Артур Конан Дойл

Изгнанники

(Историко-приключенческий роман времен Людовика XIV)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Если автор какого-нибудь исторического сочинения или романа упоминал бы о всех источниках, откуда он черпал сведения, ему пришлось бы уснастить свою книгу чрезмерным количеством библиографических примечаний Но всякий, кому приходится писать о французском дворе семнадцатого столетия, высказал бы полную неблагодарность, не признавшись, насколько он обязан мисс Юлии Гард; то же самое можно сказать о м-ре Фрэнсисе Паркмане по истории Америки.

Должен добавить, что я позволил себе некоторые вольности в обращении с историческими фактами Они сказались главным образом в том, что события, происходившие в продолжение трех лет, мною изображены случившимися за гораздо более короткое время.

А. Конан Дойл

Южный Норвуд, 14 марта 1892 г.

Глава I. ЧЕЛОВЕК ИЗ АМЕРИКИ

То было обыкновенное окно, одно из тех, какие существовали в Париже в конце семнадцатого столетия — высокое, разделенное пополам большой поперечной перекладиной, над которой красовался маленький герб — три красных чертополоха на серебряном поле, нарисованные на стекле ромбовидной формы. С наружной стороны окна торчал толстый железный прут; на нем висело изображение маленького золоченого тюка шерсти, раскачивающееся и скрипящее при малейшем порыве ветра. На противоположной стороне улицы из этого окна можно было увидеть высокие, узкие, вычурные дома с деревянной резьбой по фасадам, с остроконечными крышами и башенками на углах. Внизу же протянулась булыжная мостовая улицы Св. Мартина, откуда доносился несмолкаемый топот массы человеческих ног.

В одном из этих домов в роскошно убранной комнате у самого окна стояла широкая скамья, обтянутая коричневой тисненой кожей. Расположившись на ней, члены семьи могли видеть все, что происходит в деловом мире улицы.

В настоящую минуту в комнате, спиной к окну, сидели мужчина и девушка. По временам они переглядывались друг с другом, и глаза их светились счастьем.

Впрочем, тут не было ничего удивительного, так как вместе они представляли собой красивую парочку. Девушка была на вид очень молода, не старше двадцати лет; лицо ее, ясное, нежное, полное выразительности и свежести, как бы свидетельствовало о чистоте и невинности. Никому и в голову не пришло бы пожелать, чтоб эта девическая прелесть сменилась более яркими красками. Черты лица были мягки и привлекательны, а иссиня-черные волосы и длинные темные ресницы составляли острый контраст с мечтательными серыми глазами и белизной кожи, напоминавшей слоновую кость. Во всей осанке девушки чувствовалось какое-то особое спокойствие и сдержанность, еще более оттеняемые простым платьем из черной тафты; брошка черного агата с таким же браслетом служили единственным украшением этого наряда. Такова была Адель Катина, единственная дочь известного гугенота, торговца сукном.

Но простота костюма девушки с избытком вознаграждалась роскошью одежды собеседника. Это был человек, старше ее лет на десять, со строгим лицом солдата, мелкими, четкими чертами, холеными черными усами и темными, карими глазами, становившимися жесткими в момент отдачи приказания мужчине и нежными при обращении с мольбою к женщине, впрочем, и в том и в другом случае с одинаковым успехом. На нем был кафтан небесно-голубого цвета, расшитый блестящими галунами с широкими серебряными погонами на плечах. Из-под кафтана выглядывал белый жилет, а брюки из такой же материи были убраны в высокие лакированные ботфорты с золочеными шпорами. Лежавшие рядом на скамье рапира с серебряной рукояткой и шляпа с пером дополняли костюм, носить который считалось особой честью. Любой француз признал бы в незнакомце офицера знаменитой голубой гвардии Людовика Четырнадцатого. Действительно, в этом молодом человеке с кудрявыми черными волосами и гордой посадкой головы угадывался изящный, блестящий воин, что он сумел, кстати, уже доказать на поле брани, и имя Амори де Катина выделилось среди множества фамилий мелкого дворянства, стекавшегося ко двору короля.

