фон Альбрехт Михаэль

Мастера римской прозы. От Катона до Апулея. Истолкования

Михаэль фон Альбрехт

Мастера римской прозы От Катона до Апулея

Москва, 2014

Истолкования

Михаэяь фон Альбрехт

Мастера римской прозы. От Катона до Апулея.

Истолкования. — М.: Издательство

«Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина», 2014, 400 с.

15ВИ 978-5-87245-174-7

Книга Михаэля фон Альбрехта появилась из академических лекций и курсов для преподавателей. Тексты, которым она посвящена, относятся к четырем столетиям — от превращения Рима в мировую державу в борьбе с Карфагеном до позднего расцвета под властью Антонинов. Пространственные рамки не менее широки — не столько даже столица, сколько Италия, Галлия, Испания, Африка. Многообразны и жанры: от дидактики через ораторскую прозу и историографию, через записки, философский диалог — к художественному письму и роману. Наряду с общеизвестными писателями восстановлены в правах и те, кого сегодня читают меньше. Особое внимание автор уделяляет языку и стилю, и прежде всего — пограничным областям между литературоведением и лингвистикой: синтаксису, стилистике, риторике, структуре повествования. Книга может быть использована как учебное пособие для изучающих латынь.

Перевод с немецкого А. И. Любжина

18ВЫ 978-5-87245-174-7 © Издательство «Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина», 2014

Содержание

Предисловие к третьему изданию7

Предисловие к первому изданию9

Глава I. Начало литературной прозы:

М. Порций Катон (234-149 г. до р. х.)15

I. О СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ15

И. РЕЧЬ В СЕНАТЕ В ЗАЩИТУ РОДОСЦЕВ

(167 Г. ДО Р. X.)25

III. РИМСКИЙ ЛЕОНИД45

Глава II. Дея великих оратора:

Гай Гракх(154-121 г. до р. х.)

и Цицерон (106-43 г. до р. х.)64

I. Г. ГРАКХ: ИЗ РЕЧИ «DE LEGIBUS PROMULGANDIS» (ОБ ОБНАРОДОВАНИИ

ЗАКОНОВ, 122 Г. ДО P. X.)64

И. ЦИЦЕРОН ПРОТИВ ВЕРРЕСА65

Глава III. Цезарь (100-44 г. до р. х.)94

НАДГРОБНАЯ РЕЧЬ В ЧЕСТЬ ЮЛИИ

(69 Г. до р. х.)94

РАССУЖДЕНИЕ И МОЛНИЕНОСНОЕ

ДЕЙСТВИЕ (GALL. 7, 27)IOI

Глава IV. Саллюстий (р. в 86 г. до Р. х.)114

тщеславие114

ПОБЕДА ЧЕРЕЗ ПРЕДАТЕЛЬСТВО128

Глава V. Историография эпохи Суллы и Августа:

Клавдий Квадригарий и Ливий142

I. КВ. КЛАВДИЙ КВАДРИГАРИЙ (ЭПОХА СУЛЛЫ)1Д2

И. Т. ЛИВИЙ (59 Г. ДО Р. X. — 17 Г. ПО Р. X.)144

Глава VI. Два философских текста165

ЦИЦЕРОН (106-43 Г. ДО Р. X.)

ЗЕМНАЯ СЛАВА И ИСТИННОЕ БЕССМЕРТИЕ165

СЕНЕКА (f 65 Г. ПО P. X.) О ЦЕННОСТИ ВРЕМЕНИ l8l

Глава VII. Петроний(+вероятно 66 г. по р. х.)200

ЗАСТОЛЬНАЯ БЕСЕДА В «САТИРИКОНЕ»200

Глава VIII. Тацит(коне. 97 г. по р. х.)216

I. РЕЧЬ ИМПЕРАТОРА КЛАВДИЯ.

Оригинал и литературная переработка216

И. ТАС. ANN. 11, 24223

Глава IX. Плиний Младший(консул юо г. по р. х.)253

ОХОТНИЧИЙ ТРОФЕЙ ПИСАТЕЛЯ253

Глава X. Апулей(р. ок. 125 г. по р. х.)262

НЕУДАЧНАЯ ПОПЫТКА ИЗБАВЛЕНИЯ2б2

КОММЕНТАРИИ27 6

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ К РАССМАТРИВАЕМЫМ АВТОРАМ С ОСОБЫМ ВНИМАНИЕМ К ВОПРОСАМ

ЯЗЫКА И СТИЛЯ376

Настоящая книга, возникшая из академических лекций и курсов для преподавателей, выросла из практики и предназначена для практических целей. Автор испытывает чувство радости и благодарности, поскольку его труд был вполне благосклонно встречен критикой и нашел многочисленных читателей среди университетских и гимназических педагогов, студентов и школьников старшей ступени, которым он желал быть полезным. О выходе второго, просмотренного издания (1983 г.) позаботился незабвенный Лотар Штим (ныне его уже нет в живых), истинный мастер издательского ремесла, которому книга 1971 года обязана художественным совершенством верстки, печати и переплета; в 1988 году у автора появилась возможность включить дополнения, накопившиеся со временем и предназначенные для третьего немецкого издания, в мастерский английский перевод Нила Ад-, кинса — книги, которой повезло попасть в хорошие руки Френсиса и Сандры Кэрнз.

Автор с удовольствием пошел навстречу инициативе Francke Verlag — сделать Мастеров римской прозы в виде карманной книжки доступными еще более широкому кругу читателей. Оправдавший себя общий замысел остался прежним. Разумеется, в текст

вошли дополнения; предназначенные для третьего издания; кроме того, были приняты во внимание письма и замечания коллег. В особенности мы благодарим профессора Герхарда Перла (Берлин), которому обязаны важными соображениями о чтении Клавдиевой надписи. И наконец — новая избранная библиография открывает доступ к научным исследованиям.

^Михаэль фон Альбрехт

Тейдельберг, зима 1994 года

Тексты, которым будет посвящена эта книга, относятся к четырем столетиям — от превращения Рима в мировую державу в борьбе с Карфагеном до позднего расцвета под властью Антонинов. Эстетическая дистанция может быть велика, но при этом в них отражается определенный процесс: сила и свежесть вначале, острота противостояния в эпоху Гракхов, сул- ланская анналистика, эпоха Цезаревых войн, вспышки духовной борьбы в последних усилиях гибнущей республики, реформы Августа с их утонченными грезами о величии праисторического времени, призывный голос проповедника и скептический — романиста перед фасадом нероновского дворца, долгожданная возможность вздохнуть полной грудью при Траяне, откровенность ро$Ьфе$Ыт и умственный комфорт образованного сословия — вторая софистика в качестве заключительного аккорда с ее экуменическим настроением и мистической подкладкой.

Пространственные рамки не менее широки — не столько даже столица, сколько Италия, Галлия, Испания, Африка; все они давали Риму писателей.

Многообразны и жанры: от дидактики через ораторскую прозу и историографию, через записки, философский диалог — к художественному письму и роману.

Выбирая из неизмеримого количества образцов, оставляешь в стороне авторов учебной литературы, юристов, произведения, написанные на канцелярском языке и не имеющие литературной обработки письма, а прежде всего — христианскую литературу; все это области, заслуживающие отдельного разговора. Но в этих заранее наложенных границах мы стремились к многообразию: наряду с общеизвестными писателями восстановлены в правах и те, кого сегодня читают меньше; среди них — тот, кем парадоксальным образом пренебрегала и наука о языке, и наука о литературе, первый римский прозаик Катон, а также Гай Гракх — один из величайших ораторов Рима. Тот, кому кажется, что для Цицерона один философский текст и два отрывка из речей — слишком мало, может обратиться к моему подробному рассмотрению цицероновского языка и стиля в Realencyklopädie Pauly-Wissowa (Suppl. XIII) и в моей книге Cicero’s Style, Leiden 2003. В остальном же — при всех усилиях дать представительную подборку — любое решение в определенной степени субъективно; мы можем сказать вместе с Квинтилианом1 : Sunt et alii scriptores boni, sed nos genera degustamus, non bibliothecas excutimus.

У нас не было намерения создать полноценную замену истории литературы или без пропусков представить развитие латинского прозаического стиля; равным образом мы не желали состязаться с монументальной Antike Kunstprosa Нордена или Orationis ratio Лемана, чьей отправной точкой в гораздо большей степени является античная теория литературы, нежели истолкования.

Наша цель и конкретнее, и скромнее: путем интерпретации показать обширные возможности римского прозаического искусства, опираясь на формально и содержательно значительные и важные тексты: нельзя и надеяться овладеть всеохватными представлениями иначе, нежели через отдельные примеры.

Особое внимание мы уделяли языку и стилю2, и прежде всего — пограничным областям между литературоведением и лингвистикой: синтаксису, стилистике, риторике, структуре повествования. Часто мы пользовались предоставлявшейся возможностью сделать видимой внутреннюю сторону риторики и восстановить ее подобающее место в античной интеллектуальной жизни — нет, риторика — не мертвый перечень технических приемов, а живая практика мышления и речи! Когда же идет речь о повествовательных текстах, мы продолжаем разрабатывать вопрос, который точно сформулирован в другом месте3, — о повествовательной структуре как «синтаксисе» не отдельного предложения, а целых текстов. Разумеется, особенности каждого текста как такового были для нас важнее рубрикации. Находясь между Сциллой детерминизма, не желающего знать ничего, кроме стиля эпохи и жанрового стиля, и Харибдой поспешных индивидуально-психологических заключений, имеет смысл еще раз сосредоточить взгляд на свободе личности и творческой уникальности произведения, не "упуская при этом из виду ни предмета, ни социального контекста.

Проза как литературная форма изображения уже в силу своей неразрывной связи с вескостью «вещей», предметного содержания текста, соответствует одной из сторон римскости; иные тенденции дозволяли углубленный и утонченный подход — «римской» является социально-психологическая компонента, на всем ее протяжении — от общения между людьми и до политики, «римской» будет и автостилизация индивидуальности под маской произведения, но прежде всего к «римскому» относится строгое, музыкально-архитектурное чувство формы.

Программа рассмотрения истории языка как истории духа здесь выдвигаться не будет; учитывая значимость эстетической формы и дистанции между переживанием и высказыванием, каждому новому случаю необходимо уделить достаточное внимание как таковому. Тем не менее наши истолкования могут побудить рассмотреть подробнее, как то или иное ключевое слово, сначала употребляемое без рефлексии, затем переживает момент интеллектуального «просветления», вскоре внутренне опустошается и становится добычей иронии, а в конечном итоге обретает новую ценность как отражение философской позиции или религиозной предопределенности.

Хотелось бы, чтобы намеренное многообразие путей истолкования, избранных в соответствии с особенностями текстов, было воспринято как побуждение к исследованию латинского языкового искусства4.

Книга посвящена моим ученикам.

Михаэль фон Ллъбрехт

Мастера римской прозы От Катона до Апулея

'Истолкования

Глава I. Начало литературной прозы: М. Порций Катон

(234-149 г. до Р. X.)

О СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ ПРЕДИСЛОВИЕ5

£st interdum praestare mercaturis rem quaerere, nisi tarn pe- riculosum sit, et item fenerari, si tarn honestum sit. maiores nostri sic habuerunt et ita in legibus posiverunt: furem dupli condemnari, feneratorem quadrupli. quanto peiorem civem existimarint feneratorem quam furem, hinc licet existimare.

et virum bonum quom laudabant, ita laudabant: bonum agricolam bonumque colonum; 3. amplissime laudari existimabatur, qui ita laudabatur. mercatorem autem strenuum studiosumque rei quaerendae existimo, verum, utsu- pra dixi, periculosum et calamitosum. 4. at ex agricolis et viri fortissimi et milites strenuissimi gignuntur, maximeque pius quaestus stabilissimusque consequitur minimeque invidiosus, minimeque male cogitantes sunt qui in eo Studio occupati sunt, nunc, ut ad rem redeam, quod promisi institutum principium hoc erit.

Справедливо6, что иногда лучше составить себе состояние с помощью торговых дел — не будь это столь рискованно, — а также давать деньги в рост, будь это только нравственно. Наши предки придерживались того мнения7 и в соответствии с ним положили в законах: вор должен быть приговорен к уплате вдвое, ростовщик — в четыре раза. Насколько хуже вора был, по их мнению, ростовщик как согражданин, можно соответственно определить по этому. Если они хвалили дельного человека, то хвалили его так: «Дельный земледелец и дельный сельский хозяин». Тот, кого хвалили так, получал, по их мнению, наивысшую похвалу. Торговец, однако, по моему мнению, деятелен, ревностен в помышлениях о прибыли, но, как сказано, подвержен опасностям и несчастьям. Но из сельского сословия выходят самые отважные солдаты, и им выпадает заработок самый чистый, постоянный и такой, которому меньше всего завидуют, и люди, занимающиеся этой деятельностью, менее всего склонны к злым помыслам. Но назад, к делу, к заявленному намерению. Это8 будет начало —

Вводные замечания

«Более благоприятную почву [нежели поэзия] предоставила ему проза, и со всей свойственной ему многосторонностью и энергией он отдался тому, чтобы создать прозаическую литературу на родном языке»9. Как и Т. Моммзен, Э. Норден признает10, что Катон был не только противником, но и учеником греков; сужая смысл нравственного изречения Цицерона в духе психологии стиля, он понимает язык Катона как выражение его личности11. Сопоставляя дикцию дидактического произведения о сельском хозяйстве с «намного более развитым» стилем историографического труда12, он находит ее «совсем сырой»; к тому же, разумеется, и в рамках De agricultura следует проводить различие между стилем вступления и собственно дидактической частью.

Тщательную отделку praefatio, ее «намеренное словесное изобилие и нечто вроде фигуры речи в повторениях и противопоставлениях» признал Ф. Лео13. А. Кап- пельмахер14 в свою очередь отметил, что, кроме того, все предисловие членится, по принципу древнеиталийского сакрального языка, на отвечающие друг другу части, в то время какЛеман искал в нашем тексте использования принципов греческой риторики15, исходя прежде всего из понятий periculum (опасность) и honestum (нравственное)16. Оба аспекта рассматриваются в предисловии Катона в такой последовательности: abba. Эта отмеченная уже Бюхнером17 хиастическая структура, по Леману, ближе античному мироощущению, чем та, которая кажется более естественной нам, — ab ab, где ход мысли повторяет свое начало. Таким образом, что допускает и Леман, кольцевая композиция может восходить не только к влиянию греческой риторики. Имело бы смысл вдобавок уточнить, что эта форма, если и не стоит непременно рассматривать ее как наиболее естественную для античности, совершенно однозначно представляет собой архаический структурный тип18. Для Лемана тема praefatio развивается в соответствии с теЪка KefdXaia generis deliberativi. Катон ставит на передний план utilitas — пользу сельского хозяйства, его свободу от periculum и его ценность как honestum.

Предисловие дидактического труда тогда должно рассматриваться как зиавю в миниатюре, увещание заниматься традиционной для римлян деятельностью — обрабатывать землю.

М. Фурманн высказывает сомнения насчет применимости эллинистических категорий к предисловию Катона19. Но Т. Янсон соглашается с Леманом20. Катон, правда, мог быть знаком с эллинистической риторикой21; но упомянутые аспекты с полной очевидностью вырастают из сути дела; характер като- новских выражений, в высочайшей степени обусловленный предметом, делает для филолога задачу провести грань между природой и искусством прямо-таки неразрешимой. По Ф. Клингнеру, уже то, что Катон исходит из наличия разных способов зарабатывать себе на жизнь (земледелие, торговля, финансы), указывает на греческое влияние22. Одно можно считать установленным твердо: форма предисловия не определяется эллинистической риторикой как таковой, его кольцевая композиция архаична. Архаика сказывается и в языке23: паратаксис24, изобилие, нагромождение синонимов25, словесные повторы26, аллитерации27.

Янсон28 стремится отдать должное разветвлению мысли в предисловии, проводя различие между этической и экономической аргументацией. По его мнению, с этическим аргументом не согласуется то, что Катон — приверженец плантационного сельского хозяйства эллинистической эпохи29, а в этих обстоятельствах владелец поместья, живущий в городе, вряд ли на собственном опыте испытывает нравственную пользу сельских трудов30. В то время как аргументы морального толка предполагают условия, которых уже больше не было в наличии, экономические доводы, предлагавшие предпочтительную форму вложений, могли бы серьезно заинтересовать представителей одного с Катоном сословия. Таким образом, Янсон приходит к результату, подтверждающему скорее «эллинистический» образ Катона у Кинаста31, нежели клингнеровский32, хотя Янсон и пытается отдать должное обоим способам истолкования33. Правда, янсоновская аргументация затрагивает больше содержательную, чем формальную сторону ргае/аИо. Таким образом, представляется оправданным новое исследование стилистического облика этого значимого вступления.

СтрУКТурА ПРЕДЛОЖЕНИЯ

В нашем тексте последовательно осуществляется склонность к параллельному структурированию предложения34. Но не следует упускать из виду, что тенденция к параллелизму не является однозначно господствующей. Наряду с ней есть еще одна, также не дающая забыть о себе: вторая часть предложения по большей части выходит — вопреки «закону растущих колонов!» — короче, чем первая. Таким образом возникает впечатление резкости — следствие очень своеобычного катоновского ритма35. При этом меткое замечание приберегается к концу фразы:

si tarn honestum sit.

feneratorem quadrupli.

bonum agricolam bonumque colonum.

minimeque male cogitantes sunt qui in eo studio

occupati sunt.

В одном случае как «пауза для большего эффекта» предшествует вставка, усиливающая воздействие заключительных слов: verum, ut supra dixi, periculosum et calamitosum. В других случаях подчеркнутое demonstra- tivum придает концу фразы остроту: hinc licet existimare.

qui ita laudabatur.

principium hoc erit.

(Ср. также si tam honestum sit).

Во всем тексте господствует пристальное внимание к значению первого и последнего элемента фразы; при этом расположение в конце значимых, насыщенных смыслом слов в сочетании со сжатием предложения в его второй части, как представляется, — катоновский структурный принцип.

3. Повторы слов

Наряду с этим чисто катоновским способом заполнять пространство фразы можно наблюдать, что слова часто повторяются; тем не менее нельзя (как это пытается сделать Леман22) сводить все эти случаи без различия к желанию сделать текст более напряженным.

Скорее уж эти повторы имеют отчасти структурнотематическую функцию, отчасти иную, которую еще предстоит охарактеризовать. Очевидна структурная значимость повторения в случае cfurem и feneratorem, где употребления одних и тех же слов требуют соображения предмета. Напротив, лишено эмфазы вторичное использование глагола existimare в не менее чем четырех следующих друг за другом конструкциях, — здесь невозможно усмотреть риторической преднамеренности. Прежде всего приходит в голову мысль о небрежности в безразличном, — это значимый коррелят к его тщательности в местах первостепенной важности. В каждом предложении Катон обращает внимание на главные пункты, но очевидным образом не пытается так же оформить и остальное. Existimare — удобный глагол, который четыре раза подряд в различных контекстах первым попадается ему под руку; разнообразить текст еще и в этом показалось бы ему мелочностью: для ясности речи это не играет никакой роли. Только здесь, в области безразличного, можно заметить то, что (вряд ли с полным правом) называли бедностью латинского языка, egestas linguae Latinae36.

Повтор existimare — вопреки мнению Лемана — не служит созданию напряжения в тексте; речь идет об ином типе повторения, который я попытаюсь определить. Existimare имеет то преимущество, что не бросается в глаза, и этот глагол не уводит в сторону от важных элементов текста. То же самое справедливо и для четырехкратно употребленного laudare в предложении: et virum bonum quom laudabant, ita laudabant: bonum agricolam bonumque colonum; amplissime laudari existimabatur, qui ita laudabatur. Дело не в том, чтобы глагол laudare выдвигался на первый план, а в том, что читательское внимание повсеместно отвлекается к словам, расположенным рядом с ним: amplissime, ita. Таким образом, повтор здесь играет ту роль, что ярче выделяются остальные слова предложения — такое стилистическое средство представляется нам скорее «естественным», нежели «риторическим»; несомненно, конечная цель, которая им достигается, — ясность.

В этом способе повтора можно распознать элемент «устной речи», который нельзя смешивать с «нижним стилистическим уровнем». В устной речи также присутствуют значимые различия высоты стилистического регистра — от повседневной речи до эпоса и молитвы. Писательство Катона прежде всего знаменует первый шаг в область письменной речи и носит на себе следы устной — в том числе и именно в области высокого стиля. Возвращение неизменных или относительно бесцветных слов в неподчеркнутой позиции можно поставить наряду с ранее обнаруженными чертами устной речи в катоновском языке (напр., ut supra dixi, ut ad rem redeam).

Из послания Катона к сыну Марку часто цитируют знаменитое предложение: rem tene, verba sequentur, «придерживайся сути, слова сами последуют за ней». Оно противоречит тогдашней греческой риторике, в которой отбор слов представлял собой основную часть и в теории, и на практике37. Примечательно, что это высказывание Катона тесно соприкасается с одним местом у Алкидаманта, который был защитником импровизации и свободной речи и таким образом придавал особую ценность мысли и диспозиции, а не каждому отдельному слову38. Не ставя вопрос о непосредственной зависимости, можно признать в этой близости подтверждение наличия черт устной речи в стилистике Катона. Даже там, где он занимался отделкой, его дикция еще определялась живо произносимым словом; это обстоятельство совершенно естественно для первого римского прозаика, но — как ни странно — его, по-видимому, еще не приняли в учет вполне, не до последних его последствий. Различение между «устной» и «безыскусной» речью, которое мы пытались провести, должно оказаться значимым и для понимания стиля Origines.

Нагромождение синонимов

В нашем тексте неоднократно одна и та же вещь обозначается двумя родственными по смыслу оборотами, причем второе выражение может уточнить и развить первое: sic habuerunt et ita in legibusposiverunt, «придерживались того мнения и в соответствии с ним положили в законах»; bonum agricolam bonumque colonum, «дельный земледелец и дельный сельский хозяин»; strenuum studiosumque rei quaerendae «деятелен, ревностен в помышлениях о прибыли»•, periculosum et calamitosum «подвержен опасностям и несчастьям»; et virifortissimi

et milites strenuissimi «и самые крепкие мужи, и самые отважные солдаты».

Здесь раскрывается новая сторона катоновского стиля, о которой обычно задумываются меньше: нужно оценить не только его brevitas, краткость, но и его ubertas, обилие.

Нагромождения синонимов производит на свет сознательная воля стилиста. Их можно найти у самых различных народов, в особенности в религиозной области и в бюрократическом языке39, и сам Катон мог черпать свои мотивы как из древнеиталийских молитв — их он знает хорошо и цитирует охотно, так и из служебных документов. Как раз применение этого стилистического приема с его торжественностью указывает на то, что введение к De agricultura подверглось сознательной стилистической отделке.

Общля СТруКТурА

Исследуя стилистическую структуру введения, А. Д. Леман (выше, с. 17) показал, что ход мысли отталкивается от членения utile, полезного, на tutum, надежное, и honestum, нравственное, причем последовательность развития этой точки зрения оформлена как хиазм. Вне зависимости от того, вводить ли в игру греческую теорию на понятийном уровне или нет, эта структура со своей архаической кольцевой формой настолько хорошо продумана и убедительна, что делает честь Катону и его италийскому чувству формы.

Заключение

Введение к дидактическому труду Катона производит впечатление неослабного внимания к сути дела: гет tene, verba sequentur. Отдельные стилистические признаки, такие, как безразличие к повтору слов, не бросающихся в глаза, указывают на влияние устной речи, но устная речь, которая имеется в виду, — не повседневная, а торжественная.

С другой стороны, хорошо различимы следы сознательной стилистической отделки: двучленные группы синонимов, стремление к параллелизму, использование важных позиций (начало и конец предложения), искусная общая структура.

Вступление обладает чертами индивидуальности, не только в примечательном сочетании безыскусности и искусства, «устной речи» и сознательной отделки, но прежде всего в индивидуальном ритме, достигающем в последнем ударном члене фразы — благодаря тому, что конец и начало смыкают кольцо — характерного катоновского эффекта краткости и резкости.

Речь в сенате в защиту родосцев40(167 г. до P. X.)

Scio solere plerisque hominibus rebus secundis atque prolixis atque prosperis animum excellere, atque superbiam atque ferociam augescere atque crescere. quo mihi nunc ma- gnae curae est, quod haec res tam secunde processit, ne quid in consulendo advorsi eveniat, quod nostras secundas res confuted neve haec laetitia nimis luxuriöse eveniat. advorsae res edomant et docent, quid opus siet facto, secundae res laetitia transvorsum trudere soient a recte consulendo atque intelle- gendo. quo maiore opere dico suadeoque, uti haec res aliquot dies proferatur, dum ex tanto gaudio in potestatem nostram redeamus.

atque ego quidem arbitror Rodienses noluisse nos ita depugnare, uti depugnatum est, neque regem Persen vinci. sed non Rodienses modo id noluere, sed multos populos atque multas nationes idem noluisse arbitror atquehaut scio an partim eorumfuerint qui non nostrae contumeliae causa id noluerint evenire: sed enim id metuere, si nemo esset homo quem vereremur, quidquid luberetfaceremus, ne sub solo im- perio nostro in servitute nostra essent. libertatis suae causa in ea sententia fuisse arbitror. atque Rodienses tarnen Persen publice numquam adiuvere. cogitate, quanto nos inter nos privatim cautiusfacimus, nam unusquisque nostrum, si quis advorsus rem suam quid fieri arbitrantur, summa vi contra nititur, ne advorsus earn fiat; quod illi tarnen perpessi.

ea nunc derepente tanta bénéficia ultro citroque, tan- tam amicitiam relinquemus? quod illos dicimus voluissefacere, id nos priores facere occupabimus?

qui acerrime advorsus eos dicit, ita dicit: hostes voluisse fieri, ecquis est tandem, qui vestrorum, quod ad sese attineat, ae- quum censeat poenas dare ob earn rem, quod arguatur male facere voluisse ? nemo, opinor; nam ego, quod ad me attinet, nolim.

quid nunc? ecqua tandem lex est tarn acerba, quae dicat: si quis illud facere voluerit, mille minus dimidiumfamiliae multa esto-, si quisplus quingenta iugera habere voluerit, tanta poena esto; si quis maiorem pecuum numerum habere voluerit, tantum damnas esto ? atque nos omniaplura habere volumus, et id nobis impoene est.

sed si honorem non aequum est haberi ob earn rem, quod bene facere voluisse quis dicit, neque fecit tarnen, Ro- diensibus oberit, quod non maie fecerunt, sed quia voluisse dicunturfacere?

Rodiensis superbos esse aiunt id obiectantes quod mihi et liberis meis minime did velim. sint sane superbi. quid id ad nos attinet? idne irascimini, si quis superbior est quam nos?

Я знаю, что по большей части люди в благоприятных и безмятежных и счастливых обстоятельствах зазнаются и что [у них] растут и развиваются высокомерие и своенравие41. Потому теперь так меня и заботит, что это предприятие осуществилось столь счастливо, чтоб в обсуждении не вышло чего-нибудь супротивного, что расстроит наши счастливые обстоятельства, и чтобы эта радость не разрослась слишком пышно. Супротивные обстоятельства укрощают и учат, что надлежит делать; счастливые обстоятельства часто из- за радости сталкивают человека с [пути] правильного размышления и понимания. Тем настоятельнее предлагаю42 и советую, чтобы это дело было перенесено на несколько дней, пока мы не придем в себя от такого радостного угара.

<Возможно, за этим первым фрагментом следовала мысль, что поддержание мира с Родосом полезно для

Рима, тем более что война потребовала бы значительных затрат и денег, и времени.>

По крайней мере, я полагаю, что родосцы не хотели, чтобы мы довели войну до такого конца, до которого она была доведена, ни того, чтоб царь Персей был разгромлен. Но не только родосцы этого не хотели, но многие народы и многие племена не хотели того же самого, думается мне. Да, возможно, — были между ними такие, которые не хотели такого исхода не для того, чтоб досадить нам. Скорее уж они опасались (если бы не было никого43, которого нам должно было бы остерегаться, мы стали бы делать, что нам угодно): если бы мы правили над ними единовластно, им пришлось бы оказаться нашими рабами. Ради своей свободы они и встали на эту точку зрения, думается мне. И, однако, от лица государства родосцы не оказали никакой поддержки Персею. Подумайте — насколько осторожнее обходимся мы друг с другом в частной жизни! Ведь любой из нас, если думает, будто что-то делается вопреки его интересам, противится изо всех сил, чтоб ничего не случилось вопреки им. Они же, несмотря на то, снесли все безропотно.

<Хотя это и не соответствовало их интересам, родосцы из верности Риму ничего не предприняли против него. Сорок лет ничем не возмущенной дружбы теперь не должны быть перечеркнуты легкомысленной войной>:

Такие большие взаимные благодеяния, такую тесную дружбу — оставим ли мы их вдруг в спешке позади? О чем мы говорим, что родосцы хотели сделать, — сделаем ли мы это действительно сами первыми? < Основополагающую мысль этого места Д. Ки- наст развивает в смысле равновесия сил: Карфаген был действительно опасным соперником Рима. И, несмотря на то, Сципион выступил за его сохранение, чтобы не позволить римлянам стать слишком высокомерными и чтобы оставить оселок для их доблести. Из парафраза у Аппиана (Pun. 65, Cato fr. 170 Malcovati[1]) следует, что Катон использовал этот аргумент в речи о родосцах. Нужно ли в случае с Родосом, который теперь уже не может представлять опасности, вести себя иначе? К этому примыкает фрагмент i66>:

Кто острее всего говорит против них, говорит так: они хотели стать врагами. Но есть ли кто-нибудь среди вас44, кто — что касается его — счел бы справедливым быть наказанным потому, что он был бы обвинен, что хотел совершить преступление? Никто, думается мне. Ведь, что касается меня, я бы не хотел.

Далее. А есть ли столь суровый закон, который предписывал бы: «Если кто захотел сделать то или это, должен будет заплатить штраф в половину своего имущества за вычетом тысячи ассов? «Если кто захотел иметь больше пятисот югеров, наказание должно быть таким- то и таким-то»? «Если кто захотел иметь больше скота, кара должна быть такой-то и такой-то» ? Мы хотим всего иметь больше, и это нам позволяется безнаказанно.

Если же не подобает, чтобы кому-либо воздавались почести за то, что, как он утверждает, он хотел сделать что-то хорошее, не сделав этого — то должны ли тогда родосцы терпеть ущерб потому, что они не сделали дурного, но хотели, как говорят, это сделать?

О родосцах говорят, что они высокомерны, и ставят им в вину то, что я никоим образом не хотел бы, чтоб говорили мне и моим детям. Ну пусть уж они будут высокомерны. Нам-то что до этого? Потому ли вы гневаетесь, что кто-то высокомернее, чем мы?

К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ

Проблема влияния греческой риторики на речи Катона обсуждается со времен Геллия, о котором пойдет речь в следующем разделе. Э. Норден и А. Д. Леман склоняются к тому, чтобы признать это воздействие, Ф. Лео и другие отвергают эту точку зрения45.

Не столь умозрительным характером отличаются вопросы о структуре текста. Важный вклад в понимание архаических структурных форм в речи о родосцах внес Г. Фанкгенель46.

Обе эти проблемы должны быть развернуты заново, исходя из текста. При этом внимание будет сосредоточено на своеобразии Катона.

роном, критиком катоновских речей48. Упреки Тирона заслуживают упоминания, поскольку своеобразие Катона может стать очевидным именно в противопоставлении образу мыслей цицероновской эпохи.

Первое возражение Тирона направлено против катоновского опасения, что сенаторы в победной радости могут утратить способность размышлять и не будут более в состоянии судить разумно. По Тирону, защитник должен сначала попытаться расположить судей к себе почтительными словами. Оскорбления и повелительные угрозы здесь вовсе не к месту. Гел- лий возражает на это, что Катон защищает родосцев не как адвокат перед судом: сенатор, консуляр и бывший цензор, он дает совет по праву своего положения касательно того, что он считает наилучшим предпринять для государства. АисіогИа&, авторитетность позволяет бывшему цензору прибегнуть к тону, который во времена Цицерона уже нельзя было без оглядки употребить в обращении к сенату.

Но если первое возражение Тирона косвенно позволяет оценить значимость фигуры цензора, его второй упрек дает возможность лучше понять ход мысли в речи. Если Катон признает, что родосцы были настроены против Рима, то для Тирона это вовсе не защита, а признание вины. Геллий выставляет против позиции Тирона два довода. Во-первых, Катон вовсе не признает, что родосцы не желали римской победы, он приводит это только как свое личное мнение49. Во-вторых — и это решающее — Катон, по мнению Геллия, не только не сделал здесь ошибочного хода, но, напротив, создал шедевр; благодаря своей откровенности он приобретает себе кредит у всех партий и обращает то обстоятельство, которое на первый взгляд говорит против родосцев, им во благо: если родосцы не поддерживали Персея, хотя то было бы в их интересах, то они за это доказательство дружбы заслуживают симпатии со стороны римлян.

Таким образом, второй упрек Тирона позволяет вглядеться в invmtio, замысел речи, и наряду с этим выявляет две главные черты Катона: во-первых, его трезвую откровенность50, а во-вторых, его способность к многосторонней и ловкой аргументации и к превращению пункта, который представляется самым слабым, в сильнейший.

В-третьих, Тирон оспаривает следующую энтиме- му: quod illos dicimus voluisse facere, id nos priores facere occupabimus? (О чем мы говорим, что родосцы хотели сделать> — сделаем ли мы это действительно сами первыми ?). По Тирону, на это возможен только один разумный ответ: occupabimus certe-, пат si non occupaverimus, opprimemur, конечно же сделаем; ведь если не сделаем, потерпим поражение. На что Геллий возражает: человеческая жизнь подчиняется иным законам, нежели бой гладиаторов. Перед гладиатором стоит выбор — опередить противника или погибнуть. Но в жизни нет такой уж неумолимой необходимости совершить несправедливость первым, из опасения в противном случае стать ее жертвой. Это противоречило бы и снисходительности римского народа. Сенаторы охотно позволяли напомнить о своей мягкости, особенно если речь шла о таком относительно безопасном сопернике, как родосцы. (В случае с Карфагеном, как известно51, сам Катон отстаивал совершенно противоположный принцип.)

Это возражение Тирона также невольно дает увидеть, что для Катона не идет речь о каких бы то ни было принципах или о постоянстве в аргументации — его высказывания с тактической ловкостью приспосабливаются к конкретному моменту.

В конечном итоге Тирон нападает на слишком уж моралистическую позицию Катона (не замечая того, что в данном случае было безопасно и даже полезно для дела ее придерживаться), но в то же самое время впоследствии он выдвигает противоположную претензию: Катон использует доводы, не слишком достойные и весьма отважные. Такая тактика не подобает великому человеку, которым Катон все-таки был, она лукава, обманчива и софистична. Этот тезис относится к утверждению, что непозволительно нападать на родосцев, поскольку злой умысел сам по себе не является достаточным поводом для наказания. Катон — как признает также Геллий — благодаря своему примеру из частной жизни существенно сдвинул центр тяжести: желать больше земли или больше скота — вовсе не грех. Таким образом снижается значение позиции родосцев, враждебных по отношению к Риму. Но Геллий по крайней мере показывает, что Катон подготовил свои уязвимые аргументы и спрятал их слабые места со всей ловкостью.

Последний упрек Тирона также косвенным образом высвечивает катоновское своеобразие: главная цель Катона заключается в том, чтобы представить дело дружественных родосцев как правое или, в крайнем случае, их позицию — как заслуживающую извинения. Этой цели подчинено все остальное, в том числе и единство аргументации; то Катон говорит, что родосцы не вели войну против Рима и не желали ее вести; то он говорит, что судить можно только по делам, а сами по себе желания не подвержены каре; то он требует снисходительности, как будто бы признает, что они в чем-то провинились52. Но здесь проявляется, что форму мысли в этой катоновской речи следует понимать не исходя из строгой логичности, а из того, что это — своеобразный вид «боя врукопашную», при котором хорошо любое средство достижения поставленной цели53.

Нагромождение синонимов

И АЛЛИТЕРАЦИИ

После того, как был рассмотрен ход мысли в речи, необходимо обратиться к ее стилю. Первый фрагмент отличается торжественностью и полнотой, с которой мы не сталкивались в предисловии к De agricultura. Нагромождение синонимов — прием, который там употребляется относительно скупо — здесь с архаической беспечностью ведет к кричащему fortissimo: rebus secundis atque prolixis atque prosperis, в благоприятных и безмятежных и счастливых обстоятельствах; animum excellere, atque superbiam atque ferociam augescere atque crescere, [люди] зазнаются, и [у них] растут и развиваются высокомерие и своенравие54; a recte consulendo atque intellegendo, с [пути] правильного размышления и понимания. Можно установить наличие такого нагромождения лишь в начале (фрагмент 163). Напротив, в 164-м фрагменте мы находим только один пример такого рода (multos populos atque multas nationes, многие народы и многие племена). В следующих отрывках, 165-169, этот прием также уходит на задний план.

Таким образом, в речи о родосцах также наблюдается стилистическая дифференциация между началом и остальными частями. Тяжелый архаический omatus приберегается для начала55.

В начале речи преобладают звуковые приемы, как, например, не столь любимая в греческой литературе аллитерация56 — она, впрочем, проявляется и в следующих частях57. Еще эффектнее, чем аллитерация, — гомеоте- левт: augescere atque crescere; docent... soient. Число примеров можно умножить.

В чем смысл столь частого употребления этого приема в начале введения? Резкая акцентуация мгновенности упоения счастьем. Преувеличения хотят быть замеченными и побудить к размышлению. В конце первого абзаца стоит предложение, сформулированное кратко и сухо, — это чисто катоновский антиклимакс. Архаическая торжественность начала — иллюзионистская декорация первого плана, за которой последует трезвое продолжение.

Повторы слов

Употребления тех же самых слов в первом фрагменте (163), где нагромождаются синонимы, Катон скорее избегает. Тем не менее, такой архаический способ повышать напряженность, как повторение слов, можно наблюдать и здесь. Однако это средство ограничивается серединой, что выигрышно для значимости темы: quod haec res tarn secunde processif, что это предприятие осуществилось столь счастливо... quod nostras secundas res confutet, что расстроит наши счастливые обстоятельства ... secundae res laetitia transvorsum trudere soient, счастливые обстоятельства часто из-за радости сталкивают человека с [пути]. Это важное слово сменяется противоположным понятием: ne quid in consulendo advorsi eveniat, чтоб в обсуждении не вышло чего-нибудь супротивного... advorsae res edomant et docent, супротивные обстоятельства укрощают и учат. Кажется, еще не обращали внимания на то, что в группировке этих двух мотивов, решающих для понимания вступительной части, Катон выбрал такую же кольцевую форму, как в предисловии к De agricultura. Таким образом исследование словесных повторов, определяющих для формы, позволяет понять структуру первого фрагмента58. Не следует забывать и о беспрерывном повторении связывающего синонимы atque, — это признак высокого стиля59. Позднее в речи atque, напротив, служит в основном для сочетания предложений60, в то время как между связываемыми словами стоит et: 169 mihi et liberis meis, мне и моим детям.

В следующих фрагментах повторы слов оказываются основной формой развития мысли: 165: quod illos dicimus voluisse facere, id nos priores facere occupabimus, о чем мы говорим, что родосцы хотели сделать, — сделаем ли мы это действительно сами первыми? 168: sed si honorem non aequum est haberi ob earn rem, quod bene facere voluisse quis dicit, neque fecit tarnen, Rodiensibus oberit, quod non male fecerunt, sed quia voluisse dicuntur facere? Если же не подобает, чтобы кому-либо воздавались почести за то, что, как он утверждает, он хотел сделать что-то хорошее, не сделав этого, — то должны ли тогда родосцы терпеть ущерб потому, что они не сделали дурного, но хотели, как говорят, это сделать? 169: Rodiensis superbos esse aiunt id obiectantes quod mihi et liberis meis minime did velim. sint sane superbi. quid id ad nos attinet? idne irascimini, si quis superbior est quam nos? О родосцах говорят, что они высокомерны, и ставят им в вину то, что я никоим образом не хотел бы, чтоб говорили мне и моим детям. Ну пусть уж они будут высокомерны. Нам-mo что до этого? Потому ли вы гневаетесь, что кто-то высокомернее, чем мы?

Во фрагменте 164 одно слово — noluisse, не захотеть — со своими неоднократными повторами является носителем основной мысли:atque ego quidem arbitrer Rodienses noluisse nos ita depugnare, uti depugnatum est, neque regem Persen vinci. sed non Rodienses modo id noluere, sed multos populos atque multas nationes idem noluisse arbitror atque haut scio an partim eorum fuerint qui non nostrae contumeliae causa id noluerint evenire, по крайней мере, с моей точки зрения, родосцы не хотели, чтобы мы довели войну до такого конца, до которого она была доведена, ни того, чтоб царь Персей был разгромлен. Но не только родосцы этого не хотели, но многие народы и многие племена не хотели того же самого, думается мне. Да, возможно, — были между ними такие, которые не хотели такого исхода не для того, чтоб досадить нам.

Наряду с функцией развития мысли — в поразительном новом освещении — повтор слов во фрагменте 164 выполняет и другую, ретроспективной отсылки или же описательного истолкования положения вещей: ita depugnare uti depugnatum est, мы довели войну до такого конца, до которого она была доведена, si quis advorsus rem suam quid fieri arbitrantur, summa vi contra nititur, ne advorsus earn fiat, любой из нас, если думает, будто что- то делается вопреки его интересам, противится изо всех сил, чтоб ничего не случилось вопреки им. Здесь не слишком подчеркивается конец фразы; в каждом случае на переднем плане оказывается скорее слово, занимающее первую позицию (ita, summa vi).

Относительно нейтральные и бесцветные слова также могут возвращаться: qui acerrime advorsus eos dicit, ita dicit: hostes voluisse fieri, кто острее всего говорит против них, говорит так: они хотели стать врагами. Благодаря повторению dicit внимание смещается к соседним словам: acerrime, острее всего... ita, так. Положение в начале вновь сочетается с эмфазой61. Как мы уже имели возможность утверждать, «торжественную устную речь» таких повторов не следует путать с языком повседневного общения62.

Я не вижу, какую пользу могло бы принести для понимания рассмотренных здесь повторов наклеивание риторических этикеток из области специальной терминологии и что они могут доказать. Самые различные формы повторов — как мы имели возможность увидеть и увидим в дальнейшем еще более четко — играют служебную роль в рамках структуры текста; их невозможно вычленить как внешние стилистические украшения. Таким образом, нет никакой необходимости тревожить греческую теорию для того, чтобы объяснить стилистические особенности речи о родосцах. С большей последовательностью и более содержательно повторы слов объясняются архитектоникой текста как такового; этот результат подтверждает преимущество имманентной интерпретации перед литературно-теоретической. Даже если Катон знакомился с греческими риторика- ми, он как римлянин-практик умел употреблять фигуры речи задолго до того63, как смог бы их назвать по имени.

Расстановка слов

а) архаическое «нанизывающее» расположение слов

Уже в первом предложении глагол-сказуемое не прячется за зависимыми от него инфинитивами, но появляется в самом начале: Scio solere plerisque hominibus, я знаю, что по большей части люди... animum excellere, зазнаются... Также и позднее: atque ego quidem arbitror Rodienses noluisse nos ita depugnare, no крайней мере я полагаю, что родосцы не хотели, чтобы мы довели войну до такого конца... Таким способом можно создавать длинные предложения, которые при этом не становятся необозримыми. Но важно, что scioв первом предложении обладает определенной эмфазой64.

ОСОБАЯ РОЛЬ НАЧАЛЬНОЙ ПОЗИЦИИ Наряду с обычной расстановкой слов quod arguatur male facere voluisse, что они были бы обвинены, что хотели совершить преступление, стоит: sed quia voluisse dicuntur facere, но хотели, как говорят, это сделать, причем voluisseподчеркнуто65. Ср. первое предложение rebus secundis...,а позднее — начало предложения с антитезой, также подчеркнутой: advorsae res... secundae res...Сильный толчок в начале предложения вообще, как представляется, значим для Катона: libertatis suae causa in ea sententia fuisse arbitror, ради своей свободы они и встали на эту точку зрения, думается мне; qui acerrime advorsus eos dicit, ita dicit, кто острее всего говорит против них, говорит так.

РАСПОЛОЖЕНИЕ СЛОВ «В РАЗРЯДКУ» (ГИПЕРБАТ)

Тесно связанные между собой главные слова раздвигаются «гипербатом» и становятся от этого более выразительными, как бы печатаются вразрядку: hostes voluisse fieri, врагами хотели стать. Точно так же: пипс derepente... relinquemus, вдруг... оставим и в той же фразе — ea... tanta bénéficia, такие... благодеяния. Здесь речь идет не об «артистических», но о «естественных» блоках, которые позволяет создавать любой язык со свободным порядком слов. В основе лежит инстинктивное стремление в каждом случае на первое и на последнее место предложения или колона поставить важное слово.

Хиастическая расстановка может подчеркнуть антитезу: 165, voluissefacere... facere occupabimus?Еще эффектнее хиазм во фрагменте 169: Rodiensis superbos... superbior quam nos. О фрагменте 168 см. следующий раздел.

КОЛЬЦЕВАЯ КОМПОЗИЦИЯ Во фрагменте 168 благодаря чередованию facere —fecit, fecerunt — facere возникает кольцевая композиция. Вообще начальное и конечное расположение союзов и глаголов именно в речи о родосцах выполняет функцию раскрытия формы:

atque ego quidem arbitror Rodienses noluisse nos ita

depugnare, uti depugnatum est, neque regem Persen vinci, sed non Rodienses modo id noluere, sed multos populos atque multas nationes idem noluisse arbitror. atque hautscio an partim eorum fuerint, qui non nostrae contumeliae causa id noluerint evenire.

sed enim id metuere, si nemo esset homo quern vereremur, quidquid luberetfaceremus, ne sub solo imperio nostro in servitute nostra essent, libertatis suae causa in ea sententia fuisse arbitror. atque Rodienses tarnen—.

Отрывок66 состоит из двух частей, каждая из которых начинается с atque; обе членятся союзом sed. Глагол arbitror появляется в начале первой половины и в конце как первой, так и второй. При этом noluisse в первом предложении стоит на первом и на предпоследнем месте; во втором предложении соответственно —fuerunt и fuisse. Таким образом в каждом случае замыкается кольцо — отличительный признак древней речи. Архаическая кольцевая композиция воплощается в архитектонике катоновской фразы с италийской четкостью.

Заключение

Можем ли мы признать правоту Геллия, когда он утверждает, что Катон в речах использовал все риторические средства? По мнению Лео67, из описания Геллия косвенным образом вытекает, «что речь не обладала диспозицией, выстроенной в соответствии с требованиями греческой риторики, с последовательным, по пунктам, представлением вопросов, заключающихся в сути дела»68. Но для Лео остается весьма сомнительным, что греческое учение о стиле могло бы стать определяющим для разработки деталей69. Лео не убедили примеры, которые Норден считает «грецизмами»70; еще сегодня Г. Кронассер оспаривает греческое влияние на катонов язык71; Р. Тилль также приводит свои наблюдения над греческими элементами у Катона не без скепсиса72. Тилль вслед за Лео с полным правом задает вопрос — может быть, позднейшая риторика просто пыталась подогнать раннее искусство Катона под свои привычные схемы?73

А. Д. Леман разбирает начало речи о родосцах с точки зрения греческой риторики74. Он готов (может, даже слишком готов) принять риторические категории мысли, которые находит у Геллия. Он соглашается с классификацией речи как политической suasio (убеждения) в духе genus deliberativum (рассуждения). Он находит во вступлении такие пункты, как utile, tutum и honestum в их взаимном сочетании. Это делает возможным отклонить критику Тирона; тот ведь судит с точки зрения tutum, а Катон — с точки зрения honestum. Здесь его взгляд не ошибся, но — должен ли был практикующий политик выяснять решение столь часто встающего вопроса, является ли что-то опасным, или же полезным, или нравственным, по греческим учебникам риторики?

Леман, как и Геллий, говорит об «энтимемах»75. Во фрагменте 167 он находит complexio76 и во фрагменте 196 — napâSoÇov в сочетании с traductio. В этом отношении наше исследование рекомендовало повышенную осторожность. Функция словесных повторов в общем контексте указывает на то, что речь идет не о внешнем применении декоративных средств. Так зачем же наклеивать ярлыки? Сам Леман, несмотря на использование риторической терминологии, осторожно подходит к вопросу об использовании Катоном греческой риторической техники. Правда, он готов отнести греческие риторические труды к числу книг, в которые Катон «заглядывал»77; согласимся с этим. Кроме того, он находит и греческую политическую теорию в виде сочетания

evSaipovîa (процветания), vßpig (высокомерия) и rpvcprj (роскоши)76. На точки соприкосновения с Полибием в области теории государства указывал уже Д. Кинаст79. Поскольку здесь имело место и личное знакомство, трудно возразить что-либо существенное против этой конструкции; однако сама по себе мысль настолько банальна и очевидна, что на самом деле в этом случае не было никакой необходимости в греческом источнике.

Наше истолкование, таким образом, позволяет с большей решительностью, чем прежде, констатировать по поводу столь часто переоцениваемого греческого влияния на Катона: если Геллий утверждает, что Катон владеет всеми родами риторического оружия80, то это значит — по меткому выражению Лео — то и только то, как если бы то же самое было сказано о Гомере81.

Что касается стиля речи, мы установили его архаический характер в формах нанизывающего сочетания предложений, в кольцевой композиции и в нагромождении синонимов, свойственном определенным частям, прежде всего началу, где Катон использует сильнодействующие языковые средства, изображая избыток радости, препятствующий правильному размышлению. Аналогичные вещи встретим мы и в Origines с их торжественным противопоставлением греческого культа героев и римской простоты. В обоих случаях богатый ornatus целесообразен и применяется не без скрытой иронии. Благодаря стилистическим преувеличениям Катон доводит радостное настроение ad absurdum и непосредственно после этого обращается к трезвым репликам.

Таким образом мы достигли понимания одной из сторон катоновского своеобразия. Форма мысли, которую мы наблюдали в предисловии в De agriculture, которая, несмотря на «закон растущих колонов» — т. н. «закон Бегагеля», — предполагает, что за более длинным и подробным колоном следует краткий, актуальна и для речи о родосцах82. Находчивость Катона83, безусловно, еще более ценная в сенатских дебатах, чувствуется и в своеобразном фразовом строении заранее отделанных речей: сначала развернутая, умышленно обстоятельная подготовка, затем молниеносный, надежно разящий цель удар.

III. Римский Леонид84

Pulcrum, dii boni, facinus Graecarumque facundiarum magniloquentia condignum M. Cato libris Originum de Q. Caedicio tribuno militum scriptum reliquit.

Idprofecto est ad hanc ferme sententiam:

Imperator Poenus in terra Sicilia bello Carthaginiensi primo obviam Romano exercitu progreditur, colles locosque ido- neos prior occupât. Milites Romani, uti res nata est, in locum insinuant fraudi et perniciei obnoxium. Tribunus ad consu- lem venit, ostendit exitium de loci importunitate et hostium circumstantia maturum. «Censeo» inquit «si rem servare vis, faciundum, ut quadringentos aliquos milites ad verru- cam illam» — sic enim Cato locum editum asperumque appellat — «ire iubeas, eamque uti occupent, imperes hor- terisque; hostes profecto ubi id viderint, fortissimus quisque et promptissimus ad occursandum pugnandumque in eospra- evertentur unoque illo negotio sese alligabunt, atque illi om- nes quadringenti procul dubio obtruncabuntur. Tune interea occupatis in ea caede hostibus tempus exercitus ex hoc loco educendi habebis. alia nisi haec salutis via nulla est», consul tribuno respondit consilium istuc quidem atque85 providens sibi viderier; «sed istos» inquit «milites quadringentos ad eum locum in hostium cuneos quisnam erit, qui ducat?» «si alium» inquit tribunus«neminem reperis, me licet ad hoc periculum utare; ego hanc tibi et reipublicae animam do», consul tribuno grattas laudesque agit, tribunus et quadringenti ad moriendum proficiscuntur. hostes eorum audaciam demirantur; quorsum ire pergant, in expectando sunt, sed ubi apparuit ad earn verrucam occupandam iter intendere, mittit adversum illos imperator Car- thaginiensis peditatum equitatumque, quos in exercitu viros ha- buit strenuissimos. Romani milites circumveniuntur, circumventi repugnant; fit proelium diu anceps. tandem superat multitudo. quadringenti omnes cum unoperfossigladiis autmissilibus oper- ti cadunt. consul interibi, dum ea pugna pugnatur86, se in locos tutos atque editos subducit.

sed quod illi tribuno, duci militum quadringentorum, divinitus in eo proelio usu venit, non iam nostris, sed ipsius Catonis verbis subiecimus: dii inmortales tribuno militum fortunam ex virtute eius dedere. Nam ita evenit: cum sau- cius multifariam ibifactus esset, tarnen volnus capiti nullum evenit, eumque inter mortuos defetigatum volneribus atque, quod sanguen eius defluxerat, cognovere. eum sustulere, isque convaluit, saepeque postilla operam reipublicae fortem atque strenuam perhibuit87 illoque facto, quod illos milites subdu- xit, exercitum ceterum servavit. sed idem benefactum quo in loco ponas, nimium interest Leonides Laco, qui simile apud Thermopylas fecit, propter eius virtutes omnis Graecia glo- riam atque gratiam praecipuam claritudinis inclitissimae decoravere monumentis; signis, statuis, elogiis, historiis ali- isque rebus gratissimum id eius factum habuere; at tribuno militum parva laus pro factis relicta qui idem fecerat atque rem servaverat.

hancQ. Caedici tribuni virtutem M. Cato tali suo testimonio decoravit. Claudius autem Quadrigarius annali tertio non Cae- dicio nomen fuisse ait, sed Laberio.

Пунийский полководец на земле Сицилии во время первой войны с Карфагеном наступает навстречу римскому войску; он занимает холмы и подходящие места первым. Римские солдаты — как следует в силу природы вещей — проникают в местность, подверженную коварству и погибели. Некий трибун приходит к консулу и открывает ему, что конец близок, поскольку место неблагоприятно и враги стоят вокруг. «Я советую — сказал он, — если ты хочешь спасти положение, срочно отрядить каких-нибудь четыреста солдат к этой бородавке, — именно так Катон называет возвышенное и труднодостижимое место — и настоятельно просить их и приказать им овладеть ею; как только враги увидят это, как раз самые отважные ибоеготовные бойцы отклонятся к ней и будут связаны исключительно этой задачей. Эти четыреста без сомнения будут все перебиты. Между тем, пока враги будут заняты этой борьбой на уничтожение, у тебя будет время вывести войско из нынешнего места. Иного нет никакого пути к спасению». Консул ответил трибуну, что все это кажется ему хорошо продуманным и дальновидным; «но, — сказал он, — «кто отыщется, готовый вести четыреста солдат туда против вражеских подразделений, построенных клином». «Если ты, — сказал в свою очередь трибун, — не найдешь никого другого, можешь употребить меня для этого испытания; я отдаю мою жизнь тебе и государству». Консул благодарит трибуна и осыпает похвалами. Трибун и четыреста человек отправляются в путь на смерть. Враги очень удивляются их отваге и выжидают, куда они отправятся дальше. Но когда становится ясно, что цель их марша — занятие «бородавки», карфагенский полководец посылает против них пехоту и конницу, отважнейших людей, которых он имел в своем войске. Римские солдаты оказываются в окружении, начинают защищаться; завязывается бой, долгое время сомнительный. Наконец побеждает численное преимущество. Все четыреста и еще один падают, пронзенные мечами или осыпанные метательным оружием. Между тем консул, пока бьются в этом бою, тайно со своими отодвигается в безопасные и высоко расположенные места.

Но что с этим трибуном, предводителем четырехсот солдат, произошло в сражении благодаря божественным судьбам, мы прибавили не собственными словами, но словами самого Катона: «Бессмертные боги одарили военного трибуна счастьем, как то соответствовало его храбрости. Дело закончилось ведь следующим образом: хотя он был неоднократно ранен, однако его голова осталась незадетой, и его нашли среди мертвых, истощенного от ран и от потери крови. Его подняли, он поправился и позднее часто служил государству смелыми и изрядными подвигами. Тем, что он увел этих солдат, он спас остальное войско. Но в оценке одного и того же славного дела есть большое различие в зависимости от места88. Спартанец Леонид совершил при Фермопилах нечто подобное — и благодаря его деяниям вся Греция испытывает к нему ему чрезвычайную благодарность и воздает ему почести и прославляет его памятниками его славного подвига — картинами, статуями, почетными надписями, историческими повествованиями и другими способами засвидетельствовали они свою глубочайшую благодарность за этот поступок; но военному трибуну за его деяния досталась лишь скупая похвала, хотя он совершил то же самое и спас положение дел для Рима.

і. Вводные замечания

Стиль исторического труда Катона Э. Норден89 называет «кратким, дюжим, мощным» и «много более развитым, чем в дидактическом труде». По Ф. Лео90 в Origines стилистически не стоит считаться со слишком сильным греческим влиянием — кроме того, что на материале лежит греческий отпечаток и что сам факт сочинения книги — уже дело «греческое». Важна констатация, что стиль Origines — более высокий, чем в De agricultura91. А. Д. Леман92, исходящий из теории литературы, судит об исторической и литературной ценности Origines куда более сдержанно, чем Лео93, и выше расценивает греческое влияние. У Катона было правило в греческие книги «заглядывать, но досконально их не изучать» (inspicere, non perdiscere). Он заимствовал оттуда в духе «умолчания и соперничества», который был свойствен и кружку Сципионов (70).

Вызывающе и суждение Лемана о стиле Origines: «Это интересный пример исторического стиля Катона, или, скорее, отсутствия исторического стиля» (71). Основная характерная черта рассматриваемого текста, в его глазах, — «коллоквиализм без претензий» (71). Поскольку в этом пункте мы не можем согласиться с Леманом, нам придется прибегнуть к более детальному анализу. Он порицает бесконечные повторы использования is и -que, используемые для координации подчиненных реплик всякого рода. Первое явление хорошо известно по Плавту, второе встречается уже в De agricultura (praef.). Есть также свободные относительные придаточные, как quod... defluxerat и qui... fecit. Все же Леман замечает внезапное повышение стилистического регистра в отрывке о Леониде с помощью парономасии (gloriam — gratiam) и «эпических» слов (claritudinis inclitissimae; трудно, однако, себе представить, как слово claritudo могло бы подойти эпическому размеру). Кроме того, он отмечает использование -ere, окончания, которое, как представляется, соответствует более высокому стилистическому уровню (ср. у Саллюстия). С содержательной точки зрения Леман находит здесь рефлекс греческой теории о соотношении между доблестью (virtus, àperrj) и удачей (fortuna, rtftfj). Сопоставление между неизвестным римлянином и Леонидом должно было бы иметь в качестве предпосылки убежденность о пользе и необходимости римской национальной историографии94.

Леман указывает на общую черту Катона и Полибия: последний, имея весьма умеренные стилистические претензии, как представляется, весьма дорожит катоновским rem tene, verba sequentur как противовесом литературно-стилистическим амбициям эллинистической историографии. В этом отношении Полибий действует очень по-римски. Но утверждение Лемана, что Катон ни в коем случае не прилагал стилистическую мерку к римской историографии95, основано на недоразумении. Из фрагментов он выводит даже то заключение, что тщательность отделки в Origines была много меньшей, чем в речах. Однако же он отметил «привкус честности, прямоты и суровости» (71). Как же можно тогда объяснить себе воодушевленные отзывы Цицерона о Катоне и сознательное подражание Саллюстия96 Катону?

По существу лемановское рассмотрение стиля Катона в Origines означает шаг назад сравнительно с Лео. Не признавая наличия исторического стиля у Катона, Леман вступает в противоречие с фактами. Достаточно вспомнить о том, что уже в первом предложении Origines можно заметить архаизирующую стилистическую тенденцию: Катон употребляет местоименную форму ques, которая уже в его время отмерла в повседневной речи и в менее высоких литературных жанрах. Точно так же частое употребление в Origines союза atque97, который в De agricultura отступает на второй план сравнительно с et, указывает на стремление к стилистической отделке в более «высоком» ключе. Невозможно и оспаривать, что в определенных местах скапливаются архаические слова и поэтизмы. В сочинительной структуре предложений нельзя усматривать только влияние языка повседневного общения. Как вообще мог бы Катон, строго говоря, первый достойный упоминания латинский прозаик, последовательно писать периодами? Чтобы такая форма самовыражения в прозе стала возможной, язык должен был приобрести значительную гибкость; и в этом направлении Катон сделал большой шаг. Как уже было сказано, никоим образом нельзя упускать из виду различие между «повседневной речью» и «устной речью» как элементами стиля. В качестве образца для сравнения — язык и структура предложения в раннегреческом эпосе не имеют ничего общего с повседневной речью, но во многих отношениях обладают чертами «устной». Это справедливо и для языка римского права, и для художественного языка Катона, — мы уже неоднократно указывали его римские корни. Что же удивительного, если структура предложения у него в некоторых вещах напоминает о своем происхождении из сферы устной речи? Если рассматривать детали, то вещи, которые Леман приводит в доказательство своей точки зрения, также под вопросом98. Как доказательство принадлежности определенных мест в рассказе о Цедиции более низкому стилистическому уровню он приводит только обозначение verruca («земляной бугор»). Но суждение Квинтилиана99, что это слишком низкое выражение, не может быть безоговорочно отнесено ккатоновским временам. Если искать древнелатинских свидетельств, остаешься с одним стихом, процитированным Квинтилианом. Леман молчит о том, что было решающим для суждения о стилистическом регистре слова verruca в старолатинское время, — а именно, что это стих из трагедии. При ближайшем рассмотрении как раз то самое место из Квинтилиана, которое приводит Леман, говорит не за его точку зрения, а — со всей решимостью — против нее.

По мнению Лемана, Катон подвергал речи более тщательной стилистической отделке, нежели Origines. Это неправдоподобно само по себе, поскольку Катон перерабатывал свои речи, прежде чем включить их в Origines, и именно с этой целью. Следовательно, новая рамка должна была быть более притязательной100.

г. Содержание и форма

К счастью, с рассказом из катоновских Origines мы знакомы в точности. Геллий сохранил его для нас частично в дословной передаче, частично — в достоверном парафразе101. Пизани, например, интерпретирует этот последний, как будто бы он был практически идентичен тексту Катона102. Мы введем небольшие ограничения, но словарь настолько «катоновский», что вряд ли остаются сомнения в стилистической достоверности пересказа. Прежде всего Геллий сохранил последовательность фактов и основную повествовательную линию; структура катонова рассказа предстает в этом изложении со всей четкостью103.

Что касается подробностей, то бросается в глаза обозначение verruca(«бородавка») для земляного возвышения104; Катон вовсе не избегает драстических эффектов, были бы они только точными. С грамматической и лексической точки зрения характерно слово strenuissimus (самый энергичный)1051, — образование, которое нам уже встречалось в De agricultura. Из числа стилистических средств особенно следует подчеркнуть нагромождение синонимов или родственных понятий: fraudi et perniciei obnoxium, подверженную коварству и погибели; de loci importunitate et hostium circumstantia, место неблагоприятно и враги стоят вокруг; imperes horterisque, просить их и приказать им; fortissimus quisque et promptissimus ad occursandum pugnandumque, самые отважные и боеготовные; gratias laudesque agit, благодарит и осыпает похвалами; in locos tutos atque editos, в безопасные и высоко расположенные места; fortem atque strenuam, смелыми и изрядными; gloriam atque gratiam, благодарность и почести; signis, statuis, elogiis, historiis, картинами, статуями, почетными надписями, историческими повествованиями106. Наряду со случаями гендиадиойн здесь появляются и «исчерпывающие удвоения»107 древнелатинского бюрократического и сакрального языка. Они придают дикции определенную формальность и отстраненную торжественность. Плеонастическая полнота помогает создать эффект достоинства изображения и иным способом, как, напр., terra Sicilia, земля Сицилия, архаический характер сохраняет и interibi, dum еа pugna pugnatur, пока бьются в этом бою. В этом случае мы имеем дело и с figura etymologica108.Родственный прием — повторение глагола в виде причастия: Romani milites circumveniuntur, circumventi repugnant, римские солдаты оказываются в окружении, окруженные защищаются109. Так можно нагляднее показать, как одно событие вырастает из другого. Таким образом, употребление приема вызвано внутренней необходимостью.

Конструкция с герундием in expectando sunt, выжидают, похожая на английскую «progressive form», делает более четким состояние выжидающих110. Не очень часто употребляется, но тем более выразителен гипер- бат: alia nisi haec salutis via nulla est, иного нет никакого пути к спасению; quisnam erit, qui ducat, кто отыщется, готовый вести. В обоих случаях подчеркнутые слова подтянуты к началу и концу предложения и таким образом определяют его структуру. Пристального рассмотрения заслуживает фраза, выстроенная по принципу осевой симметрии: ego hanc tibi et reipublicae animam do, я эту тебе и государству жизнь отдаю. В расстановке слов здесь сказывается тенденция сдвигать местоимения друг к другу, — ее мы можем наблюдать у Катона и в иных случаях111. Затем здесь нужно отметить наглядное вплоть до жеста употребление местоимения hic применительно к собственной персоне — это первобытная черта, придающая изображению особую убедительность112.

Более точного исследования в стилистическом аспекте заслуживает финальная оценка, которую Гел- лий цитирует из Катона дословно. В противоположность Пизани, — он удивительным образом прерывает языковую интерпретацию именно там, где парафраза Геллия переходит в собственные слова Катона, — мы в нашем истолковании уделим достойное внимание этому отрывку.

Подчеркнув отдельные языковые и стилистические черты, насколько их можно рассмотреть у Геллия, мы обратимся к структуре рассказа в целом.

Внутренняя форма этого повествования сколь проста, столь же убедительна. Прежде всего взгляд падает на периферию: карфагеняне овладевают холмами. Таким образом намечаются края сценической площадки. Затем внимание переключается к центру: туда вступают римляне. Поле зрения смещается от холмов к низине. На третьем месте взгляд концентрируется на еще более узком пространстве — трибуне и консуле.

В этом движении от края к центру и от внешнего к внутреннему, сообразном сути дела, сказывается писательский инстинкт Катона. Движение обеих армий завершается состоянием покоя. Положение дел и его крайняя опасность характеризуются атрибутом, который выразительно поставлен в конце: (in lo- сит insinuant) fraudi et perniciei obnoxium, (проникают в местность), подверженную коварству и погибели. С синтаксической точки зрения это полнозвучное завершение — остановка, а с содержательной — предпосылка дальнейшего действия.

Первое лицо, выходящее на передний план в эпизоде113, — римский трибун; он — носитель главного действия: tribunus ad consulem venit, трибун приходит к консулу. Его имя нигде не появляется в нашем тексте114; мы знаем из других свидетельств, что Катон в своем историческом труде никогда не называет римлян по именам — только по должностям. Это очевидный признак: слава одиночки не должна принадлежать ему самому, как и его gens, podyns, — ею владеет respublica в целом. Умолчание имени делает трибуна представителем римской позиции. Вообще отправной точкой действия является решение трибуна явиться к вышестоящему начальнику и сделать ему предложение о способе спасения римлян. Готовность к самопожертвованию — основная черта римской религиозности (ср. обычай devotio, обречения себя на смерть). В речи трибуна, приведенной дословно, перед нами предстают воля и замысел; симптоматичны глагольные формы — футурум, герундив, конъюнктив116. Теперь внимание сосредоточено уже не на обоих участниках разговора, но на мысли, которая содержится в речи; это означает еще один шаг в направлении от внешнего к внутреннему, заданном изначально.

Ответная речь консула сначала воспроизводится косвенно (как то было и с началом речи трибуна)117; только во второй части его слова начинают звучать непосредственно как были сказаны; и не случайно как раз за этим предложением последует героический ответ трибуна.

Благодарность и похвала консула замыкают этот первый отрывок и предвосхищают прославление героя в заключительной части всего повествования. Начало, как и конец до сих пор рассматриваемого отрывка, — волевое решение трибуна. Формальное сечение, таким образом, тождественно с содержательным; форма обладает внутренней необходимостью и при всей своей простоте вполне целесообразна.

Вторая часть рассказа, которую Геллий, вероятно, сократил сильнее, начинается с безусловно катоновско- го лапидарного извещения: МЬипш quadringenti аб топепбит рг<фсксипШг, трибун и четыреста человек отправляются в путь на смерть. Судьба, которую отменить невозможно, предвосхищается герундием. От прорыва римлян взгляд смещается — в первый раз с начала рассказа — к их противникам. Изображается не только внешнее поведение врагов, но и то, что они ощущают, наблюдая за отважным маневром римлян. Таким образом, Катон разбирается в деле — он понимает, как, привлекая противную сторону с ее чувствами, создать эффектный фон для необычного предприятия римлян. Но у этого места есть еще одна функция. Напряжение должно расти: первоначальное удивление, отраженное в выразительном композите demirantur118, к сознательному выжиданию, находящему свое яркое выражение в интригующей конструкции in expectando sunt. Искусство ретардации здесь можно уловить уже на стилистическом уровне. Во временном придаточном предложении выражается предусмотрительность врага, в главном — его реакция: самые доблестные выступают против четырехсот. Римляне окружены и начинают отчаянное сопротивление. Вновь предложение, в котором все подвешено и которое этим способом дополняет ретардирующий эффект: fit proelium diu anceps, завязывается бой, долгое время сомнительный. Затем — констатация победы численного превосходства. Со смертью четырехсот кольцо замыкается. Изначальное оповещение (ad moriendum proficiscuntur, отправляются в путь на смерть) исполнено.

