокого ночного путника, если Манихин так уж любит гулять по ночам. К примеру, то нападение на него в ночном лесу, после которого, собственно, и случилось его знакомство с доктором Меншиковым, – то нападение вполне могло быть организовано Анной. Подкупила работников ножа и топора, романтиков большой дороги… Вот только одна неувязочка: Манихина всего лишь избили по пьяному куражу, ограбили мало-мало, но никаких значительных повреждений не причинили, плохо ему было лишь из-за общей слабости и разбитости, вызванными болезнью. А болезнь в нем укоренилось давно…

Тут писатель-детективщик, он же – дамский романист, в душе Александра снова встрепенулся: не могла ли Анна нанять цыганку-торговку, чтобы та подсунула Манихину отравленного лещика? Судя по рассказу Манихина, он имел все шансы отправиться на тот свет, не окажись совершенно случайно рядом Марина – еще не виденная Меншиковым девушка, о ней известно лишь, что у нее светлые, золотистые волосы, – не умей она мгновенно оценить опасную ситуацию, оказать первую помощь и водить машину.

Везет, конечно, Манихину, в доме его живут только незаурядные женщины!

Итак, версия насчет отравленного леща… Совершенно нераскрываемое убийство. Ну что же, забавный мог быть поворот сюжета! Пожалуй, его не стоит сбрасывать со счетов. Но развить этот поворот в реальности будет довольно сложно. Нужен не писатель-детективщик, а настоящий частный детектив, который вел бы слежку за Анной. А дома контролировать каждый ее шаг должен муж. То есть прежде всего проникнуться ценностью этой версии должен именно он. Но кто подкинет ему такую подсказочку? Кто отыщется смелый-храбрый? Александр Меншиков себя трусом не считал, однако поостерегся бы даже намек такой обронить. Гораздо проще было ему намекнуть Манихину на вторую версию, которая вполне отчетливо вырисовалась в уме. Эта версия годилась только для детектива, никак не тянула на дамский роман – прежде всего потому, что дама в ней не была замешана.

Итак, версия вторая. Серега, верный сторожевой пес, на самом деле – сущая гиена. Эти пожиратели падали тоже как бы относятся к семейству собачьих. Манихин в общем-то упомянул, что в свое время спас Сереге жизнь, но человеческая благодарность, увы, не принадлежит к числу вечных ценностей. Бушуев мог его просто-напросто перекупить; вдобавок не исключено, что история со спасением Сереги тоже оказалась подстроенной – совершенно как и история с отравленным лещиком. Как, впрочем, и история со спасением Манихина самоотверженной амазонкой Мариной…

И опять в игру вступает автор дамских романов! Отбрасываем кандидатуры Анны и Сереги! Виновница всего – загадочная особа по имени Марина. Ее подослал Бушуев, чтобы она втерлась в доверие к Манихину и убила его. Она оказалась в нужное время в нужном месте – Манихин покушал отравленной рыбки и начал помирать. Марина спасла его…

Зачем, если Бушуев все равно замышляет убийство своего старинного врага? Нет, этот номер не пройдет. Предположить разве, что, поскольку за покупкой леща сквозит чистейшая, неконтролируемая случайность, Марина быстренько спасла Манихина, чтобы он вскоре сделался жертвой именно Бушуева? Догадка не без оригинальности, если взять за основу следующую мысль: цыганка не подкуплена, лещик отравлен случайно, эпизод на Канавинском базаре не имеет никакого отношения к козням Бушуева. Втершись в доверие к Манихину, Марина взялась подсыпать, подливать или подмешивать ему мышьячок в тщательно контролируемых дозах. И теперь, глядя на бронзовую маску, возникшую на месте некогда красивого, благородно вылепленного лица, Марина и Бушуев радуются, что сумели так обезобразить этого человека. Словно бы клеймо на нем поставили!

Чем дольше Александр размышлял, тем больше склонялся именно к этому выводу: цель отравления – не смерть Манихина. Цель – превратить его существование в невыносимое. Заклеймить уродством, безобразием! И какой бы вычурной, надуманной, нелепой и смехотворной ни казалась каждая из предложенных Александром версий, он убежден: кто-то из этих троих самых близких Манихину людей – предатель. Можно думать, это одна из женщин. Потому что именно женщина превратила доктора Меншикова в вестника. Но во-первых, Серега мог кого-то нанять для этого дела. А во-вторых, ни Анна, ни Марина не подходят под приметы той зеленоглазой, с темно-рыжими волосами и нежной загорелой кожей. То есть Марину он, строго говоря, не видел, но вызнал, что волосы у нее светлые, золотистые, а глаза – серые. Можно, конечно, волосы покрасить и вставить в глаза зеленые линзы, но воля ваша, господин сочинитель дамских романов, это больно уж крутовато!

Хотя, если вспомнить, зелень этих глаз и впрямь была какой-то слишком уж насыщенной, почти неестественной…

Александр стал столбом, упершись взглядом во что-то настолько насыщенно-зеленое, что даже он, погруженный в свои детективные изыскания, не мог этого не заметить. Оказалось, что стоит на перекрестке, а перед ним напряженно сияет зеленым глазом обыкновенный светофор.

Александр огляделся с видом внезапно разбуженного человека. Действительно он чувствует себя как лунатик, сноброд по-старинному, который уснул дома, а проснулся невесть где. Вот так же и он: уснул, то есть погрузился в размышления на Верхневолжской набережной, где-то возле красно-коричневой коробки Политехнического института, своими очертаниями, а особенно – странными фигурами на крыше напоминающего некий индийский не то храм, не то мавзолей, а очнулся довольно далеко от Политеха и набережной, на перекрестке улиц Ульянова и Пискунова, напротив Нижегородского универсама.

В это самое мгновение зеленый свет погас, мимо потянулся поток машин, возглавляемый троллейбусом. Александр рассеянно поглядывал на противоположную сторону и вдруг среди пешеходов увидел знакомую высокую фигуру с распатланной рыжеватой головой. Это был фельдшер Палкин по имени Паша Вторушин – та самая одиозная и курьезная личность, по вине которой Александр дорабатывал свой последний предотпускной день в гордом одиночестве и попался в ловушку зеленоглазой ведьмы. Нет, в самом деле: окажись при нем Палкин, этого не случилось бы! Она ведь не стала бы с ними двоими… Или стала бы? Но Александр никогда не любил групповухи, не допускал ее даже мысленно! Нет, окажись там Палкин, ничего бы не произошло.

И тут вдруг его накрыло догадкой, которая в любую другую, более трезвую, более холодную, не столь затуманенную ревностью и задурманенную женщиной голову пришла бы, конечно, гораздо раньше: да ведь все это случилось именно потому, что Палкина с ним не было!

А почему не было Палкина? Потому что Александр сам велел ему остаться на подстанции. А почему велел? Да потому что Палкин его достал. А почему достал? Не потому ли, что ему до зарезу было нужно оставить доктора Меншикова в одиночестве?

И Палкин этого добился – не мытьем, так катаньем!

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

Человек, который убил милиционера Лукьянова, написал оперативнику Бушуеву лично. Сначала он хотел отправить письмо на имя начальника райотдела милиции, но Карпачева было очень трудно застать. То на совещаниях, то на выездных каких-то сессиях, то на собраниях, то гостей из областного центра вывозит на хитрые милицейские заимки, где их принимают по высшему разряду и позволяют порыбачить в заповедных водоемах. Вдобавок у Карпачева был бзик: он не выносил, когда адресованная ему почта вскрывалась кем-то другим. Даром что без обратного адреса и явная анонимка – если человек хочет, чтоб его письмо прочел именно Карпачев, значит, так и будет, так что никакие секретарши пусть ручки к личной переписке начальника отделения не протягивают! Ну что ж, хозяин – барин, никто не спорил с его волей, поэтому пачки писем на письменном столе Карпачева дорастали порою до изрядной вышины, пока он не находил время все сразу вскрыть и просмотреть. Два или три раза мимо милиции пролетала весьма ценная и полезная информация от добровольных пособников закона, которые считали своим долгом сообщать органам о готовящемся преступлении. Однако на Карпачева это никак не действовало, и он продолжал волынить с адресованными ему письмами.

Такая ситуация никак не устраивала человека, который убил милиционера Лукьянова. Ему до зарезу нужно было, чтобы письмо возымело действие как можно скорей, буквально со дня на день. Он просто не мог дольше ждать, ему нужно было привязать Бушуева к месту и обезопасить себя от возможной слежки. А Бушуев последнее время совсем озверел, это все говорили. Кроме Петра Манихина, у него определился еще некоторый круг возможных фигурантов по делу об ограблении сберкассы, и он, чудилось, умудрялся следить за каждым из них по отдельности и за всеми вместе одновременно. То есть ни в какую минуту никто из них не мог быть уверен, что его дорогу в самом неожиданном месте не перейдет оперативник Бушуев. А фигурант не мог рисковать, потому что случилось то, чего он никак не ожидал: позавчера ночью разразилась гроза с таким ливнем, что к нему вполне можно было применить библейское выражение: «Разверзлись все хляби небесные». И вот из этих хлябей низверглось столько воды, что она неслась по заманихинским улицам бурным потоком, все смывая и размывая на своем пути. Сколько курятников обвалилось, сколько сараев рухнуло, сколько грядок с уже высаженной рассадой погибло! Даже берега Заманихи в некоторых местах были подмыты и рухнули!

Пострадал и тайник, в котором убийца милиционера Лукьянова спрятал деньги. Свои кровные восемьдесят тысяч. Кровью омытые… Деньги подмокли, местами слиплись. Брать их домой, сушить там было полным самоубийством, фигурант это отлично понимал. А между тем деньги нуждались в немедленной просушке! Фигуранта начинали судороги скручивать, стоило представить себе, что все это богатство слипнется, заплесневеет, поблекнет, утратит «товарный вид». О нет, ему не доставляло удовольствие шуршание новеньких денежных бумажек в руках. Но вместе с ними в его руках шуршали неисчислимые, поистине безграничные возможности, это его мечты шуршали, словно нашептывали райское блаженство. Он уже привык к их шепоту, он видел картины будущего, прекрасные картины… И вот теперь они тоже словно бы подмокли и начали покрываться плесенью.

Чтобы мечты смогли сделаться явью, нужно было только одно: как можно скорее высушить деньги! Он отлично знал, где это можно сделать, но туда еще надо добраться… Да это тоже полдела! Главное – обезопасить себя от возможной встречи с Бушуевым, от его слежки. А как это сделать? Не прибьешь же Ваньку гвоздями к месту!

И тут в голову фигуранта пришло решение вопроса. Оно было простым, как все гениальное. Он сел за стол и написал анонимку…

О, это лишь звучит просто и обыкновенно: написал анонимку! Сам по себе процесс ее создания был лишь чуть-чуть менее сложным, чем ограбление сберкассы.

Сначала фигурант надел нитяные перчатки – точно такие же, в которых открывал сейф, но другую пару, потому что те, использованные, уничтожил в ночь, когда ограбил кассу. Потом руками в перчатках он вырвал листок из тетрадки в клеточку, купленной отнюдь не в местном магазине, а в Москве, все в той же командировке, когда он запасся всем прочим реквизитом. Фигурант сам не знал, зачем купил эту тетрадку. Но вот купил же – вместе с десятком конвертов. Причем еще тогда, повинуясь какому-то почти звериному чутью, которое часто побуждало его к тем или иным поступкам, он эту пачку конвертов сунул в полиэтиленовый пакет и больше к ним не притрагивался. И вот теперь достал один – из самой середины, твердо уверенный, что ни разу не коснулся его голыми руками. Взял шариковую ручку с новым, чистеньким стержнем в левую руку и осторожно, вдумчиво принялся писать, тщательно вырисовывая каждую букву сначала на отдельном листе бумаги, а потом повторяя ее на конверте и в письме. Фигурант старался писать не так, как обычно: буквы у него были лишены привычной витиеватости, а вышли сухощавыми, неуверенными, как бы дрожащими, наклоненными не четко вправо, а бредущими кто в лес, кто по дрова. Более того! Там, где привычка подсказывала вести черту сверху вниз, он проводил ее снизу вверх, где хотелось провести справа налево, тянул слева направо.

Это был тяжкий труд! Врагу не пожелаешь! Оттого, что писать приходилось в перчатках, руки вспотели и плохо слушались. Впрочем, в конце концов это оказалось на пользу делу, поскольку сделало почерк совершенно неузнаваемым. И неудобочитаемым, конечно… Ничего, был уверен фигурант, такая дотошная сволочь, как Бушуев, прочтет анонимку, лишь только наткнется на имя Петьки Манихина. А именно Манихин был главной фигурой в письме человека, который убил милиционера Лукьянова. И расчет был как раз на то, что при имени Манихина оперативник Бушуев сделает охотничью стойку и с азартом боевого пса ринется искать добычу там, где ее нет, никогда не было и быть не могло.

Вот что было написано в этом письме:

«Бушуев, блин, что ты ходишь вокруг да около, будто телок возле мамки, вымени не видишь! Глаза-то разуй, не то прос…шь денежки, уплывут они невесть куда! Пока что спрятаны они в погребе у Петьки Манихина, там, где банки стоят, за полками. В стене есть тайник, его еще батя Петькин делал, да по пьяной лавке похвастался своим рукомеслом, оттого про этот тайник полдеревни слышало. Но никто не знает, что теперь там не дохлые сороконожки, а деньги лежат. Петька-то и Лукьянова убил, и сберкассу взял. А деньги в тайник положил, и я про то знаю, потому что еще у Колмогоровых на заимке Петька загадку загнул, дескать, была коробочка пустая, а стала полная, и что, мол, это такое? Поэтому, когда я про ограбление сберкассы узнал, сразу понял, что загадка значила. Ты, конечно, Бушуев, можешь мне не верить, но ты бы лучше Библию прочитал, там русским языком сказано: ищите и обрящете. Вот и ищи, ищи, глядишь, чего и найдешь! Если полки от стены кирпичной отодрать, то видно будет, где кирпич не поперек положен, а вдоль три или четыре штуки, там и ищи тайник. Петька-то на рыбалку собирается в субботу чем свет, вот и нагрянь к нему втихаря, а то ведь крику не оберешься».

Да, над таким длиннющим и подробным посланием пришлось изрядно попотеть! Фигурант долго думал, подписывать его или не подписывать, не родной фамилией, конечно, а вымышленной или, к примеру, каким-нибудь словцом, вроде «Доброжелатель» или что-то в этом роде. Но потом решил вовремя остановиться. Да и рука устала. А ведь надо было еще конверт подписывать!

Он закончил дело глубоко за полночь. Запечатал конверт, обернул полиэтиленовым пакетом, спрятал во внутренний карман тужурки, в которой завтра собирался пойти на работу. Письмо он решил опустить в почтовый ящик возле придорожной чайной, где непременно останавливалась на обед вся проезжая шоферская братия. В той чайной пекли вкуснейшие пироги с печенкой, морковкой и яблоками, какие небось не каждая хозяйка состряпать умеет, и лепили пельмени не хуже домашних. А поскольку мимо проходила почтовая машина, проверявшая все почтовые ящики в радиусе тридцати кэмэ, то письмо не залежится. Самое позднее послезавтра Бушуев его получит. Значит, в субботу он будет готов к подвигам, что твой пионер. И лишь только лодка Петра скроется за поворотом речки Заманихи, Бушуев полезет в его погреб. И увидит… Ну, много чего ему предстоит увидеть, и фигурант заранее предвкушал, сколько поту прольют менты в поисках Петькиного тайника! Особенно если учесть, что в стенах погреба Манихина отродясь никакого тайника и не было. Был он в полу, но найти его несведущему человеку не удастся ни при каких обстоятельствах. Разве что весь погреб разберут по кирпичику, чего Бушуев сделать просто не успеет.

Фигурант удовлетворенно улыбнулся – и шутливо хлопнул себя по лбу. Чуть не забыл! Он прошел на кухню, где еще топилась печь (после грозы и того клятого ливня все настолько пропиталось сыростью, что приходилось протапливать дом, чтобы поскорее избавиться от этого сырого, затхлого духа), и бросил в огонь тетрадку, все оставшиеся конверты и перчатки. А также некую газетку, служившую ему своего рода учебным пособием… Конечно, вряд ли Бушуев начнет после провала операции устраивать повальные обыски по деревне в поисках улик против неизвестного анонимщика, однако же… береженого бог бережет. Этому правилу фигурант не раз следовал в своей жизни, и оно его пока ни разу не подводило.

Ох и устал он после этого дела! Ох и захотелось же спать! Даже не хватило терпения ждать, пока угли прогорят. Дождался только, пока следа не осталось от бумаг да тряпок, – и поскорее открыл вьюшку, чтобы весь жар вылетел в трубу, чтоб не угореть, господи помилуй.

Он ни за что не хотел умирать. Он еще хотел пожить, полюбоваться на мучения Ваньки Бушуева, он еще хотел пошуршать мечтами, как денежками, а потом воплотить их в жизнь. Все до единой! Он не сомневался, что у него получится все, что задумано.

С этой мыслью он и погрузился в сон, в котором сбылись его мечты – все до единой.

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

Снова вспыхнул манящий, таинственный зеленый глазок светофора, и Александр перебежал улицу. Пока он топтался на перекрестке, Палкин умудрился отойти довольно далеко и теперь свернул за угол огромного красно-коричневого – еще один индийский мавзолей! – дома. Здесь размещался банк – тезка города, а с противоположной стороны, насколько знал Александр, был вход в банный комплекс. Строго говоря, изначально тут строили бассейн, однако, по причине финансовых обвалов и административных пертурбаций 90-х годов, замысел собственников изменился, архитектурное решение было несколько подправлено, так что на долю банных номеров осталось не больно-то много места. Поскольку Александр, в отличие от большинства мужского народонаселения, банек не любил, предпочитая ванну и душ, он не был знатоком заведений подобного рода, тем паче что страдал присущей всем врачам брезгливостью к общественным баням с их предполагаемыми антисанитарией и антигигиеной. Неужели Палкин отправился в баню? Впрочем, что в этом предосудительного? Некоторые, судя по известному фильму, могут позволить себе такую роскошь только раз в год, 31 декабря, ну а иные испытывают потребность мыться гораздо чаще.

А может быть, там, кроме бани, еще какое-нибудь заведение открылось? Например, кафе? И Палкин сейчас размещается за столиком в ожидании чего-нибудь этакого, вкусненького, а тут войдет, подобно статуе Командора, доктор Меншиков, простирая вперед ручищу – о, как тяжело пожатье каменной его десницы!.. – и стребует с перепуганного Палкина ответ на вопрос, кому и зачем он продал напарника. И за сколько, главное! Почему-то этот вопрос: во что были оценены его свобода, нервы и, извините за выражение, моральная нестойкость – очень волновал Александра. Не помешает, ей-богу, содрать с Палкина комиссионные за амортизацию!

Однако никакого кафе во дворе не оказалось. Там имела место быть одна только «Русалка»: сауна, парная, бассейны с подсветкой, отличная кухня и комплекс самых разнообразных услуг – такой набор был перечислен на броской вывеске.

Александр вошел в просторный вестибюль, так и пропитанный – даром что все вокруг мрачновато и помпезно сверкало тяжелым мрамором и будто даже позолотой! – особым запахом теплой сырости, который присущ всем на свете банно-бассейновым заведениям. Вестибюль был настолько просторен и роскошен, что Александр в первую минуту даже растерялся, однако тут же принял независимый вид и направился к стойке портье – другим словом даже неловко было назвать некое сооружение на манер мраморного барьера, уставленное вазонами с разнообразными растениями. Вообще вестибюль здорово смахивал на зимний сад, а если учитывать специфику заведения и особенно его название, то, при известной игре воображения, даже и на подводное царство. За стойкой никого не было, так что Александру никто не помешал разглядеть, что стеллаж с ключами от номеров был переполнен. Судя по двум-трем пустым ячейкам, только двое или трое любителей попариться в баньке и отыскались во всем городе в разгар этого жаркого, душного августовского дня. Надо полагать, одним из них и был Палкин, хотя, судя по интерьеру, цены в тутошнем заведении вряд ли были по карману нормальному российскому фельдшеру со «Скорой помощи». С другой стороны, билет в «Русалку» никак не мог стоить дороже тех тридцати сребреников, которые платили за предательство с самого начала нашей эры.

Александр безотчетно запомнил номера, ключи которых отсутствовали в ячейке: 6, 9 и 16. Разве пойти по ним прогуляться, воспользовавшись тем, что нет на месте портье, или как он тут называется? Не банщик же?

В эту минуту взгляд его упал на книгу, лежавшую на столе рядом со стойкой, и Александр невольно задержался. Желание преследовать Палкина растаяло как дым. Теперь он чувствовал себя отнюдь не сыщиком, а вором, потому что ради обладания книгой Юргена Торвальда «Век криминалистики» Александр готов был на очень многие глупости. Может быть, даже на преступление. Эта книгу, рассказывающую об истории развития криминалистики со второй половины девятнадцатого по вторую половину двадцатого столетия и более напоминающую авантюрный роман, чем научное исследование, он уже читал и очень хотел иметь в своей домашней библиотеке. Знающие люди говорили, что она в последнее время переиздавалась и появлялась на развалах, однако, сколько ни искал ее Александр, книга ускользала от него как заколдованная. И вот сейчас она лежала, можно сказать, бесхозная! Александр безотчетно схватил ее, раскрыл… И тут же позади послышались торопливые шаги, а потом приветливый высокий голос:

– День добрый! Желаете номер взять?

Александр обернулся и увидел не слишком высокого, но складненького смуглявого юнца в шортах, майке и сланцах. У юноши были курчавые волосы, которые мелкими колечками лепились к его красиво вылепленному черепу, придавая ему вид этакого жертвенного ягненка. Красивые, несколько восточные глаза юноши при виде Александра вдруг сделались лукавыми, длинными, и у того почему-то возникло одно-единственное желание: оказаться отсюда подальше. Но – «Век криминалистики» прилип к его рукам, словно золотой гусь в одноименной сказке братьев Гримм, и дать сейчас деру означало выставить себя просто-напросто мелким воришкой.

– Да, номер… я вас ждал, тут… решил почитать… – ответил он бессвязно, пытаясь отклеиться от вожделенной книги, но не в силах это сделать.

– Будете одни купаться или компанию поджидаете? – спросил портье, и Александр заметил, что в его красивом лице было что-то неуловимо бабское.

– Один, да, один, – буркнул он и едва ли по-дурацки не расхохотался, заметив, что невольно подражает булгаковскому Воланду: «Один… я всегда один!»

– Отлично, тогда вам подойдет номер 5. – Портье подал ключ, но, когда Александр потянулся к нему, слегка придержал руку: – А вы так и желаете купаться в одиночестве или…

– А что, это двойной номер? – спросил Александр, размышляя, что будет, если он сейчас вот так прямо спросит лукавоглазого мальчонку, не продаст ли тот ему «Век криминалистики» за какие угодно деньги, потому что карманы джинсов пока еще были набиты нерастраченными отпускными. – Туда кто-нибудь еще может прийти?

Юноша странно моргнул, потом он отдал ключ:

– Тогда будем считать, что дополнительные услуги на усмотрение администрации? Чай, кофе, прохладительные напитки… еще что-нибудь… алкоголь?

– Алкоголя не надо, а чаю выпью с удовольствием, – согласился Александр, стараясь елико возможно расположить к себе владельца книги.

– Как прикажете, – поклонился тот с ужимкою трактирного полового, и Александру даже обидно стало, что такое неприятное существо, явная ошибка природы, читает столь великолепную книгу.

А может, мальчонка ее и не читает? Может, книга просто так задремала на стойке?

– Господин, я вижу, вам книга по душе пришлась? – спросил вдруг портье. – Если угодно, возьмите ее себе. Ее у нас кто-то из клиентов забыл, она валялась, валялась… Думал, выбросить, что ли? Я, в принципе, детективы очень люблю, ну а когда эту книгу открыл – чуть не облез от ужаса. Таки-ие приколы, ну просто триллер в натуре! На любителя, это факт.

– Я любитель, – дрожа от жадности, признался Александр, прижимая к себе Торвальда, как родного брата, и чувствуя, что преисполняется сексуальной веротерпимости и всепрощения. Может быть, правду говорят поборники демократии и свободы, будто «голубые» – тоже люди? «В конце концов, Чайковский, Фредди Меркьюри, Элтон Джон, Сергей Пенкин, Борис Моисеев… вы все еще хотите отдать вашего сына в музыкальную школу?» – вспомнился вдруг прикольный анекдот, и Александр опять едва не расхохотался, но вовремя взял себя в руки.

– А сколько вы за книжку хотите? – спросил он не без опаски, что юнец заломит сейчас цену, несовместимую с честью и достоинством настоящего мужчины, пока еще не готового, несмотря на проснувшуюся веротерпимость, поступиться своей сексуальной ориентацией, однако мальчонка смотрел невинно, аки агнец:

– Что вы, господин, ведь книгу просто кто-то забыл, зачем же я буду с вас деньги брать? Грех это. Извольте пройти в номер, самовар найдете на столе, тут же и заварка, и конфеты, и печенье, а если передумаете и что-то еще понадобится, там телефончик внутренний имеется, наберите 03 – и любое ваше желание будет исполнено.

– Любое? – недоверчиво спросил Александр, еще не вполне освоясь с мыслью, что по родимому и тревожному номеру 03 будут не его к ответу призывать, а исполнять какие-то там его же немыслимые желания.

– Практически да, – кивнул мальчик и пожелал общительному клиенту легкого пара.

Александр прошел по первому этажу метров двадцать и там обнаружил свой номер пять. Цифра шесть была написана на двери напротив. Девятый номер находился через две двери. А шестнадцатый, судя по всему, размещался на втором этаже.

Возникло искушение немедленно проверить, не в шестом ли номере прожигает жизнь Палкин, однако Александр вовремя заметил, что любопытный портье поглядывает в его сторону из-за своей стойки, и решил пока не мутить воду – повернул ключ и вошел в свои апартаменты.

Ну что ж, вполне приличное местечко: комнатка со столом, креслами, диваном и шкафом для одежды, оттуда дверь в мыльню с индивидуальной парилкой и бассейном – довольно симпатичным, наверное, даже глубоким. Александр вернулся в предбанник, начал автоматически раздеваться, как бы поддавшись установленным здесь законам, но, когда остался уже в одних плавках, посмотрел на «Век криминалистики» – и законы с удовольствием нарушил: вместо того чтобы идти, как предписывается, в баню, плюхнулся на диван – кожаный, между прочим, это так, на минуточку! – вытянул ноги и открыл книжку там, где она открылась.

Глава называлась «Чудовищное дело Мари Беснар. История «черной вдовы» из Лудена». Да, Александр еще с прошлого чтения «Века криминалистики» запомнил это феноменальное расследование. Вот вам детектив и дамский триллер в одном флаконе! Дело происходит во Франции после Второй мировой войны. Мари Беснар влюбилась в молодого пленного немца (на тридцать лет младше ее), работника своего мужа, и отравила мышьяком как супруга, так и мамашу, которая упрекала ее за безумную страсть к мальчишке и вообще врагу. То есть ее подозревали в двойном убийстве. Начался судебный процесс, длившийся два года, после которого Мари Беснар вышла на свободу – благодаря усилиям экспертов. Подозрения против нее строились на эксгумации трупов якобы отравленных ею родственников. В волосах действительно был обнаружен мышьяк. Казалось, это лишь подтверждало выдвинутые против Мари обвинения. Однако эксперты доказали две вещи, ранее неизвестные в практической токсикологии: мышьяк, всегда имеющийся в почве, сильно растворим в воде, в которой происходят процессы гниения и брожения. А где возникает таких процессов больше, чем в могилах или около них? Там действуют так называемые анаэробные бактерии (то есть которые могут существовать без кислорода). Эти почвенные микробы изымают жизненно необходимый им водород из серосодержащих соединений в волосах покойников. Там, где возникают эти сложные процессы, почвенный мышьяк в ходе своего рода обмена переносится прямо в волосы покойников и не поддается удалению даже путем промывания. Причем эти процессы могли возникнуть в одной могиле, а в другой – нет, и деятельность анаэробных микробов никак не поддавалась никакой систематизации.

Александр захлопнул книгу и зажмурился. Он чувствовал себя Ньютоном, который уселся именно под то дерево, с которого предназначено было свалиться знаменитому яблоку. Было нечто почти сверхъестественное в том, чтобы неожиданно прийти в какую-то там баню – и наткнуться на разгадку тайны «бронзовой маски»!

Анаэробные микробы привносят в человеческий организм мышьяк. Они водятся в почве, где происходят процессы гниения и брожения. Но эти процессы свойственны не только кладбищам. В меньшей степени они происходят и в удобренной земле, в которую высаживаются комнатные растения.

Александр словно бы увидел Манихина, который стоит перед стеллажом с многочисленными ящиками, горшками, кашпо и разминает пальцами комья земли.

Что, если организм Манихина обладает уникальным свойством отдавать сероводород в обмен на мышьяк почвенным бактериям, которые, возможно, попадают в его организм с плохо вымытых рук или из пыли, частички которой пронизывают воздух над его комнатным «садовым участком»? Возможно, именно анаэробные бактерии, которые попадают в организм Манихина, и провоцируют уникальное явление гиперарсеникума?

Версия шаткая, фантастичная, наверное, может быть опровергнута, однако же она вполне заслуживает право на осмысление и исследование. Если рассматривать эту патологию организма Манихина как своего рода аллергию на почвенные процессы, то можно бросить бессмысленное занятие строить версии для детективов и искать отравителей!

Александр вздрогнул, услышав шорох, приподнялся на диване – и увидел, что дверь в номер медленно открывается.

МАЙ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

В тот день, помнится, Манихин чувствовал себя особенно плохо. Ощущение мурашек, то и дело пробегающих по коже, казалось порою невыносимым. Тошнило, беспрестанно тошнило. Вспомнил, как читал интервью с известным космонавтом и на вопрос, что самое трудное в полете, тот ответил: «Постоянно чувствовать то, что чувствует женщина, у которой токсикоз первой половины беременности».

Манихин криво усмехнулся. Да уж, в самом деле очень похоже. Вся разница только в том, что беременные женщины рожают, космонавты возвращаются домой, а он… а он, видимо, умрет.

Прикинул, сколько еще остается мучиться. Такое ощущение, что еще долго. Врачи небось удивляются, что диковинный пациент до сих пор не умер. Впору отправить о нем сведения в Книгу рекордов Гиннесса: самое длительное отравление организма мышьяком!

Анна с Мариной трепещут, что этот самый организм не выдержит – и сдастся. А между тем Манихин недавно прочел: рабочие на некоторых производствах, связанных с мышьяком, сперва болеют, а потом, наоборот, обретают особенно крепкое здоровье. Очень интересно, если он вдруг станет долгожителем. Само по себе это бы неплохо. Но только если каким-то чудом вдруг сделаться прежним, снять с лица эту жуткую маску! Только при этом условии! Иначе… иначе лучше смерть. Недавно он обнаружил, что безо всякого ужаса думает об этом событии, которое должно наводить жуть на любого нормального человека.

С другой стороны, на него уже давно ничто не наводит жути, кроме собственного отражения в зеркале.

Манихин посмотрел через ограду. На днях будет закончен его новый дом. Напрасно он все-таки ввязался в эту авантюру. Пустая трата денег, неимоверных денег! Причем стремительная трата. Ох, какой строительный вихрь был закручен на пустыре!.. А впрочем, жители Зеленого Города уже привыкли к размаху «новых русских», скупавших лучшие участки в поселке и украшавших их разномастными домами, которые произрастали так же резво, как грибы после дождя. Некоторые дома смотрелись весьма приглядно, некоторые были даже красивы, но встречались и откровенные уроды, поражавшие количеством вбуханных в них средств и безвкусицей хозяев. Манихин надеялся, что его новый дом сможет порадовать всякий обращенный на него взгляд. А впрочем… чем меньше взглядов будет устремлено на сам дом и на его хозяина, тем лучше. Именно поэтому дом поставлен на таком месте, что в радиусе километра никак невозможно возвести иное строение, не вырубив при этом изрядное количество леса, а с этим в Зеленом Городе пока очень строго. Неизвестно, конечно, что будет дальше… да и бог с ним, все равно хозяин нового дома не заживется на белом свете.

Эх, зря он поддался уговорам женщин, зря вообще ввязался во всю эту суету со строительством. С другой стороны, чем черт не шутит: вдруг и в самом деле в новом доме у него появится хоть какой-то шанс на выздоровление? Утопающий хватается за соломинку, это правда, даже если знает, что вместе с ней пойдет ко дну.

Да нет, кой черт?.. За соломинку – нелепую, ненадежную – хватаются в данном случае люди, бросившиеся спасать утопающего. А он, сложив на груди руки и, выражаясь по-морскому, открыв кингстоны, с последним бульканьем идет ко дну… как крейсер «Варяг».

До того, как это началось, они с Анной прожили в старом доме чуть не десять лет. Он был обжит ими, заботливо обустроен, полон любимых вещей и книг. Что могло в нем измениться, что могло произойти, отчего он вдруг исполнился ненависти к своему хозяину и начал его отравлять? Глупости все это! Глупости! Дом невиновен, не надо было из него уезжать. Нет, поддался этой нелепой женской панике… Ведь если рассуждать логически: если дом отравляет одного жильца, значит, должен отравить и других, верно? Что за избирательные чары такие?!

Не в чарах дело, конечно. Видимо, под действием селитры, под влиянием пережитого потрясения – ведь несколько дней он находился буквально между жизнью и смертью, висел на самом тоненьком волоске! – что-то произошло в организме Манихина такое, что он начал сам себя убивать.

Да если бы убивал! Нет, он устроил себе медленную пытку! Он сам себя заклеймил клеймом уродства!

Вдруг вспомнилось… в какой-то исторической книжке читал о договоре князя Святослава не то с греками, не то с варягами, и тот, клянясь, что будет блюсти договор свято, говорил примерно следующее: «Да имеем клятву от бога… и да будем золоты яко золото и своим оружием иссечены будем». Неизвестно почему, эти слова тогда поразили Манихина. Может быть, какое-то вещее чувство шевельнулось? Он ведь всегда был, как говорится, интуитивист. Предугадывал действия противника на несколько ходов вперед. Это и принесло ему в свое время деньги, потом удачу в бизнесе, это помогло увести Анну из-под самого носа Ваньки Бушуева и в конце концов избавиться от соперника и лютого врага. Говорили, Манихин унаследовал эту способность предвидеть некоторые события от деда-знахаря, который водился с нечистой силой.

Может быть, может быть… Как бы то ни было, теперь он утратил свой дар, иначе разве поел бы той рыбы? Тогда, читая старую книгу, он обратил внимание на комментарий к договору Святослава, где говорилось, что под загадочной клятвой, «да будем золоты яко золото», возможно, имелась в виду болезнь желтеница – или желтея, одна из сестер лихорадок. Предки наши считали болезни живыми существами и даже нарекали их именами: Глухея, Бледнея, Желтея и прочее. Возможно, и впрямь имелась в виду болезнь, которую теперь называют желтухой. Но отчего-то к Манихину накрепко привязалось еще и окончание этой фразы: «…и своим оружием иссечены будем». Смысл этих слов, очевидно, таков: то, что мы считали своей силой, обернется нашей слабостью. И при этом будем золоты яко золото. Не желты! А золоты!

Блеск бронзовой маски, которой злая судьба закрыла лицо Петра Манихина, очень похож на блеск золота. Но если Святослав сам пророчил себе страшную участь за клятвопреступление и предательство, то кто, кто навлек ее на Манихина? Нельзя же, в самом деле, воспринимать всерьез те забытые, давно отзвучавшие слова, брошенные в запале, в дикой ярости, в припадке слепой ненависти человека, вдруг осознавшего свое поражение…

Забытые? Да полно, ведь ты помнишь их по сию пору, помнишь даже выражение, с каким они были сказаны!

Давно отзвучавшие? А что же произошло с твоим лицом, как не исполнение этого давнего проклятия?

Да, так Ванька Бушуев и сказал той ночью, ночью откровений, исповедей, кровавых признаний – и осознания собственного поражения: «Так будь же ты проклят. Проклят во веки веков! Пусть же настанет день, когда тебе захочется самому от себя отвернуться и убежать с криком ужаса! И пусть отвернутся от тебя все, кто тебе дорог и кого ты любишь!»

Да… если у Петра Манихина дед слыл колдуном, то Ванька Бушуев, не иначе, сам был колдун. Потому что исполнились все его пророчества, кроме вот этого последнего. Самого страшного…

Вот уже которую ночь Манихин просыпается с ощущением, что Анна рядом с ним с трудом сдерживает дрожь отвращения и ужаса и только чувство долга удерживает ее от того, чтобы встать и убежать от мужа, обратившегося в чудище. Она похудела, побледнела, ее улыбка стала принужденной, она отводит глаза… счастье, что Манихин настолько ослабел, что ни о каких любовных утехах даже думать не в силах. А что было бы, если бы он потянулся ее поцеловать – и наткнулся на гримасу отвращения?