Он приходился кузеном сидевшей рядом с ним девушке, и в их лицах можно было даже найти фамильное сходство. Де Катина происходит из дворянского гугенотского дома, но, рано лишившись родителей, поступил на военную службу. Без всякой протекции он сам пробил себе дорогу и достиг своего нынешнего положения. Между тем как младший брат его отца, видя, что все пути пред ним закрыты вследствие преследований, обрушившихся на его единоверцев, откинул частичку «де» — признак дворянского происхождения — и занялся торговлей с таким успехом, что в описываемое нами время слыл за одного из самых богатых и выдающихся граждан Парижа. Офицер гвардии сидел в его доме и держал в своей руке белую ручку его единственной дочери.

— Скажи, чем ты взволнована, Адель? — проговорил он.

— Ничем, Амори.

— Ну, а что значит эта складочка между нахмуренных бровей? Как пастух угадывает время по окраске неба, так я, дорогая, умею читать твои мысли, глядя на твое лицо.

— Право, ничего, Амори, но…

— Что «но»?

— Ты уезжаешь сегодня вечером.

— И возвращусь завтра.

— А тебе непременно, непременно надо ехать сегодня?

— Я мог бы поплатиться службой, если бы этого не сделал. Завтра утром я обязан дежурить у спальни короля. После обедни меня сменит майор де Бриссак, и тогда я снова буду свободен.

— Ах, Амори, когда я слышу твои рассказы о короле, дворе, знатных дамах, я, право, удивляюсь…

— Чему?

— Как ты, живущий среди такого великолепия, снисходишь до того, чтобы сидеть в комнате простого торговца.

— Да, но то, что находится в ней…

— Вот это-то и есть самое непонятное для меня. Ты, проводящий жизнь среди таких красивых, умных женщин, вдруг считаешь меня достойной своей любви, меня, совсем тихую, маленькую мышку, всегда одинокую в этом большом доме, такую застенчивую и неловкую. Вот это-то и удивительно.

— У всякого свой вкус, — промолвил Амори, поглаживая маленькую ручку. — Ведь женщины — это цветы. Некоторые предпочитают большой золотистый подсолнечник или розу, величественно красивую, невольно бросающуюся в глаза. А мне, наоборот, нужна крошечная фиалка, скрывающаяся среди мхов, но такая милая и благоухающая… А складочка у нас все не разглаживается, дорогая.

— Ах, мне так хочется, чтобы поскорее вернулся отец.

— Почему? Разве ты чувствуешь себя одинокой?

Внезапная улыбка осветила бледное лицо.

— О нет, я не буду одинока до вечера. Но я вечно беспокоюсь, когда его нет дома. К тому же теперь так много говорят о преследовании наших бедных братьев.

— Ну, дяде-то нечего бояться.

— Да, конечно, но видишь ли, отец пошел к старшине гильдии переговорить насчет приказа о расквартировании драгун.

— И ты умолчала об этом!

— Вот бумага.

Она встала и взяла со стола лист синей бумаги с болтавшейся красной печатью. При взгляде на него Амори нахмурил свои густые черные брови.

«Предписывается вам, Теофилу Катина, торговцу сукном, проживающему по улице Св. Мартина, дать помещение и продовольствие двадцати солдатам из Лангедокского полка голубых драгун под командой капитана Дальбера, впредь до дальнейшего распоряжения.

(Подписано) Де Бопре, королевский комиссар».

Де Катина хорошо знал этот способ притеснения гугенотов, практиковавшийся по всей Франции, но льстил себя надеждой, что своим положением при дворе избавит родственников от подобного унижения. В гневе он швырнул бумагу на пол.

— Когда они должны прибыть?

— Отец говорил, сегодня вечером.

— Ну, так они недолго задержатся здесь. Завтра я достану приказ об их удалении. Однако солнце зашло за церковь Св. Мартина, и мне пора отправляться в путь.

— Нет, нет, не уезжай…

— О, мне и самому было бы спокойней передать тебя в руки отца, так как я боюсь оставить тебя одну с этими солдатами. Но от меня не примут никаких объяснений, коль скоро я не явлюсь в Версаль… Посмотри-ка, какой-то всадник остановился перед дверью. Он штатский. Может быть, он послан твоим отцом?

Девушка быстро подбежала к окну и выглянула, опершись рукой о плечо кузена.

— Ах, я и забыла! — воскликнула она. — Это человек из Америки. Отец сказал, что он должен прибыть сегодня.

— Человек из Америки? — повторил с удивлением офицер, и оба, вытянув шеи, стали разглядывать незнакомца из окна.