Мы не знаем, насколько сильно здесь вмешательство Геллия — из-под его ли пера вышли исторические пре- зенсы?119 — и насколько он сокращает. Ясно, что чередование стремительного движения вперед (во вполне катоновском асиндетоне) и подчеркнутой ретардации (надежные свидетельства ее подлинности — древнелатинские грамматические особенности) он сохранил вполне достоверно. Но изменение точки зрения рассказчика, отражение римской отваги в восприятии наблюдающих врагов — также сколь простое, столь же эффективное художественное средство.

На еще более твердую почву мы можем встать с § 19, где Геллий цитирует катоновские слова. Здесь при интерпретации можно еще более тесно сочетать рассмотрение подробностей с исследованием общей формы.

Первое предложение резюмирует содержание следующих как заголовок: dii inmortales tribuno militum fortunam ex virtute eius dedere, бессмертные боги одарили военного трибуна счастьем по его храбрости. Тематический характер первого предложения бросался нам в глаза в начале как первой, так и второй части; задним числом мы получаем отсюда подтверждение достоверности парафразы и в том, и в другом случае. Словами пат ita evenit, случилось ведь так, создается переход к дальнейшему. Рассказ разворачивается в по преимуществу не связанных друг с другом, последовательных главных предложениях, чьи глаголы стоят в перфекте (что ретроспективно бросает некоторую тень подозрения на изящные исторические презен- сы у Геллия). Только в начале и в конце отрывка появляются придаточные предложения. Функция обоих значима — противительное подчинение бросается в глаза в начале, там, где с содержательной точки зрения все зависит от контраста с предыдущим, от удивительного поворота ситуации. Расходование конструктивных средств связано у Катона с эффектом, которого он желает достичь. Эта связь вырабатывает предметность его стиля. Подтверждение можно найти и во втором, стоящем в конце придаточном предложении: quod illos milites subduxit, exercitum ceterum

servavit, тем, что он увел этих солдат, он спас остальное войско. Намерение Катона — завершить отрывок здесь; с содержательной точки зрения это отражается в факте ретроспекции, с формальной — в употреблении придаточного.

Рассказ движется к концу, Катон переходит к размышлениям. И снова проблема резюмируется вначале в виде заголовка: sed idem benefactum quo in loco ponas, nimium interest, но в оценке одного и того же славного дела есть большое различие в зависимости от места. Анализ распадается на две части, причем вторая противопоставлена первой с помощью at как самостоятельное предложение: первая относится к греку Леониду, вторая — к римскому трибуну. Контраст между ними прежде всего подчеркнут различной длиной. Притом «закон увеличивающихся колонов» Катон исполняет в этом важнейшем месте с точностью до наоборот: более весомый второй член чувствительно короче первого; ранее мы уже обращали внимание читателя на эту особенность катоновской дикции. Но различия в объеме недостаточно — словарь и отделка заметно отличаются в обеих контрастирующих репликах. Подбор слов в первой отличается изысканностью; claritudo, слава, — слово, выступающее вперед благодаря своему архаическому составу, — получает поэтический эпитет inclitus, выдающийся, сверх того еще и в превосходной степени; к этому добавляется удвоение gloriam atque gratiam (парономасия, в которой аллитерация сочетается с гомеотелевтом): это

нагромождение приемов продолжается достойным внимания рядом signis statuis elogiis historiis120— четыре слова с возрастающим числом слогов! Наконец еще один суперлатив (gratissimum, глубочайшую благодарность) и гипербат121. Богатство эстетических средств, полнота способов выражения превосходства столь велики122, что простота речи в следующей фразе зазвучит на этом фоне как откровение: at tribuno mïlitum parva laus pro factis relicta qui idemfecerat atque rem servaverat, но военному трибуну за его деяния досталась лишь скупая похвала, хотя он совершил то же самое и спас положение дел для Рима. Относительное предложение снова ретроспективно суммирует достижение героя. Язык при этом обладает величественной простотой надписи.

В сохранившейся в дословной передаче заключительной части катонова рассказа особенно ярко сказывается высокая мера функциональности в его владении языком и стилем. Где речь идет о последовательности событий, нет попыток создать искусственное чередование или рельефность, коль скоро суть дела этого не требует. Но как только появляется потребность выделить тот или иной элемент, сосредоточить внимание на контексте или противопоставлении, логические частицы и подчинительные структуры тут же оказываются в катоновском арсенале. Красочность архаического языка и синтаксиса служит целям ретардации, где того требует дело и где нужно яснее выделить связь между событиями. Нужно ли противопоставить римскую трезвость многоречивому героическому культу Греции — тут же в сознательном контрасте с тяжеловесной роскошью архаической uЬer^as^ обилия, предстает лапидарная скупость. В этом эффектном антиклимаксе вновь обнаруживается уже отмеченный нами специфически катонов ритм, который— вопреки закону Бегагеля — разительно превосходит раздутое величие следующей за ним краткостью. Напротив, психологическая тонкость, как, например, отражение римской дерзновенной отваги в изумлении врагов, скорее является неосознанным побочным продуктом предметной обусловленности изображения. То, что Катон хотел сказать, он и говорил и всегда говорил это в форме, соответствующей предмету. Слово всегда было к его услугам, оно послушно следовало за ходом его мысли — переменчивой, но неизменно обращенной к сути дела. Если написанное имеет художественный эффект, то как раз это воздействие никогда не было предельной целью пишущего. Тот факт, что художественный эффект остро чувствуется и даже оказался необычайно плодотворным в истории римской литературы, — относится к тайне величия человека Катона, которому этот род славы, безусловно, не казался достойным того, чтоб к нему стремиться.

Глава И. Два великих оратора: Гай Гракх (154-121 г. до Р. X.) и Цицерон (106-43 г. до Р. X.)

Г. Гракх: Из речи

«De legibus promulgandis»

(Об обнародовании законов,

122 Г. ДО Р. X.)123

Nuper Теапит Sidicinum consul venit. uxor eius dixit se in balneis virilibus lavari veile, quaestori Sidicino M. Mario datum est negotium, uti balneis exigerentur, qui lavabantur. uxor renuntiat viro parum cito sibi balneas traditas esse et parum lautasfuisse. idcircopalus destitutus est inforo, eoque adductus suae civitatis nobilissimus homo M. Marius, vestimenta de- tracta sunt, virgis caesus est. Caleni, ubi id audierunt, edixe- runt, ne quis in balneis lavisse vellet, cum magistratus Romanus ibi esset. Ferentini ob eandem causam praetor noster quaestores abripi iussit: alter se de muro deiecit, alter prensus et virgis caesus est.

Недавно консул прибыл в сидицинский Теан124. Его супруга заявила, что она желает воспользоваться мужскими банями. Сидицинскому квестору Марку Марию было дано задание удалить из бань публику. Супруга сообщает своему мужу, что бани были сданы недостаточно быстро и были недостаточно чисты. Потому на форуме был поставлен столб. Туда был приведен знатнейший человек в своем городе, Марк Марий. У него было сорвано с тела платье, и он был высечен. Когда об этом услышали каленцы, они издали эдикт: если там будет римское должностное лицо, никому из местных не позволено использовать бани. В Ференти- не на том же основании наш претор приказал задержать квесторов: один сбросился со стены, другой был схвачен и высечен розгами.

Цицерон против Верреса125

Ipse inflammatus scelere et furore in forum venit; ardebant oculi, toto ex ore crudelitas eminebat. exspectabant omnes, quo tandem progressurus aut quidnam acturus esset, cum repente hominem proripi atque inforo medio nudari ac deligari et vir- gas expediri iubet. clamabat ille miser se civem esse Romanum, municipem Consanum; meruisse cum L. Raecio, splendidissi- mo equite Romano, qui Panhormi negotiaretur, ex quo haec Verres scire posset, turn iste: se comperisse eum speculandi causa in Siciliam a ducibus fugitivorum esse missum; cuius rei neque index neque vestigium aliquod neque suspicio cuiquam esset ulla) deinde iubet undique hominem vehementissime verberari. 162. caedebatur virgis in medio foro Messanae civis Romanus, indices, cum interea nullus gemitus, nulla vox alia illius miseri inter dolorem strepitumque126 plagarum audiebatur nisi haec: «civis Romanus sum!» hac se commemoratione civitatis omnia verbera depulsurum cruciatumque a corpore deiecturum arbitrabatur; is non modo hoc non perfecit, ut virgarum vim deprecaretur; sed cum imploraret saepius usurparetque nomen civitatis, crux, crux inquam, infelici et aerumnoso, qui manquant istampestem viderat, comparabatur.

63,163. 0 nomen dulce libertatis! 0 ius eximium nostrae civitatis! 0 lex Porcia legesque Semproniae! 0 graviter desiderata et aliquando reddita plebi Romanae tribunicia pote- stas! hucine tandem haec omnia reciderunt ut civis Romanus in provincia populi Romani, in oppido foederatorum, ab eo qui bénéficie populi Romani fascis et securis haberet, deliga- tus in foro virgis caederetur? quid? cum ignes ardentesque laminae ceterique cruciatus admovebantur, si te illius acerba imploratio et vox miserabilis non inhibebat, ne civium qui- dem Romanorum qui tum aderant, fletu et gemitu maximo commovebare? in crucem tu agere ausus es quemquam, qui se civem Romanum esse diceret?

Пылающий яростью и жаждущий убийства пришел он на форум. Его глаза горели; все его лицо говорило о жестокости. Все ждали с нетерпением — куда он наконец обратится и что будет делать, — как вдруг он приказал приволочь одного человека, оголить его посреди форума, связать и приготовить розги. Несчастный все время кричал — повторяя, что он римский гражданин из муниципия Косы, что он служил [на военной службе] вместе с Л. Рецием, весьма уважаемым римским всадником, который занимался торговлей в Панорме и мог это подтвердить Верресу. На это Веррес отвечает: он узнал, что тот послан на Сицилию предводителями беглых [рабов], чтобы шпионить; никто на него не доносил, не было никаких оснований и вообще ни у кого никаких подозрений. Затем он велит самым жестоким образом бить со всех сторон. 16г. Розгами секли посреди форума Мессины римского гражданина судьи, в то время как никакого стона, ни одного иного слова нельзя было услышать от несчастного среди столь болезненного шума ударов, кроме этого: «Я римский гражданин!». Этим напоминанием о своих гражданских правах думал он отвести все удары прутьев и отвратить от себя мучения. Но не довольно того, что ему не удалось воспрепятствовать насильственной порке мольбами, — более того, пока он все чаще молил и взывал к своим гражданским правам, крест, крест, говорю я, снаряжался для несчастного в его бедствии, никогда такого ужаса не видевшего. 163.0 сладкое имя свободы! О драгоценное право быть римским гражданином! О Порциев закон и Семпрониевы законы! О горячо желаемая и в конце концов дарованная римскому народу власть трибунов! До того ли пришло все это в упадок, что римский гражданин в провинции римского народа, в союзном городе на рынке связан и высечен розгами человеком, которому римский народ вверил высокие знаки власти? Ладно; когда он был мучим огнем, раскаленным металлом и прочими пытками, — если тебя уже не сдерживала его горькая мольба и жалобный голос, как тебя не тронули потрясающие плач и стоны присутствующих римских граждан? Ты дерзнул отправить на крест того, кто говорил, что он римский гражданин?

К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ

В том, что Гай Гракх как оратор был столь же значимой фигурой, как и государственный деятель127, все согласны еще с античных времен, — но не в оценке своеобразия стиля его речей.

Т. Моммзен128 находит в «пламенных словах» речей «страстную серьезность, которая в верном зеркале» сохраняет «благородную осанку и трагический рок этой высокой натуры». Центральный пункт для него — «страшащая страстность его души», сделавшая Гракха «первым оратором, каким когда-либо располагал Рим»129. «Трезвые» отрывки из его речей также интерпретируются в ключе страстности: «Как он сам владел речью, так и им в свою очередь нередко владел гнев, так что у блестящего оратора речь текла запинаясь и помутняясь»130. Такие черты — «верный оттиск того, что он сделал в политике и что с ним сделала политика»131.

В то время как историк Моммзен понимает речи непосредственно как свидетельства личности, филология, подходя с другой стороны, исследуя литературно-исторические условия их возникновения, установила наличие более значительного расстояния до объекта. Э. Норден исходил из основополагающего тезиса: «В древности стиль был не самим человеком, но одеждой, которую тот мог менять по своему усмотрению» 132. Он вскрыл зависимость Гракха от его учителей с из азианским стилем133 и таким образом проложил путь к литературно-историческому пониманию, правда, при этом — вопреки своей собственной максиме — тоже ища в стиле человека: «Для страстного темперамента... этого гениального человека взволнованное азианское красноречие должно было оказаться желанным средством, чтобы придать его мыслям соответствующее выражение»134.

Ф. Лео135, однако же, признает противоречие между темпераментом Гракха и азианской манерой; она, правда, оказала свое воздействие, но не смогла слишком сильно повредить оратору. Лео не упускает из вида то обстоятельство, что сохранившиеся фрагменты не подтверждают общераспространенного представления о страстном пафосе Гая; не повторяя рафинированной теории Моммзена о гневе, который лишает языка, он усматривает в этом прихотливую игру традиции.

Н.Гепке136 первым отверг клише о патетическом и демагогическом ораторе и подчеркнул его деловой стиль аргументации137; это был отправной пункт, заслуживающий того, чтобы им воспользоваться.

На чем основывается «эмоциональный» образ Гракха? Согласно суждению Тацита, большей частью воспринятому новейшими исследователями, стиль Гракха богаче, чем катонов138. Плутарх употребляет аналогичные эпитеты и во всех деталях устанавливает противоположность с более простой и спокойной манерой его брата Тиберия139; это сопоставление именно благодаря своей последовательности вызывает подозрение в том, что мы имеем дело с интеллектуальной конструкцией — как нередко бывает и с иными «сравнительными» частями у Плутарха140. Он, владевший латынью довольно плохо141, обладал познаниями о речах Гракха только из вторых рук142; весь абзац, кроме того, настолько сильно производит впечатление дедукции, исходящей из противоположности темпераментов двух братьев, что отдельные реплики о стиле можно принимать как исторические свидетельства лишь с крайней осторожностью.

Это справедливо и для Тацита, который не изучал речи Гракха, но вместо того реферировал с упрощением один пассаж из Цицерона. Это высказывание в «Диалоге...» — часть схематического обзора технического прогресса в римском ораторском искусстве и по сути своей не может претендовать на то, чтобы сообщить некое индивидуализированное суждение о Гае Гракхе.

Таким образом, несмотря на Плутарха и Тацита, остается неясным, в какой степени и каким образом страстный темперамент Гракха — а его существование не подвержено сомнению — отражался в стиле его речей. Этот вопрос влечет за собой и историческую проблему: Плутарх и новейшие исследователи143 сочинили образ Гракха, в котором — имея, конечно, на то основания — сосредоточили внимание на его эмоциональности, но не остались ли при этом в тени другие аспекты его многогранной личности?

Распространенной концепции стилистической иЬег£а5, обилия Г. Гракха противостоит суждение

Ж. Марузо, который приводит его как хрестоматийный пример скудости (egestas) старого латинского языка144. Правда, Гракх для него — не Гракх, а этап на пути исторического развития.

В конечном итоге, как у Плутарха, так и у Марузо отдельная деталь дедуктивно выводится из общей концепции. Таким образом, они — каждый в соответствии со своими предпосылками — приходят к противоположным результатам. Текст этим способом превращается в «prétexte».

Как показал Леман145, можно достичь менее схематичных результатов, изучая разные виды речей и стилистические уровни у Г. Гракха.

В дальнейшем нам предстоит попытаться, исходя из текста — среди прочего в сравнении с Цицероном — создать индивидуальный образ оратора Гракха. В виде исключения особенности нашего текста требуют с методологической точки зрения некоторых обходных путей. Если его до сих пор считали более банальным, чем он был в самом деле, это не в последнюю очередь последствие одностороннего подхода, изолирующего отдельный текст. Потому потребуется некоторый запас терпения, чтобы начертить интеллектуальный ландшафт, к которому он относится, осветить его с разных сторон, привлекая другие тексты, и заставить зазвучать его слова. Дальнейшие разделы последовательно рассматривают отношение автора к языку, способ повествования, рациональность и эмоциональность146.

Отношение автора к языку:

LATINITAS — MUNDITIES

а) к отбору слов

В нашем тексте повторяются определенные слова, причем так, что трудно усмотреть за этим повтором риторический умысел: in balneis, balneis, balneas, in balneis-, lavari, lavabantur. Аналогичную картину дает другой рассказ Гракха, который мы приведем здесь для сравнения147:

Quanta libido quantaque intemperantia sit hominum adule- scentium, unum exemplum vobis ostendam. his annispaucis ex Asia missus est, qui per id tempus magistratum non ceperat, homo adulescens pro legatoш. is in lecticaferebatur. ei obviam bubulcus de plebe Venusina advenit et per iocum, cum ignora- ret qui, ferretur, rogavit, num mortuum ferrent, ubi id audivit, lecticam iussit deponi, struppis, quibus lectica deligata erat, usque adeo verberari iussit, dum animam ejflavit.

Как далеко заходит озорство и необузданность молодежи, я хочу показать вам на одном примере. Несколько лет тому назад один молодой человек был отправлен из Азии вместо посланника, — тогда он еще не отправлял никакой должности. Его несли в паланкине. Там ему встретился погонщик волов, простой человек из Вену- зии, и спросил в шутку, поскольку он не знал, кого там везут, — не везут ли мертвеца. Когда молодой человек это услышал, он остановил паланкин и приказал бить погонщика волов ремнями от носилок так долго, пока тот не испустил дух.

В этом тексте мы тоже можем наблюдать нериторические повторы слов: ferebatur; ferretur, ferrent; lectica, lecticam, lectica, iussit, iussit; per id tempus, per iocum. Ж. Марузо подчеркивает: насколько искуснее обращение со словарем у Цицерона149. Однако с оборотами вроде «небрежности языка повседневного общения» нужно быть осторожнее: еще Квинтилиан150 отвергает чрезмерность в стремлении найти синоним и к чередованию ради чередования как аффектацию. Насколько это можно утверждать, Гракх здесь придерживается принципа proprietas verborum, употребления слое е их собственном смысле.

СОЧЕТАНИЕ ПРЕДЛОЖЕНИЙ

Во фрагменте 49 указательное местоимение is сочетает предложения: is ferebatur... ei obviam advenit... ubi id audivit. Во фрагменте 48 (наш основной текст) чаще встречается асиндетон: quaestori... uxor... vestimenta... alter. Однако наряду с этим предложения сочетаются и при помощи указательных местоимений или наречий: eius... idcirco... ubi id audierunt... ob eandem causam. Характерно отсутствие причастных конструкций. Но справедливо ли делать из этого вывод: «Конструктивный элемент у Гракха однообразен и банален?»151

ОЦЕНКА

Язык гракхова повествования чист, ясен и точен. Мы можем проследить биографический исток этой LatinitaslS2; Гай вырос — для него это справедливо в большей степени, нежели для брата, — под попечением матери Корнелии, которая, по свидетельству Цицерона (также бывшего пуристом), дала своим детям расти в здоровой стихии неповрежденного родного языка и сама заботилась об их воспитании и образовании153 (мы располагаем одним письмом этой замечательной женщины)154.

Дисциплинированная позиция Гракха по отношению к языку с ее стилистическими эффектами, конечно же, вызывала отчуждение у позднейших читателей, ожидавших в определенных контекстах большего богатства регистров и большей страстности. И на самом деле сообщение Гракха в сравнении с искусным оформлением и подчеркнутыми аффектами155 цицеронова повествования отличается повседневной простотой — Геллий находит его дикцию «присущей комедии»156, т. е. близкой к тону обычной речи157 и отказывающейся от трагической отделки158. При этом нет никакой необходимости, чтобы отсутствовала gravitas, важность — по суждению Цицерона, Гракх ею обладал159. Таким образом, нельзя сводить цицероновские представления о gravitas к пафосу отрывков из «Веррин», — это было бы односторонне.

Лучше, нежели представление о близости к комедии, характеризует окраску гракховского рассказа эстетическое понятие mundities, чистоты речи160. С этимологической точки зрения слово, по-видимому, восходит к корню *теи- («мыть»), а обозначает эстетическое впечатление, которое достигается благодаря чистоте языка (Latinitas).

Манера повествования161: brevitas

Но сама по себе чистота языка — не та область, в которой сказывается фундаментальное различие между Гракхом и Цицероном. Иначе обстоит дело с brevitas162, краткостью; анализ цицероновского текста косвенным образом покажет, как скупо пишет Гракх.

Во фрагменте 48 Гракх нанизывает факты, не связывая их союзами. Рельефность придает смена времени в описании реакции жены: uxor renuntiat, супруга сообщает; исторический презенс четко выделяется на фоне окружающих перфектов163. Соединение предложений через idcirco ведет к водружению позорного столба и ярко подчеркивает ничтожность основания. В рамках стиля, в иных случаях асиндетического, такое наречие приобретает структурную значимость. В рассказе в целом господствует двойное членение, подчеркиваемое тождественным началом предложения: фраза 1 и фраза г начинаются со слова uxor; ср. позднее имена собственные Caleni — Ferentini и заключительную фразу с ее alter — alter. Аналогичную роль играет аллитерация: vestimenta — virgis. Общая структура трехчленная: предыстория (дважды по два предложения); событие (дважды две коротких фразы); последствия (две более длинных фразы).

Нужно обратить внимание на отсутствие в каждом случае эмоционального комментария.

В начале цицероновского отрывка, как и у Гракха, господствует асиндетическая связь между предложениями. Новшество — физиогномическое портретирова-ние душевных процессов: to to ex ore crudelitas eminebat, все его лицо говорило о жестокости. Слишком бледным был бы перевод в духе «жестокость была написана у него на лбу». Душевные процессы отражают аффект- ные прилагательные и причастия (inflammatus scelere et furore, пылающий яростью и жаждущий убийства; illius miseri, от этого несчастного; о nomen dulce, о сладкое имя; о ius eximium, о драгоценное право; о graviter desiderata... tribunicia potestas, о горячо желаемая... власть трибунов; acerba imploratio et vox miserabilis, горькая мольба и жалобный голос; fletu et gemitu maximo, потрясающими плачем и стонами), а также отвлеченные существительные с психологической окраской (scelere et furore; crudelitas). В то время как Гракх довольствуется употреблением только собственных обозначений, что соответствует стилю донесения, Цицерон использует более выразительные глаголы164:

ГракхjЦицерон

nudari оголить ргогір і

adductus... Marius приведен... Марий vestimenta detracta sunt

было сорвано платье\приволочь

Теперь перейдем к общей структуре. В то время как Гракх просто докладывает, Цицерон со знанием дела проводит события перед слушателями как на сцене, членя их на отдельные эпизоды, которые сменяютдруг друга, как ступени165. Одно из важнейших средств для этого — имперфект166 и описательный футурум: exspectabant omnes, quo tandem progressurus aut quidnam acturus esset, все ожидали — куда он наконец обратится и что будет делать. Благодаря этим глагольным формам создается обстановка напряженного ожидания, молниеносно разрешаемая в следующем сит repente, как вдруг.

У Гракха действие, едва успев начаться, завершается; напротив, Цицерон с помощью приготовления прутьев создает эффектную ретардацию. В то время как Гракх, использующий трезвый перфект — caesus est, был высечен, лишает себя возможности энергичной актуализации, Цицерон — и здесь в экспрессивной начальной позиции167 — прибегает к имперфекту caedebatur. Благодаря diutina repraesentatio, длительному представлению, как называет это Геллий, Цицерон выстраивает целую сцену: всеобщее молчание, хлопанье ударов... и на этом фоне, из уст истязуемого, слова — «я римский гражданин!». Таким образом, Цицерон передает возмутительный аспект происшествия при помощи драматического представлениия события, в то время как Гракх довольствуется простой констатацией, что речь идет о самом знатном человеке в данном городе.

Имперфект с его подчеркнутой образностью появляется еще раз при сооружении креста, в сопровождении чрезвычайно выразительного удвоения168: crux, crux, inquam... comparabatur, крест, крест, говорю я...

снаряжался. Вообще повторы слов в цицероновском тексте выступают как интенсифицирующее средство, как возвращающееся в качестве темы civis Romanus sum или же civitas и populus Romanus, равным образом как полисиндетон с neque и анафорическое о.

Это Цицеронов путь — не только заставить аффект подспудно звучать, но и дать ему выход наружу в слове (об этом свидетельствует использование аффективных прилагательных и отвлеченных существительных с психологическим значением и вообще подробное, примыкающее к повествованию commiseratio, вызывание жалости)169.

Он ставит событие перед глазами зрителя во всей его драматичности (этой цели служит отбор экспрессивных глаголов, подчеркнутое их расположение в начале, создание фона напряженного ожидания с помощью имперфекта — у Гракха в рассмотренных текстах отсутствующего вовсе — и искусство ретардации, разлагающее событие во всей его совокупности на отдельные фазы, которые своей последовательностью создают драматический эффект ступеней170.

Искушение велико — и на самом деле интерпретаторы в большинстве поддались ему — разыграть цицероновскую карту против Гракха, будь Цицерон абсолютной стилистической нормой или более зрелым явлением, с точки зрения исторического прогресса. Эти точки зрения в принципе столь же односторонни, как и своенравные попытки иных архаистов поставить Гракха над Цицероном171.

Как, напр., опасно представление, будто Гракх «еще не» имел в распоряжении того или иного приема, показывает следующий текст Катона, который дает почувствовать широкую палитру аффектов и при всем при том восходит к догракховской эпохе172:

Dixit a decemviris parum bene sibi cibaria curata esse. Iussit vestimenta detrahi atqueflagro caedi. Decemviros Bruttiani173verberavere, videre multi mortales. quis hanc contumeliam, quis hoc imperium, quis hanc servitutemferre potest? nemo hoc rex ausus estfacere: eane fieri bonis, bono genere gnatis, boni consultis? ubi societas? ubifides maiorum? insignitas iniurias, plagas, verbera, vibices, eos dolores atque carnificinas per dede- cus atque maximam contumeliam, inspectantibus popularibus suis atque multis mortalibus, tefacere ausum esse? set quantum luctum, quantum gemitum, quid lacrimarum, quantum fletum factum audivi! servi iniurias nimis aegreferunt: quid illos, bono generegnatos, magna virtutepraeditos, opinamini animi habu- isse atque habituros, dum vivent?174

Он сказал, что децемвиры недостаточно позаботились о его припасах. Он приказал стащить с них платье и высечь их. Децемвиры, выпоротые прислужниками! Многие люди видели это. Кто может перенести этот позор, кто — это злоупотребление высшей властью, кто — это рабство? Ни один царь не отважился это сделать: могло ли это произойти с видными людьми из хороших семейств с благонамеренными мыслями? Где остается союз? Где — слово, которое дали предки? Кричащее бесправие, удары, побои, боль, рубцы и живодерство, а к ним — стыд и высший позор перед глазами их земляков и многих людей ты себе позволил! Но насколько велика была печаль, насколько велик стон, как много было слез, как сильны были вздохи, как я слышал! Даже рабы тяжело переносят несправедливое обращение — как, думаете вы, должно быть на душе у тех людей из хороших семейств, с большими заслугами и как у них будет на душе, пока они будут жить?175

В сравнении с Гракхом порядок слов у Катона свободнее; он знает — как впоследствии Цицерон — и экспрессивную функцию начального положения глагола176: videre multi mortales, многие люди видели177.

Текст показывает, что цензор вовсе не стремится к краткости любой ценой, что он тоже любит ubertas. Здесь предвосхищается цицероновская miseratio с анафорами, аффективными существительными и прилагательными, но у катоновых фраз — более короткое дыхание, и ему не хватает драматической техники crescendo178.

Таким образом, сравнение с Цицероном и Катоном позволяет высказать два отрицательных тезиса о Гракхе:

i) Его рассказ лишен наглядности и драматических эффектов, он не создает эффектного crescendo, в отличие от Цицерона.

г) Он здесь не прибегает к miseratio, хотя этот прием известен уже Катону.

По крайней мере во втором пункте нужно, таким образом, говорить о сознательно избранной позиции179. Следовательно преодолена концепция, в соответствии с которой у Гракха можно усмотреть лишь примитивный этап, и мы вправе поставить вопрос об эстетических принципах Гракха в лежащем перед нами отрывке и в положительном аспекте.

Рациональность: Acutum

Структура гракхова повествования, как мы установили, строго рациональна; там господствует двойное членение, во многих случаях подчеркнутое параллелизмом. Прозрачность построения, в сочетании с жестким языком фактов, придает рассказу режущую, разоблачительную тональность. В такого рода рациональности есть своя харизма — выделяющая Гракха как «интеллектуала».

Acutum160 (ôÇvrrjç, острота) — понятие, близкое к brevitas, краткости; в основе лежит представление о коротком и остром холодном оружии. В содержательном отношении смысл сжимается в самом тесном пространстве181, в этическом речь идет о серьезной позиции, исполненной достоинства (gravitas), с формальной — часто о близости к сентенции или каком-либо ином виде пуантирования182.

Не случайно, как отсюда видно, антитеза — одна из самых частых фигур во фрагментах183. Некоторые примеры: pessimi Tiberium fratrem теит optimum interfecerunt, наихудшие убили моего наилучшего брата

Тиберия184. Как метко обращение титула vir optimus185, наилучший муж, на который убийца Назика претендовал как на наследственный, при употреблении в качестве лозунгов выражений boni и mali cives, хорошие и дурные граждане! Близкородственное противопоставление boni и improbi186 Гракх обыгрывает в следующем фрагменте: abesse non potest, quin eiusdem hominis sit probos improbare, qui improbos probet187, не может не быть того, чтоб бесчестить честных было свойством того же человека, который чтит бесчестных. Мы обязаны этой цитатой Цицерону, который, однако же, вносит предложение, как улучшить текст: improbos probet probos improbare188, бесчестных чтит — бесчестить честных. Пуантирование в таком случае становится более острым, и — немаловажно — появляется клаузула. В цицероновской версии расстановки слов заостряется хиастическая конструкция, все звучит более искусственно, чем можно было бы ожидать от Гракха189. Эллинистическая выучка заявляет о себе в следующем предложении: quae vos cupide per hosce annos adpetistis atque voluistis, ea si temere repudiaritis, abesse non potest quin aut olim cupide adpetisse aut nunc temere répudiasse dicamini190.

Членение периода тщательно: главное предложение состоит из 32 слогов, придаточное — из 31; в его рамках мы наблюдаем два отрывка, начинающихся с aut, каждый — по ю слогов191. Э. Норден вспоминает ввиду этих периодов о Горгии и Исократе192. Конечно, в порядке исключения он менее критичен, нежели античный знаток193, обнаруживающий здесь тавтологию: на самом делерош^ страдает от того, что решающие наречия появляются уже в первой части предложения. Перевод делает слабость очевидной: «если вы, чего все эти годы с жадностью добивались и желали, теперь ни с того ни с сего отвергнете, нельзя будет избежать того, что скажут, что или раньше добивались по жадности, или теперь отвергли ни с того ни с сего». В переложении фраза теряет свою строгую структуру и вместе с ней — эффект. Ради архитектоники Гракх примирился с тавтологией. В этом отношении, правда, больше повезло следующему crescendo: pueritia tua adulescentiae tuae inhonestamentum fuit, adulescentia senectuti dedecoramentum, senectus rei publicae flagitium194, детство твое было бесчестием для отрочества, отрочество порочило старость, старость — пятно на государстве. Это предложение было хрестоматийным примером качественного климакса, и этому обстоятельству мы обязаны тем, что оно дошло до нас195.

От разоблачающего рассказа один шаг до беспощадной откровенности и последовательности фрагмента 44. Здесь ход мысли таков: все хотят чего-то от вас; никто из нас не трудится даром; и я тоже не тружусь — я хочу от вас чести; кто выступает против обсуждаемого закона, тот хочет не чести от вас, а денег от Никомеда; кто выступает за закон, тоже хочет не чести от вас, а денег от Митридата; кто молчит — тот хуже всех: он готов быть подкуплен обоими.

Мы пытались понять acutum в стиле Гракха — с содержательной и формальной точки зрения — как симптом его четко выраженной рациональности. Та же самая черта отражается — как мы иногда могли отметить по ходу дела — ив использовании греческих технических средств196; и в том, и в другом для Гракха нет ничего чужеродного. С одной стороны, стремление к заостренным формулировкам означает сублимацию подлинно италийских задатков, с другой — в ритмизированном строении фразы обретает образ не только греческая теория, но и «архитектоническая» тенденция латинского языка. Чистота языкового субстрата соответствует прозрачности гракховской манеры, сообщающей acutum несколько иной характер, нежели в случае с Катоном197.

Стиль И АФФЕКТ

л) порядок слов

Что касается порядка слов, то Гракх — в отличие от Катона и от Цицерона — лишь в редких случаях прибегает к инверсии198. По большей части глаголы у него стоят — в соответствии с правилом и без логического акцента — в конце предложения.

Но если обратить внимание на остальные его части, картина меняется199: дважды во фрагменте 48 имя собственное — Marcus Marius — выносится на видное место; то же самое делается с географическими названиями — Теапит Sidicinum, Ferentini. Гракх почувствовал, что имена собственные заслуживают наиболее сильного выделения (что Гете внушал актерам200), и потому в каждом случае сдвигал имена к началу или же к концу предложения.

Не столь ярко выделяющиеся при чтении про себя начальные и конечные места раскрывают свою силу при устном произнесении201. В предложении eoque adductus suae civitatis nobilissimus homo M. Marius, туда был приведен знатнейший человек в своем городе, Марк Марий, эмфаза возникает благодаря необычной постановке в конце субъекта и благодаря атрибуту nobilissimus 202, в то время как Гракх вообще скуп на не несущие основной смысловой нагрузки слова203.

Во фрагменте 49 в каждом случае финальная постановка подчеркивает главенствующий элемент предложения: один раз — подлежащее, которое не без иронической тональности представлено публике как homo adulescens pro legato, молодой человек вместо посланника; потом — шутка погонщика волов: пит mortuum ferrent, не везут ли мертвеца; в конце — возмутительное завершение сцены: dum animam ejflavit, пока тот не испустил дух. С этой точки зрения, даже на первый взгляд столь блеклое idcirco получает вес в начале фразы («на этом основании, а не на каком ином, на этом смехотворном, или: ничтожном основании»). В противоположность Ж. Марузо, упускающему из вида роль инверсий у Гракха, мы должны прийти к заключению, что ловкое использование позиции в начале и в конце предложения придает нашему тексту живость и изящество.

В)ИСПОЛНЕНИЕ

Если Геллий недоволен отсутствием эмоциональных призывов, он, может быть, недостаточно внимателен к тонким нюансам расстановки слов, которая все же ставит свои акценты в рамках этого столь простого повествования. Аффект, ненависть и ирония — как он полагает — здесь недостаточно выразительны204. Но разве оратор не мог вложить их в тональность исполнения? То, на что намекает уже порядок слов, подтверждает традиция. Гракх был мастером-исполнителем и прибегал к даже слишком уж сильным вне- литературным средствам, чтобы придать выразительность своим словам. Плутарх изображает его живую жестикуляцию в противоположность степенной манере брата205. Цицерон ставит Гракха как мастера исполнения в один ряд с Демосфеном206. Можно говорить для Гая об искусстве смены регистров — рядом с ним был — что поражает нас, современных людей, когда речь идет об ораторе, — человек, который, когда его господин говорил слишком резко или низко, задавал ему тон свирелью207.

Одно из патетических мест у Гракха, по свидетельству Цицерона, подействовало на публику больше благодаря исполнительскому искусству, нежели просто словами самими по себе208: quo те miser conferam? quo vertam ? in Capitoliumne? atfratris sanguine madet209. an domum? matremne ut miseram lamentantem videam et abiectam? куда мне несчастному податься? куда обратиться? на Капитолий? он влажен от крови брата.

Или домой? чтобы увидеть мать — несчастную, плачущую, брошенную?210

Давно было отмечено, что к этому месту есть литературные параллели — как в предшествующей, так и в позднейшей словесности211. При этом близость к Еврипиду больше, нежели к Эннию: как и Еврипид, Гракх отвечает на каждый вопрос возражением, достигая таким образом живого, основанного на чередовании и при всем при том очень ясного членения. Поскольку Э. Норден отклонил мысль о прямом использовании Демосфена212, — невероятно, чтобы из демосфеновской тривиализации Гракх извлек свой мощный пафос213, — лучшим объяснением остается то, что Гракх черпал из греческой школьной традиции. Поразительная близость с Еврипидом объясняется, по моему мнению, проще всего тем, что греческие риторы — из мнемотехнических причин — охотно прибегали к поэтическим цитатам.

Если задаться вопросом, в чем трогательный эффект этого места у Гракха, характерно, что на первый план выходят не стилистические соображения, а, во- первых, сама угнетающая ситуация, в которой были сказаны эти слова, а во-вторых — засвидетельствованное Цицероном мастерство исполнения, — оно увлекло и врагов214.

Стилистическое своеобразие становится ясно в сравнении с позднейшими параллелями, из которых мы привлечем только одну — из речи Цицерона за Мурену 41, 88 сл.215

Si, quod Iuppiter omen avertat, hunc vestris sententiis adflixe- ritis, quo se miser vertet? domumne? ut earn imaginem claris- simi viri, parentis sui, quam paucis ante diebus laureatam in sua gratulatione conspexit, eandem deformatam ignominia lu- gentemque videat? An ad matrem, quae misera modo consulem osculatafilium suum nunc cruciatur et sollicita est, ne eundem paulo post spoliatum omni dignitate conspiciat? Sed quid ego216 matrem aut domum appello, quern nova poena legis et domo et parente et omnium suorum consuetudine conspectuque privat? ibit igitur in exsilium miser? quo? ad Orientisne partis, in quibus annos multos legatusfuit, exercitus duxit, res maximas gessit? at habet magnum dolorem, unde cum honore decesseris, eodem cum ignominia reverti. an se in contrariam partem ter- rarum abdet, ut Gallia Transalpina, quem nuper summo cum imperio libentissime viderit, eundem lugentem, maerentem, ex- sulem videat? in ea porro provincia quo animo C. Murenam, fratrem suum, aspiciet?

Если вы — да отвратит это Юпитер — низвергнете этого человека [Мурену] вашим приговором, куда тогда обратится несчастный? Домой, чтоб пришлось видеть, как изображение его славного отца, которое он несколько дней тому назад, когда все желали ему счастья, видел увенчанное лаврами, теперь подвергнуто поношению, обесчещено и в печали? Или к своей матери, бедной, которая только что целовала своего сына-консула, а теперь ее снедает забота — увидеть его вскоре вновь, лишенного всего достоинства? Но что я упоминаю его мать, его дом, если новое наказание по закону похищает у него дом и мать и [возможность] видеть своих близких и общаться с ними? Тогда несчастный отправится в изгнание? куда? На восток, где он долгое время был легатом, командовал войсками и совершал великое? Но это глубокая боль — туда, откуда ушел с честью, возвращаться с позором. Или укроется на другом конце мира, чтобы трансальпийская Галлия, которая незадолго до того так охотно принимала его у себя, облеченного высшей властью, теперь вновь увидела его — в печали, согнутого [под бременем] горя, лишенного отечества? И затем, с какими чувствами будет он в этой провинции глядеть в глаза своему брату Гаю Мурене?

В деталях видно, как Цицерон разрабатывает контрасты между тогда и ныне (четырежды — изображение отца, мать, восток и запад). Для целого определяющим является то, что за первой дилеммой тотчас следует другая, превосходящая ту. Miseratio не ограничивается отцовским домом и матерью, но на второй ступени вовлекает в себя весь мир — восток и запад. Уже в ранее рассмотренном отрывке о неподобающем обращении с римским гражданином мы могли наблюдать аналогичные приемы. Здесь, как и там, искусство разложения на отдельные моменты и создания диспозиции, при которой каждый раз более значимое вырастает из менее значимого, эффект crescendo и броскую рельефность217.

Противоположный полюс — место у Энния, где блеск изображению придает не членение, но тесное сопоставление колонов-антагонистов. В середине между эпиграмматической редукцией Энния, только намечающей ситуацию, и поэтапным развитием у Цицерона стоит уравновешенная и при этом скупая формулировка Гракха. Если отвлечься от внелитературных компонентов — ситуации и способа исполнения, то здесь эстетический эффект также основывается на бережном использовании приемов: чистый латинский язык, ясные антитезы, широта — насколько того требует понимание, и красочность — насколько того требует воздействие на слушателей. Как раз в этом месте, которое относится к числу патетических у Гракха, в ясности диспозиции и в экономии218 средств господствует четко выраженная рациональность219.

Заключение

Э.Норден показал, что для римских ораторов — точно так же, как и для поэтов — изначально определяющим был эллинистический стиль, а не стиль греческой классики220. То, чему Гракх научился у Диофана Мити- ленского221 или Менелая из Марафа222, со своими украшениями и отточенностью было гораздо лучше приспособлено для того, чтобы обратиться к италийскому чувству формы, нежели для подготовки соответствующего языкового сосуда, который мог бы вместить римскую gravitas и гракховскую223 страстность224. В остро отточенных фразах темперамент Гракха мог высказать-

ся лишь подспудно; он должен был дополнить их интенсивной actio, манерой исполнения, и разрядиться в позе и жестикуляции, — и это было именно то, что публике прежде всего бросалось в глаза в ораторе Гракхе225. Для любого внимательного читателя фрагментов не представляет труда установить — в скупых и подчеркнуто простых формулировках создается дамба для пламенного темперамента. Отсюда вытекает своеобразный вид нервозного, иронического напряжения, который мы прежде всего можем обнаружить в расстановке слов этих, на первый взгляд, столь незамысловатых и деловых рассказов. Наличие задающего тон музыканта с его свирелью, может быть, требовалось для того, чтобы предотвратить перенапряжение голоса: слишком легко было в случае с Гракхом, чтобы вытесненная динамика перевоплотилась в чрезмерных требованиях к его голосовому органу. В этом примененном к самому себе рациональном контроле мы находим внешнее выражение того сочетания сильного темперамента и остроты понимания, в котором заключается все обаяние фрагментов, оставшихся от речей Гракха. Напряжение между энергией эмоций и дисциплинированным стилем вытекает у него — такой мы должны сделать вывод — не из ограниченности его собственных дарований, не тем более из несовершенства тогдашнего латинского языка, но относится к сущностным чертам этой личности.

В этом смысле топос о «страстном» Гракхе, как и воззрения на ubertas или же egestas его стиля, нуждаются в уравновешивающей нюансировке.

Гракх против Цицерона? Цицерон против Гракха? Исконная мощь против декаданса? Высокое искусство против ранней грубости?

Все эти антитезы ошибочны. Как увидел Леман226, стиль Гракха многообразен. То, что мы могли показать сверх этого, скорее указывает на дух его и на способ, каким употребляются художественные средства, нежели на односторонность выбора.

Еще в большей степени это справедливо и для Цицерона. Искусное изложение хода событий, паггаИо, из йе виррНст нельзя считать единственным типом цицероновского рассказа. Пафос в этом случае оправдан тем, что речь идет о совершенно вызывающем эпизоде; художественная отделка может также считаться с характером речи, публикуемой в виде книги.

В иных случаях Цицерон также демонстрирует знакомство с тем фактом, что простота паггаИо повышает правдоподобие изложенного. Даже такая искусная речь, как Милониана, излагает ход событий подчеркнуто просто227.

Аналогичные черты обнаруживаются и у языковой стратегии. У Гракха, который, по слову Мюнцера228, «никогда не переставал быть большим барином», врожденное и утонченное благодаря образованию229 чувство стиля — одна из составных частей его характера грансеньора, у Цицерона — вторая натура благодаря усердным занятиям и самодисциплине.

Более высокая степень художественного совершенства объясняется не только строгими требованиями изменившегося окружения, но и сильнейшими литературными склонностями позднейшего автора. Но, когда страсть переходит в слово, этот процесс говорит, может быть, не об убывании силы, а скорее о природе, стремящейся к равновесию. Нет больше пылающей лавы под ледяным покровом рассекающего разума, — есть аффект, поднявшийся до слова, и эстетический разум, которому сознательно дана власть пронизать душевную ткань230.

Глава III. Цезарь (100-44 г. до P. X.)

Надгробная речь в честь Юлии (69 г. до P. X.)

Amitae meae Iuliae maternum genus ab regibus ortum, pa- ternum cum diis inmortalibus coniunctum est. nam ab Anco Marcio sunt Mardi Reges, quo nomine fuit mater; a Venere lulii, cuius gentisfamilia est nostra, est ergo in genere et sancti- tas regum, qui plurimum inter homines pollent, et caerimo- nia deorum, quorum ipsi inpotestate sunt reges231.

Моя тетя Юлия с материнской стороны происходит232 от царей, с отцовской она в родстве с бессмертными богами. Ибо от Анка Марция ведут свой род Mardi Reges — это имя носила мать; от Венеры — Юлии, клан, к которому принадлежит наше семейство. Так в ее роду есть неприкосновенное достоинство царей, самых могучих среди людей, и освящение богов, в чьей власти находятся даже цари.

Цезарь — «величайший из смертных»233: так единодушно полагали не столь уж давно демократы вроде Моммзена234, аристократы, такие, как Гундольф235, и монархи, как Наполеон I и III236.

У века, который считал себя трезвомыслящим, эта фигура вызывала слова, близкие по тону едва ли не к религиозному обожанию. Мы же попытаемся на этих страницах приблизиться к ней с человеческой стороны, которую ценят не всегда и которая позволяет до некоторой степени ощутить личное обаяние Цезаря — рассмотрим его сначала как оратора.

Текст из надгробной речи в честь Юлии подкупает ясностью структуры и ведения мысли237. Основная тема распадается на две части: происхождение с материнской стороны от царей и с отцовской — от богов.

Сначала мысль высказывается в общем виде. При этом соблюдается закон роста колонов; забота о том, чтобы второй был длиннее, заключается в дополнении короткого существительного dits длинным прилагательным inmortalibus. Сочетание обычное (оно нам уже встречалось у Катона), таким образом, стилистический прием не бросается в глаза — Цезарь любит этот род изящества. Следующая фраза, введенная nam, обосновывает и конкретизирует утверждение, пока выставленное только в общем виде. Последовательность — та же самая, что и в первом предложении. Итак, Цезарь в области мысли отдает предпочтение параллелизму — ab ab — перед наблюдаемым у Катона порядком abba: архаика отступает.

В каждом случае за главным предложением следует относительное придаточное. И вновь второе из них — cuius gentis familia est nostra, клан, к которому принадлежит наше семейство — полнее, нежели первое (quo nomine fuit mater, это имя носила мать). Небольшой противовес возникает благодаря краткости второй части главного предложения (a Venere lulii, от Венеры — Юлии).

Третье предложение — ход мысли в нем такой же, а Ь, — влечет за собой через ergo следствие из предыдущего. По сравнению с началом прибавляются исполненные достоинства существительные sanctitas, неприкосновенность, и caerimonia238, освящение. Так возникает эффект crescendo. Равным образом это предложение воспроизводит относительную структуру второй части. Содержательное новшество — сформулированное ранговое различие между царями и богами. И вот трехчастная структура завершается убедительным сочетанием мотивов, которые до сих пор существовали по отдельности.

Таким образом, структура нашего текста — трехчастный параллелизм. Смысловое соединение трех частей отмечено логическими частицами; прогресс заметен в росте объема (14 - 19 - 21 слово) и в весомости каждого члена: во втором предложении прибавляются определительные придаточные, в третьем — отвлеченные существительные и заключительная мысль, объединяющая предшествующие мотивы.

Колоны и их отрезки тщательно отделаны в деталях; в скобках мы отмечаем для каждой дыхательной фазы ритм, возникающий в ее конце: Amitae теае Iuliae (~у->—vj- дикретик), maternum genus ab regibus ortum (-w-v героическая клаузула), paternum cum diis

inmortalibus coniunctum est(— диспондей), пат ab Anco Marcio sunt Mardi239Reges (~u— кретик со спондеем), quo nomine fuit mater (uuu—vj4-й пеон с трохеем), a Venere Iulii (-ии^-и-i-й пеон и кретик), cuius gentis familia est nostra (uuu—и 4-й пеон и трохей), est ergo in genere et sanctitas regum (~u—и кретик и трохей), qui plurimum inter homines pollent(4-й пеон и спондей), et caerimonia deorum (uuu—иi-й пеон и трохей), quorum ipsi in potestate sunt reges (~uкретик и спондей).

Самое частое завершение колона — тип иииии-о (кретик и трохей), причем кретик может замещаться пеонами, ему эквивалентными (т. е. i-м и 4-м). Господствуют, таким образом, хорошо знакомые и по Цицерону типы клаузул clausulas esse или же esse videatur. На втором месте стоит дикретик (или же пеон с кретиком); и эта форма представлена у Цицерона (clausulas fecimus). В рамках этой вполне единообразной ритмики героическая клаузула (regibus ortum) находится на особом положении, она акустически подчеркивает знатность происхождения эпическим ритмом.

Laudatio, надгробная речь, в ритмическом отношении ближе к речам Цицерона, нежели к собственным цезаревым Commentariiъю. Жанровые различия в античную эпоху играют важную роль. В речах Цезарь не отказывается от украшений; тональность становится более возвышенной, торжественной, музыкальной; на поверхности — обращение обычного порядка слов ради ритмики клаузул, напр., в этом месте — familia est nostra. Словарь также изысканнее (ortum-, sanctitas-, caerimonia). В речах мы сталкиваемся — в определенном отношении — с иным, неизвестным Цезарем241. Плутарх242 называет его вторым из крупнейших ораторов Рима. Когда в Anticatones Цезарь просит243, чтобы к словам солдата не прикладывали ту же мерку, что и к ловкому оратору, — у того довольно досуга, — это чисто цезаревское «understatement».

По мнению Цицерона244, речи Цезаря, с одной стороны, удовлетворяют требованию elegantia, т. е. точности выражения в каждом случае. Тем самым Цезарь отвечает аттицистскому идеалу (что еще не позволяет нам ставить на него штемпель аттициста). Цезарь никогда не потворствовал дурной привычке искать синоним только ради того, чтобы избежать повтора; это можно наблюдать и в нашем тексте245.

Но продолжение цицероновских слов выводит за строгие рамки аттицизма и показывает, что Цезаря как оратора интересовала не голая правильность: «И если Цезарь прибавляет к точному подбору слов еще и ораторские украшения, мне кажется, что он выставляет хорошо написанные картины в столь же хорошем освещении»246. Так, похвала Цицерона подтверждает, что в речах Цезарь высказывался не так, как в Commentarii.

Наблюдение за ритмическими украшениями247 позволяет также с большей определенностью ответить на вопрос, можно ли назвать Цезаря «аттицистом» в полном смысле этого слова. Здесь мы имеем в виду не грамматический аттицизм (само собой разумеющееся требование языковой правильности, t)iKt]viar^6<; — Latinitas), но риторический аттицизм, направление, которое с предельной четкостью проявило себя впервые в Риме последних веков до Р. X. и избрало своими руководителями в области стилистики Лисия и Фукидида. Цезарь враждовал с одним из ведущих представителей этого направления, Кальвом, — впрочем, это, разумеется, не аргумент против «аттического» у Цезаря. В то время как для Э. Нордена принадлежность Цезаря каттицизму сама собою разумеется248, новейшие исследователи, такие, как Дж. Ф. Д’Эльтон249 и А. Д. Леман250, ведут себя осторожнее — как я думаю, небезосновательно. В рассматриваемой речи, а также и в остальных251 — уже сама ритмика, близкая к Цицерону, показывает, что Цезаря нельзя считать аттици- стом в строгом смысле слова.

Мы сможем продвинуться вперед еще на шаг, если пронаблюдаем над распределением ритмов. Как мы видели, Цезарь здесь употребляет одну преобладающую схему, лишь слегка видоизменяя ее. Этот образ ритмики клаузул хорошо подходит к симметрии в структуре фразы, которую мы наблюдали ранее. Кое-что здесь напоминает пугающую уравновешенность ранних речей Цицерона — прежде всего pro Quinctio. Оба великих писателя позднее отделались от своей начальной гиперкорректности. Таким образом, нельзя одни и те же черты интерпретировать у Цезаря как «аттицистские», у Цицерона как «азианийские», тем более что оба были учениками родосца Молона252.

Несмотря на это, нельзя не узнать и в этом раннем произведении цезаревские черты. Даже с точки зрения содержания эта речь — документ духовной истории: уже здесь, в эпоху молодости, Цезарь заявляет о божественном происхождении253. Цезарь не только закончил свою жизнь богом, но и начал — сыном богов. Наша попытка взглянуть на него с «человеческой» стороны невольно привела нас на героические высоты254. Теперь назад! Цезарево проявляет себя и в языке: претенциозные слова означают власть (pollent2ss наряду с potestas) и достоинство (sanctitas, caerimonia); стержневые слова не варьируются: reges (четырежды), âi (дважды), genus (дважды). К чередованию Цезарь стремится только там, где того требует суть дела (ср. quo nomine, каковое имя, с cuius gentis, к каковому клану; и на самом деле имя здесь очень важно — Marcii Reges!). «Геометрическая» притягательность формы сочетается с ярко выраженным вкусом к величию. То, что мы смогли почувствовать по языку и стилю, можно подтвердить непосредственным впечатлением, которое Цезарь производил на своих современников: как сообщают свидетели, его манера держать себя была полна достоинства, что сочеталось с увлекательной свежестью речи, в которой не замечалось рутины: splendidam quandam minimeque veteratoriam rationem dicendi tenet, voce motu forma etiam magnificam et generosam quodam modo2S6, способ его речи — блестящий и безо всякой за- матерелости, но с каким-то великолепием и благородством в голосе, в движении, даже в форме. Дейхгребер правильно отметил дисциплинированность стиля Цезаря в нашем тексте, хотя, по моему мнению, нельзя не отметить и некоторую остаточную жесткость формы.

Рассуждение и молниеносное действие (Gall. 7,27)257

Postero die2SS Caesar promota turri perfiectisque operibus, quaefacere instituerai, magno coorto imbri non inutilem hanc ad capiendum consilium tempestatem arbitratus, quod paulo incautius custodias in muro dispositas videbat, suos quoque languidius in opere versari iussit et quid fieri vellet ostendit, le- gionibusque intra vineas in occulto expeditis, cohortatus ut ali- quando pro tantis laboribus fructum victoriae perciperent, iis qui primi murum ascendissent, praemia proposuit militibu- sque signum dédit, illi subito ex omnibus partibus evolaverunt murumque celeriter compleverunt.

На следующий день — башня была продвинута и намеченные земляные работы завершены — начался сильный ливень, — погода, которую Цезарь счел особенно подходящей, чтобы принять решение; поскольку он увидел, что караулы размещены на стене с некоторой беспечностью, он позволил и своим производить земляные работы небрежнее и отдал свои распоряжения. Он приготовил легионы к бою втайне в крытых галереях; он призвал их наконец пожать победные плоды стольких усилий, обещал награды для тех, которые

первыми поднимутся на стену, и дал солдатам знак к бою. Они внезапно бросились вперед со всех сторон, как бы в полете, и скоро овладели стеной.

Деловой стиль

Стиль цезаревых «Записок» — в глубочайшей степени «деловой», вследствие чего он далек от стиля речей. Важно отметить влияние канцелярских документов сената; сюда относится повтор слова из главного предложения в придаточном (напр., diem, quo die, день, в каковой день), — тип, который в начале «Записок о галльской войне» встречается чаще, чем впоследствии259. В нашем тексте мы встречаем только один облагороженный отклик этого стиля: perfectisque operibus, quaefacere instituerai, по завершении работ, которые назначил совершить. Такого рода повторы были представлены у Катона в гораздо большем масштабе, но основа их была иная, нежели у Цезаря; они возникли благодаря близости катоновской прозы к высоким формам устной речи260; напротив, у Цезаря повтор вроде только что охарактеризованного — ингредиент стиля «Записок»261.

К особенностям канцелярского языка относится и частота употребления ablativus absolutus (у Саллюстия, Ливия и Тацита он встречается много реже)262. Этот устойчивый элемент благодарственных и триумфальных надписей победоносных полководцев пародируется уже у Плавта: Hostibus victis, civibus salvis, re placida, pacibus perfectis, / bello exstincto, re bene gesta,

integro exercitu etpraesidiis, по победе над врагами, по спасении граждан, по водворении спокойствия, по заключении мира, / по окончании войны, по совершении подвигов, по сохранении в целости войска и подкреплений Persa 753-755 (ср. Amph. 188 сл.)263. При этом в формальном повторении заключено что-то торжественное; но ablativus absolutus как таковой — оборот приземленный и относится к языку военных донесений264. Признак этого стиля — косвенная речь, на которую в нашем тексте содержится только намек; вообще же Цезарь любит ее больше, чем прочие историки, и в senatus consultum de bacchanalibus есть параллель, подтверждающая ее канцелярский оттенок265.

Еще один элемент «делового стиля» в языке Цезаря — его стремление к elegantia266, т. е. к proprietas verborum, употреблению слов в собственном смысле, а значит — не столько к изысканности, сколько к точности выражения. Потому в нашем тексте он не боится использовать слово murus, стена, столько раз, сколько это нужно, и не станет прибегать к перифразам ради одного только чередования. Он вообще, повторяя, довольствуется легкими изменениями: perfectis —facere, operibus — in opere. С другой стороны, стремление к proprietas verborum в нашем тексте ведет к использованию таких характерных форм, как incautius267 и languidius268, которые благодаря параллелизму зовут друг друга к жизни и взаимно поддерживают.

В согласии с предметом и полностью в духе латинской традиции в нашем тексте выдержана постановка verbum finitum. Он последовательно располагается в конце — в отличие от Цицерона, у которого играет определенную роль эмфатическая начальная постановка в речах и логическая в середине фразы — в философских трактатах269.

С другой стороны, Цезарь все же варьирует расстановку слов при ablativus absolutus: в нашем тексте, как и в других местах, он с удовольствием выдвигает вперед глагольную форму270. При начальном положении глагольных форм акцентуируется функциональное положение в рамках фразы в целом; равным образом так достигается определенная живость — в цезаревом вкусе, неброскими средствами, — но происходит это у Цезаря так часто, что с интерпретаторской точки зрения не следует возлагать особое бремя на отдельный фрагмент.

Подобным же образом Цезарь в нашем тексте единожды выдвигает вперед герундив: ad capiendum consilium, чтобы принять решение; эта перестановка позволяет должным образом в общем контексте выделить неожиданную мысль.

Достойно внимания, что речи Цезаря-полководца, даже и в косвенной передаче, стилистически сильно выделяются на фоне делового окружения: здесь появляются слова с подчеркнутой эмоциональной нагрузкой: aliquando, наконец, или же tantus (pro tantis laboribus, стольких усилий) или же хотя и истрепанная, но все же эффектная метафора —fructum victoriae perciperent, пожать плоды победы. Пафос у Цезаря появляется там, где это целесообразно. В этом он похож на Катона; но, в соответствии со стилем «Записок» — и со своим собственным вкусом, чуждым всякому «барокко», — он расточает художественные средства более скупо.

Функциональное мышление

Уже постановка причастий в начале большей части независимых аблативов нашего текста выделяет, как мы установили, функциональное отношение к целому. Это справедливо и для явления — относительно редкого у Цицерона, — когда к существительному, стоящему сначала изолированно в ablativus absolutus, потом делается отсылка в другом падеже: magno coorto imbri... hanc... tempestatem arbitratus. О. Вейзе271 объясняет это стремлением к выделению важного. Нужно добавить, что в нашем случае оно вырастает из усилия проанализировать ход событий во всех подробностях; как внешнее обстоятельство внезапно начавшийся ливень имеет значение спускового крючка для всего, что произошло после; этот момент, стало быть, нужно подать отдельно. Здесь внутренняя логика произвела на свет грамматически несколько нелогичную конструкцию.

Изоляции именно этого «спускового крючка» служат два гияербата magno coorto imbri — замкнутая форма с подчеркиванием важного благодаря положению на краях. В словах, следующих дальше, та же тенденция к образованию функциональных единиц приводит к созданию следующих гипербатов: non inutilem hanc ad capiendum consilium tempestatem arbitratus. Для такой расстановки слов первичными были не художественные, а функциональные соображения. Как событию придается самостоятельный характер благодаря гипер- бату, мы видим и несколько позднее: legionibusque intra vineas in occulto expeditis.

Но великолепнее всего функциональное мышление Цезаря сказывается в общей структуре нашего отрывка, к которой мы сейчас и перейдем.

Общая структура: экономия СРЕДСТВ

СУБЪЕКТ: ЦЕЗАРЬ

abl. abs.: Что было совершено другими или произошло случайно.

ptc. coni.: Что думает сам Цезарь.

Придаточное предложение: что он наблюдает (обоснование для дальнейшего)272

Два сказуемых: распоряжения Цезаря (содержание: инфинитив и придаточное предложение) abl. abs.: Внешнее движение войск

ptc. coni.: Воодушевляющая речь Цезаря

Придаточное предложение: содержание этой речи

Два сказуемых: обещание наград (с дополнительным придаточным предложением) и знак к битве.

СУБЪЕКТ: ВОЙСКА

Два сказуемых: поспешное исполнение.

Как и в надгробной речи в честь Юлии, здесь проявляется удивительное чувство параллелизма и симметрии; но жизненное содержание, вложенное в схему, полнее.

С другой стороны, сообщение Цезаря обладает предметностью катоновского рассказа, но в сочетании с намного более искусно выстроенной структурой. Глубина измерения и перспектива у Катона появляются только благодаря предмету и сценической площадке, в то время как у Цезаря — еще и из мысли. Его логика пользуется языковыми средствами в очень тонкой нюансировке, и они, как солдаты, идут в дело в соответствии со своими функциями и в строго иерархическом порядке.

Независимые аблативы воспроизводят само собой разумеющееся исполнение распоряжений и вмешательство внешних обстоятельств, согласованные причастия приберегаются для мыслей и речей полководца, сказуемые — для его важнейших приказов.

Характерно и распределение субъектов в нашем тексте: в то время как Цезарь в качестве действующего лица273 — грамматический субъект той сложной двухчленной структуры, которая составляет основную часть нашего отрывка и ведет от намерения через замысел к распоряжению, то войско — субъект заключительного предложения, и на его долю выпадает стремительное исполнение274.

Впрочем, диспозицию выявляют еще и ритмические средства. Посреди предложений — в «полукла- узулах» — по большей части появляется дитрохей: arbitratus; dispositas videbat; expeditis. В конце предложения, однако, появляется рассекающий и бьющий в уши двойной кретик — militibusque signum dédit. Во втором предложении клаузулу образует глагол evolaverunt (тип — clausulas esse) и compleverunt — диспондей. Правда, погоня за поражающими ритмами не была главной заботой Цезаря, но тем более их появление на формально важном месте — в точке водораздела — еще один пример того, с каким безошибочным инстинктом и с какой целесообразностью использует он весь арсенал приемов. Эффект таких ритмов как сигнал концовки или паузы мы не способны воспринять так непосредственно, как римляне, читавшие вслух, — они переживали ритмическую структуру текста как слуховую реальность.

Facultas dicendi imperatoria275

Не может не броситься в глаза значительная разница в размере между двумя предложениями. Что в этом выражается? С содержательной точки зрения, первое передает все размышления и приготовления вплоть до сигнала к бою, второе, краткое, — поразительный и победоносный натиск. Одно вырастает из другого; первое является фоном для второго. При этом первое включает в себя не более не менее как четыре независимых аблатива, два согласованных причастия и пять придаточных предложений. Напротив, у второго — только два гла- гола-сказуемых, соединенных -que; для обозначения внезапности и быстроты добавляются два наречия;

у самих глаголов яркость и свежесть бросаются в глаза: complere276 акцентуирует полноту успеха, evolare — быстроту277. В большем масштабе здесь проявляется та же самая поразительная последовательность «длинного- краткого», которая отражала и силу воли Катона.

Таким образом, при помощи простых и в то же время эффектных приемов изображение подогнано по мерке события. Основательность приготовлений и размышлений оказывается одной из предпосылок стремительных и успешных действий Цезаря. В этих двух предложениях тайна цезаревых успехов обрела прямо-таки образцовую словесную форму. Мы можем здесь дословно прочесть то, что Гердер однажды теоретически сформулировал следующим образом: «Легкость побед Цезаря узнаваема и в его манере письма»278. Подобным же образом — уже Квинтилиан (ю, i, 114): tanta in ео vis est, id acumen, ea concitatio, ut ilium eodem animo dixisse quo bellavit appareat, в нем есть такая сила, та острота, та порывистость, что становится видно— он говорил в том же духе, что и воевал.

Самораскрытие и самостилизация

Цезарь усовершенствовал свои природные дары стилиста учебой, к которой он был призван рано: его мать Аврелия была замечательной, хорошо образованной женщиной. Тацит279 ставит ее наряду с Корнелией, матерью Гракхов, и подчеркивает, что эти женщины лично заботились о воспитании и образовании своих детей — что не было правилом в знатных семьях Рима.

Видной фигурой был и дядя, Г. Юлий Цезарь Страбон, образованный, остроумный человек, который появляется в цицероновском шедевре об ораторе как специалист по юмору280. Именно Страбон привил Цезарю склонность к языковому пуризму и таким образом наложил решающий отпечаток на его стиль, — пусть ему самому и недоставало сосредоточенной энергии племянника281. Вообще Цезарь учился у того же преподавателя, что и Цицерон, — у родосца Аполлония Молона282.

Противоречие между внешней безыскусностью и сущностным совершенством произведений Цезаря почувствовали уже в античную эпоху. Не кто иной, как Цицерон, дал этому наблюдению чеканную формулировку283. В его глазах «Записки» заслуживают признания: «они нагие, прямые и прелестные, без ораторских украшений, как будто бы с них стащили все одежды. Но своим желанием, чтобы другие имели наготове материал, чтоб писать историю, он, может, и сделал подарок лишенным вкуса, которые пожелают их причесать горячим железом, но людей в здравом уме от писания отпугнул — ведь в истории нет ничего приятнее чистой и ясной краткости». Подобным же образом высказывается генерал Цезаря Гирций284, ученик Цицерона. Для Цицерона, как и для Гирция, актуальна предпосылка, что «Записки» задуманы как сборник материала для будущих историков285. Для этой концепции можно найти опору и в иной историографической античной традиции286. Цезарь скорее использует эту форму «записок» как фикцию и во всяком случае придает ей литературный ранг287.

Теперь мы подошли к тяжелой проблеме самоизо- бражения, обойти которую невозможно, тем более что текст раскрывает что-то в чертах характера Цезаря.

Лишь вкратце у нас есть возможность затронуть предварительный вопрос о достоверности и объективности — можно ли назвать Цезаря историком? Для античной концепции этот по большей части неэпический и нериторический стиль говорил бы против причисления к историографии288. В новое время критерием становится не столько стиль, сколько партийная приверженность. Моммзен289 видит в СоттеМаги «произведение тенденциозное и по случаю, набросанное в форме военного донесения», но не «историографический труд в полном смысле этого слова». М. Рамбо290 пытался показать тенден- ционность Цезаря в широких масштабах. Напротив, Дж. Коллинз291 подчеркнул, что эффективная форма пропаганды и есть истина; вообще Цезарю приходится сообщать почти только об успехах, и немногочисленные провалы, которые он изображает, описаны беспощадно.

Тем не менее высокую степень формальной строгости в изображении Цезаря нельзя отождествлять с исторической объективностью292. Так ли он привержен фактам, как все время делает вид? В позднейшем изображении гражданской войны великодушие Цезаря, его миролюбие подчеркиваются столь сильно, что даже Моммзен ощутил неловкость, — впрочем, щадя своего явного любимца, он свел ее к общечеловеческому опыту: «Для души Цезаря, как и для любой другой, время надежды было чище и свежее, чем время исполнения»293.

В чем наша интерпретация поможет ответить на этот вопрос? В нашем фрагменте полководческое искусство Цезаря раскрывается в образцовом виде. Думал ли автор о таком эффекте? С полной уверенностью эту проблему разрешить не удастся никогда, но две мелочи говорят в пользу этой мысли; они не укрылись от проницательности Мойзеля294, хотя, на мой взгляд, он сделал из них ложный вывод, полагая, что текст Цезаря должен быть изменен. Цезарь приказывает легионам готовиться к бою «втайне в крытых галереях». Мойзель видит, что места в крытых галерея:* не может хватить для всех легионов, и объявляет эти слова неподлинными. Подозрительным кажется ему и ex omnibus partibus, со всех сторон, поскольку подступы к городу были вообще только с одной стороны. Даже и тот, кому критические замечания Мойзеля могут показаться слишком уж мелочными, должен признать, что по отношению к фактической стороне дела Цезарь высказался по крайней мере неточно и с возможностью неправильного понимания. Но даже если допустить объективную неправильность, на мой взгляд, это еще не значит, что текст заслуживает изменения. Именно благодаря оспариваемым репликам Цезарь достигает двойного эффекта: с одной стороны, становится наглядным тайный характер его приготовлений благодаря упоминанию в качестве примера крытых галерей, с другой — молниеносная и вместе всеохватывающая атака выигрывает в своем описании от ex omnibus partibus. Историческую истину— ради более высокой истины самоизображе- ния — Цезарь если и не убрал с дороги, то по крайней мере своевольно перетолковал и, заострив, придал ей общее значение295.