Но рано или поздно это произойдет. «Пусть отвернутся от тебя все, кто тебе дорог и кого ты любишь!»

Анна. Это Анна. Прежде всего Анна. Но еще и эта светловолосая девочка, прилепившаяся к их жизни, свившая свое гнездышко на раскидистых ветвях их счастья… Марина, спасительница – да разве можно допустить, чтобы она однажды пожалела о том, что спасла жизнь человеку, который стал «золот аки золото»? Это произойдет помимо воли Анны и Марины. Ведь человек не может без отвращения смотреть, к примеру, на змею. Помимо своей воли.

Зачем ждать? Зачем искать милости у немилосердной судьбы? Не лучше ли самому…

Манихин вдруг ощутил прикосновение холодного металла к телу. Вскинул голову.

Странно. Он помнил, как стоял у ограды, но потом, видимо, задумался так глубоко, что незаметно для себя обогнул дом и уткнулся в дверь гаража.

Так вот куда привели его ноги… А что? Место не хуже прочих!

Осторожно потянул на себя дверь. Она никогда не запиралась – потому что выходила внутрь двора. Ворота – на улицу, а дверь – во двор. Очень кстати.

Быстро, словно боясь передумать, вошел в просторный гараж, открыл дверцу «Пежо», сел за руль. Включил мотор и долго сидел, слушая его тихий рокот. Потом выбрался из автомобиля, отыскал на полу в дальнем углу гаража металлическую круглую крышку, нащупал ручку и потянул на себя.

Крышка поднялась, открыв неглубокое, выложенное деревом отверстие, похожее на сундук. В сундуке было пусто, но только на первый, непросвещенный взгляд. Если повернуть чуть отступающую дощечку на стенке, дно сундука сдвигалось и открывался лаз в погреб. Хитрость придумал Серега, одержимый почти маниакальными мерами предосторожности против возможного и невозможного грабежа. И это устройство призвано было разочаровать воров: увидят-де пустой «сундук» и уйдут. А вообще-то в погребе чего только не хранилось! Он очень напоминал Манихину тот погреб, который был в его деревенском доме в Заманихе, Петр испытывал какой-то странный ностальгический восторг, когда спускался туда… но только при одном условии: чтобы кто-нибудь непременно оставался наверху и следил, как бы не захлопнулась крышка. Она не могла захлопнуться, Манихин прекрасно знал это, однако ничего не в силах был поделать с собой. Воображение порой выходило из-под контроля, никак с ним не справиться.

Сейчас рядом никого не было, поэтому он не полез в погреб, а просто лег рядом на живот и вытянул руку, пытаясь достать до верхней полки. На этой полке стояли в ряд бутылки домашней наливки – Анна делала – и самогонки, которую виртуозно гнал Серега. Ничего другого он не пил: только собственную самогонку с какой-то там немыслимой очисткой. Петр раньше тоже любил приложиться, но уже давненько не пробовал спиртного – врачи говорили, ему теперь вредно.

Да и в пень, вредно там или полезно, какая разница!

Он нащупал одну бутылку, отвернул пробку, понюхал – наливка. Вроде бы вишневая. Не пойдет – слишком долго берет-забирает. А ему совсем неохота, чтобы вся прожитая жизнь вдруг прошла перед глазами… Во второй была тоже наливочка – смородиновая, а с третьей повезло. Серегино рукомесло шибануло в нос так, что Манихин аж зачихал с отвычки. Единственное, что плохо, – придется пить без закуски. Полкой ниже стояли банки с соленьями, сохранились еще с прошлого года, но рука туда не доставала, а спуститься по лесенке Манихин не решался.

Ну не смешно ли! Жизни себя лишить не страшно, а спуститься в погреб…

Как говорится, у каждого свои недостатки.

Он отхлебнул из горлышка, поморщился, уткнулся лицом в сгиб руки, пережидая первое, самое острое и неприятное ощущение. Второй глоток дался легче. Все правильно, аккурат по пословице: «Первая колом, вторая соколом, третья мелкими пташками». В голове зашумело чуть ли не сразу, и ноги сделались ватными. Все-таки здорово ослабила его болезнь! Раньше мог пить ведрами, и хоть бы хны, ни похмелья, ни глупостей никаких не совершал по пьянке. Зная за собой эту особенность, иногда даже нарочно притворялся более опьяневшим, чем был на самом деле, потому что приятели могли обидеться: плохо, когда в подгулявшей компании один трезвый, на него смотрят как на шпиона империализма.

Куда ты, удаль прежняя, девалась? Ноги чуть ли не в разные стороны идут. Эк его разбирает!

Рванул на себя дверцу «Пежо», чуть не плюхнулся на заднее сиденье, но там горой были навалены какие-то не то мешки, не то подушки.

Сел опять за руль, хотя сзади, конечно, было бы удобнее, там можно вытянуться, лечь, уснуть. Ничего, он и спереди умудрился лечь, болезнь чем хороша, что здорово его изнурила, заставила похудеть. Правда что – нет худа без добра!

А кто там все же мешков навалил? Серега? Надо будет завтра ему…

Нет. Не надо будет. Как говорится, завтра никогда не наступит. Но все-таки странно, что Серега сложил в хозяйскую машину какие-то мешки. Или это все же подушки? А может, Серега тут ни при чем и все это барахло напихал кто-то другой?

Нет, вот же прицепилась забота! До мешков ли ему должно быть сейчас?

Манихин порою поднимался на локте и полулежа пил, пил, мучительно морщась от мельтешения разноцветных вспышек перед глазами. Голова кружилась, но сон уже наплывал. Анна металась вокруг, то близко заглядывала в глаза, то, всплескивая руками, отскакивала и кричала: «Да ты только посмотри, посмотри, кто это?!» Ага, уже и Анна его не узнает. Правильно он сделал, что решился наконец, давно надо было это сделать с собой. Но ведь оставалась еще какая-то надежда… Теперь уже нет.

Сон вдруг навалился тяжелой, удушливой глыбой. Уже сдаваясь ему, задыхаясь и засыпая последним сном, Манихин вдруг подумал, что нагромождение мешков очень похоже на человеческое тело.

Бред, конечно. Уже предсмертный бред… Но вдруг и в самом деле рядом с ним, умирающим, на заднем сиденье лежит другой человек – судя по странно окаменелому телу, уже мертвый? Значит, завтра в машине найдут два трупа?

Это было последним проблеском его сознания. Манихин впал в забытье.

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

За дверью маячила некая поперечно-полосатая фигура. Общий фон был темный, перечеркнутый узеньким беленьким штрихом. Молодая особа, которой принадлежала эта фигура, чуточку помедлила, а потом вступила в комнату и медленно продефилировала мимо Александра, как бы давая время разглядеть себя.

А разглядывать, ей-богу, было что, поскольку особа эта имела очень привлекательное телосложение, скрывать которое она, видимо, считала преступлением против человечества. Белая полоска перечеркивала ее стройные бедра. Девушка – на вид ей и двадцати не было! – судя по всему, массу времени проводила на пляже или в солярии, причем загорала топлесс, потому что вся видимая часть ее тела была покрыта ровным загаром. У нее были коротко стриженные, прилегающие к голове темные волосы, очень искусно мелированные, и большие голубые глаза. Словом, как сказал бы любимый Булгаков, всем хорошая девица, кабы не портило ее то, что она появилась некстати.

Не обращая ни малейшего внимания на Александра, словно он был не более чем еще одной диванной подушкой, гостья простучала каблучками босоножек, украшенных разноцветными стекляшками, через всю комнату и исчезла за дверью мыльни.

Так вот какие особые услуги предлагал хорошенький портье! Спасибо, хоть мальчонку не прислал, угадал наметанным взором, что клиент – нормальный…

Забавно все-таки текут мысли человеческие, забавно возникают, забавно сменяются другими! Почему-то сначала Александр подумал, что если снимет плавки, то его фигура по цвету будет изрядно напоминать фигуру неожиданной гостьи: загорелые торс и ноги – и белая полосочка на бедрах. Следующей мыслью была такая: снимать плавки ему совершенно не хочется! А потом вдруг, ни в тех ни в сех, как говорят нижегородцы, его словно прострелило: а ведь доктору Меншикову вряд ли удастся почить на лаврах открывателя теории анаэробных бактерий как возбудителей гиперарсеникума! Прежде всего потому, что эта теория предполагает отсутствие сознательного злоумышленника. Анаэробные бактерии, при всех своих уникальных свойствах, не умеют писать записки и передавать привет от некоего Бушуева. Они не умеют заманивать врачей «Скорой помощи» в сладострастные ловушки и мешать им уезжать на Дальний Восток, дабы искать помощи для человека с бронзовой маской на лице. Вдобавок слишком кратки контакты Манихина с почвой: он же не лежит в земле, а лишь изредка касается ее руками. Другое дело, если бы вся земля в его комнатном саду была обильно полита раствором мышьяка. Но в таком случае растения зачахли, пожелтели бы, а они, сколько помнил Александр, имели вполне здоровый и зеленый вид. Значит, и впрямь дело не в этом. Надо искать что-то другое… вернее, искать кого-то.

Как же он не осознал сразу, какую ошибку совершил враг Манихина, воспрепятствовав поездке Александра на Дальний Восток? Он вышел из тени на свет. Он обозначился, он даже назвал себя!

А ведь Бушуев мог тянуть этот процесс наслаждения местью до бесконечности. Почему же он вдруг объявился? Ошибка это или сознательный ход? Не значит ли это, что он уже вполне налюбовался на дело своих рук, на картину мучений своей жертвы, и готов завершить работу – нанести окончательный удар?

Скорее всего именно так и есть. Получается, что хватит Александру тут валяться, на этом кожаном диване. Надо побыстрее добраться до Палкина и вытрясти все, что ему известно о загадочной особе, любительнице случайного секса с людьми в белых халатах!

Александр схватил джинсы и торопливо натянул их. Потянулся к майке – и вдруг вспомнил о другой загадочной особе, тоже любительнице случайного секса – правда, с людьми раздетыми, ибо кто же ходит в баню в белом халате?!

Отбросив майку, но не снимая джинсы, он заглянул в комнату с бассейном – и сразу увидел незнакомку, которая вполне могла бы послужить рекламой сего банно-интимного комплекса с манящим названием «Русалка». Девушка бултыхалась в неестественно голубой воде (чудилось, в ней только что искупалось целое стадо упертых геев!) и словно бы в упор не видела возникшего на бортике клиента.

– Извините, но я ухожу, – счел нужным предупредить ее Александр.

– Как? – Девушка нащупала ногами дно и встала, приподняв над голубой водой очень даже недурные груди. В призме воды туловище ее казалось карикатурно-коротким, однако глаза сделались совершенно такими же бирюзовыми, как красящий пигмент. – Почему? Вы что, обиделись, что я к вам не подошла? Но вы же сами хотели, чтобы я сразу прыгнула в бассейн и там ждала, а вы как бы подплывете незаметно…

Александр невольно смерил взглядом бассейн. На таком-то ничтожном пространстве, учитывая абсолютную прозрачность воды, незаметно подплыть могла разве только невидимая глазом бактерия. Анаэробная, к примеру!

– Кто вам сказал, что я вообще заказывал девушку? – спросил он, поняв, что налицо явное недоразумение, и стараясь говорить возможно вежливее.

– Ну, в рецепшн сказали, – растерянно пробормотала она, – что господин из шестого номера просил…

– Дитя мое, – отеческим тоном промолвил Александр, – вы просто не туда попали. Это пятый номер. Поэтому… – Он пожал плечами. – Вот так вот!

– Мать моя женщина! – выразилась гостья с таким изумленным видом, как будто раньше полагала, что ее произвел на свет мужчина. С другой стороны, родилась же Афина из головы отца своего Зевса, так что был прецедент… – Да я что же, двери перепутала?!

– Бывает, – хмыкнул Александр. – Но теперь есть шанс исправить ошибку.

Девица двинулась к металлической лесенке, раздвигая руками воду и ворча:

– Ну я и лоханулась… это ж надо так лохануться! Главное, он мне сказал, что клиент рыжеватый такой, в годах, а вы-то молодой и блондинчик… Как же я сразу не врубилась?!

В отличие от рассеянной русалки «молодой блондинчик» врубился мгновенно. Рыжеватый клиент? Да ведь Палкин и есть рыжеватый! Это к нему в шестой номер направлялась девица!

– Секундочку, – быстро сказал Александр. – Я передумал. Оставайтесь в бассейне и ждите меня. Я… пойду разденусь и… и закажу выпивку. А вы плавайте и никуда не уходите. Договорились?

– Но как же… – растерялась она, то берясь за перила лесенки, то отпуская их. – Тот господин уже оплатил заказ…

– Сколько стоят ваши услуги? – спросил Александр.

В несусветно бирюзовых очах что-то такое промелькнуло, и девица – воистину на голубом глазу! – пролепетала:

– Триста в час.

Нормальному врачу из «Скорой помощи» эта ставка бы показалась больше чем жизнь, однако, когда доктору Меншикову попадала вожжа под хвост, ему море было по колено. Не говоря уже о каком-то бассейне!

Он вынул из кармана три сотенные и одну пятидесятку, положил на лавочку в уголке, где было сухо:

– Вот ваш гонорар. Еще и чаевые. Сидите и не рыпайтесь, понятно? Ждите меня.

Она кивнула с заговорщическим видом, и Александр захлопнул дверь.

Надел майку, сунул сзади за пояс джинсов «Век криминалистики». Надел сандалии, пригладил волосы. И осторожно выглянул в коридор.

За стойкой портье, к счастью, не было. Александр шагнул вперед, потянул на себя дверь шестого номера – та легко приоткрылась. Значит, Палкин еще не потерял надежду на выполнение заказа.

Александр вошел в номер – точную копию того, который только что покинул. Сходство усугублялось тем, что на диване полеживал человек… Сходство начисто уничтожалось тем, что это был не «молодой блондинчик», а рыжеватый тип этак под пятьдесят. К тому же без плавок.

Это был Палкин, и при виде его вальяжной фигуры, вполне готовой к удовольствиям, купленным за те самые тридцать сребреников, Александр почувствовал острое желание почесать кулаки об эту похотливую физиономию.

Он дождался, пока у Палкина сделались квадратные глаза, а потом обернулся через плечо к приоткрытой двери и сказал – негромко, но так, чтобы фельдшеру-предателю все было слышно:

– Погодите, я сначала сам с ним разберусь. Если что, позову. Погодите, говорю вам!

И снова повернулся к Палкину, который стремительно сел на диване, все еще не вполне веря глазам, но начиная соображать, что события развернулись как-то не так.

– Особые услуги заказывали? – спросил Александр. – Вы, правда, девочку просили, но мы тут посоветовались и решили, что пятерка хороших мальчиков – это как раз то, что тебе надо, жопа.

Палкин был не дурак. Он мигом стиснул коленки, прижался к спинке дивана и замер в позе девственницы, которая исповедовала принцип Веры Павловны: «Умри, но не дай поцелуя без любви!»

– Алехан, ты что, сдурел? – проблеял он беспомощно. – За что, почему?

– А ты мозгами пораскинь, предатель поганый!

– Кого это я предал? – взвился Палкин. – Когда?

– А ты что, часто это делаешь, тебе надо число напомнить? Пожалуйста! Позавчера! Когда мы с тобой на линейной работали! Помнишь, как ты бабке руку проколол? А потом ручонка твоя поганая застряла в банке с огурчиками?

Палкин не то чтобы покраснел – пожалуй, на это он и вовсе не был способен, – но несколько порозовел. Причем создалось впечатление, что порозовел он не от стыда, а от гордости. И этак лихо глянул на Александра, как бы желая выпятить грудь: мол, а ловко я все это проделал, верно? Но тут же полинял, сообразив, что аплодисментов не дождется, и даже если сейчас раздадутся какие-нибудь хлопки, то отнюдь не в ладоши, а скорее всего – по его физиономии.

– А ты мне докажи, что это все я нарочно подстроил! – выкрикнул Палкин визгливо и потянул на себя полотенце, но Александр резко отвел правую руку за спину и замер в угрожающей позе, как будто там, за ремнем джинсов, у него была вовсе не книжка, а нечто иное, куда более грозное – стреляющее, к примеру…

Фельдшер замер в прежней позе. И Александр мимолетно удивился, какой он пугливый, оказывается. И доверчивый. Считал Алехана Меншикова сущим валенком – но мигом скис, когда тот предстал перед ним в образе этакого армейского сапога, который может очень больно пнуть, а ненароком даже и зашибить.

– Я тебе ничего не буду доказывать, – с пугающей приветливостью промолвил Александр. – Тебе в милиции докажут все, что надо. Не слышал, что там дело завели о покушении на врача «Скорой помощи»? Не веришь? Да спроси кого хочешь! И ты по этому делу будешь не свидетелем проходить, как Гошка, к примеру, а соучастником. Понимаешь, Палкин? Понимаешь, сводник поганый?

Неведомо, почему сорвалось вдруг с языка это слово, но именно оно, а даже не страх оказалось тем ключиком, который отпер глухие двери фельдшерской души.

– Алехан, – похныкал Палкин с видом искреннего раскаяния, – да какой же я сводник? Ты бы знал, как она просила! Я подумал: ну, я откажу, так кому-нибудь другому заплатит. Она ж мне сто баксов дала, ты что, не понимаешь? Я подумал: ну, раз такая любовь, что и ста баксов не жалко, то надо помочь…

Ну слава богу: символические тридцать сребреников обрели эквивалент в свободно конвертируемой валюте. С этим все ясно. Однако…

– Какая любовь? – недоумевающе спросил Александр. – Ты о чем, Палкин? Продал меня какой-то рыжей ведьме…

– Почему рыжей? – в свою очередь удивился Палкин. – Как это – рыжей? Она была никакая не рыжая, а кучерявая и чернющая, с глазами такими черными, типичная цыганка, правда, без этих дурацких юбок, а вообще – только что в бубен не била и не кричала: «Чавалэ-ромалэ!»

И Палкин даже сделал попытку изобразить цыганскую пляску, но, поскольку он голый полусидел на чрезмерно мягком кожаном диване, зрелище получилось не самое эстетичное.

Александр скривился. Палкин замер.

– Слушай, Алехан, ешь меня с кашей, – слезливо вымолвил он, – но я правда поверил, что это твоя подружайка, которая по тебе сохнет-мокнет, а ты с ней не хочешь помириться. Она так меня просила, ну спасу нет. Я обзавидовался, правду сказать. Я для нее на все готов был, не только что там Асе Ивановне окошки высадить…

И замер, схватившись рукой за рот.

– Мать честная, – тихо промолвил Александр, – так это ты Асе Ивановне стекла бил?! У вас с этой цыганкой целая операция была разработана, да? Ну лепилы, ну кардиналы Ришелье… Тайны Мадридского двора устроили какие-то, а что женщина на свою жалкую зарплату будет аж три окна заново стеклить, это для вас как бы наплевать? Бесстыжие твари, ну нет у меня для вас другого слова, только бесстыжие твари!

– Ну уж прямо твари! – обиделся Палкин, опуская руку. – Да она, эта цыганка, все предусмотрела, она мне, если хочешь знать, тысячу рублей дала, чтобы Асе Ивановне…

И его рука вновь взлетела, прикрывая непомерно, неконтролируемо болтливый рот.

– Ага, – кивнул Александр, уже переставший чему-либо удивляться. – Значит, тебе была выделена энная сумма на покрытие моральных и материальных Асиных издержек, а не ее ли ты здесь просаживаешь?

Палкин опустил глаза.

– Ох, Палкин, Палкин… – пробормотал Александр. – Ну что мне с тобой делать?

– А чего со мной делать? – плаксиво вопросил фельдшер. – И за что, главное? Ты небось удовольствие получил? Разве нет? Ну а потом… Не знаю, чего там потом с тобой было, знать не хочу! Мне надоело вечно думать о каких-то старухах, больных да инвалидах, остохренело мне всех на свете жалеть от и до, сутки через трое, я и себя немножко пожалеть хочу. А ты нет? Ну и не надо, а я… а мне… В кои-то веки выпал человеку фарт, денежку слупить удалось, так нет – его сразу за ушко да на солнышко. Но за что, за что, спрашивается? Что я хотел хоть раз в жизни пожить как человек, увидеть своими глазами, как нормальные люди живут…

Александр проследил за его пылким взором, окидывающим деревянные панели комнатки и ее стандартную, убого-роскошную меблировку, и подумал, что он, доктор Меншиков, чего-то, конечно, не понимает в системе вечных ценностей. И он почти с изумлением ощутил, что гнев его на Палкина испаряется. Потому что фельдшер безусловно прав: удовольствие он получил. И немалое! Алехан, Алехан, постарайся избежать этих пошлых оценок и признайся себе, что никогда и ничего подобного с тобой в жизни не происходило. Давай, давай, признавайся, перед собой-то можно не лукавить!

Стоило только закрыть глаза, как он видел ее напряженную шею, запрокинутый подбородок, слышал резкие, прерывистые вздохи, чувствовал, с какой силой стискивают его бедра эти стройные колени…

– Я все-таки одного не понимаю, – пробормотал он. – Почему, почему ты говоришь про какую-то цыганку? Про чернявую? Но ведь у нее рыжие волосы и зеленые глаза!

– Ну, брат, этого я не знаю, – развел руками Палкин. – Это ты со своими бабами сам разбирайся, кто чернявая, кто рыжая, у кого какие глаза. Хотя чего тут особенно разбираться? Эта, черненькая, видать, старалась для своей рыженькой подружайки, только и всего.

Кто это сказал: даже устами дебила иногда глаголет истина? Если это выражение впервые употребил Алехан Меншиков, честь ему и хвала за такой, не побоимся этого слова, трюизм. Ну конечно же, цыганистая Эльвира Холмская предоставила, так сказать, жилплощадь для встреч своей зеленоглазой подруги с доктором Меншиковым. Интересно, они обе действовали по просьбе Бушуева или только та, рыжая?

Кстати, о брюнетках! Что это там бормотал Гошка… Александр был после своего приключения в таком шоке, что почти не обратил на его слова никакого внимания, а между тем шофер клялся-божился, что, пока ждал пропавшего доктора, видел, как по двору прошла хозяйка сто седьмой квартиры. Та самая Эльвира, которую ее соседка Галина числила в отсутствии. Да и не только Галина – в этом не сомневалась и милиция, и домоуправление. Но Гоша уверен, что видел именно ее. И Палкин описывает очень похожую женщину. Как бы сравнить их впечатления, сопоставить, так сказать, показания свидетелей? Да очень просто. Витек обмолвился, что видел фото Эльвиры у соседки. Надо показать фотографию Палкину и…

И что? Какое дело Александру до какой-то там брюнетки, когда его интересует только рыжая, с зелеными глазами…

Но брюнетка – это совершенно реальный подход к загадочной женщине, которая свела с ума доктора Меншикова. Расчетливо, сознательно, жестоко… незабываемо!

«Через эту глупую любовь я одурел совсем!» – снова простонал где-то за околицей сознания бедный кузнец Вакула, и Александр сердито тряхнул головой. И вспомнил, где и почему находится.

– Ладно, черт с тобой, живи, – злясь на собственную мягкотелость, бросил он Палкину. – Но имей в виду, если ты не вернешь деньги Асе Ивановне, я тебя точно сдам в ментовку, понял? И еще… я тебе покажу одну фотку, а ты ее опознаешь. Иначе… смотри мне!

Палкин слабо кивнул, еще не вполне соображая, отделался он легким испугом или самое страшное все-таки впереди.

Александр чуть было не повернулся к нему спиной, но решил все-таки не выходить из образа до конца. Попятился за дверь, не спуская с окаменелого фельдшера прицельного взгляда и все еще держа руку за спиной, как бы готовый в любое мгновение выхватить некую стрелялку. Прикрывая дверь, нарочно громко скомандовал:

– Отбой, ребята. Уходим, быстро!

И громко затопал, изо всех сил стараясь в одиночку изобразить как минимум пятерых грозных подельников.

В вестибюле за стойкой портье опять было пусто. Александр пожал плечами и бросил на стол сотенную. Наверное, этого окажется мало, но что он мог поделать, если мальчонки не оказалось на месте? А вот не бегай в рабочее время где попало!

Сделал несколько шагов – и вдруг вернулся, положил на стойку «Век криминалистики». Эта книга уже сыграла свою роль в его жизни!

Выйдя на крыльцо, во влажный, накуксившийся теплым дождиком августовский день, атмосфера которого чем-то до боли напоминала душно-банную атмосферу «Русалки», Александр вспомнил водоплавающее создание с мелированными волосами и узенькой белой полосочкой незагорелой кожи на бедрах. Она ведь так и будет в бассейне сидеть!

Ну и пускай сидит, Александру обратной дороги уже нет. Оставалось только надеяться, что «русалка» уберется из бассейна прежде, чем красящий пигмент повлияет на цвет ее кожи. С одной стороны, тело русалки, конечно, должно быть под цвет воды, но, с другой стороны, сделаться голубой… не женское это дело!

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

Добрые люди везде отыщутся, и на чужой роток не накинешь платок – это Анюта с малых лет знала. Она едва успела войти в автобус на автовокзале райцентра, как с заднего сиденья ей принялась неистово махать Катюша Перебывалова, тоже заманихинская, но пришлая и как бы временная, вместе с мужем жившая в деревне уж который месяц в доме больной матери, ухаживать за которой приехала сначала она из какого-то уральского городишки, потом мужа перетащила, а теперь поговаривала, что надо и свекровь перевозить вместе с детишками. Мать Катюшина была уже совсем плоха, но если сначала дочка мечтала продать дом и вернуться на Урал, то теперь ясно было, что родимые места ее притягивают больше, чем дальние. Анюта когда-то училась с Катюшей в одной школе, правда, Катерина была на пяток лет постарше и подругами они никогда не были, потом долго вообще не виделись, и Анюта вполне обошлась бы в жизни без новых встреч с Катюшей, которая и всегда-то любила посплетничать, а с годами обрела навыки записной ворошительницы чужих судеб. Ее хлебом не корми, только дай высказать человеку в лицо все, что она о нем думает, причем с такими участливо вытаращенными голубыми глазами, что даже не сразу можно было понять, что Катюша, оказывается, тебя поедом ест, да еще и причмокивает.

Анюта по своей воле никогда бы рядом с Катькой не села, но просто деваться оказалось некуда: автобус был переполнен, даром что это первый, самый ранний рейс (вблизи Заманихи располагались два пионерлагеря, турбаза, санаторий и дачный поселок). Стоять два с половиной часа в тесном, пропитанном бензиновой гарью, скачущем на ухабах «БелАЗе» – последнее удовольствие на свете. Да еще тяжеленные сумки с учебниками и гостинцами держать… А вот около Катьки каким-то чудом сыскалось свободное местечко – вернее, она его создала из ничего, как-то подвинулась, кого-то из соседей потеснила, на кого-то огрызнулась и заставила поджаться, так вот и удалось Анюте втиснуться бочком, а потом, когда дорога поневоле утрясла пассажиров, сидеть стало почти свободно, даже можно было откинуться на сиденье и чуточку подремать.

Но с Катькой как раз подремлешь! Стоило Анюте смежить веки, как Перебывалова начала молоть языком, да так громко, что невольно все окружающие прислушивались. Единственным способом ее утихомирить было подсунуться к ней поближе, глядеть ей в рот, ловить каждое слово и участливо кивать, показывая, до чего ты внимательно слушаешь, что Анюта и была вынуждена делать всю дорогу, пока сама себе не стала казаться кем-то вроде китайского фарфорового болванчика с вечно качающейся головой. Такой болванчик стоял в серванте у Анютиной школьной учительницы, Тины Ивановны, начиная туда-сюда качаться от малейшего движения близ серванта, и Анюте всегда бывало страшно, что его голова вот-вот отвалится, но шли годы, а голова все не отваливалась, поэтому Анюта в конце концов поверила, что и с ее собственной головой ничего не произойдет, если она будет кивать в такт Катюшиным словам. Да и тряска автобусная этому только способствовала.

Конечно, Катька была последним человеком, от которого Анюта хотела бы услышать о том, что произошло в Заманихе во время ее отсутствия, но выбирать не приходилось. И мучительней всего было то, что нужно скрывать ужас, который охватил ее при одной только мысли об опасности, угрожающей Петру, ненависть, которую она почувствовала к бывшей однокашнице, сделавшей ее горе и позор известными всем, кто ехал в автобусе и кто пытался прислушаться к Катькиному голосу, отнюдь не тихому…

А еще Анюта ощутила пугающую растерянность перед тем человеком, с которым ей вскоре предстоит встретиться и от него самого услышать, что он сделал из любви к ней и злобной ревности. Потому что она ни разу, ни на мгновение не усомнилась в том, что история эта с самого начала и до конца подстроена Ванькой Бушуевым. Еще месяц назад, после их последнего и очень резкого объяснения, когда Анюта вырвалась из его рук и суматошно свела на груди нечаянно расстегнувшуюся блузку, выпалив: «Никогда! Оставь меня в покое! Я другого люблю!», Ванька резко убрал руки за спину, словно еле удержался от искушения снова стиснуть Анюту в объятиях, а вернее, ударить по лицу или даже задушить (да уж, выражение лица у него было в эту минуту совсем не влюбленное и нисколечко не нежное!), а потом процедил, резко отделяя слово от слова: «Твой Петька – гад и сволочь последняя, а ты бисер перед свиньями мечешь. И я тебе это докажу! Потом спохватишься, да поздно будет». И с этими лютыми словами он повернулся и пошел вон, по-прежнему держа за спиной руки, так что Анюта могла видеть, что они стиснуты в кулаки.

«Докажу», – сказал Ванька… И вот доказал…

Сначала, с перепугу, Анюта подумала, что Петька уже за решеткой сидит, ждет, пока любимая девушка ему сухариков привезет, но Катюша, которая была не какой-то там болтуньей, но именно профессиональной сплетницей, то есть не просто языком молотила что ни попадя, а знала досконально, о чем говорит, сообщила, что да, было у Ваньки желание Петра посадить на другой же день после ограбления сберкассы, но воспротивился прокурорский следователь. Даром, что дружок Ванькин, а не по-приятельски поступил – по закону! Дескать, подозрений на Петра никаких не падает, кроме твоей личной злобы, а что в его алиби ты сомневаешься, так это опять же твоя личная беда. У половины заманихинских мужиков точно так же либо вовсе никакого алиби нету, либо его жена подтверждает, а жена – лицо заинтересованное, ей верить нельзя. Найдешь конкретные доказательства, тогда другое дело, тогда и приходи за ордером. И вот уже который день Ванька Бушуев занимается не поисками убийцы милиционера Лукьянова и грабителя, а копает для Петра яму – причем такой глубины и ширины, чтобы он туда весь поместился, с ручками и ножками, и вылезти бы оттуда никогда не мог.

Всю дорогу от Владимира до Заманихи Катюша не умолкала ни на мгновение. Иногда она доставала из сумки бутылку с кефиром и делала глоток-другой, как бы смазывая пересохший механизм своего болтливого рта. Кефир был уже несвежий, от Катьки разило этой кислятиной, мало того – вокруг ее маленьких, тугих губешек образовалось белесое колечко свернувшихся молочных хлопьев… Вскоре у Анюты какой-то ком начал кататься от желудка к горлу и обратно. Будь рядом с ней кто-то другой, она уже пробралась бы к водителю и попросила хоть на минуточку остановиться: дескать, укачало. Дело обычное, с кем не бывает? Но под пристальным, буравящим Катькиным взглядом этого сделать было никак нельзя, потому что Анюта мгновенно сообразила, какой вывод сделала бы ушлая Перебывалова из ее внезапной дурноты. Тошнит тебя – значит, тому есть только одна-единственная причина. Беременная сделалась девушка Анюта – вот какова эта причина!

Анюта прижала руку ко рту, чувствуя, что ее сейчас вырвет – вырвет, несмотря на все попытки сдержаться! Нет, совсем не по той причине, которую мигом измыслит Катюха. Ни с кем она не спала, ни с Петром, которого любила от всего сердца, ни с Иваном, которого видеть не могла. Тоска и безысходность – вот что подкатывало сейчас к горлу, отвращение к жизни и обида на ее несправедливость – вот от чего люто мутило!

И в эту минуту автобус, как по волшебству, остановился, двери распахнулись, повеяло прохладой. Анюта и Катюша смотрели друг на дружку, еще не вполне осознавая, что произошло. Они были как бы одурманены долгой дорогой и бесконечным разговором, этими потоками злобы, которые одна изрыгала, а вторая – покорно принимала на себя. Они никак не могли сообразить, что все – поездка кончилась, прибыли в Заманиху, надо выходить из автобуса.

До Анюты до первой дошло, что настало освобождение. Она чуть ли не с радостным визгом вскочила с места, подхватила свои сумки и бросилась вон так стремительно, словно бы у «стекляшки», где была автобусная остановка, ее ждал Петр.

Конечно, он ее не ждал, он ведь не знал, когда именно Анюта вернется сегодня. Но это ничего, она только домой забежит, вещи поставит, а потом немедленно, сразу, пойдет к нему, а если он на своей турбазе, где по выходным самая горячка, тогда Анюта поедет туда. Попросит кого-нибудь подвезти, а нет, так и на велосипеде доберется, велика ли беда два часа педали крутить, ноги не отвалятся… Она скажет, что ни в какие Ванькины обвинения не верит, а еще скажет, что хватит Петру вокруг нее круги нарезать – надо пожениться как можно скорей, чтобы Бушуев понял: ничего никогда ему не отломится, ни при каких обстоятельствах! Может, наконец отвяжется и от Петра, и от Анюты?

Она вихрем полетела домой, от души надеясь, что удастся отделаться двумя словами о том, что экзамены сданы, тетке стало получше, подробности потом, – и сбежать от материных причитаний. Но не удалось. Ни экзамены, ни здоровье сестры мать не интересовали. А интересовала ее, как и всю Заманиху, только одна новость: о том, что Петр Манихин с раннего утра уехал на рыбалку, а ближе к полудню Ванька Бушуев отправился к нему в дом – делать обыск.

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

А сегодня лифт работал…

Александр вошел в ароматизированную традиционными запахами, исписанную традиционными надписями сумрачную коробочку – и немедленно захотел выйти из нее. Но прикинул, что тащиться надо на девятый этаж, решил перетерпеть бытовые неудобства и стал искать среди выжженных кнопок нужную. Пока искал, дверцы лифта вдруг закрылись и он сам собой поехал вверх. Александр вскинул брови, дивясь этой загадке природы, а вернее, науки и техники, но потом сообразил, что никакой загадки тут нет: просто, пока он искал нужную кнопку, кто-то вызвал лифт на какой-то верхний этаж. На какой – это ему еще предстоит выяснить. Оставалось надеяться, что человек, обнаруживший в вызванной кабинке долговязого парня, не сочтет его за некоего нечистого духа и не особенно испугается.

Александр вспомнил, как вытаскивал однажды из сердечного приступа человека, который вот так же вызвал лифт. Тот послушно приехал, открылся – и человек увидел стоящий в наклон гроб с покойником. Человек был настолько потрясен, что даже испугаться не успел, то есть на него нашел какой-то спасительный ступор, но в эту минуту из гроба раздался голос: «Чего напугался? Лучше помоги выйти!» После этого человек рухнул без сознания, где стоял, и даже не успел увидеть, как из-за гроба (не из, а именно из-за!) вышел низкорослый мужичок, доселе придерживающий его. Суть страшилки состояла в том, что из морга привезли усопшего для последнего прощания, водрузили в лифт, один из сопровождающих успел зайти, а другой замешкался, ну, расторопный сосед и успел лифт перехватить… на свою беду!

А еще был случай, вроде бы прямо противоположный, но в чем-то аналогичный: жильцы первого этажа (которые лифтом, понятно, не пользуются) проходили мимо него, как вдруг открылись дверцы, и они увидели свернутый в рулон и стоящий торчком отличный китайский ковер размером три на четыре, великолепной расцветки – даже если смотреть с изнанки. Сочтя ковер подарком судьбы, они живенько вынули его и занесли в свою квартиру. А в это время какой-то жилец девятого этажа чуть не свалился в обморок, когда лифт, в который он только что поставил ковер, предназначенный для свадебного подарка племяннику, вдруг увез подарок! На самом деле никто не был виноват в сей случайности, кроме самого ковра, который навалился на кнопку первого этажа и нечаянно нажал на нее. По счастью, жилец девятого этажа оказался не только заботливым дядюшкой, но и весьма сообразительным человеком. Он догадался, что хоть ковер и нажал на кнопку лифта, но ходить без посторонней помощи вряд ли смог. Кликнув на подмогу сынка, крепкого парня, дядюшка спустился на первый этаж и начал ломиться во все квартиры подряд. А новые хозяева ковра были настолько поглощены своей неожиданной находкой, что забыли запереть дверь. В процессе разворачивания «подарка судьбы» они и были застигнуты возмущенными соседями… Так вот «Скорую» вызывали не к взволнованному дядюшке, как можно было подумать, а к той жиличке первого этажа, которая за несколько минут уже успела настолько сродниться с китайским ковром, что едва не умерла с горя, когда их разлучили.