Всадник, сильный, широкоплечий мужчина, с коротко подстриженными волосами, повернул в их сторону длинное, чисто выбритое смуглое лицо с довольно резкими чертами. Надетая на его голове серая шляпа с мягкими полями могла показаться несколько странной, однако его темный костюм и высокие ботфорты ничем не отличались от костюма любого парижанина. Но вообще-то в нем было нечто экзотическое и потому целая толпа зевак собралась поглазеть на всадника и лошадь. Старый мушкет с необычайно длинным стволом был привязан к стремени так, что дуло торчало вверх; у луки седла болтался черный мешок, а сзади него красовалось скатанное ярко-красное полосатое одеяло. Крупная лошадь, серая в яблоках, вся была в поту и грязи; ноги ее, казалось, подгибались от усталости.

Всадник, убедившись, что это и есть разыскиваемый им дом, легко соскочил с седла, отвязал мушкет, одеяло и мешок, спокойно пробрался среди глазевшей на него толпы к двери и громко постучал.

— Кто он такой? — спросил де Катина. — Канадец? Я и сам могу считаться таковым. По ту сторону океана у меня было, пожалуй, столько же друзей, сколько здесь. Может быть, я встречал его? Там не очень-то много белых, и за два года я едва ли не повидал их всех.

— Нет, он из английских колоний, Амори. Но владеет нашим языком. Мать его была француженкой.

— А как его звать?

— Амос… Амос… ах, уж эти имена. Да, вспомнила… Амос Грин. Его отец давно ведет дела с моим, а теперь прислал сына, который, как я слышала, жил в лесах, посмотреть людей и мир. Ах, боже мой, что случилось там?

Из нижнего коридора внезапно раздались отчаянные крики и визг, затем чей-то мужской голос и звуки поспешных шагов. В один миг де Катина сбежал с лестницы и остановился, с изумлением глядя на происходившую перед ним сцену.

Две девушки визжали что есть мочи, прижавшись к косякам двери. В центре передней старый слуга Пьер, суровый кальвинист, отличавшийся обыкновенно сознанием собственного достоинства, вертелся волчком, размахивая руками и вопя так громко, что его крики, наверное, можно было слышать в Лувре. В серый шерстяной чулок, обтягивавший его худую ногу, вцепился какой-то пушистый черный шар, с маленькими блестящими красными глазками и ярко-белыми зубами.

Молодой незнакомец, вышедший было на улицу к лошади, услышав крики, поспешно вбежал в дом, схватил зверька, ударил его раза два по мордочке и бросил головой вниз, в мешок, откуда тот выбрался.

— Ничего, — проговорил он на превосходном французском языке, — ведь это только медвежонок.

— О, боже мой! — кричал Пьер, отирая пот со лба. — Ах, за эти минуты я состарился на пять лет. Я стоял у двери, раскланиваясь с месье, как вдруг кто-то схватил меня сзади.

— Это я виноват, не завязал мешка. Звереныш родился как раз в день нашего отъезда из Нью-Йорка, во вторник ему будет шесть недель. Я имею честь говорить с другом моего отца, месье Катина?

— Нет, сударь, — ответил с лестницы офицер. — Дяди нет дома. Капитан де Катина, к вашим услугам, а вот м-ль Катина, хозяйка этого дома.

Незнакомец поднялся по лестнице и поклонился обоим с видом человека робкого, как дикая серна, но вместе с тем принявшего отчаянное решение перенести все, что выпадет на его долю. Он прошел с хозяевами в гостиную, но затем вдруг исчез, и шаги его уже раздавались на лестнице. Однако скоро он вернулся с красивым блестящим мехом в руках.

— Медведь предназначен вашему отцу, — проговорил он. — Эту же шкуру я привез для вас. Пустяк, но все же из нее можно сделать пару мокасин и сумочку.

Адель была в восторге. Да и было чем восхищаться, так как ни у одного короля в мире не было ничего подобного.

— Ах, как это красиво! — промолвила она, погружая руки в мягкий мех. — А что это за зверь и откуда он?

— Черно-бурая лисица. Я сам убил ее во время последней экспедиции в ирокезские селения у озера Онейда.

Адель прижалась щекой к меху; ее белое личико казалось мраморным на этом черном фоне.