Как и в содержании, в математической ясности и функциональной точности цезарева стиля мы должны видеть не только самообнаружение, но и — отчасти — самостилизацию.

Глава IV. Саллюстий (Р. в 86 г. до P. X.)

I. Тщеславие296

Ambitio multos mortalis falsos fieri subegit, aliud clausum in pectore, aliud in lingua promptum habere, amicitias inimicitia- sque non ex re, sed ex commodo aestumare, magisque voltum quam ingenium bonum habere, haec primo paulatim crescere, interdum vindicari) post ubi contagio quasi pestilentia invasit, civitas inmutata, imperium ex iustissumo atque optumo crude- le intolerandumquefactum.

Честолюбие заставило многих людей сделаться лживыми, иное скрывать в груди, нежели исповедывать языком, оценивать дружбу и вражду не по сути дела, а по выгоде и скорее иметь лицо, нежели свойства порядочного человека. Эти приемы изначально распространялись лишь постепенно, иногда против них еще принимались меры; когда же зараза разрослась, как эпидемия, общество изменилось, и из в высшей степени справедливого и прекрасного правление превратилось з устрашающее и невыносимое.

Фонетика, словарь, синтаксис

Обратимся сначала к деталям. С фонетической точки зрения, бросаются в глаза такие формы, как aestumare, optumo. Если Цезарь делает орфографической нормой i, что в большинстве случаев соблюдает и Цицерон, Саллюстий придерживается древнего написания297. Уже в обращении с орфографией мы можем установить архаизирующую тенденцию.

Что касается отбора слов, мы тоже сталкиваемся с непривычными вещами: хотя от случая к случаю выражение multi mortales, многие смертные, засвидетельствовано у Цицерона298, уже древних коробило, когда mortalesпоявлялось в прозе в значении «люди», ср. у Геллия 13, 29: при чтении вслух одного места из Клавдия Квадригария один из слушателей возражает против словосочетания многими смертными, mortalibus multis: pro «hominibus multis» inepte frigideque in historia nimisque id poetice dixisse,вместо «многими людьми» это сказано в истории нелепо и холодно и чересчур поэтически. Фронтон, напротив, защищает выражение: «multorum hominum» appellatio intra modicum quoque numerum cohiberi atque includi potest, «multi» autem «mortales» nescio quo pacto et quodam sensu inenarrabili omne fere genus, quod in civitate est et ordinum et aetatum et sexus conprehendunt; quod scilicet Quadrigarius, ita ut res erat, ingentem atque promiscam multitudinem volens ostendere «cum multis mortalibus» Metellum in Capitoli- um venisse dixit epcpariK^repov, quam si «cum multis hominibus» dixisset, обозначение «многих людей» может относиться к малому числу и ограничиваться им, а «многие смертные» каким-то образом и с каким-то невыразимым оттенком смысла включают в себя все, что есть в гражданской общине — и сословия, и возраст, и пол. Квадригарий, как того требовало дело, желая показать большую и пеструю массу, сказал, что Метелл пришел на Капитолий «со многими смертными», и в этом большая эмфаза, чем если бы было сказано «со многими людьми»299. На самом деле констатация, что mortales— более широкое понятие, нежели homines,верно для Саллюстия в этом месте еще более, чем для Квадригария; но я не думаю, чтобы этот смысловой нюанс был столь значим, чтобы полностью объяснить саллюстиево словоупотребление. Ведь в нашем месте (в противоположность Цицерону) речь идет не об отдельном случае, при котором, следовательно, можно дать семантическое объяснение особого слова; напротив, Саллюстий вообще предпочитает слово mortalesслову homines.Так не являются ли причины этого «противоестественного» смещения — параллелей ему в языке Саллюстия много300 — не семантическими, а стилистическими? Ключ нам дает опять-таки Геллий: сохраненная им цитата из Квадригария показывает, что в этом выборе слова Саллюстий следует традиции римских историков. Можно добавить еще и катоновскую цитату301. В чем заключается стилистический оттенок для историка? Аллитерирующее сочетание слов302 наводит на мысль об эпосе. И в самом деле мы их там обнаруживаем начиная с Невия303; таким образом, выбор слова mortalesимеет в основном стилистические основания. При этом стремление к oefxvdrrjt;, величавости, теснейшим образом связано с саллюстиевыми жанровыми представлениями.

Противопоставление304 pectus, груди, и lingua, языка, — причем оба слова связаны с конкретным и по нашим современным представлениям являются заместителями отвлеченных понятий (внутренний мир, речь) — дает возможность наблюдать аналогичное явление. Э. Скард показал, что слово pectus у Саллюстия в переносном значении происходит из высоких родов поэзии — трагедии и эпоса305. Здесь мы опять-таки усматриваем ту же тенденцию в отборе слов — движение навстречу поэзии. Терпеливое выслеживание — единственное, что может изощрить наш взор, чтобы разглядеть подробности. В общем и целом прав А. Д. Леман, подчеркивающий, что Саллюстий много «поэтичнее», чем может непосредственно почувствовать современный читатель306, причем я, не желая принижать роль античной литературной теории как инструмента познания (которую Леман подчеркивает в этой связи), хотел бы указать на, возможно, еще большую значимость лексических и стилистических наблюдений над деталями. Параллели из других авторов, конечно, не объясняют особую силу, которую получает отдельное слово у Саллюстия в каждом конкретном контексте307. Что для посредственного писателя было бы поверхностной манерой, у него часто приводит к открытию заново изначального смысла, заложенного в слове; это означает не что иное, как то, что образный язык Саллюстия часто увлекает за собой читателя поэтической непосредственностью. В этом, может быть, исток тяжкого непонимания со стороны одного из наших величайших исследователей, Э. Вёльффлина, который пожелал истолковать язык Саллюстия как «вульгарную латынь демократа»308- смешивая, очевидно, «вторичную непосредственность», добытую в борьбе за художественность языка, с неотфильтрованной «первичной непосредственностью ».

В глаза бросается и такое слово, как subegit, заставило. Комментаторы обычно объясняют его как Саллюстиев синоним к cogo309. Благодаря использованию приставки sub- представление получается более энергичным, нежели нормальное cogéré; фантазия слушателя при этом возбуждается сильнее. Этот эффект близок к воздействию конкретных, чувственно-ярких слов, которое мы наблюдали в нашем отрывке. И то, и другое средство означает для языка отказ от истрепанного, выигрыш в свежести. Но свежесть сочетается с изысканной манерой.

Оживляюще действует и исторический инфинитив, который, собственно, лучше было бы назвать описательным инфинитивом: haec primo paulatim crescere, interdum vindicari, эти приемы изначально распространялись лишь постепенно, иногда против них еще принимались меры. Саллюстий как-то особенно пристрастен к этой конструкции — от «Катилины» к «Югурте» ее роль даже еще возрастает310. Употребление исторического инфинитива восходит — как мы знаем — еще к Катону311. Примеры засвидетельствованного в нашем месте более редкого страдательного исторического инфинитива (vindicari) также встречаются у латинских историков312. В преобразовании этой формы, идущей из традиции языка историографов, сказывается — прежде всего если принять в расчет рост значения приема в позднейшем произведении, — что Саллюстий не перенял описательный инфинитив как некую застывшую данность; напротив, между способом выражения и характером мысли писателя было глубокое внутреннее родство. Посредственный автор в нашем месте, вероятно, употребил бы имперфект. Чего добивается Саллюстий своими инфинитивами? Предложение становится одновременно более сжатым и общезначимым; но прежде всего — благодаря неопределенной форме оно выпадает из окружающего контекста. Таким способом возникает впечатление нарушенной связи, к которому Саллюстий стремится с использованием самых различных средств и которое в значительной степени и послужило причиной того, что его прославляют за особую «краткость»313.

Что касается структуры предложения, то самый плодотворный путь — рассмотреть ее вместе со способом ведения мысли; теперь же последуем за текстом.

г. Общий обзор; структура

ПРЕДЛОЖЕНИЯ И ХОД МЫСЛИ

Сначала Саллюстий в двух предложениях указывает на роковое воздействие жажды власти и денег, затем рассматривает обе точки зрения в обратном порядке314; с такой хиастической последовательностью мы уже знакомы по Катону, который важен для Саллюстия и в других отношениях. С обсуждения второго пункта начинается выбранный нами отрывок. Первое предложение открывается констатацией: честолюбие сделало многих смертных неискренними (перфект, но не гномический, а означающий историческое явление). Мысль, сначала высказанная в общем виде, затем расслаивается на три аспекта. Первый, противоречие между образом мыслей и словом, развивается в рамках антитезы: aliud clausum in pectore, aliud in lingua promptum habere, иное скрывать в груди, иное языком исповедывать. Если отвлечься от членящего местоимения aliud, структура будет хиастической. Мы еще вернемся к значению хиазма у Саллюстия. Вторая точка зрения — социальное поведение и максимы, его определяющие. Структура этого члена строго параллельна: amicitias inimicitiasque non ex re, sed ex commodo aestumare, дружбу и вражду не по сути дела, а по выгоде оценивать. При этом в каждом случае второй член длиннее, чем первый. На третьем месте стоит в слегка измененной форме уже упомянутое сначала противоречие между внешним и внутренним: magisque voltum quam ingenium bonum habere, скорее иметь хорошее лицо, нежели хорошие свойства. Вновь, как и в предыдущем предложении, два противостоящих слова поставлены параллельно друг другу.

Как соединены рассматриваемые колоны? Они следуют один за другим асиндетически315; третий член заканчивается тем же словом, что и первый (habere)-, второй — также инфинитивом (aestumare).

Во всех трех на первый план выступает антитеза, но при этом членящие слова различны: сначала aliud — aliud, затем поп — sed и, наконец, magis — quam. В целях чередования позаботились и о расстановке слов: в первом колоне, если не считать параллельно стоящих aliud — aliud, она хиастична, во втором и третьем господствует параллелизм, причем во втором высшая точка зрения (non ex ге) занимает начальное место, в третьем же она в конце. Таким образом, второй и третий колон связываются в некоторое единство не только с помощью -que, но и через расстановку важных слов и в этом качестве противостоят самостоятельному первому члену, также сформированному хиастически. Так движется основная мысль, в соответствии с законом роста колонов, короткой и затем длинной волной, причем вторая разделена внутри, а именно по принципу риторического уменьшения, известному по Катону: Саллюстий завершает относительно коротким и броским предложением, наглядно резюмирующим целое: magisque voltum quam ingenium bonum habere. При этом мысль — на архаический манер — вернулась к своей исходной точке, но в более конкретном понимании.

В следующем предложении под haec, это,по- видимому, понимаются обе вещи — avaritia, жадность,и ambitio, честолюбие;ср. выше предложение 3: igitur primo imperi, deinde pecuniae cupido crevit: ea quasi materies omnium malorum fuere, и вот сначала выросла жажда власти, затем — денег; это было как бы пищей для всех бед.Возвращаясь к этой фразе, Саллюстий теперь ближе обозначает способ роста. Подчеркивается слово paulatim, понемногу;следующее дополнение — несмотря на параллелизм — не привносит противопоставления мысли в целом, но только небольшое ограничение; противопоставление как таковое появляется с опозданием (post,ср. primo);но прежде чем будет высказана главная мысль, следует еще одна ретардация — временное придаточное предложение, в котором распространение пагубы сравнивается с заразной болезнью; заключение сначала устанавливает перемену в общем виде (civitasinmutata) и только потом, окончательно, — упадок двумя парами прилагательных. Формулировка опять антитетична, и характерно, что две превосходных степени превосходятся двумя положительными. За этим стоит не одна вражда Саллюстия к суперлативам, которую можно наблюдать и в иных местах, да и не только стремление избежать слишком уж близкой переклички с 5, 9 (ut paulatim inmutata ex pulcherruma atque optuma pessuma ac flagitiosissuma facta sit,как, понемногу меняясь, из прекраснейшей и наилучшей стала наихудшей и порочнейшей),но прежде всего непогрешимое чувство стиля, подсказывающее автору, что положительная степень в иных случаях оказывается более действенной, нежели превосходная. Соответственно Саллюстий избирает для этого места очень сильные прилагательные, из которых второе и не может иметь степеней сравнения: crudele intolerandumque, жестокое и невыносимое316.

Симметрия и асимметрия

К чему привело рассмотрение структуры предложений? В нашем тексте переплетаются, как и во всем творчестве Саллюстия, два строительных принципа — симметрии и асимметрии. Каждому из них нужно отдать должное, и ни один не следует выпячивать за счет другого317. Симметричные структуры — параллелизм и хиазм. Параллельные построения мы встречали в нашем тексте неоднократно; каждый внимательный читатель Саллюстия, не переоценивающий односторонне принципа inconcinnitas, нестройности, может у него найти массу примеров фразового параллелизма318. На первый взгляд противоположен параллелизму, но на самом деле аналогичен ему — поскольку и здесь мы имеем дело с симметрией — хиазм. Достаточно было бы вспомнить разительный пример: aliud clausum inpectore, aliud in lingua promptum. Специальные исследования показали, что хиазм характерен для Саллюстия как раз при alius — alius319. То, что речь идет о сознательном применении художественной формы, вызывало сомнения, но вполне достоверно, что хиазм в «Югурте» употребляется чаще, нежели в «Катилине»320. Как и в случае с infinitivus historicus, сознательное использование в качестве технического приема (оно здесь лежит на поверхности) и употребление формы, исходя из внутренней близости, вовсе не исключают друг друга. То, что Саллюстий выстраивает хиастически и структуры большего масштаба321, характерно для его образа мыслей и способа изображения. К. Латте322 признал, «что чисто языковой и формальной антитезе у Саллюстия соответствует особенность хода мысли, бросающего своими противопоставлениями читателя то туда, то сюда, не давая ему покоя». При хиастической группировке слов напряжение между противопоставленными словами возрастает благодаря их положению323. Это происходит независимо от того, обозначить ли эту структуру с технической точкой зрения как риторический прием или нет, — вопрос терминологии, и не больше.

Теперь об асимметрии. В нашем тексте эти черты на самом деле особенно бросаются в глаза, и, возможно, было бы вполне оправданно остановиться на них более подробно, чем на симметрии324. Можно сделать в этом отношении целый ряд поучительных наблюдений во втором предложении. Для начала — уже примыкание к предыдущему предложению неожиданно, оно даже дезориентирует. До сих пор мы имели дело с рядом инфинитивов, которые все зависели от сказуемого subegit. Затем идут еще два инфинитива, которые неожиданно оказываются самостоятельными. В сочетании с уменьшением объема это вызывает ускорение ритма. Саллюстий со своим утонченным искусством видимым образом продолжает ряд инфинитивов, но в духе «энгармонической замены»325 придает тому же самому средству новую функцию. Возникает переход, вынуждающий читателя перестроиться внутри, — именно этого и добивается Саллюстий, прерывая равномерность.

Дальше тоже немало неожиданностей. Паралеллизм между

primo paulatim crescere, изначально росли постепенно interdum vindicari, подчас подвергались наказанию не содержит в себе противопоставления326; антитеза сдвигается и появляется только в гораздо более длинном заключительном предложении: post ubi contagio quasi pestilentia invasit, civitas inmutata, imperium ex iustissumo atque optumo crudele intolerandumque factum, потом, когда зараза вторглась как чума, гражданская община изменилась, и правление из в высшей степени справедливого и прекрасного превратилось в жестокое и невыносимое. В этом финальном предложении Саллюстий не прибегает к конструкции начального предложения — историческому инфинитиву, но, снова разрывая мысль эллиптическими пассивами, продолжает: inmutata, factum. Здесь, в малом, тоже заметно стремление к чередованию; два суперлатива (iustissumo atque optumo)317 сопровождаются двумя положительными степенями, превосходящими их по силе: crudele intolerandumque. О значимости этого явления речь уже шла. Вариация здесь проведена вплоть до союзов — сначала atque, потом только -que. Изменение способа выражения будит читательскую мысль; при этом различные формы в каждом случае выражают различные оттенки — исторический инфинитив означает состояние, представленное в своей длительности и тем самым образующее фон для следующего предложения; это последнее констатирует перемену и для этого употребляет перфект; изменение таким образом рассматривается как совершившееся. В обоих случаях синтаксической вариации новая форма соответствует сдвижению и новой акцентуации содержания; тем самым Саллюстий получает возможность благодаря асимметрии выражать тончайшие оттенки.

Катоновское и саллюстиевское

Во многих случаях мы могли объяснить лексические и синтаксические особенности, исходя из языка като- новской историографии. Язык Саллюстия носит отпечаток творчества и личности Катона, — не последний по важности отпечаток. От катоновой brevitas и афористичной точности328 идет прямая линия к Саллюстию, как, с другой стороны, от катоновой ubertas — к Цицерону. Саллюстий любит катоновы обороты и формы мысли; от Катона у него — «ампутации» (ср. Sen. epist. 114,17) — иногда скорее стилистическая brevitas, нежели подлинная цезарева краткость, а подчас превосходящая даже и фукидидову скупость329. При этом — новый тон, который стоит отметить в заключение. Если мы обратимся к содержанию нашего текста, мы еще раз столкнемся с Катоном. Мы уже намекали, что в превосходных степенях Саллюстий преображает римское прошлое. Для него ambitio, наряду с avaritia, — разрушительная сила, которую он сравнивает с заразной болезнью; правда, ambitio все еще стоит ближе к virtus, доблести, поскольку она поощряет людей к высоким достижениям (ср. 11, l)330. Жест

Саллюстия в рассматриваемом тексте — «цензорский», он указывает на прообраз римского цензора, на старшего Катона. Не случайно мысль, из которой здесь исходит Саллюстий, уже встречалась нам в ка- тоновой речи о родосцах: гибель Карфагена повлекла за собой упадок римской 1>/г£«5 тем, что отныне Рим остался без равноценного противника331. Но Катон не ограничивается морализированием, и точно так же Саллюстий не замыкается в назидательных речах. Он задается вопросом о причинах величия и упадка Рима, и именно в этой связи и следует рассматривать его этические понятия, — подчинив их более высокой точке зрения, вопросу об исторической истине332. Катон стилист, Катон цензор, Катон историк-исследователь стоит перед глазами Саллюстия; историческая традиция воплощается для него в этой фигуре (нельзя недооценивать роль катоновской традиции с литературно-теоретической точки зрения, утверждая, что Саллюстию она была нужна только для того, чтобы иметь возможность состязаться с Фукидидом)333. Если в начале своих Н^опае он называет Катона «крас- норечивейшим из римлян»334, то это его вполне серьезная позиция. Намеки на Катона и в иных случаях встречаются у него на каждом шагу335. Но решающее обстоятельство — то, что Саллюстий как стилист, как наблюдатель основополагающих римских ценностей и как историк пытался создать что-то аналогичное в свою эпоху. Но при этом он не является и слепым подражателем Катона.

Если мы вернемся от содержания к стилю Саллюстия, то по всем его приемам можно ощутить, как средства старолатинской историографии поставлены на службу выражения современной, на каждом шагу дробящейся и в высшей степени утонченной и нюансированной мысли. Саллюстий — уже не архаичен336, он и далек от мечтательного преклонения перед древностью, архаизмы у него — в эпоху, которая уже знакома с классическим стилем Цицерона, — новаторское средство, позволяющее создать подходящую — ив этом виде никогда не существовавшую — одежду для рафинированной мысли, равно способной как к поражающим воображение оборотам, так и к незаметным оттенкам и смещениям; незабываемый и в высшей степени индивидуальный стиль, в котором отдельное слово благодаря непривычному способу сочетания предстает каждый раз в новом свете и приобретает силу излучения, сопоставимую с поэтическим словом337. Что это значит для структуры повествования, покажет следующий текст.

II. Победа через предательство338

Sed node га, quaeproxumafuit ante diem conloquio decre- tum, Maurus adhibitis amids ac statim inmutata voluntate remotis ceteris dicitur secum ipse multum agitavisse, voltu <colore motu> corporis pariter atque animo varius; quae scilicet ita tacente ipso occulta pectoris patefecisse, tamen postremo Sullam adcersi iubet et ex illius sententia Numi- dae insidias tendit, deinde ubi dies advenit et ei nuntiatum est Iugurtham haud procul abesse, cum paucis amicis et quaestore nostro quasi obvius honoris causa procedit in tu- mulum facillumum visu insidiantibus, eodem Numida cum plerisque necessariis suis inermis, uti dictum erat, adcedit, ас statim signo dato undique simul ex insidiis invaditur. ce- teri obtruncati, lugurtha Sullae vinctus traditur et ab eo ad Marium deductus est.

Но в ночь непосредственно перед днем, который был назначен для переговоров, мавр призвал своих доверенных лиц, но тотчас изменил свое решение и удалил остальных; затем он, должно быть, долго совещался сам с собой, причем выражение его лица, его цвет и жестикуляция менялись в зависимости от его настроения в каждый миг; это, конечно, и открывало, несмотря на его молчание, тайные мысли в его груди. Наконец он приказывает призвать Суллу и в соответствии с намерением римлянина устраивает нумидийцу засаду. Как только наступил день и он узнал, что нумидиец не очень далеко, он направляется с немногочисленными друзьями и римским квестором, как будто бы он хотел выехать навстречу Югурте, чтобы его почтить, на холм, который хорошо просматривался людьми, находящимися в засаде. Туда же приходит нумидиец с многочисленными доверенными лицами, которые в соответствии с договоренностями были без оружия339, и тотчас по знаку на него340 нападают со всех сторон из засады. Остальные были изрублены, Югурта скованный был передан Сулле и им доставлен к Марию.

Содержание и форма

Предыдущий отрывок заканчивался словами: illi pariter laeti ас spei bonae pleni esse, они оба были одинаково веселы и исполнены добрых надежд. За этим светлым завершением следует — характерное для Саллюстия с его вкусом к контрастам — вступление, начинающееся с sed341, но. Сначала слово nocte задает время; затем в придаточном предложении дополняется, что речь идет о ночи непосредственно перед назначенным сроком. Это уточнение задним числом содержит момент будущего; непосредственное предстояние переговорам подчеркивается прилагательным ргохита; это дополнение, с чисто логической точки зрения избыточное, показывает, что Саллюстий хочет усилить напряженное внимание. После того как в первой части предложения задана связь сцены с предстоящими переговорами, автор включает ретардирующий элемент — внутренние колебания предводителя мавров перед принятием решения. При этом происходящее в душе изображается концентрически, со все большим приближением. Сначала оно проявляется в перемене его поведения с доверенными лицами, которым он приказывает явиться и которых тотчас удаляет; его нерешительность очень интригующе отражается в передвижениях этой группы. Как только царь со своими беспокойными мыслями остался в одиночестве, писатель заключает его в более тесный круг: теперь внутреннее отражается в его мимике, поведении и жестах. Здесь душевное еще не предстает непосредственно: оно отражается в телесном.

Решающим значением обладает последний штрих: quae scilicet ita tacente ipso occulta pectoris patefecisse, что, стало быть, делало явным — при его молчании — скрытое в его груди. Некоторые издатели вычеркивали это последнее предложение342. Но речь идет не об избыточной глоссеме, а о необходимом последнем этапе разворачивающегося до сих пор движения, к самому малому из концентрических кругов: это уже не наблюдение внешнего, перемещений групп людей или жестикуляции, но подступ к внутреннему как таковому (occulta pectoris). Значение, которое придает ему Саллюстий, отражается в выборе слова: pectus, как мы уже установили, поэтическое выражение; но и синтаксическое оформление изысканно: конструкция occulta pectoris напоминает греческий язык. Такого рода «грецизмы» Саллюстий в ходе своего развития применял все чаще343; не в последнюю очередь эти отважные обороты, придающие его стилю отпечаток достоинства. Эмфатическую роль играет и расстановка: occulta pectoris занимает важное место в конце; это цель и стержневой пункт заданного в первой фразе центростремительного движения344: ночь — противоречивые приказы своему окружению — мимика — молчание и внутренние мысли. Предложение развивает, таким образом, на различных уровнях один и тот же мотив — колебания между противоположными полюсами. Изображение, со своей стороны, также пронизано контрастами. Отчасти они вытекают из сути дела (adhibitis amicis, призвав друзей / remotis ceteris, удалив прочих), частично — из своеобразия саллюстиева описательного искусства: voltu <colore motu> corporis pariter atque animo varius, изменчивый в выражении, в цвете лица, в движении тела равно как и в душе; здесь противопоставление corpus и animus акцентирует способ наблюдения со стороны писателя, пытающегося представить внутреннее в его внешнем физиогномическом отражении. И, наконец, в последней части предложения Саллюстий выдвигает на первый план контраст между молчанием мавра и языком его мимики, что раскрывает происходящее у него внутри. «Темный фон» tacente ipso стоит непосредственно перед основной мыслью occulta pectoris и придает ей величайшую сочность красок.

С точки зрения драматического развития (мы сейчас будем наблюдать его), искусное изображение внутренних колебаний — момент ретардации. Напротив, в предложении 4 в конце концов принятое решение и важные меры, назначенные на следующий день, изложены с саллюстиевой brevitas: tarnen postremo Sullam adcersi iubet et ex illius sententia Numidae insidias tendit, однако наконец приказывает, чтоб пригласили Суллу, и по его намерернию расставляет засаду для нумидий- ца. Предложение очевидно короче, чем предыдущее. Впечатлению от этого соотношения помогают наречия tarnen и postremo: решение принято поздно, но оно окончательное. Глаголы стоят в историческом презен- се — iubet, tendit. Читатель переживает события, которые стоят на первом плане, из самой непосредственной близости, в то время как раньше дистанцирующее dicitur, как говорили, отодвигало на задний план скрытые внутренние процессы. В сжатом четвертом предложении больше действия, чем в пространном третьем. Здесь соединены вместе два решения мавра одновременно и сопоставлены простым et. Эта подчеркнуто простая структура контрастирует с разветвленностью третьего предложения, — чередование, в котором мы имеем образчик саллюстиевой velocitas34s.

В пятом предложении меняется сценическая площадка. Новое событие примыкает к предыдущему с помощью deinde, затем; переход от ночи к дню и приближение Югурты не сообщаются в самостоятельных предложениях; изображение торопливо, оно, минуя временное придаточное, где говорится об этих побочных обстоятельствах, идет к появлению на сцене князя нумидийцев и римского квестора. В самом главном предложении бросается в глаза, что в его конце названы люди, сидящие в засаде (последнее слово фразы — insidiantibus). Так событие вырывается за рамки предложения. Таким образом, перед самым выступлением на сцену нумидийца стоит слово, которое изначально придает своеобразное освещение последующей сцене. Но и в рамках нашего предложения искусно выдвинутые вперед побочные определения освещают происходящее событие: quasi obvius honoris causa, как бы навстречу ему; чтобы его почтить> выступает перед procedit in tumulum, выдвигается вперед на холм; аналогично было сделано в случае с tacente ipso как темным фоном для occulta pectoris patefecisse. Подготовительное предложение завершается в точке высшего напряжения, затем все развиввается в изумительном accelerando: в первой половине шестого предложения, соединенного с пятым через eodem, туда же, указание сценической площадки, есть еще относительная подробность — важно подчеркнуть, что спутники нумидийца были безоружны; вставка uti dictum erat, как было договорено, еще раз подчеркивает предательский характер покушения, заодно создавая необходимую паузу после слова inermis. Но затем ход событий опрокидывается: ас тесно связывает наступающее с предшествующим. Выразительное наречие statim, тотчас, означает скачкообразный ход, a undique, отовсюду, и simul, одновременно, — стремительность нападения. Для знака к атаке не выделено сказуемого, он предпослан в виде ablativus absolutus. Эта конструкция также отражает единство действия и поспешность исполнения. Кажется, еще ускорить описание невозможно. Но такой прием, как асиндетон, с которым мы знакомы еще по Катону346, Саллюстий приберег до сих пор и еще усилил с помощью эллипсиса: ceteri obtruncati, lugurtha Sullae vinctus traditur et ab eo ad Marium deductus est, остальные изрублены, Югурта скованный передан Сулле и им доставлен к Марию. Здесь больше действия, чем в предложениях 5 и 6. Еще один способ сокращения — причастие: vinctus traditur. Если последнее предложение — при всей быстроте — действует как замковый камень, оно этим обязано, во-первых, тройному членению, которое следует закону роста колонов, во-вторых — смене времен: замыкающий перфект deductus est приходит на смену оживленным историческим презенсам и своим трезво-констатирующим характером задает дистанцию по отношению к предмету347.

Своеобразие рассматриваемого нами текста должно быть исследовано с трех точек зрения — центростремительный стиль, драматичность, конструирующая воля, психология и имманентное истолкование.

г. Центростремительный стиль

Если пропустить перед собой 113 главу «Югурты», возникает впечатление, что тип рассказа у Саллюстия имеет мало общего с катоновским. Уже поэтому было правильно сначала обратить взор к целому. Задерживаясь у отдельных слов, можно не один раз установить зависимость от чужого; но если взять ход рассказа как целое, на свет выступает индивидуальное своеобразие автора. Этот повествовательный стиль со своей теснотой, с множеством побочных обстоятельств, выражаемых причастиями, имеет мало общего с Катоном. Синтаксические средства у Саллюстия более утон- ченны. В процессе сужения перспективы мы, впочем, могли наблюдать форму движения мысли, похожую на катоновскую.

Эта же центростремительная тенденция сказывается и в малом: важными средствами концентрического движения являются у Саллюстия причастные конструкции, которых Цицерон в «риторических» местах скорее избегает348. Напротив, в нашем тексте именно в начале стоят три независимых аблатива, причем два из них вплотную оттеснены один к другому. Это создает неклассическую концентрацию. Сообщение о событии есть, но в форме ablativus absolutus для читателя оно — едва упомянутое — уже прошло; краткость создает энергию.

Еще более характерно participium coniunctum: Iugur- tha Sullae vinctus traditur. Наложение цепей включено в рамки основного действия, а не отделено от него собственным сказуемым349. Здесь дальнейший шаг поможет сделать сравнение с приведенным в нашей главе о Гракхе рассказом Цицерона350.

Как Цицерон сделал более насыщенным свой рассказ о порке? Он разделил событие в его совокупности на отдельные фазы: взятие под стражу, связывание, приготовление прутьев и т. д. Это вело через последовательное crescendo к «экспансивной» актуализации, которая обращается к чувствам. В противоположность такому аналитическому, «центробежному» способу изображения у Саллюстия можно обнаружить связывание, концентрацию. Цели оратора, который через настроение желает воздействовать на волю слушателя, правда, не одни и те же, что и цели историка, который — как бы он ни вчувствовался — прежде всего тот, кто созерцает и познает.

Сенека Старший351 сказал однажды о Саллюстии, что из его текста ничего нельзя убрать, без того чтобы от этого пострадал смысл. Фридрих Ницше также признал: «Мое чувство стиля, эпиграммы как стиля, возрастает прямо-таки моментально при встрече с Саллюстием. Тесный, строгий, имеющий столько смысла на дне, сколько это возможно: холодная злоба против прекрасных слов, а также прекрасных чувств»352. Эти слова с их утрированным остроумием лучше характеризуют Ницше, нежели Саллюстия. Но здесь верно схвачена центростремительная тенденция саллюстиева стиля, которая, конечно же, не ведет к антипатии к прекрасным словам и чувствам, а создает рациональный противовес специально риторической и экспансивной активизации чувств и воли.

То же самое направление прослеживается в отказе Саллюстия-историка от цицероновской ритмики353, в том, что он избегает целого ряда политических клише и модных слов354, известных нам по Цицерону, а в рамках историографической традиции усваивает не цицероновский стилистический идеал, сориентированный на Геродота и Исократа, но как более близких себе авторов воспринимает Фукидида и Катона. Даже в расстановке слов355 он вообще консервативнее Цицерона — таково было бремя историка в Риме356.

Драматичность

Способность к драматическому изображению у Саллюстия — прежде всего в «Югурте»357— более развита, чем у Катона. Это отражается в стиле: в отличие от Катона бросается в глаза масса союзов и наречий, которые означают временные и иные связи: sed, scilicet, tarnen, postremo, deinde. Вообще фразы не просто стоят друг за другом, — они образуют искусные соединяя в рамках целого, будь то благодаря названным служебным словам или относительным местоимениям и наречиям (quae; eodem). Эта техника применяется почти вплоть до самого конца. Тогда впервые появляется асиндетон. Бережное его употребление дает возможность сделать из него инструмент ускорения.

Умелое использование различных времен также вносит свой вклад в создание тонких оттенков: весь рассказ — по образцу римского эпоса — стоит в настоящем, в отличие от нашего места из Катона358 (во всяком случае в заведомо подлинном катоновском тексте!). Внезапный переход на перфект — и оживленность сообщения о взятии в плен разрешается в покое.

Таким образом сочетание предложений подогнано по мерке содержания и приспособлено к степени скорости — «темпу» — рассказа. Значительно большую роль, чем у Катона, играют придаточные предложения и причастные конструкции. И то и другое — средства, позволяющие связывать элементы в более крупных комплексах и точно обозначать отношения отдельных событий друг к другу. Языковой материал Саллюстия более гибок.

Наше подробное рассмотрение позволило увидеть драматическое искусство Саллюстия. Эффект «краткости» и быстроты является результатом не столько употребления определенных приемов как таковых (вроде асиндетона), сколько обдуманности и тонкой градации в их применении в сочетании с «ретардирующими» партиями359 в широких рамках.

Конструирующая воля

В названных в предыдущем разделе формах сочетания предложений и мыслей и их рациональном распределении говорит нечто большее, нежели драматический инстинкт, — это ясная конструирующая воля. Такой тонкий знаток древней латыни, как Фронтон360, восхищается архаизмами и речевыми фигурами Саллюстия, но прежде всего его строительными формами: Саллюстий пишет 5(гмс^. Он не стремится к асимметрии во что бы то ни стало. Наш анализ структуры обоих текстов позволяет признать, что нельзя односторонне подчеркивать тсопстпИск Саллюстия361, но, напротив, принципы симметрии и асимметрии находятся у него в состоянии равновесия. Планирующая воля, как мы установили, определяет в нашем тексте и отбор слов. Взгляд на развитие его языка и его стиля даст нам подтверждение362: се^гит, впрочем, появляется в «Каталине» трижды, в «Югурте» — около пятидесяти раз, в «Истории» тоже многократно. Дательный падеж множественного числа quis вместо quibus в «Каталине» встречается лишь один раз, в «Югурте» и в «Истории» часто. АНаШив сотрагаЫот$ употребляется в «Катилине» дважды, в «Югурте» и в «Истории» много больше. А^опш еще отсутствует в «Катилине», восемнадцать раз появляется в «Югурте», нередко

и в «Истории». В «Катилине» используется предлог propter, в «Югурте» господствует более благородный ob (его будет предпочитать и Тацит). Таким образом, Саллюстий лишь постепенно выработал свою séria et severa oratio363, серьезную и суровую речь. Соответственно, в стилистическом богатстве нашего текста нам следует видеть результат сознательного отбора.

ПСИХОЛОГИЯ И ИММАНЕНТНОЕ ИСТОЛКОВАНИЕ

К отрывкам, которые мы рассматривали до сих пор сточки зрения их ретардирующей функции, теперь нам нужно обратиться с другой точки зрения, чтобы по достоинству оценить не только их структурную роль, но и их содержание. Благодаря подключенным впереди причастиям, прилагательным в предикативной функции и промежуточным предложениям Саллюстий позволяет догадываться о тайных намерениях действующих лиц. Рафинированная подсветка душевных процессов в сочетании с вчувствованием — ср. синтаксически сложные независимые аблативы364 и вставки — дистанцирование (dicitur) — также новшество сравнительно не только с Катоном, но и с Цезарем.

Истолкование, значимое для Саллюстия, не появляется изолированно; скорее благодаря обозначенным языковым средствам оно получает доступ в историческое изображение, органически срастается с ним и погружает его в какую-то беспокойную светотень, — отличительный знак саллюстиевой изобразительности. Его рассказ — не «плоскостной», как у Катона; он получает измерение глубины, вытекающее из искусства драматической ретардации и ускорения. От ясного и четкого рисунка Цезаря стиль Саллюстия отличается своей более живой красочностью, от дикции Цицерона — отказом от размашистого жеста.

Глава V. Историография эпохи Суллы и Августа Клавдий Квадригарий и Ливий

I. Тексты: Кв. Клавдий Квадригарий (эпоха Суллы)365

Сит interim Gallus quidam nudus praeter scutum et gla- dios duos torque atque armillis decoratus processif, qui et viribus et magnitudine et adulescentia simulque virtute ceteris antistabat. is maxime proelio commoto atque utri- sque summo studio pugnantibus manu significare coepit utrisque, quiescerent. pugnae facta pausa est. extemplo si- lentio facto cum voce maxima conclamat, si quis secum de- pugnare vellet, uti prodiret. nemo audebat propter magni- tudinem atque inmanitatem faciès, deinde Gallus inridere coepit atque linguam exertare. id subito perdolitum est cu- idam Tito Manlio, summo genere gnato, tantum flagitium civitati adcidere, e tanto exercitu neminem prodire, is, ut dico, processif nequepassus est virtutem Romanam ab Gallo turpiter spoliari. scuto pedestri et gladio Hispanico cin- ctus contra Gallum constitit. metu magno ea congressio in ipsoponti utroque exercitu inspectante facta est. ita, ut ante dixi, constiterunt: Gallus sua disciplina scuto proiecto can- tabundus; Manlius animo magis quam arte confisus, scuto scutum percussit atque statum Galli conturbavit. dum se Gallus iterum eodem pacto constituere studet, Manlius Herum scuto scutum percutit atque de loco hominem iterum

deiecit; ео pacto ei sub Gallicum gladium successit atque Hispanico pectus hausit; deinde continuo humerum dex- trum eodem concessu incidit neque recessit usquam, donee sübvertit, ne Gallus impetum icti haberet. ubi eum evertit, caputpraecidit, torquem detraxit eamque sanguinulentam sibi in collum inponit. Quo ex facto ipse posterique eius Torquati sunt cognominati.

... Когда между тем один галл, нагой366—до щита и двух мечей — и украсившийся шейной гривной367 и наручными браслетами, выступил вперед, который и силой, и величиной, и юношеским пылом, и мужской доблестью превосходил остальных. Поскольку битва была в самом разгаре и обе стороны сражались очень горячо, он начал делать знак рукой обеим, давая им понять, чтоб они остановились. Битва была прервана. После того как настала тишина, он тотчас очень громким голосом призвал, что если кто хочет биться с ним в поединке с решительным исходом, то должен выступить вперед. Никто не отваживался на это из-за его мощи и величины и грубой внешности. Тогда галл начал насмехаться и высовывать язык. Внезапно это причинило некоему Т. Манлию, который был из знатного дома, сильную боль в сердце, что гражданской общине выпал такой позор, что из такого большого войска никто не выступил. Он вышел, как было сказано, вперед и не допустил, чтобы римская храбрость осрамилась со стыдом перед одним галлом. С пехотным щитом и опоясанный испанским мечом он встал напротив галла.

Сопровождаемый всеобщим страхом, он осуществил встречу посередине на мосту на глазах обоих войск. Так они встали, как я уже сказал, — галл, как он был обучен, выставил вперед щит и запел; Манлий полагался больше на свое мужество, чем на выучку, стукнул щитом о щит и пошатнул твердую боевую позу галла. В то время как галл старался снова принять ту же позу, Манлий еще раз стукнул щитом о щит и снова вытеснил его с его позиции; таким образом он проскользнул под галльским мечом и испанским вскрыл ему грудь; затем он без промедления, в той же стычке ударил в правое плечо и не подался ни на шаг назад, пока не заставил того упасть, чтобы галл не мог замахнуться для удара. Как только он распластал его на земле, он отрубил ему голову, снял с него гривну и возложил окровавленную добычу себе на шею. Отсюда он и его потомки получили прозвище Торкват.

II. Тексты: Т. Ливий368 (59 г. до р. х. —17 г. по р. х.)

Dictator сит tumultus Gallici causa iustitium edixisset, omnes iuniores sacramento adegit ingentique exercitu ab urbe profectus in citeriore ripa Anienis castra posuit. pons in medio erat, neutris rumpentibus ne timoris indicium esset, proelia de occupando ponte crebra erant, nec qui potirentur incertis viribus satis discerni poterat. turn eximia corporis magnitudine in vacuum pontem Gallus processif et quantum maxima voce potuit «quem nunc» inquit«Roma virum fortissimum habet, procedat agedum ad pugnam, ut noster duorum eventus ostendat utragens bello sit melior». diu inter primores iuvenum369 Romanorum Silentium fuit, cum et abnuere certamen vererentur et praecipuam sortem periculi petere nollent; tum T. Manlius L. filius, qui patrem a vexa- tione tribunicia vindicaverat, ex statione ad dictatorem pergit; «iniussu tuo» inquit, «imperator, extra ordinem nunquam pugnaverim, non si certam victoriam videam: si tu permittis, volo ego illi beluae ostendere, quando adeofe- rox praesultat hostium signis, me ex eafamilia ortum quae Gallorum agmen ex rupe Tarpeia deiecit». tum dictator «made virtute» inquit «acpietate in patrem patriamque, T. Manli, esto. perge et nomen Romanum invictum iuvan- tibus dis praesta». armant inde iuuenem aequales; pede- stre scutum capit, Hispano cingitur gladio ad propiorem habili pugnam. armatum adornatumque adversus Gallum stolide laetum et — quoniamid quoque memoria dignum antiquis visum est— linguam etiam ab inrisu exserentem producunt. recipiunt inde se ad stationem; et duo in medio armati spectaculi magis more quam lege belli destituuntur, nequaquam visu ac specie aestimantibus pares, corpus alte- ri magnitudine eximium, versicolori veste pictisque et auro caelatis refulgens armis; media in altero militaris statura modicaque in armis habilibus magis quam decoris species; non cantus, non exsultatio armorumque agitatio vana sed pectus animorum iraeque tacitae plenum; omnem ferociam in discrimen ipsum certaminis distulerat. ubi constitere inter duas acies tot circa mortalium animis spe metuque penden- tibus, Gallus velut moles superne imminens proiecto laeva scuto in advenientis arma hostis vanum caesim cum ingenti sonitu ensem deiecit; Romanus mucrone subrecto, cum scuto scutum imum perculisset totoque corpore interior periculo volnerisfactus insinuasset se inter corpus armaque, uno alte- roque subinde ictu ventrem atque inguina hausit370 et in spa- tium ingens ruentem porrexit hostem. iacentis inde corpus ab omni alia vexatione intactum uno torque spoliavit, quern respersum cruore collo circumdedit suo. defixerat pavor cum admiratione Gallos: Romani alacres ab statione obviam mi- liti suo progressi, gratulantes laudantesque ad dictatorem perducunt. inter carminum prope modo incondita quaedam militariter ioculantes Torquati cognomen auditum; celebra- tum deinde posteris etiam familiae honorifuit. dictator co- ronam auream addidit donum mirisque pro contione earn pugnam laudibus tulit.

Когда диктатор отдал распоряжения об отсрочке всех судебных дел в связи с натиском галлов, он приказал всем военнообязанным принести военную присягу, выступил из города с сильной армией и разбил лагерь на этом берегу Аниена. Посередине находился мост, который не ломала ни одна из сторон, чтобы не выдать таким образом свой страх. За обладание мостом было много стычек, и, поскольку соотношение сил было неопределенным, нельзя было надежно узнать, кто им овладел бы. Тогда на ничейный мост выступил галл с необычно огромным телом и крикнул так громко, как только мог: «Отважнейший муж, какого только может выставить Рим, ну! он должен выступить на битву, чтобы исход нашего поединка показал, какой народ доблестнее в войне». Долго царила тишина среди лучших в составе римской армии, ведь они боялись и отказаться от испытания сил, но и не хотели по доброй воле отдаваться на произвол исключительно опасного жребия; наконец 'Г. Манлий, сын Луция, который освободил своего отца от шиканы со стороны народного трибуна371, идет со своего места к диктатору. «Без твоего приказа, — так говорит он, — мой полководец, я никогда не стал бы сражаться вне строя, если б даже видел перед собой верную победу; если ты это позволяешь, я хочу тому чудовищу, раз уж оно так своевольно скачет перед знаменами врагов, показать, что я из того рода, который сбросил войско галлов с Тарпейской скалы». На это диктатор: «Будь превознесен за твое мужество и чувство долга по отношению к отцу и отечеству, Т. Манлий. Вперед с помощью богов, и докажи: то, что носит римское имя, непобедимо». Затем сверстники надевают на юного героя оружие; он берет пехотный щит, опоясывается испанским мечом, годящимся для ближнего боя. В полном вооружении выводят они его вперед, напротив галла, который предается глупому ликованию, и — скажу, раз древним и это показалось заслуживающим упоминания — даже в насмешку высовывает язык. Затем они возвращаются по своим местам, и оба в вооружении остаются на середине одни, скорее как на сцене, чем по обычаю войны, внешностью и видом

в глазах оценивающих их зрителей отнюдь не равны. Фигура одного была необычайно большой, пестрая одежда, расписанное и отделанное золотом оружие сияло; второй был среднего роста, как настоящий солдат, и его оружие, скорее удобное, нежели красивое, придавало немного блеска его виду. Ни песен, ни прыжков, ни пустого потрясания оружием, но грудь, полная мужества, и молчаливый гнев; все свое дикое своенравие он приберег собственно для поединка. Как только они выступили между двумя построенными армиями, в то время как многие человеческие сердца вокруг колебались между страхом и надеждой, галл, подобный скале, наклоненной сверху, левой рукой выдвинув вперед щит, молниеносно обрушил на оружие подступающего к нему врага со страшным лязгом тщетный удар мечом; римлянин поднял свой кинжал, толкнул щитом нижний край щита и всем телом прокрался, с величайшей опасностью быть раненным, между телом врага и его вооружением, затем он вскрыл ему несколькими ударами тело и чресла и распластал врага, который рухнул на землю во всю длину. С тела павшего, которое он в остальном оставил нетронутым, он похитил только гривну, и ее

обрызганную кровью — возложил себе на шею. Ужас и изумление оковали галлов; римляне пошли со своих мест навстречу своему герою, осыпали его пожеланиями счастья и похвалами и повели его к диктатору. Среди товарищей, которые по-солдатски пели шутливые и неуклюжие песни, слышалось прозвище Торк- ват; оно распространилось впоследствии и на потомков и стало почетным для всего семейства. Диктатор прибавил к этому золотой венок, на сходке воздал этому бою высшую похвалу.

Сравнение по содержанию

С какими чертами в рассказе Клавдия Квадригария мы уже не сталкиваемся у Ливия?

Поскольку в целом Ливий рассказывает подробнее, эти опущения тем более характерны. Галл появляется у него не нагой, но в пестрой одежде. Он не только не упоминает об отсечении головы, но и подчеркивает, что Манлий оставил врага необезображенным372. Другие изначальные черты слегка ослаблены: высовывание языка потребовало у Ливия извиняющего дополнения. Он менее остро подчеркивает, что опасения вызванных на бой римлян были позором для гражданской общины. Аналогичные эстетические и нравственные соображения можно будет наблюдать и в ливиевских вставках.

Он упрощает описание битвы: Манлий использует свой прием не дважды, а только один раз. Таким образом выиграно пространство для тщетного удара мечом, нанесенного галлом, но метко описанный Квадригарием контраст между стереотипно повторяющимся, заученным образом действия галла (sua disciplina) и мужеством римлянина, его творческим присутствием духа, — пропадает. Теперь мы посмотрим, чем замещает Ливий такое описание.

Что он добавляет?373

Его самая главная вставка — целая сцена. В то время как у Квадригария непосредственно за решением героя принять вызов идет его выход вперед и поединок, Ливий включает обращение к вышестоящему и его благословение. С содержательной точки зрения здесь экземплифицируется римская disciplina и одновременно деяние одиночки объясняется как официальное представительство всей общности, а сверх того — как проявление божественного покровительства, делающего Рим непобедимым. О формальном значении промежуточной сцены пойдет речь позже.

Перед поединком Ливий вставляет еще одну сцену — героя вооружают его ровесники; этот «драматический хор» сопровождает его к месту битвы, которое выразительно сравнивается со сценой.

Интригующее движение этой группы возобновится в конце боевого столкновения.

С одной стороны, Ливий путем ретардации работает над тем, чтобы напряженное ожидание читателя нарастало, а с другой — с привлечением массовки — он заботится о сценической наглядности374.

Уже Клавдий уловил тягостную атмосферу перед битвой, рассказывая о страхе зрителей. Ливий прибавляет к страху надежду, т. е. сублимирует ужас до неопределенности ожидания. Но прежде он сравнивает внешность героев, причем также исходя из зрительской перспективы (aestimantibus). В этом сопоставлении, сталкивающем друг с другом — в духе восходящего в конечном итоге к началу третьей песни «Илиады» эпического топоса — шумного варвара375 и молчаливого в своей решительности представителя культурной нации, все внешнее поставлено на службу внутреннему: величина тела, пестрая одежда, блестящее оружие с одной стороны и средний рост солдата и неказистое, но пригодное вооружение — с другой. Обуздание темперамента (feroxш, свирепый, — это о галле, ferociam distulerat, отложил [на будущее] свою свирепость — сказано о римлянине) дает сконцентрировать силы; это этическая точка зрения, приходящая у Ливия на смену сравнению психологии разных народов у Клавдия (стереотипное поведение против целесообразной гибкости). Выигрыш в типичности означает проигрыш в наблюдении.

Сам по себе поединок у Ливия — встреча двух принципов: отсюда в строго параллельном описании сначала сильный удар мимо, нанесенный галлом, в эпическом вкусе украшенный сравнением, затем победная контратака Манлия. Характерно, что герой здесь назван просто Romanus. Если Ливий отводит галлу возможность первого удара, то этим он подчеркивает корректность римлянина, в то время как замечание Клавдия animo magis quam arte confisus, больше полагающийся на мужество, чем на искусство, могло показаться ему слишком невыгодным для Манлия с его враждебностью к военной выучке. Ливий отделил противопоставление от описания боя, но и в описании боя контраст, поднятый до уровня типического, предстает лишь еще острее.

Характеристично в рассказе Ливия то, что он вовлекает все элементы в действие и дает им вырастать из него377. Особенно дорогие основополагающие мысли он охотно вводит косвенно, вкладывая их в уста героям или заставляя их отразиться в представлениях зрителей. Таким образом, прозвище Торкват возникает у него из шутливых песен товарищей, которые сопровождают Манлия, в то время как Квадригарий ограничивается сухой констатацией. Этос события углубляется более сильным вовлечением в него диктатора и спутников. Высшему должностному лицу государства задают вопрос по сути дела, и в конце он также появляется как диктатор, который награждает и превозносит Манлия378.

Стремление к равномерному течению рассказа, проявляющееся, например, в движениях хора, сочетается с искусством ретардации и с созданием иных дуг напряжения. Когда он натягивает тетиву в описании битвы как таковой, это связано с эстетическим оттеснением тех подробностей, которые представляют интерес только с фактической стороны.

Сравнение по языку и стилю

А)КЛАВДИЙ КВАДРИГАРИЙ

Сообщение Квадригария, на первый взгляд, производит впечатление совершенно простого. Сочетание предложений — где оно вообще имеет место — достигается за счет указательных и относительных местоимений и наречий либо сочинительной связи.

Расстановка слов очень жесткая — начальная позиция подлежащего, конечная — сказуемого, благодаря чему предложение получает единообразие. Подчиненные друг другу придаточные следуют друг за другом по единому принципу, как в бюрократическом и юридическом языке379; с другой стороны, Квадригарий умеет извлекать из этой фразовой рамки отдельные определения, которые ему кажутся важными, и ставить их перед подлежащим или после сказуемого. Этим способом им придается самостоятельность и, следовательно, дополнительное освещение. Замкнутость предложений или же вычлененных частей, в соответствии с известным психологическим законом, подчеркивается постановкой важных слов на первом или на последнем месте в предложении, а если оно достаточно длинное, — посередине. В относительно тесных границах — с одной стороны, конечное расположение глагола, с другой — необходимость в видах четкости в более сложных комплексах аналитически выстраивать в ряд — Клавдий находит тесный путь, позволяющий ему делать в каждом случае из самого естественного порядка слов самый художественно убедительный.

Отбор слов соответствует сути дела и точен, но свободен от окостенелости. Можно увидеть в должной мере стремление к вариации: proelio — pugnantibus — pugnae — congressio; conturbavit — subvertit — evertit-, disciplina — ars. Где ход событий повторяется в точности, поменяется по крайней мере время (percussit — percutit). Преодолевая рамки чисто фактического сообщения, Клавдий находит для душевных порывов место на первом плане благодаря начальной позиции, дополняет описание объяснением, где оценивает деяние Манлия как спасение римской virtus, подчеркивает несколькими отвлеченными существительными различие между заученным образом действий галла и мужеством и творческим присутствием духа у римлянина. В свою очередь abstracta, примененные в этой связи (sua disciplina — animo magis quant arte confisus), подсвечиваются антитезой и ненавязчиво вносят свой вклад в оценку.

Легкие следы устного380 способа выражения проявляются в упомянутых уже промежуточных предложениях ut dico, как говорю, ut ante dixi, как я раньше сказал. Однако они, как мы можем установить, поправляя воззрения, существовавщие до сих пор, являются не элементом бесформенного стиля, но средством выделения важных слов «в разрядку» при помощи гипербата381, со структурной точки зрения применяемым вполне рационально382.

Архаические элементы не вовсе отсутствуют в нашем тексте (ср. аккузатив duo, генетив facies, аблатив ponti и генетив icti, образование cantabundus, конструкцию с quiescerent без ut и dativus sympatheticus ei... sub gladium successif)393, но общего впечатления сознательной архаизации нет.

«Поэтические» черты, которые энергично подчеркнул Вёльффлин384, не накладывают решающего отпечатка на общую картину (о scuto scutum percussit ср. ниже прим. 380; о pectus hausit383 ср. «Илиаду», S 517; summo genere gnatus, рожденный от высокого рода, с аллитерирующим386 подчеркиванием этимологического родства перекликается с эпосом.

О принадлежности к языку историографии однозначно свидетельствует частота употребления atque387, союза, который уже Катон предпочитает для высокого стиля.

Мало что в нашем тексте можно назвать «риторическими» художественными средствами; тем не менее антитетический параллелизм в зародыше представлен в сопоставлении двух героев388, причем, правда, второй член удивительным образом продолжается как самостоятельное предложение; противопоставление «галльского» и «испанского» меча, хотя для римских ушей оно несколько менее искусственно, нежели для современных389. Ненавязчивость риторики в нашем тексте проявляется и в повторении слов предшествующего предложения, — приеме, близком к traductio (п\окг\), как, например, subvertit — ubi eum evertit-, или neminem prodire — is... processif. Следует обратить внимание, как Квадригарий благодаря небольшим видоизменениям пытается облегчить архаическую тяжесть повторов.

Общее впечатление — стиль стремится не к исключительно «дистанцированному языку», а к сочетанию достоинства и ясной корректности, что было достижением для тогдашней латинской прозы390. Стремление к gravitas проявляется, например, в независимом употреблении дш^сегеп!391. Сочетание краткости и обозримости запечатлено не в последнюю очередь в рассмотренном нами структурировании фразы, одновременно и замкнутой в себе, и при всем при том выставляющей напоказ подчеркиваемые элементы. Конечно, повествовательная техника Клавдия одно- колейна и прямолинейна, но у него есть вкус к эффектным конструкциям, причем он умеет подчеркивать драматические моменты особой краткостью предложений392. А. Клотц393 устанавливает, что Ква- дригарий некоторые факты упоминает лишь задним числом, когда они приобретают значение для повествования; в нашем тексте это справедливо для сообщения о разгоревшейся между тем битве в аЫаНуМ5 аЬзо/ий«, а также для упоминания о мосте — не перед первым выступлением галла, а только перед самым поединком394.

Во внимании к психологии масс и различных народов также проявляется воля к образованию литературных форм395.

В)ЛИВИЙ

С точки зрения языка и стиля текст Ливия богат и много- сторонен. В словаре и способе выражения неоднократно можно обнаружить как сублимацию, так и приглушение: вместо драстического Нщиат ехзеНаге, высунуть язык, стоит простое Нщиат ехзегеге, показать язык (еще дополнительно ослабленное предварительной извиняющей вставкой)396. Страх юных римлян принять вызов

описательно изображен пристойным, но несколько изысканным способом через praecipuam sortem periculi petere nollent, не желали испытать преимущественный жребий опасности. Не слишком в духе повседневной речи звучит a vexatione tribunicia («от назойливых оскорблений трибуна»). К разновидностям дистанцирования у Ливия относится и номинальное обобщение фактической стороны дела, как, например, exsultatio armorumque agitatio, ликование и потрясание оружием.

Приглушение и дистанцирование, однако, лишь одна сторона ливиева отбора слов; с другой стороны, стремление к живой актуализации часто приближает его к области поэзии: praesultare, плясать впереди, засвидетельствовано в словарях только в нашем месте; о поэтической окраске слов pectus и mortales уже шла речь в нашей главе о Саллюстии397. Эпос напоминает вставка pons in medio erat39S, посередине был мост, а также сравнение галла с нависшей скалой399; с эпической оживленностью сходно и большое количество прямых речей у Ливия (в отрывке из Клавдия они отсутствуют полностью), и стремление к непрерывности рассказа (здесь особенно заслуживает упоминания сопровождающая роль товарищей до и после боя, но прежде всего — сцена вооружения)400. Несколько избыточный способ выражения discrimen ipsum certaminis, самое испытание состязания, с одной стороны, подходит для задач вышеописанного дистанцирования и номинальности, с другой — у него есть и эпические корни, ср., например, Z 346 àvépoio вбе\Хаш.

Следующий элемент возвышенного — архаические стилистические приемы, такие, как удвоение402 (armatum adornatumque), религиозные формулы (made... est о, будь превознесен; iuvantibus dis, с помощью богов) и аллитерация403 (pietate in patrem patriamque), чье использование у Ливия впечатляюще, но не чрезмерно.

Знает Ливий и старую traductio в сочетании предложений (armant — armatum), но он делает ее особенно эффектной тем, что она сочетает предложение не с ближайшим, а через одно. Этот в высшей степени отчетливый способ связи, таким образом, целесообразно используется для перебрасывания мостика через вставку404. Этот прием можно варьировать тем, что вместо простого повтора используется родственное по смыслу слово: porrexit — iacentis, распластал — лежащего. Так Ливий пробуждает впечатление чего-то доброго старого и нового одновременно.

Морально-философские интересы, отчетливо выходящие у Ливия на первый план, сказываются и на словаре: нерациональное поведение галла обозначается при- лагательным/егох и âna^iyo^ivov praesultat, напротив, разумная позиция римлянина — в номинальном отрицании перед теми же словами: non exsultatio... отпет ferociam... distulerat. Языковой материал отражает процесс внутреннего дистанцирования.

К virtus, упомянутой уже у Клавдия, у Ливия добавляется pietas и как идея — римская disciplina и dementia. В пользу ливиева стремления, несмотря ни на какие антрополого-этические истолкования, выразить как можно меньше через отвлеченности и как можно больше — конкретным действием, говорит то, что оба последних слова отсутствуют и что pietas и virtus появляются лишь в прямой речи (в словах диктатора). В то время как у Клавдия virtus резервируется не только для римлян, но и для галла, наряду с vires и adulescentia, как «возможность мужественного поступка», Ливий ограничивает сферу virtus одними римлянами и пытается обосновать ее нравственно — через дисциплину, обуздание темперамента перед боем и умеренность в победе.

Диктатор и боги также играют у Ливия новую роль. У Квадригария они оставались на заднем плане. Он был рассказчиком и лишь от случая к случаю — водном абстрактном предложении — истолкователем. Ливий пытается в своем изображении заставить событие истолковать само себя. Многие из рассмотренных особенностей его словаря в конечном итоге связаны с этим стремлением.

Теперь о расстановке слов. В членении предложения на важные части Ливий заходит дальше, чем Клавдий: tum eximia corporis magnitudine in vacuum pontem Gallus405 processif, тогда с телом огромного размера галл вышел на пустой мост, начальное положение подчеркнутого колона и в его рамках — выразительного прилагательного! И соответственно в конечной позиции: utra gens bello sit melior, какой народ лучше для войны.

Выделению — и благородству выражения — служит и обращение нормального порядка слов при описании оружия: pedestre scutum, пехотный щит; Hispano... gladio, испанским... мечом406.

Замкнутые формы возникают, если главная мысль окружает обоснование в аблативе: пес qui potirentur incertis viribus satis discemi poterat, и кто овладеет, при неопределенности сил нельзя было достаточно различить.

Подчеркивание предпоследнего места во фразе может у Ливия — как и у Цицерона — вести к затуханию концовки, что помогает создать спокойный этос повествования407.

Если подчеркнуты начало и конец, такая расстановка слов хорошо сочетается с асиндетоном: proelia... crebra; diu... silentium. В иных случаях также охотно аналогичные или противоположные слова сталкиваются на стыке фраз: так auditum; celebratum или противоположные движения «хора»: producunt; recipiunt... sese.

В дальнейшем способ сочетания предложений даст нам возможность взглянуть на структуру повествования408.

Структура повествования

А)КЛАВДИЙ КВАДРИГАРИЙ

У Клавдия Квадригария наблюдается целый ряд приемов сочетания предложений, поставленных на службу продолжению рассказа и подчеркиванию поворотных пунктов. По архаическому способу употребляются указательные и относительные местоимения (is409> id, ео pacto, quo ex facto). Наряду с этим важны временные наречия (extemplo> deinde, subito).

Не раз эффектным будет асиндетон, как, например, при описании перерыва в сражении (pugnae facta pausa est). Вообще в нашем тексте асиндетически связанные фразы часто имеют ретардирующую функцию410.

Указательными местоимениями, напротив, вводятся первый знак рукой, поданный галлом, выступление Манлия и его натиск на противника. Это средство, стало быть, должно не выделять определенные этапы действия на общем фоне и не связывать их друг с другом, но только в каждом случае тесно сочетать событие с непосредственно предшествующим процессом. Тем самым у Квадригария связь предложений не делает видимой структуру повествования в большом; в первую очередь, она непосредственно служит сцеплению соседних фраз. Это справедливо, разумеется, и для временных наречий, даже если самый эффектный структурный элемент прибережен для концовки: победа над галлом вводится словом donee. Правда, драматический эффект у Клавдия (главное действие в придаточном предложении!), в отличие от позднейших писателей, не доведен до совершенства, но сведен на нет еще одним придаточным. Вместо того, чтобы переставлять это последнее411, стоит понаблюдать, как Клавдий старается здесь скорее изобразить и объяснить412 боевую тактику римлянина, нежели достичь драматической кульминации. Преимущественное внимание Квадригария к моментальному по сравнению с более широким контекстом проявляется в использовании времен413 и в том, что антитеза, сначала введенная с помощью параллелизма, во втором колоне постепенно превращается в самостоятельное предложение414. На стыках предложений ему часто удаются блестящие контрастные эффекты; но асиндетонам — о них речь уже шла — отведена роль прежде всего оформить поворотный пункт рассказа в целом: neminem prodire. is... processit. Как красноречив контраст между neminem и is и между благоразумием (инфинитив) и действием (индикатив) ! К этому прибавляется важное выделение новой мысли (is... processit) при помощи вставки ut dico, создающей гипербат.

Тем самым Квадригарий не лишен выраженного вкуса к драматизму и контрасту, он может выстраивать эффектные crescendo, но у его синтаксического и стилистического арсенала за рамками сигнальной функции в данный момент нет еще одной — делать видимыми более масштабные архитектонические связи.

в) ЛИВИЙ

Предыстория отмечена с помощью целесообразного стилистического оформления в историческом перфекте415. Аналогично и заключение, где сообщается о появлении прозвища Торкват и признании подвига диктатором.

Фон основного действия разворачивается в предложениях с имперфектами (pons... erat; proelia... erant; пес... poterat).

Ввод в дело обоих героев энергично подчеркивается416 в каждом случае с помощью tum. Основное действие начинается в историческом перфекте с выступления галла; напротив, появление Манлия у диктатора, примыкающая сцена вооружения, как и передвижение спутников до и после поединка даны в историческом презенсе — как промежуточное действие первого плана. Предпосланное поединку сравнение двух героев также стоит еще в настоящем времени, правда, постепенно приближаясь к эллиптическому способу выражения, и заканчивается фоновым временем417 (distulerat — плюсквамперфект), что, с психологической точки зрения, создает глубокую перспективу.

На этом фоне выступает главное событие, издалека подготовленное временным придаточным (ubi constitere... ), а также улавливающим атмосферу abla- tivus absolutus. В параллельной конструкции Ливий предоставляет действие героям, причем в каждом случае поведение и жесты охарактеризованы независимыми аблативами, а о решающем ударе сообщает исторический перфект, который продолжается вплоть до того момента, когда победитель надевает на себя гривну.

Ужас галлов описывается вновь в фоновом времени (плюсквамперфект), движение спутников — в историческом презенсе первого плана, возникновение прозвища и воздание чести — в звучащем по-деловому и весомом перфекте418.

Наш анализ показал, что приемы сочинительного сочетания419 предложений у Ливия подчеркивают общую структуру и что его причастные конструкции420 и придаточные предложения421, употребляемые многообразнее, чем у Клавдия, включены в прочное целое, чья перспективная глубина достигается в каждом случае повторным употреблением или сдерживанием того или иного приема в языке и стиле. Ливий превосходит обильный контрастами, но плоскостной повествовательный стиль Клавдия Квадригария благодаря пространственному воздействию архитектоники, разработанной тщательными градациями и репризами, перебрасывающими мост от одной части к другой.

Глава VI. Два философских текста

I. Цицерон(106-43 г. до р. х.)422Земная слава и истинное

БЕССМЕРТИЕ

« ...Quocirca si reditum in hunc locum desperaveris, in quo omnia sunt magnis et praestantibus viris, quanti tandem est ista hominum gloria, quae pertinere vix ad unius anni partem exiguampotest? Igitur alte spectare si voles atque hancsedem et aetemam domum contueri, neque te sermonibus vulgi dedide- ris nec inpraemiis humanis spemposueris rerum tuarum-, suis te oportet inlecebris ipsa virtus trahat ad verum decus; quid de te alii loquantur, ipsi videant, sed loquentur tarnen. Sermo autem omnis ille et angustiis cingitur his regionum, quas vides, пес umquam de ullo perennis fuit et obruitur hominum interitu et oblivione posteritatis extinguitur».

Quae cum dixisset, «Ego vero», inquam, «Africane, si- quidem bene mentis de patria quasi limes ad caeli aditum patet, quamquam a pueritia vestigiis ingressus patris et tuis decori vestro non defui, nunc tarnen tanto praemio exposito enitar multo vigilantius». Et ille: «Tu vero enitere et sic ha- beto, non esse te mortalem, sed corpus hoc; nec enim tu is es, quem forma ista declarat, sed mens cuiusque is est quisque, non ea figura, quae digito demonstrari potest. Deum te igitur scito esse, siquidem est deus, qui viget, qui sentit, qui me- minitj qui providet, qui tarn regit et moderatur et movet id corpus, cui praepositus est, quam hune mundum illeprinceps deus; et ut mundum ex quadam parte mortalem ipse deus ae- ternus, sic fragile corpus animus sempiternus movet».

«...Если оттого отчаиваешься в возвращении в это место, в котором все принадлежит великим и превосходным мужам, — какую ценность имеет тогда вообще эта человеческая слава, которая не может распространиться на малую часть одного-единствен- ного года вселенной? Если ты тогда захочешь глядеть в высоту и созерцать это местопребывание, этот вечный дом, то не предавайся речам толпы, не возлагай своих надежд на человеческие награды; нужно, чтоб собственными приманками сама добродетель влекла тебя к истинному достоинству; что о тебе говорят другие — пусть смотрят сами; однако же они будут говорить. Но та речь вся будет ограничена в тесноте области, которую ты видишь здесь, и никогда и ни для кого она не была продолжительной; в силу смерти человека она рассыпется и растворится в забвении потомства».

Когда он это произнес, я сказал: «Правда, [Сципион] Африканский, если действительно людям, имевшим заслуги перед отечеством, открыт как бы путь к небесным вратам, то я хочу, пусть с юности я шел по следам моего отца и твоим и сознательно равнялся на вашу славу, теперь, когда у меня перед глазами столь высокая награда, стремиться еще больше и неустанно». Он сказал: «Ты только напрягай силу и твердо верь, что не ты смертен, но это тело; поскольку ты не тот, кого представляет этот образ, но сущность каждого человека составляет его дух, а не видимая внешность, на которую можно указать пальцем. Итак, знай, что ты бог, который имеет жизненные силы, который чувствует, который вспоминает, который предвидит, который является начальником этого тела и направляет его, и ведет, и движет, как верховный бог — этот мир; и как вечный бог сам движет мир, в определенной своей части смертный, так движет бренное тело непреходящий дух.