Вообще каждый врач «Cкорой помощи» может вспомнить как массу трагических, порою жутких случаев из своей практики, так и очень смешных. И конечно, воспоминания эти могут длиться гораздо дольше, чем лифт поднимается с первого на девятый этаж.

И вот он остановился. Александр уже нацепил на лицо извиняющуюся улыбку, чтобы успокоить человека, который, конечно, испуганно отпрянет от дверей лифта, однако отпрянуть пришлось не кому другому, как ему.

Наверное, отпрянешь, увидев, что лифт вызвала… собака!

Это была небольшая, но весьма усадистая собачина серо-тигровой масти, с мрачным выражением короткой морды и широко расставленными светло-карими глазами. Причем собака находилась на лестничной площадке не одна. Рядом с ней стояло некое существо, более всего напоминающее сладкий сон поэтически настроенного охотника-африканца: не то пеликан, не то верблюд, не то страус эму, а может, и райская птица. Существо было практически в рост человека, однако ни рук, ни ног, ни каких-либо иных членов у него не было, поэтому нажать на кнопку вызова лифта оно явно не могло. Значит, все-таки собака…

В следующую минуту мужской голос сказал:

– Грета, домой! – и из двери с цифрой 108 вышел невысокий лысоватый человек. В руках у него была еще одна райская птица, а может, верблюд, размером значительно меньше первого.

– Ох! – сказал мужчина, увидев Александра, замершего в лифте. – Погодите, не уезжайте, я сейчас. Подержите-ка! – И он сунул в руки Александру то неведомое существо, которое держал в руках, а другое, доселе охраняемое собакой, начал заносить в кабинку.

До Александра наконец-то дошло, во-первых, что существо не живое, а фарфоровое или фаянсовое, а во-вторых, что налицо недоразумение, из-за которого его пребывание в лифте грозит затянуться.

– Да я вообще-то уже приехал! – сообщил он, выходя и возвращая фарфоровое нечто мужчине. – Мне в сто восьмую квартиру, к Галине Мавриной.

– Заказчик? – спросил мужчина, кивнул собаке: – Грета, проводи. – И скрылся в лифте вместе с фантастическими зверептицами.

Лифт уехал. Грета выжидательно посмотрела на гостя, а тот не мог заставить себя сдвинуться с места: все смотрел и смотрел на дверь под номером 107, вспоминая, как она выглянула оттуда, чуть щурясь, словно была близорука, и как плясали по тонким, красиво вылепленным плечам ее вьющиеся рыжие волосы. И как потом…

Что-то дернуло его снизу в сторону. Александр опустил глаза и увидел, что Грета начала буквально выполнять приказ хозяина – провожать гостя в комнату, таща его за джинсы. Вид у псины был страшно деловой – пришлось повиноваться, иначе она при таком рвении могла и штаны порвать!

– О господи, двери-то не закрыл! – вдруг послышался из глубины квартиры сердитый голос, и перед Александром предстала довольно высокая, пышногрудая женщина – вернее, дама. Несмотря на то, что она была облачена в свободную блузу, простые джинсы и волосы ее были довольно небрежно собраны в пучок, это была именно дама. Плечи ее нельзя было назвать иначе чем роскошными. При взгляде на нее невольно вспоминался Базаров: «Эдакое богатое тело!..» И все, цитату на этом можно завершить.

Иногда Александру просто-таки тошно становилось от своей начитанности, казалось, он напичкан цитатами, как шоколадка «Нестле» – орехами и изюмом.

Дама мгновение смотрела на Александра без особого интереса, потом ее длинные глаза стали очень большими.

– Неужели вы?! – воскликнула она так радостно, как будто встретила родного брата, недавно воскресшего из мертвых. Александр невольно почувствовал себя польщенным.

– Он самый. Пришел сказать вам большое спасибо. Если бы не вы и не ваша собака…

Он вынул из-за ремня джинсов, обычного вместилища ценностей, коробку шоколадных конфет, купленную по дороге, и вручил даме.

– Отлично, – сказала хозяйка, нисколько не чинясь. – Будем знакомы? Галина. А вас вроде бы Александром звать? Пошли, чайку попьем?

– А я вам не помешаю?

– Ничего, у меня как раз небольшой перерыв, надо подождать конца обжига, – ответила Галина, пропуская его в прихожую, где царил какой-то странный, не то сыроватый, не то земляной, не то пыльный запах.

– Конца чего? – не понял Александр.

– Обжига, обжига, ну, в смысле, в муфельной печи. Я керамикой занимаюсь, понимаете?

– Керамикой?

А, ну понятно, откуда взялись у лысоватого мужичка, очевидно, Галининого мужа, те загадочные, невероятные существа не то звериной, не то птичьей породы. Это изделия Галины! Недаром же ее муж спросил: «Вы заказчик?»

Керамика… Кстати, это слово стало звучать вокруг Александра подозрительно часто. Керамикой занимается и Марина, эта неведомая спасительница Манихина, как бы его приемная дочь. Надо же, какое, оказывается, распространенное увлечение – керамика! Но Галина – настоящий скульптор, виденные Александром изделия великолепны. А Марина? Из ее рукомесла Александр видел только кружку с портретом Анны. Конечно, это не кружка, а… песня. Великолепная штука, «просто петля», как выразился бы Егор Царев, один знакомый Александра, известный татуировщик. Это у него самое забойное сравнение – петля. Петля, а не женщина, петля, а не татушка, петля, а не музыка, петля, а не кружка. То есть что-то смертоубийственное!

Петля. Петля… Смертоубийственное…

Какая-то мысль просвистела вдруг в голове – настолько пугающая, что Александр невольно коснулся пальцами виска. Да ну, это чепуха. Такого просто не может быть, потому что такого не может быть никогда. Это нереально!

– Да вы проходите, – сказала Галина, с видимым любопытством наблюдавшая за изменениями его лица. – Вперед, вперед, не стесняйтесь. И не надо разуваться: когда я работаю, у нас довольно пыльно.

Вслед за хозяйкой Александр вошел в комнату, совершенно не обремененную мебелью, зато уставленную тазами и чем-то вроде бельевых бачков, из которых и исходил тот самый сыровато-пыльный запах, удививший Александра еще в прихожей.

– У меня в мастерской ремонт, – пояснила Галина, – видите, пришлось дома пока поработать, потому что сроки поджимают. На даче, конечно, тоже великолепно, но сейчас идут постоянные переговоры с заказчиком, он ко мне, я к нему, из деревни не наездишься, так что я расположилась вот тут. Извините, я сейчас. Чайник поставлю.

Она ушла на кухню, а Александр расхаживал между бачками и тазами, в которых размокали комья обыкновенной глины – то есть как раз не обыкновенной, не коричневой, привычной, а грязно-серой. В небольшом тазике лежал мелко, чуть ли не в пыль, наколотый кирпич. А из другого тазика, накрытого влажным полотенцем, выпирала какая-то невзрачная масса.

Александр зачем-то помял ее пальцами, потом отщипнул кусочек и попробовал слепить собаку – портрет Греты, которая внимательно смотрела на него снизу. Видом масса напоминала пластилин, а на ощупь была грубоватой. Собачья мордашка тотчас покрылась трещинками.

Но не эти атрибуты ремесла хозяйки интересовали сейчас Александра. Он шнырял взглядом по сторонам, отыскивая фотографию, о которой упоминал Гоша: фотографию Эльвиры Холмской.

Искал – и боялся найти. Почему? Сам не знал. Боялся, и все тут…

– Чайник я поставила, присаживайтесь. – Галина вошла неслышно, Александр даже вздрогнул. – Как ваше здоровье?

– Да ничего, спасибо. – Александр неловко сел в глубокое, несколько продавленное кресло. Пришлось сесть. И наверное, от чая не отвертеться, хотя его так и жгло нетерпением. Но эта женщина, которая его, по большому счету, спасла, заслуживает его признательности и внимания. – Как говорится, вашими молитвами.

– Что это у вас? – Галина заметила в его руках комок глины. – О, вы лепите?

– Да ну, баловство.

– Для таких мелких поделок эта глина грубовата. Она называется шамотная – это смесь для керамики. Я в нее подмешиваю толченый кирпич и корундовую крошку – получается что-то вроде арматуры, чтобы держала объем и формы скульптуры, не давала глине рассыпаться. Я люблю большие формы выводить, но никакие ведь палочки или распорки внутрь изделия не вставишь, чтобы держали, к примеру, голову или шею вот такому зверю. – Она кивнула в угол, где стоял разноцветный и красивый, как бабочка, причудливо изогнувшийся динозавр. – То есть я какие-то подпорки подставляю под изгибы, но это на день-два, потом глина как бы привыкает к своей новой форме и застывает. Я читала, что Врубель, когда скульптурой занимался, вставлял вместо арматуры внутрь своих изделий скомканную бумагу, потом она выгорала, но вещь уже держала форму. А одна дама у нас в Нижнем делает скульптурки, так она даже опилки древесные подмешивает в глину, вернее, такую пыль, спил, можно сказать, а еще казеиновый клей, но, конечно, тут обжигать нельзя, все рассыплется.

– А почему глина такого странного цвета? – спросил Александр, размышляя, как бы это половчее перейти к вопросу о фотографии. Его смущали испытующие взгляды и хозяйки, и собаки. Казалось, эти две женщины (ведь Грета тоже была особа женского пола!) его насквозь видят и прекрасно понимают, что он одержим какой-то своей целью.

– В смысле почему – странного?

– Ну, серая какая-то.

– А, ну это смесь дивеевской глины и фаянсовой, облагороженной. Никогда не видели? Но у нас очень многие керамисты этим составом пользуются. Красная глина, терракота, идет в основном на гончарку, а эта – для скульптур. Поскольку она сама белая, то на нее и эмаль белая легче ложится, и пигменты ярче смотрятся. Я вообще предпочитаю белый фон для разрисовки. Грета, фу!

Собака вдруг подошла к Александру и положила голову ему на колени, глядя прямо в глаза.

– Никакое не фу, – сказал он поспешно, странно растроганный, и погладил круглую сильную голову. – Мне очень приятно. Знаете, я где-то читал, что Маяковский после поездки в Америку возмечтал иметь ручного бегемотика, чтобы сидел под столом, как собака, и уверял, что сам видел такого в Штатах: якобы стоил шесть тысяч долларов.

– Странные ассоциации… – усмехнулась Галина. – Хотя да, стаффордширский терьер – достаточно экзотическая порода. Эту собаку мой муж на улице нашел. Ее то ли выгнали, то ли она просто потерялась, я потом объявления давала, но никто не отозвался. Так и прижилась. Гретой уже мы ее назвали, перепробовали несколько имен, на Грету она и стала отзываться. Странно, что она к вам так расположена, вообще-то она женское общество предпочитает. Бывало, зайдет ко мне кто-нибудь из соседок, Грета непременно с нами сядет и с первого до последнего слова весь разговор выслушает. А если ей кто-то нравится, начинает прижиматься, на руки лезет. К Эле, например, на колени то и дело вскакивала.

Александр поднял глаза от прижавшейся к нему Гретиной головы и наткнулся на взгляд Галины:

– К какой Эле? Вы имеете в виду…

– Ну да, я имею в виду ту самую Элю, в квартире которой вы попали в такую дикую историю, – кивнула Галина. – Кстати, что-нибудь узнали нового об Эльвире? Милиция ищет ее?

Александр понял, что хозяйке не менее интересно поболтать о своей соседке, чем ему. На душе стало полегче – теперь можно не бояться показаться неблагодарным, перейдя прямо к делу.

– Пока ничего не известно, кроме уверений двоих людей, что они эту самую Элю видели буквально на днях. Мой шофер клянется, что она выходила из дома, пока он меня ждал. И еще один человек говорил…

Александр замялся, отвел взгляд. Почему-то не хотелось рассказывать Галине об откровениях Палкина. Если упомянуть об этом, то придется поведать и о приключении, в которое он впутался. Вряд ли это добавит ему престижа в глазах этой женщины. Выглядеть сексуальным маньяком, который оказался персонажем не столько трагедии, сколько фарса, как-то не хотелось. Да и вообще – ну не мог он ни с кем говорить на эту тему. Органически не мог! Довольно того, что рассказал об этой истории в милиции, – это раз, и Манихину с Серегой – это два. И сто раз потом покаялся, честное слово! Чем дальше в прошлое отодвигалось случившееся, тем меньше злобы к ней чувствовал Александр. Он хотел только понять, почему для того, чтобы передать некоему человеку послание от его смертельного врага, незнакомой женщине понадобилось искусить незнакомого мужчину и напоить его так пьянящим вином, от которого до сих пор голова кружилась. Только не об алкоголе речь, не об алкоголе!

Александр поднял глаза на Галину, которая смотрела на него чуть исподлобья, очень внимательно.

– Вы не могли бы… не могли бы дать мне на время фотографию вашей соседки? Говорят, у вас есть фото. Я хочу его показать этим двоим людям, которые ее якобы видели.

На кухне засвистел чайник, Галина вышла. Свист прекратился.

– Идите сюда, – позвала Галина, снова заглядывая в комнату, но Александр покачал головой:

– Вы не обидитесь, если я откажусь? Честно сказать, мне не до чаю.

– Дело ваше, – пожала она плечами. – Я тоже не великая любительница чаи гонять, к тому же работа…

Александр понял это как намек, что пора сматываться, и резво подскочил.

– Нет, сидите, сидите! – засмеялась Галина. – Я совсем не то имела в виду. Фотографию я вам дам, конечно, и даже не одну. Это, наверное, не очень здорово и где-то даже неэтично с моей стороны, но поскольку вы из-за Эли попали в такую странную историю…

Она примолкла, как бы выжидая, что Александр хоть что-нибудь скажет, но он упрямо молчал.

И тут зазвонил телефон.

– Минутку. – Галина вышла в прихожую, притворив за собой дверь. Это ужасно не понравилось Грете, которая сразу села под дверью и начала тихонько подвывать и повизгивать, причем она подвывала и повизгивала до тех пор, пока дверь не приоткрылась. Грета ввинтилась туда своим гладким полосатым телом, и Галина снова закрыла дверь.

Насколько понял Александр по обрывкам слов, это было какое-то довольно бурное объяснение с заказчиком. Стараясь не вслушиваться, он присел к столу и с вполне объяснимым любопытством стал разглядывать некую странную фигуру, которая стояла на деревянной подставке и отдаленно напоминала русалку, обвившую вокруг себя хвост и понурившую голову. Рядом с серой и невзрачной фигурой лежали металлические приспособления, чем-то похожие на медицинские шпатели, только разной формы. На них засохли серые комки, и Александр понял, что видит специальные штуковины для разглаживания глины. Помнится, он где-то читал, что называются они стеки. На столе лежала глиняная колбаска, и Александр задумчиво принялся разминать ее, удивляясь неприятному ощущению в пальцах. Ну да, у каждого ремесла свои хитрости, он-то раньше думал, что чем глина мягче, однородней, тем лучше, а оказывается, в нее намешивают как можно больше всяких гадостей.

Намешивают всяких гадостей… В глину намешивают…

– Это будет русалка.

Голос за спиной раздался так внезапно, что Александр чуть не подскочил.

– Трудно сейчас верится, да? Вот придете, скажем, через неделю – удивитесь тому, что получится!

– Вы что, неделю будете лепить такую маленькую фигурку? – рассеянно спросил Александр, пытаясь не потерять мысль, которая медленно, словно бы сама себя боясь, оформлялась в его голове.

– А вы думаете, это так быстро? – не без обиды спросила Галина. – Вот я закончу лепку, заглажу все как следует – главное, чтобы не было ни трещинки, а то разорвет фигуру при обжиге. Значит, первое – слепить. Потом обжечь, потом покрыть эмалью и снова обжечь. Она станет вся такая беленькая, гладенькая, одно удовольствие смотреть. Потом ее расписывают пигментами с флюсом (это такой легкоплавкий состав), потом опять обжиг. И никогда не знаешь точно, что получится, потому что пигменты иногда дают совершенно неожиданный эффект при обжиге, или глазурь оплывет, а то и вовсе разлетится скульптурка на последней стадии обжига или пойдет по ней цек.

– Что?

– Цек, ну, такие мелкие трещинки. Кстати, иногда мы этого эффекта нарочно добиваемся, поразительные могут получиться результаты. В Японии, к примеру, еще в древности…

– Галина, – перебил вдруг ее Александр, ощутив, что внезапная догадка, пугающая и фантастическая, наконец-то сложилась в голове и готова выразиться в словах, – вот такой вопрос дурацкий… То есть я хотел проконсультироваться с вами как со специалистом. Я читал в одном детективе, как один… одна женщина отравила человека с помощью керамической кружки, которую сделала ему в подарок.

– Батюшки-светы! – хлопнула глазами Галина. – Какая пакость, однако! Но что-то я не пойму, каким образом. Она что, обмазала кружку какой-то отравой, что ли?

– Нет, если обмазать, то яд смоется, – сообразил Александр. – Вы говорите, в глину подмешивают корундовую пыль, кирпичную крошку… А нельзя туда подмешать, например, мышьяк? Хотя бы в виде инсектицидов или гербицидов, ну, я хочу сказать, крысиного яда или удобрений каких-нибудь мышьяковистых? Или, к примеру, ей просто попалась глина с примесью мышьяка. Нечаянно! Я, когда читал этот детектив, не очень-то поверил…

Галина смотрела на него задумчиво. Она тоже не верила. Еще бы! Ежу понятно, что никакого такого детектива Александр не читал, потому что детектива этого и на свете не было. Но кружка была! Александр видел ее перед собой так же отчетливо, как в тот первый раз: переливчатая, голубовато-зеленовато-перламутровая, покрытая причудливым скрещением синих линий, с лицом прекрасной берегини… Кружку эту он видел в руках Манихина. А сделала ее Марина. Нарочно для него!

– А кружка обожженная была? Глазурованная? – вдруг деловито спросила Галина.

– Наверное, – пробормотал Александр.

– Не наверное, а наверняка, иначе она развалилась бы и никого из нее отравить было бы невозможно. А впрочем, это все же бред! – махнула Галина рукой.

– Почему бред? – опешил Александр.

– Потому что керамика держится прежде всего на обжиге, ясно? А обжиг – это минимум 900 градусов. Для самых грубых изделий из красной глины. А для фаянса обжиг 1300 градусов. Причем, как я вам только что говорила, сначала один обжиг, потом второй – после глазуровки. Минимум двукратное испытание, вы понимаете? Яд просто заварится, перестанет действовать. Вдобавок глазуровка перекроет его доступ из глины, вы понимаете? Это абсолютно нежизненный сюжет. А детектив был зарубежный или отечественный? Не Дик Фрэнсис, кстати?

– Нет, – рассеянно пробормотал Александр. – Наш автор какой-то, фамилию забыл.

Значит, размышлял он, эта загадочная Марина ни при чем, категорически ни при чем! А забавный был бы поворот… Но не жизненный, это точно! Потому что Марина дважды спасла жизнь Манихину – один раз после отравления рыбой, второй… Про второй раз Александру ничего не известно, но он был, о нем упоминал Манихин.

И двойной обжиг при 1300 градусах – это впечатляет, конечно. Пусть мышьяк и относится к металлам, но ядовит он не в чистом виде, а в соединениях – окислы его, соединения с натрием и многое другое. Но какое из этих соединений способно выдержать такую температуру да еще изоляцию в виде глазури – и остаться потом ядовитым? Осечка, господа! Осечка!

– Извините, Галина, – убито пробормотал Александр, – вы не обидитесь, если я возьму фотку и пойду?

– Нет проблем, – кивнула она. – Кстати, я вспомнила, у меня две фотографии Эльвиры. Вот эта, – она подала Александру уже знакомый ему по Гошиным описаниям снимок двух женщин, – и еще новогодняя. Мы тут нарядились, я была Снегуркой, мой муж – Дедом Морозом, а Эля – цыганкой, ну и ходили по квартирам, прикалывались, как могли. Эля вообще обожала цыганку изображать, в ней что-то было такое, южное, диковатое, безудержное…

Александр стоял столбом, глядя на снимок. Цыганка! Никакого сходства с той женщиной, которая была в квартире номер 107… ну, понятно. Однако же – цыганка! А в доме Манихина он уже столько слышал про цыганку!

Неужели та жуткая история с отравленной рыбой – не случайность? Да возможно ли такое?

Плохо верится. Но еще хуже верится в такие вот «случайности», в одну из каких оказался замешан доктор Меншиков, на беду свою вошедший в квартиру номер 107.

Ладно, что без толку голову ломать, надо первым делом показать эту фотографию не Палкину, не Гоше, а Манихину. Самому Петру Федоровичу, его жене, Сереге, этой Марине, наконец.

И как можно скорей.

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

Речка Заманиха особенная. Она подчиняется причудам погоды как никакая другая. В июльские жары пересыхает чуть ли не до самого донышка. А в июньские и августовские грозы наполняется бурливой водой, выходит из берегов и размывает такие плесы, что небось только на Волге и увидишь. Человеку, который убил… словом, фигуранту, речка Заманиха частенько казалась существом живым, со своим смыслом и норовом. Она могла такого накуролесить, что все планы рыбаков или охотников летели к чертям. И она же могла делаться пособницей, потворницей, верней помощницей, словно иногда ее обуревала та же удаль, что и человека, словно и она иной раз норовила обставить привычные, надоевшие законы, начудить, загадать загадок побольше – неразгадываемых загадок! – и при этом гордилась собой так же, как человек.

К числу таких вот загадок относилась необъяснимая переменчивость скорости ее течения и очертаний русла. Там, где вчера вода еле-еле двигалась, так что напоминала ленивое зеркало, а не реку, сегодня она могла нестись как бешеная, волоча коряги, вывороченные с землею комья травы и целые кочки, то и дело ввинчиваясь в глубину водоворотами. И даже самые привычные рыбаки и охотники, выросшие на берегах Заманихи, вроде бы знающие ее фарватер как тропинки через родной огород, неожиданно налетали на мель или хватались за голову при виде неузнаваемо, непредсказуемо изменившихся берегов. Она могла в одну ночь подняться на пять метров, а днем понизить свой уровень на десять, и приходилось утром плыть вровень с вершинами увалов, а вечером, возвращаясь с рыбалки, ползти чуть ли не по дну.

Как только не пытались объяснить причудливость, дерзость норова Заманихи! Еще мальчишкой фигурант слышал множество старушечьих рассказок о том, с чего Заманиха такая. Среди этих легенд одна была самая пугающая и трагическая.

Говорили, будто лет сто назад, а может, даже больше какой-то охотник крепко любил дочку пчеляка, жившего на другом берегу и державшего там свои многочисленные ульи и омшаники. Частенько, когда отец уходил в лес, охотник переправлялся через речку Заманиху, отправляясь на свидание со своей красавицей. Меж ними уже все было сговорено, однако приплыл как-то в деревню на своей утлой лодчонке молодой коробейник, и дочка бортника прельстилась его черными очами и вольной повадкою. Как ни образумливал ее охотник, девушка все же отреклась от него. Отец был на стороне охотника, слывшего человеком зажиточным, но его уговоры и даже побои не устрашили красавицу. Тайно меж влюбленными было условлено, что, расторговавшись в соседней деревне, находившейся ниже по течению Заманихи, коробейник заберет девушку с собой. Отец и жених заперли ее в погребе, однако она умудрилась выбраться оттуда и побежала через лес к тому месту, где ждал ее возлюбленный. Отец, старый и немощный, в конце концов махнул рукою, рассудив, что счастье единственной дочери ему всего дороже. Но не таков был охотник. Он выследил красавицу и тайком последовал за ней. И вот она добежала до Заманихи и встала на крутом берегу, глядя, не покажется ли вдали лодка коробейника.

Луна взошла и осветила реку. По серебряной лунной дорожке плыла, плыла лодочка, на веслах которой сидел темноглазый красавец, распевая о том, что сейчас заберет он возлюбленную и навеки увезет ее от постылого да немилого.

Больше охотник не смог терпеть. Сорвал с плеча ружье и выстрелил в спину той, которой лишь вчера клялся в вечной любви. Девушка упала в реку и утонула. Следующим выстрелом был сражен ее молодой любовник. Его унесла лодка, но, говорили, умер он не сразу и, прежде чем испустить дух, успел проклясть своего убийцу и весь его род. Предсказал охотнику гибель в реке, а также предрек, что в каждом поколении будет Заманиха забирать себе в жертву кого-то из его потомков.

При звуках этого проклятия, не в час, видать, произнесенного, речка дико взъярилась и вышла из берегов, словно хотела прямо сейчас подмыть тот откос, на котором стоял убийца, и забрать его с собой. Однако он успел скрыться в лесу и на сей раз остался жив.

С той поры прошло немало лет, охотника давно уж нет на свете, никто и не упомнит, погиб ли он от чужого самострела, или дикий зверь его заломал, или своей умер смертью. А может, и проклятие коробейника сбылось. Забыли о том люди! Но когда Заманиха выходит внезапно из берегов, говорят, она ищет обещанную жертву, норовя подстеречь ее в самый неожиданный миг. Но тащит в свои омуты любого и всякого, кто бы ни попался ей в тот роковой час.

В старину говорили, что это гибнут потомки охотника, убившего свою возлюбленную выстрелом в спину. Но поскольку с той поры все роды в деревне не раз перемешались, уже трудно понять, берет Заманиха себе в дань проклятого или праведного, правого или виноватого…

Фигурант не больно-то верил старым сказкам, а знал только, что речка Заманиха особенно любит чудить после дождей. Вот как раз такая пора установилась и теперь, а потому фигурант рассчитывал воспользоваться привередливостью Заманихи и с ее помощью уйти от могущей быть погони или слежки.

Мотор его старенькой «казанки» тарахтел себе и тарахтел, а между тем фигурант размышлял, что подумал и почувствовал Бушуев, когда читал его письмо. В том, что оно пришло по назначению, фигурант не сомневался. Еще вчера пришло – он видел, каким неуемным жаром горели глаза оперативника Бушуева, как его трясло от чуть сдерживаемого охотничьего азарта. Он небось всю ночь нынче не спал, ожидая и торопя сегодняшнее утро! И в который раз фигурант пожалел, что его талант неуловимого преступника расходуется на таких примитивных людей, как Ванька Бушуев.

Ну что он собой представляет? Обыкновенный цепной пес, натасканный громко лаять, хапать неосторожного, но до настоящей ищейки ему далеко. Разве способен он оценить такого противника, какого дала ему судьба? Да никогда в жизни! Ведь что для него анонимка? Именно что анонимка, не более того: информация человека, который пожелал остаться неизвестным. А ведь если бы Бушуев был настоящей ищейкой…

Нет. Фигурант самодовольно усмехнулся. Не в том дело, ищейка Бушуев или сторожевой пес. Он, фигурант, – тот самый колобок, который от бабушки ушел, и от дедушки ушел, и от зайца ушел, и от волка ушел, от медведя ушел – и даже уйдет от такой, например, хитрой лисы, как Аглая Анатольевна Камышева, главный эксперт-криминалист области, которая специализировалась именно на почерковедческих экспертизах.

Фигурант получил несказанное удовольствие, когда, перед тем как сесть за стол и создать свой шедевр-анонимку, достал вырезку из прошлогодней газеты «Владимирский рабочий» и прочел интервью с Камышевой, которое касалось как раз криминалистического исследования письма. Аглая Анатольевна чрезвычайно интересно рассказывала о том, что почерк формируется в течение всей жизни, это не просто манера писать разборчиво или неразборчиво, но система сложных двигательных навыков, обусловленных деятельностью нервной системы человека. Поэтому криминалисты, обращая внимание на грамматические, лексические и стилистические признаки письма, прежде всего смотрят на индивидуальные, неповторимые приметы самого почерка. Среди них исследуется выработанность – способность пишущего пользоваться системой скорописи; наклон почерка (признак неустойчивый, он часто меняется в целях маскировки); разгон почерка (то есть манера написания букв может быть размашистая, средняя и сжатая); размер (высота букв); связность (написание определенного количества букв в одном слове без перерыва движения); нажим (ну, при письме шариковой ручкой это не характерная примета!), а также многие частные признаки.

Фигурант не сомневался, что он виртуозно изменил все общие приметы своего почерка. И если кому-то взбредет в голову положить рядом его собственноручное заявление о приеме на работу (свободный образец почерка) или написанный под диктовку текст (экспериментальный образец) и сличить с ними анонимку, то эксперта ждет глубокое разочарование. Выработанный почерк заявления характеризуется свободным, уверенным выполнением письменных знаков, не сопровождается остановками, извилистостью штрихов и лишними движениями, которые как раз отличают маловыработанный почерк человека, не привыкшего писать. А более дрожащей, неустойчивой руки, чем в письме, отправленном Бушуеву, трудно найти! Правда, соответствовать такому почерку должна и неуверенная манера выражения мысли. Тут фигурант, наверное, немного оплошал: стиль письма изобличает не рамолика, который с трудом ручку в пальцах удерживает, а человека трезвомыслящего, сообразительного. Ничего, тем более сложную загадку придется решать Камышевой… а в том, что письмо когда-нибудь дойдет до главного эксперта, фигурант не сомневался. Интересно, вспомнит она тогда свое интервью «Владимирскому рабочему», которое послужило таким отличным учебным пособием для анонимщика?

В основном фигурант – береженого бог бережет! – старался изменить частные признаки своего почерка: ведь они отражают особенности движений руки при написании отдельных букв, их элементов и межбуквенных соединений. С этим, конечно, было справиться труднее всего, потому что частные признаки почерка очень устойчивы, трудно контролируются при письме и, как правило, сохраняются даже при умышленном изменении почерка.

Ну, заявляя это столь безапелляционно, Аглая Анатольевна, конечно, поторопилась! Фигурант мог бы поспорить, что не зря потел весь вчерашний вечер. Никакой системы в соединении букв, в последовательности движений, в направлении их и так далее и тому подобное усмотреть было невозможно! Буквы брели кто в лес, кто по дрова, некоторые вычурные, с несвойственными его обычно сдержанному почерку финтифлюшками, другие – угловато-прямолинейные, опять-таки чужеродные.

Фигурант от всей души надеялся, что письмо будет тщательно исследовано. Он просто жаждал этого, мечтал. И бесконечно жалел, что не узнает результатов процедуры, которая называется «криминалистическое исследование письма». Не сообщат ему об этом, потому что никому и в голову не придет его заподозрить. Вообще он от души надеялся, что с этим обыском Ванька Бушуев увязнет в таком дерьме, что не скоро отмоется. И не факт, что вообще оттуда выберется!

Хотя, с другой стороны, если бы он не знал заранее, что обведет вокруг пальца всю бригаду криминалистов, он бы не ввязался в эту авантюру с ограблением сберкассы. Ох, ну почему, почему здесь не найдется ему достойного противника? А впрочем, он обдурил бы даже Шерлока Холмса, факт!

Фигурант встряхнул головой, прогоняя рассеянность и отвлеченные размышления. Миновал примерно час пути, следовало сосредоточиться.

Направо остался рукав, который вел к любимому месту рыбалки Петра Манихина. Отсюда он привозил такой улов…

Интересно, попалось хоть что-то сегодня на его переметы?

А вот свернуть бы сейчас в этот рукав да и расположиться для своего дела именно там, куда обычно приезжает Манихин…

Это, конечно, будет верхом глупости. Наглость штука хорошая, но переходить границы не стоит: удача, как известно, не любит, когда ее пытают до бесконечности.

Он погнал «казанку» вперед, то и дело озираясь по сторонам, дивясь прихотливо изменившимся откосам и склонам и выбирая достаточно плоский и отлогий бережок. Ему вполне подошла бы сухая песчаная отмель…

АВГУСТ 2001 ГОДА,

ТРАССА НИЖНИЙ НОВГОРОД – ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

Автобусы в Зеленый Город отправлялись с Сенной площади, и, пока Александр добрался туда из Высокова, прошло не меньше сорока минут. Автобус, шедший на Сенную, стоял на конечной остановке долго-долго! Шофер то ходил покурить, то спорил с диспетчером, то пинал шины, то амурничал с хорошенькой барышней из киоска со «Сникерсами» и «Спрайтами»… Нетерпение Александра за время ожидания слегка поугасло, уступив место раздумьям: а что случится, покажи он вот так, с порога, Манихину фотографию цыганки, в смысле, Эльвиры? Вдруг тот сразу опознает в ней свою отравительницу, и…

Александр отлично помнил, что произошло с Петром Федоровичем при упоминании Бушуева. Да они с Серегой еле привели больного в сознание, Александр уже тогда подумал было, что все их размышления насчет отравления мышьяком – полная чушь, потому что припадок Манихина более всего напоминал страшный аддисонический криз. Но это было просто очень сильное потрясение – настолько сильное, что Манихин от него не скоро оправился. А может быть, и вовсе не оправится никогда. Александр вспоминал, какое у него было выражение глаз, когда он рассказывал о Бушуеве и его злобном преследовании ни в чем не повинного человека: выражение глубокого смирения и тоски, словно он столкнулся с чем-то необъяснимым, неотвратимым… вроде смерти. Только еще страшнее. И если еще «цыганочка Эля» окажется той самой цыганкой с Канавинского базара, тут уж никуда не денешься: придется принять версию о потаенном враге, который уже долгие годы готовился нанести удар – и вот наконец…

Шекспир, ну просто Шекспир. Роковая ненависть, роковая страсть и все такое.

С другой стороны, Шекспир потому и дожил до наших дней «во всей славе своей», что и роковая страсть, и роковая ненависть, и умение смертельно любить и изощренно мстить – это извечные свойства человеческой натуры, пусть глубоко задавленные обыденностью, но живые, живучие, умирающие в иных душах лишь с последним трепетанием сердца человека и долго еще потом реющие над его остывшим телом. А если Лев Толстой, к примеру, Шекспира терпеть не мог, то это его личная проблема, не затрагивающая величия английского драматурга. Вот доктор Александр Меншиков «глыбу и матерого человечища» ни во что не ставит, но величия Льва Толстого в русской литературе это никак не колеблет, ведь нет же?

Александр знал за собой эту слабость – когда какая-то проблема представлялась ему неразрешимой или болезненной, он спешил скрыться от нее в мир литературных ассоциаций, как бы заслониться ладонью от солнца, создав для раздраженного загадкой сознания иллюзию тени, хотя светило по-прежнему упирало свой раскаленный перст в его макушку.

Шекспир, значит… Ну-ну. Деваться некуда: придется отрешиться от всех этих утешительных «быть не может» или «чепуха какая!», а также «нормальный человек на такое не способен!» и вспомнить: Шекспир описывал отнюдь не пациентов психиатрической лечебницы. Его героями были мужчины и женщины, у которых однажды чувство взяло верх над разумом. Они мгновенно и безудержно влюбляются, мгновенно преисполняются роковой ненависти, мгновенно вызревают для свершения преступления. Но это происходит в пьесе, потому что сцена диктует свои законы. Сколько длится спектакль – два, три часа? Но жизнь человеческая гораздо длиннее, а потому динамика растянута во времени и пространстве, кажется неощутимой и незаметной: порой процесс вызревания чувства невозможно разглядеть под наслоениями суеты, и поэтому, когда происходит взрыв, он кажется громом среди ясного неба.

Какое там ясное! Вокруг солнца уже давно клубились тучи!

Александр понимал, что он слишком недавно и неглубоко заглянул в жизнь Манихина, чтобы суметь хоть что-то понять в череде (вернее, мешанине!) событий, происходящих вокруг этого несчастного человека. Он еще мало знал, а для построения каких-то догадок и выводов у него было безнадежно ничтожное количество данных. Манихин ждал от него помощи, это верно, но при этом он рассказал Александру лишь то, что считал нужным, выдал ему некий верхний срез своей жизни. Его можно понять. Он использовал Александра как наемную силу, это и диктовало правила игры между ними.

А вот окружение Манихина вело себя на редкость непонятно. Казалось, что им было глубоко безразлично, что на самом деле произошло и что еще произойдет с человеком, от которого зависело их существование, хотя, по сути, он был тем центром, вокруг которого вращалось все их бытие. Они старательно изображали из себя пешек, которыми руководит игрок Манихин, однако Александр кожей чувствовал, что не все в этом богатом доме так уж просто и гладко, как пытается это изобразить каждый живущий в нем человек. В жизни, болезни и смерти Манихина все они имеют какой-то свой интерес… нет, не обязательно – выгоду, даже наоборот, но трагедия Манихина – это не основа, а лишь фон для собственной, личной трагедии каждого из них.