— Очень жаль, мсье, что отца нет дома, — сказала она, — но я от всего сердца приветствую вас за него. Комната вам приготовлена наверху. Если желаете, Пьер проводит вас.

— Комната, мне? Зачем?

— Как зачем? Чтобы спать.

— А разве мне непременно нужно спать в комнате?

Де Катина рассмеялся при виде недовольного лица американца.

— Можете не спать, если не желаете, — сказал он.

Лицо незнакомца прояснилось. Он подошел к дальнему окну, выходившему во двор.

— Ах! — вскрикнул он. — Там есть бук. Если вы позволите мне взять туда мое одеяло, это будет лучше всякой комнаты. Зимой, конечно, приходится спать под крышей, но летом я задыхаюсь… на меня давит потолок.

— Так вы живете не в городе? — спросил де Катина.

— Мой отец живет в Нью-Йорке, через два дома от Питера Втьювшанта, о котором вы, вероятно, слыхали. Он — очень выносливый человек, переносит и это, но я… с меня достаточно и нескольких дней в Альбани или Шенектэди. Я всю жизнь провел в лесах.

— Мы уверены, где бы вы ни спали и что бы вы ни делали, отцу будет все равно, только вы бы были довольны.

— Благодарю вас. Ну, так я возьму туда свои вещи и вычищу лошадь.

— Но ведь это может сделать Пьер.

— Нет, я привык делать все сам.

— Я пойду с вами, — проговорил де Катина. — Мне нужно сказать вам пару слов. Итак, до завтра, Адель.

— До завтра, Амори.

Молодые люди сошли с лестницы, и капитан проводил американца до двора.

— Вам пришлось проделать длинный путь? — спросил он.

— Да, я приехал из Руана.

— Вы устали?

— Нет, я редко устаю.

— Тогда побудьте с мадемуазель, пока не вернется ее отец.

— Почему вы просите об этом?

— Потому что я должен уехать, а ей может понадобиться защитник.

Незнакомец молча кивнул головой и, скинув свой темный сюртук, усердно принялся чистить грязную с дороги лошадь.

Глава II. МОНАРХ У СЕБЯ В ОПОЧИВАЛЬНЕ

Наступило утро следующего дня; капитан де Катина явился на службу. Большие версальские часы пробили восемь: монарх скоро должен был встать. По всем длинным коридорам и украшенным фресками проходам громадного дворца пробегал сдержанный говор и легкий шум, шли спешные приготовления к пробуждению ото сна и одеванию короля — великому придворному церемониалу, совершавшемуся при участии многих лиц. Проскользнул лакей, неся придворному цирюльнику, г-ну де Сен Квентону, серебряное блюдо с кипятком для бритья короля. Несколько лакеев, бережно держа в руках различные части королевского туалета, толпились в коридоре, ведущем в прихожую. Кучка гвардейцев в блестящих голубых мундирах с серебряным шитьем подтянулась и взяла алебарды на караул. Молодой офицер, задумчиво смотревший из окна на террасу, где несколько придворных, смеясь, болтали между собой, круто повернулся на каблуках и направился к белой с золотом двери королевской опочивальни.

Едва он занял свой пост, как какой-то человек бесшумно вышел из спальни.

— Тс! — прошептал он, закрыв за собою дверь и приложив палец к тонким, резко очерченным губам, причем на его тщательно выбритом лице с дугообразными бровями выразилась мольба и предостережение. — Король еще изволит почивать.

Эти слова тут же шепотом стали передаваться из уст в уста среди группы людей, толпившихся у двери. Произнесший их г-н Бонтан, обер-камердинер короля, сделал знак офицеру и отвел его к оконной нише, где тот только что стоял.

— Доброго утра, капитан де Катина! — фамильярно и вместе с тем почтительно проговорил он.

— Доброго утра, Бонтан. Как почивал король?

— Чудесно.

— Но ведь ему уже пора вставать.

— Нет.

— Вы еще не будили его?!

— Разбужу через семь с половиною минут.

Лакей вынул маленькие круглые часы, распоряжавшиеся тем человеком, который был правителем двадцати миллионов людей.

— Кто дежурит на главном посту?

— Майор де Бриссак.

— А вы здесь?

— Да, я буду находиться при особе короля в продолжение четырех часов.