1. Ход МЫСЛИ

Начало нашего текста образует завершение размышлений Сципиона Старшего о ничтожности славы423. Перед этим шел аргумент, что год вселенной настолько велик, что даже и прочная слава перед его лицом преходяща.

Цицерон допускает, что человек отказался от надежды вернуться на небо. Ему остается одна лишь земная слава; но как мало она стоит! Отсюда — через — выводится следствие, что Сципион должен обратить взор горе и невысоко ценить речи толпы и человеческие почести. К доблести424 нужно стремиться ради нее самой, и это приведет человека к истинной небесной награде. То, что говорят люди, мимолетно и потому безразлично.

За этим вызовом следует обет Сципиона Младшего удвоить свои прежние усилия. Только после этого нравственного решения сообщается учение о божественном в человеке и о бессмертии425.

Сочетание предложений

Предложения связываются друг с другом с помощью служебных слов: quocirca; igitur; autem; et; пес enim; sed; igitur; et.Однако принцип тщательного сочетания нарушается в одном важном месте: igitur alte spectare si voles atque hanc sedem et aeternam domum contueri, neque te sermonibus vulgi dedideris nec in praemiis humanis spem posueris rerum tuarum; suis te oportet inlecebris ipsa virtus trahatad verum decus; quid de te alii loquantur, ipsi videant, sed loquentur tamen, стало быть, если ты захочешь смотреть ввысь и созерцать это место и вечный дом, не предавайся речам толпы, не возлагай своих надежд на человеческие награды; нужно, чтоб собственными приманками сама добродетель влекла тебя к истинному достоинству; что о тебе говорят другие — пусть смотрят сами; однако же они будут говорить. Асиндетон tuarum; suis— противительный; благодаря начальному положению suisэнергично подчеркивается. Асиндетон в следующей фразе, напротив, скорее имеет характер приложения. Цицерон придает живость акцентуации важной мысли, что к доблести нужно стремиться ради нее самой и что толки толпы не имеют значения. Эта возможность «смены регистра» отсутствует у авторов, которые пишут сплошь асиндетически.

Многообразие структуры предложений

Предложения в нашем тексте многообразны. Первое главное предложение имеет вопросительную форму, второе содержит запрет; потом мы столкнемся с многочисленными побудительными. Предложения, содержащие сообщение или констатацию факта, не только рассказ, тоже не отличаются однообразием: наряду с настоящим временем употребляется будущее (loquentur; enitar). Множественны и типы придаточных: условные (дважды si; дважды наполовину причинное siquidem), немало относительных, среди них одно — с анафорой местоимения, одно зависимое повествовательное (trahat), одно зависимое вопросительное (quid... loquantur), одно уступительное (quamquam), одно сравнительное (ut). Замечательное богатство для короткого текста!

Достойна внимания с другой стороны редкость причастных конструкций: единственный независимый аблатив находится в речи Сципиона Младшего: tantopraemio exposito, по предложении такой большой награды. Оборот предназначен для того, чтоб придать обету лапидарную краткость; мы еще вернемся к этому месту при обсуждении словаря и фразеологии.

Подчеркнутые места

в ПРЕДЛОЖЕНИИ

Положение глагола очень подвижно. Он не раз уступает свое место в конце предложения другим элементам, которые таким образом подчеркиваются426: in quo omnia sunt magnis et praestantibus viris, в котором все принадлежит великим и превосходным мужам; quanti tandem est ista hominum gloria, чего стоит эта человеческая слава; spem posueris rerum tuarum, основывай свою надежду; suis te oportet inlecebris ipsa virtus trahat ad verum decus, нужно, чтоб собственными приманками сама добродетель влекла тебя к истинному достоинству; angustiis cingitur his regionum, окружается этой теснотою областей; enitar multo vigilantius, буду стараться изо всех сил с большим бдением; non esse te mortalem, не ты смертен; qui tarn regit et moderatur et movet id corpus, cui praepositus est, quam hune mundum ille princeps deus, который так правит и властвует этим телом, во главе которого он поставлен, как этим миром — тот высший бог. При расположении впереди первой группы глаголов свою роль играет хиасти- ческий структурный принцип; еще более четко это проявляется в конце § 25: obruitur hominum interitu et oblivione posteritatis extinguitur, рушится от смерти людей и забвением потомства угашается.

Начало и конец предложения часто выделяются: quanti tandem est ista hominum gloria? При этом встречаются значимые места, где акцентуирована середина: quae pertinere vix ad unius anni partem exiguam potest; igitur alte spectare si voles atque hanc sedem et aeternam domum contueri; spem posueris rerum tuarum; sed loquentur tarnen; limes ad caeli aditum patet; sic fragile corpus animus sempiternus movet.

Содержательный центр тяжести у Цицерона не всегда в конце. Предпоследнее место в предложении, кажется, еще важнее, когда собственно концовка дает затухающий звук427. Таким образом, Цицерон стремится не нагрузить конец фразы во что бы то ни стало, но создать гармоническое равновесие.

Словарь

Если отвлечься от торжественного впечатления, которое производит отрывок в целом, и обратиться к словарю, удивляешься, насколько мало в нем выходящего из ряда вон428.

Содержание и форма

Констатация того, что словарь нашего текста небросок, ведет дальше. Она тем важнее, что содержание могло бы заставить ждать более изысканного словаря. Таким образом, искусства нам нужно искать в другом месте — не в самом лексическом материале, но в его использовании и организации.

а) возвышенность через простоту

Впечатление возвышенного может возникнуть как раз оттого, что Цицерон выбирает очень незамысловатое выражение или очень простую конструкцию. С этим мы неоднократно сталкиваемся уже в первом предложении: геАйит йеврегмепв — самая привычная и самая лапидарная конструкция этого глагола; Цицерон отказывается от мыслимого в данном случае а. с. и (скажем, te redire posse) и достигает за этот счет более строгого достоинства сказанного. В следующем относительном предложении опять же выбрано самое простое выражение — esse («быть в распоряжении, принадлежать»).

АРХАИКА — УДВОЕНИЯ

Монументальная простота, правда, сочетается с архаическим429 элементом, удвоением: magnis et praestantibus viris. Решающим фактором при этом является умеренность Цицерона в архаизировании; главное средство придать тексту достоинство для него — не древность, а чистота языка. Примыкающий вопрос о ценности славы опять же сформулирован с предельной краткостью: quanti tandem est?

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АНАЛИТИЧЕСКОГО ПОРЯДКА СЛОВ

Только к концу предложения способ выражения становится пространнее: est ista hominum gloria (оба атрибута различным способом ограничивают ценность славы), quae pertinere vix ad unius anni partem exiguam potest. Надо обратить внимание, как в заключительной части поприще действия славы постепенно сужается прямо-таки от слова к слову. После нейтрального pertinere, принадлежать, наречие vix, едва, делает первую важную оговорку; затем следует заостренная формулировка unius anni («одного года», вместо «одного года вселенной»); но еще и это слишком много: ближайшее слово partem, часть, вносит дальнейшее ограничение. То есть только часть одного года! Но с ограничениями еще не довольно: слово exiguam, незначительную, образует заключение нисходящей последовательности мыслей — всего одну малую часть одного-единственного года! Немецкий порядок слов здесь противоположен цицероновскому, и тем самым мы не располагаем возможностью воспроизвести ход мысли с той же естественностью, но по-русски это возможно: одного лишь года частицу небольшую. Итак, в рассмотренном предложении только к концу можно найти относительную полноту способа выражения, но и здесь искусство куда менее навязчиво, чем это было бы в немецком языке с его совершенно иными закономерностями порядка слов.

ПРОСТОТА И ЭМФАЗА

Мы видим в действии два противоположных стилистических принципа: подчеркнуто простой способ выражения становится полон достоинства; напротив, прилагательные и наречия превращаются в носителей определенной эмфазы, которая дополнительно подчеркивается благодаря порядку слов (quanti стоит в начале, exiguam — на последнем месте). Эмфаза сочетается с достоинством в архаических удвоениях (magnis et praestantibus viris).

e)словосочетания

Следующее предложение не приносит никаких сюрпризов в словаре, но в комбинации слов это не совсем так: alte spectare, высоко смотреть> — одновременно лапидарно и не слишком употребительно в прозе, правда, словосочетание вернется в Tusc. 1, 34, 82, но в иных местах Цицерон говорит magna spectare430-, все-таки у возвышенного выражения философских трактатов наличествует естественная основа: в fam. 10, 26, 3 мы читаем alte ascendere, высоко подниматься. — Точно так же в словах aeternus и domus по отдельности нет ничего примечательного, но это не так для них вместе, — тщетно искать их в речах431. Благодаря соединению на первый взгляд бесцветные слова получают подсветку. Сочетание praemia humana тоже чуждо речам; hominum gloria в значении «земной славы» стоит у Цицерона только в этом месте.

Б) ОДУХОТВОРЕНИЕ ОСНОВОПОЛАГАЮЩЕГО РИМСКОГО ЭЛЕМЕНТА

Эти данные обследования в области языка показывают, что Цицерон сопоставляет непривычным образом слова, происходящие из жизненной реальности Рима, и таким образом получает возможность спиритуализи- ровать представления, лежащие в их основе432.

Словосочетание verum decus — опять-таки симптом осуществляемой переоценки традиционных ценностей: в речах и повода не может быть отличать от «истинной чести» и «истинной славы» общераспространенные явления того же имени. Подлежащее рассматриваемого предложения — ipsa virtus-, вообще римляне неохотно делают отвлеченное понятие действующим лицом (te trahat); Цицерон в этом отношении свободнее, чем, например, Цезарь — у оратора433 был вкус к оживляющему эффекту персонификации, и философская мысль укрепила его в этой склонности.

ПОВТОРЫ СЛОВ И ВАРИАЦИЯ В лежащем перед нашими глазами предложении есть один словесный повтор (quid de te alii loquantur, ipsi videant, sed loquentur tarnen); вновь употребленное слово подчеркнуто; дополнение содержит pointe434. В качестве объяснения потом вновь возникает словесный повтор: deum te igitur scito esse, siquidem est deus, qui... tarn regit... corpus... quam hunc mundum ille princeps deus. Аналогично не один раз в тексте стоит corpus и — хотя на несколько большем расстоянии — mortalis, sermo, praemium, decus. Названные слова все важны тематически; но доктринального окостенения Цицерон избегает — он варьирует между gloria, decus и praemium (разумеется, речь идет не о синонимах, но о родственных представлениях), между corpus, forma и figura, между mortalis и fragilis, между aeternus и sempiternus, между hominum, vulgi, humanis, alii, posteritas, между существительным (sermones, sermo) и глаголом (loquantur, loquentur) как способом выражения.

Возвращения того же слова в иной функции в античности избегали меньше, нежели теперь; за это говорит пример, который, впрочем, не шокирует и чувство нашего современника: ipsi videant... quas vides. Третий тип повтора — специально риторический: пятикратная анафора выходит на сцену в едва ли не гимническом предложении, где божественность человеческого сознания обосновывается через божественность универсума.

Столь же психологически эффектный повтор мы наблюдали в беседе между двумя Сципионами. Торжественное обещание Младшего (enitar multo vigilantius) воспроизводит Старший, подтверждая и наставляя (tu vero enitere): объективный отклик на субъективную исповедь, причем то же самое слово предстает в ином свете. Этот стилистический прием также сочетает естественность с поэтическим воздействием — нас не удивляет, что мы обнаруживаем одну и ту же технику в римской и немецкой поэзии435 — и здесь его дополнительно облагораживает атмосфера ритуального диалога. Тот же самый тон, уместный для paterfamilias, сказывается в формуле sic habeto436, считай так. Уже сама форма фу- турального императива звучит торжественно. Сочетание habere и sic, кроме того, связано с представлением о древнеримских обычаях: maiores nostri sic habuerunt, читали мы уже у Катона; аналогичным способом употребляет выражение и Саллюстий437.

Удивительно, правда, то, что Цицерон в этот разговор между отцом и сыном, со стилистической точки зрения опирающийся на древнеримское достоинство, вкладывает «греческое» содержание: как и во всем, в индивидууме тоже действует божество. В этом облачении спиритуализуется римский элемент — почтение к предкам и к paterfamilias с его наставлениями.

Н)АНТИТЕЗА, ПАРАЛЛЕЛИЗМ, ХИАЗМ Платоновское учение предстает в форме антитезы: поп esse te mortalem, sed corpus hoc; nec enim tu is es, quem forma ista déclarât, sed mens cuiusque is est quisque, non ea figura, quae digito demonstrari potest.

Антитеза характерна для рационального стиля философского изложения, — но Цицерон использует фигуру поп — sed в пятидесятые годы, когда был написан трактат гер., довольно часто и в речах438. Работа с контрастами важна именно в них и вносит заметный вклад в эмоциональную действенность. В антитетической формулировке переплетаются, таким образом, рациональный и эмоциональный элемент.

Перечисление способов действия божества в мире членится анафорически, что соответствует гимническому стилю. Но благодаря использованию третьего лица пафос снижается. Рациональное воздействие характерно и для возрастающей последовательности от биологического через чувственное к духовной деятельности439. Аналогия между человеком и миром представлена в форме зеркального отражения: deus... qui tarn regit et moderatur et movet id corpus, cui praepositus est, quam hunc mundum ille princeps deus. — В последнем предложении, где движение — на первом плане, место хиазма занимает параллелизм: et ut mundum ex quadam parte mortalem ipse deus aeternus, sic fragile corpus animus sempiternus movet.

Правда, параллелизм лишен схематичности, его строгость смягчается благодаря легкой подвижке:

mundum... mortalem —fragile corpus. To же самое было и в антитезах, где речь шла о различии между телом и сущностью, застывшее равновесие избегается; прежде всего этому способствовала смена подлежащего: пес enim tu is es, quem forma ista déclarât, sed mens cuiusque is est quisque, non ea figura, quae digito demonstrari potest. В эпоху расцвета мастерства Цицерон умел обходиться без тщательно выверенного однообразия440.

ГЛАГОЛ И СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ Впечатление простоты в рассмотренном отрывке не в последнюю очередь основывается на использовании глагольных форм (что изначально было свойственно латинскому языку) и отказе от отвлеченных существительных: sed mens cuiusque, is est quisque. Немцу в переводе очень трудно обойтись без «личности», «индивидуума» или хотя бы «я». Но в латинском языке благодаря простоте подчеркивается характер откровения — реплика получает не столько «научную», сколько «религиозную» окраску.

С другой стороны, мы можем констатировать и наличие «номинального» стиля, прежде всего в заключении § 25: Sermo autem omnis ille et angustiis cingitur his regionum, quas vides, пес umquam de ullo perennis fuit et obruitur hominum interitu et oblivione posteritatis extinguitur.

Фиксация в виде существительного иногда выходит за рамки того, что можно найти похожего в немецком

языке: angustiae и oblivio акцентуируют важное понятие, и потому Цицерон использует здесь их как имена существительные441.

7. Заключение

Благодаря вообще очень тщательно выстроенной связи предложений Цицерон достигает того, что может зарезервировать асиндетон для иерархического выделения важных мыслей. Писатели, употребляющие его регулярно, этой возможности лишены.

Этосу философской манеры письма442 соответствует в основном плавное перетекание одного предложения в другое. Но благодаря тому, что в нашем тексте предпоследнее место часто более важно, нежели последнее, можно избежать агрессивной остроты. Большое число и многообразие придаточных предложений равным образом свидетельствует о спокойном стиле периодов; редкость причастных конструкций соответствует общему отсутствию напряжения — и тем эффектнее разрыв благодаря независимому аблативу в важном месте.

Благородная неброскость словаря и утонченная простота конструкций только ярче оттеняет каждое необычное сочетание слов. Поскольку простота сама по себе много делает для достоинства стиля, нет необходимости в большом числе дополнительных приемов, чтобы создать впечатление торжественности; среди них однажды встречается архаическое удвоение, или выражение sic habeto воскрешает атмосферу

наставления в духе mos maiorum, высказанного pater familias, или анафора уводит нас в область религиозного языка.

Философское поучение охотно облекается в антитетическую форму, но при этом мы не сталкиваемся с робостью гипертрофированной симметрии. Терминологическая жесткость сколь возможно разрыхляется естественным варьированием способа выражения, но при этом уклонение от словесных повторов не превращается в манию.

Важнее всего, может быть, шаг римлянина в царство философии, как он запечатлен в языке и стиле нашего текста. Это новшество для Рима — выражать словосочетанием gloria hominum общераспространенные понятия о славе, принизить их таким способом до особого случая и, с другой стороны, близкому по значению слову decus благодаря определению verum decus придать смысл чего-то внутреннего. В формуле sic habeto готовят auctoritas отца семейства и уважение к mos maiorum раскрытие платоновского учения. Первое значимое философское произведение на латинском языке еще выдает своим языковым оформлением, к каким естественным предпосылкам и восприятиям политического, морального и религиозного толка могла примкнуть в Риме философская мысль. Одухотворением древнеримских представлений Цицерон внес значительный вклад в превращение латинского языка еще и в философский инструмент443.

II. Сенека(t 65 г. по P. X.)

АЛЛ

ЦЕННОСТИ ВРЕМЕНИ

Seneca Lucilio suo salutem.

Ita fac, mi Lucili: vindica te tibi, et tempus quod adhuc aut auferebatur aut subripiebatur aut excidebat collige et serva. Persuade tibi hoc sic esse ut scribo: quaedam tempora eripiuntur nobis, quaedam subducuntur, quaedam ejfluunt. Turpissima tarnen est iactura quae per neglegentiam fit. Et si volueris adtendere, magnapars vitae elabitur male agentibus, maxima nihil agentibus, tota vita aliud agentibus44S. Quern mihi dabis qui aliquod pretium tempori ponat, qui diem ae- stimet, qui intellegat se cotidie mori? In hoc enim fallimur, quod mortem prospicimus: magna pars eius iam praeterît; quidquid aetatis retro est mors tenet. Fac ergo, mi Lucili, quodfacere te scribis, omnes horas conplectere; sicfiet ut minus ex crastino pendeas, si hodiemo manum inieceris. Dum differtur vita transcurrit. Omnia, Lucili, aliéna sunt, tempus tantum nostrum est; in huius rei uniusfugacis ac lubricaepossessionem natura nos misit, ex qua expellit quicumque vult. Et tanta stultitia mortalium est ut quae minima et vilissima sunt, certe reparabilia, inputari sibi cum inpetravere patian- tur, nemo se iudicet quicquam debere qui tempus accepit, cum interim hoc unum est quod ne gratus quidem potest reddere.

Interrogabis fortasse quid ego faciam qui tibi ista praeci- pio. Fatebor ingenue: quod apud luxuriosum sed diligentem evenit, ratio mihi constat inpensae. Non possum dicere nihil perdere, sed quid perdam et quare et quemadmodum dicam) causas paupertatis meae reddam. Sed evenit mihi quod pie- risque non suo vitio ad inopiam redactis: omnes ignoscunt, nemo succurrit. Quid ergo est? non puto pauperem oui quantulumcumque superest sat est; tu tamen malo serves tua, et bono tempore incipies. Nam ut visum est maioribus nostris, «sera parsimonia infundo est»; non enim tantum minimum in imo sedpessimum remanet. Vale.

Сенека приветствует своего Луцилия.

Именно так, мой Луцилий: забери свою жизнь для самого себя, старайся не давать разойтись твоему времени, которое до сих пор у тебя отнимали, или тайно похищали, или само собой ускользало. Проникнись убеждением, что дело обстоит так, как я пишу: некоторые часы у нас вырывают, некоторые исподтишка воруют, некоторые нечаянно исчезают у нас [сами]. Позорнее всего, конечно, потеря по небрежности. И если ты захочешь обратить внимание — большая часть нашей жизни убегает от нас, когда мы делаем дурное, еще большая часть — когда мы ничего не делаем, и вся жизнь — когда мы делаем что-то другое. Кого ты мне можешь назвать, кто придает времени настоящую ценность, который умеет ценить день, кто понимает, что он умирает ежедневно? Именно в том мы и ошибаемся, что видим смерть перед нами; большая ее часть уже прошла. Всем, что в нашей жизни лежит позади нас, владеет смерть. Итак, делай, мой Луцилий, что ты — как пишешь — уже делаешь: верни в свое владение все часы. От завтрашнего дня ты, таким образом, будешь меньше зависеть, когда наложил руку на сегодняшний.

Пока жизнь откладывают на потом, она спешит мимо. Все, мой Луцилий, принадлежит другим, только время — нам. Природа дала нам во владение эту исчезающую, текучую вещь, и оттуда нас вытеснить может, кто только хочет. И так велика глупость людей, что они даже и самые мельчайшие, не имеющие ценности вещи, которые точно можно восстановить, позволяют засчитывать в долг, если получили от кого-то, но что никто не думает, будто что-то должен, если получит время, а ведь это единственное, чего даже благодарный не может вернуть.

Может быть, ты спросишь, что же делаю я, — я, который даю тебе эти предписания. Я признаюсь тебе открыто — что случается с человеком, который живет на широкую ногу, но при этом добросовестен: счетоводство о моих тратах в порядке. Я не могу утверждать, будто я ничего не теряю, но я скажу, что я теряю, почему и как; я дам отчет о причинах моей бедности. Но в конечном итоге со мной происходит то же, что и с большинством, без собственной вины оставшимся без средств: все выказывают понимание, но никто не приходит на помощь. Так в чем же дело? Я не считаю бедным того, кому достаточно немногого, чем он располагает. Однако я хотел бы, чтобы ты сохранил свое; и ты начнешь заблаговременно, поскольку, как думали наши предки, бережливость приходит слишком поздно, когда доберешься до дна. Потому что внизу не только малейшее, но и худшее. Прощай.

1. Форма и ход мысли

Itafac, mi Lucili: vindica te tibi, et tempus quod adhuc aut auferebatur aut subripiebatur aut excidebat collige et serva. Уже первая фраза этого послания отличается такой свежестью и живостью, что комментатор Гесс не мог удержаться от того, чтобы счесть его настоящим письмом. Очень наивная точка зрения, — но именно такое впечатление Сенека и хотел произвести446. У читателя возникает чувство, что его вовлекли в уже идущий разговор между друзьями. Сенека довольно часто делает вид, будто предпосылкой его письма было высказывание или письмо Луцилия447.

Языковое оформление задумано в целях непосредственного воздействия и в то же время очень искусно. Краткие комматы и колоны начала по закону возрастания становятся постепенно длиннее: Itafac, / mi Lucili, / vindica te tibi. В то время как первая половина предложения выстроена линеарно, вторая обладает закругленной формой: et tempus... collige et serva. Эта основная мысль обрамляет, как угловую колонну, изображение прежнего состояния: quod adhuc aut auferebatur aut subripiebatur aut excidebat. (Здесь возрастание идет в три этапа, причем от первого до последнего глагола повышается ответственность за потерю.) Относительное предложение фланкируется призывом собрать уж теперь свое время, — основополагающее представление, которое отражается в замкнутой форме рамки.

В целом первое предложение очень округло. Его открывают два императива, и ровно столько же — завершают. Сенека при этом соблюдает ритмические клаузулы (vindica te tibi — двойной кретик; -batur aut excidebat — кретик и дитрохей; collige et serva — кретик и трохей) — гораздо более строго, чем можно было бы ожидать от настоящего письма. Речь идет об особой разновидности изящной прозы448, которая хочет по- новому заговорить с читателем и захватить его.

Persuade tibi hoc sic esse ut scrïbo: quaedam tempora eripiuntur nobis, quaedam subducuntur, quaedam ejfluunt. После того как в первом предложении выдвинута главная тема, отдельные аспекты основной мысли развиваются от малого к большему. Как только может быть проведено в жизнь решение заняться домостроительством собственного времени, стоит узнать, где собственно остаются потерянные часы. Луцилия нужно прежде всего еще раз посвятить во все три указанные возможности — потерю времени из-за принуждения со стороны внешних обстоятельств, тайно украденное время и потерю в силу собственной небрежности. Второе предложение, на первый взгляд частично воспроизводящее первое, в действительности означает новый приступ — первый шаг к экономии времени на деле через ясное познание путей расточительства. В отличие от первого, здесь за более длинным колоном следует короткий. Так достигаются катоновские убедительность и краткость449.

Turpissima tarnen est iactura quae per neglegentiam fit. Как второе предложение выхватывало один из аспектов первого и еще раз показывало его в более крупном мае-

штабе, так и третье выдвигает на первый план отдельную позицию второго. Поскольку важнейшие слова стоят в начале и в конце (turpissima... per neglegentiam fit), высказывание выигрывает в сочности красок. Теперь взгляд сконцентрировался на одной из форм потери времени — последней и наихудшей. Она в свою очередь подается более крупным планом и членится.

Et si volueris adtendere, magna pars vitae elabitur male agentibus, maxima nihil agentibus, tota vita aliud agentibus4S0.

Небрежность схвачена в трех аспектах — делания дурного, ничегонеделания и делания чего-то другого. При этом учтивое введение позволяет ловко избежать доктринальной жесткости: «И если ты хочешь уделить внимание». Сенека включает адресата как партнера по разговору в совместный акт мысли. Предложение членится на три части, они заканчиваются одним и тем же словом, и с содержательной точки зрения осуществляется ход cre$cendo*sl.

Это предварительное размышление, вскрывающее — все более и более концентрически — причины потери времени, достигло определенного рубежа. Следует новый приступ: Quem mihi dabis qui aliquod pretium tempori ponat, qui diem aestimet, qui intellegat se cotidie mori?

Теперь Сенека ставит перед глазами уже не время, которое мы теряем, но то, которым мы обладаем. Соответственно ход мысли обращается от предварительного испытания в отрицательной форме к положительной.

В трехкратной анафоре (средний член самый краткий) читателю вдалбливается, что вряд ли хоть кто-то умеет правильно оценивать отмеренный ему срок: In hoc enim fallimur, quod mortem prospicimus: magna pars eius iam praeterît; quidquid aetatis retro est, mors tenet.

Сенека снова примыкает к одной из мыслей предыдущего предложения и приближает ее — опять используется прием воронки. И вновь членение фразы по нисходящей — в обоих последних предложениях вторая часть формулируется особенно скупо и так, чтобы била в глаза. Правда, brevitas у Сенеки — не характерная черта стиля как такового, а отличительный знак отдельных предложений. В целом он не скуп на повторы. Прежде всего он в следующем предложении рассматривает как иерархический подвид один из аспектов предыдущего.

Fac ergo, mi Lucili, quodfacere te scribis, omnes horas conplectere. Сенека возвращается к началу письма. Уже fac напоминает о первой фразе (itafac), равным образом как и обращение к Луцилию и рекомендация собрать свое время (conplectere соответствует collige et serva).

После того как было прояснено — ив отрицательной, и в положительной форме, — как обстоит дело с потерянным и отмеренным временем, требование может выйти на новый, высочайший уровень — использовать время жизни. Повелительный аспект первого предложения подхвачен и продолжен. Снова нужно отметить, как вежливо и тактично сформулировано дружеское наставление, — подобно тому как полководцы в эпосе обращаются к воинам, уже одушевленным мужеством и жаждой битвы, чтобы дополнительно укрепить и подбодрить их. Наряду с учтивым тоном наставления, которое оказывается лишь подтверждением того, что другой и так делает, живая привязанность к визави проявляется и в обращении к Луцилию, и в обыгрывании предполагаемого предшествующего письма друга к Сенеке. Сам по себе приказ обнаруживает одно маленькое, но значимое отклонение от предложения. Речь идет уже не о «времени», но обо «всех часах». Таким образом, предмет больше детализируется и конкретизируется, что — кажется — принимает в расчет предшествующие соображения.

Sicfiet ut minus ex crastino pendeas, si hodierno manum inieceris. Dum dijfertur vita transcurrit.

Тема сбережения времени теперь придвинута ближе. Первый аспект — ничего нельзя откладывать. Эта мысль — все сужаясь и уточняясь — достигнута только после двух предложений. И снова самая скупая формулировка — в конце.

Omnia, Lucili, aliéna sunt, tempus tantum nostrum est; in huius rei uniusfugacis ac lubricae possessionem natura nos misit, ex qua expellit quicumque vult. Et tanta stultitia mor- talium est ut quae minima et vilissima sunt, certe reparabilia, inputari sibi cum inpetravere patiantur, nemo se iudicet qui- cquam debere qui tempus accepit, cum interim hoc unum est quod negratus quidem potest reddere.

Сначала указана необходимость сбережения времени, затем — как тяжело это делать452. Теперь Сене

ка обращается к вопросам осуществления на практике: 1. Нужно домостроительство времени, поскольку оно в нашей собственности453, г. Время — нечто драгоценное, но и то, что очень трудно удержать; об этой трудности говорит вторая часть отрывка. Формулировка намеренно заострена, даже парадоксальна. При этом Сенека вновь разрабатывает отдельные аспекты предшествующего предложения, разделяя его на виды далее.

Interrogabis fortasse quid egofaciam qui tibi istapraeci- pio. Fatebor ingenue: quod apud luxuriosum sed diligentem evenit, ratio mihi constat inpensae. Non possum dicere nihil perdere, sed quid perdam et quare et quemadmodum dicam; causas paupertatis meae reddam.

Тем самым Сенека добрался до практического совета. Он дает его тактично, рассказывая, как он это делает сам, и допускает — некоторые часы все еще пропадают зря. Правда, он в состоянии дать отчет за каждый миг. Эта главная мысль эксплицитно высказана только в последнем предложении. Откуда исходит членение «счетоводства» Сенеки на quid, quare и quemadmodum. К чекану «Нравственных писем» относится то, что философ не делает трагедии из собственного несовершенства и именно своей искренностью (fatebor ingenue) вербует слушателя. Вовлеченность партнера через фиктивный вопрос в начале (interrogabis fartasse) также относится к этой сфере.

Sed evenit mihi quod plerisque non suo vitio ad inopiam redactis: omnes ignoscunt, nemo succurrit. Quid ergo est?

non puto pauperem oui quantulumcumque superest sat est454. Tu tarnen malo serves tua, et bono tempore incipies. Nam ut visum est maioribus nostris, «sera parsimonia in fundo est»; non enim tantum minimum in imo sedpessimum remanet. Vale.

Предложение, начинающееся с sed, в определенной степени образует заключительное примечание к предыдущему. Мысль, что потерю времени нельзя потом восстановить, разворачивается еще раз. Здесь также самая краткая и заостренная реплика стоит в конце.

Словами quid ergo est? вводится последний отрывок, обращенный к проблеме, когда нужно начать воплощать предложения Сенеки в жизнь. В духе риторической peroratio, заключения, в конце идет наставление — начинать своевременно. Оно подчеркнуто живописной поговоркой.

В заключение нужно еще раз указать один технический прием — сначала обозначить мысль в общем виде и затем придвинуть ее ближе и показать в подробностях (часто деля на три этапа). Форма письма ясна и хорошо продумана455. У нас нет никаких оснований допускать, что мы имеем дело с письмом по случаю. Но Сенека постоянно вовлекает адресата. Не в последнюю очередь эта «диалогически» звучащая манера письма раскрывает высокий писательский и человеческий уровень «Нравственных писем». Дисциплинированный ход мысли (над чем у Сенеки, к сожалению, до сих пор задумывались слишком

мало), живость изображения и вежливость в обращении с адресатом456 — вот несколько основополагающих черт его манеры письма.

г. Словарь

Теперь рассмотрим словарь нашего текста. Уже первые две фразы свидетельствуют о сознательном стремлении к вариации. Сенека повторяет и углубляет мысль, но те же самые слова — не возвращаются: auferre, уносить> заменяется eripere, вырывать, subripere, красть исподтишка, — subducere, уносить исподтишка, и excidere, выпадать, — ejfluere, утекать. В третьем предложении ejfluere описывается как iactura quae per neglegentiam fit, ущерб no небрежности, в четвертом тот же самый процесс — через elabi, ускользать. Целое семантическое поле в четырех предложениях! С такой систематичностью чередование слов не культивировалось ни в одном из прежде рассмотренных текстов. Понятно, в кого целил Квинтилиан, клеймя охоту за синонимами как бесполезную аффектацию457. Во всяком случае уже на уровне словаря Сенека демонстрирует действенную стилистическую волю, чье направление противоположно Цезарю с его elegantia458, но также выходит далеко за рамки цицероновского стремления к разнообразию, — впрочем, умеренного. То же самое можно увидеть в нашем письме на примере другого семантического поля459: это языковое богатство нужно отметить, и им нельзя не восхититься.

Метафорика

Необходимо отдать должное не только многообразию словаря, но и его красочности и живописности. Метафоры вырастают прежде всего из следующих областей римской жизни — правовой (vindica te tibi460, потребуй себя для себя: сообщение юридическому акту внутреннего характера как метафоры того, что философ предъявляет претензию на свою собственную личность; аналогично manus iniectio, наложение руки, в § 2; ср. также ex possessione expellere о похищении времени), долг личной благодарности и вся сфера связанных с ним представлений (inputare, вменять, debere, быть должным, и нецицероновское reparabilia, возместимое), наконец, финансовая и имущественная область (ratio mihi constat inpensae, у меня сходится счет расходов, luxuriosus, роскошный, dïligens, расчетливый, parsimonia, бережливость, serves tua, сохраняй свое)461. Из этой области происходит и пословица sera parsimonia in fundo est, запоздала та бережливость, которая на дне. Тем самым Сенека развивает свою моральную философию в тесном языковом и интеллектуальном контакте с римской действительностью. Когда он в конце ссылается на предков — ut visum est maioribus nostris, как думалось нашим предкам, — он только последователен.

Одухотворяя типично римские правовые представления, отталкиваясь от ярко выраженного у римлян чувства долга благодарности и не в последнюю очередь — от домостроительских добродетелей pater familias, тщательно ведущего книгу расходов, он дела

ет социально-психологическую реальность метафорой процессов, происходящих в глубине души отдельного человека. Возвращение к собственному «я»462 императорской эпохи говорит языком древнеримских человеческих отношений.

Сочетание предложений

Способ сочетания предложений у Сенеки чувствительно отличается от цицероновского. Асиндетон стал практически правилом, частицы и союзы, такие, как et, tarnen, ergo, enim, пат употребляются не слишком часто. Ergo ставит заключительный акцент (§ г и 5). Но и пат тоже — значимый сигнал: оно вводит заключительную поговорку463.

Сначала есть искушение связать асиндетическую манеру с эпистолярным языком. Но этому противоречит тот факт, что у Цицерона письма дидактического содержания так же тщательно отделываются в отношении связи предложений, как и его речи, а кроме того — Сенека и в иных своих произведениях пишет не иначе, чем здесь, и, наконец, то, что письма Луци- лию — фиктивные464.

Следовательно, речь идет не о внешних различиях жанра, но о подлинном расхождении стилистической воли.

Блеск; пуанта; «агрессивный» стиль

Если от Цицерона обратиться к Сенеке, то с ритмической точки зрения бросаются в глаза две вещи: с одной стороны, в целом мы наблюдаем те же самые клаузулы465, которые предпочитает и Цицерон, с другой — фразы у Сенеки более короткого дыхания; вместо длинных периодов — короткие самостоятельные члены; стиль Сенеки можно сравнить с жемчужным ожерельем. Отдельное предложение получает свой блеск различными способами, есть искушение, насколько это возможно, закончить пуантой каждую фразу. Итак, нет больше речи о затухании концовки, что мы могли наблюдать у Цицерона. К концу может подводить градация (eripiuntur — subducuntur — effluunt; male — nihil — aliud; pretium tempori ponat — diem aestimet — intellegat se cotidie mori). To, как представление в этом crescendo внутренне углубляется, проследим только по ряду глаголов, которые означают различные способы потери времени: насильственное хищение, тайная кража, простая потеря (здесь больше всего доля собственной вины). Каждый из трех глаголов достигает полноты в наглядности, и к тому-то и стремится Сенека. В его стиле господствует вызывающая фантазия.

Заключительная pointe может быть подготовлена антитезой (sicfiet ut minus ex crastino pendeas; si hodierno manum inieceris, так получится, что ты меньше будешь зависеть от завтрашнего> если наложишь руку на сегодняшнее). При этом стоит обратить внимание на искусную последовательность. Естественнее всего было бы начать с условного придаточного и закончить следствием. Но Сенека решающий волевой акт подчеркнуто оттягивает к концу.

Эффектный фон представлен в следующем предложении: omnia, Lucili, aliéna sunt, tempus tantum nostrum est, все, Луцилий, чужое, время только — наше (здесь, кроме того, благодаря постановке обращения после omnia возникает совершенный параллелизм). В том же смысле работает интеллектуальное crescendo поп solum — sed etiam: non enim tantum minimum in imo sed pessimum remanet, внизу остается не только то, что меньше всего, но и то, что хуже всего. В противоположность задумчивой манере цицероновских диалогов, оставляющих читателю свободу объективного отношения к предмету, Сенека хотел бы его растормошить, прямо-таки «обратить на путь истинный». Его стиль — стиль вербовщика, почти каждая фраза — максима. Закругленные периоды должны были казаться ему тупым оружием466.

Риторические формы мысли

Различие между стилем философских трактатов Цицерона и Сенеки нужно усматривать не столько в том, что Сенека в философских произведениях писал «риторичнее», сколько в манере и способе употребления риторических форм мысли, а также в цели. А именно, недостаточно констатировать, что Сенека стер противоположность между этосом философской дикции и пафосом ораторской речи, соблюдаемую Цицероном. В этом наш текст может дать более точные представления. Возьмем, например, градацию — Луцилий по воле Сенеки должен проникнуться мыслью (persuade hoc tibi) — не той, что он теряет время (это было бы отвлеченно и без практических последствий), но той, что некоторые часы у него отнимаются насильно, некоторые крадутся тайно и некоторые незаметно ускользают. Таким образом членится мысль, причем на первых двух ступенях выделяются те влияния, которые не в нашей власти. Третий вид потери — самый постыдный (turpissima), поскольку в нем виновны мы сами. Таким образом Сенека с помощью риторической gradatio осуществляет морально-философское самоиспытание. Третий пункт проходится поэтапно в аналогичной риторической форме: magna pars vitae elabitur male agentibus, maxima nihil agentibus, tota vita aliud agentibus. Но Сенека использует gradatio не только для самоиспытания, но и для того, чтобы проникнуться некоторой положительной мыслью: quem mihi dabis qui aliquod pretium tempori ponat (первая ступень — общая формулировка), qui diem aestimet (вторая ступень — время схвачено более конкретно), qui intellegat se cotidie mori (третья ступень — сужение в сфере индивидуума и парадоксальное выражение, имеющее целью побудить к дальнейшим размышлениям). Кроме рассматриваемого трехступенчатого членения, мы должны принять в расчет рассмотренные выше формы двухступенчатого контраста. Сюда относится и следующий факт: Сенека, искренне изображая собственное поведение, создает фон для своего призыва кЛуцилию (§ 4: ego; § 5: tu tarnen malo serves tua, et bono tempore incipies, a что касается тебя, то я предпочитаю, чтоб ты сохранил свое и начал своевременно).

Влияние на адресата нужно оказывать планомерно, последовательными шагами, чей порядок регулируется риторическими формами мысли. Сенека намеревается написать письмо, то есть давать советы другу о том, как ему формировать образ мыслей и жизни, в тоне личного обращения467. Он не ограничивается при этом спокойным созерцанием, — напротив, пытается заставить работать волю своего читателя. Средством ему служит риторически сгруппированная последовательность соображений и представлений468. Таким образом он ставит — к чему уже и так подводила укорененность античной мысли в слове — риторику на службу душеводи- тельства и — поскольку он пишет свои послания не только для Луцилия, но и для более широких читательских кругов — на службу философского самовоспитания469. Первое делает его одним из отцов христианской проповеди, с помощью второго он — как показал П. Раббов470 — нашел последователей в христианской школе мысли вплоть до Игнатия де Лойолы и далее. Сенека, таким образом, не «испортил» философию риторикой, но поставил риторику на службу практической философии как вербальный метод влияния на чужую и собственную волю. Новшество — не столько сам принцип, сколько его живое, тактичное и блистательное применение.

Сенека — антицицерон?

Конечно, было бы односторонне противопоставлять «вежливого и созерцательного» Цицерона (в нем также заявляет о себе римское волевое поведение!) «ду- шеводителю и пропагандисту» Сенеке. Квинтилиан, чувствующий себя в долгу перед Цицероном (если и не в области буквы, то в области духа), считал манеру Сенеки талантливой, но лишенной вкуса и опасной для юношества471. Пуантированный стиль Сенеки, его отказ от длинных периодов и его не слишком почтительные отзывы о Цицероне были у учителя красноречия таким же бельмом на глазу, как и горячее увлечение Сенекой тогдашней молодежи. Это не суждение беспартийного наблюдателя, и оно нуждается в корректировке; следует все же проводить грань между эксцессами тогдашней модной риторики и стилем Сенеки. Поучительно, что не только эклектик-классицист Квинтилиан, но и архаисты не расположены к Сенеке, причем из противоположных оснований: его словарь кажется им недостаточно изысканным472.

Поскольку Сенека хочет влиять на публику, он на самом деле пытается избежать всего преувеличенного и непривычного473. Он стремится выработать «возвышенный» стиль, который преодолевает общепринятое не экстравагантностью, но изобретательностью и непосредственностью474.

Потому и неправильно видеть в Сенеке только последователя стоико-кинической диатрибы; его отличает от них благородство его дикции. Он разделяет с этим жанром диалогичность и миссионерский посыл, но отказывается от пошлого. Когда Квинтилиан упрекает его в неумении наложить на свой талант узду самокритики, это звучит так же филистерски, как его кисло-сладкое суждение об Овидии475.

Потому ли Квинтилиан так нерасположен к этим двум гениям, что в конечном итоге в их стиле вылилось, как представляется, слишком много от их личности? Если бы у Сенеки были только дар и фантазия, но не было строгого вкуса, в чем ему решительно отказывал Квинтилиан, он не стал бы «вторым основателем»476 латинской прозы и — кроме того — европейской традиции эссе477.

Глава VIL Петроний (Гвероятно 66 г. по Р. X.)

Застольная беседа478 в «Сатириконе»

«Nuncpopulus est domi leones, foras vulpes. quod ad me at- tinet, iam pannos meos comedi, et si perseverat haec annona, casulas meas vendam. quid enim futurum est, si пес dii пес homines huius coloniae miserentur? ita meos fruniscar, ut ego puto omnia ilia a diibus fieri, nemo enim caelum caelum pu- tat, nemo ieiunium servat, nemo lovem pili facit, sed omnes opertis oculis bona sua computant. antea stolatae ibant nu- dispedibus in clivum, passis capillis, mentibus puris, et lovem aquam exorabant. itaque statim urceatim plovebat: aut tune autnumquam: et omnes redibantudi tamquam mures, itaque dii pedes lanatos habent, quia nos religiosi non sumus. agri iacent» — «oro te» inquit Echion centonarius «melius lo- quere. «modo sic, modo sic» inquit rusticus; variumporcum perdiderat. quod hodie non est, eras erit: sic vita truditur. non mehercules patria melior did potest, si homines haberet. sed laborat hoc tempore, nec haec sola, non debemus delicati esse, ubique médius caelus est. tu si aliubi fueris, dices hic porcos coctos ambulare. et ecce habituri sumus munus excellente in triduo die festa; familia non lanisticia, sed plurimi liberti. et Titus noster magnum animum habet et est caldicerebrius: aut hoc aut illud, erit quid utique. nam illi domesticus sum, non

est mixcix.ferrum optimum daturus est, sinefuga, carnarium in medio, ut amphitheater videat. et habet unde: relictum est illi sestertium trecenties, decessit illiuspater, male! utquadrin- genta impendat, non sentietpatrimonium illius, etsempiterno nominabitur... »

«Сегодня люди дома львы, а снаружи — лисы. Что касается меня, то я свои лохмотья уже сожрал, и, если нынешняя высокая цена на зерно продержится, тогда я продам свои хижины. Что ведь станет, если ни боги, ни люди не сжалятся над этой колонией479? Так пусть меня радуют все мои, как я думаю, что все это исходит от богов. Никто ведь больше не принимает всерьез небо за небо, никто не соблюдает постов, никто ни на волос не заботится о Юпитере, но все носят на глазах шоры и подсчитывают свое имущество. Раньше женщины ходили в платьях до пят, босые, на Капитолий, с непокрытой головой и чистые умом, и молили Юпитера о дожде. И тотчас же лило как из ведра — тогда или никогда, — и все возвращались домой мокрые, как мыши. Потому и шастают боги как в шерстяных шлепанцах480 вокруг — ведь мы их нисколько не уважаем. Поля в упадке... » —

«Прошу тебя, — сказал Эхион, производитель тряпья, — скажи о чем-нибудь более радостном. "То так, то так", говорил деревенщина; потерял пятнистого поросенка. Чего нет сегодня, будет завтра; так жизнь движется вперед. Клянусь Геркулесом, нельзя и представить себе лучшего родного города — были бы у него только правильные люди ! Но в это время их недостаток,

и не только у нас. Нам не следует быть такими уж изнеженными: до неба везде далеко. Если бы ты был где-то в другом месте, ты сказал бы, что здесь разгуливают жареные свиньи. И послушай, через три дня481 у нас будет здесь на празднике великолепная игра. Команда — не гладиаторы из школы, а в большинстве вольноотпущенники. И наш Тит — великодушный и горячая голова: или — или; во всяком случае что-то будет. Я ведь с ним на ты, он без церемоний. Он даст чистое железо, без бегства, бойня на самой сцене, чтобы это мог видеть весь амфитеатр. И у него есть откуда. Триста раз по сто тысяч сестерциев получил в наследство, умер его отец. Мне жаль ! Если он выделит на это дело четыреста тысяч, это не причинит вреда его наследной доле, а говорить о нем будут вечно... »

Язык И СТИЛЬ

А)ОТДЕЛЬНЫЕ ДЕТАЛИ: ВУЛЬГАРИЗМЫ И ГИПЕРУРБАНИЗМЫ

Словарь уже внешне окрашен как взятый из самой гущи. Fruniscor482, наслаждаться, известно, кроме этого места, только из древней латыни и из надписей. Форма diibus (или же dibus, diibus) многократно засвидетельствована эпиграфически, в литературном тексте— только здесь483. Окончание excellente должно, по Ф. Зоммеру484, отличать прилагательное (ср. 66, з) от существительного (ср. sequensferculum ibid. 66,3), но в соответствующем предложении и sequens употребляется как прилагательное. Excellente, по-видимому, подслушано в повседневной речи, тем более что это до предела стертое слово, повышающее ценность, прежде и чаще всего можно было услышать в связи с вином, vinum4SS. Образование соответствует тенденции обиходного языка «приводить к норме» те формы, которые кажутся нерегулярными. С фонетической точки зрения, к вульгаризмам486 относится plovebat; ср. poveri — pueri в Помпеях (у — переходный звук; и диссимилируется в о)487. Вставное у обнаруживается во всех языковых областях романской группы488.

Заманчив мужской род слова amphitheater. Слова среднего рода, позднее отмершего в романских языках, часто появляются в «вульгарных» партиях петро- ниева романа уже в форме мужского489, напр, caelus (39, 5; 45; з); fatus (42, s),fericulus (39, 4), vinus (41,12). Аналогичную картину дают и надписи490. Кроме аналогии, свою роль играет ослабление конечных -т и -s. Возникающая отсюда неуверенность может вести к изысканным гиперурбанизмам: litterae thesaurum est (46, 8).

Тем самым мы затрагиваем психологические основы художественного использования вульгаризмов: мужской род вместо среднего идет навстречу петрониеву стремлению к живости и красочности491. С другой стороны, гиперурбанизм в языке с социально-психологической точки зрения характеризует тип парвеню.

В)СЛОВАРЬ

Составное прилагательное типа Bahuvrihi492 caldicerebrius («тот, чей мозг горяч») появляется у Петрония еще один раз (58, 4), если справедлива конъектура Яна493. В основном, по-видимому, неверно было бы искать в таких сложных образованиях грецизмы494, поскольку помпейские надписи частично дают сопоставимый материал495, и Фридлендер 263 приводит подобные выражения из итальянских диалектов496. В иных случаях у Петрония также встречаются именные образования, причем в языке вольноотпущенников497.

Не случайно, что речь идет об очень красочных, отчасти эмоциональных выражениях; именно этот интуитивный, неаналитический характер осложнил их проникновение в классическую изящную прозу498.

К той же области относится и драстическое наречие игсеаНт ( « как из ведра» ), засвидетельствованное только в нашем месте.

С фонетической и семантической точки зрения, не очень ясно т1хах (тгшх?499).

Слово сепЬопапт, в литературе встречающееся еще только у Лаберия, часто появляется в надписях и от случая к случаю — в юридическом контексте. С точки зрения языка, оно относится к многочисленным названиям профессий на -агшв, с которыми мы сталкиваемся прежде всего в эпиграфической традиции500. Только здесь засвидетельствовано ЫтвИаа; образование относится к группе (-асеш, -ааш; -1СШ5, -иаиз), развившейся по большей части уже в позднелатинском языке. Как и в случае с предыдущим словом, здесь мы имеем дело с профессиональным выражением.

С)МЕТАФОРИКА; ЭЛЕМЕНТЫ «ВОЗВЫШЕННОГО» И «НИЗКОГО» СТИЛЯ Еще более красноречива метафорика; так, профессиональное слово carnarium ( «место для разделки или хранения мяса») обозначает тот факт, что неспособные биться гладиаторы ожидали удара милосердия на арене, а не приканчивались в spoliarium.

Не менее драстичны и поговорки и подобные им изречения: dices hic porcos coctos ambulare, ты скажешь> что здесь гуляют жареные поросята (ср. также ubique médius caelus est, небо везде посередине). Как аллегорическая метафора задуман и рассказ-пример о крестьянине, который потерял своего пятнистого поросенка501.

Точно так же пипс populus est domi leones, foras vulpes, сегодня люди дома львы, а снаружи — лисы.Напротив, udi tamquam mures, мокрые как мыши,— не метафора, а сравнение.

Для повседневного языка характерен и деминутив casulas, домишки. Таким образом обозначается не размер домов, но связь с ними владельца502.

Предпочтение более незначительного выражения мы видим и в iam pannos meos comedi, я уже съел мои лохмотья. Несоответствие между предметом и выражением, начавшееся здесь, потом постепенно возрастает. В предложении пето Iovem pili facit, никто Юпитера не ценит и в волос, в виде pointe сопоставлены величайшее и малейшее; при этом патетически звучит дважды повторенная анафора пето. В описании процессии матрон, идущей на Капитолий, способ выражения поднимается до монументальной торжественности (уже anteaS03 звучит притязательно; аналогично и указывающий на высокий стиль структурный повтор nudis pedibus... passis capïllis, mentibus puris, с босыми ногами... с распущенными волосами, умами чистыми, с хиазмом и ритмической клаузулой в конце!). Глагол ехогаге, вымаливать, все что угодно, но не принадлежность низкого стиля, он вполне уместен в религиозном контексте504. Также и aqua в значении «дождя» — не вульгаризм, но ритуальное словоупотребление505. После искусно выстроенного crescendo (от процессии, чей характер отражается в «нанизывающем» способе выражения, до ритуальной молитвы) следует, однако — содержательно и стилистически, — холодный душ: itaque statim urceatim plovebat: aut tunc aut numquam: et omnes redïbant udi tamquam mures. Здесь нагромождаются признаки низкого стиля — драстические метафоры и сравнения, вульгарное произношение, эллипсис.

Весь процесс — торжественное моление и внезапный ливень — Петроний дал почувствовать в изменении длины предложений и стилистического регистра.

В конце концов фразой itaque dii pedes lanatos habent, quia nos religiosi non sumus, и вот у богов ноги в шерсти, потому что мы плохо веруем, последовательно растущее расхождение концентрируется в резкой пуанте: с богами сочетается не слишком возвышенное представление — ноги, завернутые в шерсть. Несоответствие между фактом и выражением достигает кульминации. «Поля лежат в упадке». Воистину, di multa neglecti dederunt Hesperiae mala luctuosae, пренебреженные боги послали печальной Гесперии много бед (Ног. carm. з, 6, 8). Тематика шестой римской оды — но насколько другая стилистика! Пропасть между предметом и содержанием в этом отрывке Петроний и роет, и углубляет намеренно.

ЭЛЛИПСИС И ПРЕГНАНТНОСТЬ Непереводимость Петрония объясняется прежде всего его краткостью. Как можно было бы по-немецки воспроизвести et habet inde тремя словами?506 Выражение это — уже древнелатинское507. В духе народной речи — эллипсис modo sic, modo sic, то так, то так; близки к эллипсису, хотя и смягчены близко стоящим сказуемым, выражения aut tunc aut numquam, или тогда, или никогда, и aut hoc aut illud, или это, или то.

Один оборот в нашем тексте настолько краток, что даже квалифицированный комментатор Фридлендер его не понял. К месту «decessit illius pater, male» он замечает: «Male в сочетании как с предыдущим, так и с последующим не дает удовлетворительного смысла и испорчено или искажено»508. К правильному истолкованию может привести эллиптическое употребление, как, например, у Цицерона Att. 12,10 и 11 (ср. male factum Att. 15,1 а, 1): речь идет об устойчивом обороте, используемом, когда речь идет о смерти509.

«Эллиптически» даны и stolatae. Партнер по разговору должен сразу угадать подлежащее.

Родственное явление — независимое употребление laborare: sed laborat (= colonia laborat civium bonorum penuriâ).

Характерно и стремление к прегнантному способу выражения: nemo caelum caelum putat («никто не думает, что небо как небо нужно принимать всерьез»); точно так же в 42, з слово mulier повторяется в прегнантном значении: sed mulier quae mulierно женщина как женщина («подлинная», «заслуживающая этого имени») milvinum genus, коршуний род; ср. у Овидия talis erit mater, si modo mater erit, такой она будет матерью, если только будет матерью (epist. 20, 220)510. Аналогичное явление мы наблюдаем в нашем тексте еще один раз: non mehercules patria melior did potest, si homines («славныхмалых») haberet.

e) формульный аспект

Из повседневной речи происходит такая формула, как quod ad те attinet, что касается меня, с чем мы встречались уже у Катона. Это справедливо и для более или менее стертых изначально религиозных оборотов типа ita meos fruniscar51 !, meherculess12, melius loquere513 и уже рассмотренное male. Эти элементы поддерживают клишированный характер повседневного языка, часто полноценное речевое ядро заменяющего пустыми словесными оболочками. Бессодержательное употребление изначально религиозных формул хорошо иллюстрирует с лингвистической точки зрения иеремиаду Ганимеда о неверии его эпохи. Намерение Петрония показать отсутствие мысли оратора в драстической форме раскрывается в следующей реплике Тримальхиона: на одном сосуде так хорошо изображены два трупа, как будто бы они были живыми514. Как мысли потеряли действенность в силу тысячекратного повторения, так и слова, в свою очередь, клишировались и освободились от мысли. Остроумному и проницательному писателю остается только диагностировать это абсурдное положение. Нужно было высокое языковое мастерство, чтоб осуществить такое осмысление в романе. Одно из средств для этого — банальности и языковые вульгаризмы. Важный контрастный фон для них — ясная и холодная точность стиля Петрония-рассказчика в тех частях произведения, где вульгаризмов нет. Таким образом автор придает языковой позиции символическое значение.

Структура и сочетание предложений

Первая фраза приведенного отрывка завершает жалобу на то, что народ безропотно подпадает под деспотизм некоего эдила. Живописный оборот, которым Петроний, может быть, и не обязан простонародным устам515, заканчивает тему. Словами quod ad те attinet Ганимед переходит к последствиям личного свойства, которые для него предполагаются от высокой цены на урожай. Как хороший делец, он утверждает, что стоит перед самым разорением. Основу отчаянного положения он видит в равнодушии богов, которое является следствием равнодушия ЛЮдей к делам религии. Здесь Ганимед становится патетичен; это было бы уместно в речи, чье заключение должно апеллировать к чувствам слушателей, но не в разговоре — потому его тактично прерывает партнер. Но пафос — не единственная черта, бросающаяся в глаза в этой жалобе на упадок благочестия. Драстические выражения («как из ведра», «мокрые как мыши») заметно контрастируют с возвышенной темой, известной нам в ином виде, в торжественном облачении, которое придавали ей перо Горация и других поэтов эпохи Августа. Как двусмысленны сетования преуспевшего дельца о том, что все, вместо того чтобы думать о боге, думают только о своих счетах! И разве не подчеркивает приземленный словарь внутреннюю опустошенность топики?

Заключительная часть речи Ганимеда — не только, как было установлено в прежнем разделе, в структуре, но и в сочетании предложений отделана очень тщательно516. В членении фразы господствует ясная и обозримая двучленность; в притязательной стилистике сравнения между сегодняшним днем и старыми добрыми временами на первый план выступает тройное членение, подчеркнутое анафорой и повтором падежа.

Важна и такая функция наглядного и пуантирован- ного выражения, как создание концовки. Мы уже установили, что предыдущая тема заключается образной афористической антитезой. Это справедливо и для концовки речи Ганимеда: itaque dii pedes lanatos habent, quia nos religiosi non sumus.

Петроний намеренно приглушает заключительный эффект прибавлением к топической жалобе — о безутешном состоянии сельского хозяйства: agri iacent — но тут Эхион прерывает Ганимеда. Он сменяет пафос жизненно-философским этосом прелестной скромности, чтобы затем перейти к неисчерпаемой теме гладиаторских игр. Непосредственно перед сменой темы вновь появляется драстический образ: tu si aliubifueris, dices hicporcos coctos ambulare.

В речи Эхиона смена мыслей также вовсе не произвольна: в этом не оставляет никакого сомнения обильное употребление логических частиц и союзов.

Стертая религиозная формула тотчас характеризует второго, более нежного основного тенора речи, которую немедленно освежает родник народной мудрости. Словами «То так — то так» утешает себя крестьянин в потере пегой свиньи. Подобные примеры любит Гораций; они принадлежат к манере рассказывать его отца, вольноотпущенника, и к жизненной мудрости крестьянина-философа Офелла517. Затем следуют две максимы, которые, по-видимому, производят более сильное впечатление «в народном вкусе», нежели являются таковыми в действительности: quod hodie non est, eras erit. Разве это не тривиализация известного поп si male пипс, et olim sic erit, если ныне плохо, не всегда так будет?И разве sic vita truditur, так жизнь теснится вперед, не лучше понять на фоне горациева truditur dies dieSi9, один день вытесняет другой? С какими чувствами должны были образованные читатели Петро-

ния находить в устах вольноотпущенника жизненную мудрость своего классика, лишенную своего изящного облачения! Прежде чем поспешно заводить разговор о «вульгарной латыни», нужно полностью отдать себе отчет в характере этого отрывка с его двойным дном — на первый взгляд столь приземленно-повседневного. Петроний ни на миг не прекращает быть начитанным знатоком, богохульником и почитателем литературной традиции, каким он является в культивированных партиях своего романа. Отсюда наше полномочное право не изолировать «вульгарные» пассажи его произведения от остальных, но также оценивать их как изящную прозу. В то время как жалобная песнь Ганимеда содержит плоскую карикатуру римского сознания упадка и римской religio, теперь обыгрывается тема сельской резиньяции, поддерживаемая двумя пошлостями с язвительными отсылками к Горацию520 (которые не следует слепо принимать за «общенародное достояние»).

После такого введения Эхион начинает свое возражение, более обращающее внимание на положительную сторону, относительным подтверждением справедливости предыдущего оратора: он энергично хвалит свою малую родину как лучший из всех мыслимых городков, но при этом признает, что порядочных людей здесь не хватает. Только — и теперь вводится в игру с помощью sed новая точка зрения — их не хватает и в любом ином месте. В двух следующих крылатых изречениях звучит древнейший топос римской жесткости (ной debemus delicati esse521, мы не должны быть изнеженными, — имеет ли в виду Петроний и здесь своего антипода Сенеку522) и реалистичной трезвости (ubique médius caelus est523). В заключение мысль еще заостряется — если бы ты был в каком-то другом месте, то считал бы здешние условия жизни райскими. Выражение опирается на утопическую сказку524. Контраст и драстический образ снова имеют завершающую функцию.

Словами et ессе вводится новая тема, которая должна сделать правдоподобной положительную оценку актуального положения дел — предстоящие гладиаторские игры. К объявлению эллиптически примыкает общая характеристика команды; et осуществляет переход к характеристике устроителя, большого барина, которого Эхион с обожанием называет Titus noster, наш Тит (magnum animum habet et est caldicerebrius, y него широкая душа и горячая голова); затем — асиндети- чески — следует мысль, что в любом случае следует ожидать чего-то особенного. Теперь рассказ — через nam — возвращается к Титу: «Я уж его знаю, он ничего не делает наполовину».

Асиндетически возвращается Эхион к своеобразию ожидаемого представления — надо обратить внимание, как Петроний разоблачает первобытную жестокость любящей игру массы в метафоре carnariumS2S.

Et вводит указание на большие финансовые возможности устроителя; есть и обоснование — он получил их по наследству. Это влечет еще одно объяснение — умер его отец; примыкающее сожаление представляет собой ссылку третьего порядка. Эти боковые пируэты ассоциативного стиля мышления в барочном вкусе чувствительно отличаются от упорядоченной последовательности мысли в конце речи Ганимеда. Но Эхион тоже гарантированно вернется к главной теме и продолжит ее: высокие расходы устроителю вполне по силам и прославят его. Следующим iam он уже переходит к характеристике участников игр, возвращаясь к началу своего рассуждения о гладиаторском бое (45,5).

Таким образом, Петроний умеет даже из скачков мысли повседневного речевого потока создать замкнутую форму. И снова союзы и логические частицы заботятся о ясности текста. Et ессе и iam — сильные сигналы начала; повторное et подчеркивает членение: а) темперамент и Ь) — богатство устроителя. Nam четко помечает ретроспективное промежуточное замечание как таковое; такая помеха, как вмешательство трехстепенного объяснения ловко смягчается асиндетоном и последовательным уменьшением объема элементов: relictum est illi sestertium trecenties, / decessit illitis pater. / male.

Итак, в то время как в области содержания перед читателем предстает кажущийся хаос пустых банальностей, в форме господствует умная авторская воля и рациональное распределение. Тем самым исследование сочетания предложений подтверждает тот же вывод, к какому мы пришли в результате анализа слов, фраз и литературных точек привязки: «вульгарные» пассажи в романе Петрония никоим образом не представляют собой неотфильтрованный материал (почему становится в высшей степени проблематичным любое некритическое его использование в качестве свидетельства латинского повседневного языка526), роман Петрония— многослойное произведение искусства с высокими литературными притязаниями, делающее вульгарный язык вдвойне символичным. Этот язык в своей красочности становится выразителем напряженного чувства жизни, которое эпик — не без некоторой тоски по уличной грязи — представляет в ироничном преломлении; в своей клишированности, с другой стороны, он становится символом обесценивания и вырождения важных жизненных функций и традиционных ценностных представлений.

Глава VIII. Тацит (коне. 97 г. по P. X.)

Речь императора Клавдия Оригинал и литературная переработка I. Senatus consultum Claud ianum (речь Клавдия) de iure honorum GaLLIS DANDO, 48 Г. ПО P. X.S2?

... Imaererum no[strarum]situ |

Equidem primant omnium illam cogitationem hominum quam | maxime pnmams2s occursuram mihi provideo, de- precor, neI quasi novam istam rem introduci exhorrescatis, sed iliaI potius cogitetis, quam multa in häc dvitate novata sintj etI quidem statim ab origine urbis nostrae in quod529formasI statüsque res p(ublica) nostra diducta330 sit. |

Quondam réges hanc tenuére urbem, пес tarnen dome- sticis succes\soribus earn tradere contigit. Supervenere alieni et quidam exter\ni, ut Numa Romulo successerit ex Sabims veniéns, vteinus qui\dem, sed tune externus; ut Anco Marcio Priscus Tarquinius. [Is]propter temeratum sanguinem, quod patre Demaratho C[o]rinthio natus erat et Tarquiniensi mdtregenerosa sed inopi, | ut quae tali marito necesse habue- rit succumbere, cum domi re\pelleretur â gerendis honoribus, postquam Romam migravit, | regnum adeptus est. Huic quo- que etfilio nepotive eius (nam et | hoc inter auctores discre- pat) insertus Servius Tullius, si nostros | sequimur, captiva natus Ocresiâ, si Tuscos, Caeli quondam Vi\vennae sodalis fidelissimus omnisque eius casus comes, post\quam varia fortuna exâctus cum omnibus reliquis Caeliâni| exercitus Etruria excessif, montem Caelium occupavit et a duce suo | Caelio ita appellita[vit]su, mutatoque nomine (nam Tusce Mastarna \ ei nomen erat) ita appellatus est, ut dtxi, et re- gnum sumrna cum rei | p(ublicae) utilitate optinuit. Deinde postquam Tarquini Superbt mores in\visi civitati nostrae esse coeperunt, qua ipsius quafiliorum ei[us], \ nempepertaesum est mentés régni et ad consules, annuôs magis\trâtûs, administrate rei p(ublicae) translata est. |

Quid nunc commemorem dictaturae hoc ipso consulâri impe\rium valentius repertum apud maiores nostros, quo in a[s]\perioribus bellis aut in avili motû dijficiliore uterentur? | aut in auxilium plebis creatôs tribunos plébei? quid a con- su\libus ad decemviros translâtum imperium, solutoque po- stea | decemvirali régno ad consules rüsus reditum532 ? quid in[pl]urîs distributum consulare imperium tribunosque mil[itu]m | consulâri imperio appellatôs, qui séni et saepe octoni crearen\tur? quid communicâtos postrémo cum ple- be honores, non imperi | solum sed sacerdotiorum quoque? Iam si nârrem bella, a quibus | coeperint maiores nostri, et quo processerimus, vereor né nimiô | insolentior esse videar et quaesisse iactatiônem gloriaepro\lati imperi ultra ôceanum. Sed illocpotius revertar. Civitatem | [лакуна]

[pojtest. Sane| novo m[ore] et dtvus Aug[ustus av]on- c[ulus mjeus et patruus Ті.| Caesar omnemflôrem ubique coloniârum ac municipiorum, bo\nôrum scilicet virorum et locupletium, in hâc cüria esse voluit. | Quid ergo ? non Italicus senator provinciali potior est? Iam | vobis, cum hanc partem censurae meae adprobare coepero, quid | de eâ ré sentiam, rebus ostendam. Sed ne provinciales quidem, \ si modo ornare curiam poterint, reiciendos puto. |

Ornatissima ecce colonia valentissimaque Viennensium, quam | longo iam tempore senatores huic curiae confert! Ex qua colo | nia inter paucos equestris ördinis ornamentum L. Ve- stmumfa\miliarissime düigo et hodieque in rebus meis detineo, cuius libe\ri fruantur quaesô primo sacerdotiorum gradü, post modo cum | annis promoturi dignitatis suae incrementa; ut dirum nomen la| tronis taceam, et odi illud palaestricum pröd- igium, quod ante in do\mum consulatum intulit, quam colonia sua solidum civitatisRoma\nae beneficium cônsecuta est. Idem défrâtre eius possum dkere, \ miserabili quidem indignissimo- que hoc câsû, ut vobis utilis senator esse nonpossit. | —

Tempus est iam, Ti. Caesar Germanice, detegere té patri- bus conscriptis, quo tendat oratio tua; iam enim ad extremos fines GalliaeNar\bonensis venisti. | —

tot ecce insignes iuvenes, quot intueor, non magis sunt pa- enitendi | senatores, quam paenitet Persicum, nobilissimum virum, ami\cum meum, inter imagines maiorum suorum Al- lobrogici no\men legere. Quod si haec ita esse consentais, quid ultra desidera\tis, quam ut vobis digito demonstrem, solum ipsum ultra fines provinciae Narbonensis iam vobis senatores mittere, quando | ex Lugduno habere nos nostri ordinis viros non paenitet. | Timide quidem, p(atres) c(onscripti), egressus adsuetos familiaresque vobis pro|vinciarum terminos sum, sed destricte iam Comatae Galliae | causa agenda est, in qua

si quis hoc intuetur, quod hello per de\cem annos exercuerunt divom lulium, idem opponat centum \ annorum immobilem fidem obsequiumque multis trepidis re\bus nostrisplus quam expertum. Illi patri meo Druso Germaniam subigenti tutam quiete sua secûramque â tergo pâcem praes\titerunt, et qui- dem cum a{d} census novo turn opere et inadsue\to Gallis ad bellum avocatus esset; quod opus quam ar\duum sit nobis, nunc cum maxime, quamvis nihil ultra, quam | utpublice no- tae sint facultates nostrae, exquiratur, nimis | magno experiment cognoscimus.

Я по крайней мере предвижу, что мне сначала предстоит столкнуться с тем, что обычно является самой первой мыслью у людей, и я прошу, чтобы вы не ужасались оттого, как если бы речь шла о новшестве, которое здесь вводится, но лучше бы подумали о том, сколько нового уже было в этой гражданской общине и сколько форм государственного устройства восприняло наше государство, а именно тотчас по основании нашего города.