Это ничем не обоснованное открытие поразило его. Интуитивно – как всякий Лев, он был интуитивист стихийный, не склонный к глубоким размышлениям и обобщениям, но весьма доверяющий своим даже самым смутным ощущениям, – он чувствовал, что прав. Никому в этом загадочном доме верить нельзя. Не потому ли Манихин обратился за помощью к человеку постороннему – у которого в этом деле только материальный интерес, – что боится неких моральных факторов, определяющих поведение самых близких ему людей? С женой они прорвались друг к другу через неисчислимые препятствия… Он спас жизнь Сереге, а Марина спасла его самого… Но почему, зачем?

Александр усмехнулся, покачал головой. Он знал за собой такую слабость: привязываясь к кому-то, наделять его самыми лучшими, достойными чертами, оправдывать даже явные недостатки – до той поры, пока жизнь не заставит сбросить розовые очки и удивиться, порою – даже ужаснуться собственным заблуждениям. Манихин привлекает Александра не только как интересный «случай из практики». Привлекает сила его личности. Но чего он не договаривает? О чем умалчивает?

Еще вопрос: а зачем тебе это знать, доктор Меншиков? Ведь, как известно, меньше знаешь – лучше спишь…

– Да вы что, спите, молодой человек? На Сенной выходите? Выходите, спрашиваю?

– Да, да.

Александр выскочил из автобуса. Правда что Сенная! Нижний Новгород во многом город загадок – например, в нем две Сенные площади. В смысле, две остановки так называются, одна метрах в ста от другой. Александр вышел на одной Сенной, а до другой, где был автовокзал, пришлось бежать пешочком. Перекресток, вернее, переход через площадь был самый нелепый. Александр всегда испытывал не то чтобы страх, но какой-то особенный неуют на таких переходах, некое беспокойство, недостойное мужчины. Он с усмешкой вспоминал где-то читанное про Анну Ахматову: она-де панически боялась переходить улицу и даже замирала иной раз посреди дороги, не решаясь ступить ни назад, ни вперед. Однако ему стало не до смеха, когда в самый неожиданный момент, когда Александр находился еще на переходе, свет на светофоре сменился и два потока машин ринулись мимо него в обе стороны. Он стоял, чувствуя себя отнюдь не Анной Ахматовой, а сущим идиотом, как вдруг сзади присвистнули тормоза и чей-то голос сказал:

– Алехан, ты, что ли? Чего тут стал, жить надоело?

Оглянулся – из окна чудного темно-вишневого «Круизера» на него смотрел не кто иной, как Серега.

Вот уж воистину – упомяни о черте…

– А я к вам! – выпалил обрадованный Александр.

– Ну так запрыгивай, живо!

Дверца распахнулась, Александр нырнул внутрь чуть ли не головой вперед, и «Круизер» рванулся вперед за полсекунды до того, как на светофоре опять сменился свет и застопорил движение рычащих бензиновых зверей, сделав площадь опять безопасной для пешеходов.

Александр отдышался в прохладной, кондиционированной полутьме салона. Пахло кожей и чуточку хвоей, как в перелесках Зеленого Города.

Серега весело скалился, поглядывая на него в зеркальце. Рядом с ним на переднем сиденье сидела женщина в кружевной маечке – благодаря Нине Александр знал, что это последний писк моды, вяжутся маечки крючком довольно быстро, если кто умеет это делать, а для тех, кто не научился рукоделию, они стоят немалые деньги. Уж не на такую ли модненькую маечку выпрашивала Нина деньги у Александра в ту их последнюю встречу?

Мысль о Нине как пришла, так и ушла, не всколыхнув в душе ничего, ни плохого, ни хорошего. Александр с интересом рассматривал золотистые волосы девушки, заплетенные в короткую толстую косу.

Спутница Сереги была, по всему видно, особа самодостаточная, раскрепощенная: сидела молча, не оборачиваясь к новому пассажиру, не обременяя себя такой мелочью, как вежливость, и была всецело увлечена собственной персоной: достала из сумки косметичку, накрасила губы, потом начала водить черной щеточкой по ресницам. Убрала косметичку, включила музыку, достала шоколадку, откусила…

Александру очень хотелось поговорить с Серегой и как можно скорей показать ему фотографию «цыганки», но это совершенно невозможно было сделать в присутствии барышни с косой и шоколадкой. Угораздило же Серегу подцепить такую несусветную попутчицу! Какая-нибудь соседка из Зеленого Города, наверное. Невежа редкостная: даже не ответила на приветствие незнакомца. И музыку врубила самую что ни на есть… впрочем, музыка-то как раз очень неплохая, поет Милен Фарме. Кажется, эта вещь называется «Миллениум». Странная такая мелодия, сплошные загадки и тревожно-протяжные ноты, как будто отголоски далеких стонов и плачей. А потом налетает ритмичное, будоражащее эхо каких-то звездных войн – может быть, даже из другой галактики. И опять протяжный, тоскливый зов вечности…

А может, вечность тут ни при чем, может, он все это себе насочинял, растревоженный событиями сегодняшнего дня, который длится, длится – и никак не желает кончаться?

Александр против воли заслушался. И решил – это даже хорошо, что присутствие посторонней девушки не позволяет ему поговорить с Серегой. Он ведь не видел цыганку, его не было на базаре в тот роковой для Манихина день. Показывать фотографию надо самому Петру Федоровичу, его жене или этой Марине.

– Ребята, – сказал Серега, – вы еще не знакомы? Марина, это тот самый добрый доктор Айболит. Алехан, это Марина. Шаркни ножкой, подай ручку, скажи: «Здравствуйте, тетя!»

Шаркнуть ножкой, утопая в мягких кожаных подушках «Круизера», было непросто, но Александр сделал все, что мог. Это более напоминало конвульсивное содрогание, потому что от неожиданности он впал в некое подобие ступора. Это – Марина? Это та самая Марина? Спасительница Манихина?!

Обладательница золотистой косы обернулась. В довершение к косе у нее была густая золотистая челка до самых бровей – тоже золотистых. Сквозь щетку густо накрашенных ресниц блеснули недобрые глаза, напоминающие серые агаты. Хотя агаты вроде бы не блестят. Губы рдели, как рубины… откуда это? Неужели Алехан Меншиков сам додумался до такой оригинальной метафоры?!

– Здравствуйте. – Голос у Марины был холодный, звонкий, как бы фарфоровый. – Приятно познакомиться. Я о вас наслышана…

Смысл фразы был ясен как апельсин: «Думала, вы бог весть что, а вы – невесть что!»

Отвернувшись, девушка зябко передернула плечами, вынув из своей объемистой сумки еще одну ажурную кофточку, на сей раз с рукавами, набросила ее на плечи.

– Холодно? – забеспокоился Серега. – Выключить кондишен?

– Нет, что ты, – остановила его Марина. – На улице такая духота, пусть хоть тут прохладно будет.

Серега повиновался. Некоторое время ехали молча. Позади остался Нижний, потом на вороных проскочили Афонино, еще какие-то поселки.

– Что-нибудь новенькое нашел? – спросил Серега.

– Не без того, – ответил Александр, поглядывая в окно и невольно ухмыльнувшись: знакомые места! Прошлой зимой они с Тезкой Сидорычем (работал тогда у них на машине интенсивной терапии водителем один старикан, которого звали Александром Сидоровичем, поэтому они с доктором Меншиковым называли друг дружку исключительно Тезка Сидорыч и Тезка Данилыч) возвращались из Зеленого Города уже затемно и в жуткую пуржину. Машины еле тащились одна в хвост другой, изнемогая соблюдать дистанцию на скользкой дороге. Александр сначала клевал носом, пытаясь из солидарности с Тезкой Сидорычем держать равновесие и то и дело вздергивая голову, но в какой-то миг силы кончились – и он уснул, как провалился в сугроб. Очухался от каких-то странных звуков, напоминающих прерывистые стоны. «Как же так? – подумал Александр. – Ведь этот мужик, к которому мы ездили на вызов, отказался от госпитализации! Кто же там стонет?»

Вскинул голову, ахнул во весь голос – и принялся трясти Тезку Сидорыча, который спал сном младенца, навалившись всем телом на рулевое колесо, так что стонал не кто, а что – клаксон, на который то и дело непроизвольно нажимал дремлющий водитель. «Фольксваген» задумчиво бродил меж каких-то белых увалов и кочек, выхватывая из окружающей тьмы струи секущего, косого снега. Потом оказалось, что машина просто-напросто сошла с дороги, когда водитель задремал, но, на счастье, здесь оказался не обрыв, не откос, а пологий спуск на замерзшее болото. Отделались, так сказать, легким испугом…

Вообще, не в пору засыпающие работники «Скорой помощи» – это целая тема для неисчислимых хохмочек, которыми в веселые минуты обмениваются шоферы, врачи и фельдшеры и которыми они с особенным удовольствием потчуют разных журналистов, явившихся брать интервью у людей в белых халатах. К примеру, на этой же самой дороге, слегка не доезжая до Афонина, Александр в компании с Витьком однажды чуть не потерял Асю Ивановну. То есть они даже потеряли ее.

А дело было так: тоже зимой, в декабре, когда в четыре часа уже уныло, беспросветно темно, ехали с вызова, ну, задремали все, кроме водилы. Остановились на светофоре и почему-то долго стояли, а Асю Ивановну угораздило проснуться и решить, что уже прибыли на родимую подстанцию. Фельдшерица открыла дверцу и проворно выскочила. В следующую секунду машина тронулась… Пропажу доктор Меншиков и водила обнаружили только по прибытии. Сначала не поверили глазам, но из ступора вышли мгновенно и ринулись искать пропажу. Ася Ивановна смирно стояла у обочины, уткнув нос в воротник своей дубленочки (на счастье, в тот вечер отопление в машине не работало, так что и врач, и фельдшер были одеты очень тепло, не то что обычно – в легкие курточки), заметенная по самую макушку, и терпеливо ожидала спасения. «Я верила, что вы вернетесь!» – только и сказала она, когда рядом затормозил запыхавшийся «Фольксваген» и доктор Меншиков на пару с водителем с двух сторон кинулись к боевой подруге…

– Так что вы там нашли? – вырвал Александра из задумчивости резкий, неприветливый голос.

– Фельдшерицу, – ответил он машинально, все еще улыбаясь своим воспоминаниям и неохотно возвращаясь с той заснеженной обочины в кондиционированный «Круизер». Очнувшись, увидел изумленные серые глаза Марины, обернувшейся к нему, и, испугавшись, что после такого ответа она сочтет его полным идиотом, быстро поправился: – Я хотел сказать, фотографии. Вот посмотрите!

С ненужной суетливостью вынул из нагрудного кармана футболки фотографию Эльвиры в цыганской одежде, протянул ее Марине – и тотчас, словно прострелило его, почувствовал, что делать этого не следовало…

Почему? Да черт его знает, почему, – не следовало, и все тут! Ни в коем случае!

Марина посмотрела на фотографию, передала ее Сереге и села смирно, сложив на коленях руки. Но что-то произошло в тесном, благоухающем хвоей и кожей салоне… Молчание, которое в нем воцарилось, вполне можно было назвать гробовым.

«Круизер» вдруг свернул к обочине, стал. Серега обернулся назад и уставился на Александра чуть исподлобья, со странным выражением, которое Александр уже видел в его глазах: когда стоял в ванне, прикрываясь только душем, а Серега говорил ему пугающие гнусности, и в глазах у него была равнодушная ненависть палача.

– Кто тебе это дал? – спросил Серега, и больше, чем его тон, Александра поразило само построение фразы: не «Где ты это взял?», а «Кто тебе дал?».

Почему? Непонятно.

– Кто тебе это дал? – угрожающе повторил Серега.

– Об этом я расскажу Петру Федоровичу, – с деланым спокойствием ответил Александр. – Посмотрел? Отдай фотку.

– Вы знаете, кто это? – спросила Марина своим высокомерным, фарфоровым голосом, но Александру вдруг показалось, что фарфор этот сейчас расколется.

– А вы – знаете?

Она промолчала.

– Маринка, знаешь? – спросил Серега.

Она дернула плечом:

– Впервые ее вижу.

Сейчас голос Марины звучал совершенно спокойно. С чего он взял, что девушка чем-то встревожена? Наверняка она просто отреагировала на облик цыганки, связанный с тяжелыми воспоминаниями, но мало ли цыганок на свете! Глупость все-таки, почему он решил, что Эльвира причастна к тому отравлению? То рыбку селитрой пропитывает, то мужиков посторонних клофелином опаивает!.. Эдакая рецидивистка от искусства.

– Серега, а ты эту красотку когда-нибудь видел?

– Ни в жисть.

«А ведь он врет…» – почувствовал Александр. Нельзя ему давать вторую фотографию, где Эльвира снята вместе с Галиной. Нельзя вообще упоминать Галину!

– Ну и ладно, – равнодушно сказал Александр. – Отдайте фотографию.

Серега не глядя протянул назад снимок, начал было поворачивать ключ зажигания, но вдруг сказал:

– Алехан, прогуляться не хочешь?

– Куда? – не понял тот.

– Ну, куда-куда? Молчать, господа гусары! Мальчики налево, девочки направо.

– Девочки никуда не собираются, – холодно сказала Марина. – Да и мальчики могли бы потерпеть, тут ехать осталось буквально десять минут.

– Ты что, не знаешь, каково терпеть, когда отлить хочется? – грубо спросил Серега. – Слышала анекдот, как людоед хотел Василия Иваныча сожрать, если тот не покажет ему настоящий кайф? Ну и тот начал его таскать по пивным барам, а отлить не позволял. И вот…

– Ради бога! – Марина так резко повернулась к нему, что кофточка съехала с ее плеча, и выставила вперед ладонь. – Избавь меня от этого клозетного юмора, понял? Идите куда хотите!

Александр ничего такого не хотел, но все же выбрался из «Круизера» и медленно, как в тумане, побрел за Серегой, чувствуя себя одновременно Атосом и Д'Артаньяном – в ту минуту, когда они…

Он был слишком ошарашен своим открытием, а ведь следовало бы Льву, коли он такой уж интуитивист, почувствовать, что дело неладно… Но все же он пропустил миг, когда Серега вдруг развернулся и кинулся на него.

Да не просто с кулаками кинулся! На его правой руке сверкнул кастет, а когда Серега разжал пальцы, из полоски металла, перехватившей ладонь, так и выстрелило лезвие ножа.

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

– Дядя Костя, я возьму вашу лодку? Мне недолго, на часок.

Старик, сонно клевавший носом у реки, с трудом поднял голову:

– А чего ж. Бери…

Это был сосед Анюты, человек старый и не просто старый, а как бы усталый от жизни. Чудилось, он весь живет в прошлом, в том времени, когда был молод и силен, когда приносил новый, отлично отлаженный мотор к новой лодке, навешивал его и гнал «казанку» по заманихинским протокам проверять переметы и вентеря, возвращаясь с богатым уловом, и рыбинспектора запросто удавалось обойти или откупиться от него, и ничто не угрожало налаженной, обыденной, такой привольной жизни. Теперь у него, подточенного болезнями, потерей близких, хватало сил только добрести до реки, навесить заправленный бензином мотор – сесть и сидеть, понурив голову и глядя на игривую воду, утонув в воспоминаниях и полубессмысленных, вялотекущих мыслях.

Анюта села в лодку, завела мотор и, оглянувшись на берег, увидела, что дядя Костя устало улыбается, слушая перестук двигателя. Наверное, при этом звуке опять вспомнил былое, воображая, что вовсе не на коряжине сидит, а в лодке и лодка эта летит, тарахтит мотором, взрезая волну…

Лодка взрезала волну, и Анну то и дело обдавало брызгами. Она пожалела, что не взяла куртку, но уезжала в таком запале, что ни о чем больше думать не могла, только как бы поскорее лодку раздобыть и отправиться искать Петра. Невозможно, казалось, остаться дома и ждать, пока он вернется, надо было увидеть его непременно, первой предупредить о том, что натворил разошедшийся Бушуев, утешить, успокоить, уверить в своей бесконечной любви. Сначала было желание броситься домой к Петру, выгнать оттуда Бушуева поганой метлой, но потом стало так противно, что поняла: больше не может видеть эту белесую, с выцветшими глазами и белобрысыми патлами рожу, просто не может! Дико было вспомнить, что когда-то Ванька казался ей красавцем, что она гуляла с ним, даже целовалась разочка два – конечно, любви никогда не было, все эти игрища нужны были лишь для того, чтобы подогреть ревность Петра Манихина, который сначала на Анюту не обращал внимания, на другую девушку заглядывался, вот Анюта и гулеванила с Бушуевым, чтобы привлечь к себе внимание. Она ожесточенно потерла губы и даже плюнула через борт, словно хотела выплюнуть из души всякое воспоминание о встречах с Иваном. Какая же он гадость, ну какая же тварь оказался! И все соседи сейчас смотрят, что он делает, и никто его не остановит!

Когда она бежала к берегу, то обратила внимание, что улицы, дворы и огороды пусты, а ведь был субботний день, когда народ занимался своим хозяйством. Нет: все подались к манихинскому дому – цирк им, видите ли, устроили! Бесплатное развлечение!

И ведь не сказать, что не любят в деревне Петра – с чего бы его не любить, красавца, добряка и весельчака? – или так уж сильно обожают Бушуева с его крутым нравом, резким словом и всегдашней уверенностью в своей правоте, какую дает человеку только осознание за своей спиной могучей силы, которая своих не выдает и всегда старается замазать их ошибки, даже если эти ошибки другим жизнь могут изломать. Да, Бушуев, какой он ни есть, являлся представителем власти, страх перед которой всегда жив в душе человека, особенно русского. Если ты при власти, значит, как бы автоматически обретаешь право карать или миловать. И лучше с властью не ссориться, нехай что хочет, то и воротит, лишь бы нас это не касалось, верно?

Анюту начинала бить дрожь, когда она представляла себе эти любопытные рожи, которые теснились сейчас возле дома Петра. Шепотки летают над толпой, словно хлопотливые пчелки, жужжат, носят свою поноску – сплетни. Катюша Перебывалова, конечно, уже там: мечется от соседки к соседке, рассказывает, что Анюта воротилась нынче домой, а вот почему ее нету здесь? Небось забилась в какой-нибудь укромный уголок, плачет-рыдает над своим позором. Виданное ли дело: к ее милому с обыском пришли! Прав ли он, виноват ли – теперь это уже даже и неважно, власть зря не приступит с ножом к горлу, видать, не просто так злобствовал против Петра Ванька Бушуев, видать, он что-то знает… Не бывает дыма без огня!

– Не бывает, не бывает, – соглашается досужий люд. И никто из собравшихся не задумывается, что где-то среди них стоит сейчас, руки в брюки, посмеивается про себя, человек, который убил милиционера Лукьянова…

Может, оттого, что Анюта не варилась всю эту неделю в том крутом кипятке, в который превратилась после ограбления сберкассы жизнь Заманихи, она не утратила способности взглянуть на случившееся с другой стороны. Для всех прочих главное было – докажет Бушуев, что виноват в ограблении Петр Манихин, или нет. Сами поиски истинного виновника трагедии как бы отступили, сделались чем-то неважным. Но у Анюты не было сомнений: Петр этого не делал! Поэтому защитить любимого, отвести от него беду было для нее столь же важно, как выяснить, а кто же на самом деле мог убить Колю Лукьянова и ограбить кассу.

Ей казалось все легко, все понятно. Она не подозревала, с каким изощренным, злобным умом столкнулось следствие. Анюта в своей женской простоте рассуждала так: Бушуеву и всем прочим надо прекратить трепать людям нервы, надо притихнуть. Сделать вид, что расследование зашло в тупик. Выждать! Потому что произошло не только убийство – произошло и ограбление. Грабитель сделался обладателем громадной суммы денег. Эти деньги жгут ему руки, они мучают его, потому что это только кажется, что он их обладатель, – на самом деле он их раб. Они есть – и в то же время их как бы нет. Воспользоваться ими невозможно! Грабитель изнемогает от желания выйти из-под их власти, потратить их хоть немножко. И рано ли, поздно он начнет их тратить. Бушуеву надо только проследить, кто из жителей Заманихи (а что это был не чужой человек, даже Анюта при всей своей наивности понимала: чужого Лукьянов и на порог бы не пустил!) начнет вдруг шиковать. Но с другой стороны, надо внимательно все проверять.

Вот Петр, к примеру, – он месяц назад получил от тетки наследство аж в три тысячи рублей, две с половиной на книжку положил, а на остальные они с Анютой в Москву съездили, погуляли там, в ресторан сходили и купили Анюте в немецком магазине «Лейпциг» такие платья, которых не только в Заманихе ни у кого нет, но и даже во Владимире, у своих однокурсниц в пединституте, она ничего подобного не видела. А еще Петру достался от тетки дом в Краснодаре, дом тот стоит небось и вовсе бешеных денег. Только Петру пока жалко его продавать, да и они с Анютой еще толком не решили, где будут жить, когда поженятся: то ли в Заманихе останутся, то ли подадутся в теплые краснодарские края.

То есть все эти рассуждения к чему? Петр и без этой поганой сберкассы человек богатый, ему грабеж ни к чему. Он и до грабежа тратил на Анюту большие деньги, дуриком свалившиеся ему на голову. А вот если кто начнет шиковать теперь, того Бушуеву и надобно хватать, тащить за решетку. Только так и надо поступать, а не рыть яму для безвинных людей!

Платье Анюты уже промокло от брызг, ее трясло от пронизывающего ветра – когда лодка быстро бежит по реке, жарко не бывает! – а того пуще, от собственных беспокойных мыслей, и она вздохнула с облегчением, увидев поворот в любимую Петром протоку.

Здесь он всегда рыбачил. Это было его место. Наверняка и сейчас он тут.

Анюта повернула лодку налево, и, как ни была она встревожена, напугана, взбудоражена, ее обдало теплом при мысли о близкой встрече с Петром, а на сердце вдруг стало легко и спокойно. Впрочем, ненадолго – потому что она прошла всю протоку, туда и обратно, а не обнаружила никакого следа Петра. Пристала в одном месте к берегу, поаукала, покликала, но никто не отозвался. Анюта сидела в лодке, растерянно озираясь, и только теперь, словно впервые, заметила, как изменилась Заманиха. Она, как и все окрестные жители, привыкла к причудам реки, но женщины все-таки меньше были связаны с ней, чем мужчины, они больше глядели на ее бегучие, непостоянные волны с высокого берега, на котором стояла деревня, они не мотались по притокам и протокам, река была необходимой частью женской жизни, это правда, но не соучастницей, какой она была в жизни мужской.

Анюта подумала: а может быть, не Петр сменил место, а она сама заблудилась? Повернула не там, пристала не к тому берегу? Вроде бы вон с той стороны должны быть тальниковые высокие заросли, а вместо них из воды торчат какие-то охвостья. Наверняка Анюта просто ошиблась: надо выйти в основное русло и попробовать пошнырять по проточкам, авось где-то и наткнется на Петра. А еще иногда надо останавливаться и слушать реку – в такой звонкой, солнечной тишине, как сегодня, рокот чужого мотора будет слышен далеко-далеко, может быть, и удастся сообразить, где сейчас находится Петр.

Но для начала Анюта еще немного прошла по руслу и свернула в первый попавшийся рукав. И тут же пришлось выключить мотор, потому что рукавчик был узкий и ветви подмытых, накренившихся тальников сплелись так низко над водой, что образовали как бы тоннель, который мог таить в себе невесть какую опасность и неожиданность. А вдруг поперек протоки вынырнул топляк или принесло течением развалистую коряжину? Наскочишь – все, лодке конец, а может, и тебе самой. И даже если останешься жива, как выберешься отсюда, из дальней заводи, если затопишь «казанку»? Нет, уж лучше поосторожничать.

Как только лодка перестала двигаться, сразу утих встречный ветер, и Анюте мгновенно стало жарко. Ох, какое высокое солнце! И ни ветерка, даже не шелохнется волна. Заманиха дремала в берегах, словно ленивое зеркало. Анюта опустила руку в воду, смочила лоб и взялась за низко нависшие ветви.

Подтягиваясь за них, она без особого труда двигалась вперед вместе с лодкой, удивляясь, какая тишина воцарилась вдруг после шума-треска лодочного мотора. Чуть слышно плескалась вода, завиваясь меж стволов и ветвей, позванивала о замершие лопасти двигателя, постукивала в борт лодки. Солнце пронизывало густую листву и пятнало руки и плечи солнечно-зелеными брызгами. Длинные, узкие листья вплетались в ее распушившуюся косу, как ленты, и Анюте вдруг захотелось остановиться, не плыть дальше, затаиться здесь, в этой звенящей, зеленоватой тишине и покое. Но тоннель из тальниковых ветвей уже близился к концу, и вот перед ее глазами открылось солнечное, слепящее пространство тихой заводи с высоким песчаным берегом.

Берег был пуст, сколько хватает глаз: ни лодки, ни палатки, никакого намека на то, что здесь побывал Петр. Ну что ж, значит, надо вернуться в основное русло и продолжать искать его в других протоках. Или вообще отправиться домой.

Анюта еще не решила, что будет делать, а потому втягивала лодку обратно под своды ветвей медленно, все еще обшаривая взглядом заводь. Вдруг ей показалось, что берег здесь какой-то странный. Чудилось, белый, чистый песок (Заманиха славилась своим сияющим песочком!) сделался пестрым, разноцветным. Она зажмурилась, не веря своим глазам, встала в лодке во весь рост и подалась вперед, силясь рассмотреть, что это. Никогда не видела ничего подобного…

И вдруг ее словно ударило догадкой – такой жуткой догадкой, такой невероятной, что Анюта потеряла равновесие и плюхнулась в лодку, от боли и неожиданности громко вскрикнув. И в следующую минуту она увидела, что заросли тальника, окаймлявшие песок, задрожали: кто-то пробирался сквозь них.

Анюта рванула тросик, мотор взревел, она заложила крутой вираж по заводи и ринулась под сплетение ив, низко наклоняясь, почти лежа в лодке, чтобы уберечь голову от ветвей, так и норовивших рвануть за волосы. Пронеслась сквозь зеленый тоннель и на миг ослепла – так ударило по глазам солнце. Закружилась голова, и Анюта заглушила двигатель, пытаясь понять, куда надо поворачивать, – от потрясения она потеряла ориентировку. И вдруг до нее донесся звук, заставивший облиться холодным потом: рокот мотора невдалеке.

Да, невдалеке! В той самой заводи, из которой она только что выскочила!

Значит, там кто-то был, просто лодка его была отведена в глубь протоки, спрятана, скрыта. Но, услышав крик Анюты, а потом внезапный рев двигателя, он понял, что обнаружен, и теперь рвался догнать человека, открывшего его убежище.

Зачем? Анюта не задумывалась над ответом. Затем, чтобы прикончить свидетеля. Убить так же, как он прикончил милиционера Лукьянова! Анюта не сомневалась: за ней гонится тот, кого ищет Бушуев. Он не в селе остался – он, этот неведомый убийца и грабитель, преследует ее!

Панически взвизгнув, она снова завела мотор и понеслась очертя голову, потеряв всякое соображение, даже не заметив, что свернула не против течения, как следовало бы на возвратном пути в деревню, а ринулась по течению, удаляясь от Заманихи…

Только это и спасло ей жизнь. Потому что убийца, выскочивший из своего укрытия через какую-то минуту после Анюты, увидел только стремительно удаляющуюся «казанку» и сгорбленную спину какого-то человека. Женщина? Ему почудился женский крик… Кого сюда могло занести?! Он вскинул ружье, прицеливаясь… и опустил его. Не потому, что был уверен: его и всего остального не видели. Не потому, что узнал девушку и пожалел ее. Кто бы ни оказался в той лодке, для фигуранта это был всего лишь враг, от которого надо избавиться. Просто на всякий случай, чтобы избежать непредвиденных осложнений. И фигурант знал, что свалил бы этого врага одним выстрелом, подобно тому, как охотник из сказки убил одним выстрелом свою неверную возлюбленную. Он тоже великолепно стрелял. Но…

Но в следующую минуту его проворный ум заставил руки опустить ружье и вновь затащить лодку под зеленое сплетение ивовых ветвей.

Нельзя убивать незнакомца, нельзя. Тело вряд ли упадет в воду – его унесет лодка, то есть пуля останется в спине и сможет вывести на убийцу. Слишком рискованно. А преследовать «казанку», чтобы утопить труп, тоже нельзя. Время не ждет, оно нужно ему сейчас совсем для другого.

Надо поскорее собраться и уехать отсюда. Вернуться в деревню дальним путем, через сплетение проток, но так, чтобы выехать на чистую Заманиху подальше отсюда.

Да, теперь надо возвращаться. Бушуев, конечно, уже закончил обыск в доме Манихина. Самое время посмотреть на его белесую рожу…

Фигурант засмеялся. Интересно, как будут разворачиваться события дальше? Его просто трясло от нетерпения поскорей стать их свидетелем. А повезет, так и участником!

АВГУСТ 2001 ГОДА,

ТРАССА НИЖНИЙ НОВГОРОД – ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

– Серега, ты что?.. – еще успел сказать Александр, а потом ему стало не до вопросов. Он отпрянул раз, и другой, и третий от стремительных прямых выпадов – отшатывался чисто автоматически, слабо соображая, что делает, потому что голова была занята одним сплошным недоумением: это не может происходить с ним, это не он, Александр Меншиков, мечется среди низкорослого, еще не подросшего, не так давно насаженного ельника, пытаясь увернуться от человека, который во что бы то ни стало хочет его убить.

Почему, за что?! Неужели за эту фотографию, которая попала в руки Александра совершенно случайно, на которую он возлагал такие надежды… а ведь выходит, не напрасно возлагал!

Он кидался туда-сюда, не сводя глаз с Серегиного как бы враз отупевшего лица, пытаясь предугадать очередной его выпад прежде, чем он будет сделан, – тогда окажется слишком поздно! – и пока ему это удавалось. Бессмысленно было бы пытаться наброситься на Серегу и скрутить его хитрым приемом – конечно, драться Александр умел и, окажись у него тоже нож или будь Серега с пустыми руками, еще неизвестно, кому досталась бы победа, – но настолько каверзными приемами, которые позволяют безоружному человеку отбиться от вооруженного, он все-таки не владел. Оставалось надеяться, что он замотает Серегу физически, а тем временем удастся докричаться, дозваться его, достучаться до его внезапно помутившегося сознания. Но противник никак не выматывался, и велика была вероятность, что он доберется до Александра прежде, чем это произойдет.

Бежать? Подставить спину? Нет, не говоря уж о позоре, – Александру приходилось видеть ножевые ранения в спину… страшные, беспощадные, какие-то особенно гнусные, жестокие, потому что убийцу не останавливает умоляющий, кричащий о пощаде взгляд жертвы, убийца наносит удар от всей души…

Шишка, расщеперистая прошлогодняя шишка, вдруг поехала под ногой, Александр поскользнулся и упал на спину, перекатился на бок, задев что-то плечом. Это оказался сук. Подскочил на ноги, схватив это нежданно подвернувшееся оружие – конец застрял в прошлогодней хвое, и Серега чуть было не подобрался за это мгновение промедления слишком близко, опасно близко к Александру, – но когда он выдернул сук, тот оказался просто огромным, что твоя оглобля, и Александр от души размахнулся и нанес неожиданно меткий удар по Серегиной руке с кастетом.

Рука повисла, Серега покачнулся и медленно поднял на противника остановившиеся, обесцветившиеся глаза. Лицо его безудержно бледнело.

Потом поднес левую руку к правой и как-то неуверенно начал опускаться на колени. Его губы стали белыми, подглазья резко потемнели.

– Ты мне руку сломал? – спросил чуть слышно, и Александр, глядя, как стремительно, на глазах опухает, багровеет рука, так же тихо ответил:

– Вроде бы да. Только не руку, а плечо.

– По-мо-ги, – низким голосом, с усилием выговорил Серега, но Александр качнул головой:

– Сними сначала кастет. – И прикрикнул, когда тот помедлил: – Снимай, снимай! Через минуту у тебя рука так отечет, что потом железо придется распиливать. Сам же спасибо скажешь!

Навидался он этих чокнутых с ножиками! Как-то раз приехали на вызов, где отец с сыном повздорили. Сынок-громила валяется на полу, истекая кровью (бедренная артерия повреждена), папаша скорчился в углу, весь побитый. Вполне сочувствуя несчастному старичку, которого родимый отпрыск довел до нечеловеческого поступка, добрый доктор Меншиков все же для начала склонился над сыном, который грозил скончаться от потери крови, и в следующий миг его словно бы кто-то в правый бок толкнул. Понятно кто – ангел-хранитель! Александр нечаянно завалился на бок, перемазался в кровище – правда, чужой, а вот если бы не успел отшатнуться, пролил бы немало своей, получив удар в печень. Дедуля отчего-то возбудился – не от обиды ли на доктора, который первым делом начал оказывать помощь умирающему сыну, а не его упившемуся папашке – участнику, самое малое, Первой Пунической войны… А ведь не иначе, тот же ангел-хранитель и подсунул Александру сучок, которым удалось вывести из строя обезумевшего Серегу!

Этот вышеназванный, весь уже вовсе белый, даже как бы в синеву, с усилием стащил с пальцев кастет и отбросил его так далеко, как только мог. Александр отшвырнул его еще дальше концом своего смертельного оружия-1, потом подошел, подобрал и, сообразив, как убирается лезвие в боковые ножны (вовсе не из середины ладони выбрасывалось оно, как показалось со страху, а сбоку!), загнал его внутрь. Спрятал кастет в карман и повернулся к Сереге не с больно-то ласковым выражением лица:

– Ну, что будем делать? Оказывать первую помощь или как?

Тот кивнул, делая над собой явные усилия, чтобы удержать ускользающее сознание.

– Можно надеяться, что у тебя какой-нибудь ядовитой стрелки для меня не припасено? Мышьяком пропитанной? Не выхватишь из кармана, не саданешь в горло? – не удержался от ехидства Александр, не испытывавший никакой жалости к Сереге.

Между прочим, это только штамповики-журналисты уверены, что врачи «Скорой» жалеют своих пациентов. Женщины – еще туда-сюда, по слабости своей натуры, да и то не все. А мужская жалость под большим вопросом. Тем более когда понимаешь: болезнь этого человека – дело его собственной дурости. А в большинстве случаев так и бывает. Пил, курил, жрал не в меру, дрался, с бабьем дурным путался… Веди себя, как говорится, хорошо – и все у тебя хорошо будет. А Серега не вел. В данном конкретном случае Александр испытывал к нему куда меньше жалости, чем к тому синему, бомжаре, к которому как-то сердобольные тетки вызвали «Скорую помощь» («Человеку плохо!»), а человеку было как раз хорошо, человек спал да и спал, а что спал на газоне, так это его личное дело, у нас все-таки демократическое государство! Но Александр был тогда не в настроении, устал, издергался весь, ну и расквитался с бедолагой, как мог: попросил у фельдшерицы зеленки и нарисовал мужичку круги вокруг глаз – на манер очков!

Вот бы Серегу сейчас зеленкой размалевать, мелькнула шальная, детская, озорная мысль. Ему словно бы мало было этого удара, раздробившего Сереге плечевую кость, – хотелось еще что-то непременно сделать, гадость сказать, как-то унизить поверженного противника…

– Вы вообще знаете, какую помощь оказывают при переломе верхних конечностей? – послышался высокомерный голос, и, полуобернувшись, Александр увидел Марину, которая стояла, прислонившись к автомобилю, сложив руки на груди, с довольно-таки безразличным выражением своего красивого, сильно накрашенного лица.

– Да, представьте, знаю, сподобил господь, – огрызнулся Александр, почти с отвращением разглядывая ажурную кофточку, которая опять была натянута на плечи и даже застегнута на верхнюю пуговку. – У вас есть косынка какая-нибудь, платок, ну, не знаю, что-то, чем можно руку ему зафиксировать? Это и будет первая помощь.

– Нету у меня никакой косынки, и платка нету, – пожала плечами Марина. – Зачем они – в такую жару?

– Но вот кофточку же вы носите, даром что жара, – справедливо заметил Александр. – Кстати, не пожертвуете ее для иммобилизации поврежденной конечности, как и положено доброй самаритянке?

– С чего вы взяли, что я добрая? – почти с яростью спросила Марина. – И как насчет того, чтобы подать пример и порвать на бинты вашу майку?

– Это уже называется подставить другую щеку, – покачал головой Александр. – Не мой жанр. Я довольно злопамятен.

У нее вдруг так задрожали ресницы, словно девушка с трудом удерживала слезы.

Спросила странным голосом:

– Да?

– Угу, – легко ответил Александр, протягивая к ней руку. – Давайте кофту.