— Очень хорошо. Вчера вечером, когда я был с ним один после «petit coucher», он передал мне несколько распоряжений для дежурного офицера. Король велел, во-первых, не допускать г-на де Вивон к grand lever[1]. Во-вторых, если будет записка от «нее», вы понимаете, от новой…

— Госпожи де Ментенон?

— Совершенно верно. Но лучше не называть имен. Так вот, если она пришлет записку, возьмите ее и при удобном случае тихонько передайте королю. И наконец, если — что очень возможно — придет другая, понимаете, прежняя…

— Г-жа де Монтеспан.

— Ах, этот ваш солдатский язык, капитан. Ну так слушайте, если придет она, вы вежливо не допускайте. Понимаете, любезно уговаривайте, но ни в коем случае не позволяйте ей войти к королю.

— Хорошо, Бонтан.

— Ну, у нас осталось только три минуты.

И он направился через толпу в коридор с видом гордого смирения, свойственного человеку, хотя и лакею, но считавшему себя королем лакеев на том лишь основании, что он лакей короля. У двери в опочивальню стоял ряд блестящих ливрей в напудренных париках, красных плюшевых кафтанах с серебряными аксельбантами.

— Здесь истопник? — спросил Бонтан.

— Да, сударь, — ответил человек, державший в руках эмалированный поднос с сосновыми щепками.

— А открывающий ставни?

— Здесь, сударь.

— Ожидайте приказаний.

Он опять нажал ручку двери и тихо исчез в темноте опочивальни. То была огромная четырехугольная комната с двумя большими окнами, завешанными дорогими бархатными занавесками. Несколько лучей солнца, проскользнув сквозь щели, играли яркими пятнами на светлой стене. Большое кресло стояло у потухшего камина с громадной мраморной доской, над которой вилась гирлянда из бесчисленных арабесок и гербов, доходивших до роскошно расписанного потолка. В одном из углов стояла узенькая кушетка — ложе верного Бонтана.

В центре комнаты размещалась громадная кровать о четырех колоннах с гобеленовым пологом, откинутым у изголовья. Она была обнесена полированными перилами, между ними и кроватью образовался проход около пяти футов * ширины. Там стоял круглый столик, накрытый белой салфеткой. На нем лежало серебряное блюдо с тремя кусочками телячьей грудинки и стоял эмалированный кубок с легким вином — на случай, если бы королю вздумалось закусить ночью.

Бонтан неслышно прошел по комнате, ноги его утопали в мягком ковре; тяжелый запах спальни навис в комнате, слышалось мерное дыхание спящего. Бонтан подошел к кровати и остановился с часами в руках, ожидая того мгновения, когда, согласно этикету двора, требовалось разбудить короля. Перед ним, под дорогим зеленым шелковым восточным одеялом, вырисовывалась потонувшая в пышных кружевах подушки круглая голова с коротко подстриженными черными волосами, горбатым носом и с выступающей нижнею губою. Лакей закрыл часы и нагнулся над спящим.

— Имею честь доложить вашему величеству, что теперь половина девятого, — проговорил он.

— А!.. — Король медленно открыл свои большие темные глаза, перекрестился и, вынув из-под ночной рубашки маленькую темную ладонку, поцеловал ее. Потом сел на кровать, щурясь оглянулся вокруг себя с видом человека, постепенно приходящего в сознание после сна.

— Вы передали мои приказания дежурному офицеру, Бонтан?

— Да, ваше величество.

— Кто дежурный?

— Майор де Бриссак на главном посту, а в коридоре — капитан де Катина.

— Де Катина? А, молодой человек, остановивший мою лошадь в Фонтенбло. Я помню его. Можете начинать, Бонтан.

Обер-камердинер быстро подошел к двери и отпер ее. В комнату стремительно вошли истопник и четверо лакеев в красных кафтанах и белых париках. Без всякого шума они проворно приступили к исполнению своих обязанностей. Один схватил кушетку и одеяло Бонтана и в одно мгновение вынес их в прихожую; другой унес поднос с закуской и серебряный подсвечник, а третий отдернул бархатные занавеси, и поток света залил комнату. На сосновые щепки, уже трещавшие в камине, истопник положил наискось два толстых круглых полена, так как чувствовалась утренняя прохлада в воздухе, и вышел вместе с остальными лакеями.