Сначала этот город возглавляли цари, и им однако не удалось передать его местным преемникам. Между тем приходили чужаки и даже некоторые иностранцы; так пришел Нума, преемник Ромула, из сабинян, хотя сосед по границе, но тогда иностранец; так за Анком Марцием последовал Приск Тарквиний. Поскольку он был бастардом — его отцом был коринфянин Демарат, его матерью — благородная, но обедневшая таркви- нянка; итак, ей было указано взять такого мужа, —

ему на его родине был закрыт путь к государственным должностям; когда он поэтому переселился в Рим, он получил царское достоинство. Также между ним и его сыном или внуком (ведь и в этом авторы не единодушны) вкрался Сервий Туллий, по нашим историкам сын пленницы по имени Окресия, по этрускам сначала верный приверженец Целия (Саек$) Вивенны и его спутник во всех несчастьях. После того как своенравная судьба со всеми выжившими из целиева войска вытеснила его из Этрурии, он овладел Целиевым холмом и назвал его так по своему полководцу Целию. Он сам изменил имя (по-этрусски он ведь звался Мастарна), был так назван, как я уже сказал, и получил царское достоинство, что было к лучшему для государства. После того как позднее поведение Тарквиния Суперба и соответственно его сыновей вызвало досаду у наших граждан, им надоела и монархия, и управление государством было передано ежегодно избираемым консулам.

Зачем я должен упоминать введение диктатуры у наших предков, более сильной формы правления, нежели консульская, для более тяжелого времени войны и тяжких гражданских раздоров? Создание должности народных трибунов, чтобы помочь плебеям? переход власти от консулов к децемвирам, и после отмены неограниченного господства десяти мужей возвращение к управлению через консулов? распределение консульских полномочий, создание от шести до восьми военных трибунов с консульской властью? Наконец, допущение плебеев к почетным местам, не только к государственным должностям, но и к жреческим? Если бы я захотел рассказать о всех войнах, с чего наши предки начали и чего мы достигли, то я боюсь, что это могло бы выглядеть как заносчивость с моей стороны и как будто бы я искал повода хвалиться своим распространением державы по ту сторону океана. Но я предпочел бы вернуться к своему предмету [лакуна].

В «новом» духе, воистину, как мой двоюродный дед, божественный Август, так и мой дядя Тиберий Цезарь хотели видеть представленным в этой курии весь цвет из колоний и муниципиев, разумеется, порядочных и достаточных. Так что же! У италийского сенатора нет преимущества перед провинциальным? Я вам делом выкажу мое мнение на сей предмет, когда я начну разъяснять вам эту часть моей цензорской деятельности. Но я думаю, что не должно отталкивать даже и провинциалов, если они способны сделать честь курии.

Посмотрите на сиятельную и цветущую колонию Виенну! Как долго она посылает уже сенаторов в нашу курию! Из нее родом Л. Вестин, украшение сословия всадников, к которому я как мало к кому испытываю дружеские чувства и которому и сейчас доверяю в моих делах; я прошу, чтобы его дети могли воспользоваться первой, жреческой533 степенью и впоследствии, по мере того как будут расти, подниматься к высшим ступеням; однако мне хотелось бы обойти молчанием нечестивое имя разбойника534, и ненавижу я это чудовище из борцовской школы, которое унесло консульское достоинство к себе в дом, прежде чем его колонии были полностью дарованы римские гражданские права. То же самое я могу сказать и о его брате, который, конечно, достоин сожаления и не заслуживает несчастья, чтобы ему не было возможно служить вам как сенатору.

Пора, Тиберий Цезарь Германик, открыть сенаторам, куда клонится твоя речь; ты уже достиг самого предела Нарбоннской Галлии. Мы не раскаемся, приняв в сенат многих превосходных мужей, которых я вижу перед собой, как не раскаивается благородный Персик, мой друг, читая на изображениях своих предков имя Аллоброгика. Если вы согласны с таким положением дел, то чего вы еще от меня требуете, кроме того, чтоб я указал вам пальцем: почва по ту сторону Нарбоннской провинции уже посылает к вам сенаторов, раз уж, к нашей радости, люди нашего сословия есть среди нас из Лугдуна. Лишь робко, сенаторы, я перешел хорошо вам знакомые границы провинций, но теперь нужно решительно вести дело Галлии Коматы; если при этом кто-либо примет в рассмотрение, что галлы в течение десяти лет причинили в войне много хлопот божеству Юлию, то пусть бы он в то же время сопоставил с этим их в течение ста лет неизменную верность и послушание, которые более чем испытаны во многих тяжелых ситуациях. Моему отцу Друзу, когда он покорял Германию, своим спокойным поведением они предоставили надежный и беззаботный мир как прикрытие с тыла, и это когда он был отозван на войну от нового и непривычного тогда для галлов

дела — ценза; как тяжело это дело для нас, мы учимся сейчас только на слишком уж богатом опыте, хотя ничего другого и не требуется, кроме того, чтоб стали официально изветны наши средства.

И. Tac. ANN. 11, 24535

Maiores mei, quorum antiquissimus Clausus origine Sabina simul in civitatem Romanam et infamilias patriciorum adsci- tus est, hortantur uti paribus consiliis in re publica capessenda, transferendo hue quod usquam egregium fuerit. neque enim ignoro Iulios Alba, Coruncanios Camerio, Porcios Tusculo, et ne vetera scrutemur, Etruria Lucaniaque et omni Italia in senatum accitos, postremo ipsam ad Alpes promotam, ut non modo singuli viritim, sed terrae, gentes in nomen nostrum coa- lescerent. tune solida domi quies; et adversus extemafloruimus, cum Transpadani in civitatem recepti, cum specie deductarum per orbem terrae legionum additis provincialium validissimis fesso imperio subventum est. num paenitet Balbos ex Hispa- nia nec minus insignes viros e Gallia Narbonensi transivisse? manent posteri eorum nec amore in hanc patriam nobis concédant quid aliud exitio Lacedaemoniis et Atheniensibus fuit, quamquam armis pollerent, nisi quod victos pro alienigenis arcebant? at conditor nostri Romulus tantum sapientia valu- it, ut plerosque populos eodem die hostes, dein cives habuerit. advenae in nos regnaverunt-, libertinorum filiis magistratus mandare non, ut plerique falluntur, repens, sed priori populo factitatum est. atcum Senonibus pugnavimus: scilicet Vulsci et Aequi numquam adversam nobis aciem instruxere. capti a Gai- lis sumus: sed et Tuscis obsides dedimus et Samnitium iugum subiimus. ac tamen, si cuncta bella recenseas nullum breviore spatio quam adversus Gallos confectum: continua inde acfida pax. iam moribus artibus adfinitatibus nostris mixti aurum et opes suas inférantpotius quam separati habeant. omnia, patres conscripti, quae nunc vetustissima creduntur, novafuere: ple- beii magistratus post patricios, Latini post plebeios, ceterarum Italiae gentium post Latinos, inveterascet hoc quoque et quod hodie exemplis tuemur, inter exempla erit.

Мои предки, из которых старейший, Клавз, происходил из сабинян и одновременно с получением римских гражданских прав был возведен в достоинство патриция, побуждают меня, принимая государственные дела, решать в том же смысле, пересаживая сюда все то, что оказалось превосходным где бы то ни было. Ведь я знаю, что в сенат были призваны Юлии из Альбы, Корункании из Камерия, Порции из Тускула и, чтоб не идти вслед за старыми историями, люди из Этрурии, Аукании и всей Италии, что в конечном итоге Италия продвинулась вплоть до Альпов, так что не по отдельности человек за человеком, но целые страны и даже народы сплавились с нашим именем. Тогда был обеспечен внутренний покой; против опасностей извне мы также стояли на вершине могущества, когда транспаданцы получили гражданские права, когда под видом расселения легионов по всему миру приняли самых сильных провинциалов и так пришли на помощь истощенной империи. Раскаиваетесь ли вы, что перешли Бальбы из Испании и не менее выдающиеся люди из Нарбоннской Галлии? Их потомки еще среди нас и не уступят нам в любви к нашему отечеству. Что иное погубило спартанцев или афинян, несмотря на их военные достижения, как не то обстоятельство, что они держали от себя подальше побежденных как чужаков? Но Ромул, основатель нашего государства, обладал такой большой мудростью, что рассматривал многие народы в один и тот же день сначала как врагов, а затем — как граждан. Иностранцы обладали у нас достоинством царей. Доверять государственные должности сыновьям вольноотпущенников — не внезапное новшество, как ошибочно считает большинство, но древний обычай в нашем народе. — «Но мы сражались с сенонами!» — Вольски и эквы никогда не шли на нас в боевом порядке? «Галлы захватили наш город!» Но и этрускам мы должны были давать заложников и пройти под ярмом самнитов. Несмотря на то, если пропустить перед собой все войны, никакая не была закончена в столь короткое время, как против галлов; и с тех пор постоянно был прочный мир. Они проникнуты нашими манерами, нашими жизненными формами, объединены с нами свойством; они должны скорее принести свое золото и свои сокровища к нам, чем держать их лишь для себя. Все, сенаторы, что сегодня считается очень старым, когда-то было новым; плебеи на должностях после патрициев, латиняне после плебеев, представители других народов Италии — после латинян. И это когда-нибудь станет старым, и то, что мы сегодня еще защищаем с помощью примеров; когда-нибудь само станет примером.

Общая структура и ход мысли

КЛАВДИЙ

После некоторой лакуны наш текст начинается с ргае- типШо, предварительного обоснования, — не следует отклонять предложение Клавдия как новшество, напротив, — задуматься над тем, что вся история римского государственного устройства была единым процессом постоянного обновления. (Уже двукратное употребление рптат, как мне представляется, указывает на то, что сказанное перед этим столь явно обозначенным как «первое» возражением вряд ли могло быть чем-то существенно большим, нежели объявление темы.)

Затем следуют примеры. 1. Когда правили цари, среди них бывали иностранцы (здесь Клавдий отвлекается на многочисленные биографические подробности). г. Римское государственное устройство менялось часто. Второй абзац, с точки зрения мысли, не обладает особой закругленностью. Все перечисленное, правда, подходит для темы «изменения римского государственного устройства», но лишь часть относится к проблеме «расширения круга лиц, имеющих доступ к управлению».

В качестве приложения Клавдий говорит о военных завоеваниях и о внешнем росте римской империи, — по существу этот пункт заслуживал бы отдельного рассмотрения, поскольку в конечном итоге с ним связана

необходимость допустить к правлению народы, включенные в состав гражданской общины. Но Клавдий удивительным образом маркирует такую точку зрения как отход от предмета: затем он поясняет, что возвращается к теме. Затем он все же будет рассуждать, к чему настоятельно подводит только что упомянутый аспект, распространение римских гражданских прав на побежденные народы. В следующей лакуне мысль развивалась в таком направлении: Август и Цезарь уже даровали лучшим людям из колоний и муниципиев право быть представленными в сенате. Не посягая на более высокий ранг италийских сенаторов, Клавдий подчеркивает, что не следует пренебрегать и провинциалами.

Он называет одну определенную общину и нескольких лиц, для которых он ходатайствует о привилегиях или которых осыпает оскорблениями.

Призвав самого себя обратиться к сути дела, Клавдий наконец обращает внимание слушателей на множество превосходных мужей, заслуживающих быть сенаторами. Упоминанием Персика536 император доказывает: он чужд односторонности, он уважает и традицию. В следующем предложении он напоминает, что люди из Лугдуна уже присутствуют в сенате.

Правда, Цезарь вел десять лет войну против галлов, но потом они сто лет хранили верность Риму. Когда Друз сражался с германцами, галлы сохраняли спокойствие, хотя как раз тогда среди них проводился ценз; какие же проблемы он приносит — даже и в Риме — Клавдию известно уже на собственном опыте.

Когда Ф. Фиттингофф537 предполагает, что реальнополитический аргумент Тацита — галльские сенаторы могли бы принести свои деньги в Рим — был увековечен на бронзовой доске в Лионе — в самой Галлии! — это абсурдное представление опровергает само себя538. Отсюда нельзя понять, каким образом он вообще постулирует продолжение — тем более что и археологические данные не дают к тому никакого повода.

ТАЦИТ

Лучших людей провинции нужно привлечь в Рим; это и всегда было так—предок Клавдиев родом из сабинян, аналогичное справедливо для многих знатных родов. Сама Италия раздвинулась до Альпов, и таким образом не только отдельные люди, но и целые племена получили гражданство. Примеры: транспаданцы влили новые силы в истощенную империю. Потомки выходцев из Испании и люди галльского происхождения выказывают любовь к отечеству. Контрпример: Спарта и Афины погибли от своей расовой исключительности. Напротив, Ромул принимал врагов в граждане; иностранцы становились царями, сыновья вольноотпущенников еще в древние времена получали государственные должности. Мыслимое возражение — сеноны были нашими врагами. Опровержение — вольски и эквы также. Возражение — галлы завоевали Рим. Опровержение — этруски и самниты также ставили нас в отчаянное положение. Кроме того, галльская война закончилась особенно быстро, и с того времени галлы неизменно верны нам. Они уже романизированы, и их финансовые средства должны пойти на пользу Риму. lus honorum, право на занятие почетных должностей, в течение всей римской истории распространялось на все более широкий круг лиц. Нынешний шаг — всего лишь один из этапов длительного процесса.

СОПОСТАВЛЕНИЕ а) ЧТО ИСЧЕЗАЕТ У ТАЦИТА?

Речь у Тацита видимо короче, чем в оригинале. Он обходит молчанием обстоятельные рассуждения о времени царей — одной из областей научного интереса Клавдия539, набросок истории римского государственного устройства, указания на войны и успехи Клавдия в Британии, намеки на мероприятия Августа и Тиберия540, упоминания личных знакомых Клавдия и ходатайство о привилегиях для них. В основном Тацит ограничивается актуальной проблемой как таковой и более четко удерживает ее в поле своего зрения, чем император, который, с одной стороны, больше думает о развитии римского государственного порядка вообще, с другой — приводит больше подробностей. Частично то и другое взаимно обусловлено у Клавдия: когда он ходатайствует о допуске определенных лиц к жреческим должностям, вполне оправдано обращение в историческом обзоре не только к политическим магистратам. Напротив, характерно сжатое резюме Тацита: plebeii magistratus post patricios, Latini post plebeios, ceterarum Italiae gentium post Latinos, плебеи на должностях no- еле патрициев, латиняне после плебеев, другие народы Италии — после латинян.

Таким образом, Тацит отказывается только от того, что представляет временный интерес, и от вещей, не относящихся к теме. Однако и юмор Клавдия не находит у него отражения.

в) ЧТО ТАЦИТ ДОБАВЛЯЕТ?

Оригинальная речь Клавдия сохранилась не целиком, потому полной надежности здесь быть не может541. Насколько позволяют лежащие перед нами тексты, можно видеть следующее:

Тацит более четко проводит принцип, в соответствии с которым действует Клавдий: ut non modo singuli viritim, sed terrae, gentes in nomen nostrum coalescerent, чтоб не только каждый человек по отдельности, но страны, племена вросли в наше имя. Он таким образом схватывает основополагающую мысль542 — она лишь мерцает у Клавдия, когда он говорит о римских войнах и распространении империи вплоть до земель по ту сторону океана.

Тацит также подчеркивает надежность галлов543, но, кроме того, подлинно римскую любовь к отечеству сенаторов из провинций, среди которых он характерным образом подчеркивает выходцев из Испании — они приобрели особое значение уже в его время544.

С помощью исторического примера Тацит подчеркивает типичность процесса: афиняне и спартанцы, не способные преодолеть предрассудки крови, сами погубили себя в политическом отношении. Без сомнения,

это разительный пример, но от писателя с риторической выучкой скорее ожидаемый, чем от политика. В порядке исключения в этом месте Тацит делает более дальнюю историческую вылазку, чем Клавдий; но он делает это с целью более четко выделить основную идею контрпримером. Таким способом он интерпретирует императорский образ действий, противопоставляя ему противоположный тип поведения: в основе своей это историко-морфологическое и моральное истолкование, которое в первую очередь не спрашивает об исторической достоверности, а дает «антропологическую» абстракцию. Референтная сфера для Клавдия — римское государственное устройство во всей его совокупности и история его развития, для Тацита — возможности человеческого поведения545.

Когда Тацит после упоминания афинян и спартанцев в качестве контраста вводит Ромула, который бывших врагов в самый день победы превращает в граждан, это соответствует — как в большом, так и в малом — его манере располагать противоположные вещи друг рядом с другом.

Галлы не просто были противниками Рима, они завоевали Рим. Тацит сильнее апеллирует к силе воображения; опровержение содержит не менее яркий образ (щит зиЬитш, мы подпали под ярмо) — это пример такого его принципа оформления, как разительная наглядность в «мыслительных образах»546.

Историк использует два аргумента, которые были бы не слишком уместны в надписи, обнародованной в Галлии: военные и финансовые возможности провинции теперь должны пойти на благо Риму. Как обычно и бывает с речами в античных исторических сочинениях, истолкование стоит над подобного рода сугубо временными соображениями.

Если Тацит исходит из иностранного происхождения важнейших патрицианских родов, к которым относятся и Клавдии, это указание могло быть и в утраченной начальной части оригинальной речи. Но несомненно, что историк, как мы видели, добавил от себя упоминание молодых сенаторов из Испании: если в речи нужно добиваться цели примерами, Тацит тоже не будет скуп. — С другой стороны, примечательно, что сенатор обходит молчанием характерную для Клавдия ссылку на «двоюродного дедушку» Августа и «дядю» Тиберия; это заслон перед династическим мышлением, а не перед древнеримским клановым обращением к maiores. Значимый сдвиг акцента!

Как соответствует прецедентному мышлению, Тацит дистанцирующе включает актуальный процесс в рамки более широкого исторического (inveterascet hoc quoque, и это тоже станет старым) и подчеркивает, что шаг будет иметь характер примера для будущего. Правда, эта общая точка зрения появляется только в конце речи.

Таким образом, писательский тип мышления и изобразительная манера лишили речь того, что в ней об- условнено моментом, и в тацитовском духе возвели ее в ранг общечеловеческого и типического.

с) О диспозиции

Клавдий с самого начала высказывает мысль, что запланированный шаг — новшество. Тацит приберегает ее к концу и делает ее само собой разумеющейся рядом примеров; он ловко связывает ее в заключении с беглым обзором расширения ius honorum.

Тацит резко вступает в игру с примером и уже в первом предложении — дополнением в виде стоящего в аблативе герундия — проясняет основную мысль. Как в отдельном, так и в целом у него общее вырастает из отдельного.

Конечно, его способ действия можно охарактеризовать как угодно, но не как неразборчивый. В оригинальной речи император хронологически нанизывает исторические события, не проводя четкой линии между различными аспектами. У Тацита группировка exempla, напротив, определяется их ролью в рамках аргументации: иностранцы становились в Риме царями. Благодаря своему лапидарному положению в середине речи это предложение эффектнее, чем многочисленные имена и подробности во введении к оригиналу. Широкую историческую панораму Клавдия Тацит замещает одним лишь целесообразным разделом в конце547.

О писательской манере Клавдия Светоний сказал: scripsit magis inepte quam ineleganterон писал скорее нелепо, чем неизящноS48. Под inepte подразумевается не «отсутствие ума», еще менее того «отсутствие ловкости», но определенное «mal à propos», противоположность aptum, уместному. В то время как Тацит

приспособляет свой ход мысли во всех подробностях к теме, к типу ситуации и к достоинству лиц, Клавдий упоенно погружается в отступления и иногда — не обращая чрезмерного внимания на dignitas — не прячет блесток своего юмора.

О содержательной ineptia Клавдия и о тацитовском вкусе к aptum довольно549. Но в какой мере император нашел, может быть, тон, уместный в данной ситуации, покажет следующий раздел, который должен также прояснить, как обстоит дело с elegantia Клавдия и какие качества соответствуют ей у Тацита.

2. Язык И СТИЛЬ

КЛАВДИЙ

Характеристика языка и стиля речи Клавдия определяется двумя противоположными полюсами550.

а) конвенциональный стиль

В словаре речи бросаются в глаза определенные политические клише императорской эпохи, такие, как quies, покой, и рах, мир {г, 36 сл.) в качестве высоких ценностей и гражданских добродетелей, boni, порядочные, и locupletes, состоятельные, как квалификация для допуска в сенат (2, 5). Типичны и шаблонные суперлативы (в элативной функции) для характеристики лиц и общин, которым император выказывает благосклонность: ornatissima551 ессе colonia valentissimaque, сиятельную и цветущую колонию (г, 10); L. Vestinum familiarissime diligo552, Л.Вестин, к которому я испытываю самые

дружеские чувства (г, 12); defratre... miserabili quidem indignissimoque hoc casu, о брате... несчастном и в высшей степени недостойном от этого случая (г, 17 сл.); nobilissimum virum, благороднейшего мужа (г, 25); точно так же лишь кажутся аффективными такие обозначения, как insignes iuvenes, выдающиеся молодые люди {г, 24); amicum теит, моего друга (г, 25). Конвенциональна и брань в адрес политического соперника как «разбойника» и «чудовища из бойцовской школы» (г, 15); нужно не усматривать за этими словами необузданный темперамент тирана553; но отдавать себе отчет в том, что такой речевой оборот, известный нам и по Цицерону, представляет собой не вспышку страсти, а клише.

К стилю политической речи относятся также определенная осмотрительность и сдержанность. Они выражаются, например, в отборе глаголов: субъективирующий puto (2, 9) и просительный quaeso (2,13) — формулы скромности; такие обороты также относятся к обязательному арсеналу сенатских речей и предложений554; аналогичная тенденция сказывается и в vereor ne... videar, опасаюсь, что... покажусь (1,39 сл.), к timide quidem, с робостью {г, 30). Осторожность заявляет о себе и в косвенной форме полемики и возражения: si quis hoc intuetur... idem opponat, если кто будет смотреть... он же пусть противопоставит (2, 32-34). О дипломатическом understatement свидетельствует, с другой стороны, многократное употребление non paenitet, [мы] не раскаиваемся, в смысле «мы рады тому, что... ».

Тональность речи определяет ее синтаксис и стиль, как, в частности, на первый взгляд, «плеонастические» элементы, например, Equidem primam omnium illam cogi- tationem hominum quam maxime primam occursuram mihi provideo: «что мне в качестве первого предстоит столкнуться с тем, что люди всегда думают в самый первый [момент]». Повтор слова служит здесь средством обобщения, предназначенным сразу же лишить возражение веса.

К традиции стиля курии принадлежат и удвоения555: formas statusque (i, 7); coloniarum ас municipiorum (2, 3); bonorum... et locupletium(2,4)•, ornatissima... valentis- simaque (2, 9); familiarissime diligo ethodieque in rebus meis detineo (2,11 сл.); miserabili quidem indignissimoque hoc casu (2,18)-,fidem obsequiumque (2,34).

В том же стиле курии и определенные формы tra- ductio (itXoKrj); старый тип diem, quo die напоминает, например, такая реплика Клавдия: non magis sunt paenitendi senatores, quam paenitet (2, 23 сл.; ср. также г, 29 non paenitet).

в) ИЗБРАННЫЙ СПОСОБ ВЫРАЖЕНИЯ И СТИЛЬ ИСТОРИОГРАФИИ

Наряду с конвенциональными чертами стиля курии речь обладает, однако же, и иными; уже при употреблении удвоений сказывается тенденция придать им новый блеск дополнительными средствами: сочетание fidem obsequiumque производит столь живое впечатление потому, что расположение по краям относящихся к каждому уточнений порождает хиастическую форму. Процитированная выше traductio получает пуанту благодаря антитезе; между родственными по смыслу прилагательными часто вставляются другие слова (выше, г, 4 и 2, 9) или же в каждом случае вторая частица фразы увеличивается (выше, 2, и сл.; 2,18).

В то время как большинство элементов стиля курии сосредоточено во втором столбце и в начальных строках первого, главная часть первого столбца имеет иной облик.

Словами quondam reges hanc tenuere urbem Клавдий и с содержательной, и со стилистической точки зрения вступает в область историографии556. Достаточно сравнить начало «Анналов» Тацита: urbem Romam aprincipio reges habuere, городом Римом изначально владели цари. У Клавдия то же самое «благородно» звучащее окончание -ere, которое сохранится и в следующем предложении (supervenere 1, 9)557. Равным образом характерны для исторического стиля объясняющие вставки с nam (1, 16 и 22). Интенсивное образование appellitosss подходит к архаической окраске исторических пассажей речи.

Иногда в распределении основных мыслей по второстепенным частям предложений сказывается стремление к асимметрии. Вообще довольно изысканные причастные конструкции559, относительно редкие еще у Цицерона, играют определенную роль; но нет никакой строгости в проведении этих принципов, которые свойственны и Тациту; то, что придает отпечаток речи Клавдия, — не вышколенная асимметрия и не деланность, но достаточно тесно связанный с предметом способ выражения, который Светоний без особых похвал охарактеризовал словами «поп ineleganter»560.

с) рыхлый стиль

Еще одна группа элементов, как представляется, указывает на стилистическую связь с практикой устной речи — отчасти напоминающей импровизаторскую. К таковым относятся назойливые повторения, такие, как ornare — ornatissima — ornamentum (в тесном пространстве 2, 9-и и без видимой стилистической цели, при том что в отношении мысли предложения связаны друг с другом не слишком тесно); ср. также it а appellitavit — ita appellatus est (i, 22 сл.).

Кажется, следы устной импровизации561 можно отчасти распознать и в структуре предложений. Можно посмотреть, как в следующем предложении развивается и несколько сдвигается конструкция (i, 5-7): cogitetis, quam multa in hâc civitate novata sint, et quidem statim ab origine urbis nostrae in quod formas statûsque rés publica nostra diducta sit, лучше бы вы подумали о том, сколько уже было обновлено в этом государстве, а именно тотчас по основании нашего города, сколько форм устройства восприняло наше государство.

Слова et quidem вводят задним числом описание обстоятельств, после которого предложение могло бы считаться законченным (urbis nostrae), но из этого до

полнения развивается отдельное предложение, со своим подлежащим и сказуемым.

Рыхлый стиль, позволяющий мысли развиваться постепенно, вместе с фразой, отражается и в исторической части нашей речи; из этого возникает в высшей степени своеобразная смесь исторической торжественности и стиля «высказываний задним числом», близкого к стихии устной речи. При этом одна мысль влечет за собой другую, поясняющую первую: констатация propter temeratum sanguinem, в силу оскверненной крови, впоследствии конкретизируется в придаточном с quod, а упоминание в этом последнем бедности матери, в свою очередь, подробнее объясняется в еще одном предложении. Однако при всем при том Клавдий не упустил цель из вида, он веще двух придаточных предложениях целенаправленно держит курс к концу, где выдвигает главную мысль: cum domi repelleretur â gerendis honoribus, postquam Romam migravit, regnum adeptus est, когда уж дома его не допускали к отправлению почетных должностей, после того как он переселился в Рим, стяжал царскую власть. Хотя император вначале поддался склонности в тоне непринужденной болтовни попотчевать присутствующих несколькими подробностями из богатой кладовой своих исторических познаний, он, однако же, вовсе не теряет нить: во внешне неуправляемой диастоле уже запрограммирована последующая— решительная и целесообразная — систола. То же самое можно наблюдать и в следующем предложении: главная мысль, «между ним и его сыном вкрался Сервий Туллий», распространяется дополнением к слову filio: «или его внуком»; к этому комментарию примыкает еще один, освещающий вопрос о состоянии источников: «поскольку и в этом авторы не единодушны». Все эти примечания появляются не в конце фразы, но в середине; почетное заключительное место отводится грамматическому подлежащему Сервию Туллию. (Нужно обратить внимание на тот факт, что глагол уступает здесь свою традиционную позицию562, чтоб сообщить большую весомость имени собственному.) К имени примыкают два замечания: i) если верить римской традиции, Сервий — сын пленницы (captiva natus Ocresiâ: расстановка по краям более важных слов!), 2) по сведениям этрусков, он приверженец Целия (Caeles) Вивенны. Если бы предложение на этом оканчивалось, никто не подозревал бы, что чего-то не хватает; insertus было бы тогда эллиптической формой сказуемого. Но теперь Клавдий расширяет реферат этрускской традиции и в то же время постепенно продвигается к собственной цели предложения: postquam... Etruria excessif, после того как ... ушел из Этрурии, имеет функцию, сходную с исполняемой в предыдущей фразе словами сит domi repelleretur a gerendîs honoribus. Правда, перед принятием царского достоинства сообщается об овладении Целиевым холмом, так же, как и о его переименовании в честь Вивенны. При этом не обходится без вставок и излишне подробных описаний и повторений. В целом же, рассмотренное последним предложение выстроено по тому же самому принципу, что и предыдущее, только в более широкой форме: начало — примечания — главная тема — примечания — постепенное возвращение к теме во временном придаточном — примечания — главная тема. В следующем мы снова наблюдаем тенденцию сдвигать примечания к середине (qua ipsius quafiliorum eius, как его> так и его сыновей); решающая политическая перемена опять отложена до конца563.

В отрывке, которым мы занимались до сих пор, можно было в обилии наблюдать рыхлые структуры, близкие к стихии устной речи, но было бы ошибочно интерпретировать на этом основании стиль Клавдия как ассоциативный, скачкообразный или даже как симптоматичный для его слабоволия; было бы воистину достопримечательно, если бы личность императора каждый раз, двигаясь от середины фразы, вновь обретала силу воли и целеустремленно вела к тематически релевантному завершению.

Тем самым, в этом сознательно избранном стиле мышления есть эстетическая и практико-психологи- ческая компоненты. Эстетическая — стремление, разрыхляя поверхность, добиться большей красочности и живости; это та художественная воля, которая в Porta Maggiore, воздвигнутой как раз во время Клавдия, оставляет стены и колонны в состоянии полуокончен- ной rustica564 и таким образом отнимает жесткость у падающего света. Психологическую компоненту трудно отделить от эстетической: насколько более мягко воздействует аргументация, которая не рвется к своей цели прямолинейно, не обращая внимания на слушателя, а сначала со всей любезностью ведет его на первый взгляд сторонними путями через раннюю римскую историю! Уютная атмосфера устной речи и ученая рассеянность «доброго императора Клавдия» для него — также дипломатическое средство влияния на слушателей.

ТАЦИТ

Наше описание следует за текстом; при этом заголовки в каждом случае указывают на тот стилистический прием, который можно с наибольшей четкостью усмотреть в соответствующем предложении. Однако мы не оставим без упоминания и остальные повторно употребленные стилистические средства, чтобы у читателя возник общий образ нашего текста.

а) главная мысль в ПОДЧИНЕННОЙ ЧАСТИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

Уже в первом предложении есть одна особенность — главная мысль сформулирована не собственно в главном предложении, а в его шлейфе с аблативом: trans- ferendo565 hue quod usquam egregium fuerit, перенося сюда все такое, что было превосходно где бы то ни было. Это не способ обесценить или ослабить мысль, поскольку финальное положение как таковое придает ей достаточную весомость. Но аблативная форма вносит элемент объективности у округленности, что

принадлежит к свойствам монументального стиля Тацита.

Во втором предложении — двукратный эллипс esse; снова характерное уплотнение. Равным образом Тацит доказывает свой вкус к crescendo: дважды возрастающий ряд — и затем через non modo... sed фраза взгромоздилась на новую вершину. Концовка этого предложения тоже значима и по содержанию, и по форме: превосходя и развивая идею первой фразы, на место перемещения самых доблестных чужаков в Рим выходит более обширная мысль о всеобщей романизации. Важнейшая заключительная мысль вновь оказывается в подчиненной конструкции. В следующих предложениях это повторится неоднократно; «исключение» становится у Тацита едва ли не правилом.

в) НАСЛОЕНИЕ ДВУХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ

Форма, в которой выражается процесс романизации, характерна для Тацита: in nomen nostrum coalescerent. Своеобразное очарование этого сочетания слов заключается в том, что предлог и глагольная приставка не совпадают: с одной стороны in- указывает на врастание

в римское имя, с другой со на совместный рост.

Переводчик и интерпретатор вынуждены разрушить «хомут», которым писатель связал друг с другом две не до конца конгруэнтные мысли, — с этим затруднением тот, кто занимается стилем Тацита, сталкивается на каждом шагу. Аналогичное явление обнаружится в нашем тексте еще раз позднее (см. раздел/).

Едва ли еще хоть у одного писателя зевгма как форма мысли столь ярко выражена, как у Тацита566. Римлянин также почувствует легкую коллизию между предлогом и приставкой; именно искомая двуслойность придает выражению особую густоту. Тацит как бы налагает два тона друг на друга, вместо того чтобы давать им звучать последовательно.

с)АСИММЕТРИЯ

Третье предложение опять-таки содержит два эллипсиса; и здесь тоже основная мысль стоит в конце и не в главном предложении. Но прежде всего в рассматриваемом предложении типична асимметрия: solida domi quies, дома прочный покой — выражение безличное; к этой конструкции присоединена с помощью простого et конструкция с глаголом в первом лице adversus externa floruimus, мы были в цветущих силах против внешних [врагов]} из двух примыкающих предложений с сит — в обратном порядке — первое с финитным глаголом, второе сконструировано безлично.

Четвертое предложение благодаря своему эллиптическому характеру едва ли не двусмысленно: что пит paenitet значит пит vos paenitet, нужно догадаться по содержанию — или же привлечь для подтверждения оригинал, речь Клавдия567. И вновь мысль о даче гражданских прав и окончательном переселении в Рим подчеркнуто поставлена в конце, и вновь ее носитель — не сказуемое.

замкнутость

Положительную часть нашей речи замыкает предложение, чьи угловые столбы — два финитных глагола (manent... concedunt), а посередине между ними подчеркивается любовь к римскому отечеству новых граждан (итоге стоит в самом центре).

Е)ЗАОСТРЕНИЕ*68 и контраст

Теперь с помощью quid aliud, что иное, Тацит выставляет непосредственно убедительный контрпример. Главная мысль, на сей раз отказ от ассимиляции чужаков, также оттянута к концовке — в придаточном.

Контрастирующий положительный пример Ромула отличается той же перегруженностью финальной части; теперь это придаточное следствия.

Следующая фраза, до сих пор самая короткая, выражает свою мысль в самой острой форме: даже царское достоинство было у нас доступно чужеземцам. Следом еще один экстремальный случай: сыновья вольноотпущенников получали государственные должности. Тацит подготовил это заострение заранее, осуществив за один день превращение врагов в граждан. Такие случаи должны послужить темным фоном, на котором ярче предстанет безобидность актуальных мероприятий. Теперь в первый раз в конце стоит другая мысль, нежели прежде: распространение ius honorum соответствует древнему обычаю.

Важность этой констатации подчеркивается выбором слова: factitatum est — фреквентатив569. К этому прибавляется броский ритм (дитрохей).

СЖАТОСТЬ

Следует предполагаемое возражение: сеноны были нашими врагами. Контраргумент: ими были и вольски, и эквы. Второе возражение: галлы завоевали наш город. Контраргумент: этруски и самниты также ставили нас в отчаянное положение.

Стиль четырех фраз чрезвычайно сжатый — это просто противопоставление фактов друг другу. Для обозначения логической связи служит в начале at, в четвертом предложении — sed; третье включается асинде- тически, второе получает ироничное scilicet.

Затем следуют два положительных аргумента в пользу галлов: будучи покорены быстро, они с тех пор хранят неизменную верность Риму. Кроме того, они должны помещать в Риме свое имущество. Здесь снова появляются типичные тацитовы эллипсисы, с которыми мы не раз сталкивались в тексте: (nullum... confectum; continua inde... pax)-, но есть и еще одно словосочетание, близкое к зевгме: moribus artibus adfinitatibus nostris mixti, смешавшись [с нами] нравами, искусствами, свойством.

В конце перспектива удлиняется. Все, что сегодня — древность, однажды было новым; ius honorum непрерывно распространялось на все более широкий круг лиц; наше сегодняшнее решение в будущем отнесут к числу примеров.

Заключительная часть оформлена с большей оживленностью, нежели предшествующие; этому способствует такой прием, как ввод возражения и обесси-

ливакицих его контраргументов, так же как и особая сжатость формулировок.

ПОЛОЖЕНИЕ СКАЗУЕМОГО И СОЧЕТАНИЕ ПРЕДЛОЖЕНИЙ

У Тацита положение сказуемых более подвижно, чем в речи Клавдия: мы находим не только традиционную позицию в конце, но и «логическую» постановку в середине (hortantur uti...) и оживленную в начале как в вопросительном предложении (пит paenitet... ), так и в повествовательном (manent posteri eorum; inveterascet hoc quoque)570. В следующем гипербате подчеркнуто в начале стоит смысловая часть сказуемого: capti a Gallis sumus.

Если смысловой глагол занимает вершину фразы, возникает оживляющее стаккато. Вообще предложения нередко сочетаются друг с другом не с помощью логических частиц, а — как в поэзии571 — асиндетически. Единственные частицы, употребляемые для сочетания фраз, которые встречаются несколько чаще, — противительные572. Это тоже характерно для мускулистого стиля Тацита, любящего контраст и pointe.

н) ИРОНИЯ

Заслуживает упоминания, что у Тацита ирония играет определенную роль: scilicet Vulsci et Aequi numquam adversam nobis aciem instruxere, стало быть, вольски и эквы никогда не выстраивали против нас шеренги. Мы еще вернемся к этому в сравнении с Клавдием.

I) СТИЛИСТИЧЕСКОЕ СОПОСТАВЛЕНИЕ

В то время как — мы это уже упоминали — сравнение содержания наталкивается на невозможность сделать вполне надежные выводы, аспекты языка и стиля допускают однозначную оценку.

Языковой материал у Клавдия не отличается единством: обычный язык сенатских речей, конвенциональный как в похвалах, так и в порицаниях, сдержанный и осторожный вплоть до нечеткости, контрастирует с элементами языка историков и отдельными отборными, даже изысканными причастными конструкциями. Однако эти различия — не результат произвола, они возникают в силу приспособления к каждому конкретному предмету и конкретной ситуации.

Более однородны языковые средства Тацита. Это можно отметить уже по окончанию -ere (3-е л. мн. ч. перфекта); оно употребляется у Тацита не только при упоминании исторических фактов (instruxere), но — в противоположность Клавдию — ив самих рассуждениях: omnia... quae пипс vetustissima creduntur, nova fuere. Точно также саллюстиево/essus, усталый (знаменательно, что Цезарь его избегает) стоит в оценивающем предложении. Сочетание этого причастия, обычно относимого к лицам, со словом imperium производит поэтическое впечатление573.

Как притязательно выражен процесс романизации — дважды в зевгматической форме! Повсюду можно ощутить стремление избежать конвенциональных выражений (Клавдий, напротив, последовательно употребляет termini technici политической жизни574, напр., i, 34 сл. distributum consulare imperium tribunosque militum consulari imperio appellatos, [что] консульские полномочия были распределены и назначены военные трибуны с консульской властью575); напрасно было бы искать у Тацита и coloniae ас municipia (Клавдий 2, з), эту фактическую основу он описывает в загадочных выражениях: specie deductarum per orbem terrae legionum (причем есть расчет на оттенок deductarum coloniarum, но специальное обозначение не появляется)576. Аналогичное самоограничение налагает на себя Тацит и в использовании элативов, когда речь идет о стертых конвенциональных формулах признания (ср. положительную степень insignes viros)S77.

Со стилистической точки зрения, мы все время обнаруживали у Клавдия избыточность, у Тацита — эллипсисы. Прежде чем извлекать из этого факта заключения по индивидуальной психологии, нужно, разумеется, принять во внимание социально-психологическую ситуацию авторов. Клавдий говорит в сенате, и для него целесообразно убедить слушателей в тактичной форме; некоторая обстоятельность — часто дипломатическое требование и может относиться к этосу ораторского выступления 578.

У Тацита, напротив, нет потребности ориентироваться на часто равнодушную и не всегда внимательную массу слушателей, он может рассчитывать на отзывчивых читателей, напряженно ожидающих любых его стилистических тонкостей и могущих ими наслаждаться спокойно579. На практике речь в духе этой тацитовской выглядела бы вряд ли иначе, чем брутова в «Юлии Цезаре» Шекспира: остроумная и скупая, но недостаточно контактная и сплетенная слишком тонко, чтоб произвести впечатление.

Таким образом, в конечном итоге жанровые отличия определены разной публикой. Если Тацит, невзирая на то, в исторических трудах оформляет речи несколько иначе, чем собственно повествование580, то, как показала наша интерпретация, расстояние между реально произнесенной речью и ее воспроизведением гораздо значительнее, чем имманентная стилистическая разница в рамках одного произведения; брахилогия, эллипсис, зевгма и стремление к возвышенному — такой отпечаток Тацит накладывает как на рассматриваемую вымышленную речь, так и на все остальное.

Вообще оригинальная речь Клавдия — в высшей степени коммуникативный акт. Ирония — опасное оружие в руках оратора; поскольку она вызывает антипатию, очень легко она может обратиться и против него самого. Тацит же мог — мы это видели — прибегать к ней безо всяких опасений. Однако же Клавдий насыщает свою речь юмором581 и завоевывает этим способом симпатии сенаторов. Он с удовольствием задерживается на ситуации обедневшей женщины благородного происхождения, которой потому приходится выходить замуж за иностранца. Он хвалит верность галлов, не восставших во время войны с германцами, хотя как раз в это время проводился ценз, и напоминает, что

это — проблема и аля сегодняшнего Рима. Даже форма, в которой он говорит о своем завоевании Британии, вовсе не прямолинейна; реплику прерывает и придает ей юмористическую окраску безобидная самоирония582. Таким образом, величество и юмор в действительности более совместимы, нежели в историографии.

Мы наблюдали целый ряд языковых приемов, которыми Клавдий пытается отнять остроту у своих высказываний. У Тацита мы видим обратное: eodem die hostes, dein cives; advenae in nos regnaverunt. Почти в каждом предложении можно распознать тенденцию к эпиграмматическому заострению; противоположная склонность проявляется в клавдиевом стиле «высказываний задним числом», его прибавления уводят от темы, та- цитовские — строго тематичны583.

Каковы наши возможности сквозь жанровые границы разглядеть стилистическую индивидуальность авторов? Известно, что и Клавдий был историком, но не подражателем Саллюстия, а ливиевой школы584. Контрпример невозмутимого «молочного обилия», lactea ubertas ЛивияS8S, позволяет оценить: за стилем тацитовой главы стоит не только жанровая традиция, но и собственная художественная воля дисциплинированного «нового» сенатора. — Вспомним, с другой стороны, трезвую и прямолинейную дикцию прочих сенатских постановлений и императорских деклараций, и тогда в ученой обстоятельности и непринужденном юморе этого императора, лишенного претензий выходца из древнего рода, мы почувствуем его индивидуальный тон.

Основная характерная черта языка речи Клавдия — несмотря на иногда встречающуюся у него вычурность — то, что в целом он конвенционален, но ход мысли — индивидуален.

С Тацитом в известном смысле дело обстоит наоборот. В интеллектуальной области он ищет типического, а в словах — акцентуируя своеобразие исторического языка — стоящее за рамками банального: избегая нормального и повторяя изысканные структуры он, безусловно, создает новую, далекую от исходной языковую норму586.

Ineptum в фактическом отношении и proprium — в стилистическом у Клавдия, как и фактическое aptum и стилистическое improprium у Тацита, тем самым, — нечто большее, чем механическая разница жанров; специфическая конфигурация в каждом конкретном случае характерна как для личности обоих авторов, так и для их стилистических целей587.

Глава IX. Плиний Младший (консул 100 г. по P. X.)

Охотничий ТРОФЕЙ ПИСАТЕЛЯ588

С. Plinius Cornelio Tacito suo s.

Ridebis, et licet rideas. Ego ille, quem nosti, apros tres et quidem pulcherrimos cepi. «ipse?» inquis. ipse; non tamen ut omnino ab inertia mea et quiete discederem. ad retia sede- bam; erat in proximo non venabulum aut lancea, sed stilus et pugillares; meditabar aliquid enotabamque, ut si manus va- cuas, plenas tamen ceras reportarem. non est quod contemnas hoc studendi genus; mirum est ut animus agitatione motuque corporis excitetur; iam undique silvae et solitudo ipsumque illud silentium quod venationi datur, magna cogitationis in- citamenta sunt, proinde cum venabere, licebit auctore me ut panarium et lagunculam sic etiam pugillares feras: experieris non Dianam magis montibus quam Minervam inerrare. Vale.

Г. Плиний приветствует своего Корнелия Тацита.

Ты будешь смеяться — и тебе это можно. Я, тот Плиний, которого ты знаешь, поймал трех кабанов, и притом превосходные экземпляры. «Сам?» — спросишь ты. Сам! Правда, не отказываясь при этом полностью от своей спокойной лени. Я сидел при сетях589; поблизости не было ни охотничьего копья, ни пики, но стилос для письма и таблички590; я о чем-то размышлял и запи-

сывал, чтобы, если уж прийти домой с пустыми руками, то хотя бы с полной доской. Нет никаких оснований, чтоб ты низко ценил эту форму умственного труда. Живительно, как дух возбуждается от оживленных движений тела. Уже леса, и уединение вокруг, и самая тишина, принадлежащая охоте, дают мощный толчок к раздумьям591. Итак, если в будущем станешь охотиться, можешь сослаться на меня и, кроме сумки для хлеба и фляги, взять с собой письменный прибор. Ты узнаешь на опыте, что блестящие идеи Минервы в лесу найти не труднее, чем охотничью удачу Дианы592. Прощай.

С первого слова Плиний относит свое письмо к разновидности шутливых — зародыш теории письма593, предусматривающей такое подразделение, нашли уже у Цицерона; правда, применительно к этой легкой материи роль абстрактных теорий следует преувеличивать еще менее, чем где бы то ни было еще. Мы также сначала ограничимся констатацией, что Плиний желает написать шутливое литературное письмо! Первое предложение грациозно в своей формулировке. Сказуемое в будущем времени предвосхищает эффект письма, прежде чем познакомишься с его содержанием. За констатацией в индикативе — «ты будешь смеяться» следует — как дружеский кивок дирижера, когда инструмент правильно вступил в игру без его вмешательства — подтверждение: «и тебе позволено смеяться». Для следующей фразы подлежащее и сказуемое образуют обрамление; уже то, что подлежащее в этом случае вообще выражено, особенность; для простого сообщения cepi, [я] поймал, было бы вполне достаточно. Но не довольно того, что употребляется подчеркнутое ego; добавляется и приложение ille, quem nosti, тот, кого ты знаешь. Таким способом не только подчеркивается исключительный характер охотничьей удачи Плиния, но и «сам» Плиний, как Тацит его знает, — вообще-то больше привыкший побеждать словами, а не оружием. Расстановка слов красноречива до последней детали: кабаны выступают непосредственно рядом с Плинием, их число — трое — подчеркнуто аналитическим порядком слов, как в инвентарной книге: «Кабаны — три». Затем впервые сказано, что речь идет о роскошных экземплярах. Расположение подлежащего и сказуемого по краям отражает — возможно, бессознательно, но интригующе — взятие в плен. Снова расчет на реакцию адресата: «ipse?» inquis, «сам?» — спросишь ты. На этот обращенный к совести вопрос можно ответить утвердительно: ipse. На три слова — три предложения; лучше и нельзя проиллюстрировать стилистический принцип краткости, насколько он соответствует характеру письма как такового и в особенности адресата, Тацита. Быстрая смена грамматического лица освещает заодно и античное восприятие эпистолографии как разговора с отсутствующим594. Последний, отчасти фраппирующий ответ нуждается в ограничении: поп tarnen ut omnino ab inertia mea et quiete discederem, не так, однако же, чтоб вовсе отступаться от моей лени и покоя. Таким образом, Плиний не отрекся от своего обычного характера. С одной стороны, Плиний успокаивает Тацита; с другой, это объяснение делает загадку еще сложнее. Прежде чем мы пойдем дальше, еще коротко — одно замечание о самохарактеристике inertia et quiete. Не звучат ли эти слова отрицательно? Или Плиний рассказывает о своей натуре, приверженной к интеллектуальному, с тем же understatement, с каким деловой человек у Петрония — о своих «лохмотьях» и «хибаре»? Выражение не свободно от самоиронии; оно куда менее провокативно, нежели у какого-нибудь элегика — скажем, Овидия, чтоб назвать только его, — когда он характеризует себя как ille ego nequitiae Naso poeta meaes9s, я, тот самый Назон, поэт собственного легкомыслия. Что касается полноценности форм существования, то с дней Саллюстия и Цицерона писатель много выиграл в самоуверенности; место апологетики или провокации смело может занимать мягкий юмор.

Новый отрывок приносит разрешение загадки: ad retia sedebam, я сидел при сетях. На самом деле: в этом отношении ученый муж не изменил своих житейских привычек. Но и упомянутые им атрибуты относятся не к актуальной ситуации, а к его собственной сущности: erat in proximo non venabulum aut lancea, sed stilus et pugillares, вблизи были не рогатина или пика, а стиль и дощечки. Антитеза между охотой и писательством значима. Нужно обратить внимание на способ описания: сначала эффект удивительного заключался в том, что писатель был представлен как охотник, затем — наоборот — из «охотника» вылупился работающий писатель: meditabar aliquid enotabamque, ut si manus vacuas, plenas tamen ceras reportarem, я над чем-нибудь задумывался и помечал, чтоб, если уж возвращаться домой с пустыми руками, то с полными восковыми [табличками]. На один миг писательство здесь вновь является — в соответствии с древнеримской традицией — как Sevrepoç lûovç, как заменитель в случае отсутствия внешнего успеха. Но, на первый взгляд, побочная деятельность по ходу письма становится его главной темой. Плиний делает на этом акцент уже в следующем предложении: non est quod contemnas hoc studendi genus, нет причины, чтоб ты презирал этот род [умственных] занятий. Начальная позиция отрицания придает мысли весомость, а привлечение адресата — личную ноту. Охота — не самоцель, а только рамка для studendi genus. Здесь говорит un homme lettré, рассматривающий все с точки зрения своих интеллектуальных интересов: образ римлянина, примерно противоположный тому, что — в одностороннем непризнании возможностей римского характера — обычно себе представляют596. Mirum est ut animus agitatione motuque corporis excitetur, удивительно, как душа возбуждается оживленностью и движением тела. Здесь тоже не может укрыться существенная черта римского мышления. Лесное уединение — не повод предаваться романтическим чувствам, они рассматриваются с точки зрения интеллектуальной деятельности, но в утилитарном аспекте.

Теперь в эти размышления по-дружески вовлекается адресат. С помощью proin.de, и в иных местах вводящего утилитарные соображения, ему дается совет брать пример с Плиния. Конкретным наименованием снаряжения (традиционного путевого набора, а также того, что отныне нужно брать с собой, — дощечек для письма) к концу достигается впечатляющая наглядность. Кульминационная точка письма — та, где лежащие в его основе две темы (охота и интеллектуальная деятельность) воплощаются в мифологических фигурах.

При продолжительном взаимодействии двух образующих письмо противоположностей Плиний привлекает совершенно различные регистры. —

Важное средство — уже расстановка слов: ego ille quem nosti стоит тесно прижавшись к apros. Обратная последовательность появляется в более широких рамках: с одной стороны, apros tres... cepi, с другой — поп tarnen ut omnino ab inertia mea et quiete discederem. Остро пуантирована противоположность аксессуаров: non venabulum aut lancea, sed stilus et pugillares; точно так же — внешней и умственной добычи: ut si manus vacuas, plenas tarnen ceras. Здесь хиазм создает чередование, а также пересечение условного и уступительного способа представления. Вплоть до конца письма — при большом сходстве в ведении мысли — приемы все время варьируются: дважды ловко избегается банальное non solum... sed etiam — utpanarium et lagunculam sic etiam pugillares. И еще раз, иначе: non Dianam magis... quam Minervam.

В третьей четверти текста оба аспекта не противопоставляются друг другу crescendo, как мы видели в рассмотренных местах, но показаны в точке пересечения: mirum est ut animus agitatione motuque corporis excitetur. Нужно увидеть, как относящееся к corporis слово agitatione появляется рядом с animus и, наоборот, относящийся к animus глагол excitetur стоит непосредственно рядом с corporis — это языковое отражение психосоматическлого взаимодействия. В следующем предложении синтаксис, содержание и фонетика создают осевую симметрию. Полярное соответствие господствует здесь между venationi и cogitationis как внутренними явлениями и silentium и incitamenta как обрамляющими понятиями.

Стремление работать с контрастами — специфический случай общей склонности к двойному членению, которое проявляется также и при однородных представлениях. Мы обнаруживаем воплощение этого стилистического принципа почти в каждом предложении: inertia... et quiete; venabulum aut lancea; stilus et pugil- lares; meditabar... enotabamque; agitatione motuque; sil- vae et solitudo-, panarium et lagunculam; ср. также tres et quidem pulcherrimos.

Два основных стилистических принципа нашего письма — контрастная и однородная двучленность — имеют различную функцию: первая служит выделению и подчеркиванию одного из обоих членов; в преобладании то одного, то другого или же в их мимолетном равноправии осуществляется драматическое развитие. Появление на сцене только лишь одного из обоих создает у читателя неосознанное ожидание другого; так «антиципирующая неполнота» образует предпосылку напряжения и роста. Иная роль у двучленное™ равнозначных элементов. В ней разворачивается единое представление в двух взаимодополняющих аспектах: прибор для письма (stilus et pugillares), умственная работа (meditabar... enotabamque), провиант (panarium et lagunculam). Плиний внимателен к мелочам, к красноречивым подробностям597. Для имен развитие ведет к большей наглядности и конкретности, для глаголов — к более точному и дифференцированному по времени поэтапному схватыванию процесса. И то, и другое отвечает риторическому принципу ivdpyeia; в отношении процессов этот метод встречался нам у Цицерона598.

Контрастная двучленное™ позволила нам понять письмо Плиния как своего рода музыкальную пьесу с двумя темами, которые по-разному сталкиваются и сочетаются друг с другом, причем в третьей части благодаря наложению и взаимопроникновению создается центр тяжести599 пьесы.

Однородная двучленное™ показывает нам, на каких путях Плиний делает свои представления более конкретными и создает у читателя впечатление наглядности. Здесь пущена в ход фантазия, прошедшая риторическую школу; она заявляет о себе и тем, что письмо — такое маленькое! — состоит, как представляется, изprooemium (ridebis...), narratio (ad retia sedebam...), argumentatio (non est quod contemnas...) и peroratio (proinde сит venabere...). Важнее, чем это само собою разумеющееся указание (которое, тем не менее, отнимает у нас последние сомнения в литературном характере послания), тот факт, что адресат в начале, в середине и в конце живо вовлекается в разговор и что каждая часть письма завершается пуантой600. Особое обаяние письма заключается в том, что одни и те же слова и мысли появляются каждый раз в новом освещении: ridebis — объективная констатация, et licet rideas придает оттенок субъективного согласия. Ipse?— придуманный вопрос адресата, ipse — также и ответ автора. Рассказ Плиния об интеллектуальных занятиях в лесу отражается в сознании Тацита, без словесных повторов, в виде понятийного конспекта как hoc studendi genus.

Очень красноречиво и стремление к варьированию. Глагола venari он долгое время избегает (cepi; ad retia sedebam; venabulum; venationi). Он выговаривается только в конце, причем не о Плинии, а о Таците. Длительная коммуникация развивается в полный обмен ролями. Решительный опыт, который сделал Плиний, переносится на Тацита. Исходное переживание в грандиозной мифологической форме пересаживается в душу адресата. Разговор между отсутствующими? Более того: со-общение601 в высшем смысле слова, мастерское и при этом непретенциозное и полное юмора.

Глава X. Апулей (р. ок. 125 г. по P. X.)

Неудачная попытка избавления602

Sic adfectus atque in solitudinem relegatus angulo stabuli con- cesseram, dumque de insolentia collegarum meorum mecum cogito atque in alterum diem auxilio rosario Lucius denuo futurus equi perfidi vindictam meditor, respicio pilae mediae, quae stabuli trabes sustinebat, in ipso fere meditullio Eponae deae simulacrum residens aediculae, quod accurate corollis ro- seis equidem recentibus fuerat ornatum. Denique adgnito salu- tari praesidio pronus spei, quantum extensis prioribus pedibus adniti poteram, insurgo valide et cervice prolixa nimiumque porrectis labiis, quanto maxime nisu poteram, corollas adpe- tebam. quod mepessima scilicet sorte conantem servulus meus, cui semper equi cura mandata fuerat, repente conspiciens indi- gnatus exurgit et: «quo usque tandem», inquit «cantherium patiemur istum paulo ante cibariis iumentorum, nunc etiam simulacris deorum infestum? quin iam ego istum sacrilegum debilem claudumque reddam»; et statim telum aliquod qua- eritans temerefascem lignorum positum offendit, rimatusque frondosum fustem cunctis vastiorem non prius miserum me tundere desiit, quam sonitu vehementi et largo strepitu percus- sis ianuis trepido etiam rumore viciniae conclamatis latronibus profugit territus.

Так со мной обошлись и отправили в изгнание в одиночестве; я отступил в угол конюшни, и пока я задумываюсь о наглости моих коллег и размышляю над тем, как на следующий день с помощью роз снова смогу стать Луцием и отомщу коню-предателю, замечаю на среднем столбе, который поддерживал балки конюшни, почти посередине, изображение богини Эпоны, восседающее в ящичке, которое было любовно украшено веночками из еще совсем свежих роз. Наконец средство избавления перед глазами, — полный жадной надежды, я изо всех сил встал на дыбы и, насколько мог достать с распрямленными передними ногами, вытянул шею, вывернул губы как можно дальше и изо всех сил потянулся к веночкам. При этой попытке — она, к сожалению, была сделана под несчастной звездой — на меня внезапно взглянул мой парень, который постоянно заботился о моем коне, подпрыгнул, пылая от гнева, и сказал: «Как долго мы еще должны терпеть эту тварь, которая прежде набрасывалась на корм вьючных животных, а теперь еще и на изображение богини? Почему бы мне не искалечить этого богохульника? Сказано, сделано. В поисках оружия его взгляд упал на случайно оказавшуюся там связку дров; он выудил самую толстую и суковатую603 палку и не прекратил молотить меня, бедного, до тех пор, пока — когда распахнулись с громким грохотом и сильным треском двери и взволнованные соседи закричали «Разбойники, разбойники!» — он, испугавшись, не убежал.

Структура повествования

Превращенный в осла Луций должен пережить, что собственный верный конь и товарищ по ослиной доле отгоняют его от яслей с кормом. В начале нашего отрывка он дуется на них. Плюсквамперфект (concesseram, отступил) означает эту констатацию как фон для следующего. Размышления об испытанной несправедливости и план мести также не задуманы как главное действие, они предпосланы в придаточном времени в виде ретар- дирующего момента главному предложению, которое приносит самый большой сюрприз: respicio. Осел замечает украшенное розами изображение конской богини Эпоны. Еще внутри главного предложения последовательность предметов повышает напряжение: сначала видишь перед собой опорный столб, — его расположение и назначение объясняются, затем изображение богини и только в конце — венки из цветов, несущих избавление. В раздумьях Луция есть краткий намек на спасительную силу роз: так ретардация и подготовка к последующему взаимно уравновешивают друг друга. Знание о спасительной силе Апулей формулирует в предпосланном причастии, а в приложении подчеркивает надежду как побудительный аффект и затем в главном предложении (insurgo) очень наглядно показывает в аблативных дополнениях гротескные вихляния осла, жаждущего роз. Предложение оканчивается имперфектом — попытка не увенчалась успехом. Подвешенное состояние длится в причастии, выражающем одновременность: quod те... conantem; перспектива плохого конца — как и прежде заявленный мотив роз — оформляется в аблативе; затем новый субъект—раб — назван и (как было с описанием столба) представлен в придаточном предложении. После этих ретардирующих замечаний события развиваются стремительно: repente conspiciens indignatus exurgit et: «quo usque tandem», inquit, внезапно увидев, возмущенный вскакивает и говорит: «Доколе, наконец?». Драматизм усилен тем, что вводный глагол стоит позади первого словосочетания речи и таким образом изолирует патетическую цитату из Цицерона.

После речи, которую мы рассмотрим отдельно, заключительная фраза охватывает целый ряд действий. Трижды повторяется ритмика «причастие/финит- ный глагол», сначала в двух главных предложениях, потом в придаточном. С психологической ловкостью изыскание палки растянуто на полтора предложения (оглядывание вокруг в поисках оружия — обнаружение поленницы — отыскание самой мощной дубины); середина фразы — порка; конец процедуры искусно перенесен в придаточное предложение (non prius... quam... profugit), — часто применяемый прием зрелого повествовательного стиля, прежде всего в сочетании с donee604. Апулей, однако же, прибавляет к этому еще одну тонкость: внезапное, опрокидывающее ситуацию явление — вторжение разбойников — оттеснено в аблативную конструкцию придаточного; таким образом, читателю остается напряженно следить, затаив дыхание.

Ритм апулеевского рассказа определяется сменой напряжения, которое постепенно растет в предварительных причастных конструкциях и придаточных предложениях, и поспешным разрешением в главном. Эффектное перемещение заключительного аккорда в придаточное образует запланированную кульминацию. Стоит особенно выделить искусно вплетенные в аблативные конструкции предвосхищения тем и событий, которые впоследствии приобретут важность. Нужно обратить еще внимание на искусство, с которым подвешенное состояние, достигнутое в конце предложения, сохраняется в начале следующего благодаря причастию настоящего времени.

Полученный к настоящему моменту скорее эскизный образ апулеевского повествовательного стиля должен быть оживлен и углублен анализом перспективы и палитры.

Перспектива со стороны осла

Во всем тексте сохраняется точка зрения осла Луция. Вместе с ним читатель из перспективы стойла смотрит на столб и на изображение богини Эпоны на этом столбе. Социальные, моральные и юридические представления, привнесенные из человеческого прошлого, последовательно переносятся в новое окружение. Другие животные называются collegae; они «отправили в изгнание» героя от кормушки; до сих пор верный конь — только что vector meus probissimus605, мой честнейший возчик, — обернулся equus perjidus, конем-предателем. Луций размышляет о мести; в этом значении vindicta — поэтическое и тацитовское слово. Что за выражение по отношению к коню! Еще более возвышенным становится язык при виде спасительных роз — об этом позже; контраст ему создает непосредственно следующее потом реалистическое описание тщетных вихляний неуклюжего ослиного тела. Независимые аблативы привносят в описание элемент технической точности, напоминающей знаменитое изображение увековеченной в скульптуре боевой позы Хабрия у Корнелия Непота606 или описания стратегических маневров и боевых машин у Цезаря. Повтор quantum... adnitipoteram — quanto maxime nisu poteram, изо всех сил насколько мог, содержательно подчеркивает старание, формально, быть может, и ослиную неловкость. Какой контраст между поэтическим изображением душевного состояния и точным описанием стоящего на задних ногах животного! Но повествование от первого лица не прекращается и здесь, «автопортрет» осуществляется с гротескной последовательностью.

Парадоксальная ситуация — в измененной форме продолжает существовать прежнее сознание — отражается во встрече хозяина и раба: servulus meus указывает на прежнее «я»; quod те... conantem в том же предложении — на новое. Таким образом комически подчеркивается перемена в расстановке сил: раб резко разговаривает со своим хозяином как с конченой клячей и потчует его ударами: бурлескный вариант ситуации, трагически оформленной у Овидия в рассказе об Актеоне607.

Может быть, поразительнее всего — удержание избранной точки зрения в конце нашего отрывка: вторжение разбойников в глазах нашего осла — изначально вовсе не главное событие, оно важно лишь в том отношении, что рабу приходится искать спасения в бегстве, так что животное освобождается от своего мучителя.

Прозрачность языка

Прилагательное го$апи$, в остальных случаях сохраняющее свое конкретное значение608, сохраняет и здесь свой «технический» характер, но благодаря контексту вырвано из сферы конкретного; сочетание технического языка и таинственного содержания создает специфическую атмосферу магии. АихШит, помощь> изначально военный термин609, также придает выражению трезвую едкость. Насколько точен язык, настолько же расплывчато представление. Прямое обозначение «розы» избегается. Абстрактная часть оборота означает что-то вроде действующего через розы или розообразного, в чем проявляется помощь: выражение, трансцендируя предметное содержание, указывает на мистическое избавление в одиннадцатой книге.

В том же направлении указывает словосочетание adgnito $а!иЬап ргае$1<Ио, узнав спасительную защиту. Вычурность при упоминании ощущений Луция перед лицом роз производит отчуждающий эффект. Хотя по отдельности все слова встречаются у Цицерона, благодаря сочетаниям они в своей религиозной тональности становятся апулеевскими. Точно так же, как и auxilium, praesidium изначально — военный термин; в нашем романе он по большей части употребляется в совершенно формальном смысле610; один раз он встречается в контексте молитвы: девочка, спасающаяся от разбойников, взывает к богам о помощи и обращается к ослу Луцию как «praesidium meae libertatis meaeque salutis», защите моей свободы и моего спасения. Не без претензий кинжал в 2,18, i8 обозначен как salutis meae praesidia, защита моего спасения. Технический термин, употребляемый практически в смысле «средства», в том месте, которое послужило нам отправной точкой, благодаря сочетанию с прилагательным salutare получает магиче- ски-религиозное звучание. Можно подтвердить это деталями. В одиннадцатой книге небесная царица Изида говорит: iam tibi providentia теа illucescit dies salutaris, уже для тебя промышлением моим рассветает спасительный день (il, s, 20)611.

Смысл зашифрованного praesidium salutare раскроется в той сцене одиннадцатой книги, в которой жрец протягивает ослу венок из рос и тем самым дает ему избавление. Следует при этом обратить внимание на смелое употребление слова salus:fata salutemque ipsam теат gerens sacerdos adpropinquat... mihi coronam612. Грамматическая конструкция дает почувствовать, что жрец приносит одновременно и salus, и coronam. Эта параллелизация, близкая уже к отождествлению, переигрывает выражение в рассматриваемом нами тексте и делает ясным; что скрывается за отвлеченностью и расплывчатостью.

На третьем месте объясним оборот pronus spei в его прозрачности. Прилагательное pronus — характерно его отсутствие в речах и письмах Цицерона — весьма стилистически притязательное слово613; семантически оно означает — в отличие от прямостояния человека — наклоненную вперед позу животного614 и вместе с тем его порывистую природу615. С синтаксической точки, зрения сочетание pronus spei — вычурная конструкция, распространившаяся — вслед за древней латынью и не без греческого влияния — в первую очередь в поэзии616. Луций, стало быть, «порывист в своей надежде»617. Изображение поднявшегося на задних ногах ослиного тела с вытянутой шеей и вывернутыми губами, — собственно, гротескный портрет жадности. Поучительный контраст — сознательная, «очеловеченная» поза того же самого осла при действительном избавлении в последней книге: Nec tarnen gaudio subita- rio commotus inclementi me cursu proripui, verens scilicet, ne repentino quadripedis impetu religionis quietus turbaretur ordo, sed placido ac prorsus humano gradu cunctabundus paulatim obliquato corpore, sane divinitus decedente populo, sensim inrepo, однако, взволнованный нечаянной радостью, я не бросился вперед безоглядным бегом, стало быть, опасаясь, что стремительный натиск четвероногого нарушит спокойный обряд, но спокойным, вполне человеческим шагом, медленно, постепенно, боком, — народ по внушению божества уступал мне дорогу, — не

заметно прокрадываюсь (п, 12). В то время как в тексте, которому мы даем интерпретацию, порывистость и животный облик подчеркнуты, в сцене избавления как таковой «человеческий» этос в движении подготавливает обратное превращение618. Только когда венок протянут, ослу дозволено проглотить его619.

Именно в этой сцене языковые средства намекают на преобразование spes. Место pronus spei занимает cupidus promissi, жаждущий [исполнения] обещанного. Между двумя событиями лежит откровение, которое подготовило перелом и обещанием превращает простую надежду в твердую уверенность; характерно, что явлению богини предшествовало чувство Луция, что его страдальческий путь скоро окончится: fato scilicet iam meis tot tantisque cladibus satiato et spem sa- lutis, licet tardam, subministrante620, судьба, значит, уже насытилась моими несчастьями — сколько и какие они были! — и дает мне надежду на спасение, хотя и позднюю (и, 1).

Даже и такая деталь нашей сцены, как богиня Эпо- на, указывает — через собственную голову — на Изиду последней книги. В то время как в раннем эпизоде осел пытается насильственно отнять у богини посвященные ей розы, в начале одиннадцатой книги он искренне молится, в ответ на что богиня милостиво является ему во сне: важный противовес «святотатству», за что Луция так жестоко проучил его собственный раб!

Обе сцены — и неудача, и мистическое избавление — отсутствуют у Псевдо-Лукиана, то есть в своей взаимосвязи, простирающейся вплоть до языковых элементов, в особой степени характерны для искусства Апулея621. Как содержание, так и язык нашей сцены единодушно высказываются за то, что между концовкой произведения и остальными его частями есть тесная внутренняя связь622.

Блестки

Словарь и стиль наглядны и красочны, и, безусловно, не только в «возвышенных» контекстах, но и — едва ли не больше — в сцене побоев. Засвидетельствованный в древней и поздней латыни quaeritans выразительнее, чем quaerens, ojffendit пластичнее, чем vidit, rimatusque красноречивее, чем quaerens, vastiorem более угрожающе, чем maiorem, и tundcre — благодаря связанному с этим глаголом представлению об интенсивности и ремесленной основательности — производит сильный драстический эффект.