Марина безропотно стянула ее, обнажив точеные загорелые плечи, сплетение цепочек вокруг стройной шеи. Александр медленно покачал головой, снова чувствуя себя Атосом и Д'Артаньяном – в тот момент, когда они обнаружили на левом плече любимой женщины – миледи – некий позорный знак в виде полустертой лилии.

Интересно, поняла она – не миледи, понятно, а Марина! – что узнана? А может, Александр просто идиот, потерявший из-за женщины голову, и клинически ошибается?! С чего он взял, с чего его сжавшееся сердце взяло, что Марина… Ведь та была рыжая, а эта – очень светлая блондинка. Та была зеленоглазая, а у этой глаза серые!

И внезапно, из каких-то глубин памяти, всплыла строчка из старинного заговора, который ему когда-то прочла мама, обожавшая всякие мистико-этнографические штучки и бывшая, чудилось, на дружеской ноге не только с Пушкиным, как и полагалось бы учителю русского языка и литературы, но и со всем сонмищем русской демонологии, со всеми этими домовыми, лешими, водяными, банниками, овинниками, полевыми, степовыми, русалками, болотницами, ведьмами и колдунами:

«Кулла, кулла, кулла! Ослепи зеленые, серые, голубые, лживые очи ее!»

Да уж… И зеленые лживые, и серые лживые, и рыжие волосы лгут, и золотистые, и только незабываемая родинка у плеча говорит правду, как говорила правду лилия на плече миледи.

То-то обе эти роковые дамы так старались прикрыть свои плечики! Небось помнила, помнила Марина, как ненасытно он ласкал эту родинку губами…

Злопамятный, значит? Ну-ну…

«Клятая клятва Гиппоклята» между тем вдруг проснулась и побудила ошалевшего доктора Меншикова к ряду неотложных мероприятий по оказанию первой помощи пострадавшему Сереге. Действуя строго в соответствии с медицинскими рекомендациями, Александр помог парню сесть, уложил поврежденную правую руку через грудь в самое удобное, не причинявшее ему боли положение, а потом максимально туго примотал Марининой кофточкой руку к груди, завязав рукава у Сереги на шее. Теперь пострадавшего в положении сидя следовало доставить в медицинское учреждение.

– Поступим так, – холодно произнес Александр, глядя в провалившиеся Серегины глаза. – Сейчас вы сядете в машину и ваша дама отвезет вас в ближайший травмопункт. Понятно? Насколько я помню, мне Петр Федорович рассказывал о блистательном водительском мастерстве этой особы. Она вообще, судя по всему, на все руки от скуки, – не сдержался он. Его филиппика, впрочем, осталась для измученного болью Сереги пустым звуком. Да и Марина молчала.

– Поняли? – Александр поднялся с колен.

– Мы-то поняли, – холодно прозвучал голос Марины. – А вы что будете делать?

– А я пойду к Петру Федоровичу. Вы правильно заметили – тут буквально два шага. На машине, конечно, быстрее было бы, но я ходок хороший, за полчаса запросто доберусь.

– Алехан, ты идиот или притворяешься? – послышался слабый, заплетающийся голос Сереги. – Я ж тебя чуть не порезал до смерти – ты разве не понял, из-за чего?

– Я плохо соображаю, когда на меня кидаются с ножом! – с ненавистью рявкнул на него Александр, еле удерживаясь, – честное слово, как ни стыдно в этом признаться! – чтобы как следует не пнуть сидящего на траве Серегу. Причем попасть хотелось именно по сломанному плечу! – Однако я довольно хорошо понимаю по-русски! Даже инвективную лексику!

– Чего? – слабым голосом спросил Серега, и Александр поймал легкую улыбку, мелькнувшую на губах Марины.

Понятно, почему она их так старательно намазюкала помадой, зачем густо накрасила ресницы. Чтобы изменить очерк зацелованных Александром губ, скрыть разрез глаз, в которые он смотрел с такой страстью. Родинка выдала… неужели только родинка? Или что-то иное, чего нельзя было заслонить для Александра серыми или зелеными глазами, рыжими или светлыми волосами? Значит, это были все-таки краска или парик и цветные линзы, правильно он предположил, когда шатался по набережной… Нет, ну до чего дошел прогресс! Раньше только в фантастическом романе можно было прочитать о девице, которая, отправляясь на свидание, запросто меняет цвет волос и глаз, а уходя от уснувшего (необходимое уточнение – усыпленного!) кавалера, «надевает» другие глаза и волосы: темно-карие и жгуче-черные.

Секунду! Но если принять как данность, что Марина была в той квартире одна и если именно ее признал за Эльвиру Холмскую водитель Гоша, значит, на самом деле она никакая не Марина, а Эльвира. Та самая Эльвира, хозяйка квартиры. То есть Марины не существует в принципе. Существует актриса Эльвира, которая притворялась Мариной и все это время жила у Манихина, чтобы…

Ох, нет. Галина сказала, что ее соседка пропала только в мае, а до этого с ней было все в порядке. На «шашлычной фотографии», где Галина снята с Эльвирой, на обороте стоит дата: какое-то сентября 2000 года. В это время Марина вовсю жила у Манихиных. И что-то такое Петр Федорович мимоходом рассказывал – она не просто приходила и уходила, она поселилась с ними как свой человек в своем доме, жила постоянно. Галина же уверяла, что именно в мае ее соседка пропала бесследно.

Значит, Марина – не Эльвира. Она только гримировалась под Эльвиру – видимо, свою близкую подругу. Так что едва ли стоит верить ее утверждению, будто она не узнала цыганку. Как же, не узнала! То есть, может быть, конечно, это не та самая цыганка-отравительница, но не узнать Эльвиру Марина не могла. Именно поэтому она говорила таким ледяным, отстраненным тоном, делала вид, что абсолютно спокойна, когда смотрела на фото.

Взволновался только Сергей. Да как взволновался! Это теперь он сидит смирно, словно по голове ударенный (или в самом деле ему ненароком и по головушке его дурной досталось?), а ведь только что готов был убить Александра! За что? За то, что ему показали фотографию женщины, которую Сергей, по идее, никогда не видел? С чего же он так разошелся, если Марина оставалась совершенно спокойной?

Или ее спокойствие только почудилось доктору Меншикову? Эта барышня умеет держать себя в руках, ничего не скажешь! И, сохраняя непоколебимую осанку и ледяное выражение глаз, она тем временем подала соседу какой-то тайный знак, некий эквивалент движения руки, повернутой большим пальцем вниз, как на арене Колизея, сделала неприметный жест, означающий: «Убей его!»

И Серега чуть было не выполнил приказание…

Но тогда – что? Тогда получается, что Серега и Марина, попавшие в дом к Манихину в разное время и разными путями, были прежде связаны между собой? Или связались уже в доме Манихина, соединившись какой-то одной, общей целью? Что же это за цель? Неужели эти двое, те, кому Петр Федорович доверяет больше всего, и есть отравители, тайные убийцы своего хозяина и благодетеля? А как они относятся к Анне? Какова ее роль – или участь – во всей этой трагикомической истории с переодеваниями, метаморфозами и сражениями? Правда что, метаморфоз тут более чем достаточно… Марина участница заговора или его жертва? То и другое?

Ничего не понять! И не у кого спросить совета! Ох, доктор Меншиков, за каким же чертом ты ввязался в эту дикую, дичайшую чушь? Не по твоей головушке задачка, ты у нас мальчонка простой, можно сказать, примитивный, и, если не увязываются логически твои детективные измышления, ты теряешься до одури, до того, что в голове не остается ни одной мысли, ты уже не знаешь, за что зацепиться теперь, каким вопросом задаться, как подобраться к разгадке. И нужен какой-то счастливый случай, какая-то подсказка судьбы, необходимо то самое магическое вдруг всех детективных романов, которое выскакивает, словно чертик из табакерки и заполошно выкрикивает некую истину…

– Откуда у тебя эта фотография?! Где ты ее взял? Откуда ты знаешь эту ведьму? Я ведь закопал ее, закопал! Какого черта тебе от нас надо? Тебя Бушуев подослал, да? Тебя с самого начала навязал на нашу голову Бушуев?!

Это не чертик из табакерки выскочил – это вдруг очнулся от своего оцепенения Серега. Упал ничком на траву, начал биться в землю головой, подвывая и криком крича несусветное, неразборчивое.

Марина бросилась было к нему, но Александр поймал ее за руку, остановил:

– Погодите. Это на него болевой шок накатил. Дайте ему выкричаться и не берите в голову, что бы ни слышали. Как правило, это полная чепуха.

Ох, лукавишь, доктор Меншиков. Ох, лукавишь! Сам-то ты намерен «брать в голову» как можно больше из того, что сейчас прокричит Серега!

Но тот уже тихо стонал, катая по траве коротко стриженную голову, словно в пароксизме стыда за то, что уже выболтал самое главное.

Воистину так!

Получается, он все-таки знал эту цыганку? Но каким образом? Закопал – что это значит? Надо надеяться, это фигуральное выражение?

Марина внезапно вырвала свою руку из руки Александра и упала на колени рядом с Серегой. В голосе ее зазвенели слезы.

– Очнись, очнись, слышишь? Откуда ты знаешь Эльвиру? Ты знаешь, почему она пропала?!

О, бог ты мой… Вот это вдруг так вдруг! Ну, кажется, болевой шок накатывается и на Марину – только моральный шок, а не физический. Теперь по закону жанра самое время задавать наводящие вопросы. Как бы это немилосердно ни выглядело – выпытывать тайны у плачущей, забывшейся женщины…

С другой стороны, какой мерою мерите, такой и вам отмерится! И злопамятный доктор Меншиков, наплевав на милосердие, вкрадчиво спросил:

– Кто такая Эльвира?

– Моя сестра! – выкрикнула Марина прежде, чем смогла понять и осознать, что же она, собственно, говорит…

МАЙ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

Серега вернулся от озера около полуночи. Он всегда ходил купаться уже затемно: любил плавать в темноте. Для кого-то, может быть, вода показалась бы холодноватой, но Серега с самого детства привык плавать от весны до осени, быстро привыкал к самой студеной воде, зима была тяжела для него прежде всего тем, что нельзя плавать. Конечно, существуют бассейны, но до бассейнов ли было мальчишке, выросшему в детдоме, с малолетства ступившему на скользкую дорожку, да так и не сходившему с нее, пока чуть с жизнью не простился? Теперь-то он живет совсем иначе, теперь он, можно сказать, дом обрел… и даже бассейн при доме есть! В нижнем этаже сауна с бассейном. Плавай не хочу! Но там бассейн не больно-то велик – в длину всего пять метров, поэтому хотя зимнюю Серегину страсть к воде он утишает, но все же парень ждет не дождется весны и лета, чтобы намахаться на озере саженками вдоволь, как когда-то в детстве, когда удавалось удрать от воспитателей и почувствовать себя свободным, совсем свободным… Ему казалось: нужно стать взрослым, чтобы наконец-то скинуть с плеч этот гнет зависимости от всего на свете. Но только сейчас он понял, что полной свободы не существует, что человек всегда от кого-нибудь или от чего-нибудь зависит. Не от долгов, так от обязательств. А еще чаще – от своей злосчастной судьбы.

Верно говорят: судьба не рукавица, не стряхнешь, не потеряешь. Суждено тебе захлебнуться в крови – хоть комаром, да подавишься. А ведь комар чем живет? Он человечью кровь пьет…

Серега приблизился к воротам, но во двор не входил. Стоял и слушал. Тишина стояла вокруг, только лягушки на дальнем пруду так и заходились стонами. Серега сегодня долго стоял у пруда – просто отойти не мог, все любовался на парочки, там и сям пересекавшие его в разных направлениях. Маленькие лягухи сидели на спинах больших. Логически мысля, маленькие – самочки, но Серега что-то такое слышал, что в лягушачьей жизни наоборот дело обстоит: самки покрупнее росточком, таскают на себе оплодотворяющих их самцов, пока те наслаждаются жизнью… А в общем-то у людей зачастую тоже так дело обстоит, разве нет?

Он только сунул руку в карман, чтобы достать ключ и отпереть калитку, как послышались торопливые шаги. Серега мигом напрягся. Он эту летящую поступь узнает в любую минуту, даже не видя, определит, кто идет.

Марина…

– Кто здесь? – Она отпрянула.

– Ну, я.

– Серега? – Голос, только что дрогнувший от испуга, стал спокойным и холодным.

– Что тут стоишь?

– Тебя жду.

Она не произнесла ни слова, но Сергей ощутил, что от нее словно бы стужей повеяло.

– Да ладно, успокойся, – бросил злобно. – Я пошутил. Нужна ты мне…

– Вот и хорошо, – с нескрываемым облегчением сказала Марина. – Вот и отлично, что не нужна. Запомни эти слова, Серега, и в дальнейшем подтверждай их денно и нощно.

Эх, матом бы ее обложить, да таким, чтобы зажала свои розовые ушки с капельками серебряных сережек! Серега просто с ума сходил, до того ему хотелось коснуться Марининого ушка губами, потом провести ими по шее, к этой манящей родинке, ощутить, как забьется ее пульс, как растает всегдашняя надменность, спадет с нее эта ледяная броня, которую она на себя напускает, напускает неизвестно зачем…

Не то ударить, не то поцеловать ее хотелось. Больше, конечно, поцеловать, но неизвестно, что сейчас сделал бы Серега, ведь своей рассчитанной наглостью Марина нарывалась отнюдь не на поцелуи. У него рука так и зачесалась – замахнуться и врезать этой дуре, чтобы перестала раз и навсегда голову морочить!

Может быть, даже и врезал бы. Но снова послышались приближающиеся шаги.

– Анна Михайловна? – Голос Марины звучал сейчас совершенно иначе: с Серегой она так ласково, так приветливо никогда в жизни не разговаривала. – Решили прогуляться?

– Да. – Подошедшая неловко рассмеялась. – Меня песни лягушек выманили. Днем я видела, как они милуются в пруду, думала, с темнотой утихнут, так нет же, разошлись так, что не уймешь.

– Ой, это классно, что они выделывали! – расхохоталась Марина. – У них сейчас самая горячая пора, у лягушек. Забавно, конечно, звучит: горячая пора у этих хладнокровных созданий.

Значит, сегодня все трое наблюдали за влюбленными квакушками. Серега тихонько хмыкнул. Ну, у него созерцание лягушкиных сексуальных изысков вызвало совершенно определенные ассоциации. А вот интересно, что подумали Маринка и Анна Михайловна? Неужели не взбрели на ум некие вольные мыслишки?..

И тут же ему стало стыдно. Подумать такое о жене хозяина… да она ему как мать родная, к тому же этой несчастной женщине белый свет не мил из-за беды, приключившейся с мужем, она небось в монастырь пошла бы, только бы от этой напасти избавиться, тут уже не до хорошего. А Маринка, она, наверное…

– Чадом несет каким-то, никому не кажется? – сказала вдруг Марина.

Серега потянул носом, но, как водится, ничего не учуял. Конечно, с его хроническим насморком разве чего унюхаешь?

– Да неужели не слышите? – удивилась Марина. – Ну пахнет же явно из гаража. Чадит. Кто-то куда-то ехать собрался?

Отчего все трое вдруг сорвались с места и наперегонки кинулись к гаражу? Почуяли что-то – не столько запах, сколько недоброе? Замерли перед запертыми воротами. На них не было висячего замка, ворота можно было открыть ключом, как изнутри, так и снаружи, вдобавок изнутри был еще засов, но его закладывали редко, уж больно он тяжелый.

Серега перебрал ключи в связке, вставил в скважину, повернул – ворота не дрогнули. Стукнул в них:

– Петр Федорович! Вы там?

Тихо было, только слышалось – они лишь теперь это расчухали – урчание работающего двигателя.

– Мотор прогревает? – тоненьким, девчоночьим голоском спросила Марина. – Ехать куда-то собрался?

– Куда ему ехать, ты что? – пробормотала Анна Михайловна и крикнула: – Петя, ты там? Открой!

– Если он внутри, то не слышит, – сказал Серега. – Да что мы тут стоим? Пошли во двор, там и посмотрим. Может, он просто…

Наверное, они чуяли уже, что все это не просто, знали, что увидят, но теперь не бежали, не суетились: на них какой-то ступор напал, они еле ногами двигали – медленно, гуськом вошли в ворота, повернули к гаражу, встали перед дверью, подергали, обнаружили, что заперта. Все трое разом повернули головы – на третьем этаже, в кабинете хозяина, светилось окошко. Наверное, он там, коли свет горит, но кто же тогда в гараже?

Серега щелкнул выключателем, вспыхнули две мощные лампы под навесом, во дворе стало светло. Но бодрости это ему не прибавило – казалось, еле шевелил руками, еле ворочал ключом. Наконец замок щелкнул, открывшись, но дверь осталась неподвижной.

– Он там изнутри заперся, – хрипло сказала Анна и вдруг, выйдя из оцепенения, отдавшись страху, закричала, замолотила кулаками в дверь: – Петя, от-крой!

Не было ответа.

– Сережка, да ты что стал?! – возмущенно закричала Марина. – Ну делай же что-нибудь, ломай дверь!

Не для того строили этот гараж с такими дверищами, чтобы их можно было так вот просто сломать, это еще до Сереги было слажено, но он, помнится, удивлялся, насколько крепко. Нет, эту дверь только гранатой подорвать можно. Ломом тоже откроешь, но провозишься невесть сколько.

О! Про окно забыл!

Обежал гараж слева. Там не окно, а окошко, под самым потолком, ну да ничего, он достанет, а вот пролезет ли? Попытка не пытка! Чем разбить? Кажется, метла осталась, точно, он забыл убрать метлу еще утром, вон там положил, под стенкой гаража.

Схватил ее, саданул ручкой в стекло – и даже своим вечно заложенным носом учуял чад, рванувшийся в окошко. Сбил осколки, торчащие из рамы, подпрыгнул, повис, на какой-то миг растерявшись перед синей чадной полутьмой, открывшейся взгляду: свет электрической лампочки под потолком еле-еле пробивается сквозь сизые волны, слоями наполнявшие гараж.

– Что там? – крикнула подбежавшая Марина.

Серега спрыгнул, суматошно огляделся, ища, на что бы стать, опереться, чтобы влезть-таки в окошко. Марина мигом поняла, в чем дело.

– Подсади меня, я пролезу.

Серега повиновался беспрекословно, вот уж чему сейчас не было времени, так это прекословию: нагнулся, подставляя ей спину. Марина ловко, как кошка, вскарабкалась на него, и Серега с безотчетным восхищением подумал, какая же она тренированная, сильная, не зря бегает каждое утро по несколько километров, трижды в неделю на шейпинг в город гоняет и на тренажерах себя изнуряет, вот теперь все это пригодилось. И тут же спине его стало легко, и он понял, что Марина уже пробралась в гараж.

Тотчас или почти тотчас лязгнул засов, двери распахнулись, и Марина выскочила вон, задыхаясь, кашляя:

– Невозможно! Там невозможно!.. Не пускай ее!

Выдохнула эти непонятные слова – и снова исчезла в сизой мгле.

Серега, впрочем, отлично все понял – успел перехватить Анну Михайловну уже на пороге, прижал к себе:

– Подождите! Да стойте же! Нельзя туда!

– Пусти! Там Петя! – Хозяйка рвалась, била его кулаками в грудь.

– Ну да, он там, он там, – бессмысленно бормотал Серега, стискивая ее еще крепче, отворачиваясь от ударов, а сам вслушивался – позовет Марина на помощь? А вдруг ей самой стало плохо там, в гараже? Но хозяйку отпустить он не мог.

И вдруг она обмякла в его руках, затихла, перестала рваться, биться:

– Отпусти меня, иди туда, помоги Марине!

– А вы? – Серега всмотрелся в бледное пятно ее лица.

– Иди, говорю!

Он привык повиноваться: отпустил ее, метнулся в гараж – и почти столкнулся с Мариной, которая тащила по полу, приподнимая за плечи, Манихина. До порога доволокла, а дальше уже сил не хватило – замерла, шатаясь, кашляя навзрыд.

Серега перехватил хозяина, рванул через порог, и тут Марина, словно осознав, что дело свое она сделала, повалилась на колени, согнулась – и замерла.

– Петя! – Анна Михайловна пыталась оттолкнуть Серегу от мужа.

– Кислородную подушку несите! – крикнул Серега, нащупывая пульс на шее. – Он жив, откачивать будем. Скорей!

Она не противилась – сверкнула безумными, полными слез глазами, подхватилась с колен и убежала в дом.

Серега вернулся к гаражу, перетащил через порог Марину, отнес на траву, где воздух был свежее и тянуло ветерком, положил чуть на бок – и у нее был пульс, она дышала тяжело, неровно, но состояние у нее было куда лучше, чем у Манихина. Отдышится, отойдет, сейчас главное – умирающий хозяин.

До прихода Анны Михайловны он начал делать Манихину искусственное дыхание, но то и дело тревожно поглядывал на Марину. Ох, ну где хозяйка, не разорваться же ему!

Прибежала наконец-то – с кислородным аппаратом. У них дом был оснащен не хуже пункта первой медицинской помощи: с тех пор как хозяин наотрез отказался выходить на люди, жили под страхом несчастного случая, которому невозможно будет помочь, если не завести того-то, и того-то, и того-то. У них даже дефибриллятор был – тоже на этот самый всякий случай. И вот прилетело-таки!

Серега начал было прилаживать к лицу маску, но Анна Михайловна, всматриваясь в посиневшее лицо мужа, пробормотала:

– Да у него легкие угарным газом наполнены, куда ж там кислороду попасть? Надо откачивать, как утопленника.

Серега только головой покачал: бедняга небось рехнулась со страху за мужа, если такое говорит. Ведь когда человек тонет, в его легкие совсем мало воды попадает, она в основном в желудке собирается. А гибнет утопленник именно от удушья, от асфиксии, проще – от недостатка кислорода.

– Вы лучше посмотрите, как там Маринка, – буркнул он не больно-то и мягко.

Анна Михайловна покачала головой, стискивая руками горло и не сводя глаз с лица Манихина. «Ох и любит же она его, – в который раз уже пронеслось в Серегиной голове – с завистью, с болью пронеслось! – Может, еще пуще любит за то, что стал такой… не живой, не мертвый. Не то любит, не то жалеет. Но это неважно. Главное – жизни себе без него не мыслит! Эх, если бы мне такую любовь…»

Где-то на обочине сознания тут же заклубились мысли, мол, если это не просто любовь, но жалость, то страданиями нечеловеческими она окуплена, не дай бог, может быть, и испытать такие, но тотчас Серега забыл обо всем, потому что почувствовал: Манихин начал дышать. Кислород пошел, пошел, теперь его можно откачать, теперь все будет хорошо, не зря они суетились, рвались, лезли в гараж!

И вдруг вспомнил, как еще там, на улице, придавленные первой догадкой, что в гараже, в гари и чаду, находится именно Петр Федорович, они не бежали, не мчались – они едва брели, словно раздумывая: а надо ли его спасать? Наверное, тогда всех одновременно, как и Серегу, поразила догадка: если Манихин сам решился на такое, если сделал такой выбор, значит, иначе невозможно, значит, не в силах он больше терпеть божью кару, которая так внезапно, так незаслуженно на него обрушилась…

Или – не внезапно? Или – заслуженно?

Серега не знает. Да и знать он ничего такого не желает, не нужно ему этого лишнего знания!

Грудь Манихина резко поднялась, опустилась, он шевельнул рукой, потом Серега увидел, как дрогнули, приподнимаясь, его веки. Глаза ожили, в них появилась тревога.

– Все в порядке, – шепнул Серега, – все нормально, Петр Федорович!

Манихин нетерпеливо дернулся, в глазах – напряженное, нетерпеливое выражение.

Серега, угадав невысказанное, убрал маску, склонился к его лицу, ощутив резкий запах перегара. Понятно… хозяин набрался, думая небось, что так будет легче переступить тот последний порожек. А они с Маринкой не дали! Они его через этот порожек перетащили-таки!

Господи, Марина… он чуть не забыл о Марине!

– Анна Михайловна! – позвал хозяйку. – Идите сюда скорее, Петр Федорович очнулся, а я Марине помогу.

Ледяные пальцы слабо ухватились за его руку, потянули ниже. Губы хозяина шевельнулись, еще раз… Он что-то говорил, он хотел что-то сказать.

– Что, Петр Федорович? Что, Петенька? – враз произнесли Серега и Анна Михайловна, склоняясь с двух сторон к Манихину, но он только сжал руку жены, а смотрел на Серегу.

– Там… – прошептал, едва справляясь с непослушными губами. – Там, в ма-ши-не…

В глазах был ужас.

– Я все понимаю, Петр Федорович, – пробормотал Серега, стыдясь, что видит этого сильного, сдержанного человека в таком размазанном состоянии. – Я понимаю, вы ничего не говорите, тут такое дело, все обойдется…

Он бурчал что-то невразумительное, отведя глаза, а когда снова осмелился глянуть на Манихина, обнаружил, что тот смотрит на него чуть ли не с ненавистью.

– Говорю тебе, в машине кто-то… еще! – выдохнул через силу.

Серегу словно кипятком обдало! Вскинул голову, поймал испуганный взгляд Анны Михайловны.

– Может, померещилось? – спросил осторожно хозяина.

Тот едва в припадке не забился!

– Иди посмотри, – попросила Анна Михайловна, поглаживая влажные от пота волосы мужа, но глядя при этом на Серегу, и тот поразился, каким постаревшим сделалось вдруг ее лицо.

Наверное, постареешь тут!

Оглянулся на Марину – она с усилием приподняла руку, попыталась повернуться на спину. Слава богу, приходит в себя! Сейчас бы ею заняться, но ведь надо проверить…

Прикрывая рукавом рот и нос, Серега вбежал в гараж. Глаза сразу защипало, но теперь там было гораздо легче и дышать, и смотреть, и Серега задумался, сколько же времени он возился с Манихиным, приводя его в сознание. Минут пять, не меньше, за это время чад и гарь изрядно повытянуло сквозняком. Вот и хорошо.

Добежал до автомобиля, распахнул заднюю дверцу.

Вот! Здесь!

Страшно, последними словами, матерясь про себя, потянул из машины неподвижное тело. Любой на его месте по этой непослушности, закаменелости мгновенно определил бы, что зря Манихин так волновался: спасать здесь уже некого.

В машине труп. Давно остывший труп!

Серега с ненавистью тащил тело к выходу, больше всего на свете желая, чтобы можно было вернуть события назад, чтобы Манихина не дернула нелегкая именно сегодня кончать с собой, чтобы эта женщина – ворох юбок, месиво спутанных волос, невесть откуда свалившаяся на их голову, – исчезла бы так же внезапно, как появилась.

Не исчезла.

Он выволок тело из гаража, свалил на газончик, с инстинктивной брезгливостью расправив задравшиеся юбки.

Анна Михайловна громко ахнула и прижала ко рту кулаки. Манихин, приподнявшийся было на локте, тихо охнул и снова поник.

Серега, не дав себе отдышаться, подошел к Марине. Она вроде приходила в себя, но была еще в полузабытьи, и Серега порадовался этому: хоть тут обойдется без потрясения.

Вернулся, разглядывая колтун черных вьющихся волос на голове мертвой женщины, закатившиеся, мутные черные глаза. Юбки эти дурацкие, на ногах разношенные босоножки. Алая кофточка в такой обтяг, что чуть не лопается. Откуда она приползла, эта разноцветная змея, откуда и зачем свалилась на их голову?!

Анна Михайловна подняла на него глаза, которые вмиг обметало темными тенями.

– Сережа, ты только погляди… – прошелестела пересохшими губами.

Да он уже и сам это увидел – надеялся только, что хозяйка не заметит этой запекшейся кровавой ссадины на виске. О господи, о господи, да ведь и ребенок поймет, что цыганка померла отнюдь не от удушья, не от угарного газа…

Переглянулись с хозяйкой; потом глаза ее налились слезами, она отвела их, взглянула на мужа.

Понятно. Так вот что она подумала…

– Вы ее знаете? – спросил Серега, уже подозревая ответ. Про кого-кого, а про цыганку, отравившую год назад хозяина, он был наслышан.

Анна Михайловна чуть заметно кивнула.

Значит, это та самая цыганка?

Ну, коли так… коли так, поделом ей!

– Сережа, что делать, что делать? – в ужасе шептала Анна Михайловна. – Если ее найдут, если… ты понимаешь?

– Что тут понимать? – угрюмо ответил он. – И понимать нечего. Да ладно, плюньте на нее. Давайте лучше уберем отсюда Петра Федоровича, да вон Маринкой надо наконец заняться. Сначала хозяина снесу, потом ее. Пошли, поможете мне. Постель ему разберите, все такое. А с этой тварью, – он небрежно поддел носком кроссовки сумятицу юбок, – я потом разберусь. Не тревожьтесь, как-никак бандюгу в дом взяли, ко всему привычного! – И нарочно ощерился в ухмылке, которая раньше была привычной наклейкой на его физиономии, а потом как-то незаметно слиняла.

Сейчас она, впрочем, была к месту. Только Серега зря ожидал, что эта ухмылка напугает Анну Михайловну. Напротив – на ее лице появилось выражение такого облегчения, что его чуть слеза не прошибла.

Если для сохранения покоя этих двоих, спасших ему жизнь, научивших его человеческим отношениям, давших ему ощущение семьи, нужно сунуть в пруд или в яму лесную, завалив валежником, тело какой-то безродной цыганки, то Серега не замедлит сделать это. И это будет ему не в тягость, а в кайф.

Да-да, в кайф!

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

Анюта брела от реки в гору, в деревню. Дядя Костя так и сидел на солнечном припеке, чудилось, даже и не встал с утра, с той минуты, как она попросила у него лодку. Заметил ли, что его «казанка» снова на месте? Только кивнул, не открывая глаз, когда Анюта тихо сказала ему: «Спасибо, я вернулась». Дядю Костю даже не обеспокоило, где его лодчонка гулеванила больше четырех часов, почему воротилась только на закате?!

Анюту все еще трясло от неизжитого страха, хотя пора было бы успокоиться. Явно тот человек – убийца, грабитель – ее не видел. И даже если ей не почудился рокот мотора за спиной, у нее было несколько минут форы, чтобы умчаться достаточно далеко. Она металась по протокам, запутывая след, и запутала его так, что потом еле выбралась на реку. Да еще какое-то время отсиживалась в тихой заводи. А возвращаясь домой, сколько страху натерпелась! Все казалось, что вот-вот из-за какого-нибудь поворота реки выскочит этот неизвестный…

В том-то и ужас был, что Анюта не знала, кто он! Поэтому родная деревня только вначале чудилась ей надежным прибежищем, до которого хотелось добраться как можно скорей. Но стоило лодке уткнуться в песок, как Анюту словно ожгло догадкой: а ведь и этот уже вернулся. И вскоре она встретится с ним лицом к лицу, даже не зная, что смотрит на него. Да это ладно, ладно – если Анюта смолчит о том, что видела, она, может, и спасет свою жизнь. Главное, чтобы этот ее не видел, не узнал там, на реке! Мало ли кто мог там быть…

Тут Анюта подумала, что, ударившись в эту жуткую панику, спорола одну немалую глупость. Ей надо было сразу мчаться домой, в Заманиху. И, пробежавшись по берегу, посмотреть, чьи лодки здесь, а чьих нету. А потом, затаившись где-нибудь, выждать возвращения рыбаков. Конечно, их могло быть несколько, но все-таки она представляла бы людей, которых следует опасаться, знала бы, что кто-то из них – убийца и грабитель. А теперь надо бояться всех и каждого, потому что, похоже, все лодки уже на берегу. Вон и «казанка» Петра. Анюта с облегчением перевела дух. Слава богу, что он вернулся. Сейчас бегом к нему, стоит его увидеть – и все страхи улетят, останутся только покой и счастье.

И только сейчас Анюта вспомнила, зачем ринулась сегодня в это безумное плавание. Да чтобы предупредить Петра: в его доме обыск! Бушуев окончательно спятил и пошел на него войной!

Ну надо же… С той минуты, как она провела лодку сквозь зеленый тоннель в тихую, уединенную заводь, у которой был такой странный пятнистый берег, Анюта больше ни о чем не думала, как о спасении своей жизни. Она забыла даже про Петра… и вот он теперь вернулся домой с рыбалки, а с чем встретился? С погромом в своем доме! И Анюты не было рядом, чтобы поддержать, приободрить его!

Она побежала вверх по тропинке что было сил, но очень скоро запыхалась. Только сейчас почувствовала, как ужасно устала и проголодалась. Ведь за весь день у нее маковой росинки во рту не было: несколько раз черпала ладошкой воду из реки, вот и все. Помнится, она завтракала у тетки, еще перед тем, как ехать на автостанцию… Господи, да неужто это было сегодня? Кажется, несколько лет назад. Сколько всего случилось с тех пор! Самый длинный день в ее жизни. Но кончится же, кончится когда-нибудь и он. Скорей бы увидеть Петра, скорей бы…

Однако первым, кого Анюта увидела, лишь войдя в деревню, был не Петр, а Иван. Иван Бушуев. Он сидел на бревне, лежащем у заброшенного дома, стоявшего почти на обрыве, и смотрел на закат. Анюта в первую минуту испугалась, что Ванька зачем-то поджидает ее, но он, к счастью, даже не заметил девушку – глаза его и впрямь были устремлены на небо.

Анюта оглянулась. Небо как небо, чуть подернутое предвечерним мягким, золотистым отсветом. До настоящего заката дело еще и не дошло, хотя облака на горизонте уже посинели, а солнце набирает красноту, утрачивая раскаленную белизну, которой сияло весь день. Но вечер уже ощутим во всем: в посвежевшем воздухе, в потемневшей, словно бы задремавшей реке, в том, что отражение противоположного берега вдруг стало особенно четким, зеркально точным, только опрокинутым.

Анюта нахмурилась. Закаты всегда навевали на нее тоску, она больше любила рассветы, хотя иной раз одолевала тяга снова и снова впитывать в себя безудержную грусть увядающего дня. Она и весну любила больше, чем осень, однако не могла удержать восторга перед сентябрем и октябрем.

Ох, да о чем она думает? Какие закаты, какая осень? Думать надо о том, почему Ванька сидит здесь! Кого-то подкарауливает? Не ее ли? А может, Петра? Хотя нет, Петр, конечно, уже в селе, ведь его лодка на месте. Значит, Ванька отдыхает от трудов своих неправедных, переживает острое разочарование, которое его, конечно, постигло, когда он ничего не нашел при обыске в доме Петра.

Конечно, не нашел! Там и не могло ничего быть!

Анюта торопливо пошла по дорожке – Бушуева никак не обойти, разве что ломиться через забор заброшенного дома, торить тропку среди бурьянов, которыми зарос давно не паханный огород. Ну да, станет она народ смешить, бегая от Ваньки, словно преступница! Народу, правда, нет никакого вокруг, смеяться некому, однако Анюта была слишком горда, чтобы дать Бушуеву хоть повод заподозрить, что боится его до дрожи.

Она была уверена, что Иван окликнет ее – или какую-нибудь гадость про Петра скажет, или хоть поздоровается, – однако он молчал, даже, кажется, не поглядел на Анюту, словно ее и не существовало.

Ну и ладно, не больно-то хотелось. Она тоже не собиралась ни здороваться, ни заводить каких-то разговоров – промчалась мимо со всех ног. Перед тем как повернуть в улицу, оглянулась. Бушуев все так же сидел, не шевелясь, уставясь на закат.

И вдруг Анюта почувствовала недоброе. Что-то случилось. Что-то плохое, еще хуже даже, чем ограбление сберкассы, чем преследование Бушуевым Петра. Что-то страшное – страшнее, чем сегодняшние гонки Анюты по заманихинским протокам!

У нее вдруг ослабли ноги – сказались усталость целого дня, голод, волнение и страх. Остановилась, придерживаясь за ближний забор – и чуть не упала, услышав рядом голос Катюши Перебываловой:

– Ань, ты чего?

О господи, ну и денек… Мало ему было начаться со встречи с Катюшей – он еще непременно желает этим же закончиться!

Отстранилась от ограды, приняла независимый вид:

– А что такое?

Катюша выбралась из-за малины, отложила тяпку – должно быть, рубила траву, которая, даром что июнь, успела вымахать под кустами, окаймлявшими участок, чуть не до пояса, – недоверчиво уставилась на Анюту:

– Ты где была, скажи на милость? Тебя тут обыскались все, и мать твоя избегалась по деревне, и Петр просил тебя поискать.

Анюта встрепенулась:

– Петр? А что случилось?

Тотчас спохватилось, что не надо было об этом спрашивать, не надо давать Катюше повода начать разговор, потом ведь не отвяжешься, но Перебывалова уже отбросила тяпку, подскочила к забору, оперлась на него для устойчивости – и теперь уже никакая сила не могла бы остановить поток ее словоохотливости.

И если Анюта еще могла уйти, пока Катюша не начала говорить, то потом она оказалась не в силах сдвинуться с места.