Едва они удалились, как вошла группа вельмож. Впереди всех выступали два человека. Один из них — юноша немного старше двадцати лет, среднего роста, с важными и медлительными манерами, стройными ногами и с лицом довольно красивым, но похожим на маску домино — оно было лишено выразительности за редкими исключениями в виде проблесков насмешливого юмора. На юноше был богатый костюм из бархата темно-лилового цвета; на груди красовалась широкая голубая лента, из-под края которой блестела полоска ордена св. Людовика. Его товарищ — смуглый мужчина лет сорока, с важной, полной достоинства осанкой, одет был в скромный, но дорогой черный шелковый костюм с золотыми украшениями у ворота и рукавов. Когда вошедшие приблизились к королю, то по сходству этих трех лиц можно было заключить, что они принадлежат к одной семье, и каждый легко мог бы догадаться, что старший — это мсье младший брат Людовика XIV, а юноша — дофин Людовик, единственный законный сын короля и наследник престола, на который не суждено было воссесть ни ему, ни его сыновьям.

За сыном и братом короля следовала небольшая группа вельмож и придворных, обязанных присутствовать при церемониале. Тут были главный гардероб-мейстер, первый камергер, герцог Мэнский, бледный юноша в черной бархатной одежде, сильно хромавший на левую ногу, и его маленький брат, граф Тулузский, оба незаконные дети г-жи де Монтеспан от короля. За ними вошли первый камердинер гардероба Фагон, лейб-медик Телье, лейб-хирург и три пажа в красных, расшитых золотом сюртуках. Они несли платье монарха. Таковы были участники малого семейного церемониала, присутствовать при котором считалось величайшею честью для придворных Людовика.

Бонтан вылил на руки короля несколько капель спирта, подставив при этом серебряное блюдо, чтобы капли могли стечь, а первый камергер подал чашку со святой водой; монарх обмакнул в нее руку, перекрестился и прочитал коротенькую молитву св. духу. Потом, кивнув в знак приветствия брату и бросив несколько слов дофину и герцогу Мэнскому, он, спустив ноги, сел на край кровати в своей длинной шелковой ночной рубашке, из-под которой торчали королевские маленькие белые ножки — поза довольно рискованная для всякого человека, но Людовик был так проникнут чувством собственного достоинства, что не мог себя представить смешным в глазах других при каких бы то ни было обстоятельствах. Так, болтая ногами, сидел повелитель Франции и в то же время раб всякого сквозняка, заставлявшего его вздрагивать. Г-н де Сен Квентон, королевский цирюльник, набросил пурпурный халат на плечи монарха и надел длинный, завитой придворный парик на его голову. Бонтан натянул королю красные чулки и подставил бархатные вышитые туфли. Король всунул ноги в них, подпоясал халат, встал и прошел к камину. Тут он сел в кресло, протянув к огню свои тонкие, нежные руки. Присутствовавшие при церемониале стали полукругом, в ожидании «grand lever».

— Что это такое, господа? — внезапно спросил король, раздраженно оглядываясь вокруг. — Я чувствую запах духов. Наверно, кто-то из вас осмелился явиться надушенным в моем присутствии!

Сановники переглянулись, отрицая свою вину. Но преданный Бонтан подкрался сзади и открыл виновника.

— Ваша светлость, запах идет от вас, — обратился он к графу Тулузскому.

Граф Тулузский, маленький краснощекий мальчик, вспыхнул.

— Извините, ваше величество, вероятно, м-ль де Краммон обрызгала меня из своего флакона во время нашей игры вчера в Марли, — промолвил он, запинаясь. — Я не заметил, но если это неприятно вашему величеству…

— Чтобы не было этого отвратительного запаха. Чтобы не было! — кричал король. — Уф! Я задыхаюсь. Откройте нижнюю половину окна, Бонтан. Нет, не надо, раз он ушел. Разве сегодня не день бритья, г-н де Сен Квентон?

— Все готово, ваше величество.

— Так отчего же вы не приступаете? Уже на три минуты позже установленного для этого срока. Начинайте, месье, а вы, Бонтан, дайте знать, что начался grand lever.