Риторическим блеском отличается уже представленное ясное, по большей части двойное членение предложений, еще более подчеркнутое ритмическими средствами, как показывают клаузулы в концах фраз623. Забавна и игра цицероновыми реминисценциями в речи раба, к которой мы сейчас и приступим.

За quousque tandem следует — после маленькой артистической паузы — не имя Катилина, а начинающееся с тех же букв бранное слово cantherius. Характерный для Апулея рифмованный исоколон выстраивает связь между предшествующей и данной сценой (cibariis iumentorum... simulacris deorum)624. Прилагательное infestus удерживает стилистический уровень «Катили- нарий»625; упрек в оскорблении святыни заставляет вспомнить не менее знаменитые «Веррины»; ср. 1,18, 47: illine tu templo... tarn sancto, tarn religiöse manus impias ac sacrilegas adferre conatus es?626 на этот ли ты храм, такой священный, такой почитаемый, попытался наложить нечистые и святотатственные руки? До определенной степени у Апулея — как у Цицерона в корпусе «Веррин» — после обвинения de re frumentaria617 следует обвинение de signis (об изображениях богов). Это сопоставление в игровой форме подчеркивает важность лежащей перед нами сцены, новой и перекрывающей мотив «кормушки» греческого оригинала тематикой избавления628. Брутальная угроза образует концовку; используя прием, часто встречающийся у Тацита, Апулей облагораживает ходячее выражение перестановкой слов: в то время как в иных случаях629 claudus стоит перед debilis, Апулей располагает в конце двусложное слово, — жесткость, которую отчасти смягчает последующее -que.

Трансцендирование и дистанция

По сравнению с Петронием язык у Апулея более однородный630; само повествование не отличается такой простотой, а язык диалогов не бывает настолько подчеркнуто вульгарным, как местами на пиру Трималь- хиона. Апулей пишет художественным языком, густо насыщенным поэтическими элементами; время от времени подобное бывало и в «Сатириконе» (например, в некоторых переходах от прозы к стихотворным партиям), но шкала стилистических различий уПетрония больше, хотя и у него можно говорить о единстве эстетической воли в произведении. Проза и поэзия взаимопроникают у Апулея так, что разделить их немыслимо. В отличие от Петрония, чей стиль в невульгарных и как раз в поэтических пассажах подкупает ясностью и остротой и релятивирует любые сантименты своей иронией, в «Золотом осле» царит мягкий юмор, погружающий рассказ в атмосферу сказочного — то игровыми, то возвышенно-притязательными формулировками. При всей свободе передвижений в романе есть цво$ и настроение, что-то вроде маски наивности, за которой полускрыто и полуоткрыто философско-религиозное мироощущение. У Апулея нет особого желания критически глядеть на мир и разоблачать пустоту и поверхностность, — скорее он хочет сделать человеческое существование во всей его широте проницаемым для связей с более высокими уровнями под знаком чудесного и неожиданного. Отсюда искусный и торжественный язык, который в своей вычурности и игре окутывает событие таинственным мерцанием. Но этот последний фон не должен заставить нас забыть о восприимчивой и всеохватной человечности Апулея. Художественное воздействие было бы ослаблено, если бы метафизическая основа его гуманности проявилась в романе более четко, чем это необходимо631.

Искусный язык Апулея производит — при всей своей индивидуальной окраске и при всем юморе — впечатление просветленного и дистанцированного. Но ни дар наблюдения, перед которым открыт весь мир, ни религиозно-философская настроенность не могут сами по себе вернуть языку спонтанность и наполненность; трансцендирующая речь скорее осуществляется в попытке перейти за грань внешнего события — в то обаятельном, то причудливом оформлении того, что на поверхности. Из этой языковой ситуации должна была исходить и христианская Церковь в латинской области. Правда, латынь все меньше и меньше была наивным родным языком, — уже для Апулея это язык заемный, «langue prêtée», — она продолжала свою жизнь в виде слова — носителя символического и сверхличного смысла, и не в последнюю очередь благодаря метаморфозе языкового поведения в ту позднюю эпоху, к которой принадлежит и Апулей.

Комментарии

ГЛАВА I

Inst. 10; 1,104: Есть и другие хорошие писатели, но мы пробуем на вкус жанры, а не роемся в библиотеках.

О понятии стиля теперь см. W. Ах,Sprachstil in der lateinischen Philologie, Beiträge zur Altertumswissenschaft: 1, Hildesheim / New York 1976.

Сборник «Ovid», Darmstadt 1968, 451-467. О «синтаксисе текста» : A. Scherer, Handbuch der lateinischen Syntax, Heidelberg 1975, 104-112.

Основательное рассмотрение некоторых глав данной книги и обильную библиографию можно найти у G. Calboli, Nota di aggiornamento a Eduard Norden, La prosa darte antica dal VI secolo alletà della rinascenza, Roma 1986, 971-1185.

Текст: M. Catonis, De agricultura rec. A. Mazzarino, Leipzig 1962. Теперь ср. также Caton, De l'agriculture, texte établi, traduit et commenté par R. Goujard, Paris 1975; M. Porcius Cato, Vom Landbau, Fragmente, Alle erhaltenen Schriften, лат.-нем., изд. О. Schönberger, München 1980. Монография F. Deila Corte, Catone censore. La vita e la fortuna, Torino 1949, Firenze21969.

О переводе ср. также Р. Thielscher, Des M. Cato Belehrung über die Landwirtschaft, Berlin 1963. F. Klingner, Römische Geisteswelt, München 19563, 56 (= 19655, 54; изначально в: Die Antike 10, 1934, 254 ca.). Estпонимается истолкователями в смысле est, ut.По моему мнению, здесь есть некоторый утвердительный нюанс («да, допустим»), в котором заключается скрытая уступка, чья функция — подготовить последующую противоположную мысль (сельское хозяйство — лучше). Аналогично Th. Birt, PhW 35, 1915, 922-928.

Относительно sic habuereср. Sail. lug. 114.

Так уже Birt (см. с. 277, прим. 6); см. также Kröner-Szantyr ThLL 7, 1, 13, 1962, 1994, 3; иначе Thielscher выше (по Фридриху: institutumкак генитив); еще иным образом K. Büchner; Beobachtungen über Vers und Gedankengang bei Lukrez, Hermes Einzelschriften 1, Berlin 1936, 34-38 (по Вюншу: супин); Klingner оставляет предложение без перевода.

Th. Mommsen,Römische Geschichte, 1, Berlin, 18746, 937. О De agricultura см. там же, 929 ca.

Die antike Kunstprosa 1 (1898), Leipzig/Berlin 19234,

164.

Cic. rep. 2, 1. Относительно правильного истолкования этого места никогда не было сомнений (ср., например, перевод К. Бюхнера: K. Büchner, Zürich I9602, 171: «жизнь, которая полностью согласовалась с речью». Толкование Нордена тем более удивительно, что он сам там же (с. 12) оспаривает применимость выражения «Le style с est Thomme» к античности.

Выше 165. Кроме того, Норден обращает внимание на стиль речей (стиль законов, греческая риторика, поэтический colorэкфрасисов). О различии между De agricultura и другими произведениями Катона вообще см.

также S. V. F. Waite, A Computer Assisted Study of the Style of Cato the Elder with Reference to Sallust and Livy, Harvard Studies in Classical Philology 74,1970,348 сл. Ср. также S. V. F. Waite, Approaches to the Analysis of Latin Prose applied to Cato, Sallust, and Livy, Revue de TOrganisation internationale pour letude des langues anciennes par ordinateur2, 1970,91-120.

Leo, Geschichte der römischen Literatur 1, Berlin 1913,274.

Kappelmacher, Zum Stil Catos in De re rustica, Wiener Studien 43, 1922/23, 168-172. Каппельмахер оставляет открытым вопрос, была ли эта форма придана отрывку сознательно (171).

Orationis ratio, 1, Amsterdam 1963,21-24, особенно 22 сл.

Utilitas in duas partes in civili consultatione dividitur: tutam honestam. Tuta est quae conficit instantis aut consequentis periculi vitationem qualibet ratione (Rhet. ad Her. 3, 2, 3: Польза в рассмотрении гражданского дела бывает двух родов — безопасность и нравственность. Безопасность — то, что позволяет избежать насущной или последующей угрозы каким бы то ни было способом).

Мы цитировали выше, прим. 8 на с. 277.

Для иллюстрации такого архаического хода мысли можно привлечь графический образ ранних надписей, ср. E. Zinn, Schlangenschrift (1950/51). Теперь в: Das Alphabet, изд. E. Pfohl, Darmstadt 1968, 293-320.

М. Fuhrmann, Gnomon 38, 1966, 356-364, особенно 360. Ср. его же, Das systematische Lehrbuch. Ein Beitrag zur Geschichte der Wissenschaften in der Antike, Göttingen 1960, 157-159.

T. Janson, Latin Prose Prefaces, Acta Universitatis Stock- holmiensis, Studia Latina Stockholmiensia 13, 1964, 84, прим. 2.

О влиянии греческой риторики ср. также Norden, цит. выше, прим. 10 на с. 277. Но, напр., дитрохей в клаузуле может восходить и к римской традиции сакрального языка (A. Kappelmacher, цит. выше, прим. 14 на с. 278).

F. Klingner, op. cit., 1956 3, 56; 1965s, 54 (изначально в: Die Antike 10, 1934, 254 ca.):«Катон потому рекомендует и за то хвалит сельское хозяйство, что оно отличается от других способов заработка, — этот оборот мысли встречается также у Панетия и Мусония, да и вообще он родствен тем греческим введениям, где содержится рекомендация ценности того или иного учения».

R. Till, Die Sprache Catos, Philologus Supplementband 28, Heft 2, Leipzig 1935.

Till 7. Об архаическом «нанизывающем» стиле ср. H. Fränkelf Eine Stileigentümlichkeit der frühgriechischen Literatur, NGG 1924,63-103 и 105-127, теперь в: H. Fränkelf Wege und Formen frühgriechischen Denkens, München 1955, 40-96.

Об удвоении слов у Катона с многочисленными примерами Till 27 сл.

Ср. Till 26 об анафоре.

Ср. Till 25.

См. прим. 20.

Cato agr. 12-13; 18-22. Об этом Т. Frank,Rome and Italy of the Republic (т. 1 из: An Economic Survey of Ancient Rome) Paterson, New Jersey 1933; перепечатка 1959, 171 сл. Правда, к ясно представленным текстам Френк дает очень сжатые пояснения.

Ср. Cato 2,1 ; в пятой главе (в другом исчислении 3,2) собственнику предписывается воздвигнуть на своем участке сельский дом, villa rustica; безусловно, это делается для того, чтобы чаще возникал повод прибыть в поместье.

D. Kienast, Cato der Zensor, Heidelberg 1954, 88; 116; 134 и чаще. Теперь ср. также K. D. White, Roman Agricultural Writers I: Varro and his Predecessors, Aufstieg und Niedergang der römischen Welt 1,4,1973,439-497. Значительные познания в греческом языке и в греческой науке:

S.Boscherini, Lingua е scienza greca nel «De argri cultura» di Catone, Roma 1970.

Цит. выше, прим. 6на с. 276.

Janson 87, прим. 12.

Ср. об этом A. Kappelmacher (цит. на прим. 14 на с. 278).

E. Lindholm, Stilistische Studien zur Erweiterung der Satzglieder im Lateinischen, Lund 1931, 52 наблюдает у Катона только два примера «риторического сокращения»: Orig. 4, 3 Jordan (= 79 Р.) и 7, 1 Jordan (= 108 Р.). Но от его внимания укрылось значение этого стилистического средства в de agr. («В de agr. указать таких нельзя»).

О стилистических оттенках глагола existimare В. Axelson, Unpoetische Wörter, Lund 1945, 64; выбор синонимов в этом случае был вообще не столь богат, как думают. О «бедности» латыни /. Marouzeau:Quelques aspects de la formation du latin littéraire, Paris 1949, 109 сл. «Зато чтение такого произведения, как катоново, обнажает языковую бедность там, где нужно высказать суждения или даже только выразить типы сущностей: все, что замечательно своей величиной, квалифицируется эпитетом magnus; качеством — bonus: можно насчитать добрых два десятка примеров употребления bonusи beneтолько в главах 1-4 De agricultura». (Ср. там же с. 96 о скудости (indigence)катоновского языка, и с. 93 слл. об изначальной скудости (indigence originelle)со ссылкой на Marouzeau,Patrii sermonis egestas. Eranos 45,1947,22-24. Essai sur la distinction des Styles. RPh 45, 1921, 149-193.)

Аристотель, rhet. 3,1 (1403b 15-18) утверждает противоположное катоновскому: важно не только что, но в высокой степени и как.

Алкидамант, тс. cro<p. 18 Leo (цит. выше прим. 13 на с. 278) 280.

В бюрократическом языке перед синонимами ставится задача «исчерпать» все возможности истолкования и применения. H. Kronassetf Nugae Catonianae, WSt. 79, 1966, 298-304, проводит различение между скупым языком законов (для специалистов) и обильным — для курии (напр., SC de Bacch.), чьи документы получали широкое распространение благодаря сенатским постановлениям (fixum aes).О литературных предпосылках к нагромождению синонимов см. ниже, в примечаниях к речи о родосцах (с. 283-284).

Текст: fr. 163-171, Malcovati (Oratorum Romanorum Fragmenta, Torino 19532). Два последних фрагмента (170 сл.) не представляют собой дословной цитаты и потому неприменимы для стилистического анализа. Новейшее издание текста (М. Porci, Catonis orationum reliquiae, Introduzione, testo critico e commento filologico a cura di

М. Т. Sblendorio Cugusi, Torino 1982) читает в 167 imputte (вместо impoene)и в 168 Rodiensibus пипс aberit.Издание содержит подробный комментарий.

Сверены следующие переводы и парафразы: D. Kienast, цит. выше, 119-122; О. Ribbeck, Neues Schweizer Museum, 1,1861, 15-17; F. Leo, цит. выше, 475 сл.

Профессиональное выражение, ср. ThLL 3, 4, 1909, 792- 796 (Hoppe); так еще у Сенеки, apocol. 11,4.

Ср. R. Hakamies, Homo dans la langue de Caton. Neuphilol. Mitteilungen (Bull. Soc. Neophilol.) (Helsinki) 49, 1948, 194-196. «Плеонастическое» использование у Катона: homini ieiuno(голодному, agr. 157,8); использование единственного числа для родового обозначения: ubi subtus homo(нем. «man», фр. «on») ambulare possit(где внизу можно было бы гулять,agr. 48, 1-2).

Vestrorumздесь = vestrum.

Ссылки в заключительном разделе этой главы, ниже с. 42 сл.

H. Fankhänel, Verb und Satz in der lateinischen Prosa bis Sallust. Neue deutsche Forschungen 8, Berlin 1938.

Gell. 6,3.

Геллий обязан катоновскими цитатами по большей части Тирону, но у него есть текст перед глазами, как, напр., показывает дополнение 6, 3, 49 сл.: Verba adeo ipsa ponemus Catonis, quoniam Tiro ea praetermisit, мы потому поставим собственные слова Катона, что Тирон их пропустил (может быть, однако, что и эта цитата восходит к иному промежуточному источнику?).

Gell. 6, 3, 24: quod erat procul dubio opinionis suae professio, non Rhodiensium culpae confessio.

Ср. по этому поводу F. Klingner, цит. выше, 19563, 66, 19655, 64: «Катон действует здесь с бесцеремонной трезвостью и вместе с тем с необычайной психологической проницательностью» (= Die Antike 10, 1934, 262).

О знаменитейшем высказывании Катона: S. Chabert, Le delenda Carthago, Annales de l’Univ. de Grenoble 25,1913, 49-61. Diod. 34, fr. 32, 3; App. Lib. 69; Plut. Cato 27; Vell. 1,13; Plin. nat. 15,74; Tertull. ad nat. 2,16; Flor. 2,15,4; Ps. Aur. Vict. vir. ill. 47, 8.

Gell. 6, 3,47.

Cp. Gell. 6, 3, 52. Cp. R. Marache, La critique littéraire de langue latine et le développement du goût archaïsant au IIe siècle de notre ère, Rennes 1952,286: «он делает стрелу из любой древесины».

О таких нагромождениях синонимов см. Till 27 сл. (подтверждающие примеры), 69-72 (с особым вниманием к словесным новообразованиям, возникающим в результате нагромождения синонимов. Старолатинские примеры — О. Altenburg,De sermone pedestri Italo- rum vetustissimo, Jahrbücher für classische Philologie, Supplementband 24, Leipzig 1898,485-534, в особенности гл. 1: De copia verborum, 487-495 (сборник материалов, в котором более тонкое деление предоставляется самому читателю). Тилль (с. 22) с полным правом подчеркивает, что нагромождение синонимов нужно возводить не столько к греческому влиянию (как полагали Норден, Kunstprosa 1, 167, и Гофманн, Syntax, 825), но к староиталийской сакральной прозе; ср. E. Lindholm 54 (осторожно и взвешенно); особенно 59 (подчеркивание сакрального стиля как предпосылки возникновения римской художественной прозы). Современные знания о значимости сакрального языка для нагромождений синонимов принимает в расчет A. Szantyr; Lateinische Syntax und Stilistik (переработка труда Й. Б. Гофман- на), München 1965, 786-790. О стиле речей (в сопоставлении с agr. и orig.) см. М. T. Sblendorio,Note sullo stile delloratoria catoniana, Annali della Facoltà di Lettere e Filosofia deirUniversità di Cagliari 34,1971, 5-32.

А. Д. Леман (с. 46) приводит к этим нагромождениям синонимов параллели: Cato, fr. 23 Malcovati1(=21 Malco- vati2) egoque iampridem cognovi atque intellexi atque arbitror rem publicam curare industrie summum periculum esse, я же давно уж узнал и понял и считаю, что ревностно заботиться о государстве чрезвычайно опасно. Он ищет истоков этого речевого оборота в административном языке, ср. senatusconsultum de Bacchanalibus13: neve... coniourase neve comvovise neque conspondise neve conpromesise velet, и пусть... не пожелает ни подтвердить присягой, ни дать обет, ни поклясться, ни обещать.

Prolixis atque prosperis; neve haec laetitia nimis luxuriöse eveniat; edomant et docent; transvorsum trudere.

Ср. фрагменты 164-169; в особенности 168 honorem... haberi; 169 idne irascimini.

Повторение слова laetitia, веселье, уравновешено синонимом gaudio, радость, в конце и близкими понятиями superbiam atque jегоciam, высокомерие и своенравие, с их более сильным обесценивающим эффектом, — в начале.

59 Н. С. Elmer; Qwe, et, atqwe in the Inscriptions of the Republic, in Terence, and in Cato (AJPh 8, 1887, 292-328). В De agricultura доминирует et(Elmer 307 сл.). О atqueу Катона О. Schoendoerffer; De genuina Catonis de agricultura libri forma, I: De syntaxi Catonis. Диссертация, Königsberg 1885, 51.0 принадлежности atqueк высокому стилистическому регистру Löfstedt, Syntactica 2, Lund 1933, 341: atque как раз часто употребляется в речах Катона; уважительная ирония в адрес этого стилистического приема: Fronto р. 34 van den Hout. Ср. Leo 286, где есть указание на значимость atqueдля жанровых различий.

во Исключение — multos populos atque multas nationes(начало фрагмента 164, важное место).

Ср. также повтор facereво фрагменте 165, причем в каждом случае подчеркиваются соседние слова — voluisse и occupabimus,благодаря начальному или конечному положению. Во фрагменте 168 инфинитивы (facere)не имеют эмфазы, а индикативы (fecit, fecerunt),напротив, подчеркнуты.

Ср. выше, с. 21.

Только в этом и может заключаться историческое ядро несколько «педагогически» звучащей реплики Плутарха: Катон уже рано привык тренировать ораторские способности «как второе тело и также как необходимый инструмент для честолюбивого и деятельного человека» (Plut. Cato 2).

Это подтверждают многочисленные подражания у Саллюстия, Fankhänel 213; ср. epist. ad caes. 2 init., Leeman

В иных случаях Катон выдвигает вперед глаголы со значением эмоции (дважды mirari, удивляться,orat. 98 М2,22 М2). Чаще во главе фразы стоят глаголы движения (у Гомера, напротив, глаголы чувственного восприятия): Fankhänel 217 слл.

Об этом Fankhänel 181.

Ср. Fankhänel 180 сл.

О речах Катона — цит. выше, 283-290.

Leo 286.

Ibid.

Цит. выше, 165-169.

H. Kronasser, WSt 79,1966,298-304. Впрочем, Кронассер принимает во внимание только De agricultura.

Цит. выше, 21-25.

Till 22, ср. уже у Leo, 286.

Цит. выше, 45-49.

Fr. 168 Malcovati2, Leeman46.

Повторение первого и последнего слова предложения.

Ср. высказывание Катона р. 77,1-6Jordan.

Полибий, 6, 57, 5 сл.

Цит. выше, 110 слл.

Gell. 6, 3, 52.

Leo 286.

Следует обратить внимание на скупые, трезвые заключительные колоны: 163 quo maiore opere dico suadeoque, тем настоятельнее предлагаю и советую... 164 libertatis suae causa in ea sententia fuisse arbitror, ради своей свободы они и встали на эту точку зрения, думается мне... quod illi tarnen perpessi, они же, несмотря на то, снесли все безропотно. Ср. также заключения 166, 167, 168, 169. Этот аспект представляется мне более важным, нежели спорная проблема прозаического ритма: его наличие у Катона как утверждалось (E. Fraenkel, Leseproben aus Reden Ciceros und Catos = Sussidi eruditi 22, Rom 1968, 125-128), так и оспаривалось (A. Primmer; Der Prosarhytmus in Catos Reden, в: D. Ableitinger и H. Gugel, изд., Festschrift für Karl Vretska zum 70. Geburtstag, Heidelberg 1970, 174-180). Оформленные колоны Френкель выделяет с полным основанием; но употребление периодов оформлено еще не вполне. Я разделяю осторожность Приммера в вопросе о том, насколько сознательно Катон использовал прозаический ритм в своей практике.

Urbanus homo eritcuius multa bene dicta responsaque erunt, — тот, y кого будет много метких реплик и ответов (Доми- ций Марс, следующий мнению Катона, у Квинтилиана, inst. 6, 3, 105; ср. E. de Saint-Denis, Evolution sémantique de «urbanus — urbanitas», Latomus 3, 1939, 5-24, особенно 10-15.

Текст: Катон y Геллия, 3, 7 (=HRR, 19342, fr. 83; p. 78 P.).

Текст здесь по Бергку (см. аппарат Петера).

Версия текста по Бергку.

Лучше praehibuit Quicherat.

Ср. О. Ribbeck, Neues Schweizer Museum 1,1861, 27: «Но та же самая заслуга, оказанная здесь или там, — насколько по-разному на нее смотрят!».

Цит. выше, 165. Новая общая оценка Origines, отдающая им должное: W. Kierdorf, Catos Origines und die Anfänge der römischen Geschichtsschreibung, Chiron 10,1980,205-224.

Цит. выше, 290-300.

О стиле особенно 299.

Цит. выше, 67-88.

Leeman цит. выше, 68: «Как бы то ни было, не удивительно, что римский историк-любитель в духе Катона в общем случае продемонстриовал свои способности скорее в ораторских достижениях, относящихся к его negotia,чем в попытках овладеть сложным искусством историографии».

Sail. Catil. 8, 2-3: Atheniensium res gestae, sicuti ego aestumo, satis amplae magnificaeque fuere, verum aliquanto minores tarnen quam fama feruntur. sed quia provenere ibi scriptorum magna ingenia, per terrarum orbem Atheniensium facta pro maxumis celebrantur, деяния афинян, как я полагаю, были достаточно значительными и великими, но несколько меньшими, нежели им приписывает молва. Но, поскольку там появились писатели с большими дарованиями, подвиги афинян во всем мире превозносятся как самые великие.

Справедливо, что нет указаний на далеко идущее влияние Катона на республиканских историков {W. D. Lebek, Verba prisca, Hypomnemata 25, Göttingen 1970, 210слл.); сознательная архаизация обнаруживается у Саллюстия: для него стилистически влияние Катона было определяющим.

Цицерон Brut. 85, 294; сдержаннее de orat. 2, 15, 53 и leg. 1,6. — Саллюстий называет Катона самым могучим в речах из всего римского народа (hist. 1, fr. 4, p. 4 Maurenbrecher).

Leo 299. Об архаизмах у Катона теперь ср. взвешенное рассмотрение G. Prugni, Per un riesame degli arcaismi Catoniani (rileggendo il Till), Quaderni dell’Istituto di Filologia Latina deirUniversità di Padova 2,1972, 25-36.

Для сравнения Леман (70) привлекает катоново naves ambulant(проходят корабли,agr. 1, 3). Но для этого нет оснований, поскольку не принимается в расчет основное значение ambulare. Не должно в этом отношении позволять относительно поздней античной литературной критике заслонять естественный взгляд на вещи.

Quint. 8, 3, 48 цитирует verrucaв стихе из трагедии как пример humilitas,низкого стиля (естественно, vitium, недостаток).8, 6, 14 намекает на тот же трагический стих. О Катоне в обоих случаях речь не идет.

юо В более строгом стиле Origines гипербат обрабатывается иначе, чем в de agr. По Фанкгенелю, 184 сл., в de agr. свойственное устной речи тематическое обособление частей фразы сохранено, в Origines (кроме речей), как представляется, гипербат ограничен винительным падежом местоимений.

Cato orig. 83 (HRR l2[1914] p. 78-81 Peter = Gell. 3, 7).

V. Pisani, Storia della lingua latina 1 (= Manuale storico della lingua latina l), Torino 1962, 223 сл.

юз Интерпретация подтвердит, что и в деталях сохранено много катоновского.

См. выше. с. 53.

О таких образованиях степеней сравнения у Катона см. Till, 94 сл.

юб Может быть, сюда же относится место, исправленное Бергком так: consultum istuc quidem atque providens, хорошо продуманным и дальновидным (см. аппарат в издании Петера HRR 1, 79).

107 Это счастливое выражения Г. Гаффтера — H. Hajjter, Untersuchungen zur altlateinischen Dichtersprache (= Problemata Heft 10) Berlin 1934, гл. 3 «Исчерпывающие способы выражения», особенно с. 77. О происхождении этого стилистического средства из римского законодательного и сакрального языка см. E. Lindholm 27-42. О Катоне 46 сл.; о сакральном языке с 57 по 59; ср. также Haffter 81 сл.

ю8 Ср. bonas preces precor; я молюсь хорошей молитвойCato, agr. 134, 2 (дважды), ср. 139; 134, 2 bonas preces bene precatus sum, я хорошо помолился хорошей молитвой.

109 Этот стилистический прием (traductio, жкощ) часто встречается в поэзии, напр., Ov. met. 1, 33. al. От него не отказывается и историографическая проза, напр., Сизен- на, fr. 27 Romanos protelant... protelatos persecuntur, сгоняют римлян и, согнав, преследуют.

по Этот оборот не бросился в глаза итальянскому комментатору Пизани потому, может быть, что он без труда переводится на итальянский? Такое употребление герундия, который в древней латыни вообще встречается чаще, чем герундив, можно подтвердить примерами из Плавта и Теренция. Ср. Ch. Е. Bennet, Syntax of Early Latin 1, Boston 1910,452 (mere. 218 quid hie in lamentando pereo, что я здесь погибаю в жалобах; Нес. 38 in experiundo ut essem, чтоб узнать на опыте). Аблатив герундия с предлогом относительно редок у классических авторов, однако он часто встречается у Саллюстия; ср. L. Constans, De sermone Sallustiano, Paris 1880, 227; напр., lug. 6, i plera tempora in venando agere, больше времени проводить oxo- тясь. Здесь Саллюстий также примыкает к древнелатинской традиции. Ср. также Hofmann-Szantyг 380. Сборник примеров — Kühner-Stegmann И, 1, 753 сл., он показывает границы классического словоупотребления. Работа Р. Aalto, Untersuchungen über das lateinische Gerundium und Gerundivum, Helsinki 1949 (Ann. Acad. Sc. Fenn.: s. B, vol. 62, 3) до сих пор была мне недоступна. Непригодна /. Cortese, Grammatica Catoniana, Savona 1882, ср. также Vincenz Bulhart, ThLL 7, 1, 1934-1964, 784, 76-785, 16 (также без различения герундия и герундива). A. Draeger; Historische Syntax der lateinischen Sprache 2, Leipzig 1878, 816 «У классиков и позднейших adвесьма употребительно, точно так же как и inс аблативом герундива, однако же редко с аблативом герундия». Следуют примеры из Цицерона. 817: «Возможно, древний пример из Геллия 3, 7, 12 in expectando sunt, они выжидают. Аналогично с герундивом 3, 1, 4 iamdiu in ео ipso quaerendo fui, я уже долго интересовался этим самым. Первое процитировано уже из Cato orig. 4, 7: in expectando sunt».Таким образом Дрегер делает из одного места два. Очевидным образом Дрегер не знаком с местами из комических поэтов, которые приводит Беннетт.

in A. W. Ahlberg,De traiectionis figura ab antiquissimis prosae scriptoribus adhibita. Eranos 11,1911, 89 сл., особенно 90, прим. 1. Fankhänel 185.

ii2 О стилистической значимости такого употребления в греческой трагедии ср. W. Schadewaldt в: Sophokles, König Oedipus, Berlin und Frankfurt 1955, 93 (Мы) «последовательно удержали наивное и жестикуляционно наглядное "этот муж" вместо нашего стертого личного местоимения "я" и никак не посягнули на то, что звучит чужеродно и дико для нас с нашим отчуждением от непосредственного и исконного». В латинском языке — см. Hofmann-Szantyr 180.

Imperator Poenus, пунийский полководец, выразительно оставлен на втором плане : colles locosque idoneos... occupât, занимает холмы и подходящие места.

Откуда Геллий знает имя? Может быть, Катон в этом исключительном случае отступил от своего обычая? О ненадежности имени ср. Frontin. 1,5,15 (4,5,10). Для темы в целом важен S. Lundström, Vermeintliche Glosseme in den Tusculanen, Uppsala 1964, 323-328: Cic. Tusc. 1, 101 относится к этому катоновскому контексту.

Родовое мышление в Риме укоренено очень глубоко; как homo novus, выскочка, Катон, разумеется, получил возможность почувствовать теневые стороны такого образа мыслей. Столь распространенное позднее представление о поглощении отдельного человека государством сильнее предопределено влиянием Катона, чем обычно отдают себе в этом отчет.

Faciundum; ut... iubeas; (ut) imperes horterisque; uti occupent; praevertentur; sese alligabunt; obtruncabuntur; habebis.

Ostendit exitium de loci importunitate et hostium circumstantia maturum, открывает ему, что конец близок, поскольку место неблагоприятно и враги стоят вокруг.

Слово преимущественно древнелатинское и относится к языку повседневного общения. Выразительные композиты вообще характерны для раннего этапа развития латинского языка. W. Krause, DLZ 45, 1924, 1594, устанавливает, что «de intensivum» по большей части сочетается с глаголами, выражающими длительное действие; deпри этом означает, что действие осуществляется с начала до конца. Катоновские композиты с de— сопоставляет Till 59.

В исторических фрагментах решительно преобладает исторический перфект. Контрпример — fr. 87; для 138 контекст ненадежен. Учитывая скудость материала, вряд ли возможен ответ на данный вопрос. В презенсе стоит сообщение fr. 29 Male.2; Till 17 показывает, что речь идет об ином случае (поэтизм), но он, впрочем, не обращает внимания на бросающиеся в глаза случаи употребления исторических презенсов. Так как Плавт знаком с историческим презенсом, вполне возможно предположить и более широкое его использование у Катона, нежели дают понять фрагменты. — У Катона можно встретить даже исторический инфинитив (fr. 79). Красочность катонов- ского стиля говорит, может быть, в пользу более широкого употребления.

Ср. перечисление женских нарядов и украшений orig. 113.

Gloriam atque gratiam praecipuam claritudinis inclitissimae decoravere monumentis; об этом Fankhänel 162.

Аналогично orig. 63 in maximum decus atque in excellenti- ssimam claritudinem sublimavit, вознес до высшей славы и блистательнейшего превосходства (р. 73 Peter2).

Malcovati2, p. 191, fr. 48.

ГЛАВА II

Teanum Sidicinum расположен в Кампании, возле Mons Massicus, где сходятся Via Latina и Via Appia. Teanum, Cales, Ferentinum были муниципиями италийского права (Н. Nissen,Italische Landeskunde, Berlin 1902, II2, 693, 694, 653).

Cic. Verr. II, 5,62,161-63,163; текст — G. Peterson, Oxford (1907) 19172. Теперь ср. также L. Piacente, Cic. Verr. II, 5, 162, Quaderni deiristitutto di lingua e letteratura latina (Univ. de Roma, Facoltä di Magistero) 1,1979, 89-94. Пья- ченте указывает на то, что повторение слова сгих, крест (162) сводится к конъектуре. Мне эта конъектура представляется необходимой, в особенности же потому, что далее следует inquam, говорю.

Strepitumque codd. nonn. Gellii (10, 3, 12); crepitumque codd. Cic.

Сверх Т. Моммзена, см. Ed. Meyer; Untersuchungen zur Geschichte der Gracchen. Kleine Schriften I1, Halle 1910, 383-449, I2, Halle 1924, 363-398. R. V. Pöhlmann, Zur Geschichte der Gracchenzeit. SB München 1907, 443 слл. F. Münzer RE 2 A2, 1923, 1375 слл. и 1409 слл. A. Heuß, Römische Geschichte. Braunschweig 1960, 144-148 и 553 сл. (литература).

Römische Geschichte, 454 сл.

Ibid., 104. Продолжение «без нее, вероятно, мы могли бы отнести его к числу величайших государственных деятелей всех времен» напоминает Цицерона, Brut. 125 сл.

Ibid., 104.

Ibid., 104.

Kunstprosa, 12.

Ibid., 171-173; касательно прозаического ритма дополнительно F. Leo, 508 слл.

В следующем предложении мысль смещается; речь идет уже не о стиле, но о внешних особенностях произнесения речей: «Мы слышим о его исполнении, вызывающем сенсацию... » (Norden171).

Leo 308.

N. Häplce, C. Sempronii Gracchi oratoris Romani fragmenta. Диссертация, München 1915.

Желанное подтверждение с исторической точки зрения: Ernst Meyer, Römischer Staat und Staatsgedanke. Darmstadt 19612, 303: «Чисто демагогических предложений... следует искать не здесь [среди предложений Г. Грак- ха]; напротив, чисто демагогическими были средства, с помощью которых знать свергла ставшего неудобным трибуна».

Тас. dial. 18 Catoni seni comparatusС. Gracchus plenior et uberior; sic Graccho politior et ornatior Crassus, sic utroque distinctior et urbanior et altior Cicero> no сравнению со стариком Катоном Г. Гракх полнее и обильнее, точно так же более отточен и изящен в сравнении с Гракхом Красе, так разборчивее и остроумнее и выше обоих Цицерон. В аналогичном смысле E. Norden169 и Л. D. Leeman56. Тацит здесь находится под воздействием Cic. Brut. 125: noli enim putare quemquam, Brute, pleniorem aut uberiorem ad dicendum fuisse, не думай, Брут, что кто-либо превосходил его полнотой и обилием в речи.

Плутарх, Tib. Gracchus 2.

Об ограниченности Плутарха как историка K. Ziegler RE 21, 1951, 910. Как Плутарх, благодаря слишком сильному выделению этического момента, умеет смещать акценты и фальсифицировать, проявляется, напр., в его морализирующем истолкований эпизода с учителем музыки, который свирелью задает Гракху тон (ср. информативный обзор источников у N. Häpke, цит. выше в прим. 136, 36-38).

Plut. v. Demosth. 2, 2 слл. Об этом K. ZieglerRE 21, 1951, 926 сл.

О цитировании Плутархом речей Гракха см. N. Häpke 13-19. Ср. Pöhlmann 445 (с литературой), который принимает версию посредника — историографического труда.

Ср. также Val. Мах. 8, 10, 1 (flagrantissimo ingenio, с пламенным характером); Тас. dial. 26 (G. Gracchi impetum, натиск Гая Гракха);Apul. apol. 95 (impetum, натиск);Gell. 10, 3 (fortis ас vehemens, сильный и порывистый);Fronto p. 132 (van den Hout) (contionatur... Gracchus turbulente, Гракх выступает на собрании... яростно; tumultuatur Gracchus, Гракх в порыве страсти);Claud. Mam. epist. 2 (p. 206 Engelbrecht) (Gracchus ad acrimoniam... capessendam usui, Гракх к остроте... к которой он прибегал для пользы). Недифференцированно также A. Heuß 144: «Одушевлявшая его страсть была подобна вулкану».

/. Marouzeau, Eranos 45, 1947, 22-24. Более нюансиро- ванно в RPh 45, 1921, 166-168: Гракх знал толк в «двух стилях» (168). С оглядкой (но признавая скупость) Quint, inst. 12, 10, 10. Ср. Sen. epist. 114, 13. Plin. epist. 1, 20 говорит об orationes circumcisae, сжатых речах Гракха. Критически Gell. 10, 3, 15. Sen. epist. 114, 13.

Цит. выше, 56-58.

Латинский словник заимствуется у Геллия, 10, 3, 4: Ъге- vitas sane et venustas et mundities orationis est, краткость ведь— и приятность, и чистота речи.

Fr. 49 Malcovati4.

О фактической стороне дела: Th. Mommsen, Römisches Staatsrecht, Leipzig 1887, II 681, 3: «Здесь, как представляется, имеется в виду лицо, командированное не сенатом, а находящимся в Азии римским магистратом... pro legatoозначает цель путешествия».

RPh 45, 1921, 167. Ср. сознательное варьирование у Цицерона — inforo medio> посередине форума; последнее делает более сильный акцент: «в заполненном общественном месте».

Quint, inst. 10,1, 7, ср. 8, 3, 51.

/. Marouzeau, RPh 45, 1921, 167.

О Latinitasвообще J. Marouzeau, Quelques aspects..., 7-25 (Latinitas — Urbanitas — Rusticitas).

Cic. Brut. 104. Nam et Carbonis et Gracchi habemus orationes nondum satis splendidas verbis, sed acutas prudentiaeque plenissumas. fuit Gracchus diligentia Corneliae matris apuero doctus et Graecis litteris eruditus. nam semper habuit exquisi- tos e Graecia magistros, in eis iam adulescens Diophanem Mytilenaeum Graeciae temporibus illis disertissumum. sed ei breve tempus ingeni augendi et declarandi fuit. Ведь мы имеем речи и Карбона, и Гракха — с точки зрения словаря, им недостает блеска, но в них довольно остроты и очень много рассудительности. Гракх с самых нежных лет был воспитан и обучен греческой словесности попечительностъю матери Корнелии. У него всегда были отборные наставники из Греции, среди них, еще когда он был подростком, был Диофан из Митилены, самый красноречивый в Греции по тем временам. Но мало времени было ему отпущено на то, чтобы талант его возрос и заявил о себе.210, о значении usus domesticus, домашнего опыта: Sed magni interest quos quisque audiat cotidie domi, quibuscum loquatur a puero, quern ad modum patres paedagogi matres etiam loquantur. Ho большая разница, кого кто слушает дома каждый день, с кем разговаривает с нежных лет, каким образом говорят отцы, педагоги, матери... 211: Legimus epistulas Corneliae matris Gracchorum: apparetfilios non tarn in gremio educatos quam in sermone matris. Мы читали письма Корнелии, матери Гракхов: ясно, что они воспитаны не столько на лоне матери, сколько в ее речи. О значении Корнелии ср. также Тас. dial. 28; 9; Quint, inst. 1,1,6; Plut. Tib. Gr. 1,8. F. Münzer RE IV1592-1595.

Оно дошло до нас в качестве приложения к биографии Аттика у Корнелия Непота; Непот, очевидно; цитировал его в сочинении De illustribus viris. HRR2 (ed. H. Peter, Bd. II, Leipzig 1914, S. 38-40). Ф. Лео перевел это письмо в приложении к своей истории литературы (479).

См. ниже, с. 76; 84 слл.

Gell. 10, 3, 4. Он находит у Цицерона больше gravitas, важности.

Ср. Don. Тег. Нес. 611 ксощкф xapaKrqpi et usu cotidiano, комическим характером и повседневным употреблением.

Ср. Gloss. Plac. 5, 56, 11 comoedia est quae res privatarum et humilium personarum comprehendit non tam alto ut tragoedia stilo, sed mediocri et dulci, комедия— та, которая охватывает события в жизни лиц частных и низкого положения, не таким высоким стилем, как трагедия, но средним и сладостным.

Cic. Brut. 126: genere toto gravis, он вполне владел родом важности (о Г. Гракхе). О genus grave: Cic. orat. 96-99 (W. Kroll), особенно 97: huius eloquentiae est tractare animos... haec... inserit novas opiniones, evellit insitas, свойство этого красноречия— овладевать душами... оно... сеет новые мнения, выкорчевывает укоренившиеся. Плутарх, 2. 3, также называет Гракха yeyavcopévoç, блистательным (= цеуаЛопрелцд, пышный: R. Jeuckens, Plutarch von Chaeronea und die Rhetorik, диссертация, Straßburg 1907, 177; Häpke 34).

Касательно значения ср. лат. lautus(дословно — мытый. — А. Л.). — Поскольку понятие удивительным образом не рассматривается Монтейлем (P. Monteil, Beau et laid en latin, Paris 1964), приведем несколько примеров: Cic. or. 79 removebitur omnis insignis ornatus... elegantia modo et munditia remanebit, sermo purus erit et Latinus, уйдут прочь все тяжеловесные украшения, останется только изящество и чистота, язык будет чистым и латинским.Quint. 8, 3, 87: quaedam velut е tenui diligentia circa proprietatem significationemque munditiae, как будто бы некая чистота, исходящая из утонченной тщательности в смысле и значении.Gell. 1, 23, 1 (о Катоне) cum multa... venustate atque luce atque munditia verborum, с большим изяществом и ясностью и чистотой в отборе слов. 10, 24, 2 (Август) munditiarum... patris sui in sermonibus sectator, в последователь чистоты своего отца в речах.

О теме в целом у Цицерона сейчас см. R. C. McClintock, Cicero s Narrative Technique in the Judicial Speeches, диссертация, Chapel Hill 1975; микрофильм: Dissertation Abstracts 36, 1975, 3672A; D. Berger; Cicero als Erzähler. Forensische und literarische Strategien in den Gerichtsreden, Europäische Hochschulschriften 15, 12, Frankfurt/Bern/ Las Vegas 1978; M. Fuhrmann, Narrative Techniken in Ciceros zweiter Rede gegen Verres, в: Der altsprachliche Unterricht 26, 1980, Heft 3, 5-17; /. Blänsdorf, Erzählende, argumentierende und diskursive Prosa, Würzburger Jahrbücher N. F. 4,1978, 107 слл.

О краткости как особенности латинского языка Plut. Cato maior 12, 7: он (Катон) говорит, что афиняне удивились его быстроте и остроте его высказываний: то, что он произносил скоро, переводчик воспроизводил долго и многими словами; вообще же он считал, что слова у греков выходят из уст, а у римлян — из сердца.

Plut. Caesar 50, 3: сообщая об остроте и скоротечности этой схватки в Рим, в письме к одному из друзей, Амантию, он написал три слова. Пришел, увидел, победил. На латинском языке эти слова, завершаясь одной и той же глагольной формой, производят убедительное впечатление краткости.

В этой точке пересекаются (как и во многих других) римляне и стоики. Zvvropla, краткость, представлялась этим последним основным стилистическим достоинством (ср. A. D. Leeman, 39 с прим. 81; ссылка на SVF [ed. H. von Arnim, Leipzig 1903] 214,16). В аналогичном ключе Quint. 4, 54, 68; Cic. inv. 1, 32; Rut. Lup. 2, 8. О brevitas — в том числе и гракховой — критически Plin. epist. 1, 20, 1-4.

Это стилистическое подчеркивание, — может быть, признак того, что событие является следствием предшествующих обстоятельств.

Ср. /. Marouzeau,RPh 45, 1921, 167.

Структура времен в рассказе у Цицерона многопланова, у Гракха однопланова.

Уже Геллий (10, 3, 12) сделал меткие наблюдения о функции имперфекта.

/. Marouzeau, Lordre des mots dans la phrase latine, v. 2, Paris 1938,71. Также y Цицерона: ardebant oculi... ; exspectabant omnes...

В повторении слова cruxПьяченте (см. прим. 165 к с. 294) видит вмешательство некоего гуманиста; но следующее непосредственно после него inquamделает повтор необходимым.

Об этом Gell. 10,3,14: haecM. Tullius atrociter, graviter, apte copioseque miseratus est, это цицероново сострадание— потрясающее, важное, уместное, подробное.

Геллий (10, 3, 7/8) подчеркивает sub oculos subiectio, постановку перед глазами, и описывает воздействие цицероновского текста на читателя следующим образом: Animum hercle теит, cum ilia М. Ciceronis lego, imago quaedam et sonus verberum et vocum et eiulationum circumplectitur, клянусь Геркулесом, когда я читаю это место у Цицерона, моей душой овладевает некий образ — и звук ударов, слов и стонов.

Геллий достаточно проницателен, чтобы дистанцироваться от таких оригиналов (10. 3, 15). Ср. также Sen. epist. 114, 13: multi ex alieno saeculo petunt verba, duodecim tabulas locuntur. Gracchus illis et Crassus et Curio nimis culti et recentes sunt, многие ищут слов в чужом веке и говорят языком двенадцати таблиц. Даже Гракх для них, и Красе, и Курион — уже слишком расфранченны и современны. Ср. W. Soltau, NJbb 9, 26,1.

Cato fr. IX J. = fr. 58 Malcovati4.

Бруттии исполняли такие обязанности в наказание за дружественное отношение к Ганнибалу во время второй Пунийской войны.

О ритмической структуре места A. W. De Groot, La prose métrique des anciens, Paris 1926, 44 сл. («закругленные периоды, симметричные и иногда изохронные колоны, но метрики нет»).

Перевод частично по: О. Ribbeck, Neue Schweizer Museum 1,1861, 12.

В общем виде об этом: /. Marouzeau,Lordre des mots... passim, в особенности 49 слл.

То, что Фанкгенель 230 (см. выше прим. 46 на с. 282) говорит о консульских донесениях как образце для такой постановки, неубедительно; напротив, ясна членящая функция такого рода перестановок.

Гракх, напр., в нагромождении синонимов куда более сдержанный, чем Катон, выказывает и в этом отношении более утонченный вкус. Ср. примеры, которые приводит N. Häpke (цит. выше), с. 40, — практически все они обладают неброским изяществом: sapientia atque virtute, мудростью и доблестью; commoda et rem publicam, [ваш] интерес и государственные дела; Ьопат existimationem atque honorem, хорошее мнение и честь; pretium et praemium, цену и награду; eodem loco atque ordine, того же положения и сословия; sumptus atque pecunias, средства и деньги.

Определенную поддержку данной концепции оказывает тот факт, что miseratioв нашей традиции приписывается Тиберию Гракху (ср. Plut. Tib. Gr. 2), в то время как стиль Гая воспринимался как более мужественный.

Ср. напр. Quint. 6, 3, 45: acutior est ilia atque velocior in urbanitate brevitas, в остроумии острее и быстрее — та краткость.

Евстафий в предисловии к своему комментарию к « Одиссее» объясняет àÇvrrjçкак «глубину понятий при простоте поверхности» (Ed. Rom. 1379 = ed. G. Stallbaum, Lips. 1825, T. I p. 2). Ср. также Jo. С. Ernesti, Lexicon Technologiae Graecorum Rhetoricae, Leipzig 1795 (перепечатка Hildesheim 1962) s. v. ôÇirn/ç.

В. R. Voss, Der pointierte Stil bei Tacitus, Münster 1963, не занимается ни античными понятиями, ни современным («pointe»).О понятииpointeсм. H. Lausberg, Handbuch der literarischen Rhetorik II, München 1960, 933.

Правильно Häpke 38 сл. с примерами. Häpke неправильно понимает F. Leo 309, 1 («менее выдаются параллелизм и антитеза, но очень изысканны, во фразах Gell. 11, 10,4» (он не обратил внимания на вторую запятую).

Fr. 17 Malcovati4. Фрагмент представляет собой часть рекомендации предложения народного трибуна Карбона, которое должно было сделать возможным повторное избрание трибуном (131г. до P. X.).

Е Münzer, RE 2 А 4,1923,1380.

improbus = rerum novarum cupidus, стремящийся к государственному переворотуThes. L. L. 7, 1934/1964, 690, 30; 36; 40; 42; 68 слл.

Fr. 24 Malcovati4.

Что мы выиграем, введя для этой стилистической фигуры название commutatio, «обмен», — остается для меня неясным (Leeman 57).

Острое пуантирование также во фрагментах 28, 43, 58 и 60 Malcovati4.

Fr. 32 Malcovati4.

Norden, Kunstprosa 1, 172. Гракх во вступлении к речи de legibus promulgatisсоблюдает азианийскую ритмику, в особенности дитрохей (Leo 309,2). Ср. также N. Häpke 59. «Метрические» и «неметрические» партии у Грак- ха наблюдает A. W. De Groot 46 сл.

Ibid.

Тит Кастриций у Геллия, 11.13.

Fr. 43 Malcovati4из речи против Л. Кальпурния Пизона Фруги, 123 г. до P. X.

Isidor, orig. 2, 21, 4.

У Катона эти черты усматривает Леман; опасения по поводу такого подхода — М. Fuhrmann, Gnomon 38,1966,360.

Поведение Цицерона не менее рационально, но наряду с пафосом и иронией у него присутствует юмор, а наряду с аналитической — специфическая рациональность эстетики. См. конец главы.

/. MarouzeaUj L ordre des mots... II, 71.

Ж. Марузо удивительным образом не обратил на это внимания.

Goethe,Regeln für Schauspieler (1803) § 13 (WA 40, 143): «В произнесении вообще имена собственные нужно произносить с большей выразительностью, чем обычно, поскольку так имя особенно бросится в глаза слушателю». Важен и § 27 (WA 40, 150 сл.), что имена должны произноситься более четко и особым тоном, чтобы возбудить фантазию слушателя.

Значение конечных мест признает Quint. 9, 4, 29. Ср. там же 67 (правда, в связи с ритмикой фразы): initia clausulaeque plurimum momenti habent, quotiens incipit sensus aut äesinit, начала и клаузулы играют важнейшую роль, когда смысловой отрезок начинается либо завершается. Заключение бросается в глаза еще сильнее, чем начало (ср. 9, 4, 63).

О практически регулярной постановке таких прилагательных перед определяемым в ранней прозе: A. Reckzey: Über grammatische und rhetorische Stellung des Adjekti- vums bei den Annalisten, Cato und Sallust. Programm Berlin 1888,29.

Тем они эффектнее, когда он их употребляет: fr. 17 pessimi— Optimum, наихудшие — наилучшего; 27 postremissimum nequissimumque, самого последнего и негодного.

Gell. 10, 3,4 In tarn atroci re ас tarn misera atque maesta ini- uriae publicae contestatione ecquid est, quod aut ampliter insigniterque aut lacrimose atque miseranter aut multa со- piosaque invidia gravique et penetrabili querimonia dixerit? brevitas sane et venustas et mundities orationis est, qualis haberi ferme in comoediarum festivitatibus solet..., в таком жестоком случае, в таком жалостном, таком несчастном свидетельстве публичной несправедливости сказал ли он что-нибудь или важное и значительное, или вызывающее слезы и сострадание, или с сильной и мощной ненавистью, или с серьезной и проникновенной жалобой? — нет, краткость и изящество и чистота речи, едва ли не такая, какая обычно бывает свойственна комической веселости. Ibid. 13 о Цицероне: complorationem deinde tarn acerbae rei et odium in Verrem detestationemque aput civis Romanos inpense atque acriter atque inflammanter facit, он со всей силой и остротой вызывает у римских граждан жалость к столь жестокому случаю и ненависть и презрение по отношению к Берресу.

Plut. Tib. et G. Gracchus 2.

Cic. de orat. 3, 214.

Cic. de orat. 3, 224, 227. Отсюда Quint, inst. 1, 10, 27. Val. Max. 8, 10, 1. Gell. 1, 11, 10 слл. Этическое перетолкование вплоть до полного непонимания — Plut. Tib Gracch. 2, 4. mor. 456 A, Cass. Dio fr. 85, 2. Основополагающий труд: jR. Büttner, Porcius Licinus, Leipzig 1893, 80 слл. Cp. также E. Norden, Kunstprosa 1, 57, с важной отсылкой к Л. Кресоллию: Vacationes autumnales, sive de perfecta oratoris actione et pronunciatione libri III, Paris 1620,499.

Fr. 61 Malcovati4; Cic. de orat. 3, 214.

Здесь наша традиция колеблется: sanguine madet M: sanguinem (ne P2) redundat L. Quint, inst. 11, 3, 115 сокращает до adfratris sanguinem.Отсюда С. Iulius Victor (p. 443 Halm); redundat — то, что можно было бы ожидать у Цицерона в этом контексте, madet,вероятно, правильно. Слово не типично поэтическое (напр. Cato de agr. 85). Живительным образом это место приведено в Thesaurus 8, 1936/66, 33, 29 s. v. madere без ссылки на Гракха как цитата из Цицерона! (W. Richter).

Эти волнующие слова относят к той речи, которую Гракх произнес в последние дни своей жизни (121 г. до R X.). (Так H. Malcovati к этому месту, которое, однако (так N. Häpke [90]), не желает привязки к последнему дню). Мне это кажется правдоподобным, но не вполне надежным. Не указывает ли madetна то, что убийство Тиберия произошло относительно не так давно? Этот аргумент можно использовать для поддержки концепции, которую высказал K. W. Piderit (к de orat. 3, 214), что речь была произнесена вскоре после смерти Тиберия. Правда, тогда нужно было бы опровергнуть контраргументы N. Häpke.

Eurip. Med. 502-505 vvv ттоТтдаткл)р,а1; ттотгда ттдод ттатдод dofiovg, ovg aoi ттдодойста хал ттатдау acpixofmjv; у ттдод та Xalvag IleXiabag\ хаХйд у av ovv bügaivTo р/ oixoig (bv ттатеда xarexravov.: Куда теперь пойду? в отцовский дом, /Который для тебя я предала?/К несчастным Пели- адам? Хорошо же/ За смерть отца там приняли б меня! Епп. trag. 231 R.: quo пипс те vortam? quod iter incipiam ingredi? Domum paternamne? anne ad Peliae filias? Куда идти? на путь какой вступить? / В отцовский дом ли, кПелиевым чадам?Demosth. or. 28 (= кат& A<poßou) 18: ттоТ д’ av rgaTToifia^al eig та иттохг'цлгуа тоТд davetaaaiv;

àAÀà tüv vTToB’Sfisvœv sorb.àAA’ siç та ttsqiovt avrœv] aKkà toutou yiyvsTai «A куда нам будет обратиться... К заложенному заимодавцам? Но оно принадлежит этим залогодержателям. Или к остатку по расчете? Но он будет принадлежать вот ему... » (Перевод Г. А. Тароня- на. — Демосфен. Речи. В трех томах. Ответственные редакторы: Е. С. Голубцова, Л. П. Маринович, Э. Д. Фролов. Том 1. Изд. «Памятники исторической мысли». М., 1994, с. 359). Об этом E. Norden,Kunstprosa 1. Nachträge S. 13 сл. (к S. 171). Там же примеры и литературные данные; эти важные дополнения отсутствуют у Мальковати в примечаниях к данному месту; Норден приводит более богатый материал, нежели процитированная Мальковати статья М. Bonnet, REA 8, 1906,40-46.

Леман 56 сл., кажется, вопреки Нордену признает прямое влияние Демосфена.

E. Norden ibid.

Cic. de orat. 3, 214: Quae sic ab illo esse acta constabat oculis, voce, gestu, inimici utlacrimas tenere nonpossent, было известно, что он так все исполнил — и взглядом, и голосом, и жестом, что даже враги не смогли удержаться от слез.

Текст: A. C. Clark, Oxford 1905.

Ego codd.; eius Clark.

Возрастает ли сила по мере роста экспансии, — это уже другой вопрос (Леман 57 признает, что увеличивается ubertas,но не vis).

Можно, напр., обратить внимание на скупость в употреблении анафор. Гракх владеет и намеренным повтором слов, напр., чаще во фрагменте 44.

«Дикая страстность и азианийская риторика» — вот что здесь усмотрел Э. Мейер 368 сл. вслед за Норденом. На Ф. Лео точка зрения Нордена также произвела сильное впечатление, но имплицитно он признает, что во фрагментах пафос относительно редок (Geschichte der römischen Literatur, 309). Изначально суждение Э. Мейера о фрагментах было непредвзятым, но под влиянием Э. Нордена он изменил мнение, ср. Kleine Schriften... 368.

E. Norden, Kunstprosa 1,169.

Cp. Cic. Brut. 104.

Этот финикиец — по Cic. Brut. 100 — помогал Гракху при написании его речей.

См. прим. 143 на с. 296.

Несколько иначе E. Norden 171.

Cic. de orat. 3, 213 сл. Quint, inst. 11, 3, 8слл. 115 слл. Iul. Vict. p. 443, 2 Halm. Plut. Tib. et C. Gr. 2, 2. Cass. Dio fr. 85, 2.

Цит. выше, C. 71.

Quint, inst. 4, 2, 57 сл. callidissima simplicitatis imitatio, искуснейшее подражание простоте.

F. Münzer, RE 2 A2, 1923, 1397. Ср. также L. Homo, Nou- velle histoire romaine, Paris 1971, 185.

Cp. Cic. Brut. 2.

Способностью говорить о возвышенном просто, которая стала у нас цениться с XVTII-XIX веков, обладал не только Гракх, но и Цицерон; ср. нашу главу о гер. Цицерон обладал безошибочным вкусом к уместному (aptum) в каждом конкретном случае.

ГЛАВА III

Текст: ORF2 fr. 29, p. 390. Остальные фрагменты речей — ibid. 383-397; ср. также третий том тойбнеров- ского издания (A. Klotz, Leipzig 1927, новая перепечатка Stuttgart 1966), особенно р. 175. О надгробной речи в честь Юлии теперь см. W. Kierdorf, Laudatio funebris, Interpretationen und Untersuchungen zur römischen Leichenrede, Meisenheim am Glan 1980, 114 сл. О жанре в целом см. D. Flach, Antike Grabreden als Geschichtsquelle, R. Lenz, изд., Leichenpredigten als Quelle historischen Wissenschaften, Köln/Wien 1975,1-35.

В лежащем перед нами тексте нужно обратить внимание на различие между genus(род как происхождение) и gens (род как клан).

/• Burckhardt, Gesamtausgabe, Berlin/Leipzig 1930-34,7,237.

Römische Geschichte (цит. выше прим. 9 на с. 277).

F. Gundolf, Caesar, Geschichte seines Ruhms, Berlin 1924 (новая перепечатка - Darmstadt 1968).

Napoléon I, Darstellung der Kriege Caesars, Turennes, Friedrichs des Großen, немецкий перевод, изд. H. E. Friedrich, Berlin 1938 (cp. Précis des guerres de César par Napoléon, écrit par M. Marchand à Tîle Sainte-Hélène sous la dictée de lempereur, Paris 1836; Commentaires de César, suivis du précis des guerres de Jules César par Napoléon, Paris 1872). Napoléon III, Histoire de Jules César, Paris 1865/66; немецкий перевод, 2 тт., Wien 1865/66.

По Кирдорфу, 60 (цит. выше, прим. 231) у надгробных речей архаического и классического времени не было пролога; следовательно, текст нужно рассматривать как вступительную часть речи.

Sanctitasвстречается у Цезаря только здесь, caerimonia кроме того — только Gall. 7, 2, 2.

Для Mardiи Iuliiвозникает проблема произношения. Правда, в классическое время чаще написание -iвместо -И, но об однообразии нет и речи; у Цицерона часто вариант -и подтверждается прозаическим ритмом; у Цезаря также нельзя менять в этом месте данные традиции.

Замечательно, что при всем при том в прямых речах Gall. 7, 76 (Критогнат) и civ. 2, 32 (Курион) ораторских ритмов Цезарь не избегает (чего не заметил Э. Норден, Kunstprosa 2, 939); правильно L. Holtz, С. Iulius Caesar quo usus sit in orationibus dicendi genere. Диссертация, Jena 1913, 30-40.

Леман, 158, кажется, недооценивает различие между речами и Commentarii.По G. Kennedy, The Art of Rhetoric in the Roman World 300 В. C. — A. D. 300, Princeton, N.J. 1972, 284, речи, которые до нас дошли, «просты в композиции и в дикции», и на их стиль повлияла теория аналогии.

Plut. Caes. 3.

Ibid. = Caesar ed. Klotz III p. 188.

Brut. 72, 252.

См. ниже с. 99 и 104.

Brut. 75, 261 cum ad hanc elegantiam verborum Latinorum... adiungit illa oratoria ornamenta dicendi, tum videtur tamquam tabulas benepictas conlocare in bono lumine.

Ср. также K. Deichgräber, Elegantia Caesaris, Gymnasium 57,1950,112-123; теперь см. также Caesar, D. Rasmussen, изд.;Darmstadt 1967,208-223; в De analogia Цезарь тоже использует клаузулы (E. Löjstedt, Syntactica II, 307-311; Cic. Brut. 72, 253).

Die römische Literatur, Leipzig 19545, 39.

/. F. D’Alton, Roman Literary Theory and Criticism, New York 1931 (перепечатка 1962) 254.

Цит. выше, 156.

Holtz 24-26.

Suet. Iul. 4, 1. Holtz passim.

Обычный топос «упоминания предков» получает содержание, значимое для произносящего речь. Кирдорф (цит. выше, прим. 231 на с. 310) считается с пропагандистской намеренностью.

Ср. также Ног. carm. 3, 1, 5 сл.

Об архаически-торжественном звучании polleoср. R. Syme, Sallust, Berkeley & Los Angeles 1964, 306. (У Саллюстия слово употребляется чаще.)

Cic. Brut. 75, 261.

Текст: О. Seel, Leipzig 1961. Комментарий и библиография — F. Kraner— W. Dittenberger— H. Meusel, послесловие и библиографические приложения — H. Oppermann, 3 Berlin 196119; рассмотрение абзаца теперь см. у H. A. Gärtner; Beobachtungen zu Bauelementen in der antiken Historiographie, bes. bei Livius und Caesar, Historia Einzelschriften, Heft 25, Wiesbaden 1975, 75-78, 96. В общем виде G. Pascucci, Interpretazione linguistica e stilistica del Cesare autentico, Aufstieg und Niedergang der römischen Welt I, 1973, 488-522; /. Kroymann, Caesar und das Corpus Caesarianum in der neueren Forschung.

Gesamtbibliographie 1945-1970 (1972), ibid. I 3, 1973, 457-487.

К postero dieи аналогичным «естественным» способам соединения: см. J.-P. Chausserie-Laprée,Lexpression narrative chez lez historiens latins. Histoire d'un style, Paris 1969, 24-28, 29-32.

Теперь ср. об этом H. Hajjter & E. Römisch, Caesars Com- mentarii de bello Gallico, Interpretationen — didaktische Überlegungen, Heidelberg 1971,14.

Ее не следует смешивать с языком повседневного общения; см. выше с. 21 сл. и 34.

О повторении бесцветных слов у Цезаря теперь ср. также Р. Т. Eden, Caesar's Style. Inheritance versus Intelligence. Glotta 40, 1962, 74-117, особенно 83 слл. С его отождествлением стиля «Записок» со стилем анналиста Клавдия Квадригария согласиться я не могу; см. нашу главу о Ливии.

Leeman 176; по моему мнению, он правильно оценивает стилистическую роль независимого аблатива у Цезаря.

Ср. E. Fraenkel, Plautinisches bei Plautus, Berlin 1922,236. Elementi Plautini in Plauto, Firenze 1960, 228; с дополнениями 428 сл. (множество примеров и хорошие пояснения).

Ср. также Е.Laughton, The Participle in Cicero, Oxford 1964, 151 и др.; об ablativus absolutusкак «художественном» соединительном средстве см. J.-P. Chausserie-Laprée 109-124.

Leeman ibid.

Об elegantiaЦезаря и его пуризме сейчас см. также Eden 97-106.

Сравнительная степень от incauteне засвидетельствована до Цезаря (О. Prinz ThLL 7, 1, 6, 139, 852, 56). Цицерон знает только компаратив прилагательного (ibid. 850, 73).

Cic. Att. 7, 3, 11 — единственный дополнительный пример в классическую эпоху. Позднее Sen. dial. 6,9,2, benef. 2, 17, 4. Curt. 4, 16, 4. Plin. nat. 37, 92; 37, 94 (сообщил W. Ehler, ThLL München).

B. J. Porten, Die Stellungsgesetze des verbum finitum bei Cicero und ihre psychologischen Grundlagen. Диссертация, Köln 1922. B. Borecky, Beobachtungen über das Verbindungsglied und die Wortfolge bei Caesar und Livius, в: I. Fischer, изд., Actes de la XIIe Conférence Internationale d’Etudes Classiques Eirene (Cluj 1972), Bukarest & Amsterdam 1975, 339-347.

В первых одиннадцати главах VII книги конечное положение причастия (вроде his rebus agitatis, когда все это было приведено в движение) засвидетельствовано примерно так же часто, как и начальное (в нашем тексте: promota turri perfectisque operibus),и серединное (в нашем тексте: magno coorto imbri); заключительное положение существительного примерно вдвое чаще, нежели начальное.

О. Weise, Charakteristik der lateinischen Sprache. Leipzigund Berlin 19094, 156.

Одновременно читателя информируют о стратегическом положении (об этом в общем виде H. Montgomery, Caesar und die Grenzen — Informazion und Propaganda in den Commentarii de bello Gallico, SO 49, 1973, 57-92, особенно 74).

Как Цезарь говорит о себе и употребляет собственное имя в своем сообщении, исследуетE. D. Kollmann, Die Macht des Namens. Beobachtungen zum «unpersönlichen» Stil Caesars, Studii Classice 17,1977, 45-60.

P. T. Eden (цит. выше) вообще усматривает близость Цезаря к Клавдию Квадригарию, чего, по моему мнению, в главном и основном нет; у анналиста отсутствует ясная рациональная структура (см. также нашу главу о Ливии), и его эстетическое своеобразие, конечно, тоже оказывается недоступным Эдену.

Fronto, ad Verum 2, 1, 8 р. 117 van den Hout.

Complere murumотмечалось как особенность седьмой книги (G. Ihm,Die stilistische Eigenart des 7. Buches von Caesars Bellum Gallicum. Philologus Suppl. Bd. 6, 1892, 767-777, особенно 769). Ср. также позднее civ. 3, 81, 1.

Evolareпоявляется у Цезаря только здесь и в 3, 28, 3.

Vom Einfluß der Regierung auf die Wissenschaften und der Wissenschaften auf die Regierung, Kap. 3, 25 (= Suphan 9, 333). Ср. также M. Spilman, Cumulative Sentence Building in Latin Historical Narrative, Univ. of California Publications in Class. Philology 11, 1930-1933, 153-247, особенно 241: «Манера письма Цезаря представляет собой наиболее важную иллюстрацию кумулятивной — комплексной сентенции».

Dial. 28, 5 сл.

Ср. Cic. de orat. 2, 23, 98; 54, 216-71, 291.

Ср. Mar. Vict. GL 6, о корректном письме и выговоре «Тек- мессы». Энергии речи, конечно же, Цезарь у дяди научиться не мог; ср. Cic. Brut. 48, 177; см. также Suet. Iul. 55, 3.

Ср. выше прим. 252 на с. 312.

Valde quidem, inquam, probandos; nudi enim sunt, recti et venusti, omni ornatu orationis tamquam veste detracta. sed dum voluit alios habere parata, unde sumerent qui vellent scribere historiam, ineptis gratum fortasse fecit, qui volent ilia calamistris inurere: sanos quidem homines a scribendo deterruit; nihil est enim in historia pura et inlustri brevitate dulcius. Brut. 75; 262.

Gall. 8. praef. 4-6. constat enim inter omnes nihil tarn ope- rose ab aliis esse perfectum, quod non horum elegantia com- mentariorum superetur. qui sunt editi ne scientia tantarum rerum scriptoribus deesset, adeoque probantur omnium iudi- cioj utpraerepta, non praebita facultas scriptoribus videatur. cuius tarnen rei maior nostra quam reliquorum est admira- tio; ceteri enim quam bene atque emendate, nos etiam quam facile atque celeriter eos perfecerit scimus, всем ведь известно, что никто другой, много трудясь> не создал ничего, что не было бы превзойдено изяществом этих записок. Они вышли в свет, чтобы писатели знали о таких великих делах, но всем так понравились> что, кажется, он не дал писателям эту возможность> а отнял ее. Наше же восхищение еще больше, чему других: остальные знают, как хорошо и чисто они сочинены, а мы еще — как легко и быстро.