Оказывается, Бушуев искал в доме Петра Манихина тайник, в котором тот спрятал деньги, украденные в сберкассе. Причем если он и раньше практически не сомневался, что преступление совершил Манихин, то сегодня эта уверенность из него так и перла! И когда Анютина мать, в числе других наблюдавшая за обыском и очень переживавшая за жениха дочери, решилась спросить Бушуева, а по закону ли он поступает и есть ли у него бумага на обыск, тот только рассмеялся в ответ и сказал, что, когда он вытащит на свет божий схорон Манихина, ему простятся любые его действия. Все окажется законно!

И вот начался обыск. Спохватившись, что надо соблюсти хоть видимость порядка, Бушуев пригласил двоих понятых. Впрочем, это только говорится так – мол, пригласил. На самом деле ткнул пальцем сначала в одного, потом в другого. Ими оказались Катюша Перебывалова и, словно в насмешку, Саня Колмогоров, первый друг Петра. Уж он пилил-пилил Бушуева, уж он честил его, честил! Но остановить Ваньку не могла бы никакая сила. Он словно сошел с ума, и Санина ругань его только подхлестывала.

В доме Бушуев ничего не тронул – сразу повел понятых в подвал и давай там сбрасывать с полок пустые и полные банки. Мать Петра была великая мастерица всяких заготовок, в прошлый год столько всего припасла, что у Петра и до сих пор полно было солений-варений. Мать-то его теперь жила в Муроме, у старшего сына, у которого родилась двойня, помогала нянчиться, но Петра запасами обеспечила надолго.

Все это Бушуев порушил, а потом начал отдирать от стен полки. Погреб у Манихиных был выложен кирпичом (отец покойный постарался!), деревянные и металлические полки приколочены намертво. Бушуев, поняв, что дело не столь простое, как ему представлялось, звал кого-нибудь из мужиков себе в помощники, однако дурных не сыскалось. Может, Ванька с ума спятил, так что теперь, вместе с ним безумиться? Какой он никакой милиционер, а все же человек пришлый, чужак нижегородский, ну а Петр – он свой, заманихинский. Пришьет ему Ванька дело, посадят его или нет – еще бабушка надвое сказала, а с соседом, это всем известно, лучше не ссориться. Если Бушуеву так уж сильно нужна подмога, пусть себе подкрепление из райотдела милиции вызывает.

То ли по причине выходного дня, а вернее, потому, что в глубине души Бушуев понимал полную противозаконность своих действий, никакого подкрепления он не вызвал. Сбегал домой за столярным и слесарным инструментом и принялся корячиться один, отдирая полку за полкой и тщательно осматривая стены.

Катюша и Санька сперва честили его на два голоса, а потом притихли, подавленные его уверенностью в своих действиях. Кажется, даже Санька в конце концов почти уверился в том, что Бушуев знает, что делает.

Осталась нераскуроченной только одна стена, когда с рыбалки вернулся Петр. Еще, видать, по пути добрые люди успели доложить ему, что творится, потому что он как вбежал во двор, так сразу ринулся в погреб и накинулся на Бушуева. Ругался, кричал много чего… а пуще – тут Катюша так и впилась глазами в Анютино помертвелое лицо, – а пуще Анюту поминал: мол, Бушуев во что бы то ни стало решил отбить у него невесту, вот и готов ради этого на все. Только с того, мол, он к Петру и прицепился, будто собачий репей, а на самом-то деле ему плевать, кто Кольку Лукьянова убил и кто сберкассу грабанул. Все дело только в Анюте!

Много чего обидного высказал Петр Бушуеву, и, видать, оба они дошли наконец до белого каления, потому что Петр вдруг кинулся на Бушуева с кулаками, но не успел даже коснуться его пальцем, как тот вдруг сам на него бросился. И в драке сначала разбил ему лицо, а потом, когда Петька ответил сильным ударом, Бушуев так швыранул противника от себя, что Манихин отлетел, ударился всем телом о кирпичную стену, а потом сполз на пол – и остался лежать недвижимо.

Трясли его, тормошили, на воздух вынесли, но он в себя не приходил. Саня Колмогоров погрузил друга в коляску своего мотоцикла да и повез в больницу. Остальные разбрелись по домам. А Бушуев ушел из разоренного подвала, и никто не знает, куда он подевался.

– Да вон на косогоре сидит, – махнула рукой Анюта.

Странно она чувствовала себя… Усталость, страх – все куда-то подевалось. Так бывает после грозы, когда весь день томит тяжесть надвинувшихся облаков, а потом вдруг как ударит ливнем – и сразу станет легче. Бьет гром, свищет ветер, молния вспарывает небо, но это уже ничего, это уже не страшно, гроза свершилась, и дышится легко. Исчезает оцепенение, ожидание смутной беды: гроза – беда явная, от нее надо скрываться, спасаться, но это – дело привычное, человек знает, как теперь поступать.

Вот и Анюта знала, что сейчас ей надо поскорей добежать до «стекляшки», откуда через полчаса уходит последний автобус в райцентр. Только сначала – заглянуть домой, успокоить мать, сказать, что уезжает к Петру. И все-таки хоть что-нибудь съесть. Ей нужны будут силы!

Она сорвалась с места и ринулась по улице так быстро, что Катюша даже ничего не успела больше сказать. А впрочем, чего еще говорить? И так все сказано!

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

Корпоративная солидарность – неоценимая вещь! Особенно медицинская. К примеру, ты привозишь в травмопункт парня с переломом плеча, и врач с первого взгляда понимает, что перелом насильственный. А со второго взгляда – на твою физиономию – определяет злодея-насильника. А при этом в компании еще присутствует истерически рыдающая девица, в которой тот же проницательный врач с третьего взгляда вычисляет даму твоего сердца. Ну и какую логическую цепочку выстроит тут нормальный человек? Двое мужиков подрались из-за девушки, один другого поломал, а теперь строит из себя благородного рыцаря, в то время как ему место в «обезьяннике», то есть за решеткой. Но поскольку права никто не качает, поскольку поломанный не обличает своего обидчика, а девица хоть и в грустях, но победителя не судит, то этот врач-травматолог, раньше работавший в 35-й больнице и доктора Меншикова знающий как облупленного, опускает долу свои не в меру проницательные очи и предоставляет отношениям троицы развиваться согласно их логике. А вмешивается в эти отношения лишь постольку, поскольку вмешательство его необходимо: накладывает гипс на поломанное плечо и делает обезболивающий укол увечному, дает дозу транквилизаторов рыдающей красотке, кивает бывшему коллеге: мол, желаю счастья, здоровья и успехов в личной жизни! – а потом привычно кричит в коридор: «Следующий, проходите!» И Меншиков уходит со своей командой, размышляя, какой он сделал в свое время правильный выбор, отчаянно борясь на вступительных экзаменах за место в мединституте, а не пойдя, как хотелось маме, на филфак университета, куда поступить было гораздо легче!

…Хорошо, что он все время носил с собой права! У них со старшим братом была одна машина на двоих, но тот, как человек семейный, а значит, более нуждающийся, практически ее узурпировал, так что Александру очень редко удавалось прокатиться. Он постепенно терял навыки и чувствовал себя на дороге не очень уютно. А уж очутиться за рулем такого роскошного мастодонта, как этот темно-вишневый «Круизер»… Наверное, с точки зрения пуриста русского языка слова «мастодонт» и «роскошный» являются взаимоисключающими, однако по-другому эту тачку никак нельзя назвать. И она была такая послушная, зараза, совсем не то, что их с братом старая «волжанка»! И спутники его теперь тоже были послушными. Заставил их там, на обочине, погрузиться в машину – погрузились, сказал, что оба нуждаются в медицинской помощи и надо ехать в травмопункт, – поехали, каждый послушно принял свою дозу лекарств, и только потом, когда Александр с усталым вздохом начал сворачивать на трассу, ведущую к Зеленому Городу, Марина вдруг воспротивилась и попросила отвезти ее на квартиру сестры.

Александр искоса поглядел на нее, на длинные дорожки слез, пролегшие по щекам (ну понятно, тушь потекла от таких обильных рыданий), – и даже зубы стиснул, такое вдруг мучительное чувство его пронзило. Именно что пронзило – это затертое словцо вдруг обрело прямой и непосредственный, очень живой смысл. Как будто тоненькая иголочка вонзилась в сердце, и утихомирить боль можно было только одним способом: осознать, что он сделает все, что только в его силах, лишь бы никогда больше не расставаться с Мариной. Отвезти ее в опустевшую квартиру Эльвиры, где она будет сходить с ума от отчаяния? Нет. Потом еще тащить Серегу в Зеленый Город и общаться с Манихиным…

А о чем говорить с ним теперь? Рассказывать о жутковатом эпизоде, происшедшем на обочине дороги Нижний Новгород – Зеленый Город? О Серегиных откровениях, о признании Марины? Александр был не готов к этому. Ему не хотелось сейчас видеть Манихина. Не хотелось задавать вопросы, что-то выпытывать. Надо дать материи самоуспокоиться, как говорил Венька Белинский. Завтрашний день, может быть, принесет какие-то открытия и догадки, а сегодня надо дать самоуспокоиться не только материи, но и людям. Серега и Марина чуть живы от усталости, потрясений и лекарств, они почти спят. Вот и пусть выспятся. Причем не где-нибудь, а у него, у Александра, дома. Отоспятся, придут в себя – и завтра можно будет решить, что теперь делать и как жить дальше. Сразу, как проснутся, надо будет устроить этакий военный совет, мозговой штурм, ведь утро вечера мудренее…

Продолжая уговаривать себя, что им владеет только желание провести на свежую голову этот самый «мозговой штурм», Александр повернул из двора травмопункта вниз по Нестерова, проехал один квартал по Ковалихинской, выбрался на Ошару и, перевалив через улицу Горького, а потом Белинку, поехал вдоль трамвайных путей на Республиканскую. В длинный, занявший два квартала, угловой красный кирпичный дом, где он жил.

Что Серега, что Марина напоминали лунатиков. Покорно выбрались из машины, промаршировали вслед за Александром через двор и вошли в его квартиру на третьем этаже. Серега на автопилоте, чисто на ощупь, нашел туалет, потом без слов проследовал в комнату и, кое-как полураздевшись, рухнул на диван. Александр подивился было такой безупречной ориентировке в незнакомом пространстве, пока не вспомнил, что Серега однажды уже был у него в гостях. Если это можно так назвать…

Словом, диван оказался занят. В дальней комнате имелась еще кровать, Марина могла бы переночевать на ней. Александр в принципе любил спать на полу. Но, если честно, он предпочел бы другой вариант… Однако, взглянув на Марину, которая все с тем же сомнамбулическим видом стояла, прислонившись к притолоке, понял, что нынче ночью вряд ли состоится вторая серия столь запомнившегося ему любовного эпизода. Ведь и рассказ Сереги о том, как мертвая цыганка была найдена в гараже, и признание Марины в том, что Эльвира – ее сестра, были не чем иным, как верхней частью айсберга. И ужас нынешнего дня заключался вовсе не в тех неосторожных словах, которые вырвались у обеих. Главное-то осталось недосказанным, вопросов возникло еще больше. Например, кто убил Эльвиру? И почему она оказалась в Зеленом Городе в образе цыганки, почему сестры скрывали свое родство, зачем, ради бога, зачем Марине понадобилось соблазнить доктора Меншикова, а главное – какова ее связь с этим демоном, восставшим из прошлого Петра Манихина, – Бушуевым? Если честно, первым по важности для Александра был вопрос именно о его собственных с Мариной отношениях. А все эти Бушуевы-Манихины вполне могли подождать. У сыщика Меншикова личное, увы, превалировало над общественным!

– Может, хочешь чаю? – спросил он у Марины с некоторой угрюмостью, чтобы измученная слезами девушка не подумала, что он какой-нибудь сексуальный маньяк и намерен воспользоваться ее беспомощным состоянием. Тем более что он именно таковым и ощущал себя в эту минуту.

– Лучше под душ, можно? – пробормотала она и покорно побрела вслед за Александром в ванную. Он какое-то время стоял под дверью, слушая, как шумит вода, потом, вспоминая крутые меры, которые однажды некий отец Сергий предпринял для обуздания собственной похоти, потопал в спальню, сменил белье на кровати и вынул из гардероба запасной матрас, подушку и одеяло.

Для себя. Чтобы спать на полу в соседней комнате. Подальше от искушения!

Показателем состояния, в котором находилась Марина, было то, что она вышла из ванной в халате Александра, оставив там висеть на вешалке свои джинсы и кружевную майку. Бледная, без грамма косметики, с мокрыми, спутанными волосами, она была похожа на маленькую наплакавшуюся девочку. Марина даже дверь не позаботилась закрыть, когда сбросила халат и упала в постель, так что Александр мог снова увидеть это нежное тело, мечты о котором еще долго не дадут ему покоя.

Он тоже пошел под душ, однако даже горячие струи не принесли успокоения. Уныло озирая определенную часть своего тела, вспомнил, как однажды в бане на даче у доктора Белинского мужики уверяли, что иногда впадают в такое состояние, что могут заборы валить этой самой частью. Что заборы! Александр мог бы сейчас обрушить, кажется, многоэтажный дом… Кое-как, с немалыми усилиями, застегнув джинсы, он пошел было на кухню – выпить чайку, разогнать тоску, – как вдруг раздался звонок.

Кто бы это мог быть? Уж не случилось ли что-то на станции, не решило ли начальство выдернуть из отпуска доктора Меншикова, благо он никуда не уехал, отсиживается в своем доме – своей крепости?

Черта лысого! Никуда он не поедет!

Александр прикрыл дверь, ведущую в комнаты, убедившись предварительно, что гости спят, звонок их ничуточки не обеспокоил, – и посмотрел в «глазок». И даже зажмурился недоверчиво, потому что человека, стоявшего на площадке и нетерпеливо притопывающего каблучком, он никак не ожидал здесь увидеть. Не ожидал, не хотел, даже думать о нем забыл.

Вернее, о ней. Потому что это была Нина.

Ужасно не хотелось открывать, но она, конечно, услышала его шаги. Прятаться было глупо, и Александр отпер замок. Он совершенно не собирался приглашать девушку в квартиру, надеясь как-нибудь отделаться от нее, однако Нина прямо с порога бросилась ему на шею и прижалась так, что не могла не ощутить его безумного состояния. И, судя по всему, сделала из данной ситуации совершенно неправильный вывод, потому что блаженно охнула и потянулась целоваться. Пришлось снять с шеи ее руки и недвусмысленно отстраниться. На миг, конечно, ворохнулось бесконтрольное желание освободиться привычным образом, но стало стыдно опять делать из нее эту латексную куклу из секс-шопа.

Чудеса! Стоило только вообразить себя с Ниной в постели, как возбуждение пошло на спад. Александр с облегчением перевел дух и почувствовал себя гораздо уверенней.

– Что-то случилось? – спросил он без малейшего интереса. Очень хотелось, чтобы девушка обиделась на этот прохладный тон и убралась восвояси. Она чуть надулась, это точно, однако уходить явно не собиралась.

– Ничего не случилось. Просто соскучилась по тебе. Я сегодня весь день названивала, тебя нет да нет.

– Да, я только что вернулся, нечеловечески устал. – Александр нарочно зевнул.

– Хочешь, массажик сделаю, сниму напряжение? – предложила Нина, игриво хихикнув.

Да, спину она разминала классно. Александр вообще любил массаж, Нина раньше смеялась, дескать, за это удовольствие он и родину продаст, а он только уныло соглашался. Однако сейчас вдруг ощутил, что предатель из него вряд ли получится.

– Извини, я правда устал, – сказал мягко, но непреклонно. – Хочу спать – и больше ничего.

– Один? – прямо спросила Нина.

Александр кивнул, чувствуя, что на душе сразу стало легче. Никаких недомолвок в таких делах быть не должно. Лучше сразу рубануть сплеча. Сейчас ей может быть неприятно, а потом сама же спасибо скажет.

– Оди-ин? – врастяжку повторила Нина, опуская глаза, и Александр увидел, что она с любопытством разглядывает босоножки Марины, брошенные в углу, около полки для обуви. – Это не мой размер. Но и не твой. И фасон явно не твой… Ляльку завел? Познакомишь? Может, я ей сумею кое-что интересненькое рассказать про твои привычки? Тебе же лучше будет, не придется барышню с нуля обучать!

И прежде, чем Александр помешал, она легко обогнула его, ввинтилась в комнату… И замерла на пороге, увидав храпевшего на диване Серегу, который лежал на спине, прижимая к себе загипсованную руку, как родную.

– Ой! – жеманно воскликнула Нина. – Ты что, ориентацию сменил?

– Дуру из себя не строй! – лютым шепотом рявкнул Александр. – Уйди, ну уйди!

– А ведь это не его босоножки! – с наивным видом промолвила Нина, тыча пальцем в Серегины кроссовки, небрежно сброшенные тут же. – Неужели вы с ним подрались из-за бабы и ты его покалечил?

И не успел Александр хоть как-то отреагировать на эту бредятину, Нина очутилась рядом с дверью в спальню. И не просто очутилась, но и распахнула ее.

Но заглянуть туда Александр ей уже не дал. Схватил за талию и довольно грубо выволок в коридор, не заботясь о том, что это может кого-то обеспокоить.

Как проснутся, так и снова заснут. А от Нинки следует избавиться как можно скорее!

Подтащил к входной двери и начал открывать ее одной рукой, но Нинка шипела и рвалась, как злая кошка.

– Да что тебе надо? – взвыл наконец Александр, когда Нина влепила ему увесистую пощечину. – Что ты хочешь? Денег? Возьми, только уходи!

Извержение вулкана прекратилось, как по волшебству, Александр даже оторопел. Оттого, что этот взрыв чувств был спровоцирован элементарной алчностью, он ощутил одновременно облегчение и разочарование. Ничего не попишешь, бытие и в самом деле определяет сознание!

Нина как ни в чем не бывало взяла с трюмо в прихожей щетку для волос и принялась причесываться, а Александр вытащил из кармана остатки отпускных.

– Сколько ты хочешь?

Она не без презрения оглянулась на скомканные бумажки:

– Во всяком случае, не это.

– А что?

– «Зеленые», – сверкнула распутными, бесстыжими глазами Нинка. – Баксы.

– Какие у меня могут быть баксы? – удивился Александр. – Откуда?

– От верблюда, – приветливо ответила Нина. – Триста баксов, или я сейчас такой хай тут подниму, что твоя девка к тебе больше и на километр не приблизится, понял?

Александр тупо смотрел на нее. А ведь баксы у него и в самом деле есть! Он про них совершенно забыл, но они есть. Те самые, врученные ему Манихиным и сначала разложенные в живописном беспорядке на берегу озера, а потом неохотно принятые обратно – в качестве аванса для поездки на Дальний Восток.

– Подожди здесь, – скомандовал холодно. – Принесу. Если хоть шаг в комнату сделаешь, вышвырну вон и ничего не получишь. И тогда можешь хоть сколько орать, устраивать сцены, поняла? Не получишь ничего.

– Да иди уж, иди, – нетерпеливо махнула рукой Нина. – Вот я стою, молчу. И жду с нетерпением.

Он заскочил в комнату, открыл ящик серванта, матюгаясь про себя такими словами, что раньше думал – он их и не знает! Не денег жалко было – убивала наповал безысходность ситуации, ее глупость.

Вот женщины, а? С одной ты спишь, пусть редко, но все же случается это, извините за выражение, взаимное проникновение, а при этом оказывается, ты знать ее не знаешь, ты никогда не представлял, что это просто пиранья какая-то и совершенно чужой, посторонний тебе человек. Другую ты тоже не знаешь, но у тебя ощущение, что она часть твоей души, и даже то, что однажды она тебя чуть до смерти не довела, ты готов простить и забыть в одну минуту. Полная невнятица в голове!

Выскочил в коридор. Нина с деловитым видом примеряла Маринины босоножки.

– Я ж говорю, не мой размер, номера на два больше, как минимум, – сказала победоносно, торопливо переобуваясь под яростным взглядом Александра и вынимая из его стиснутых пальцев шесть пятидесятидолларовых бумажек. – Спасибо, голубчик. Не скучай! Я, может, к тебе еще приду.

– Не трудись, – процедил сквозь зубы Александр. – Меня не будет дома, поняла?

И захлопнул за ней дверь. Запер на всякий случай еще один замок и даже цепочку навесил, как будто Нина была неким танком, который непременно попытается высадить дверь своим пухленьким, но хорошо бронированным тельцем.

Пошел на кухню и налил себе не чаю, как собирался, а белого «Шатли», которое очень любил и которое иногда странным образом и успокаивало его, и помогало собираться с мыслями.

Мыслей в принципе было много, но все на одну тему: откуда Нина узнала, что у него есть доллары? Он ей не говорил, да они и не общались с тех пор, как «зеленка» проросла в его кармане. Витек проболтался? Нет, вряд ли, во-первых, с каких щей, во-вторых, они с Ниной незнакомы, а в-третьих, Витек знал только о двухстах долларах. Остальные были получены позже. Но Нина все-таки узнала о них… Каким образом?

Может быть, она каким-то образом успела пообщаться с Серегой? Или наоборот – Серега с ней? Александр вспомнил, с каким выражением лица помощник Манихина называл Нину хорошенькой и пухленькой… А что? Это святая правда – Нина и хорошенькая, и пухленькая. Серега вполне мог ее разыскать – не для того, конечно, чтобы про деньги рассказать, но эта тема могла возникнуть при их общении спонтанно, сама собой, уже потом, после, собственно, общения…

Это возможно. Но интуиция подсказывала, что Александр на Серегу наговаривает напрасно. Почти наверняка все сложилось иначе… А каким образом?

Как высказался однажды писатель Тургенев, всякая мысль подобна тесту: стоит помять ее хорошенько – все из нее сделаешь! Классики тем и хороши, что помогают человеку обрести ориентир во времени и пространстве жизни. «Помяв» хорошенько мысль, не дававшую ему покоя, Александр убрал «Шатли» в холодильник и вернулся в комнату.

Серегина рубашка небрежно валялась на стуле. Александр обшарил карманы, достал права и внимательно их прочитал.

Потом заглянул в соседнюю комнату. Марина дышала тихо и глубоко. Желание лечь с ней рядом и заставить задыхаться от страсти так и ударило, так и вонзилось в тело, подобно стреле. Но Александр сам себе погрозил пальцем и пошел мять свою мысль дальше. Кончилось тем, что он все-таки сделал из нее некоторое изделие. Вернулся в комнату к Марине и, уговаривая себя, что цель оправдывает средства, заглянул в ее сумку, брошенную на стул. Там было две связки ключей: одна с какими-то модерновыми приспособлениями, словно от электронных замков, другая, спрятанная в боковом кармашке, закрытом на «молнию», – попроще. Александр постоял в задумчивости, кое-что вспоминая и прикидывая, потом взял ту связку, которая попроще.

Стараясь больше не смотреть на Марину, чтобы не дразнить бесов, положил сумку, как она лежала, вышел в коридор и достал из кармана фотографию двух женщин в осеннем лесу. На обороте Галина записала свой телефон, и Александр набрал номер.

Трубку долго не брали, он уже подумал было, что Галина вернулась-таки на дачу, и несколько приуныл, однако наконец она отозвалась запыхавшимся голосом:

– Алло?

– Галина, это Александр, помните, я был у вас сегодня, ну, доктор Меншиков. Галина, я хотел у вас спросить насчет…

– Александр! – вскричала – другого глагола не подберешь! – она. – А я так жалела, что не записала ваш телефон! Представляете, сейчас вывела Грету погулять – и придумала ход для этого вашего детектива с мышьяком. То есть я теперь теоретически очень четко представляю, как он мог попасть в посуду. Тут вся штука в кракле, понимаете?

– В ком? – слабым голосом переспросил Александр, вспоминая одну из любимейших сказок своего детства – «Госпожа Метелица» и бедную, но работящую падчерицу, на голову которой эта самая госпожа опрокинула корзину, наполненную златом, серебром и драгоценностями. На голову же ленивой мачехиной дочки Метелица опрокинула чан с болотной водой, змеями и лягушками. Сейчас Александр чувствовал себя чем-то средним между падчерицей и мачехиной дочкой, еще не в силах был отличить лягушек от золотых монет, а гадов ползучих – от жемчужных ожерелий. Он терялся перед прихотливостью нрава этой дамы – не госпожи Метелицы, а судьбы! – которая почему-то именно сегодня решила обрушить на его несчастную голову ворох догадок и предположений, а может быть, даже и окончательных выводов. Но разобраться в них без посторонней помощи он вряд ли сможет.

– Галина, – быстро сказал он, – к вам можно приехать? Прямо сейчас? Для вас это не очень поздно?

– Самое время, – ответила она оживленно. – Потому что я сейчас как раз занимаюсь этим самым кракле. Вы правы – это не телефонный разговор. Это надо увидеть – тогда все сразу поймете.

Александр надел свежую футболку и носки, обулся, причесался и запер дверь с той стороны, предварительно отключив телефон, чтобы не беспокоил спящих. Спускаясь по лестнице, подумал, какой же он дурак, что выпивал: хоть чуть-чуть, но все же принял. Потому что мелькнула мысль отправиться к Галине на шикарном «Круизре». Но если его тормознут в подпитии да на чужой машине…

Нет уж, ему сегодня не до приводов в милицию. На это просто нету времени. Дела делать надо!

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

– А я-то думал, ты за справедливость… – сказал Петр.

– А я за справедливость, – ухмыльнулся Бушуев. – Но разве это справедливо, что все досталось тебе, и Анютка, и деньги, а я из-за тебя все потерял? Говори, где деньги, не то…

Петр вскинул голову и суматошно огляделся.

Только что ему в лицо упирался взгляд слишком светлых, безумных, как бы фосфорически блестящих Ванькиных глаз. А сейчас вокруг стояла густая ночная тьма. Почудилось, что ли? Может, сон?

Кошмар…

С чего, с какой радости?

Петр пытался всмотреться в густую, хоть глаз выколи, темноту, но ничего не видел, ничегошеньки. Главное, именно сегодня взял да и закрыл окна ставнями, чего давно не делал. Но последние ночи странное возникало ощущение: будто проснется – и вдруг увидит прижатое к стеклу бледное, восковое, с зажмуренными глазами лицо. Черт бы его подрал, этого Кольку Лукьянова, что это его разобрало – начал вдруг шататься по ночам, бродить по деревне, в окна заглядывать, а ведь от кладбища, где он зарыт, до Заманихи путь не такой уж близкий, неужто не болит голова, пробитая тридцатью ударами молотка? Но Колька – он и по жизни был приставучий, довольно вредный, вечно донимал друзей своими внезапными появлениями в полночь – за полночь, а такие, говорят, и после смерти то к родне, то к друзьям шастают запросто. Тем паче если покойник не отпетый, а кто б его отпевал, Кольку-то? Альбина, по совету старушек, хотела попа позвать, но хоронили погибшего на посту милиционера Лукьянова со всеми воинскими почестями, начальства понаехало, какой тут мог быть поп? Да его пристрелили бы еще на подступах к райотделу милиции, откуда выносили тело! Вот и остался Никола неотпетым, поэтому вполне может статься, что и впрямь шастает он по ночам.

Петр никогда не считал себя суеверным, да и нервишки у него были покрепче, чем у иных-прочих, к тому же не зря дед у него слыл колдуном: Петр запомнил кое-какие обереги от шатучих мертвяков. Но у ночи свои законы, она иной раз таких страхов понаведет, что никакие дедовские заклинания не помогут. Поэтому он и запер сегодня ставни, чтобы выспаться наконец спокойно.

И вот выспался, называется! Но не Колька Лукьянов, покойник, наведался к старинному приятелю, а сунулся в его сон заклятый друг-товарищ Ванька Бушуев, воткнул прямо в душу свои светлые, пронырливые глаза, заскрипел сварливым голосом: «Где деньги… где?..»

Неизвестно, кто из них двоих хуже, гулящий мертвец или оперативник Бушуев!

Слава богу, это только сон.

Петр перевернул подушку, взбил ее повыше, улегся, ощутив, что простыня влажная да и подушка там, где лежала его голова, отсырела. Провел рукой по волосам – виски потные, волосы на макушке тоже взмокли. Экий же черт этот Бушуев – то наяву до белой горячки Манихина норовил довести, то в снах тем же самым занимается… А не пора ли угомониться, дорогой товарищ?

По всем правилам, Бушуеву и впрямь пора было угомониться. После того как он в драке, в присутствии множества свидетелей, свалил Петра Манихина на землю и того увезли в больницу без памяти, поднялся немалый шум. Конечно, Петру очень запросто могли пришить сопротивление работнику органов, который находился при исполнении служебных обязанностей. Но во-первых, он нисколько даже не сопротивлялся – только попытался наброситься на Бушуева, а тот его сразу начал в тесто месить. Ну а во-вторых, никакие служебные обязанности Бушуев в тот день не исполнял. Ордера на обыск у него не было! Выходной день, начальства ни в райотделе, ни в прокуратуре нет. А душа, видать, у Ваньки после получения подметного письма вовсю горела, нетерпение его, бедолагу, жгло, вот и ринулся очертя голову проводить обыск, рассудив, что победителей не судят.

Победителей-то, может, и не судят… А вот работников милиции, превышающих свои полномочия, преступающих закон, который они обязаны защищать, избивающих ни в чем не повинных граждан на основе одних только невразумительных анонимок и не добивающихся при всем при этом никакого положительного результата, – их судят. И очень строго! Особенно когда в районной прокуратуре готовятся к областной проверке. И когда в милиции со дня на день ждут комиссию аж из Москвы – по проверке методов работы с населением. И тут оперативник Бушуев предъявляет общественности таки-ие методы этой самой работы…

Уже в понедельник он был временно отстранен от работы, по факту случившегося начато служебное расследование. Может быть, этим и обошлось бы в любое другое время, ведь начальник милиции Карпачев относился к Ивану очень хорошо, великолепно, видел в нем ценного и перспективного кадра. Но даже и такому кадру не к лицу избивать простого, мирного гражданина на основе пустого подозрения, особенно накануне прибытия комиссии…

Сохранить случившееся в тайне не удалось, причем уже к полудню понедельника версия ходила такая: избитый Манихин увел у оперативника Бушуева девку, поэтому тот его и избил. А перед этим ославил бедолагу как мог, пытаясь пришить ему – совершенно бездоказательно! – совершение тяжкого преступления. И обыск проводил лишь для того, чтобы подбросить Манихину сфабрикованные доказательства. Что касается анонимки, то стремительно проведенная экспертиза так и не установила, кто ее автор. Да кто угодно – анонимщик позаботился очень надежно замести следы, искусно замаскировав частные признаки своего почерка. Из чего, между прочим, явствует, что человек он был не простой, возможно, не понаслышке знакомый с методами работы экспертов-криминалистов. А кто мог лучше знать эти методы, чем оперативник Бушуев? Поэтому, когда кто-то выдвинул предположение, что Бушуев сам себе анонимку накатал, чтобы соломки подстелить и внешне оправдать свои безобразные действия против Манихина, эта мысль никому не показалась бредовой. Уж очень тщательно было состряпано письмо. И отпечатков пальцев на нем других нет – только Бушуева…

Зачем оперативнику Бушуеву рыть яму Манихину всеми доступными и недоступными средствами? Ответ на этот вопрос каждая собака знала: потому что Петька и в самом деле увел у него девушку. Нагло отбил, и теперь Анюта Калинина стала его невестой, хотя Бушуев ей по сию пору проходу не дает. А это плохо, когда личное начинает у работника органов превалировать над общественным. Это очень плохо, дорогие товарищи…

Короче говоря, служебным расследованием не ограничились, и, как Карпачев ни силился выгородить одного из лучших своих сотрудников, какие обходные действия в защиту друга ни предпринимал следователь прокуратуры Антон Кашин, ни к чему хорошему их старания не привели. Бушуев был уволен из органов. Поскольку он был нездешний, то сразу после увольнения собрал манатки и уехал. Кто говорил, что подался на родину – в Нижний Новгород. Но Антон Кашин обмолвился кому-то, что Иван решил податься к своему старинному дружку в Казахстан. Они когда-то вместе служили во внутренних войсках, переписывались, ну, тот беспрестанно звал к себе Бушуева, обещал хорошую, денежную работу, и вот наконец Иван решил принять его предложение.

Бушуев уехал тихо, никаких отвальных пирушек в Заманихе и районе не закатывал. Анюта Калинина, которая дневала и ночевала у постели Петра, когда тот лежал в больнице, страшно боялась, что мстительный Ванька измыслит против соперника еще какую-то гадость, но, видимо, тот понял, что бессмысленно пытаться прошибить головой эту стенку. И без того набил столько шишек, что неведомо, когда они заживут. А потому Иван Бушуев все-таки уехал в конце концов. До Анюты и Петра слух этот дошел чуть ли не до последних. И наверное, они только после Ванькиного отъезда вздохнули с облегчением. Но не надолго.

Потому что уехать-то Бушуев уехал, однако кара, постигшая его, показалась односельчанам слишком уж суровой, где-то даже несправедливой. Ну разве он виноват, что Петька Манихин такой хлипкий оказался и едва не откинул копыта с одного удара, который нормального мужика и покачнуть не покачнет? Ванька-то был мужик хороший, справедливый, а что к Манихину пристал как банный лист, то ведь это понятно: преступника искал! Хотел как лучше! Конечно, мало кто верил, будто Манихин и есть грабитель, однако надо же менту Бушуеву было свой хлеб отрабатывать? И лучше мотать нервы одному Петьке, чем всей деревне! Потому что теперь, после увольнения и отъезда Ивана Бушуева, новая следственная бригада натурально житья-проходу не давала всем и каждому, до того доходило, что мужики сами себя подозревать начали! Злились за это не на избыточно ретивых милиционеров да следователей (им, опять-таки, надо отработать свой хлеб!), а на Петра Манихина и его невесту.

Это только укрепило их намерения тоже уехать из родной деревни. Только прикидывали куда: во Владимир или Нижний Новгород? Или все же в Краснодар, где ждал решения своей участи оставленный Петру в наследство домик? Петра больше тянуло в Нижний, где он когда-то служил. Теперь, когда слух прошел, что Бушуев подался в Казахстан, тем более нет риска случайно встретиться с ним на Свердловке или улице Горького! Нет, надо ехать в Нижний. Анюта в жаркий Краснодар нипочем не хотела, в Нижний – так-сяк, ей больше нравился Владимир, но вообще-то ей было все равно, куда ехать, – лишь бы с Петром не расставаться. Единственное условие, которое она ставила, было – свадьбу справить в Заманихе!

Петру хотелось уехать как можно скорее, однако Анюту не переспоришь. Положили, что он съездит на недельку в Краснодар, решит там дела с продажей дома, а сразу по возвращении сыграют свадьбу.

Отъезд его был назначен на завтра. Первым же автобусом в райцентр, потом электричкой в Москву, оттуда – на юг. Дорога впереди долгая, надо было хорошенько выспаться накануне. Но с этим Бушуевым выспишься, пожалуй! Угораздило же его присниться!

Манихин поворочался с боку на бок, полежал, стараясь не думать вообще ни о чем, тем паче о неприятном, и вскоре почувствовал, что спугнутый сон снова начинает к нему подкрадываться.

Это-то хорошо… Одно худо – вместе со сном начал подкрадываться и Бушуев. Словно бы только и ждал, затаившись в темном углу, когда Петр задремлет, а дождавшись, вышел, встал над постелью, потянул из-за пазухи револьвер…

Петр удивился во сне: как же так, почему же Бушуев не сдал табельное оружие, когда увольнялся? Или у него был и другой револьвер?

А какая разница? Тот ли, другой… Револьвер был нацелен прямо в лоб Петра, а Бушуев размеренно повторял:

– Куда ты спрятал деньги? Где они?

– Да я не знаю, не знаю! – почти в отчаянии выкрикнул Петр. – Стреляй, ничего не скажу, потому что не знаю!

– Ты что, думаешь, я затем спрашиваю, чтобы их сразу в зубы хватать – и бежать докладывать по начальству, мол, убийцу отловил и денежки нашел, горю желанием вернуть государству похищенное имущество? Врешь… Это я раньше таким дураком был, а теперь, когда меня свои же обломали, я другим стал. Другим!

– А я-то думал, ты за справедливость… – сказал Петр.

– А я за справедливость, – ухмыльнулся Бушуев. – Но разве это справедливо, что все досталось тебе, и Анютка, и деньги, а я из-за тебя все потерял? Ладно, бери девку себе, не рубить же ее на две части – половина мне, половина тебе. А вот деньги мы можем поделить. Ничего, сорок тысяч – это тоже хорошо. Тебе сорок и мне сорок. Вот и будет тебе справедливость. Говори, где деньги, не то…

Петр молчал, не в силах взять в толк, что это Ванька несет. С ума спятил?! Хотя надо не забывать, что это сон, только сон, а потому ничего страшного не случится. Пусть, пусть выше поднимается ствол револьвера, пусть Ванькин палец все крепче жмет на курок, все спокойней, леденяще-спокойней звучит его голос:

– А не скажешь, Петро, тогда прощайся с жизнью. Раз… два… Говори… Ну, тогда стреляю. Три!

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

– Если начнете меня выгонять, я все равно не уйду, – сказал Александр, как только Галина открыла перед ним дверь.

– А почему я вас должна выгонять?

– Ну поздно же! Кто ходит в гости в такую пору?

– В гости – никто. А по делу – деловые люди. Вы по делу, я правильно поняла?

– А то…

– Ну так входите. К тому же я вас сама пригласила.

Александр прошел в уже знакомую комнату. Из-под стола выглянула заспанная Грета и, такое ощущение, не поверила ни своим глазам, ни нюху: начала вдруг рычать на Александра и скалить зубы. Она определенно полагала, как и Винни Пух, что мудро поступает лишь тот, кто ходит в гости по утрам.

– Вы когда-нибудь видели собаку-жаворонка? – спросила Галина. – Вот она, перед вами. А я по жизни сова. Поэтому мы с Гретой иногда здорово не совпадаем по биоритмам. Я утром до десяти просто не могу подняться, а этой дамочке уже в семь требуется на прогулку. Грета, иди-ка ты спать!

Грета зевнула и уползла под стол. И в то же мгновение комната наполнилась странным перезвоном. Было такое ощущение, что лопнул стеклянный стакан. И они лопались один за другим – дзинк! дзинк! дзинк! Грета выскочила с всполошенным видом и залаяла.

– Ну, ну! – укоризненно сказала Галина. – Ты-то чего переполошилась? Прекрасно знаешь, что это рвется глазурь.

Грета сделала вид, что да, она прекрасно это знала, только забыла, и снова скрылась под столом. Дзиньканье продолжалось – правда, все тише и все реже, так что собака больше не беспокоилась и в разговор вмешиваться не пыталась.

– Вот не думал, что глазурь может рваться, – сказал Александр с удивлением. – Она же не полотно, не бумага.

– Она стекло, – усмехнулась Галина. – Рвется – конечно, не самое точное слово. Вернее – лопается. Вот об этом-то я и хотела вам сказать. Пойдемте. – Она поманила его в угол комнаты и показала небольшую муфельную печь, дверца которой была чуть приоткрыта.

Александр, который полагал, что муфельная печь для обжига керамики – близкая родственница доменной, был удивлен, обнаружив, что это небольшое сооружение скорее напоминает старую чудо-печку, которая досталась его маме от бабушки, знатной кулинарки. Галина, казалось, поняла его удивление и пояснила:

– Вообще-то по-настоящему серьезные работы я обжигаю на заводе «Орбита». Я там делала очень интересные штуки для оформления интерьера, ну и подружились. Теперь они меня к своим печам допускают запросто, что очень удобно. Там огромная муфельная печь. А это – домашняя, для мелочей. Помните, я говорила о срочном заказе? Как раз здесь сейчас покрываются цеком несколько салфеточниц для ресторана «Мексиканские этюды». Проще сказать – они трескаются, мои изделия.

– Не понял, – осторожно произнес Александр, сторонясь печки, от которой исходили волны жара, сопровождаемые характерным дзиньканьем. – Вы же говорили, трещина на изделии – это плохо. Вы ведь вроде бы даже никакую арматуру внутрь не вставляете – боитесь, что посуда потрескается.

– Не потрескается, а разорвется, развалится на черепки, – уточнила Галина. – Но трещина трещине рознь. Вот посмотрите.

Они вернулись к столу, и Александр увидел фигуру русалки, очень похожую на ту, которую Галина показывала ему во время первого визита. Как-то вдруг Александр осознал, что это было не несколько дней, а несколько часов назад. А казалось, он слушал мини-лекцию о керамике давным-давно!

Фигурка, красивого пепельно-голубого оттенка, при ближайшем рассмотрении оказалась покрыта мельчайшими трещинками, напоминающими паутину. А еще больше это было похоже на такыр – огромные пространства засохшей грязи, которые Александр еще в детстве видел в степях Казахстана, куда однажды ездил с отцом. Трещины испещряли такыр вдоль и поперек, придавая ему неровно-клетчатый вид.

– Это тоже цек, понимаете? Тоже трещинки. Но они не уродуют работу, а способны придать ей совершенно новый, неожиданный облик.

Галина окунула палец в баночку с глазурью и принялась осторожно втирать в трещинки синий пигмент. Фигура русалки постепенно словно бы сетью покрылась. Галина смахнула излишки пигмента:

– Посмотрите. Совсем другой вид, правда? Иногда это не втирается, а фигура просто опускается в глазурь другого цвета и пропитывается ею. Но ведь красиво, скажите, красиво?

– Конечно, – рассеянно согласился Александр, пытаясь вспомнить, что ему напоминает эта синяя сеть, окутавшая фигуру русалки. Она выглядит такой благородно-старинной, как на посуде коллекционного фарфора восемнадцатого века…

– Техника эта называется кракле, – сказала Галина. – Считается, что ее изобрели японцы – в глубокой древности. Говорят, началось это из чистого суеверия: чтобы ревнивые боги не наказали мастеров, которые творят совершенно-прекрасные изделия. Поэтому на некоторые вазы или фигурки после первичного обжига наносили слишком много глазури, избыточно толстый ее слой. Потом печь, в которой шел вторичный обжиг, открывали раньше времени. По идее, изделие вынимают не прежде, чем температура в печи окажется равной комнатной. А вот если вынуть, условно говоря, при 200 градусах, а потом опустить в холодную воду, разогретая глазурь мгновенно покроется трещинками. Цеком. То есть вазе или статуэтке на первый взгляд было далеко от совершенства, и ревнивые боги могли спать спокойно. Но когда изделие остывало, хитрые мастера втирали в трещинки глазурь контрастного цвета. Высушенная глина впитывала этот дополнительный краситель, его влага просачивалась внутрь изделия и закрывала все трещинки очень плотно. Потом шел еще один обжиг, потом роспись… ну и так далее. Но если изделие не опускать в холодную воду, а просто открыть печь, вы услышите такой вот характерный звон, который уже слышали сегодня. При медленном остывании трещинки будут совсем мелкие. Почти незаметные. Втирать туда контрастную глазурь довольно сложно. Проще взять и опустить вещь целиком в сосуд с глазурью. Пусть впитывается сама собой в гигроскопичную, сухую глину. И вот вообразите себе: что, если в глазурь окажется подмешан какой-то яд? Скажем, мышьяк. Мне кажется, только этим способом можно сделать несколько раз обожженное керамическое изделие источником отравы. Разумеется, больше его не обжигать. Надобности в этом нет: цек при такой технологии микроскопичен, трещинки не пропускают воду. Но мышьяк будет вымываться из них очень медленно… И человек, который пьет из такой кружки, будет каждый день получать свою порцию отравы. Конечно, тут нужно очень точно все рассчитать, какая нужна доза, смертельная или просто очень токсичная, но расчеты – дело второе, главное ведь – придумать!

Александр беспомощно смотрел на эту красивую, увлеченную разговором женщину, которая и не заметила, как воткнула ему в самое сердце нож и медленно, с наслаждением поворачивала его в ране. Смотрел-то он на Галину, но видел лицо берегини в ореоле черных волос. Это лицо было изображено на причудливой кружке – переливчатой, голубовато-зеленовато-перламутровой, покрытой скрещением синих линий, напоминавших разводы, которые остаются на песке после того, как отхлынет морская волна.

Да, и на сетку эти скрещения трещинок тоже были похожи. И на такыр…

Александр покачал головой. Значит, он еще в прошлый раз все угадал! Дело было именно в кружке. Понятно, почему Манихин не расставался с этой кружкой: ведь на ней был искусно воспроизведен портрет его любимой жены. К тому же это был подарок девушки, которая дважды спасла ему жизнь.

Подарок Марины…

Он настолько погрузился в раздумья, что даже не заметил, как в комнате воцарилась тишина. Поднял глаза – и увидел умолкнувшую Галину, которая встревоженно смотрела ему в лицо.

Александр слабо улыбнулся.

– Я думала, вы хотели узнать… – Голос ее звучал виновато.

Александр кивнул.

– Я думала, это и правда для детектива…

Александр опять кивнул.

– Но… что же теперь со всем этим делать? – растерянно смотрела на него Галина.

Он покачал головой:

– Не знаю. Я пойду, извините. Спасибо вам.

– Не за что, – растерянно обронила она ему вслед.

Вот уж воистину…

Александр медленно спустился во двор. Потрясение, которое он испытал, было слишком внезапным, хотя, строго говоря, чего-то в этом роде он и ожидал. И все же, все же, все же…

Постоял внизу, у подъезда, прикидывая, что теперь делать, куда идти. Все, что намечал, куда-то отлетело, показалось совершенно неважным. Только одно имело смысл: надо позвонить Манихину, рассказать ему. Все-таки жизнь человеческая…

Вопрос – поверит ли? Но это уже его дело, а дело Александра – предупредить.

Окинул взглядом двор и, к своему изумлению, обнаружил на стене дома навесной грибок телефона-автомата. Редкость в Нижнем! Но он определенно не работает, нечего и надеяться.

Подошел, снял трубку – гудит. Фантастика!

Набрал номер, почти уверенный, что соединения не произойдет. Послышались размеренные гудки. Ну, это уж вообще… И только тут сообразил, что телефонной карты, в просторечии называемой «звонилка», у него нет.

Впрочем, окажись «звонилка» в наличии, она осталась бы без применения: к телефону в Зеленом Городе никто не подходил. Александр еще раз набрал номер – и опять выслушал серию безответных гудков.

Это было странно. Куда же подевался Манихин? Вместе с женой отправился на прогулку? Смотрит телевизор и не слышит, как надрывается телефон? Или просто-напросто спит? Ведь уже близко к полуночи…

Ну и денек сегодня выдался! Может быть, самый длинный день в жизни Александра Меншикова. Даже длинней, чем суточное дежурство. Неужто этот день все-таки кончается? Не завершить ли его подобающим образом? Ведь домой идти совершенно не хочется, а ночь – время воров и авантюристов…

Он кивнул сам себе и решительно вошел в подъезд. В лифте нажал на кнопку восьмого этажа и какое-то время постоял на площадке, прислушиваясь к тому, что творилось этажом выше. Но на девятом царила тишина. Похоже, все на сегодня угомонились: и собаки-жаворонки, и их хозяйки-совы.

Александр подкрался к двери с цифрой 107 и вставил в скважину ключ, украденный из сумки Марины. Он поворачивал этот ключ осторожно, чуть дыша, стараясь не думать при этом, что будет делать, как объясняться, если распахнется соседняя дверь.

Но все обошлось, бесшумно открылся один замок, потом другой, и Александр тихонько вошел в квартиру Эльвиры, с максимальной осторожностью притворив за собой дверь. Снял в прихожей кроссовки, чтобы не топать, и в одних носках прошел в комнату, столь крепко врезавшуюся в память, что и в темноте, и не видя, помнил, где что происходило тогда …

Но помнить – это одно, а искать – совсем другое, поэтому все же пришлось включить свет. Он рисковал, конечно, здорово рисковал. Выйдет Галина на балкон, увидит свет в окнах исчезнувшей соседки… что будет?!

Но ничего не произошло. Видимо, ночь и впрямь благоприятствовала доктору Меншикову, по совместительству вору и авантюристу. И примерно в течение часа Александр только и знал, что выдвигал ящики, открывал альбомы и без малейшего зазрения совести читал старые письма, иногда откладывая в сторону кое-какие фотографии и листки.

Довольно спокойно читал. Без истерик, без восклицаний: «Ах, коварная! Ах, злодейка!» Вернее, «коварные злодейки»… Казалось, вообще без эмоций. Впрочем, после того потрясения, которое он испытал у Галины, все остальное было так, семечки. Не более чем подтверждение и объяснение некоторых фактов. Поэтому Александр просто считывал информацию, будто какой-нибудь сканер. И вот наконец ощутил, что ему ясно все… или почти все. Но на оставшиеся вопросы мог ответить только один человек – Манихин.

Он подошел к телефону, который после визита в эту квартиру милиции снова заработал, еще раз набрал номер в Зеленом Городе. Опять выслушал безответные гудки…

Ну что ж, остается только предположить, что Петр Федорович отключил телефон, оберегая свой сон. Разумное решение. Тогда и Александр поступит разумно и не станет докучать «бронзовой маске» посреди темной ночи. К тому же автобусы уже давно не ходят, а до первого рейса еще пять часов. Такси же в такую пору в Зеленый Город не поедет. То есть поедет, но только не за те деньги, которыми располагает сейчас Александр.

Он привел в относительный порядок квартиру, чтобы следы ночного обыска не так уж бросались в глаза, погасил свет и, чуть дыша, выбрался на площадку. Долго, бесшумно запирал дверь.

Лифт еще работал, но Александр спустился пешком, чтобы шумом не привлекать излишнего внимания к своей персоне.

Выбрался из запутанных закоулков на дорогу – и быстрой спортивной ходьбой отправился домой. Строго говоря, тут до Республиканской, угол Ошарской, было каких-то полчаса – если идти его длинными ногами напрямую, через деревенско-овражное Высоково.

«Круизер» никуда не делся – по-прежнему стоял у подъезда среди прочих машин: жильцы дома как-то особенно трепетно любили автотранспорт, по ночам двор больше напоминал бесплатную стоянку, а не нормальный двор. «Круизер» на месте – значит, «гости» дома. Александр только сейчас почувствовал, как беспокоился, чтобы они не сбежали.

Ну и сбежали бы, ему-то что? Он не органы правосудия, его дело – истину установить, а не судить, карать и миловать. Разве что Марине он сказал бы несколько слов… сказал бы с удовольствием!

Ну, все еще впереди.

Подошел к двери, нашарил в кармане свои ключи, открыл, вошел в прихожую… и только тут заметил промельк света на кухне.

Забыл выключить, уходя? Да нет, он вроде и не зажигал света. Неужели кто-то из «гостей» уже проснулся? И сейчас начнется выяснение отношений? Ой, нет, хватит на сегодня игры в вопросы и ответы!

Александр заглянул на кухню… И осознал сразу три вещи.

Во-первых, не только он занимался сегодня кражей ключей.

Во-вторых, ночь продолжает быть покровительницей воров и авантюристов.

А в-третьих – игра в вопросы и ответы на сегодня еще не закончена.

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

Зазвонил телефон. Анна задумчиво посмотрела на аппарат, размышляя, взять трубку или нет. Кто-то развлекается уже четверть часа, не меньше: звонит и звонит, но стоит Анне поднять трубку, бросает свою. Она уже подумала было, что какие-то неполадки на линии, соединения не происходит, но в последний раз, перед тем как в трубке раздались гудки, отчетливо услышала досадливый вздох.

Нахмурилась. Может, выключить телефон, и пусть себе тот, кто развлекается, продолжает играть сам с собой? Но она беспокоилась о пропавших Сереге и Марине. Они должны были вернуться из Нижнего часа четыре назад, однако так и не появились. А ведь уже девять вечера. Конечно, дело молодое и веселое, неведомо, куда могло их занести, но можно же позвонить, предупредить… Анна, устав тревожиться, сама набрала номер ресторанчика «Варяжский гость», куда сегодня ездила с обычной проверкой дел Марина, однако менеджер ответил, что Марина Николаевна давно уехала. Да, в ресторане все в порядке. Нет, не говорила, куда поедет. До свиданья, большой привет Петру Федоровичу.

Опять звонок, другой, третий… Анна неохотно потянулась к трубке, дав себе слово, что, если опять начнутся гудки, она и в самом деле выключит телефон. И у Сереги, и у Марины есть мобильники, захотят – сообщат о себе. Тут же вспомнила, что сама несколько раз набирала их номера, но ответ был один, что у Сереги, что у Марины: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Ответа только два: что-то случилось – или ребята просто не хотят, чтобы их кто-то доставал. Может быть, Марина наконец решилась ответить на неотвязное обожание парня? А почему бы и нет, Серега милейший человек, хоть и простой, как табуретка, но надежнейший, кому об этом знать лучше, чем Анне…

– Алло?

Она почти ожидала снова услышать тишину, однако в трубке зазвучал возбужденный женский голос:

– Ой, куда это я попала?

– А куда вы хотели попасть? – вежливо поинтересовалась Анна, почти радуясь, что звонок не скрывал никакой загадки или неприятной новости.

– На юг, – бодро ответила женщина.

Анна опешила и не нашла ничего лучшего, как ляпнуть:

– Ну так вы ошиблись, это скорее север!

Опять гудки.

«К черту! – зло подумала Анна и потянулась к розетке. – К дьяволу, к лешему, к бесу! На юг! Ишь, веселая какая нашлась!»

– Кто звонил? – послышался голос мужа, и Анна увидела, что он стоит на площадке второго этажа.

– Да ну, какая-то идиотка развлекается, то трубку бросает, то сообщает, что она на юг хотела попасть.

– На какой юг? – недоумевающе спросил Петр.

– Вот этого она как раз не сказала. – Анна безуспешно пыталась дотянуться до розетки, но мешали книги и журналы, сложенные на столике в ненадежную стопку. Чуть шевельнешь, и все разлетятся по полу. Лучше их снять аккуратно, по одному.

– Погоди, ты что, телефон хочешь выключить? – Петр сбежал по лестнице. – А если ребята позвонят?

– Хотели – уже позвонили бы. Но ты на всякий случай включи свой сотовый. Надо думать, туда эта любительница юга не прозвонится.

И тут телефон снова разразился трезвоном!

– Погоди, я сам трубку возьму, – остановил Петр ее неудержимый порыв к розетке. – Успокойся. Алло? Здравствуйте, да, это я. Слушаю вас.

Анна просто ушам не поверила. Значит, телефонная хулиганка угомонилась и звонит какой-то нормальный человек? А почему у Петра стал вдруг такой резкий голос? Говорит какие-то обязательные вещи, да-да, нет-нет, спасибо, что, где, а голос так и дрожит от напряжения. Лицо, правда, никаких эмоций не выражает, но это ничего не значит: Петр тщательно следит за своей мимикой, убежденный, что всякое мимическое движение только усугубляет его уродство. Не без того, конечно, но какое это имеет значение для любящей жены?

Для любящей жены-то, может, и никакого…

– Вы абсолютно уверены? Ошибки нет? И «Круизер» видели? Ну, понятно. А скажите, нет ли у вас… – Манихин покосился на жену, словно только сейчас сообразил, что она стоит здесь. Вроде бы заколебался, а потом махнул рукой: пусть-де слушает! – Нет ли у вас ключа? Ну да, ключа от квартиры? Вот оно что… Отлично. Да, вы правильно поняли. Сколько? Ну хорошо. Так, скажем, минут через сорок. Да, где в прошлый раз, около автостанции. Только я буду на другой машине, не на «Круизере», как вы понимаете. На темно-сером «Пежо». Хорошо, давайте через час. Всего доброго.

Он нажал на сброс, задумчиво посмотрел на телефон и начал набирать какой-то номер, потом вдруг остановился, покачал головой и положил трубку. И двинулся наверх по лестнице, ничего не сказав Анне.

Та несколько оторопела. Прошел, как мимо пустого места, ничего не сказал, ни словечка…

– Это Марина? Серега?

– Нет.

– А кто?

– Да так, одна особа. Я ее просил кое-что уточнить, вот она и выполнила просьбу.

– Ты что, меня за дуру считаешь? – резко спросила Анна, и в голосе ее послышались ей самой незнакомые, истерические, даже стервозные нотки. – Ты же про наш «Круизер» говорил! Правильно?

– Да, но это ничего не значит.

– Как это – не значит?! – Анна с изумлением уставилась в сутулую спину мужа, поднявшегося уже на несколько ступенек. – Что-то случилось, я же вижу, что-то случилось! Марина и Серега… они в аварию попали?

– Нет, они вполне живы и здоровы. И крепко спят, – проговорил Петр с такой ядовитой иронией, что у Анны на миг дар речи пропал. Она никогда в жизни не слышала у мужа такого голоса!

– Погоди, погоди, Петр. – Она вскочила с кресла и побежала вслед за мужем. – Ради бога, что происходит?! Где они спят? Что эта за девушка, с которой ты говорил? Какой ключ тебе нужен? И куда ты собрался ехать?!

Последний вопрос казался сущей чепухой. Чтобы Петр сам, без водителя, куда-то поехал… Мало того, что он безмерно стыдился показываться на люди, он еще и опасался, что прогрессирующая дрожь рук и гипотония замедлили его реакции, боялся попасть на дороге в трудную ситуацию. Но, судя по разговору, он уже выезжал из дому тайком от жены! «Где в прошлый раз, около автостанции…» Или в прошлый раз его возил Серега?

Нет, она ничего не понимает. И уже не в первый раз, далеко не в первый его поступки ставят ее в тупик, разрывают сердце. И это ей надоело, надоело, надоело!

– Я поеду с тобой. – Анна ринулась к дверям в сад. – Слышишь? Я поеду с тобой. Пошла открывать гараж.

– Нет.

Голос мужа прозвучал так, что Анне почудилось, ее окатило ледяной водой.

– Почему?

– Я сказал – нет.

И тут она надломилась… Первый раз – за всю жизнь, полную скрытых сомнений и подозрений, которые гнала от себя, которые нипочем не хотела признавать, проклиная себя за них, считая недостойной той огромной любви, которую питала к мужу. Первый раз – за эти бесконечные месяцы его болезни, месяцы, исполненные сострадания, страдания и ужаса: а вдруг печать ляжет и на ее лицо? Первый раз… но и последний.

– Или ты скажешь мне, что происходит, – сказала она спокойно, – или больше не увидишь меня никогда.

Петр споткнулся, резко качнулся вперед, словно ему выстрелили в спину. Медленно повернулся:

– Анюта… ты что говоришь?

– А ты что? – выкрикнула она, прижав руки к груди и с ужасом чувствуя, как лопается, с треском лопается броня, которая сковывала ее все эти годы и, особенно, – последние месяцы. – А ты что делаешь? Думаешь, я ничего не вижу, не знаю и не понимаю? Я слышала ваш последний разговор с Меншиковым, когда тебе стало так плохо, – я знаю, ты теперь всех и каждого в нашем доме подозреваешь в предательстве, в измене, в том, что мы все вместе или каждый по отдельности продаем тебя Бушуеву! И разве только теперь? Ты ведь когда узнал о том докторе Андронникове, который на Дальнем Востоке живет, ты думаешь, я не понимаю, почему ты никого из нас не попросил к нему поехать? Ты боялся всех нас из-под надзора выпустить, из-под своего контроля! Именно поэтому обратился к Меншикову, да? А ты не подумал, что его появление вообще-то было неслучайным? Может быть, тебе только кажется, что он ненароком оказался в лесу в ту ночь, когда на тебя напали? А на самом деле он уже давно заодно с Бушуевым и подобрался к тебе так близко именно по его наводке? Почему ты не веришь нам, однако веришь этому подозрительному, скользкому человеку?

Петр обернулся и пристально смотрел на нее исподлобья своими слишком светлыми для этой темно-бронзовой кожи глазами.

– Теперь уже нет, – глухо сказал он. – Я верил ему только потому, что действительно видел в нем случайного человека. Он появился в моей жизни недавно, гораздо позже, чем я заболел. Именно поэтому я имел глупость думать, что он непричастен к случившемуся.

– А теперь что изменилось?

– Он с самого начала был в связке с Серегой. Каким-то образом им теперь удалось завлечь в заговор Марину. Но тут я еще мало что понимаю, может быть, ее присутствие там, дома у Меншикова, – просто случайность.

– Какая чушь, – беспомощно пробормотала Анна. – Как можно подозревать Серегу? Ведь ты ему жизнь спас!

– А как ты думаешь, почему я так ради него старался? – вприщур глянул Манихин.

– То есть как это – почему? Я же помню, как он валялся там на дороге, как шептал едва слышно: «Я Серега Лукьянов… Лукьянов моя фамилия… Сергей Николаевич…» Какой он был беспо…

И осеклась, перехватив мгновенную улыбку мужа.

– Неужели только… из-за имени? – пробормотала она тихо, впервые дав волю догадке, которая грызла ее с того самого дня, когда в их доме появился Серега Лукьянов.

– В первую очередь, – спокойно согласился Петр. – Ты же хорошо помнишь ту историю. Сколько крови нам Ванька Бушуев из-за покойного Николая попортил! Если бы ему так не хотелось меня в той крови измарать, у нас бы жизнь совсем по-другому сложилась, верно?

– Может быть, – пробормотала Анна, слабо соображая, что говорит. – Значит, ты все это время думал, что Серега – сын…

– А почему нет? По возрасту точно подходит. Я знаю, что Альбина Лукьянова была беременна третьим ребенком, но хотела от него избавиться. Потом, когда Николая убили, ей, конечно, не до абортов было, да и поговаривали, она решила дитя выносить и родить, вдруг-де мальчик будет, чтобы вылитый Коля… Мы из Заманихи вскоре уехали, не знали, как там у кого жизнь сложилась. Почему б нашему Сереге не оказаться тем же самым Лукьяновым? Ты же знаешь, Николай мне другом был, разве я отказал бы в помощи его сыну, если бы он пришел ко мне? Вот я и представил, что он как бы пришел за помощью… И я ему помогаю.

– Ну, я не знаю, мне тоже иногда казалось, что это сын Николая, а иногда – что чужой парень, – призналась Анна. – Но он же руки твои целовал, он для тебя как пес был! Или ты думаешь, что Бушуев его нашел, рассказал, кто его отец, заморочил голову этой старой историей и заставил Сергея поверить в то, во что сам Ванька верил целую жизнь? И он начал тебе мстить… Но почему ты не выгнал его? Почему не обезопасил себя?

– Ну, знаешь, как говорят на Востоке: тигр в пустыне менее опасен, чем змея в траве, – рассудительно ответил Петр. – Я подумал, пусть он лучше на глазах будет. И если честно, был убежден, что он не знает… не знает, кто мы такие, что мы были с Колей Лукьяновым знакомы и дружны. Ему просто некому было сказать об этом!

– Ничего не понимаю, никакой логики не вижу. – Анна нервно сняла со спинки стула легкий полотняный пиджак, набросила на плечи, потом снова повесила на стул. – То ты говоришь, что Бушуев его подослал, то уверяешь, что Серега ничего не знал о его подозрениях… Или Бушуев уже потом, когда узнал, что Серега у тебя живет, вмешался? Нет, я все же отказываюсь понимать. Ты ведешь себя странно, странно, может, скажешь, что ты и меня считаешь сообщницей Бушуева?

– Нет, даю слово, богом клянусь, что у меня и мысли такой нет.

Манихин приблизился к жене и осторожно поцеловал ей руку. Но Анна припала к его плечу. Она редко плакала, она по жизни была сдержанная, иногда замкнутая, но не заплакать сейчас было просто невозможно.

– Слава богу, слава богу! Если бы ты еще мне не верил, я бы… не знаю… я бы вообще… Но почему же тогда ты не попросил меня поехать на Дальний Восток? Может быть, сейчас этот Андронников уже был бы здесь, может, у нас появилась бы хоть какая-то надежда на твое выздоровление, мы бы что-то определенное знали! А впрочем, еще не поздно, я могу хоть завтра ехать…

– Нет, – опуская голову, проговорил Манихин. – Нет, ты не поедешь.

– Но почему, почему?!

– Да неужели тебе не приходит в голову, что я не хочу тебя отпустить, потому что не могу? Не в силах даже на день с тобой расстаться, потому что боюсь потерять? – глухо, с трудом выговорил Манихин. – До смерти боюсь! Я понимаю, что обрек тебя на жизнь затворницы, я вижу, что измучил тебя… но после того, как ради тебя я натворил столько глупостей и бед, я просто не могу тебя лишиться! Ты – оправдание всего, всей моей жизни, всем моим поступкам, добрым, злым… Если ты уйдешь, мне только и останется, что вены вскрыть. Или опять в гараж, как в тот раз, когда Маринка меня оттуда вытащила. Я тогда жив остался – и ужаснулся, что обрек бы себя на разлуку с тобой. Я любил тебя всю жизнь – и век любить буду. Не покидай меня, не покидай…

У Анны слезы так и хлынули из глаз. Припала к мужу, вцепилась в него, с восторгом ощущая, что вот – кончились все недомолвки и недоразумения, все страхи, разделяющие их, все сомнения ушли прочь, недоверию положен конец, они снова открыты друг для друга, как прежде… и хоть есть в ее жизни нечто, что она утаила бы даже от исповедника, лежа на смертном одре, и от Петра утаит, а все-таки высказанные им слова – оправдание всему, всему, она снова убедилась, что поступила тогда правильно, и, если бы время можно было повернуть вспять, она поступила бы точно так же! Ее любовь, ее безграничная любовь к мужу все превозмогла и все превозможет, только бы быть с ним рядом!

– Никогда не покину, никогда, – глухо твердила она, уткнувшись в его плечо. – Даже не надейся! Ты ведь тоже не знаешь, что я ради тебя сделала. Так что мы квиты в этих безумствах, которые друг ради друга творили. Главное, что ты мне веришь, веришь, что я люблю тебя, что я тебя не предавала и к твоей болезни не причастна.

– Верю, верю, – бормотал Манихин, прижимаясь щекой к ее гладко причесанной голове. – Верю теперь, верю!

– Ты опять говоришь – теперь. Почему именно теперь?

– Потому что ты… ты сегодня несколько раз упомянула Бушуева. Потому и верю.

– Ничего не понимаю. – Анна не знала, плакать или смеяться над этим очевидным бредом. – Ничего! Ну хорошо, как угодно, не хочешь объяснять – не надо. Только скажи мне еще вот что. Этот доктор – он чем тебя пронял? Почему ты вдруг начал ему доверять – да так безоговорочно?

– Ты не поймешь. – Муж прижал ее еще крепче, и по голосу Анна поняла, что он улыбается. – Ну вот не поймешь, и все.

– А ты скажи.

– Ну… мне был такой знак. Помнишь, когда он сюда ворвался как бешеный, Сереге даже пришлось его электрошокером вырубать, я потом напихал ему полные карманы денег. Помнишь?

– Конечно.

– Ну вот… Серега отвез его на берег озера и там свалил на травку, чтобы пришел в себя. А сам остался понаблюдать за ним – черт его знает, может, ему плохо станет, этому буйному парню? И я тоже смотрел – из окна кабинета. В бинокль смотрел… Он в себя пришел, но, видать, еще не очухался как надо, и начал знаешь что делать? Начал деньги из кармана вытаскивать и на берегу их раскладывать, как будто они промокли и их надо высушить. Меня как будто ударило. Я посмотрел на него и решил: вот этот человек мне и нужен. Но потом, когда он весть про Бушуева мне принес, и особенно сегодня… Что, Анюта?

Она пошатнулась. Ноги вдруг онемели, она перестала их чувствовать. Наверное, если бы муж не держал так крепко, упала бы. Сроду не теряла сознание, а сейчас вдруг поняла, как это бывает. Голова становится пустая, и внутри тоже пусто, словно бы душа твоя от тебя уже отлетела, и все немеет, от кончиков пальцев до самого сердца. Холодно так, губы похолодели и еле-еле слушаются…

– Так значит, это ты…

– Что? – Петр отстранился, заглядывая ей в лицо, нахмурился, пытаясь понять, что она говорит. – Громче, я ничего не слышу!

– О господи, Петя… Значит, это ты убил Колю Лукьянова?!

Он вздрогнул так, что оба, и он сам, и Анна, которую он крепко обнимал, покачнулись и потеряли равновесие. Теперь уже не он удерживал Анну, а она его. Держала что было сил, сжимала в объятиях, не давая вырваться, – и твердила, твердила:

– Ты ограбил кассу… ты взял деньги… и на песке в той заводи их сушил ты! И гнался за мной по реке тоже ты.

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

– Поздно гуляешь, хозяин!

Несколько минут Александр стоял неподвижно, глядя на мрачно поблескивающую «бронзовую маску» и не веря своим глазам.

– Как вы сюда попали? – спросил он по инерции, но тут же махнул рукой, вспомнив свои размышления: – Неужели Нинка вам ключ дала?!

Манихин удивился, даже несколько отпрянул:

– Ого! Сообразительный… Неужели она все-таки проболталась? Вот девка, своего не упустит, на два фронта работает. У меня деньги берет, а тебя предупреждает?

– У меня она тоже взяла деньги, – кивнул Александр. – Но ни о чем не предупреждала. Я сам догадался, что без вас тут не обошлось.

– Это еще почему? Как ты мог догадаться?

– Да потому что она у меня триста долларов попросила. Нинка у меня – триста долларов! Она же знала, что у меня и триста рублей только при хорошей погоде водились. А тут – баксы. Никто, кроме вас, не знал, что они у меня есть. Это ж ваши деньги! Вот я и подумал, что вы мне перестали доверять и начали искать какие-то подходы для проверки или давления. Так?

Манихин улыбнулся:

– Рассказывай дальше. Интересно говоришь!

– Да что тут особенно рассказывать? – мрачно буркнул Александр. – Вы лучше объясните, как до Нинки добрались.

– Ну, это самое простое. Помнишь, тебя Серега электрошокером вырубил, когда ты ко мне в дом ворвался – права качать? У тебя из кармана бумажка выпала – с именем и телефоном. Я ее тогда подобрал и в мусорную корзинку бросил, а потом, уже после нашего разговора с тобой, меня как будто толкнуло что-то. Никогда не надо пренебрегать лишней информацией, особенно если она сама в руки идет. Ничего, как говорится, случайно не происходит, все для чего-то нужно! Только не сразу понимаешь – для чего. И вот когда ты про Бушуева начал бредить, я сразу понял: дело нечисто.

– Почему бредить? – не без обиды спросил Александр. – Я вам все говорил, как оно происходило. Была записка, был привет от Бушуева.

– Да ладно, не дуйся, привет так привет, – усмехнулся Манихин. – Этот привет мне во всем разобраться и помог. Натолкнул на мысль, что я все это время был круглым дураком! Слепым дураком. Но я, знаешь, всю жизнь прожил в ожидании того, что однажды дверь откроется, встанет на пороге Ванька Бушуев и скажет: «Собирайся, Манихин. Я за тобой пришел!» И утащит меня в такую преисподнюю, откуда никакая молитва не вымолит. Понял? И вдруг я осознал, что Ванька, считай, в моем доме живет. То есть не сам, самого его, конечно, тут нет, но кто-то среди моих домашних продолжает рыть для меня очень глубокую яму. И только и ждет, чтобы меня туда свалить и земелькой поскорее засыпать. Живого. Чтоб я не сразу сдох, а медленно. Хорошенько помучившись… Я с тех пор глаз со своих близких не сводил, да и с тебя заодно. Ну ты – ладно, ты человек пришлый, случайный, с тебя спрос какой? Мне ты что плохой, что хороший, что живой, что мертвый – один хрен. А вот извериться в тех, кого я люблю… кому верю, как себе… этого только врагу и пожелаешь. И все это сделал со мной всего-навсего принесенный тобой привет от Бушуева. Я подозревал всех. Тебя, Анну, Серегу, Марину…

– Зря вы так, – глухо обронил Александр. Ему вдруг снова, по-старому стало безумно жаль этого человека с его трагической маской монстра. Благородная проказа… вот уж воистину! Может быть, боги заклеймили Манихина заслуженно, после своих ночных изысканий и открытий Александр готов был в это поверить. И даже подумал, что некоторые люди приходят в мир не для того, чтобы просто жить или умереть, а чтобы исполнить некий долг перед мирозданием и своим примером, даже видом своим утвердить абсолютную идею добра и зла. Манихин был как раз из таких… И все же, как врач, привыкший причинять боль, чтобы добиться скорейшего излечения, Александр не мог понять и простить наслаждения чужой болью. Если боги – или те, кто был проводниками их воли на земле! – были убеждены в своей правоте, они должны были убить его быстро, сразу, еще там, на Канавинском базаре, не длить эти взаимные мучения, ведь они причиняли страдания не только Манихину, но и себе!

Не боги, конечно. Нет, не боги обжигали эти горшки… Какой чудовищный каламбур! Какое безумное совпадение!..

– Думаешь, зря? – спросил Петр Федорович, и Александр вздрогнул, потому что забыл, о чем шел разговор. Ах да, о напрасных подозрениях!

– Конечно. Например, насчет Сереги – это точно, что зря. Вы заботились о нем ради искупления своей вины, да? Вы думали, что он…

Александр запнулся. Все-таки нелегко, глядя прямо в глаза человеку, обвинить его в кровавом преступлении всего лишь на основании нескольких прочитанных на воспаленную голову писем да десятка умозаключений – настолько изощренно-алогичных, что они не могли, конечно же, иметь ничего общего с реальностью, с так называемой правдой жизни! И все-таки… все-таки, стоило только смириться с их видимой алогичностью, стоило принять их как данность, как основу своих рассуждений, тут же разрозненные звенья начинали цепляться одно за другое и поражали своей логикой… не только поражали, но и убеждали!