С другой стороны, делались попытки свести commentarius к чисто римской традиции «служебной книги» (F'. Börner, Der commentarius. Hermes 81, 1953, 210-250). В пользу этого мнения можно ввести в дело и стилистические аргументы (Ьеетап 176).

Лукиан (De hist, conscr. 48) выделяет три стадии сочинения историографического труда: 1) собирание материала, 2) предварительная формулировка в виде Û7tôpvt]pa (commentantes),3) художественное оформление. До Цезаря такие «записки» писали Сулла и Цицерон.

H. Oppermann,Caesars Stil (речь не идет о стилистике) NJbb 7, 1931, 111-125. Deichgräber (цит. выше) указывает на то, что Цезарь нигде не говорит о commentariiоткрыто, но я не вижу, как еще на латинском языке можно было бы обозначить это произведение. О словесном искусстве в цезаревых commentariiсм. Eden 107-117, который, на мой взгляд, впрочем, слишком сильно подчеркивает эмоциональный элемент — по сравнению с рациональным, по крайней мере столь же важным. Давно известно, что эмоциональный аспект у Цезаря с течением времени сильнее выступает на первый план, как и консерватизм писательского стиля в первой книге Bellum Gallicum. О Bellum Gallicum как литературном произведении, в котором материал планомерно упорядочен, см. Н. Montgomery (цит. выше, прим. 272 на с. 314) 74. О развитии стиля у Цезаря см. Haffter- Römisch (цит. выше в прим. 259 на с. 313) 14. Изменение стилистики от «записок» к «историографии» оспаривает W. Görler)Die Veränderung des Erzählerstandpunktes in Caesars Bellum Gallicum, Poetica 8,1976,95-119, особенно 95-98 (скорее речь должна идти о смене перспективы от личной точки зрения к авторской).

Несмотря на признание заслуг Цезаря, Цицерон имел другой историографический идеал (Геродот, Феопомп, Исократ; Leeman 168-197). Само собой разумеется, Цезарь знаком с основополагающими элементами историографии и владеет ими (об этом H. A. Gärtner; Beobachtungen zu Bauelementen in der antiken Historiographie, besonders bei Livius und Caesar, Wiesbaden 1975). Но эпический и риторический элемент у других историков гораздо заметнее на первом плане.

Römische Geschichte 3, 616.

М. Rambaudj Lart de la déformation historique dans les commentaires de César (Annales de l'Université de Lyon, Lettres 3, 23) Paris 1953.

/. Collins,Propaganda, ethics and psychological assumpts in Caesar s writings. Машинописная диссертация, Frankfurt a. M. 1952; ср. позднейшие рецензии этого автора в «Гномоне». Он же, Caesar as Political Propagandist, Aufstieg und Niedergang der römischen Welt I, 1, 1972, 922-966 (самоизображение, не самооправдание: 940 сл.). То, что Цезарю нужно было защищать свою политику в Галлии, оспаривает и H. Montgomery (цит. выше, прим. 272 на с. 314); но он допускает, что пропагандистской целью могла быть политическая борьба с Помпеем (ibid. 82). Ср. также F.-H. Mutschler; Erzählstil und Propaganda in Caesars Kommentarien, Heidelberg 1975.

Указание, «что история вообще бывает только партийной» (H. Fränkelj Über philologische Interpretation am Beispiel von Caesars Gallischem Krieg, NJbb 9,1933,26-41, особенно, 39), только смещает проблему; но в некотором отношении Френкель предвосхищает позицию Коллинза.

Römische Geschichte 3, 616.

Meusel,Kritischer Anhang, S. 578.

Небольшие заострения именно для акцентуации собственной стремительности и военных хитростей наблюдает и Th. Feiler; Caesars Commentarien über den Gallischen Krieg und die kunstmäßige Geschichtsschreibung, диссертация, Breslau 1929. Но значение таких черт не нужно преувеличивать (что признает и Феллер). Цезарь изображает не столько факты, сколько свои consilia,планы (H. Oppermann в: D. Rasmussen, изд., Caesar, Darmstadt 1967, 522 со ссылкой на Hirt. Gail. 8praef. 7). Впрочем, в определенном отношении 7-я книга Bellum Gallicum ближе к взволнованному стилю Bellum Civile: K. Barwick, Caesars Bellum Civile, Berichte über die Verhandlungen der Sächs. Akad. der Wiss. zu Leipzig, philhist. Kl. 99, 1, Berlin 1951, 170 сл., 174. В этом отношении наш текст может быть интересным переходным явлением между ранней строгостью и последующим ее разрушением.

ГЛАВА IV

Sali. Catil. 10, 5 сл. Текст: A. Kurfess, Leipzig 19573. Относительно перевода ср. также W. Schöne,Sallust, Die Werschwö- rung des Catilina, Lat.-Dt., München 1941. Комментарий — K. Vrets-ka, C. Sallustius Crispus, De Catilinae Coniuratione, 2 Bde, Heidelberg 1976 (к нашему отрывку— I, 216-219. Обзор исследований: C. Neumeister; Neue Tendenzen und Ergebnisse der Sallustforschung (1961-1981), Gymnasium 93, 1986,51-68.

Не следует допускать разницы в произношении; в общем и целом предполагают, что это произносилось близко к нашему й.

О значении и стилистической значимости ср. /. Ph. Krebs, Antibarbarus, 7. Auflage von J. H. Schmalz, Basel 1905 (перепечатка 1962). T. 2, 104 сл. «Саллюстий и другие используют "studio quodam gravitatis et magnificentiae, в некоем стремлении к важности и великолепию" mortalesвместо homines,никак не подчеркивая понятия».

Gell. 13,29,4.

Саллюстий охотно замещает или переделывает общеупотребительные словосочетания: R. Syте,Sallust, Berkeley and Los Angeles 1964, напр. 263; ср. также К. Latte, Sallust, Leipzig und Berlin, 1935, 10, 2; переиздание без изменений, Darmstadt 1962,10. К. Latte, в: V. Pöschl, изд., Sallust, Wege der Forschung, 94 (Darmstadt 19812), 401-460, особенно 410 слл. Саллюстий любит катоновские слова (см. ниже, с. 126 и прим. 301), к ним, впрочем, относится и на первый взгляд принадлежащее к повседневному языку existumo,чье частое употребление у Саллюстия R. Syme, 307, оставляет без объяснений (ср. об этом наше истолкование предисловие к катоновскому de agr.).

Ср., кроме того, Cato orat. fr. 58 Malcovati2: videre multi mortales.Впрочем, для Саллюстия еще более важен, должно быть, Сизенна (fr. 123 Peter). На это указывает G. Bruennert, De Sallustio imitatore Catonis Sisennae aliorumque veterum historicorum Romanorum, Jena 1873,23; там же собраны те места, где у Саллюстия слово mortalesстоит без сопровождения multi.Для Клавдия Квадригария Лебек (прим. 95 на с. 288), вероятно, доказал, что выражение multi mortales не имеет у него торжественного оттенка; но для Саллюстия это несправедливо.

Об аллитерации: E. Skard, Ennius und Sallustius, Oslo 1933, 72-75; его же, Zur sprachlichen Entwicklung des Sallust, SO 39, 1964, 13-37 (28-35 подборка материала и замечания об употреблении аллитерации).

Naev. fr. 5, 1 Morel = 6,1 Str.; mortalesтакже у Enn. ann. 23; 409 V. Восприятие эпических элементов через историков- предшественников теперь принимает и E. Skard, Sallust und seine Vorgänger, Oslo 1956 (SO fase, supplet. 15).

Об антитезе как форме мысли у Саллюстия см. K. Latte 2; 5 у Pöschl, изд. (цит. выше, прим. 300 на с. 320) 402; 405.

Skard, Sallust und seine Vorgänger, 47. E. Norden, Ennius und Vergilius, Berlin/Leipzig 1915, 54, в прим. 1 дается попытка показать, что в Catil. 10, 5 в основе лежит вариант трохеического тетраметра — aliud habet in lingua promptum, aliud clausum in pectore, т. e прямая поэтическая цитата. Другие догадки о поэтических образцах — Vretska ad locum.

1, 184. О близости историографии и поэзии ср. Quint, inst. 10,1,31.0 стилистической значимости поэтических слов Cic. de orat. 3, 38, 153; orat. 24, 28. Стилистический принцип Саллюстия, таким образом, прямо противоположен цезареву. (Caesar de anal, apud Gell. 1, 10, 1 = Caesar ed. Klotz III p. 178 сл.).

Пример — amicitiae, множественное число, подкрепленное в нашем тексте inimicitiae; об отвлеченных существительных во множественном числе: S. L. Fighiera, La lingua е la grammatica di C. Crispo sallustio, Savona 1896, 91-97.

E. Wöljflin, Bemerkungen über das Vulgärlatein, Philologus 34, 1876, 137-165, особенно 146 сл. Cp. W. Kroll, Die

Sprache des Sallust, Glotta 15, 1927, 280-305, особенно 280 с прим. 3.

Несколько остроумнее его интерпретирует F. Kritz (издание Саллюстия, Leipzig 1856, к данному месту): subegit non plane idem est, quod coegit, sed eo adegit; utfierent; cp. Catil. 51, 18; lug. 24,2; 31,4; 44,4. В этом значении слово встречается в комедии и позднее у Ливия, Тацита и Курция (ср, напр., Lewis-Short s. v.), конструкция с инфинитивом встречается тоже у Ливия и у Вергилия (Liv. 9, 41, 5; ср. Weissenborn- Müller к Liv. 1,5,6; 5,24,11; Verg. Aen. 5,794).

F. Uber (Quaestiones aliquot Sallustianae grammaticae et criticae. Диссертация, Berlin 1882, 22) насчитывает в «Катилине» около 100, в «Югурте» — 360 исторических инфинитивов. Если принять в рассмотрение, что «Катилина» в тойбнеровском издании Курфесса (Leipzig 19573) занимает 51 страницу, а «Югурта» — 94, то относительный рост будет почти вдвое. О проблеме теперь см. В. Heßen, Der historische Infinitiv im Wandel der Darstellungstechnik Sallusts, Frankfurt a. M. 1984, особенно 147. В «Катилине» исторический инфинитив еще служит целям интенсификации, в то время как в «Югурте» он уже просто превращается в манеру.

См. выше прим. 119 на с. 293.

Claud. Quadr.fr. 45 Р1noctumultadomumdimitti... Sisenna 120 (milites... civitate donari, солдаты... награждались гражданскими правами). Об этом с местами у Саллюстия Fighiera 184 сл.

Античные свидетельства о brevitasСаллюстия — Leeman 2, 435 прим. 86. Очень справедливо /. C. Scaliger, Poetices libri septem, Lyon 1561, 196 указывает на то, что brevitas можно отнести только к стилю Саллюстия, в то время как в изображении причин и фона, в психологических мотивировках он обладает очевидным богатством содержания (opulentus).Скалигер дает меткую характеристику саллю- стиеву стилю: non circumducit, non interponit; asyndetis utitur; omittit verba, не водит вокруг да около, не ставит ничего между; пользуется асиндетонами, а слова пропускает... В этой связи тоже можно назвать исторический инфинитив; эффект внезапности часто подчеркнут только тем, что несколько инфинитивов стоят друг за другом в рамках асиндетона (как и в нашем месте). Можно, полагаю, добавить, что Саллюстий в изложении фактического материала усердно стремится к еще большей краткости, но пишет подробнее там, где речь идет о ярких физиогномических чертах, позволяющих увидеть нечто важное.

Заявление темы (10, 3) a) imperi cupido,b) pecuniae cupido. Развитие: 10, 4 — b; 10, 5-6 — a; 11, 1-2 — a; 11, 3 — b.

Об асиндетоне у Саллюстия ср. также прим. 346 на с. 326.

Ср. ThLL 7, 2,1,1956, 24, 59 сл.

Ср. A. D. Leeman в рецензии на книгу о Саллюстии R. Syme,Gnomon 39, 1967, 61 против Syme265 и со ссылкой на Orationis ratio 356 слл. Аналогично еще раньше A. W.Ahlberg, Prolegomena in Sallustium, Göteborg 1911, 173-182. C. Zander, Eurythmia III, Leipzig 1914,265 слл.

Konrad Meyer, Die Wort- und Satzstellung bei Sallust, Programm Magdeburg 1880, 16 основательно признает, что параллелизм — «основной принцип расстановки слов» у Саллюстия.

R- В. Steele,Chiasmus in Sallust, Caesar, Tacitus. Диссертация, Northfield, Minn. 1890. Важнейшие аспекты касательно хиазма хорошо резюмирует Kroll (цит. выше, 300).

Steele 13.

Ср. Konrad Meyer 21 сл.

Цит. выше 5.

Opposita iuxta se posita magis explendescuntj сопоставление противопоставленных слов дает больше блеска.Kühner- Gerth S. 602 § 607. 2.

06 inconcinnitasу Саллюстия ср. K. Latte 10; 06 этом H. Dahlmann, Gnomon 12, 1936, 255-260.

Музыкальный термин, означающий неожиданный поворот в понимании одной и той же ноты.

Об уникальности этого пассажа в отношении исторического инфинитива см. Heßen (цит. выше, прим. 310 на с. 322).

Такие удвоения — древнелатинская черта. Ср. об этом K. Latte 7 с психологическим объяснением исходя из душевного склада Саллюстия.

Ср. aliud clausum inpectore, aliud in lingua promptum habere; non ex re, sed ex commodo; magis voltum quam ingenium bonum habere.

Sen. contr. 9, 1, 13 сл. = Sali. hist. 1, fr. 49, 24 Kritz = 55, 24 Maurenbrecher.

О проблеме ambitio cp. L. Schmüdderich, Zur Staats- und Gesellschaftstheorie in Sallusts Catilina, Der altsprachliche Unterricht 18, 3, 1975, 65-70, особенно 68; в то время как с теоретической точки зрения ambitioотносится к adiaphora,безразличному (пат gloriam, honorem, imperium bonus et ignavus aeque sibi exoptant, ведь к славе, чести, власти равным образом стремятся порядочный и праздный11, 2), и фактически она может быть propius virtutem, ближе к доблести(il, 1), дла Саллюстия это все же ambitio mala, дурное честолюбие (4, 2) и vitium, порок (11, 1), поскольку оно все более и более проявляется как ложная позиция.

Ср. Sallust. Catil. 10, 1; Cato, HRRI83 Peter (Сципионова цитата).

K. Büchner; Sallust, Heidelberg 1960 passim; о том, как структура «воплощает истину» (252 сл.).

Тем удивительнее, что А. Д. Леман ( 182) не замечает этого.

Цит. выше прим. 96 на с. 288.

О подражании Катону у Саллюстия: Август у Светония, Oct. 86. Поллион Suet, gramm. 10. E. Shard, Sallust und seine Vorgänger, 75-107. S. L. Fighiera 11 сл. 13-15. F. Deltour,De Sallustio Catonis imitatore, Paris 1859.

Формы мысли у Саллюстия отчасти сближаются с архаическими способами композиции (Fankhänel 269, который, правда, преувеличивает «исконное» у Саллюстия; в «Югурте» он усматривает упадок силы); он не «есть» архаист, но он архаизирует исходя из внутренней близости; наряду с подлинной архаикой и внешним архаизированием есть «подлинное архаизирование» — что и воплощает Саллюстий. Он вырабатывает свой архаизирующий язык и стиль постепенно; см. напр. E. Löfstedt, Synt. 2, 290 сл., 412 сл., 422. О спиритуализации древнеримских понятий у Саллюстия очень точно Leeman 186.

Возможно, свидетельством его «поэтического» самоощущения является тот факт, что он избегает некоторых политических клише: optimates, populäres, consensus', auctoritas, dignitas, félicitas, gravitas(аристократическая партия, народная партия, согласие, авторитет, достоинство, счастье, серьезность). Syme,256 сл.

Sail. lug. 113, 3-7. Комментарий: C. Sallustius Crispus, Bellum Iugurthinum, erläutert und mit einer Einleitung versehen von E. Koestermann, Heidelberg 1971 (к нашему отрывку — 384-386).

Inermisздесь, по-видимому, от inermus.

Саллюстий конструирует invadereс винительным падежом: Fighiera 127 сл.

О sedср. K. Büchner,Sallust, 139.

C. Sallustii Crispi de Bello Iugurthino Liber. Erklärt von Rudolf Jacobs, 11., verbesserte Auflage von H. Wirz, Berlin 1922, S. 148 (вслед за H. R. Dietsch).

Ср. E. Löfstedt, Syntactica II 290-294; 412 слл.; такие конструкции, состоящие из существительных среднего рода с родительным падежом, до «Югурты» у Саллюстия отсутствуют.

Richter 765 устанавливает аналогичный случай сужения перспективы, а именно в сцене, в которой римляне реагируют на постыдное соглашение с Югуртой (гл. 30).

Ср. Quint. 10, 1, 102.

Цезарь в конце также использует его для эффектного ускорения (Gall. 7,89,3) : mittuntur de his rebus ad Caesarem legati, iubet arma tradi, principes produci. ipse in munitionepro castris consedit; eo duces producuntur. Vercingetorix deditur, arma proiciuntur, к Цезарю отправляют послов для этого дела; он приказывает сдать оружие, привести главарей.

Сам он сел над укреплением впереди лагеря; туда приводят вождей. Верцингеториг сдается, оружие бросает перед собой. У Саллюстия было понимание этой стороны цезаре- ва стиля.

См. Koestermann ad locum.

Е. Laughton 156, ср. 142.

Koestermann ad locum выделяет пуантированное размещение обоих антагонистов рядом и замечает, что можно было бы представить себе, как они смотрят друг другу в глаза.

См. выше 88 сл. и 75 сл.

At ex Sallusti sententia nihil demi sine detrimento sensus potest (Sen contr. 9,1,13), относится к одному отдельному месту.

F. Nietzsche,Der Wille zur Macht, Leipzig 1922, Bd. 10 Собрания сочинений, 342.

О ритмах Саллюстия см. R. Ullmann, SO 3, 1925, 65-75. /. Perret, REL 40, 1962, 49 сл. (прежде всего «чётные» стопы — спондеи, дактили, анапесты). Отличие от Цицерона обусловлено жанром, но не только (ср. большую ритмическую близость к Цицерону Тацита: Ullmann ibid.). Ср. также Vretska S. 194 сл. об эпических клаузулах в Catil. 10 сл. (текст I). Теперь см. монографию Н. Alili, The Prose Rhythm of Sallust and Livy, Acta Univ. Stockholm, Studia latina 24, Stockholm 1979.

См. выше прим. 337 на с. 325-326.

E. Norden, Kunstprosa 203, 1; A. W.Ahlberg, ... Eranos 11, 1911, 88-106, особенно 95-106 (относительно большая свобода в «Истории»); дифференцированно W. Kroll, Glotta 15, 1927, 280-305, особенно 299.

У Ливия можно обнаружить перемены во многих отношениях.

Ср. K. BüchnerDer Aufbau von Sallusts Bellum Jugurthi- num, Hermes Einzelschriften 9, Wiesbaden 1953, 89 (большее значение эллинистической техники в «Югурте»; о сравнении с «Катилиной» ср. 77-84).

См. выше с. 59.

Richter 759 замечает к Catil. 14,2, что Саллюстий не только нагромождает асиндетоны в одном и том же тесном пространстве, но сочетает этот прием с другими, чтобы придать стилю особую изысканность вместо быстроты и стремительности; он должен был сознательно допустить, чтоб текст казался перегруженным, в конечном итоге не отказываясь, однако, от притязаний на brevitas. О повороте к маньеризму ibid. 760 и 769.

Fronto 2,48 Haines; 132, 1 van den Hout; 114, 3 Naber; cp. 2, 158 сл. Haines; 100 van den Hout; 107 Naber.

Leeman 336 слл. показывает, что Тацит часто пишет с куда большей inconcinnitas, чем Саллюстий.

Löfstedt II190 сл. A. Kunze, Sallustiana, 1-3, Leipzig 1892- 1898; особенно 3 (1897 сл.). Syme 305-312 и 240-273.

Gell. 17, 18 (по Варрону). В некоторых случаях у Саллюстия можно наблюдать развитие и в противоположном направлении (Lebek [цит. прим. 95 на с. 288] 314).

См. в особенности психологически тонкую конструкцию scilicetи а. с. i. в виде шлейфа, следующую за прямо-таки парящим в воздухе благодаря своим трем кратким слогам varius.Объясняющее дополнение — quasiв словосочетании quasi obvius; личная конструкция obviusвыглядит более изысканно, нежели obviam(ср. Löfstedt II 412 о multus atqueferox instare, назойливый и яростный в своих домогательствахlug. 84, l). Подсветка исходя из будущего: insidiantibus. Сюда же относится и расширенное употребление футурального причастия у Саллюстия: E. Skard1933, 68, прим. 1; Fighiera 207.

ГЛАВА V

Текст: fr. 10 b, р. 207-210, Peter 2 = Gellius 9, 13, 7-19. О своеобразии манеры поздней анналистики вообще и о Клавдии Квадригарии в особенности см. E. Badian, Latin Historians, London 1966, 18-20, и D. Timpe, Erwägungen zur jüngeren Annalistik, в: Antike und Abendland 25, 1979, 97-119. О развитии в искусстве лепки характеров в римской историографии ср. М. Rambaud, Recherches sur le portrait dans Thistoriographie romaine, Les Etudes Classiques 38, 1970, 417-447 и W. Richter, Charakterzeichnung und Regie bei Livius, в: E. Lefevre, E. Olshausen, изд., Livius. Werk und Rezeption. Festschrift für E. Burck zum 80. Geburtstag, München 1983, 59-80.

Т. e. без панциря.

Гривна галла — не медальон на цепочке, а твердое металлическое кольцо, немного открытое спереди.

7, 9, 6-7, 10, 14. Текст: C. F. Walters & R. S. Conway, v. 2, Oxford 1919; конкорданс: D. W. Packard, A Concordance to Livy, 4 v., Cambridge, Mass. 1968.

О ливиевом взгляде на iuventusкак на касту воинов равной возрастной группы в архаическом обществе ср.

J. P. Néraudau, Lexploit de Titus Manlius Torquatus (Tite-Live 7, 9, 6-10). Réflexion sur la «iuventus» archaïque chez Tite- Live, в: Mélanges offerts à J. Heugron, Paris 1976, II, 685-694.

W. D. LebekjVerba prisca. Die Anfänge des Archaisierens in der lateinischen Beredsamkeit und Geschichts-schreibung, Hypomnemata 25, Glttingen 1970 (диссертация Köln 1964), 235 допускает, что Ливий следовал за Клавдием Квадригарием в выборе этого слова.

Ср. Liv. 7,4.

Не следует слишком озадачиваться тем, что гривна и у Ливия обрызгана кровью, несмотря на то что у него речь идет исключительно о ранах нижней части торса; но это все-таки типично.

Даже если предположить, что Ливий здесь следует иной традиции, решение, принятое вопреки Клавдию, к которому он прибегает во многих иных случаях, было бы очень характерно для позиции Ливия. За использование другого источника: В. Sypniewska, De Claudii Quadrigarii fragmentis ab A. Gellio traditis quaestiones selectae. Charis- teria Casimiro de Morawski, Krakow 1922, 149-179, особенно 177 слл.; M. Zimmerer, Der Annalist Qu. Claudius Quadrigarius, диссертация, München 1937, 142, прим. 37; Л. Klotz, PhW 43, 1923, 1035. K. Büchner, Römische Literaturgeschichte (Stuttgart 1957), 363 (= K. Büchner, Interpretation, в: E. Burck, изд., Wege zu Livius, Wege der Forschung 132 [Darmstadt 1967], 380); и Néraudau, 685.— P. G. Walsh, Livy. Cambridge 1961, 71, 151, 187 и др. относит на счет Ливия без дальнейших размышлений все отклонения от Клавдия. Эта гипотеза не только экономнее, она в данном случае лучше всего соответствует ливиеву способу мышления. Занимающая нас проблема сопоставления стиля, кроме того, не зависит от вопроса об источниках. — Кратко о нашем тексте R. Heinze,Die Augusteische Kultur (19332), перепечатка Darmstadt 1960, 97-102 (= R. Heinze, Interpretation, в: Wege zu Livius, 378 сл.); K. Büchner; Römische Literaturgeschichte, 361-365 (= Wege zu Livius, 380-382);

D. Leeman, Orationis ratio I, 80 сл.; W. Richter(цит. выше, прим. 365 на с. 329), 59-80. Мои лекции инициировали книгу моего ученика: W. Schibel. Sprachbehand- lung und Darstellungsweise in römischen Prosa: Claudius Quadrigarius, Livius, A. Gellius. Amsterdam 1971.

374 L Borzsäk, Spectaculum. Ein Motiv der tragischen Geschichtsschreibung bei Livius und Tacitus, Acta Classica Debrecen, 9, 1973, 60 называет отрывок из Ливия по сравнению с Клавдием Квадригарием оживленным спектаклем, который в любом отношении более «закруглен» и убедителен. Кроме того, он отмечает, что Ливий сам указывает на театральное качество единоборства (10, 6 duo in medio armati spectaculi magis more quam lege belli destituuntur, двоих вооруженных оставляют одних посередине —скорее по обычаю спектакля, нежели по закону войны). Р. Steinmetz, Eine Darstellungsform des Livius, Gymnasium 79, 1972, 191-208 называет этот метод рассказа описанием образа (200), описанием ясно увиденного образа (204). Под другим углом зрения^ Р. N6raudau рассматривает вопрос о тенденции Ливия формировать стереотипы.

Ср. также beluaв словах Манлия. Описание соперника как чудовища встречается только в первой декаде и — показательно — отсутствует у Клавдия Квадригария, ср.

В.Laggner)Untersuchungen zur Topologie in den Reden der ersten und dritten Dekade des livianischen Geschichtswerks, диссертация, Graz 1972, 21.

О feroxи ferocia cp. /. H. Michel, La folie avant Foucault; furor et ferocia.Antiquité Classique 50, 1981, 517-525, особенно 522 слл.

Он ссылается на собственный недавний рассказ о героическом поступке Манлия (ср. 7, 4). Исторический пример актуализируется в речи Манлия перед диктатором — Манлий Капитолин. Упоминание о его знатности вообще (summo genere natus)у Клавдия характерным образом наполняется у Ливия живой наглядностью. Поучительное сопоставление с сообщением Валерия Анти- ата дает Г. Köves-Zulauf Zweikampfdarstellungen in der römischen Annalistik, в: Actes du VIIеCongrès de la FIEC 1, Budapest 1983 (опубл. 1984), 447-451.

Richter (цит. в прим. 365 на с. 329) 71 и прим. 37 считает похвалы и награждение золотым венком вымыслом Ливия, хотя он сам вынужден признать, что то и другое было обычным заключением официального акта.

Siquis secum depugnare vellet,uti prodiret, если кто хочет иметь с ним решительный бой, чтоб выходил вперед.

Об «устных» элементах у Клавдия Квадригария ср. Е. Wölfflin, Die Sprache des Claudius Quadrigarius, ALL 15, 1908, 10-22, особенно 11. Правда, здесь Вёльффлин признает (особенно в случае с Саллюстием), что историк не пишет сознательно «вульгарно», он просто недостаточно четко проводит различие между genus tenue и элементами, относящимися к «высокому» стилю, как scuto scutum percussit, щитом щит ударил. Это выражение относится к области «торжественной устной речи», которую мы уже характеризовали неоднократно. Теперь см. также G. Vogt-Spira, изд., Strukturen der Mündlichkeit in der römischen Literatur, Tübingen 1990; G. Vogt-Spira, изд., Beiträge zur mündlichen Kultur der Römer, Tübingen 1993.

Is, ut dico, processit:благодаря вставке ut dicoглавное предложение is... processitкак бы печатается в разрядку). Аналогично ita, ut ante dixi, constiterunt.

Односторонне E. Norden I. 176: «по большей части совершенно безыскусный стиль»; аналогично /. Marouzeau RPH 45, 1921, 160.

Об архаизмах у Клавдия Квадригария ср. E. Wölfflin 12-15 и (лучше) Zimmerer 90-104. Впечатление архаизмов производят случаи употребления compositaвместо simplex(conclamareоб одном лице); аналогично — слишком обстоятельные обозначения времени (cum interim; deinde continuo);но не следует в этом случае говорить вместе с Циммерером о «тавтологии». Нужно обратить внимание и на независимый аблатив utrisque pugnantibus несмотря на следующий датив utrisque.(Цицерон не слишком любит употребление в прозе согласованных причастий в дательном падеже.)

Цит. выше, passim.

Ср. подборку мест у Brink THLL 6, 3, 14, 1938, 2573, 61- 2574, 2, где примеры из высокой прозы и поэзии вместе удивительным образом сводятся к sermo castrensis, языку военного лагеря. Правильнее Р. Maas ALL 12, 1902, 546, однако без примеров. О происхождении и употреблении слова ср. Е. Pianezzola, Haurio = ferio, perfodio. Un calco omerico mediato dagli scolii, в: Scritti in onore di C. Diano, Bologna 1975, 311-323 и Lebek 235 сл.

Ср. в нашем тексте также concessu incidit neque recessit, [в том же] приступе ударил и не отступил.

Ср. прим. 419 на с. 337-338.

Gallus sua disciplina scuto proiecto cantabundus; Manlius animo magis quam arte confisus.

Sub Gallicum gladium successif atque Hispanico pectus hausit.

Характеристики Геллия односторонни (13, 29, 2 vir modesti atque puri ac prope cotidiani sermonis,его речь — скромная, чистая и едва ли не повседневная, и 9, 13, 4 purissime atque inlustrisime simplicique et incompta orationis antiquae suavitate, очень чисто и ясно и с простой и неубранной приятностью древней речи). Эстетический аспект недооценивает Р. Т. Eden, Glotta40,1962,78-81. «Сильный интерес к форме» с полным основанием подчеркивает Zimmerer 87. Borzsâk (цит. в прим. 374 на с. 331) 60 подчеркивает «неотделанность» его стиля и усматривает в этом не столько эстетические цели эллинистической историографии, сколько примитивную реальность старого Рима.

Zimmerer 109.

Напр., pugnae facta pausa est, в битве наступил перерыв. Определенная ловкость в создании напряжения защищается и В. Рихтером (772 сл.; цит. выше в прим. 365 на с. 329). Он замечает, что на пути к sermo purus, чистоте речи Квадригарий далеко ушел от Катона.

Л. Klotz. Der Annalist Claudius Quadrigarius, RhM 91, 1942, 268-285, особенно 269.

Это поразительный факт, даже если считаться с возможностью, что о мосте было сказано до начала нашего отрывка.

По А. Клотцу 296 Квадригарий продвинулся в exornatio, украшении, дальше, чем Валерий Антиат. Неудовлетворительные контраргументы — Э. Норден и Ж. Марузо, цит. выше, прим. 332 на с. 383.

Архаическое cum voce maxima, с самым громким голосом, тоже подвергается исправлению: А. Н. McDonald, The Style of Livy, JRS 47, 1957, 155-172, особенно 168. Ср. Lebek 234 о linguam exsertareи linguam exserere.

См. выше с. 115.

См. мою работу Die Parenthese in Ovids Metamorphosen und ihre dichterische Funktion, Hildesheim 1964 (Spudas- mata 7) 182 с прим. 225 и 226.

Вергилий использует слово molesдля Полифема, Аеп. 3, 656 сл.; в эпических сравнениях: Аеп. 7, 586-590, «Илиада» О 618-621.

О стремлении к эпической непрерывности ср. F. Mehmel, Virgil und Apollonius Rhodius, Hamburger Arbeiten 1,1940.

Bello melior, лучший в войне, и родственные выражения относятся к возвышенному языку историографии и поэзии: E. Skard 1956, 25; ср. ThLL 2, 9, 1906, 2098, 2 сл. (Sinko). Можно ли на основании Луцилия 972 bello bonus (аллитерация! об этом Marx), Sail. lug. 13, 2bello melior, Verg. (многократно) думать об Эннии?

Ср. также gratulantes laudantesque; что касается нагромождения причастий, см. Enn. апп. 103 V., Naev. 5 Str. Изначально проза не слишком охотно прибегает к нагромождению презентных причастий.

Ср. также armatum adornatumque; versicolori veste; armo- rumque agitatio; advenientis arma(здесь образующие аллитерацию слова искусно сдвинуты друг к Другу, точно так же, как в spectaculi magis more, respersum cruore collo circu- mdedit).

Аналогично (к концу текста) ad dictatorem... dictator

О постановке подлежащего ближе к концу у Алвия: L. Kühnast, Die Hauptpunkte der livianischen Syntax, Berlin 1872, 310 сл.

Нормальное положение, напр., 6, 8, 6scuto pedestri; cp. 43, 6, 6, scuta equestria; 31, 34, 4; 38, 21, 13 gladio Hispaniensi. Начальное положение, разумеется, оправдано, если акцент делается на особом виде вооружения; поскольку предстоит ближний бой, это как раз случай с испанским мечом. Нужно обратить внимание и на неоднократное отделение определяющего от определяемого: Hispano cingitur gladio adpropiorem habili pugnam.

Cp. iuvantibus dispraesta; iustitium edixisset; sacramento ade- git; castra posuit; indicium esset; crebra erant; discerni pot er at) Gallus processit; silentiumfuit; ad dictatorem pergit; victoriam videam; beluae ostendere; hostium signis; ex rupe Tarpeia deie- cit) laudibus tulitи т. д.

О требовании «синтаксиса в большом масштабе» (т. е. синтаксиса не отдельных предложений, а целых текстов) для толкования повествовательных структкур см. мою работу Zur Funktion der Tempora in Ovids elegischer Erzählung, в кн.: Ovid (Wege der Forschung 92), Darmstadt 1968,451-467.

Напротив, Ливий один раз даже избегает is: quem пипс... Roma virum fortissimum habet, procedat...

Аналогично и при описании нерешительности римлян (nemoaudebat...) и позднее: scutopedestri... metu magno...

Sypniewska, цит. выше.

Ne Gallus impetum icti haberet.

См. ниже прим. 418.

Gallus sua disciplina scuto proiecto cantabundus; Manlius ani- mo magis quam arte confisus, scuto scutumpercussit...

Dictator... castra posuit.

Etимеет перед сопоставлением двух героев важную членящую функцию (etduo...). В остальном Ливий избегает неповоротливых сочинительных сочетаний. Indeу него занимает неброскую позицию на втором месте: armant inde... recipiunt inde... iacentis inde...

Терминология H. Weinrich, Tempus. Besprochene und erzählte Welt, Stuttgart 1964.

Напротив, Клавдий использует смену времен для нюансировки данного момента через «съемку крупным планом»: detraxit... imponit...(последовательность);dum... studet, percutit (настойчивость; равным образом и варьирование предшествующего percussit)} facta... est... conclamat(последовательность). Ср. J.-P. Chausserie-Lapree (цит. выше прим. 258 на с. 313) 393 слл.

О частотности et, -queи ac/atqueср. /. В. Solodow, The copulative particles in Livy, диссертация, Harvard 1971, резюме — Harvard Studies in Classical Philology 76, 1972, 303-305.

Заслуги Клавдия в распространении ablativus absolutus (Wölfflin цит. выше), разумеется, нельзя преуменьшать.

Только краткая речь «варвара» содержит у Ливия не более не менее как три придаточных!

ГЛАВА VI

Cic. rep. 6, 23, 25-24, 26. Текст: K. Ziegler, Leipzig I9605. Комментарий: A. Ronconi, Somnium Scipionis, Introduzione e commento, Firenze 1961.

Важнее, чем известная работа U. Knoche (Der römische Ruhmesdedanke, Philologus 89, 1934, 102-124; теперь в: U. Knoche, Vom Selbstverständnis der Römer, Heidelberg 1962, 13-30) для нашей проблематики А. D. Leeman, Gloria, диссертация, Leiden, Rotterdam 1949. О представлениях о славе и бессмертии души в Somnium Scipionisср. K. Büchner, Somnium Scipionis. Quellen, Gestalt, Sinn (= Hermes Einzelschriften 36), Wiesbaden 1976; G. Wojaczek, ОРГ1А ЕП1ХТНМНХ. Zur philosophischen Initiation im Somnium Scipionis. Würzburger Jahrbücher 9, 1983, 124; D. Bayer, Der Traum des Scipio, Anregung 30, 1984, 423; W. Olbrich, Ciceros Somnium Scipionis — episch und dramatisch, Anregung 30, 1984, 98. О той же теме во всем творчестве Цицерона ср. V. Buchheit, Ciceros Triumph des Geistes, в: В. Kytzler, изд., Ciceros literarische Leistung. Wege der Forschung 240, Darmstadt 1973, 489-514, особенно 512 слл.

О цицероновской концепции virtusср. Р. Kuklika, Ciceros Begriff virtus und dessen Interpretation, в: Graeco-Latina et Orientalia 7-8, 1975-76, 3-32, особенно 18. О бессмертии как награде государственного мужа в качестве римско-цицероновского добавления к представлению, в остальном платоновскому, ср. E. Berti, II De re publica e il pensiero politico classico, Padua 1963, 33 сл. и Büchner (цит. в предыдущем прим.) 73-81.

О ходе мысли и понимании текста ср. Büchner 41-46 и 88- 92; также О. Schönberger; Ciceros Somnium Scipionis als exemplarische Lektüre und Einführung in die Philosophie, Anregung 30, 1984, 93-96. Wojaczek объясняет Somnium в целом как различные этапы посвящения в мистерии, что принимает Bayer.

О положении глагола в середине фразы ср. М. v. Albrecht, М. Tullius Cicero. Sprache und Stil, RE Suppl. Bd. 13, 1973,1293.

В этой связи можно, по-видимому, вспомнить о том, что для ритмики клаузул предпоследнее место представляется более важным, нежели последнее.

Напр., contueri(ср. [Gudeman] ThLL 4, 4, 1908, 794, 14- 795, 50) как раз в философских произведениях Цицерона чаще, чем в речах, но оно встречается уже у Плавта и может считаться относительно редким, но никоим образом не изысканным. Сравнительная степень наречия vigilantius, однако, в нашем месте засвидетельствована впервые и вообще относительно редка (Phil. 11, 10; Tert. anim. 34, 5; Aug. civ. 21, 27 p. 551, 20 D. Сообщил W. Ehlers, ThLL, München). Не так уж бросается в глаза глагол vigere, который здесь отнесен к божеству; Цицерон употребляет его в философских трактатах много чаще, чем в речах. (Он появляется в речах только среднего и позднего периода, но в отдельных случаях — также в письмах и риторических трактатах; характерно, что его нет в inv.) Метафоричность заходит в философских произведениях достаточно далеко; в нашем месте мы можем принять практически основное значение — «быть биологически сильным». Прилагательное fragilisв речах встречается только раз (Mil. 42), в философских трактатах чаще, в письмах полностью отсутствует, в риторических произведениях мы его находим только de orat. 3, 7, 2. Примеры за рамками философских текстов относятся к периоду, близкому к «О государстве»; в философских трудах — еще и позднее.

Вообще см. Е. Bréguet, Les archaïsmes dans le De re publica de Cicéron, в: Hommages à J. Bayet (Coll. Latomus 70) Bruxelles 1964, 122-131. О частотности архаизмов в философских трудах Цицерона см. М. v. Albrecht, цит. выше, прим. 426 на с. 339. Об архаизмах в «возвышенных» сти- лизированных партиях у Цицерона, к которым относится и наш отрывок, ср. ibid. 1255-1257 и 1260.

Phil. 1, 12, 29.

Ср., однако же, Tusc. 1,49, 118; nat. deor. 3, 16, 41.

Обращение вовнутрь благодаря контексту мы видели в таком бесцветном слове, как res. В речи Катона о родосцах оно означало материальные интересы отдельной личности. В речах и философских трактатах inlecebra, приманка, встречается в иных случаях только в сочетании с пороками; здесь Цицерон относит его к добродетели. Метафора становится возможной благодаря противоположности «порок — добродетель»; этим способом получается видимость уже известного, к которой Цицерон стремится постоянно.

Ср. многочисленные случаи, в которых стоит virtusв именительном падеже и которые Merguet отмечает в лексиконе к речам s. v.

Ср. гер. 6, 20, 22 ipsi autem qui de nobis loquuntur; quam loquentur diu? — a me самые, которые о нас говорят, — как долго будут они говорить?

М. v. Albrecht, Die Parenthese... цит. выше, 94 сл.

Ср. Büchner (цит. прим. 423 на с. 338) 43, прим. 41.

См. выше с. прим. 7 на с. 277.

R Parzinger; Beiträge zur Kenntnis der Entwicklung des Ciceronischen Stils, I. Teil. Programm des K. Humanistischen Gymnasiums Landshut für das Schuljahr 1910/11, Landshut 1911, 12.

Büchner (цит. прим. 423 на с. 338) отмечает также климакс.

Его ранние речи отличаются отчасти слишком робкой симметрией.

Немецкий язык не столь чувствителен к появлению основной мысли в форме прилагательного: «Речь остается ограниченной в тесной области, которую ты видишь»; «она затихает у забывчивых потомков».

Нужно обратить внимание на иную стилистическую позицию сравнительно с отрывками из речей, рассмотренными во 2-й главе. О многосторонности цицеронова стиля см. L. Laurand,Études sur la langue et le style des discours de Cicéron, I—III, Paris 1907 (4-е изд. 1936-1940) и мою статью о Цицероне в Pauly-Wissowa, Realencyclopaedie der classischen Altertumswissenschaft, Suppl.-Bd. XIII, Stuttgart 1973, Sp. 1237-1347.

Ни один разумный человек не упрекнет его в том, что сочинение множества отвлеченных понятий он оставил на долю позднейших писателей. Из сдержанности Цице- рона-художника слова в этой области нельзя и делать вывод, будто латинский язык неспособен к выражению теоретических понятий (односторонне R. Poncelet,Cicéron traducteur du Platon. Lexpression de la pensée complexe en latin classique, Paris 1957).

Sen. epist. 1, 1. Текст: L. D. Reynolds, Oxford 1965. Школьный комментарий: G. Hess, L. Annaei Senecae ad Lucilium epistulae morales selectae, 2 Hefte (текст и комментарий) Gotha 1890. Двуязычное издание с краткими примечаниями: FPréchac & H. Noblot, 5 тт., Paris 1945-1964. О литературном письме в античности вообще: G. Maurach, Der Bau von Senecas Epistulae morales (= Bibliothek der klassischen Altertumswissenschaft 30), Heidelberg 1970, 181 -206. Сопоставление писем Исократа и Сенеки : М. Lehel,A propos des lettres d’Isocrate et de lettres de Sénèque le philosophe, в: Mélanges offerts en hommage au Révérend Père E. Gareau, Québec 1982, 79-89.

О родстве мысли и формулировки с Горацием (carm. 2, 14, 1-2) ср. /. F. Berthet, Sénèque lecteur d'Horace d'après les lettres à Lucilius, Latomus 38,1979, 940-954.

На вопрос, идет ли речь о «реальной» переписке, положительно отвечает P. Grimai (Seneca. Macht und

Ohnmacht des Geistes [Impulse der Forschung 24], Darmstadt 1978, 155-164 и 315-327. С возможностью действительной переписки считается и W. G. Müller; Der Brief als Spiegel der Seele. Zur Geschichte eines Topos der Epistolartheorie von der Antike bis Samuel Richardson, Antike und Abendland 26, 1980, 139-142. Напротив, скептически A. Stückelberger,Seneca: Der Brief als Mittel der persönlichen Auseinandersetzung mit der Philosophie, Didactica classica Gandensia 20, 1980, 133-148, особенно 135 ел. и K. Abel, Das Problem der Faktizität der senecanischen Korrespondenz, Hermes 109, 1981, 472- 499; последний противоречит здесь сам себе, поскольку, обсуждая G. Maurach, Der Bau von Senecas Epistulae morales, в: Gymnasium 79, 1972, 83-86, он высказывает сожаление, что Маурах следует за теми, кто полагает, будто переписка — не более чем литературная фикция, игра в духе писателя. В. L. Hijmans, Inlaboratus et facilis. Aspects of Structure in some Letters of Seneca (= Mnemosyne, Suppl. 38), Leiden 1976, 134 не принимает окончательного решения; аналогично Lebel 78 слл., который полностью осознает и подчеркивает эссеистический характер писем к Луцилию.

Ср. также в нашем письме § 2. Инструктивный пример рассматривает A. D. Leeman, The Epistolary Form of Sen. ep. 102, Mnemosyne ser. 4, 4, 1951, 175-181. Атмосферу дружеской доверенности в epist. 1, 1 подчеркивает и Maurach 25 сл.

Сравнение с Монтенем делает довольно очевидным желание говорить об «эссе» (так Бэкон, цит. во введении к дву

язычному изданию R. М. Gummere, I 1917, S. X); о проблеме см. также H. Cancik, Untersuchungen zu Senecas epistulae morales (Spudasmata 18), Hildesheim 1967, 91-101 со ссылкой на исследование об истории и понятии «эссе» — Н. Friedrich, Montaigne, Bern 1949, с 419 по 425. Но H. Cancik справедливо отмечает, что уМон- теня отсутствует педагогическое намерение и ссылка на реального или вымышленного адресата. Монтень отказывается от этого «утилитарного аспекта», Сенека подчеркивает его.

В первой фразе тоже были такие формы риторического уменьшения: subripiebatur aut excidebatи collige et serva. В целом, однако, доминирует возрастание.

Ср. наш оборот «Allotria treiben», заниматься ерундой. Уже Платон понимал правильное препровождение времени как та avrov Ttpârreiv каХ prj TtoXvTtpajpoveïv(заниматься своим делом и не хлопотать по-пустому)Pol. IV 433 a).

Beltrami был неправ, оставляя как есть сохраненную традицией последовательность maxima— magna— tota.

О топосе «обладания временем и потери времени» ср. /. Moreau, Sénèque et le prix du temps. Bulletin de lAssociation G. Budé 1969, 119-124 и P. Grimai, Place et rôle du temps dans la philosophie de Sénèque, Revue des Etudes Anciennes 70, 1968, 92-109. Последний обнаруживает y Сенеки и эпикурейские мысли о проблеме времени.

По учению стоиков, в нашей власти лишь наша душа. Сенека имеет в виду здесь, конечно же, не время как таковое, но время, необходимое нам для нравственного совершенствования нашей личности. В этом отношении его утверждение не противоречит стоической философии. О стоическом понятии времени см. V. Goldsscmidt, Le système stoïcien et l'idée de temps, Paris 41979.

Рукопись Отдает следующий текст: superest: de homine moderato sat est.Соблазнительна конъектура Бельтрами: da hominem moderatum: sat est.Однако вероятнее, что речь идет о вкравшейся в текст глоссеме. Ср. также В. Axelson, Neue Senecastudien, Lund 1939,100.

Ассоциативное и иррациональное у Сенеки преувеличивает L. Albertinif La composition dans les ouvrages philosophiques de Sénèque, Paris 1923 (Bibl. des Ecoles Françaises d'Athènes et de Rome 127), напр., 299.

Об интерпретации отрывка в целом ср. /. Blänsdorf, E. Breckelf Das Paradoxon der Zeit. Zeitbesitz und Zeitverlust in Senecas Epistulae morales und De brevitate vitae, (= Heidelberger Texte 13), Würzburg 1983, 18-24; Maurach (цит. в прим. 444 на с. 342) 25-28; Maureau (цит. в прим. 452 на с. 344) 119-124; Grimai (цит. в прим. 452 на с. 344) 92-94.

См. выше прим. 150 на с. 297.

Об этом понятии, которое нельзя смешивать с нашей «элегантностью», см. выше с. 98.

Семантическое поле «время»: tempus, tempora,pars vitae, vita, tempus, dies, cotidie, aetas, hora, crastinum, hodiernum, vita, tempus, tempus.Это баланс для § 1-3; в § 4 и 5 Сенека дразнит нас тем, что в каждом случае временное понятие избегается, в то время как вполне ясно, о чем идет речь. Только в конце появляется в несколько другом смысле

bono tempore(«своевременно»). «Собирание» времени:tempus... collige et serva; omnes horas conplectere; tu tamen malo serves tua; si hodierno manum inieceris; vindica te tibi. — Семантическое поле «исчезновения» (времени) впоследствии будет дополнено еще двумя прилагательными: huius rei... fugacis ас lubricae.— Представление о «похищении» времени дополняется юридическим термином expellere(«лишать права собственности»). Точно так же в нашем отрывке Сенека разворачивает множество выражений из области «бедности, богатства, бережливости, расточения, долг благодарности».

О значении и происхождении vindica te tibiср. Blänsdorf 19 сл. и Maurach 26, прим. 5.

Римлянина с ног до головы Гораций характеризует оборотом rem poteris servare tuam, ты сможешь сохранить свое имущество (о пользе такого школьного предмета, как счет — Ног. ars 329). Гёте пишет Шарлотте фон Штейн 8 марта 1781 г.: «Поскольку я вечный производитель сравнений, я вчера говорил сам себе — Вы мне как кайзерская комиссия для имперских князей. Вы учите мое глубоко погрязшее в долгах сердце быть экономнее и находить свое счастье в аккуратных приходах и расходах. Только, моя наилучшая, Вы отличаетесь от всех дебиткомиссаров тем, что Вы предоставляете мне более широкую компетенцию, нежели та, которой я располагал ранее» (Goethes Briefe, W. A. 5,1889, 71). В другом письме (от 10 августа 1797 г.) он сравнивает свое время с «наследством, которое после ухода единственного собственника распадается на много частей». L. Mackensen,Goethe und die Rechtssprache.

Deutsche Vierteljahrsschrift für Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte 1,1923,453-468.

При этом, тем не менее, не следует преуменьшать роль дружбы для Сенеки. Конечно же, «публицистическое ду- шеводительство» рассчитывает на самовоспитание.

Ср. Hes. ор. 369. A. Otto, Die Sprichwörter und sprichwörtlichen Redensarten der Römer, Leipzig 1890, 149. — Тем не менее нам стоит поверить Сенеке, что поговорка была распространена и в Риме, и нет никакой необходимости рассуждать о тайном заимствовании у Гесиода.

См. прим. 446 на с. 342-343.

В конце колонов в основном ставится кретик (часто двойной), тип «clausulas esse», дитрохеи и диспондеи. — В общем о прозаическом ритме у Сенеки см. В. Axelson, Senecastudien, Kritische Bemerkungen zu Senecas Naturales quaestiones, Lund 1933, 7 слл. и Hijmans (цит. в прим. 446 на с. 342-343) 117 слл. и 138, где автор раскрывает структурные принципы первого письма Сенеки.

Пуантированный стиль был в моде уже у ораторов августовской эпохи, как доказывают сборники Сенеки Старшего. Но Сенека, конечно, не был некритическим приверженцем модной риторики, восходящей — через азианизм — в конечном итоге к Горгию (также см. ниже разд. 7).

Ср. Abel (цит. в прим. 446 на с. 342-343) 473-475 и 482-485.

W. Trillitzsch, Senecas Beweisführung, Berlin 1962, 135, подчеркивает, что Сенека отвергает отвлеченный силлогизм как действенное доказательство.

Потому ошибочно усматривать в риторике у Сенеки нечто сугубо внешнее, ср. К. Abel,Bauformen in Senecas

Dialogen, Heidelberg 1967, 13: «Грималь, выясняя влияние риторики того времени на структуру диалога Сенеки, равным образом подходит к его творчеству с внешней стороны». Это вполне современная мысль.

Р. Rabbow, Seelenführung, Methodik der Exerzitien in der Antike, München 1954 (несмотря на назидательный заголовок, мы имеем дело со строго научной работой).

В квинтилиановом обзоре литературной истории очевидное нерасположение только по необходимости маскируется внешней объективностью; ср. в особенности ср. veiles eum suo ingenio dixisse, alieno iudicio, хотелось бы, чтобы он говорил в силу своего таланта, но руководствуясь мнениями другого (10, 1, 130); multa etiam admiranda sunt, eligere modo curae sit; quod utinam ipse fecisset, многое заслуживает и восхищения, но вот выбирать — большой труд, и лучше б уж он взял его на себя (131).

Gell. 12, 2, 1 (отрицательно также Фронтон 149 сл. van den Hout). Нужно принять во внимание, что elegantia у архаистов — уже не «точное выражение», но «изысканное выражение». Сенека избегает архаизмов: В. Axelson, 1933, 96; 1939,11.

Такой знаток, как В. Axelson, судит (1939, 11): «Несмотря на определенные вольности (в т. ч. и в употреблении времен), можно сказать, что язык Сенеки производит общее впечатление полнейшей грамматической корректности и не в одном отношении едва ли не корректнее, чем Цицеронов». Тем не менее в нашем письме мы читаем: non possum dicere nihil perdere, я не могу сказать, что ничего не теряю. Отсутствие те нельзя объяснить порчей текста, как доказывают параллельные места в аппарате, которые приводит Reynolds. Вряд ли решишься признать эту конструкцию корректнее цицероновских. Но если отвлечься от полемической заостренности, в констатации Аксельсона много справедливого. Ср. также К I. Merchant, Seneca the Phil, and his Theory of Style, AJPh 26,1905,44-59.

Потому Сенека в некоторых отношениях исполняет программу автора Ttepl vfovç(A. Guillemin, цит. ниже). В этой связи важно, как Сенека сам характеризует свой эпистолярный стиль (epist. 75, l): qualis sermo meus esset, si una sederemus aut ambularemus, inlaboratus et facilis, taies esse epistulas meas volo, quae nihil habent accersitum necfictum, как я бы говорил, если б мы сидели или гуляли вместе, — легкой речью, в которой нет усилий, такими же я хочу, чтоб были мои письма, — в них нет ничего натянутого или придуманного.

Ovidi Medea videtur mihi ostendere, quantum ille vir praesta- re potuerit, si ingenio suo imperare quam indulgere maluisset, «Медея» Овидия, как мне представляется, показывает, что мог бы дать этот человек, если 6 он предпочел не потворствовать своему таланту, а владеть им (10, 1, 98).

A. М. Guillemin,Sénèque, second fondateur de la prose latine, REL 35,1957, 265-284.

Cancik, цит. выше, 91-101.

ГЛАВА VII

Petron. 44, 14-45, 6. Текст: Konrad Müller, München 19611(2-е изд., 1965; 3-e 1983; 4-е Дармштадт 1995, содержит также перевод — W. Ehlersи послесловие N. Holzberg).

Комментарий: L. Friedlaender; Leipzig 19062 (перепечатка Amsterdam 1960). E. V. Marmorale, Firenze 1948. P. Perrochat, Paris 1939 (2-еизд. 1952).Лексикон: I. Segebade &E. Lommatzsch, Leipzig 1898. Для языка Петрония теперь основополагающее значение имеет H. Petersmann, Petrons urbane Prosa, Sitzungsberichte der Akademie... Wien, phil. hist. Kl. 323, Wien 1977, nA.DeWEra, Problemi di lingua e Stile in Petronio, Roma 1970.

Вероятно, Путеолы: /. P. Sullivan, The Satyricon of Petro- nius. A Literary Study, London 1968,47.

Иначе A. Otto, ALL 3, 1886, 209: «у них некоторым образом связаны ноги».

Cp.Bulhart,ThLL7,1,1938,778,15 слл. Иначе Friedlaender и Marmorale.

Vollmer ThLL 6, 6, 1923, 1422, 58-1423, 17. В особенности ср. CIL 5, 7453, 12 = СЕ 1578 qui te talem carui ессе modo frunitus sexdecim annis castitate et amore tui, я лишен тебя, такой прекрасной, вот уже наслаждаясь шестьдесят лет твоей непорочностью и любовью. О fruiср. ThLL ibid. 1427, 56 слл.

Gudeman, ThLL, 5, 1, 4,1912, 886, 37 слл.

F. Sommer, Handbuch der lateinischen Laut- und Formenlehre, Heidelberg (19132) 1948,453.

Excellensо товарах: «K.-M.», ThLL 5,2,8,1937,1216,58 сл.

Речь, по-видимому, идет не о древней форме, но о позднейшем развитии.

Ср. Perrochat ad locum.

Итальянское piovere,испанское llover,французское pleu- voir,португальское chover,ср. также REW 6610.

Иногда уже в древней латыни (caelus Enn. Ann. 546). Возможно, однако, что такие случаи не имеют ничего общего с позднейшим развитием. Ср. F. Sommer, цит. выше, 320. Мало способствует делу работа A. Stefenelli,Die Volks-sprache im Werk des Petron. Wiener romanistische Arbeiten 1,1962, 60 сл.

Sommer ibid.

Таким образом стоит объяснять не возникновение, но художественный эффект этих особенностей. — Из синтаксических вульгаризмов нужно назвать конструкцию от fruniscorс винительным, которую можно обнаружить и в позднеантичной латыни; ср. также Petron. 42, 3 fui enim hodie infunus(психологически объяснимое представлением о движении в том направлении); о вытеснении ire глаголом esseсм./. В. Hofmann, Lateinische Umgangssprache, 3 Aufl. Heidelberg 1951, 166 с литературными данными. О forasтакже Stefenelli 86 сл.

Bahuvrîhi(санскр. «имеющий много рису») термин лингвистики, описывающий живым примером данный тип составных прилагательных (из bahu«много» и vrîhi «рис») — ср. напр, русск. многословный.

Чтение традиции 58,4 — caldus cicer eius.

Ср. Ernoutf RPh 22, 1948, 214 о mundicors, pravicordius, suaviludius, univiria, benemorius, oridurius.

Fulbunguis — полностью аналогичное образование; несколько иного рода сложнообразования, приведенные A. Maiuri, изд. Napoli 1945, экскурс 2, 235: culibonia, seribi- bif piscicapi.

Ср. также Dares p. 16,21 Meister о Диомеде:cerebro calido.

Fulcipedia75, 6 («принцесса на высоких каблуках» Элер- са), larifuga57, 3 («клошар»).

Отдельные попытки Цицерона в этом направлении — он был почитателем Энния и, может быть, и в повседневном языке своего времени находил определенный предлог для этого, у Сенеки натолкнулись на уничтожающую насмешку (Sen. у Gell. 12, 2, 6 о suaviloquens, сладкоречивый, и breviloquentia, краткоречие).

Friedlaender 263 ссылается на Paul. Fest. p. 123,7 Müller = 110 Lindsay: miscelliones appellantur, qui non sunt certae sententiae, sed variorum mixtorumque iudiciorum sunt.Написание xвместо s распространено; принятие этой версии, таким образом, не представляет никаких трудностей. О словообразовании ср. Ernout-Meillet & Perrochat; консервативно и скептически Walde-Hofmann 2, 95 (изначально звукоподражательная геминация не исключена, ср. Hofmann, Umgangssprache 61).

Ср. у Петрония также образования petauristarius(60, 2 и др.) и уже классическое tabellarius(79, 6).

Подтверждения этого типа в античности — Friedlaender 262; см. особенно Quint. 5, 11, 21.

Среди прочего и la familiarité qui engendre le mépris, фамильярность, порождающая презрение.

Cp. Müller-Ehlers 444: «в иных случаях ante».— G. Bendz, Sprachliche Bemerkungen zu Petron, Eranos 39, 1941, 27- 55, особенно 35 со ссылкой на E. Löfstedt, Peregrinatio... 74 сл. и Synt. II 304 ссылка 1. Не способствует делу Stefenelli 87. Ср. также Dell’Era (цит. в прим. 478 на с. 350) 68. Об «утонченном» стилистическом характере anteaср. Dell’Era 24; о стилистическом контрасте ibid. 57 сл.

Нужно обратить внимание на театрально-патетический нюанс, который имеет это слово у Петрония в иных местах: 52, 6 tandem ergo exoratus a nobis missionem dedit риещ наконец — мы его умолили— дал мальчику отставку; ср. также 140, 7; тонкое различие — Coraci... imperavit, Кораксу приказал, но puellam quidem exoravit, а девушку умолил: молодой человек смышлен, а юная дама заставляет себя просить; ср. также Ov. met. 5,418 exorata tarnen пес, ut haec, exterrita nupsi, я вышла замуж по просьбе, а не как та, со страха.

Caelestes aquas implorare, молить о небесной воде: Ног. epist. 2, 1, 135, ср. Ov. fast. 4, 386, Liv. 4, 30, 7; 5, 15, 2. Появление у авторов специальных произведений (ThLL 3, 1, 1907, 70, 6-8) доказывает, что это никоим образом не произвольный поэтизм.

Об этом выражении («il a de quoi») ср. Stefenelli 88 сл.

Plaut, capt. 850; ср. также Ter. adelph. 122.

Цит. выше, 264.

S. Krieg, ThLL 8, 2, 1937, 241, 1-4; правильно переводит W. Ehlers: «мне жаль»; несколько менее удачно Mar- morale, без интерпункции: «к несчастью умер».

Ср. Hofmann, Umgangssprache 93; но нужно решительно предостеречь от его путаницы с типом бюрократического языка in funus, cui funeri.Нельзя думать и об апосиопезе (ошибочно E. E. Burriss, CPh 42, 1947, 245). О mutier, quae mutier cp. E. Samatov, Una forma particolare de alliterazione nel Satyricon di Petronio, Bolletino di Studi latini 5,1975, 27-29.

Ср., напр., ita те di ament, пусть так меня любят боги; см. Lumpe, ThLL 7,2,4,1967,526,23-527,18 с литературными данными.

Об этой формуле см. Hofmann, Umgangssprache 29 сл.

Ошибочно классифицирована в ThLL 2,9,1906,2107,17; наше место целесообразно отнести к группе 2093, 71- 2094. 16; меткое объяснение — Friedlaender ad locum (evftjuei).

Petron. 52, 1.

Ср. Aristoph. Pax 1189.

/. Feix, Wortstellung und Satzbau in Petrons Roman, диссертация, Breslau 1934, обсуждает служебные слова, связывающие предложения, лишь отчасти и мимоходом (32-34); см. однако, /. K. Schönberger, Zum Stil des Petronius, Glotta 31, 1951, 20-28, особенно 27: «Трудно найти другого римского писателя, у которого было бы такое обилие служебных слов для связи, как Петроний». Тем не менее вызывает удивление констатация, что это справедливо даже и для «вульгарных» партий, как показывает сильно фольклорно окрашенная речь Эхиона. Некоторые из этих служебных слов рассматривает и P. Soverini,Sull’uso degli awerbi in Petronio: awerbi intensivi e asseverativi, Atti deU’Accademia delle Scienze delllstituto di Bologna, Classe di scienze morali, anno 69, rendiconti 63, 1974-1975, 200- 255 (не имеет прямого отношения к нашему тексту).

Здесь должны быть упомянуты традиция диатрибы и Бион Борисфенит (в этом отношении первый русский реалист), но степень их влияния — очень спорная, см. R. Munth, AAHG 9,1956,14.

Ног. carm. 2, 10, 17 сл.

Ног. carm. 2,18,15. Реминисценции из Горация встречаются также 99,1 (epist. 1,4,13 сл.); 117,9 (sat. 1, 3,13; carm. 3, 1,30); 114,3 (carm. 1,3,14сл.); см./. K. Schönberger; Glotta 31,1951, 20-28, особенно 25. Вся сепа в целом примыкает к Ног. sat. 2, 8.

Правда, перед лицом incuriosa infelicitas, несчастной беззаботности языка вольноотпущенников, лишь ярче блестит curiosa félicitas, счастливая заботливость(Petron. 118, 5, 5) Горация.

В борьбе против Верреса Цицерон привлек аналогичные регистры — Verr. II4, 57, 126.

Ср. de brev. vit. 12.

Речь идет о фольклорной интерпретации «космополитической» теории и топоса популярной философии: М. G. Bajonij Emerita 58, 1990, 273 сл.

Ср. Friedlaender 263.

Если/. P. Sullivan (цит. выше, 232-253, особенно 252) из того факта, что в романе Петрония за половым актом часто наблюдает кто-то третий, делает вывод о его предрасположенности к вуайеризму, то это столь же рискованный шаг, как если бы кто-то из рассматриваемого места заключил о его садистских склонностях. Гораздо важнее трезво-диагностический взгляд писателя, анализируеще- го утрату ценности всех жизненных процессов в массовом потреблении — от кулинарии через сексуальность и вплоть до языка.

О правильном подходе теперь см. также F. М. Fröhlke, Petron. Struktur und Wirklichkeit. Bausteine zu einer

Poetik des antiken Romans, Frankfurt 1977,111-145, особенно 125.

ГЛАВА VIII

Текст: Inscriptiones Latinae selectae, ed. H. Dessau, Band 1, Berlin 1902, Nr. 212. Ph. Fabia, La table Claudienne de Lyon, Lyon 1929, 62 слл. О. Hirschfeld, CIL 13, 1899, Nr. 1668.

G. Perl (в письме ко мне, содержащем целый ряд ценных замечаний, которые здесь приняты в учет с благодарностью) думает о «ложной аттракции» для primum,с содержательной точки зрения, метко, но, по моему мнению, в тексте ничего менять нельзя.

То, что quod— другое написание для quot, настолько само собою разумеется, что вряд ли заслуживает упоминания; изменение здесь не требуется.

Перл предполагает diducta; так уже F. Léo, NGG 1896, 192 = Kl. Schr. II 300. Эти гласные часто путают и в рукописях.

Appellitatus— так в надписи; appellitatumпредлагает /. Carcopino, Points de vue sur l'impérialisme romain, Paris 1934, 159-199, особенно 169 и 184; = 19592, 174-208, особенно 195; ср. L. Pareti, Studi Etruschi, V, Firenze 1931, 156 и A. Momigliano, L'opera dell'imperatore Claudio, Firenze 1932, 31. Принимает сохраненное традицией appellitatus R Sage, La table claudienne et le style de l'Empereur Claude. Essai de réhabilitation, Revue des Etudes Latines 58, 1980, 274-312, особенно 276 и 279. Однако Саж также интерпретирует duce suoкак солецизм. Изменение appellitatumмы встречаем и в издании Тацита Haase (1855); при этом, правда, оказывается помехой предшествующее et,которое также устраняет Парети. Моммзен меняет текст и читает (с необычной расстановкой слов) est appeïlitatus.Сохранившийся текст можно было бы удержать с допущением нагромождения аномалий, но мне — вместе с Перлом — это кажется неправдоподобным, и я остаюсь при своем тексте.

Перл делает конъектуру redditum; я читаю reditumв смысле reditum esse.

Перл : «сначала жрецами». Я сейчас понимаю так: «первую степень (из почетных должностей), а именно жреческую», что содержательно сводится к тому же самому. Также я обязан Г. Перлу указанием на то, что на надписи долгота гласных и в иных местах выделяется апексом или длинным I, что, разумеется, важно для произношения. (Прим. переводчика: указанные в примечании исправления внесены в текст надписи.)

Валерий Азиатик.

Текст: E. Koestermann, Leipzig 1960 слл. Комментарий: E. Koestermann (Bd. Ill), Heidelberg 1967. Теперь см. издание текста — Н. Heubner, Stuttgart 1983. Обзор исследований: F. Römer, Anzeiger für die Altertumswissen-schaft 37,1984,154-208 и 38,1985,129-204 (за 1973-1982 гг.).

Кв. Фабий Максим Аллоброгик однажды справлял триумф над аллоброгами. Павел Фабий Персик потому, очевидно, должен был бы быть больше всех шокирован введением аллоброгов в сенат (F. Vittinghoff, Zur Rede des Kaisers Claudius..., Hermes 82, 1954, 348-371, особенно 360). Когда Кёстерманн (комментарий, 79) характеризует Персика как «аллоброга», это гротеск.

См. предыдущее прим.

Также нет принудительной силы в том, что, как ожидает Фиттингофф (364 сл.), Клавдий должен в конце речи еще раз назвать свои собственные пожелания и подготовить постановление сената. Нельзя доказать, что существовало сенатское постановление непосредственно после речи на третьей постулируемой бронзовой доске. Намного естественнее предположить, что оно было упомянуто в утраченном начале доски и эксплицитно идентифицировалось с идущими далее собственными словами императора. Если допустить, что эта общая надпись несколько большими буквами перекрывала сверху обе половины двойной доски, нужно признать, что лакуны в начале и в середине должны быть не слишком большими. То, о чем мы заключили по содержанию, не противоречит, таким образом, и внешним данным. — Краткое постановление сената в начале доски предполагает также

Schoenbauer, Jura 6, 1955, 169. Об интерпретации последней части надписи теперь ср. Sage 305-312.

Клавдий среди прочего написал на греческом языке историю этрусков в двадцати книгах (Suet. Claud. 42, 5).

Разумеется, deductarum... legionumдолжно было относиться прежде всего к деятельности Августа по основанию колоний.

Фиттингофф (цит. выше) подчеркивает фрагментарное состояние оригинальной речи и возможность существования промежуточного (исторического) источника у Тацита. За непосредственное использование сенатских актов: F. А. Marx, Untersuchungen zu Tacitus’ Annales,

Hermes 60,1925,74-93, особенно 82-90. Версию прямого использования оригинальной речи принимает и Кар- копино (1934,168; 1959,183).

Это основополагающее представление встречается уже у Псевдо-Саллюстия, epist. 2, 5, 7. По K. Vretska,C. Sal- lustius Crispus, Invektive und Episteln, изд., перевод и комментарий, Heidelberg 1961, т. 2, 115 сл. «Саллюстий» здесь думает о даровании гражданских прав транспаданцам, что в нашем тексте Тацита упоминается как исторический прецедент.