– Ну, ну? – нетерпеливо подстрекнул Манихин. – Что я думал? Ты сказал, что я думал, будто Серега…

А, была не была! Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец, как говорит водила Витек!

– Вы думали, вы предполагали, будто Серега имеет какое-то отношение к вашему прошлому. Вы почти не сомневались, что это не простое совпадение, что он сын того самого милиционера Лукьянова, в убийстве которого Бушуев обвинял вас, как я понял по вашему рассказу. Могу себе представить, как вы мучились из-за этого обвинения! Я понимаю: если человека всю жизнь уверять, что он убийца, наверное, и в самом деле себя таким почувствуешь. То есть я вполне понимаю, что вам хотелось как-то отмыться от этих обвинений, хотя бы даже перед самим собой. Это психологически очень объяснимо. Но вы были уверены, что этот так называемый сын Лукьянова не предполагает, что попал к человеку, которого пытались обвинить в смерти его отца. Однако, когда я ляпнул о Бушуеве, вы сочли, что Серега все знал. Слишком невероятным показалось вам совпадение, вы усмотрели в нем злой умысел. Вы умножили два на два, но получили… пять!

– Пять? Это почему же? По-моему, я получил самое что ни на есть четыре. Все сошлось точь-в-точь! – уверенно посмотрел на него Манихин. – И не пытайся меня переубедить. Только объясни, почему ты говоришь о Сереге «этот так называемый сын Лукьянова». Ты мне что, пытаешься доказать, что он не сын Лукьянова?

– Ну почему, какому-то Лукьянову он, наверное, сын, даже и Николаю, однако это не более чем совпадение имен и фамилий. Серега мне сказал – он и вам, конечно, об этом говорил, – что вырос в детдоме. Родители его были алкоголики. Их лишили родительских прав, и вскоре после этого они угорели по пьянке. Ну, вы тоже это знаете, да?

– Слышал, – кивнул Манихин с насмешливой улыбкой. – Но если ты думаешь, что я в это поверю…

– Придется. Придется поверить… Кстати, что-то мы с вами тут с места в карьер занялись расследованием. А может быть, Серегу позвать? И Марину? Неужели они все еще спят?

– Маринка спит как убитая, – кивнул Манихин. Заметил, как дернулся Александр, – и опять улыбнулся с видимым наслаждением: – Ого, как она тебя зацепила! Ведь зацепила, да?

Зацепить-то она зацепила, но не оттого сейчас Александра будто бы током пронзило. «Спит как убитая», – сказал Манихин. Обычное выражение, но после того, что Александр сегодня узнал о Марине…

А вдруг Манихин, с этими его необычно щедрыми улыбками, с этой его особенной свободой поведения, которая сквозит во всем, начиная от неожиданного появления, вдруг он сам что-то узнал, сам до чего-то догадался? И…

Александр не выдержал – вскочил, рванул дверь в комнату – и отшатнулся, увидев, что там горит свет, а на диване рядышком сидят заспанный, по всему явствовало, плохо соображающий Серега и Анна, жена Манихина.

– Здра… – Александр начал говорить, но осекся, потому что припадок изумления заставил его натурально онеметь. Это называется – сцена вторая, те же и другие!

Ситуация, кажется, становится опасной. Ладно, как-нибудь. Сейчас главное – выяснить, что там с Мариной.

Заглянул в спальню. Она и правда спала, даже косой лучик света, упавший на лицо, не разбудил. Дышала ровно, спокойно.

Дышала!

Все-таки день плотного общения со всяческими детективными заморочками даром не прошел… Лезет же в голову всякое!

До чего же крепко она спит, такое впечатление, что несколько ночей не смыкала глаз, а теперь, под действием транквилизаторов, наконец-то расслабилась.

А что? И очень может быть, что не спала. Легко ли…

Он шагнул назад, прикрыл дверь. Да, не было у бабы, в смысле – у мужика, хлопот, жил себе да жил доктор Меншиков, один жил, спокойно и тихо, а тут вдруг не то чтобы порося купил, но завелось у него беспокойное хозяйство… Гости приходят без спросу, располагаются в квартире, уходить, такое впечатление, не собираются. Да еще и смотрят на хозяина как на врага народа!

– Может, чайку? – светски, но не без ехидства осведомился Александр. – Или кофейку желаете?

– Ох, боже мой, что вы, Саша, ну какой сейчас кофеек, в такую-то пору? – вздохнула Анна. – Вы извините за вторжение, мы просто о ребятах очень беспокоились. – Ей было весьма неловко, это сразу чувствовалось. – Петр, может быть, мы все-таки поедем? Я постараюсь разбудить Марину, и…

– Не надо, – быстро сказал Александр, почувствовал, что начал краснеть, и постарался принять независимый вид. – В смысле, уезжать не надо. Мы с Петром Федоровичем еще кое-что обсудить должны…

– Должны, это правда. – «Бронзовая маска» появился на пороге. – Только почему в таком узком кругу – «с Петром Федоровичем»? Давайте обсудим это все вместе, как положено.

– Что обсудим? – напряглась Анна. – Петр, может, не надо?..

Александр метнулся взглядом от нее к «бронзовой маске». Анна необычайно взвинчена, Манихин держится как человек, готовый пойти ва-банк. Загадочно все это… И если честно, тревожно, даже пугающе. Это лицо, мало напоминающее лицо человека, сверкание этих потусторонне-синих глаз, этот ломкий от напряжения голос – и откровенный страх в глазах женщины, сидящей на диване и нервно тискающей пальцы…

Триллер, а? Детективный триллер!

Ладно. Как-нибудь. Самый лучший способ успокоить чокнутого – разговаривать с ним и на все соглашаться… И, как всегда, совершенно не к месту, доктор Меншиков внезапно вспомнил смешную и жуткую историю, которая зимой приключилась с ним и с молодой, развеселой фельдшерицей Люськой. С ней Александр случайно оказался в одном экипаже, подменяя кого-то из заболевших коллег. «Скорую» вызвали к раненому в пьяной драке, но, когда машина приехала, оказалось, что скандал уже улегся. Компания гулеванила мирно и тихо. На полу лежал один то ли побитый, то ли неживой, а может быть, и упившийся.

– Где раненый? – сухо спросил Александр.

Ему показали дверь в ванную комнату. И, войдя туда, он увидел картину, которая еще долго являлась ему в жутких снах.

Парень с окровавленным лицом стоял перед зеркалом и зашивал рваный порез на лбу иголкой с черной ниткой – крупными, по-мужски небрежными стежками.

Битых полчаса Александр уговаривал «портного» (кстати, потом оказалось, что фамилия его Портнов, Вова Портнов!) прекратить это безобразие и дать путем обработать рану. То есть доктор Меншиков разговаривал. А тем временем Люське пришлось соглашаться на все.

Когда Александр скрылся в ванной, фельдшерица наклонилась над человеком, лежащим на полу. Начала искать пульс, и вдруг что-то тяжелое навалилось ей на плечи. И тут Люська вспомнила, что в карманах ее куртки лежит коробочка. А в ней ампулы с обезболивающим. То есть наркотики. Многие фельдшерицы носят эти лекарства в карманах халатов или курток, потому что бывает, нарки, нарочно вызвав «Скорую», подкарауливают врачей на лестнице и, вырвав из рук чемоданчик, бросаются в бегство.

«Сейчас отнимут лекарства да еще и изнасилуют!» – в ужасе подумала Люська, прикинув, сколько мужиков в комнате (даже если доктор Меншиков не примет участия, а, наоборот, попытается вступиться за боевую подругу, его быстренько узлом завяжут!), и упавшим голосом пробормотала:

– Ребята, я вам все отдам, все ампулы, давайте договоримся!

– Брысь! – сказал кто-то в ответ, и Люськиной спине стало вдруг легко. Она оглянулась и увидела пьяненького мужичка, который держал на руках огромного, ну просто как тумбочка, жирнющего кота. Именно кот прыгнул Люське на спину, напугав ее до смерти!

– Ты про что договариваться хотела, я не понял? – добродушно спросил мужичок.

– Да нет, я ничего, это так, мысли вслух, – ответила она дрожащими губами.

Александр невольно усмехнулся. Ну, если он тогда справился с недоштопанным Вовой Портновым, а Люська голыми руками отбилась от кастрированного кота, может, он и из этой непростой ситуации как-нибудь выпутается?

Значит, первое дело – разговаривать!

– Хотите при всех? – спокойно спросил он Манихина. – Извольте. – Повернулся к Анне: – Я тут говорил Петру Федоровичу, что он напрасно считал Сергея сыном убитого милиционера Лукьянова. У него не было никакого сына. То есть жена была беременна, когда Лукьянова убили, однако ребенок, родившийся через пять месяцев после смерти отца, на свет появился мертвым. И его рождение стоило жизни матери. Она, оказывается, собиралась сделать аборт… но не потому, что не хотела ребенка. Врач предупредил ее, что роды могут кончиться неудачно, потому что женщине надо было сделать сложную операцию, она запустила болезнь. Она постыдилась сказать об этом мужу, ну, бывает, женщины от стыда многое в себе таят. Из стыда, из гордости… А потом, когда муж погиб, она решила рожать во что бы то ни стало, даже рискуя жизнью, – именно потому, что этого ребенка хотел ее муж. И роды закончились трагически. Таким образом, Сергей не может быть сыном того Николая Лукьянова. После него остались только дочери.

Анна быстро перекрестилась. Манихин стоял с видом человека, наткнувшегося в темноте на стену и не знающего, как ее обойти. Серега переводил обалделый взгляд с Александра на своего хозяина. Бедный парень до сих пор еще толком не очухался после укола, после болевого шока, а тут на него вдруг рухнули какие-то жуткие истории, не имеющие отношения к его жизни…

– То есть ты хочешь сказать, – с трудом разомкнул губы Манихин, – что я напрасно думал о Сереге как о…

– Совершенно верно, – кивнул Александр. – Он не сын Лукьянова, он незнаком с Бушуевым, ему не за что вам мстить – он не имеет к вашей болезни абсолютно никакого отношения. И появление его в вашей судьбе – одна из тех роковых случайностей, на которые порою так щедра жизнь. Одно знаю: он предан вам, он за вас жизнь отдаст, он ради вас совершит любое преступление. Ради вас. Но не против вас.

– Откуда ты знаешь? – быстро спросил Манихин.

– Я… знаю точно. Я сегодня получил возможность прочесть кое-какие письма…

Он перевел дух, потому что настало наконец время переходить к самому страшному, самому серьезному разговору, и, как ни опасен сейчас казался ему Манихин, Александру все же тяжело было нанести ему такой удар. Опять стало жаль, просто жаль этого человека!

Но никуда не денешься, говорить все-таки придется.

– Вы помните, я упомянул: у Лукьянова остались две дочери. Вы их хоть немножко припоминаете?

– Навряд ли, – подала голос Анна, но, словно за одобрением, взглянув сначала на мужа. – Хотя да, две девочки были совсем малышки. Это ж двадцать с лишком лет назад все приключилось, им тогда по сколько было? По пять, по шесть лет?

– Одной, старшей, было семь. Другой – шесть, – уточнил Александр. – А вы не помните, как их звали?

Манихины переглянулись. Петр Федорович пожал плечами, но Анна наморщила лоб, вспоминая:

– У старшей было какое-то имя… необычное. Ее мать звали Альбиной, тоже имя редкое, ну и она старшую дочку как-то диковинно назвала, а потом, кажется, Николай воспротивился, и вторую они нормально назвали, только не помню, как, а старшую… Старшую звали Эльвира! Точно, Эльвира! – обрадовалась она. – Я почему вспомнила: ей это имя не нравилось. Мальчишки ее дразнили: «Эй, вира помалу!» Она и не понимала, что это значит, но раз мальчишки над ней смеялись, значит, плохо. Как странно, я об этом двадцать лет не думала, а теперь все вдруг начало в памяти воскресать, словно шторка какая-то отдернулась… – Анна оживилась, улыбалась каким-то далеким воспоминаниям. – Мне она нравилась, Эля, Эльвира, потому что была такая же черненькая, как я. На цыганочку похожа…

И тут ее голос вдруг увял. И Александр почувствовал, что Анна непостижимым образом уже все угадала – угадала еще прежде, чем он подал ей фотографию Эльвиры, взятую у Галины Мавриной.

– Та самая цыганка… – пробормотала Анна чуть слышно, роняя фотографию на колени.

Серега сначала зажмурился, потом с ненавистью воззрился на Александра, но ничего не сказал, ни слова, только смотрел, и Александр впервые понял, насколько же оно жизненно – это выражение из романов, которое всегда казалось ему изрядной натяжкой досужих беллетристов: «Если бы можно было убивать взглядом, он был уже лежал мертвый».

Лежал бы, чего там! Именно мертвый.

Манихин осторожно взял фотографию с коленей жены, взглянул:

– О-го… Не та ли это барышня, которая меня рыбкой с селитрой накормила? Глубоко же вы рыли… А где копали, скажете?

Александр покачал головой.

– А еще что нарыли? – настороженно спросил Манихин.

– Дело в том, что эта Эльвира – она актриса, отсюда такие талантливые перевоплощения! – и ее сестра не сомневались, что именно вы – убийца их отца. Они унаследовали это убеждение от матери, которая очень верила доводам Бушуева – пока была жива, конечно. И сумела убедить в этом дочерей. Я не знаю, мне не удалось установить, когда именно Эльвира и Марина встретились вновь с Бушуевым и как ему удалось убедить их в своей правоте…

– Что? Эльвира и… что ты сказал? – перебил его Манихин.

Анна тихо ахнула, Серега яростно выругался, рванулся с дивана, замахнувшись загипсованной рукой, словно дубинкой, но Петр Федорович остановил его резким жестом:

– Погоди, не лезь. А ты, – это адресовалось к Александру, – договаривай, раз начал! Эльвира и Марина? Марина? Наша Марина? Она сестра этой цыганки? Так вот куда ты подбираешься… Она, говоришь, в сговоре с Бушуевым была? А жизнь мне спасала – для отвода глаз?

– Нет, не для отвода, – запальчиво возразил Александр. – Она просто не смогла видеть, как вы умираете. Эльвира хотела этого, да, Марина сначала ее слушалась, но потом решила, что вы… Словом, она вам нечто другое приуготовила. Мне трудно установить, какую роль в перемене ее взглядов сыграл Бушуев, может быть, он тоже считал, что раз из-за вас его жизнь покалечена, то и вас надо не прикончить, а покалечить, но только…

– Врешь ты все! – с торжеством выкрикнул вдруг Манихин. – Врешь, нагло врешь! Маринку оговорить вздумал? Не выйдет! Я точно знаю, что ты врешь, и сейчас это докажу. Заладил: Бушуев, Бушуев, привет от Бушуева, они в сговоре с Бушуевым! Да никто не может быть в сговоре с Бушуевым! Нету никакого Бушуева, понял? Нету! Он уже двадцать лет как в земле гниет! Сгнил давно!

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

– Где деньги? Ну? – хрипло спросил Бушуев. – А не скажешь, Петро, тогда прощайся с жизнью. Раз… два… Говори… Ну, стреляю. Три!

Грянул выстрел.

– В протоке! На Заманихе! Там, где мы с тобой однажды рыбачили! В старом зимовье, под порогом! – выкрикнул Петр, уже понимая, что опоздал, безнадежно опоздал, что он уже убит, он уже умер, надо было признаться мгновением раньше, а теперь обезумевший Ванька прикончил его…

Выкрикнул – и проснулся.

Свет резко ударил в лицо – он зажмурился, закрылся ладонями, едва дыша от пережитого ужаса. С него лило: он чувствовал, как пот обильно выделяется из пор, и ощущал запах этого пота – острый, какой-то звериный.

Все еще сидя с закрытыми глазами, поднял подушку, утер лицо. Уронил подушку и начал медленно, недоверчиво ощупывать свои плечи, руки, грудь, с трудом удостоверяясь, что жив, что может двигаться, шевелиться, поворачивать голову, а этого, конечно, быть не могло, если бы Бушуев его застрелил. Постепенно возвращалось обоняние: он почуял запах пороховой гари, потом обжигающий глаза свет переместился несколько в сторону, и веки Петра перестало жечь, будто огнем. Он попытался открыть глаза; сначала ничего не видел, перед ними только искры мельтешили, потом проступили очертания какой-то фигуры: мужской фигуры. И на мгновение Петр поверил, что это продолжается сон – ведь перед ним стоял не кто иной, как Бушуев, в руке он держал револьвер, из ствола которого кисловато пахло порохом.

– Вот так, Петро, – будничным тоном, как бы даже устало промолвил Бушуев. – Я же говорил, что это ты взял сберкассу, а ты отнекивался: не я да не я! Нехорошо, брат!

И укоризненно покачал головой, словно приглашая Петра разделить с ним это негодование.

– Бушуев? – выхрипел Петр, все еще не веря своим глазам. – Ты… но как же? Ты же уехал!

– Уехал. Но недалеко уехал. Вернулся, как видишь. Тайно, тихо. Мне ведь никто не верил, помощников у меня нет. Вот я сам к тебе пришел и на пушку взял. – Он, словно ковбой в кино, дунул в ствол револьвера. – Вот на эту пушку! И ты мне все сказал.

– А что я сказал? – с усилием пытался сосредоточиться Петр, у которого вдруг начали какие-то молоточки в голове бить.

– Ты сказал, где деньги. Больше мне ничего не надо. Понимаешь? Мне плевать, если опять будут считать, что я действую незаконно. Мне теперь на все плевать, понял? Восстановят, не восстановят в милиции – даже это не важно. Анюта возненавидит – да пускай! Главное было – тебя поймать. И я поймал.

– Поймал… – вяло повторил Петр, вряд ли отдавая себя отчет в том, что и кому говорит. – Поймал. Ты хитрый… Ну ты и хитрый оказался!

– Есть такое дело. Ну и ты хитрый, Петро, – с гордостью отозвался Бушуев. Понятно было, что он не самим Манихиным гордится, а собой – что смог такого хитреца перехитрить, ведь победа над столь сильным и опасным противником как бы возвышала оперативника Бушуева в собственных глазах. Это вам не какого-нибудь алкаша захомутать, который пивной ларек обчистил. Это, может, преступление века!

Манихин вспомнил, как гордился собой, своими изощренными планами, своей способностью действовать вроде бы вопреки всякой логике, чтобы оставить следствие в состоянии полного ступора и неразберихи, и почувствовал, что понимает Бушуева. Им обоим было сейчас чем гордиться, однако если гордости, вернее, гордыне Петра Манихина пришел конец, то триумф Бушуева только начинался.

– Я где-то читал, как у одного мужика вот так же память пропавшую пробудили, – сказал Бушуев, продолжая держать Петра под прицелом и медленно пятясь к тумбочке, на которой стоял телефон. – Его по башке стукнуло, он и забыл, кто он и что он. Имя, адрес, детей, жену… Все забыл! Тогда доктор подкрался к нему к спящему, выстрелил над ухом и как заорет: «Как тебя зовут?!» Он с перепугу подскочил и заорал: «Так-то и так-то!» И разом все вспомнил – все про себя, что раньше забыл. А доктор сказал, что он это раньше как бы сам от себя скрывал, а теперь скрывать перестал. Он – от себя, а ты – от меня, – понимаешь? – по-свойски объяснял Бушуев, поднимая левой рукой (в правой он держал револьвер) трубку, поднося ее к уху и досадливо хмурясь. – Что-то связи нет. Или у тебя телефон на блокираторе?

– Да, – пробормотал Петр, слабо соображая, что говорит.

До него только сейчас начал доходить смысл случившегося – вернее, бессмысленность. Он столько усилий приложил, чтобы запутать следствие вообще и Бушуева в частности, он наизнанку ради этого вывернулся, он старался как черт – и теперь все прахом пошло из-за того, что этот сыскной пес Бушуев выпалил у него над ухом из револьвера. Все, все пошло прахом из-за каких-то рефлексов, так не вовремя сработавших! Все было напрасно, все его усилия, вся гордость собой, все мечты, которые шуршали в его руках!.. Он уже было взмыл в небеса, но Бушуев затаился в кустах и подло, предательски сбил его на взлете, в ту минуту, когда он поверил, что все получилось!

Подло. Предательски…

Если бы кто-то сейчас спросил Петра, в чем именно заключается предательство Бушуева, он, наверное, не смог бы толком ответить. Наверное, в том, что Ванька все время попадался во все расставленные Манихиным ловушки, упирался во все захлопнутые им двери, полной ложкой хлебал все подстроенные им неприятности (даже в драке Манихин сумел подставиться ему так, что не Ванька, получилось, его с ног свалил, а он Ваньку – с должности), – попадался, попадался, а теперь вдруг перестал. Обошел Петра на вороных! Обставил, обставил, и теперь он будет наслаждаться славой, почестями, а Манихин отправится в тюрягу, откуда он уже не выйдет никогда. Определенно его поставят к стенке. Или дадут двадцать пять лет. А это считай, что жизнь кончена. Если он даже выйдет, то стариком. И Анюта его не узнает при встрече!

Анюта небось Ваньке теперь достанется. Красавица, слава, деньги – все его будет! Как в книжках! И все ему простится, ведь победителей не судят.

И Петра вдруг точно ожгло.

Деньги… Ванька исчез, его как бы нету в Заманихе. Зачем ему объявляться? Он сейчас вполне может свистануть прямо отсюда в памятную протоку, найти зимовье, поднять крыльцо и забрать деньги. Себе забрать! Тайно. И все неисполненные мечты Петра будут продажно шуршать в руках Бушуева, напевать ему те же сладкие песни.

Нет, ведь Петр может выдать Ивана. Ну а чтобы этого не произошло, с Ваньки станется пристрелить соперника!

Хотя… зачем? Зачем пачкаться и рисковать влипнуть? Ведь убийцу начнут искать, глядишь, и найдут, всякое в жизни бывает. Не будет Бушуев его убивать. Он, гад ползучий, хитрец проклятый, прекрасно понимает, что Петр его не выдаст. Не сможет выдать. Потому что это означает признание в ограблении сберкассы и убийстве Николая Лукьянова. Петр предпочтет деньги потерять, чем самому на себя «вышку» либо непомерный срок навесить.

Да нет, Ванька – он же правильный, он идейный, он ищейка сумасшедшая, ему главное – преступника взять. Он сам сказал. Ему и в голову не взбредет присвоить деньги: вон, колотит по ни в чем не повинному рычажку телефона, словно надеясь, что тот пробудится к жизни. А телефон отключен, вот и все. Чтобы его включить, надо тумбочку отодвинуть, а не по рычажку колотить.

Иван задумчиво оглянулся на забившегося в угол кровати противника, и Петр торопливо отвел глаза, испугавшись, что Бушуев почует эту безумную надежду, которая вдруг осенила его своим крылом, словно запоздалая перелетная птица…

– Погоди, – с досадой пробормотал Иван, – да у тебя никак телефон отключен?

– Да.

– Что, спокойно поспать хотелось? – с издевкой спросил Бушуев. – А не вышло, ну беда! Теперь уж, наверное, не скоро ты спокойно поспишь! Мало того что тебя к ногтю придавят, так ведь еще призрак Кольки Лукьянова мучить будет, если еще не начал. – Уловил судорогу страха в лице Манихина, покачал головой: – Как же ты мог, Петро? Бог с ними, с деньгами, тут бес тебя попутал, но как же ты мог убить Николая?! Ты ж его всю жизнь знал, на одной улице жили, пили, гуляли вместе… Он ведь тебя только потому впустил в сберкассу, что друга в тебе видел. А ты его… Ты его убил, и за это проклят будешь. Проклят во веки веков! Пусть же настанет день, когда тебе захочется самому от себя отвернуться и убежать с криком ужаса! И пусть отвернутся от тебя все, кто тебе дорог и кого ты любишь! Я все отдам, чтобы проклятие мое сбылось!

Он наклонился, отодвигая тумбочку и отводя револьвер от Манихина. И в эту минуту Петр бросился на него. Кошкой вскочил на спину прежде, чем Бушуев успел разогнуться, заломил его руку вперед и прижал к груди, нашаривая курок револьвера.

Выстрел… другой… Бушуев медленно опустился на колени, и Петр, который не в силах был расслабить своей мертвой хватки, опускался вместе с ним, все еще сидя на нем верхом, вспоминая, как вот так же медленно, словно бы нехотя, опускался на пол сберкассы Колька Лукьянов, а он бил его по голове молотком, бил… тридцать ударов, словно гвозди забивал…

А здесь обошлось всего двумя выстрелами.

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

– И… что потом? – наконец спросил Александр. У него у единственного хватило сил что-то сказать: Анна и Серега молчали как убитые.

– Ну, что? – зло повернулся к нему Манихин. – Зарыл я его. В погребе… Там ведь и впрямь тайник был, но о нем ни одна собака не знала, кроме меня. Зарыл, кирпичами заложил, сверху зацементировал. Не ленился – всю ночь весь пол замазывал. И видимо, хорошо зарыл, если за двадцать лет ни одна собака не нашла. Так и сгинул Ванька Бушуев не то в Сибири, не то на Урале, не то в Казахстане. Уехал – и пропал навеки!.. Вот потому я сразу неладное и почуял, когда ты мне от него, покойника, привет передал.

– А-а, ну, теперь понятно, – наконец подала голос Анна. – Понятно, почему, когда я Бушуева сегодня упоминала, ты сказал, что веришь мне. Если я его вспоминаю, значит, думаю, что он жив, правда?

– Конечно. Я тогда сразу понял, что со мной чудесит кто-то, кто эту старую историю решил ковырнуть. Кто-то из своих, из заманихинских! Ну, выбор был невелик: ты да Серега. Но чтобы Маринка… В жизни не поверю. Она ж меня спасала дважды…

– Про первый раз я уже объяснил, – сказал Александр. – А во второй раз – по той же причине. Она думала, что вы – убийца ее отца. И, как выяснилось, не ошибалась. Это убеждение перешло к ней от матери. Мать жила ожиданием, что вернется Бушуев и сможет доказать вашу вину. Поэтому Марина и передавала вам привет от Бушуева. Она хотела, чтобы вы мучились от страха. Она хотела, чтобы вы мучились долго.

– Ну, хотела и добилась, – ответил Манихин, отступая на шаг в прихожую и разглядывая в зеркале «бронзовую маску». – А ты, если такой умный, небось знаешь, как она меня травила?

– Знаю, – кивнул Александр.

– Знаю, но не скажу? – раздельно, с издевкой проговорил Манихин. – Ведь не скажешь?

Александр посмотрел на его лицо и опустил глаза. Пару часов назад он пытался дозвониться до этого человека, готов был среди ночи ехать к нему в Зеленый Город, только чтобы сказать, предупредить, спасти! Смешно!

И еще смешнее: если бы Манихин не явился сюда нынче ночью, Александр утром помчался бы к нему – рассказывать! Открывать тайну!

А что теперь?

– Вы знаете? – Анна гибко, молодо вскочила с дивана. – Вы знаете причину? То есть это никакой не гиперарсеникум? То есть существует конкретный источник отравления, и, если его устранить, Петр сможет выздороветь?

Александр пожал плечами:

– Думаю, что да.

– И, зная это, вы не скажете… не откроете причину?

Он молчал.

– Послушайте… – Голос Анны вдруг сделался вкрадчивым. – Если вы хотите денег… больших денег…

Он покачал головой:

– Не в этом дело.

– А в чем? Тогда в чем? В сладости власти над несчастным, измученным человеком? Или вы решили взять на себя роль карающего ангела? Решили исполнить то, что не удалось Ивану? Уподобились мстительным сестрицам Лукьяновым? Так?

Александр молчал, вдруг поняв, что не знает, почему не хочет сказать Манихину всей правды. Не знает! Неужели его в самом деле так возмутила и взволновала та старая история? А ведь и в самом деле старая. Это он узнал все впервые, для него это – потрясение, а для Манихина, для его жены все давно поросло бурьяном, не живет, не болит, не мучит. Если бы не Марина с ее кошмарной, изобретательной местью, они и думать забыли бы обо всем этом!

Хотя нет. Серега-то появился в жизни Манихиных раньше, чем сестры Лукьяновы, после браков скрывшиеся за фамилиями мужей: одна стала Холмская, другая Володина. Может, они и замуж-то шли, чтобы изменить фамилии? С этих сестричек станется! Видимо, они были очень близки, если даже после исчезновения Эльвиры Марина иногда гримировалась под нее, одевалась в ее одежду и появлялась в ее квартире – тайком.

Впрочем, сейчас речь не о них, а о Сереге. Серега появился у Манихиных раньше, и хозяин взял его в дом именно из-за того, что парня звали Сергей Николаевич Лукьянов. Да, память Манихина кровоточила всю жизнь. По сути, Петр Федорович уже отбыл тот срок, которого так боялся. И вместе с ним отбывала этот срок жена, которая знала или подозревала о его преступлении, пыталась отогнать от себя эти подозрения, а сейчас на все готова, чтобы его спасти.

Любила не за что, а вопреки. Любила той любовью, которая способна все оправдать, все простить, отпустить все грехи. Возвышенной любовью? Низменной? Сильной?

Как найти слово для этого чувства и есть ли оно, это слово?

Интересно, какие еще доводы придумает Анна, чтобы убедить несговорчивого доктора Меншикова?

– Вы, видимо, праведник, да, Саша? – проговорила Анна голосом, исполненным такого презрения, что у Александра даже висок заныл. Словно бы ударила, честное слово! – Вы никогда не грешили и не каялись? Хорошо вам. Скажите, каково это – чувствовать себя безгрешным, ни в чем не виновным?

– Вы тоже ни в чем не виновны, – буркнул Александр. – Вы никого не убили, не ограбили, вы, уверен, даже не подозревали…

– Подозревала, – дерзко кивнула она. – Я же не дура! Эти деньги… домик в Краснодаре, теткино наследство… Петр был очень осторожен с деньгами, очень. Он покупал недвижимость – там, тут, доллары, золото… у нас есть старинные золотые монеты, хотите? Ах да, вы же не стремитесь к богатству! – усмехнулась она. – Вложения были очень разумными, у Петра отличное деловое чутье, поэтому нас не задели ни реформы, ни кризисы. А потом уже стало все равно, откуда у тебя деньги, главное, что они есть. Я подозревала, но старалась не думать об этом. Я любила его, люблю… А потом, чем я лучше? Чем хуже? Он убил ради меня, я тоже убила ради него.

Петр Федорович и Александр враз посмотрели на нее, потом друг на друга и опять на Анну. Но они ничего не сказали. Их опередил Серега:

– Та цыганка в машине? Это вы ее?..

– Да, – с вызовом призналась Анна. – Я ведь думала, что это из-за нее так заболел Петр. Она отвязалась от меня в лесу, но потом снова появилась возле дома. Теперь я понимаю – может быть, она искала Марину. Но тогда я этого не знала. Я зазвала ее во двор, будто бы поговорить, потом… – она отмахнулась, – потом все неважно. Я втащила ее в гараж, положила на заднее сиденье машины и стала думать, как теперь быть. Ведь я не умею водить автомобиль. Я решила поговорить с Сергеем, умолять его… Но именно в тот вечер ты, Петр, решил покончить с собой. Сергей был убежден, что цыганка – твоя жертва.

– Да, – кивнул Сергей. – Но мне было плевать, ясно? Мне и теперь плевать! Если вы ее убили, значит, она это заслуживала!

Это адресовалось Александру, совершенно понятно.

Он кивнул, показывая, что да, принял информацию к сведению.

– А я и не знал, кто там лежал, на заднем сиденье. Думал, в бреду померещилось, – глухо сказал Манихин. – Выходит, мы теперь квиты. Да, Анюта?

– Да, – легко согласилась она. – Как видите, Саша, вы тут один чистенький… Серега мог бы вам о себе кое-что рассказать, верно? Но хватит на сегодня исповедей. Хватит! Вы только подумайте вот о чем: вы хотите продолжить то, что начала Марина. Вы признаете ее право мстить. Но она ведь – нашего поля ягода. Нашего, а не вашего! Она тоже убийца. Так в чем же разница – если откуда-то сверху, из заоблачных, святых высей, взглянуть на наши грешные, пеплом посыпанные головы?

Александр вздохнул. Он еще раньше знал, что не выдержит, скажет о кружке, поэтому эти последние слова Анны были в общем-то напрасным доводом. Но – сильным, что и говорить…

– Кружку разбейте, – угрюмо обернулся он к Манихину. – И выбросьте подальше, а еще лучше – закопайте где-нибудь, чтобы никто не нашел.

Манихин усмехнулся:

– Да брось ты. Думаешь, я об этом не думал? Мышьяковистая глина, то да се… А ты знаешь, что температура обжига керамики – 1200 градусов? И требуется минимум двойной обжиг, чтобы… Какой мышьяк?! Вдобавок сверху глазурь, которая изолирует всякий яд из глины.

– Конечно, – кивнул Александр. – Глазурь. А по глазури – цек. Трещинки. Патина, сеточка. Сеточка трещинок, замазанных контрастным пигментом. Древняя техника. Кракле называется. Теперь понятно?

Глаза Манихина расширились. Он всегда относился к Марине как к дочери. Да, она и по возрасту подходила, и вполне годилась в духовные дочери тому парню, который писал сам на себя анонимку, который организовал свое великолепное алиби, который уничтожил своего врага – оперативника Бушуева. И если бы не этот мальчишка…

И тут Манихин подумал, что если Марина вполне годилась бы ему в дочери, то этот мальчишка мог бы стать его сыном. Сыном, которым он гордился бы!

Вопрос: гордился бы мальчишка таким отцом?.. А непростой вопрос. Не такой уж простой, как на первый взгляд кажется!

– Ну так что, ничья? – спросил Манихин с легкой усмешкой. – Разойдемся как в море корабли? Или все же кинешься права качать? Позвонишь туда, куда так и не дозвонился Бушуев? Ментовозку вызовешь?

– Я пойду к телефону, а вы наброситесь на меня? – с такой же усмешкой взглянул на него Александр. – Или как? Ладно, ничья… Я не трону вас, если вы не тронете Марину.

Мгновенное молчание. Потом эти трое дружно кивнули.

– Но ты рисковый, Алехан, – со странным выражением произнес Серега. – Я бы на твоем месте… Это же все равно что радиоактивный элемент под подушкой держать! С атомным реактором спать! Она же точь-в-точь как эта… ну, которая всех мужиков травила?

– Леди Макбет?

– Во-во. Она же сумасшедшая!

– Все мы тут сумасшедшие, – легонько похлопав его по загипсованной руке, усмехнулся Манихин. – Ну и что? Ведь если жизнь жить как щи хлебать, то на хрена она нужна?

Анна кивнула, соглашаясь.

Александр и словом не обмолвился. Может быть, потому, что тоже был с этим согласен?

Манихины в сопровождении верного слуги направились к двери.

– Прощай, доктор, – сказал Петр Федорович.

Больше никто ничего не сказал.

Александр запер за гостями дверь. Умылся, почистил зубы.

Пошел в спальню. Посмотрел на Марину. Она все спала и спала, улыбаясь во сне.

Он покачал головой, ужасаясь и умиляясь безмятежно спящей Марине, сам себе, потому что не в силах отказаться от женщины, которая, может быть, станет для него смертельной отравой, погубит его… удивляясь и умиляясь вообще этой жизни, которая иной раз заставляет нас совершить такое… не понятное никому, да и нам самим тоже!

Кто-то осудит доктора Меншикова? Да ладно. Судите!

И привычка думать стихами, которая не раз выручала Александра, подсовывая чужие мысли, если не было своих, подходящих к случаю, вдруг опять пробудилась в нем:

Но и в ясном летнем дне,

Самом тихом, самом светлом,

Смерть, как зернышки на дне,

Дремлет ядом незаметным.

Как кружится голова!

Как дрожит в бокале солнце!

Но без этого зерна

Вкус не тот,

Вино не пьется!

Он погасил свет и прилег рядом с Мариной, касаясь губами ее тонко вьющихся, растрепанных волос.

Примечания

1

Меланопатия, меланоз – избыточное накопление в коже пигментов меланина, обеспечивающих ее более темную окраску.

2

Фигуран т, фигурантка – обычное в уголовном розыске название для неизвестного преступника.

3

Арсеникум, Arsenicum (лат.) – научное название мышьяка.

Content

Елена Арсеньева
Однажды звездной ночью

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

МАЙ 2000 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

МАЙ 2000 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

МАЙ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

МАЙ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, ТРАССА НИЖНИЙ НОВГОРОД – ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, ТРАССА НИЖНИЙ НОВГОРОД – ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

МАЙ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД

Примечания