Таким образом, оба автора замалчивают восстание Са- кровира при Тиберии (Fabia 6).

Из Испании был император Траян. Тема «новые граждане в сенате» была значима для Тацита в силу его собственного становления, а также карьеры его обожаемого тестя Агриколы; правда, E. Paratore,Tacito, Roma 19622,498 слл. безусловно прав, подчеркивая, что распространение ins honorumне обязательно имело субъективные основания.

К. Wellesley,Can You Trust Tacitus? Greece and Rome, 2. ser. 1, 1954, 14-33 не осознает этого, говоря: «Манера государственного мужа превратилась в школьное упражнение» (31). Такие ценностные суждения связаны с тем, что наблюдатель больше спрашивает, «как это произошло в действительности» или «как это всегда будет в силу человеческой природы», или же о том и другом. В конечном счете, они больше характеризуют наблюдателя, нежели обстоятельства.

Ср. H. Himmel,Die Bildkunst des Tacitus, Würzburger Studien 9, Stuttgart 1936,116-148, особенно 119, прим. 12 «та- цитова интеллектуальная образность» (по Р. Friedländer у E. Norden, Einl. in die Altertumswissenschaft3 I 4, 1923, 81); теперь в Symbola 1, Hildesheim 1976, 365-392, особенно 367, прим. 12.

О внешнем расширении исторической перспективы у Тацита см. выше, сс. 230-232.

Suet. Claud. 41. Об elegantiaКлавдия также Тас. апп. 13, 3, 6. Тонкую интерпретацию стилистического суждения Тацита дает Саж 97: Клавдий обладал elegantia, но только тогда, когда он meditata dissereret, рассуждал, обдумав заранее. Лионская надпись обличает импровизированный характер речи (по Сажу), об этом ниже, с. 239 сл.

Когда N. Р. Müller, RhM 99, 1956, 314 видит в «антикварных аргументах» речи у Тацита попытку охарактеризовать Клавдия как педанта, он упускает из вида, что Тацит здесь заменяет антиквариат антропологией, то есть остается Тацитом и в подборе аргументов. Что стиль речи вполне тацитовский, признает и Мюллер. О различных критериях aptumв языке см. H. Lausberg, Handbuch der literarischen Rhetorik, München 1960, 507-511.

Прекрасный обзор всех языковых и стилистических особенностей этой Клавдиевой надписи дает Саж 276- 285.

Употребление ornare и родственных слов вообще схематично: ср. ornare curiam, украшать курию, 2, 9; equestris ordinis ornamentum, украшение всаднического сословия 2,

Выражение ornamentum— также Sen. ad Polyb. 14, 3 (о «чисто клавдиевском» стиле этой речи H. Dahlmann, Hermes 71, 1936, 374 сл.; D. М. Last & R.M.Ogilvie,

Claudius and Livy, Latomus 17, 1958, 476-487, особенно 485).

Diligoу Тацита довольно редко: R. Syme, Tacitus, Oxford 1958, 345.

Фиттингофф 362: «Яростный и не имеющий фактического обоснования выпад против Валерия Азиатика — исчерпывающая характеристика порывистого и несдержанного человека».

Ср., напр., употребление arbitrorв катоновской речи о родосцах (выше с. 41-42).

При этом не следует предполагать синонимию: речь идет о стилистическом расположении в качестве однородных членов родственных понятий. О частом появлении удвоений в col. 2, 3 ср. Sage 284. Клавдий мог целенаправленно использовать здесь нагромождение весомых генитивов множественного числа.

Неудивительно, что в нашем тексте обнаруживаются некоторые фразы из столь обожаемого Клавдием Ливия (подробнее об этом D. М. Last & R. М. Ogilvie, цит. выше; но они решительно заходят слишком далеко, когда причисляют к ливиевским реминисценциям выражения типа

primant omniumили -queque; тем не менее остаются

такие значимые точки соприкосновения, как supervenere; discrepat inter; invisi civitati; trepidis rebus; securam... pacem praestiterunt; bello per... annos exercueruntи некоторые другие). О сравнении с речью Канулея Liv. 4, 3 сл. ср. A. Momigliano, Lopera dell’imperatore Claudio, Firenze 1932, 38 c предшествующей литературой. Император стилизи- рует себя под народного трибуна.

Напротив, в неповествовательной, оценивающей части — «нормальное» окончание coeperunt.

Глагол часто употребляет во фреквентативном значении архаист Геллий; у Тацита он появляется один раз, также в интенсивном значении, и также странным образом в связи с Целиевым холмом, mons Caelius (ann. 4, 65); соблазнительно предположить, что семантически яркое использование этого сравнительно редкого глагола в одном и том же предметном контексте встречалось у какого-либо древнеримского историка, к которому в конечном итоге восходят Клавдий и Тацит; неправдоподобно, чтобы Тацит и там черпал из Клавдия, поскольку у Тацита предлагается иной материал. Живительным образом наше место из речи Клавдия отсутствует в ThLL, хотя это первое по времени прямое свидетельство. Несмотря на то, Клавдий не мог быть первым, кто употребил этот глагол в смысле appellare(т. е. интенсивно, а не фреквентативно), поскольку Paul. Fest. 27 М. (= 24 L.), по-видимому, восходит через Феста к Веррию Флакку (эпоха Августа), который, со своей стороны, должен был почерпнуть это слово — которое он считает нужным объяснить — из общей старолатинской традиции, к которой обращаются и Клавдий с Тацитом. В пользу этой версии есть волнующее указание: у Павла Мюллер читает — appellitavisse: <saepe> appellasse. Вставка — современное дополнение и не подходит к Клавдию и Тациту или же предлежащей им традиции. Оно должно быть отклонено, так как фреквентатив appellitare= saepe appellare банален и для римлянина не нуждался ни в каких пояснениях; напротив, appellitare= appellare(для установления названия) — особенность, которую и удержал Веррий.

Напр., partfut. promoturi; patri... subigenti,хотя Цицерону знакома и последняя конструкция.

Вкус Клавдия к «подлинному» выражению еще ярче проявляется на тацитовском фоне.

Форма poterint,к которой имеются отдельные параллели (Sommer, Hdb. 531: erint Her. 1, 10; 2, 10 «вряд ли старая»; в надписи aderint— I в. по Р. X.) может относиться к просчетам мастера, который воспроизводил текст на бронзовой доске. Sage 184: «Если Клавдий действительно сказал poterint,он допустил квазиварваризм».

Правда, это часто случается при participia coniuncta.

Обстоятельный анализ двух только что рассмотренных периодов находится у Sage 281-284 и 296, прежде всего в аспекте структуры предложения и импровизации.

L. Curtius— A. Nawrath, Das antike Rom4, изд. E. Nash, Wien & München 1963, S. 209 слл.

Об ablativus absolutus как приложении к фразе (с литературой) R. Enghofer, Der Abi. abs. bei Tacitus. Диссертация, Würzburg 1961, 130-138. Об аблативе герундия с винительным падежом ср. A. Draeger, Über Syntax und Stil des Tacitus, Leipzig,3 1882, 81 с дальнейшими примерами. О «прибавлениях» и «дополнениях» к фразе см. в особенности F. Klingner, Beobachtungen über Sprache und Stil des Tacitus am Anfang des 13. Annalenbuches, в: V. Pöschl, изд., Tacitus (= Wege der Forschung 97), Darmstadt21986, 557-574; K. Seitz, Studien zur Stilentwicklung und zur

Satzstruktur innerhalb der Annalen des Tacitus. Диссертация, Marburg 1958.

О зевгме у Тацита A. Draeger, цит. в предыдущем прим., 107. Родственные выражения: 105 сл.

Col. 2, 23; 24; 29.

О теме вообще: B.-R. Voss,Der pointierte Stil des Tacitus, Münster 1963.

Этот глагол часто служит для обозначения древних обычаев; Тацит использует его более многосторонне, чем Цицерон (см. ThLL 6,1,1913,139 сл.).

В обоих случаях инверсия поддержана хиазмом (или же расстановкой глаголов по краям).

О Таците и Вергилии (содержательные аспекты) : W. Edelmaier\Tacitus und die Gegner Roms, диссертация, Heidelberg 1964, 134-139. Стилистические: Syme 357 сл. Места: Draeger 127-129. В нашем тексте необычно regnare in(аналог к dominari).

Atпри фиктивном возражении — риторическая черта; ср. Draeger 122.

Ср. ThLL 6, 3, 1916, 611, 22 слл.; 612, 3 слл.

Dignitatis incrementaесть и у Val. Мах. 4, 7, 5, и в эпиграфических свидетельствах (ThLL 7,1,7,1941,1047,40 слл. Bulhart); выражение не столь изысканно, как кажется на первый взгляд. У Клавдия как раз есть вкус к «подлинному», «точному» выражению.

Тацит не упоминает «широкой каймы», latus clavus, хотя это, собственно, его тема: ср. 11, 23, 1; об этом Syme 344. Tribuni militum consulari potestateбыли постоянной магистратурой ранней республики (Liv. 4, 6, 8 и др.); о трибунате с консульской властью ср. Th. Mommsen,Römisches Staatsrecht 2, 1, Leipzig3 1887, 181-192.

Стремление избегать специальной терминологии обнаруживается у Тацита повсеместно (ср. Syme 343 сл.;

Kuntz, Die Sprache des Tacitus, диссертация, Heidelberg 1962, 148).

Клавдию также знакома эта формула (2, 23 insignes iuve- nes)fно он ею не ограничивается (см. выше). Norden 1, 311; Koestermann к 11, 23, 1; об употреблении и избегании терминов в речи Клавдия см. J. N. Adams, The Vocabulary of the Speeches in Tacitus' Historical Works, Bulletin of the Institute of Classical Studies (Univ. London) 20, 1973, 124-144, особенно 127 сл.: Тацит намеренно заимствовал отдельные слова и выражения, но лишь тогда, когда они без усилий включались в его стилистическую ткань. Там же 138 сл. — библиография о стиле речей у Тацита.

Если Плиний (epist. 1, 20) пытается убедить Тацита, что в определенном смысле речь тем лучше, чем длиннее, это, конечно, односторонне, но по сути основывается на правильном психологическом наблюдении: слушателю приятно, когда он может развить в себе чувство, что оратор входит в его положение и заслуживает доверия.

Социально-психологическое различие публики учитывает Квинтилиан, когда он, хваля стиль Саллюстия, характеризует его как непригодный для ораторской практики (10,1, 32).

У Тацита слово inveterascere— хорошо знакомое Цезарю и Цицерону — появляется только в этой речи. Слова,

употребляемые Тацитом только в речах, собрал Syme II 719 сл.

Клавдий выказывает свой юмор и в иных ситуациях, ср. V.M. Scaramuzza, The Emperor Claudius, Cambridge 1940, 111 ; C.G. Bruns,Fontes Iuris Romani, Tübingen 19097,199 сл. (Nr. 53).

Самоирония как интеллектуальное явление гораздо ближе к юмору, чем к собственно иронии, см. А. Наигу, L'ironie et l'humour chez Cicéron, Leiden 1955. Ср. также мою работу Ovids Humor (1963); теперь в: Ovid, изд. М. v. Albrecht & E. Zinn, Darmstadt 1968 (Wege der Forschung 92) 405-437, особенно 408.

О «прибавлениях» у Тацита: F. Klingner, Beobachtungen über Sprache und Stil des Tacitus am Anfang des 13. Annalenbuches, Hermes 83, 1955, 187-200.

Что Тацит отчасти следует за Ливием, подчеркивает Syme II 733 сл.; но он признает, что влияние Саллюстия важнее. О «историографическом языке» говорит Кунтц, passim; но проблема начинается там, где он заканчивает: каждый историк пишет по-своему.

Quint. 10,1, 32, ср. 10,1,101: adfectus quidem praecipueque eos, qui sunt dulciores, ut parcissime dicam, nemo historicorum commendavit magis, ни у кого из историков — чтоб сказать уж совсем скупо — не получались так хорошо те аффекты, где более мягкости.

Напр., в перемещении главной мысли в подчиненные структуры предложения.

То, что Тацит сознательно работал над своим языком и стилем, показывают значимые исследования его стилистического развития; мы назовем только £. Wöljflin, Philologus 25; 1867; 92 слл. и £. Löfstedt,последний раз в: Tacitus, изд. V. Pöschl, Darmstadt 19862, 70-84. Литературная оценка Клавдия (кроме уже процитированных работ) £. HuzaVf Claudius — the Erudite Emperor, Aufstieg und Niedergang der römischen Welt II, 32, l, 611-650, о лионской надписи 627-632; об оценке императора как оратора особенно 635; М. Т. Griffin,The Lyons Tablet and Tacitean Hindsight, Classical Quarterly 32,1982,404-418.

ГЛАВА IX

Текст: Plin. epist. 1, 6. M. Schuster & R. Hanslik, Leipzig 19583; теперь ср. также R. A. ß. Mynors, Oxford 1963. Комментарий: A. N. Sherwin-White, Oxford 1966. Указатель: X. Jacques & J. van Ooteghem, Bruxelles 1965 (Acad. Royale de Belgique, Cl. de Lettres, Mém. 8°, 2e sér. 58, 3).

Об охотничьих сетях см. /. Aymard, Les chasses romaines, Paris 1951, 207-218.

Sherwin-White ad locum думает или об обычных восковых дощечках, или о пергаментных, pugillares membranei. Но как мог бы подойти к последним упомянутый здесь stilus?

Ср. 9, 36, 2. О размышлениях 1, 9, 6; 9, 10, 2; об этом Sherwin-White (Tac. dial. 9, 6; Quint, inst. 10, 3, 22 сл.).

Если в 9,10,1 Тациту приписывается аналогичная мысль, из этого, разумеется, не следует, что одно из писем сочинено Тацитом (так L. Herrmann, Latomus 14, 1955, 343 слл.). Не оставляющая сомнений защита авторства Плиния: Е.Lefèvre,Plinius-Studien II. Diana und Minerva. Die beiden Jagdbillete an Tacitus (l, 6; 9, 10), Gymnasium 85,1978, 37-47.

593 Cp. Cic. fam. 2, 4, 1. Ed. Fraenkel JRS 47, 1957, 69; H. Koskenniemi, Cicero über die Briefarten, Arctos (Com- mentationes in honorem E. Linkomies), Helsinki 1954,97- 102. О связи этого представления с мыслью о «литературном письме»: А.-М. Guillemin, Pline et la vie littéraire de son temps, Paris 1929, 133; об отношении к поэтическому посланию 134-146. У сознательно работающего писателя теория может оказать обратное воздействие на практику; в качестве основополагающей работы см. Н. Peter, Der Brief in der römischen Literatur, Abh. der Kgl. Sächs. Ges. der Wiss., phil.-hist. Kl. 20, 1903 (о Плинии в особенности гл. 5), который несколько односторонне связывает тип плиниева письма с риторическим отступлением (digressio); поэтическим аналогом тогда должны были бы быть «Сильвы» Стация. Важно также указание Гильемена на Марциала и на эпиграмматический характер многих писем Плиния. О теории письма у Плиния как таковой Шервин-Уайт 3-11. О тщательности литературной отделки см. 7, 9, 8 Volo epistulam diligentius scribas. пат saepe in oratione quoque non historica modo sed prope poetica descriptionum nécessitas incidit, etpressus sermo purusque ex epistulis petitur, я хочу, чтобы ты тщательнее писал письмо. Ведь часто ив не исторической речи, но почти поэтической требуется описание, и тогда сжатый и чистый язык можно почерпнуть из писем. Правильно общее наблюдение Гильемена о связи поэтических элементов и простоты стиля в письмах Плиния, хотя некоторые параллели и кажутся натянутыми (цит. выше, гл. 3). «Простота Плиния— решительным образом результат школы» (Шервин-Уайт 3). Высокую степень сознательной отделки подтвердит и наш анализ. Пристальное внимание обращается и на прозаический ритм; мы обнаруживаем кретик + трохей; дикретик; дитрохей; кретик, а также тип «esse videatur» (retia sedebam). О genus iocosum, шутливом роде, к которому относится настоящее письмо, см. K. Thraede, Crundzüge griechisch- römischer Brieftopik, Zetemata 48, München 1970, 27-34. О Плинии вообще 74-77 (но не о нашем письме).

Ср. напр. Cic. fam. 1, 7, 1; 15,4, 3. Att. 6, 1, 24; 7, 15, 1; 12, 39, 2; 13,18.

Am. 2, 1, 2.

Впрочем, Плиний менее строг, чем Саллюстий, который отвергает охоту как servile officium, рабское занятие(Catil. 4, 1); в свою эпоху Плиний не имеет более нужды подчеркивать приоритет духовной жизни как таковой — скорее «пользу» охоты для образованного человека.

Ср. также Guillemin 153.

См. выше с. 61-64. Не стоит, таким образом, односторонне выделять плиниеву «широту», не принимая во внимание достигнутую iväpyeia.

Только здесь — один раз — появляется трехчленность; она тоже средство создания crescendo: silvae et solitudo

ipsumque... silentium...О триколоне (Цицерон — Вергилий — ораторы — Плиний) см. Guillemin 150 сл.

I. ipse; поп tarnen ut omnino ab inertia mea et quiete disce- derem.

ut si manus vacuas, plenas tarnen ceras reportarem.

illud silentium, quod venationi datur, magna cogitationis incitamenta sunt

experieris non Dianam magis montibus quam Minervam inerrare.

A.-M. Guillemin, цит. выше, 150 говорит о «настоящих эпиграммах в прозе». Там же и замечания о разнице в структуре предложения и периода между Плинием и Цицероном, причем, конечно, должно было быть больше строгости в сравнении писем с письмами, «Панегирика» с речами. Правильно подчеркивание ясного членения у Плиния (напр., 149).

Вопрос «фиктивное или реальное письмо?» — в культивированном обществе это ложная постановка (R. Hanslik AAHG 17,1964, 6 сл. с литературой).

ГЛАВАХ

Apul. met. 3, 27. Текст: Helm,Leipzig 19554. Указатель: W. A. Oldfather; H. V. Canter,ß. £. Perry, Middletown (Conn.) 1934. Комментарии: R. T. Van derPaardt, L. Apu- leius Madaurensis, The Metamorphoses, a Commentary on Book Three, with Text and Introduction, Amsterdam 1971; /. C. Fredouille,Apulée, Metamorphoseon liber XI (coll. Erasme), Paris 1975; /. Gwyn Griffiths, Apuleius ofMadauros, the Isis-Book, ed. with an Introduction, Translation and Commentary, Leiden 1975.

Ср. Псевдо-Лукиан, Lucius 29.

О donee J.-P. Chausserie-Laprée, Les structures et les techniques de lexpression narrative chez les historiens latins, REL 41,1963, 281-296, особенно 295 сл.

Met. 3, 26. О сложностях, которые влечет за собой перспектива с точки зрения осла, ср. R. Т. Van der Paardt, Various Aspects of Narrative Technique in Apuleius’ Metamorphoses, в: B.L. Hijmans Jr, R. T. Van der Paardt;изд., Aspects of Apuleius’ Golden Ass, Groningen 1978, 75-94, особенно 76-79.

Nep. Chabr. 1, 2 сл.: fugatis iam ab eo conductions catervis, reliquam phalangem loco vetuit cedere obnixoque genu scuto, proiecta hasta impetum excipere hostium docuit... hoc usque eo tota Graeciafama celebratum est, ut illo statu Chabrias sibi statuam fieri voluerit, когда уже были обращены в бегство наемники, остальной фаланге он запретил отступать с места и обучил принять вражеский натиск, оперев щит о колено и выставив копье вперед... это [деяние] так прославилось в Греции, что Хабрий пожелал, чтоб в этой позе ему была поставлена статуя... Этим описанием занимался еще Лессинг в «Лаокооне», 28.

Ней famulos fugit ipse suos, увы, он бежит от собственных слуг(Ov. met. 3,229). Апулей прибегает к мифу об Актео- не в 2, 4; очевидна аналогия с судьбой Луция. H. Riefstahl (Der Roman des Apuleius, Frankfurter Studien 15, 1938, 67-69), правда, не принимает во внимание выше рассмотренную роль раба.

Ср. Forcellini s. v.

См. Walde-Hofmann s. v.

См. Index Apuleianus s. v.

Cp. Il, 22; 5 deae potentis benignitas salutaris, спасительная благосклонность могущественной богини; 11, 25, 6 salutarem porrigas dexteram, [без того чтобы ты] протягивала спасительную десницу.

Met. 11, 12.

Цицерон четырежды употребляет его в философских трактатах, причем дважды — в «исторической» второй книге гер. (2,41,68; 2,26,47); слово знакомо Саллюстию и Тациту; оно — не редкость и у поэтов.

Ov. met. 1, 84 сл. pronaque cum spectent animalia cetera terram, / os homini sublime dedit, в то время как остальные животные, нагнувшись вперед\ смотрят в землю, она дала человеку обращенное вверх лицо.

Так, в нашем романе (3, 14) глаза Фотиды, чья натура не отличается сложностью и которая по сути виновна в превращении Луция в осла, охарактеризованы как prona libi- dine marcidos, поблекшие от обращенной вниз похоти.

Материал — Kühner-Stegmann 435-451, особенно 445; интерпретацию ср. Hofmann-Szantyr 77-81, особенно 79 с 75 ß.

Совершенно аналогично 8, 11 inrepit cubiculum pronus spei, прокрадывается на ложе, порывистый в надежде.

С технической точки зрения, здесь в основе — принцип изображения, часто применяемый Овидием, ср. мою работу Die Verwandlung bei E. T. A. Hoffmann und bei Ovid, Antike und Abendland 10, 161-180, особенно 162 слл.

Avido ore susceptam cupidus promissi devoravi (l 1,13). Луций однажды уже воздержался, правда, не из чистого стремления к самопознанию, но потому, что перед разбойниками он чувствовал себя в ослином облике в большей безопасности (3, 29, 16); ту же самую роль имеет инстинкт самосохранения при отказе от ложных и ядовитых лавровых роз (4, 2). Розы играют у Апулея двойную роль: впереди мистической идет эротическая (2, 16, 2 в комнате для любовных утех; ср. Ног. carm. 1, 5, 1; в сказке об Амуре и Психее 6, 11, 3; ср. о физическом обаянии roseus2, 17, 5; 2, 8, 13; в сказке об Амуре и Психее о ногах Венеры 4, 31, 12; Фотида — земная Венера: 3, 22,13). Предварительное оповещение о символическом смысле можно обнаружить в начале третьей книги, посвященной превращению (розовая рука Авроры), ср. R. Heinze,Virgils epische Technik, Leipzig 19143, 366-370. Мистическое отражение — розовая кровь Психеи (5. 23, 6; осел Луций — неудавшийся Амур, ср. 3, 22. 13) и розы небесной свадьбы 6, 24, 7. Параллели между книгами 3 и 11 выявляет /. Tatum,Apuleius and the Golden Ass, Ithaca & London 1979, 43; вообще ср. A. Wlosok, Zur Einheit der Metamorphoseon des Apuleius, Philologus 113,1969,68-84.

Дальнейший шаг — ожидание инициации.

A. Lesky (Apuleius von Madaura und Lukios von Patrai, Hermes 76, 1941, 43-74) осторожно обсуждает вопрос об источниках в смысле общей точки зрения, что Апулей и Псевдо-Лукиан восходят к одному общему источнику. Насколько я вижу, нашему месту он не уделяет внимания.

Особое положение финала односторонне выделяет R. Helm, Einleitung zu Apuleius Metamorphosen (lateinisch und deutsch), Berlin und Darmstadt 1956,6.

О ритмике клаузул у Апулея см. М. Bernhard, Der Stil des Apuleius (Tüb. Beitr. 2), Stuttgart 1927, 249-255.

По Ф. Польгейму (F. Polheim, Lateinische Reimprosa, Berlin 1925, 206, Апулей — «самый большой любитель рифм из античных писателей». Об исоколонах у Апулея см. М. Bernhard 87 слл., 289 слл., 307 слл., 345 слл. Следует обратить внимание на обобщающее множественное число, которое повышает пафос; аналогично у нас можно услышать «присутствуют дамы», хотя бы речь шла и об одной даме.

Ср. Cic. Catil. 1,5,11: quod hanc tarn taetram, tarn horribilem tamque infestam reipublicae pestem totiens iam ejfugimus, за mo что мы столько раз уже избежали такой отвратительной, такой ужасной, такой враждебной государству чумы.

Ср. также Verr. II5,188: quorum templis etreligionibus iste... bellum sacrilegum semper impiumque habuit indictum, с чьими храмами и культами этот... всегда вел войну.

Bernhard (311-314) обращает внимание на подражание Цицерону не в «Метаморфозах», но только во «Флоридах»; характерно, что среди речей, которым подражают «Флориды», также и «Веррины», в особенности de re frumentaria.

Ср. Псевдо-Лукиан,Lucius 15.

Hofmann, ThLL 5, 1, 1, 1910, 108, 50 сл. и 62.

Стилистическое единство «Метаморфоз» с полным основанием подчергнул Бернгард 255-258. Сегодня лишь с долей комизма можно воспринимать моральное негодование, с которым Э. Норден (Kunstprosa 600-605) насмехается над языком Апулея. Независимо от того связь Апулея с софистикой он увидел верно.

631 Ср. 11,23Ессе tibi rettuli, quae, quamuis audita, ignores tamen necesse est, вот я тебе сообщил, что> хотя и услышал, необходимо тебе не знать.

Избранная библиография К РАССМАТРИВАЕМЫМ АВТОРАМ С ОСОБЫМ ВНИМАНИЕМ К ВОПРОСАМ ЯЗЫКА и стиля

ОБЩИЕ РАБОТЫ

Приведенные здесь труды должны привлекаться и для рассмотрения отдельных авторов, впрочем, далее они не упоминаются. Специальная литература по отдельным вопросам приводится в дополнениях.

М. v. Albrecht, Geschichte der römischen Literatur, zweite, verbesserte und erweiterte Auflage, 2 Bde., München 1994, см. к каждому автору раздел «Sprache und Stil», а также приведенные в библиографических списках к авторам комментарии, статьи и монографии.

W. Ах, Sprachstil in der lateinischen Philologie (= Beiträge zur Altertumswissenschaft l), Hildesheim 1976.

M. Baratin, La naissance de la syntaxe ä Rome, Paris 1989.

Calboli, Nota di aggiornamento a Eduard Norden, La prosa d arte an- tica dal VI secolo alletä della rinascenza, Roma 1986,971-1185.

Calboli,изд., Papers on Grammar, Bologna, 1 (1980), 2 (1986), 3(1990).

Devoto, Geschichte der Sprache Roms. Aus dem Italienischen

übertragen von I. Opelt, Heidelberg 1968.

-J. Glücklich, R. Nickel, R Petersen, Interpretatio. Neue lateinische Textgrammatik, Freiburg 1980.

H. Happ, Grundfragen einer Dependenz-Grammatik des Lateinischen, Göttingen 1976.

W. Klug, Erzählstruktur als Kunstform. Studien zur künstlerischen Funktion der Erzähltempora im Lateinischen und Griechischen, Heidelberg 1992 (о Ливии, Цезаре, Саллюстии, Таците, Петронии и Минуции Феликсе).

W. Kroll, Studien zum Verständnis der römischen Literatur, Stuttgart 1924, перепечатка 1964.

A. D. Leeman, Orationis Ratio. The Stylistic Theories and Practice of the Roman Orators, Historians, and Philosophers, 2 тт., Amsterdam 1963.

A. D. Leeman, Form und Sinn. Studien zur römischen Literatur, (= Studien zur Klassischen Philologie, 15), Frankfurt 1985 (содержит важные разделы о всех значимых авторах).

Löfstedt, Syntactica, Bd. 1, Lund 21942; Bd. 2,1933.

/. Marouzeau,Traité de stylistique latine, Paris 21946.

K. F. v. Nägelsbach, Lateinische Stilistik. Nürnberg 91905, перепечатка 1967.

Norden, Die antike Kunstprosa vom 6. Jh. v. Chr. bis in die Zeit der Renaissance, 2 Bände, Leipzig 1898, 31915, перепечатка

1983.

H. Pinkster,Lateinische Syntax und Semantik (на нидерландском: Amsterdam 1984), нем. (проем.) Tübingen 1988.

A. Scherer, Handbuch der lateinischen Syntax, Heidelberg 1975.

/. Sluiter,Ancient Grammar in Context. Contributions to the Study of Ancient Linguistic Thought, Amsterdam 1990.

K. Zimmermann, Zum Stilbegriff in den Altertumswissenschaften, Gnomon 64, 1992, 574-575 (Отчет о конгрессе: стиль эпохи, пейзажа, жанровый, персональный.).

К ГЛАВЕ I (КАТОН)

S. Boscherini, Grecismi nel libro di Catone De agri cultura, Atene e Roma, 1959,145-156.

S. Boscherini, Lingua e scienza greca nel De agri cultura di Catone, Roma 1970.

S. Boscherini, La medicina in Catone e Varrone, в: Aufstieg und Niedergang der römischen Welt, II, 37, 1, Berlin, New York 1993, 729-755.

Fraenkel, Leseproben aus Reden Ciceros und Catos, Roma 1968.

W. Kierdorf, Catos Origines und die Anfänge der römischen Geschichtsschreibung, Chiron 10,1980,205-224.

A. Primmer,Der Prosarhythmus in Catos Reden, в: Festschrift K. Vretska, Heidelberg 1970,174-180.

W. Richter, Gegenständliches Denken, archaisches Ordnen. Untersuchungen zur Anlage von Cato De agri cultura, Heidelberg 1978.

R. Till, La lingua di Catone. Traduzione e note supplementari di

De Meo, Roma 1968.

A. Traglia, Osservazioni su Catone prosatore, в: Hommages а H. Bardon, Bruxelles 1985,344-359.

V. S. Waite, A Computer-Assisted Study of the Style of Cato

the Elder with Reference to Sallust and Livy (резюме диссертации), Harvard Studies in Classical Philology 74, 1970, 438 ел.

К ГЛАВЕ II (ГРАКХ И ЦИЦЕРОН)

М.L. Coletti, Tre modi di revocare una prepotenza, Cato, fr. 58 Male.,

Sempr. Gracch. ff. 48 Male., Cicero, in Verrem 5, 158-169, Studi latini e italiani 4,1990,83-92.

Р. Craigf Form as Argument in Cicero s Speeches. A Study of Dilemma, Atlanta 1993.

Norden, Die antike Kunstprosa (цит. выше в общих работах) 1,

172-175. Далее см. к гл. VI.

К ГЛАВЕ III (ЦЕЗАРЬ)

Много новых статей о Цезаре в Caesarheft в Altsprachlicher Unterricht, 33, 5, 1990, и в следующем сборнике: D. Poli,изд., La cultura in Cesare, Atti del convegno internazionale di studi (Mace- rata-Matelica 1990), Roma 1993. Основополагающие тезисы см. в: Mensching 1988; D. Rasmussen,изд., Caesar, Darmstadt 1967.

К. Barmck, Caesars Bellum civile. Tendenz, Abfassungszeit und Stil, Berichte über die Verhandlungen der Sächsischen Akademie der Wissenschaften zu Leipzig 99,1, Berlin 1951.

Biasutti, Giulio Cesare come «weltgeschichtliches Individuum»

nella filosofia della storia di Hegel, в: D. Poli,изд., 773-793.

Brugnoli, Caesar grammaticus, в: D. Poli,изд., 585-597.

/.-F. Chausserie-Lapree, Lexpression narrative chez les historiens la- tins, Histoire dun style, Paris 1969.

Cipriani, Dai centurioni alla retorica: analisi logico-formale di

una digressione (Caesar, B.G. 5,44), в: D. Poli,изд., 535-552. K. Deichgräber, Elegantia Caesaris. Zu Caesars Reden und Commentarii, Gymnasium 57, 1950, 112-123, теперь в: D. Rasmussen,изд., (= Caesar, Wege der Forschung 43), Darmstadt 1967,208-223. M. Deinhart, Die Temporalsätze bei Caesar, диссертация, München 1936.

-/. Glücklich, Soldaten für Caesar? Vier Szenen aus den «Commentarii», Der Altsprachliche Unterricht, 33, 5,1990,74-81.

Н. С. Gotoff, Towards a Practical Criticism of Caesars s Prose Style, Illinois Classical Studies 9,1984,1-18.

P. Janni, Guerra e retorica. La descrizione delle battaglie navali, в:

Poli,изд., 359-369.

Б. Lincoln, La politica di mito e rito nel funerale di Giulia: Cesare dibutta nella sua camera, в: D. Poli,изд., 387-396.

V. Lomanto, Due divergentiinterpretazioni dellanalogia: laflessione dei temi in -u- secondo Varrone e secondo Cesare, в: D. Poli, изд., 643-676.

L. Loreto, Pensare la guerra in Cesare. Teoria e prassi, в: D. Poli,изд., 239-343.

Maier, Herrschaft durch Sprache. Caesars Erzähltechnik im Dienste der politischen Rechtfertigung, Anregung 33, 1987,

146-154.

Marsili, De praesentis historici usu apud Caesarem, Lucca 1941. Chr. Meier, Caesar, Berlin 1982.

Mensching, Caesars Bellum Gallicum. Eine Einführung, Frankfurt

1988.

-H. Mutschier, Erzählstil und Propaganda in Caesars Kommentarien, Heidelberg 1975.

E. Odelman,Aspects du vocabulaire de César, Eranos 83,1985,147-154.

Pascucci, I mezzi espressivi stilistici di Cesare nel processo di de-

formazione storica dei Commentari, Studi Classici e Orientali 6,1957,134-174.

Pascucci, Interpretazione linguistica e stilistica del Cesare auten- tico, Aufstieg und Niedergang der römischen Welt I, 3, 1973, 488-522; повторно в: G.P., Scritti scelti, Firenze 1983,653-687. P. Poccetti, Teorie grammaticali e prassi della Latinitas in Cesare, в:

Poli,изд., 599-641.

Poli,изд., La cultura in Cesare. Atti del convegno internazionale di studi (Macerata-Matelica 1990), Roma 1993.

Rasmussen, Caesars Commentarii. Stil und Stilwandel am Bei

spiel der direkten Rede, Göttingen 1963.

J. Reijgwart, Zur Erzählung in Caesars Commentarii. Der «un

bekannte» Erzähler des Bellum Gallicum, Philologus 137, 1993,18-37.

/. /. Schlichter,The Developement of Caesar s Narrative Style, Classical Philology 31,1936,212-224.

E. Siebenborn, Bellum iustum, Caesar in der abendländischen Theorie des Gerechten Krieges, там же 39-55.

/. A. M. Van Der Linden, Een speciaal gebruik van de ablativus absolutus bij Caesar, диссертация, Amsterdam 1955, s Gravenhage 1955.

W. S. Vogel, Zur Stellung von esse bei Caesar und Sallust, диссертация, Tübingen, Würzburg 1938.

0. Weise, Charakteristik der lateinischen Sprache, Leipzig und Berlin 41904, перепечатка 1920,143-165 (еще и сегодня поучительно для сравнения языка Цезаря и Цицерона).

W. Will, Julius Caesar. Eine Bilanz, Stuttgart 1992.

M. F. Williams, Caesar s Bibracte Narrative and the Aims of Caesarian Style, Illinois Classical Studies 10,1985,215-226.

E. Wyss,Stilistische Untersuchungen zur Darstellung von Ereignissen in Caesars Bellum Gallicum, диссертация, Bern 1930.

К ГЛАВЕ IV (САЛЛЮСТИЙ)

Об исследованиях: C. Neumeister, Neue Tendenzen und Ergebnisse der Sallustforschung, Gymnasium 93,1986,51-68.

W. Bloch, Bedeutungszusammenhänge und Bedeutungsverschiebungen als inhaltliche Stilmittel bei Sallust, Bern 1971.

Calboli,I modelli dellarcaismo. M. Porcio Catone, Aiön (ling.) 8, 1986,37-69.

/. Hellegouarch,Le vocabulaire latin des relations et des partis politiques sous la république, Paris 1963,21972.

Heßen, Der historische Infinitiv im Wandel der Darstellungstechnik Sallusts (= Studien zur Klassischen Philologie 10), Frankfurt

1984.

A. Klinz, Brevitas Sallustiana, Anregung 28,1982,181-187.

S. Koster, Poetisches bei Sallust, в: его же Tessera. Sechs Beiträge zur Poesie und poetischen Theorie der Antike, Erlangen 1983, 55-68.

W. Kroll, Die Sprache des Sallust, Glotta 15,1927,280-305.

W. D. Lebek, Verba prisca. Die Anfänge des Archaisierens in der lateinischen Beredsamkeit und Geschichtsschreibung, Göttingen 1970.

A. D. Leeman,Le genre et le style historique à Rome — Théories et pratique, Revue des Etudes Latines 33,1955,183-208.

A. D. Leeman,Form und Sinn, Studien zur römischen Literatur, (= Studien zur Klassischen Philologie 15), Frankfurt 1985 (там много важного о Саллюстии).

R. Oniga, La composizione nominale in Sallustio, Lexis 5-6, 1990, 147-196.

U. Paananen, Sallust s Politico-Social Terminology. Its Use and Biographical Significance, Helsinki 1972.

W. Richter,Der Manierismus des Sallust, Aufstieg und Niedergang der römischen Welt 13,1973,755-780.

E. Skard, Sallust und seine Vorgänger, Oslo 1956.

E. Skard, Zur sprachlichen Entwicklung des Sallust, Symbolae Os- loenses 39,1964,13-37.

R. Syme, Sallust, Berkeley 1964 (нем. Darmstadt 1975).

K. Thraede, E. Skards sprachstatistische Behandlung der Epistulae ad Caesarem senem, Mnemosyne ser. 4,31,1978,179-195.

К ГЛАВЕ V (КЛАВДИЙ КВАДРИГАРИЙ

И ЛИВИЙ)

Об исследованиях: Н. Aili, Livy s Language. A Critical Survey of

Research, Aufstieg und Niedergang der römischen Welt II 30, 2,

1982, 1122-1147.

/. N. Adams, The Vocabulary of the Later Decades of Livy, Antich- thon 8,1974,55-62.

H. Aili, The Prose Rhythm of Sallust and Livy, Stockholm 1979.

H. Aili, Livy’s Language. A Critical Survey of Research, Aufstieg und Niedergang der römischen Welt II30,2,1982,1122-1147.

S. Bastian, Lexicon in QClaudium Quadrigarium, Hildesheim 1983.

Burck, Die Erzählungskunst des Titus Livius, Berlin 21964.

J.-R Chausserie-Laprée, L’expression narrative chez les historiens latins, Paris 1969.

/. Dangel,La phrase oratoire chez Tite-Live, Paris 1982.

/. Dangel, Le mot, support de lecture des clausules cicéroniennes et liviennes, Revue des Etudes Latines 62,1984,386-415.

A. De Vivo, L. Spina,изд., «Corne dice il poeta...», Percorsi greci e latini di parole poetiche, Napoli 1992,99-117.

/. M. Gleason, Studies in Livy s Language, диссертация, Harvard 1969, резюме в: Harvard Studies in Classical Philology 74, 1970,336-337.

К. Gries,Constancy in Livy s Latinity, New York 1949.

S. P. Haley, Livy Passion and Cultural Stereotypes, Historia 39, 1990, 375-381.

/. Hellegouarc'h,Le vocabulaire latin des relations et des partis politiques sous la république, Paris 1963,21972 (проем.).

W. Jäkel, Satzbau und Stilmittel bei Livius. Eine Untersuchung an 21, 1,1-2,2, Gymnasium 66,1959,302-317.

W. Kroll, Studien zum Verständnis der römischen Literatur, Stuttgart 1924, перепечатка 1964,366-369.

E. B. Lease,Livy’s Use of -arum, -erunt, and -ere, American Journal of Philology 24,1903,408-422.

Б. Levick, Claudius, London 1990 (очень критично: E. Flaig, Gnomon 66,1994,143-147).

K. Lindemann, Beobachtungen zur livianischen Periodenkunst, диссертация, Marburg 1964.

A. H. McDonald, The Style of Livy, Journal of Roman Studies 47, 1957,155-172.

Mikkola, Die Konzessivität bei Livius, mit besonderer Berück

sichtigung der ersten und fünften Dekade, Helsinki 1957.

A. Pauw,The Dramatic Elements in Livy’s History, Acta Classica 34,1991,33-49.

O. Riemann,Études sur la langue et la grammaire de Tite-Live, Paris 1879,21885.

Santoro L'hoir,Heroic Epithets and Recurrent Themes in Ab urbe

condita, Transactions and Proceedings of the American Philological Association 120,1990,221-241.

W. Schibel, Sprachbehandlung und Darstellungsweise in römischer Prosa. Claudius Quadrigarius, Livius, Aulus Gellius, Amsterdam 1971.

E. Skard, Sprachstatistisches aus Livius, Symbolae Osloenses 22, 1942,107-108.

E. Skard, Sallust und seine Vorgänger, Symbolae Osloenses дополи, т. 15,1956.

K. Smith,The Styles of Sallust and Livy. Defining Terms, The Clas

sical Bulletin 61,1985,79-83.

Stacey,Die Entwicklung des livianischen Stiles, Archiv für lateini

sche Lexikographie und Grammatik 10,1898,17-82.

Tränkte, Beobachtungen und Erwägungen zum Wandel der livia

nischen Sprache, Wiener Studien NF 2,1968,103-152.

R. Ullmann, Les clausules dans les discours de Salluste, Tite-Live

et Tacite, Symbolae Osloenses 3,1925,65-75.

/. Untermann, Die klassischen Autoren und das Altlatein, в: G. Binder, изд., Saeculum Augustum, Bd. 2, Darmstadt 1988,426-445.

T. Viljamaa, Infinitive of Narration in Livy. A Study in Narrative Technique, Turku 1983.

T. Viljamaa, «Crudelitatis odio in crudelitatem ruitis?», Livy’s Concept of Life and History, в: Т. Viljamaa, A. Timonen, C. Krötzl, изд., Crudelitas. The Politics of Cruelty in the Ancient and Medieval World, Proceedings of the International Conference Turku (1991), Krems 1992,41-55.

Viparelli, Esordi dattilici in prosa (Liv. Praef. l): tra allusione e citazione, в: E. Wölfflin,Livianische Kritik und livianischer Sprachgebrauch, Programm Winterthur 1864, Berlin 1864, повторно в: Ausgewählte Schriften, Leipzig 1933,1-21.

К ГЛАВЕ VI (ЦИЦЕРОН И СЕНЕКА) ЦИЦЕРОН

Об исследованиях: W. Suerbaum, Studienbibliographie zu Ciceros De re publica, Gymnasium 85, 1978, 59-88; см. также

M.v. Albrecht, М. Tullius Cicero, Sprache und Stil, Paulys Rea-

lencydopaedie der classischen Altertumswissenschaft, Suppl. 13,

1973,1237-1347.

Becker, Technik und Szenerie des ciceronischen Dialogs, диссертация, Münster 1938.

C. /. Classen, Recht - Rhetorik - Politik. Untersuchungen zu Ciceros rhetorischer Strategie, Darmstadt 1985.

W. Clausen, Cicero and the New Poetry, Harvard Studies in Classical Philology 90,1986,159-170.

/. Dalfen, Cicero philosophus, Janus. Informationen zum altsprachlichen Unterricht 14,1993,2-10.

M. Fuhrmann, Cicero und die römische Republik. Eine Biographie, München31991.

R. F. Glei, Kosmologie statt Eschatologie: Ciceros Somnium Scipi- onis, в: G. BinderB. Effe,изд., Tod und Jenseits im Altertum, Trier 1991,122-143.

H.-/. Glücklich, Ciceros Staatsschrift De re publica 1992, Gymnasium 100,1993, 481-496.

C. Gotoff,Ciceros Elegant Style. An Analysis of the Pro Archia, Urbana 1979.

C. Gotojf, Cicero s Caesarian Speeches. A Stylistic Commentary, Chapel Hill, London 1993.

P. Grimai, Philosophie et langage, в: La langue latine (см. ниже), 1-5.

C. Habicht, Cicero als Politiker, München 1990.

La langue latine, langue de philosophie. Actes du colloque organisé par l'Ecole française de Rome avec le concours de l'Université de Rome, «La Sapienza» ( 1990), Paris et Rome 1992.

L. Laurand, Études sur le style des discours de Cicéron, v. 1-3, Paris 41936-1938, перепечатка 1965.

/. Lebreton, Études sur la langue et la grammaire de Cicéron, Paris 1901, перепечатка 1979.

С. Levy, Cicéron créateur du vocabulaire latin de la connaissance: essai de synthèse, в: La langue latine (см. выше), 91-106.

A. Michel, Cicéron et la langue philosophique: problèmes d éthique et d esthétique, в: La langue latine (см. выше), 77-89.

T. N Mitchell, Cicero: The Senior Statesman, New Haven, London

1991.

C. Müller-Goldingen,Cicero als Übersetzer Piatons, в: C. W. Müller, K. Stier, E. Narducci, Introduzione a Cicerone, Roma

1992.

C. Neumeister, Grundsätze der forensischen Rhetorik, gezeigt an Gerichtsreden Ciceros, München 1964.

L. Perelli, II pensiero politico di Cicerone, Tra filosofia greca e ideo- logia aristocratica romana, Firenze 1990 (о работе: K. M. Gi- rardet, Gnomon 65,1993, 30-33).

R. Poncelet,Cicéron traducteur de Platon. Lexpression de la pensée complexe en latin classique, Paris 1957.

Rawson, Intellectual Life in the Late Roman Republic, Baltimore

1985.

Rawson,Cicero. A Portrait, London 1994.

A. Reckermann,Ciceros Theorie rhetorischer Rationalität, Synthesis philosophica 10,1990,507-530.

M. Ruch,Le préambule dans les oeuvres philosophiques de Cicéron.

Essai sur la genèse et lart du dialogue, Paris 1958.

Strasburger,Cicero s philosophisches Spätwerk als Aufruf gegen die Herrschaft Caesars, Hildesheim 1990.

W. Stroh,Taxis und Taktik. Die advokatische Dispositionskunst in Ciceros Gerichtsreden, Stuttgart 1975.

W. Stroh, Worauf beruht die Wirkung ciceronischer Reden?, в: Rede und Rhetorik im Lateinunterricht (Auxilia 26), Bamberg 1992, 5-37.

W. Süß, Die dramatische Kunst in den philosophischen Dialogen Ciceros, Hermes 80,1952,419-436.

/. Werner,изд., Zum Umgang mit fremden Sprachen in der griechisch-römischen Antike, Kolloquium (Saarbrücken 1989), Stuttgart 1992,173-187.

СЕНЕКА

В первую очередь см: Aufstieg und Niedergang der römischen Welt II32,2,1985; II36,3,1989; II36,4,1990 (эти тома содержат много важного о Сенеке). Значимый сборник: Sénèque et la prose latine. Neuf exposés suivis de discussions par B.L. Hijmans, K. Abel, M. Armisen-Marchetti, R.G. Mayer, G. Mazzoli, R Grimai, I. Lana, O. Gigon, J. Soubiran, Entretiens préparés par R Grimai, Vandœuv- res-Genève, Fondation Hardt 1991.

K. Abel, Bauformen in Senecas Dialogen. Fünf Strukturanalysen: dial. 6,11,12,1 und 2, Heidelberg 1967.

M. Armisen-Marchetti, Sapientiae facies. Étude sur les images de Sénèque, Paris 1989.

M.A. Cervellera, La vita come metafora, в: Rudiae. Ricerche sul mondo classico 3,1991,43-54.

R. Fischer,De usu vocabulorum apud Ciceronem et Senecam Graecae philosophiae interprètes, диссертация, Freiburg 1914. М. T. Griffin, Seneca: A Philosopher in Politics, Oxford (1976) 1992.

P. Grimai,Le vocabulaire de l'intériorité dans l'oeuvre philosophique de Sénèque, в: La langue latine (в гл. о Цицероне) 141-160.

А.-М. Guillemin, Sénèque, second fondateur de la prose latine. Revue des Etudes latines 35,1957, 265-284.

Mazzoli, Effetti di comice nell'epistolario di Seneca a Lucilio, в: A. Setaioli,изд., (см. ниже) 1991,67-87.

A. Setaioli, Elementi di sermo cotidianus nella lingua di Seneca pro- satore, Studi italiani di Filologia Classica 52,1980,5-47.

A. Setaioli,Seneca e lo Stile, Aufstieg und Niedergang der römischen Welt II32,2,1985,776-858.

A. Setaioli,Seneca e і greci. Citazioni e traduzioni nelle opere filoso- fiche, Bologna 1988.

Setaioli,изд., Seneca e la cultura. Atti del convegno (Perugia 1989), Napoli 1991.

W. Trillitzsch,Senecas Beweisführung, Deutsche Akademie der Wissenschaften Berlin, Sektion Altertumswissenschaften 37,1962.

R. Westman, Das Futurpartizip als Ausdrucksmittel Senecas, Helsinki 1961.

S. Wyszomirski, Der virtus-Begriff in den philosophischen Schriften von L. Annaeus Seneca, Torun 1993.

К ГЛАВЕ VII (ПЕТРОНИЙ)

Прежде всего укажем следующие серии: G. Schmeling (University of Florida) регулярно выпускает Petronian Newsletter,

a H. Hofmann — Groningen Colloquia on the Novel (см. Апулей).

/. Bodel, Trimalchio's Underworld, /. Tatum,изд., The Search for the Ancient Novel, Baltimore, London 1994,237-259.

Воисе,The Language of the Freedman in Petronius* Cena Trimal-

chionis, Leiden 1991 (= Mnemosyne Suppl. 117).

S. Döpp, Leben und Tod in Petrons «Satyrica», в: G. Binder; В. Effe, изд., Tod und Jenseits im Altertum, Trier 1991,144-166.

M. Coccia, Cena di Nasidieno e cena di Trimalchione, Atti del conveg- no nazionale di studi su Orazio, Torino (1992), 1993,131-148.

Codoner, Lexique du «sacré» et réalités religieuses chez Pétrone,

Revue de Philologie 63,1989,47-59.

/. Feix, Wortstellung und Satzbau in Petrons Roman, диссертация, Breslau 1933, опубл. 1934.

Gigante, Stile nuovo ed etica anticonvenzionale in Petronio, Vi-

chiana 9,1980,61-78.

/. Hosner, Studien zur lateinisch-romanischen Sprachentwicklung am Beispiel der gesprochenen Partien der Cena Trimalchio- nis, диссертация, Bochum 1984.

A. Marbach, Wortbildung, Wortwahl und Wortbedeutung als Mittel der Charakterzeichnung bei Petron, диссертация, Gießen 1931.

Petersmann, Petrons urbane Prosa, Wien 1977.

Petersmann, Umwelt, Sprachsituation und Stilschichten in Petrons Satyrica, Aufstieg und Niedergang der römischen Welt II 32,3,1985,1687-1705.

Roemer, Ausdrucks- und Darstellungstendenzen in den urba- nen Erzählungspartien von Petrons Satyricon, диссертация, Göttingen 1961.

N. W. Slater,Reading Petronius, Baltimore, London 1990.

W. J. Slater уизд., Dining in a Classical Context, Ann Arbor 1991.

A. Stefenelli, Die Volkssprache im Werk des Petron im Hinblick auf die romanischen Sprachen, Wien 1962.

Tournoy, Th. Sacré,изд., Pegasus devocatus, Studia in honorem

C. Schnur, Leuven 1992 (там многое о Петронии).

К ГЛАВЕ VIII (ТАЦИТ И ИМПЕРАТОР КЛАВДИЙ)

В первую очередь см.: Aufstieg und Niedergang der römischen Welt, II 33, 2, 1990 - II 33, 5, 1991 (многочисленные и весьма значимые работы о Таците: статьи, библиографии и др.); см. также Т. A. Dorey,изд., Tacitus, главы Т. A. Dorey и др., London 1969; V. Pöschl, изд., Tacitus (= Wege der Forschung 97), Darmstadt21986.

Becker, Wertbegriffe im antiken Rom — ihre Geltung und ihr Absinken zum Schlagwort, Münchener Universitätsreden, NF 44, 1967,4 сл. (об ann. 14,53-56).

N. WßrwwH,DerAnakoluth bei Tacitus, Maia NS 39,1987,137-138. J. Christes, Modestia und moderatio bei Tacitus, Gymnasium 100, 1993,514-529.

Draeger, Über Syntax und Stil des Tacitus, Leipzig 31882.

R. Enghofer, Der Ablativus absolutus bei Tacitus, диссертация, Würzburg 1961.

M. Griffin, Claudius in Tacitus, Classical Quarterly 40,1990,482-501. W. Hartke, Der retrospektive Stil des Tacitus als dialektisches Ausdrucksmittel, Klio 37,1959,179-195.

/. Hellegouarch, Le vocabulaire latin des relations et des partis politiques sous la république, Paris 1963.

Heubner,Studien zur Darstellungskunst des Tacitus (Hist. 1,12—

2,51), Würzburg 1935.

HeubnerySprache, Stil und Sache bei Tacitus, Gymnasium Beiheft 4, Heidelberg 1964.

Р. Kegler,Ironie und Sarkasmus bei Tacitus, диссертация, Erlangen 1913.

Klingner, Beobachtungen über Sprache und Stil des Tacitus am Anfang des 13. Annalenbuches, Hermes 83, 1955, 187-200; повторно в: V. Pöschl,изд., Tacitus, 21986,557-574.

A. Klinz, Sprache und Politik bei Cicero und den römischen Historikern, Der altsprachliche Unterricht 1986,4, 59-64.

W. Klug, Stil als inhaldiche Verdichtung (zu Tac. ann. 13,1-2), Glot- ta 57,1979,267-281.

A. Kohl, Der Satznachtrag bei Tacitus, диссертация, Würzburg 1960.

Kuntz, Die Sprache des Tacitus und die Tradition der lateinischen Historikersprache, Heidelberg 1962.

W. D. Lebek, Welttrauer um Germanicus: Das neugefundene Originaldokument und die Darstellung des Tacitus, Antike und Abendland 36,1990,93-102.

D. Leeman, Die Funktion der Dramatisierung bei Tacitus (1974),

в: A. D. Leeman, Form und Sinn, Studien zur römischen Literatur, Frankfurt 1985, 305-315.

Levick, Claudius, London 1990 (очень критично: E. Flaig, Gno

mon 66,1994,143-147).

Löfstedt,On the Style of Tacitus, Journal of Roman Studies 38,1948, 1-8 = Tacitus, WdF 97, изд. V. Pöschl, Darmstadt 21986, 89-103.

Michel, Le style de Tacite et sa philosophie de Thistoire, Eos 79, 1981,283-292.

N. P. Miller, Style and Content in Tacitus, в: Т. A. Dorey,изд., 1969, 99-116.

P. C. Plass, Variatio in Tacitus: Form and Thought, в: C. Deroux, изд., Studies in Latin Literature and Roman History, Bruxelles 1992,421-434.

U. Rademacher, Die Bildkunst des Tacitus, Hildesheim 1975.

W. Richter,Tacitus als Stilist. Ein Kapitel philologischer Forschungsgeschichte, в: G. Radke,изд., Politik und literarische Kunst im Werk des Tacitus, Stuttgart 1971,111-128.

R. Sablayrolles, Style et choix politique dans la Vie dAgricola de Tacite, Bulletin de l'Association G. Budé 1981, 52-63.

P. Steinmetz,Die Gedankenführung des Prooemiums zu den Historien des Tacitus, Gymnasium 75,1968,251-262.

R. Strocchio, I significati del silenzio nell'opera di Tacito, Torino 1992 (= Memorie dell' Accademia delle scienze di Torino, Classe di scienze morali, storiche e filologiche, ser. 5,16,1-4).

R. Syme, Tacitus, 2 v. Oxford 1958.

-R. Voss, Der pointierte Stil des Tacitus, Münster 1963.

Walter, Versuch der Rückführung des taciteischen Stils auf eine formelhafte Grundeinheit, в: Antike Historiographie in literaturwissenschaftlicher Sicht = Universität Mannheim, Materialien zur wiss. Weiterbildung 2, Mannheim 31981, 72-97.

P. Wülfing, Prägnante Wortverbindungen bei Tacitus. Interpretationen zu Agr. 4-9, в: Dialogos, Festschrift H. Patzer, Wiesbaden 1975, 233-242.

К ГЛАВЕ IX (ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ)

Актуальное: E. Aubrion,La Correspondance de Pline le Jeune.

Problèmes et orientations actuelles de la recherche, Aufstieg und

Niedergang der römischen Welt II33,1,1989, 304-374.

A.-M. Guillemin,Pline et la vie littéraire de son temps, Paris 1929,150.

Jones,Naming in Plinys Letters, Symbolae Osloenses 66, 1991,

147-170.

Krasser, Claros colere viros oder über engagierte Bewunderung. Zum Selbstverständnis des jüngeren Plinius, Philologus 137, 1993,62-71.

Pflips, Ciceronachahmung und Ciceroferne des jüngeren Plinius. Ein Kommentar zu ... epist. 2, 11; 2, 12; 3, 9; 5, 20; 6, 13; 7, 6, диссертация, Münster 1973.

Picone, Leloquenza di Plinio. Teoria e prassi, Palermo 1977.

/. Pliszczynska, De elocutione Pliniana, Lublin 1955.

N. Rudd, Stratagems of Vanity. Cicero Ad familiäres, 5, 12, and Plinys Letters, в: Г. Woodman, J. Powell,изд., Author and Audience in Latin Literature, Cambridge 1992,18-32.

M. Schuster, Plinius, Paulys Real-Encyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. 21, 1,1951,439-456.

L. Winniczuk, The Ending-Phrases in Plinys Letters, Eos 63, 1975, 319-328.

К ГЛАВЕ X (АПУЛЕЙ)

В общем виде следует отметить Groningen Colloquia on the Novel, которые издает H. Hafmann и где регулярно появляются важные работы об Апулее (Bd. 3, Groningen 1990, Bd. 4, 1991, Bd. 5, 1993). Еще работы об Апулее в: Aufstieg und Niedergang der römischen Welt, II 34,1, Berlin, New York 1994 и в: /. Tatum,изд., The Search for the Ancient Novel, Baltimore, London 1994.

M. Bernhard, Der Stil des Apuleius von Madaura, Stuttgart 1927.

L. Callebat,L'archaïsme dans les Métamorphoses dApulée, Revue des Etudes latines 42,1964,346-361.

L. Callebat, Sermo cotidianus dans les Métamorphoses, Caen 1968.

L. Callebat, La prose d'Apulée dans le De magia. Eléments d'interprétation, Wiener Studien NF 18,1984,143-167.

L. Callebat, Formes et modes d'expression dans les œuvres d'Apulée, в: Aufstieg und Niedergang der römischen Welt II, 34, 1, 1994, 1600-1664.

/. G. De Filippo, Curiositas and the Platonism of Apuleius' Golden Ass, American Journal of Philology 111, 1990,471-492.

K. Dowden, The Roman Audience of the Golden Ass, в: /. Tatum, изд. (см. выше), 419-434.

M. Elster, Römisches Straff echt in den «Metamorphosen» des Apuleius, в: H. Hofmann,изд., Groningen Colloquia on the Novel, т. 4,1991,135-154.

P. Junghanns,Die Erzähltechnik von Apuleius' Metamorphosen und ihrer Vorlage, Leipzig 1932.

P. Krafft, Apuleius' Darstellung der Providentia tripertita, Museum Helveticum 36,1979,153-163.

K. Krautter, Philologische Methode und humanistische Existenz. Filippo Beroaldo und sein Kommentar zum Goldenen Esel des Apuleius, München 1971.

A. Labhardt, Curiositas. Notes sur l'histoire d'un mot et d'une notion, Museum Helveticum 17,1960, 206-224.

Marchetta, Apuleio traduttore, в: La langue latine, langue de philosophie, Actes du colloque organisé par l'Ecole française de Rome, Roma 1992, 203-218.

R. Martin, De Plutarque à Apulée. Le sens de l'expression Asinus aureus et la signification du roman apuléien, Revue des Etudes latines 48,1970,332-354.

P. Médan, La latinité d'Apulée dans les Métamorphoses, Paris 1925.

Р. Neuenschwander, Der bildliche Ausdruck des Apuleius von Madaura, диссертация, Zürich 1913.

Roncaioli, L'arcaismo nelle opere filosofiche di Apuleio, Giornale Italiano di Filologia 19,1966,322-356.

N. Sandy, Apuleius' «Metamorphoses» and the Ancient Novel, в: Aufstieg und Niedergang der römischen Welt II, 34,1, 1994, 1511-1574.

W. S. Smith, jr., The Narrative Voice in Apuleius' Metamorphoses, Transactions and Proceedings of the American Philological Association 103,1972,513-534.

W. S. Smith, Interlocking of Theme and Meaning in the Golden Ass, в: H. Hofmann,изд., Groningen Colloquia on the Novel, т. 5, Groningen 1993,75-89.

W. S. Smith, Style and Character in the «GoldenAss»: «Suddenly an Opponent Appearances» в: Aufstieg und Niedergang der römischen Welt II, 34,1,1994,1575-1599.

S. A. Stephens,Who Read Ancient Novels?, в: /. Tatum,изд. (см. выше), 405-418.

Strub, Die Metamorphosen des Apuleius als Tiergeschichte. Sprache, Sexualität, Essen und Lucius' «Prozeß der Zivilisation», Würzburger Jahrbücher für die Altertumswissenschaft NF 11, 1985,169-188.

/. Tatum,изд., The Search for the Ancient Novel, Baltimore, London 1994.

Teuber,Zur Schreibkunst eines Zirkusreiters: Karnevaleskes Erzählen im «Goldenen Esel» des Apuleius und die Sorge um sich in der antiken Ethik, в: S. Döpp,изд., Karnevaleske Phänomene in antiken und nachantiken Kulturen und Literaturen. Stätten und Formen der Kommunikation im Altertum I, Trier 1993,179-238.

Список СОКРАЩЕНИЙ

Имена латинских авторов сокращаются по правилам

Thesaurus Linguae Latinae.

ПРОЧИЕ СОКРАЩЕНИЯ:

AAHG = Anzeiger für die Altertumswissenschaft (hrsg.

v. d. Humanistischen Gesellschaft), Innsbruck 1948 слл.

AJPh = American Journal of Philology, Baltimore 1880 слл.

Albrecht, M. von. Die Parenthese = Die Parenthese in Ovids Metamorphosen und ihre dichterische Funktion, Spudasmata, Bd. 7, Hildesheim 1964.

ALL = Archiv für lateinische Lexikographie und Grammatik, Leipzig 1884 слл.

Ann. Acad. Sc. Fenn. = Annales Academiae Scientiarum Fennicae, Helsinki 1909 слл.

CE = Carmina Latina Epigraphica, ed. F. Buecheler, 2 Bde., Leipzig 1895-1897, Suppl.-Bd. ed. E. Lommatzsch, там же, 1926.

CIL = Corpus Inscriptionum Latinarum, Leipzig/Berlin 1862-1943; 2 1893 слл.

cos. = consul.

CPh = Classical Philology, Chicago 1906 слл.

DLZ = Deutsche Literaturzeitung, Berlin 1880 слл.

Ernout - Meillet = A. Ernout / E. Meillet, Dictionnaire étymologique de la langue Latine, Paris 31953.

Forcellini = Lexicon totius Latinitatis ab A. Forcellini...

lucubratum, поел. изд. (разл. nepep.) Patavii 1940 (6 тт).

GL = Grammatici Latini, ed. H. Keil, 7 Bde. und 1 Suppl.-Bd., Leipzig 1855 bis 1880.

Goethe, W. A. = Goethes Werke, hrsg. im Auftr. d. Großherzogin Sophie von Sachsen, Abth. I-IV, 133 Bde. (в 143), Weimar 1887-1919.

Herder, Suphan = /. G. Herder; Sämtliche Werke, hrsg. von B. Suphan, 33 Bde., Berlin 1877-1913.

Hofmann, Umgangssprache = /. B. Hofmann, Lateinische Umgangssprache, Heidelberg 21936 (перепечатка 1951).

Hofmann - Szantyr = /. B. Hofmann, Lateinische Syntax und Stilistik, neubearb. v. A. Szantyr, München 1965 (Hdb. d. AWII 2,2).

HRR = Historicorum Romanorum Reliquiae, ed. H. Peter,

2 Bde., Leipzig 1883-1906; 12 1914.

JRS = Journal of Roman Studies, London 1911 слл.

Kühner - Gerth = R. Kühner, Ausführliche Grammatik

der griech. Sprache, Teil 2, Satzlehre, neubearb. v. B. Gerth,

2 Bde., Hannover / Leipzig 1898-1904.

Kühner - Stegmann = R. Kühner, Ausführliche Grammatik der lat. Sprache, Satzlehre, 2 Bde., 2. Aufl. neubearb. v. C. Stegmann, 4. Aufl. durchges. v. A. Thier felder, Darmstadt 1962.

Leeman = A. D. Leeman, Orationis ratio, 2 Bde., Amsterdam 1963.

Leo = F. Leo, Geschichte der römischen Literatur, Bd. 1,

Berlin 1913 (перепечатка 1958).

Löfstedt, Peregrinatio = E. Löfstedt, Philologischer Kommentar zur Peregrinatio Aetheriae, Uppsala 1911 (перепечатка 1936).

Löfstedt, Synt. = E. Löfstedt, Syntactica, 2 Bde., Lund 1928-1933; Bd. 1 : 2 1942.

Malcovati = cm. ORF.

NGG = Nachrichten von der Ges. d. Wiss. zu Göttingen, phil.-hist. Kl., Göttingen 1894 слл.

NJbb = Neue Jahrbücher für Philologie und Pädagogik,

Leipzig 1898 слл., Neue Jahrbücher f. d. klass. Altertum, Gesch. u. dt. Literatur u. für Pädagogik, там же 1925 слл.

Norden = E. Norden, Die antike Kunstprosa vom 6.

Jh. v. Chr. bis in die Zeit der Renaissance, 2 Bde.,

Leipzig 2 1902 (перепечатка 1961).

ORF = Oratorum Romanorum Fragmenta, ed. H. Malcovati,

Bd. 1, Torino.

PhW = Philologische Wochenschrift, Leipzig 1881 слл.

RE = Paulys Realencyclopädie d. dass. Altertumswiss., neue Bearb. v. G. Wissowa, Stuttgart 1893 слл.

REL = Revue des Etudes Latines, Paris 1923 слл.

REW = W. Meyer-Lübke, Romanisches Etymologisches Wörterbuch, Heidelberg3 1930-1932.

RhM = Rheinisches Museum für Philologie, Gesch. und griech. Philos., Frankfurt а. M. N. F. 1842 слл.

RPh = Revue de Philologie, de Litt, et d’Histoires anciennes, Paris N. S. 1877 слл.

SC = Senatus consultum.

SO = Symbolae Osloenses, Oslo 1922 слл.

SVF = Stoicorum veterum fragmenta, ed. H. v. Arnim,

4 Bde., Leipzig 1903 — 1924 (перепечатка 1964).

ThLL = Thesaurus Linguae Latinae, Leipzig 1900 слл.

Walde - Hofmann = A. Walde, Lat. etymologisches Wörterbuch, 3., neubearb. Aufl. v.J. B. Hofmann, Heidelberg 1938.

WSt = Wiener Studien, Wien 1879 слл.

Михаэль фон Альбрехт

Мастера римской прозы От Катона до Апулея

'Истолкования

Перевод А. И. Аюбжин Редактор

Е.Н. Скрипка Дизайнер М. А. Ормонт

Издательство «Греко-латинский кабинет®» Ю. А. Шичалина 129110, Москва, Орлово-Давыдовский пер., д. 5 тел.: 8 (495) 680-92-41 e-mail: graecolatinum(a)gmail.com http: //mgl.ru http: //community.livejournal.com/mgl_ru

Формат 60x84/16. Бумага офсетная. Тираж 500 экземпляров. Заказ 180.

Отпечатано в ООО «ИПЦ „Маска“» Москва, Научный проезд, 20.

Тел.8 495 510-32-98 www.maska.su, info(a)maska.su

1

Своеобразие Катона и способ

АРГУМЕНТАЦИИ В РЕЧИ

Всеми дословно сохраненными фрагментами предлежащей речи мы обязаны Авлу Геллию47, у которого они даны вместе с краткими изложениями содержания. Гел- лий спорит с цицероновым вольноотпущенником Ти-

Content

фон Альбрехт Михаэль Мастера римской прозы. От Катона до Апулея. Истолкования

Михаэль фон Альбрехт

Глава I. Начало литературной прозы: М. Порций Катон

(234-149 г. до Р. X.)

III. Римский Леонид84

Глава И. Два великих оратора: Гай Гракх (154-121 г. до Р. X.) и Цицерон (106-43 г. до Р. X.)

Глава III. Цезарь (100-44 г. до P. X.)

Глава IV. Саллюстий (Р. в 86 г. до P. X.)

Глава V. Историография эпохи Суллы и Августа Клавдий Квадригарий и Ливий

Глава VI. Два философских текста

II. Сенека(t 65 г. по P. X.)

Глава VIL Петроний (Гвероятно 66 г. по Р. X.)

Глава VIII. Тацит (коне. 97 г. по P. X.)

Глава IX. Плиний Младший (консул 100 г. по P. X.)

Глава X. Апулей (р. ок. 125 г. по P. X.)

Мастера римской прозы От Катона до Апулея

1