Очевидно, король встал с левой ноги в это утро. Он бросал быстрые вопросительные взгляды на брата и сыновей; готовые сорваться с его губ упреки или насмешки оставались невысказанными, так как этому препятствовали манипуляции де Сен Квентона. С небрежностью, результатом давнишней привычки, тот намылил королевский подбородок, быстро поводил по нему бритвой, затем отер его спиртом. Один из дворян угодливо помог королю натянуть короткие черные бархатные штаны, другой поправил их, а третий, сняв через голову короля ночную рубашку, подал денную, гревшуюся перед камином. Знатные царедворцы, ревниво оберегавшие свои привилегии, надели королю туфли с бриллиантовыми пряжками, гамаши и красный камзол, а поверх его голубую ленту с крестом Св. Духа, сплошь осыпанным бриллиантами, и красную — Св. Людовика. Для постороннего глаза было бы странно наблюдать, как безучастно-спокойно стоял этот человек небольшого роста, устремив задумчивый взгляд на горевшие в камине дрова, между тем как группа людей с историческими именами суетилась вокруг него, дотрагиваясь до него то тут, то там, словно кучка детей, возившихся с любимой куклой. Надели черный нижний кафтан, повязали дорогой кружевной галстук, накинули широкий верхний камзол, поднесли на эмалированном блюде два дорогих кружевных платка, сунули их в боковые карманы, дали в руки трость черного дерева, отделанную серебром, — и монарх оказался готовым для дневных трудов.

Между тем в продолжение около получаса дверь в опочивальню постоянно то отворялась, то затворялась. Гвардейский капитан шепотом докладывал фамилию входившего дежурному из свиты, а тот передавал ее первому камергеру. Каждый новый посетитель делал три глубоких поклона королю, а затем отходил к своему кружку, принимаясь вполголоса разговаривать о новостях, погоде и планах на этот день. Мало-помалу число присутствующих все увеличивалось и к тому моменту, когда королю подали его скромный завтрак, состоящий из хлеба и вина, сильно разбавленного водой, большая квадратная комната наполнилась толпой людей, среди которых было немало содействовавших тому, чтоб эпоха, о которой идет речь, стала самой блестящей в истории Франции.

Около короля стоял грубый, энергичный Лувуа, ставший всемогущим после смерти своего соперника Кольбера. Лувуа обсуждал вопрос организации войска с двумя военными. Один из них был высокий статный офицер, другой — странный, уродливый человечек ниже среднего роста, но в мундире маршала. Последний был гроза голландцев — Люксембург, которого считали преемником Конде. Собеседник его, Вобан, уже занял место Тюренна.

Рядом с ними маленький седой кюре с добродушным лицом, отец Лашез, духовник короля, шепотом сообщал свои взгляды на янсенизм Боссюэту, величественному и красноречивому епископу из Мо, и высокому худому молодому аббату Фенелону, слушавшему его нахмурясь, так как его самого подозревали в этой ереси. Тут же находился и художник Лебрен, беседовавший об искусстве со своими товарищами, Веррио и Лагером, архитекторами Блонделем и Ленотром, скульпторами Жирардоном, Пюже, Дежарденом и Койсво, творчество которых так сильно разукрасило новый дворец короля. Возле двери Расин, с улыбкой на вдохновенном лице, болтал с поэтом Буало и архитектором Монсаром. Все трое смеялись и шумели на правах любимцев короля, имевших вольность без доклада входить и выходить из его опочивальни.

— Что такое с ним сегодня? — шепнул Буало, кивая головой в сторону группы, окружившей монарха. — Кажется, сон не привел его в лучшее расположение духа.

— С каждым днем становится все труднее занимать его, — ответил Расин, покачивая головой. — Сегодня в три часа я должен быть у г-жи де Ментенон. Посмотрим, не рассеет ли его страничка-другая из «Федры».

— А вы не думаете, друг мой, что сама «мадам» может оказаться лучшей утешительницей, чем ваша «Федра»? — заметил архитектор.

— «Мадам» — поразительная женщина. Она умна, у нее есть сердце, такт; она восхитительна!

— Один только у нее излишек…

— Какой?

— Лета.

— Пустяки! Что за дело до ее настоящих лет, когда на вид ей тридцать? Что за глаза! Что за руки! Ну, да и он не мальчик, друзья мои.

— Ах, это другое дело. Возраст для мужчины — дело второстепенное, для женщины — важный вопрос.

— Совершенно верно. На молодого человека действует то, что он видит, а на более пожилого то, что он слышит. После сорока победа на стороне умного разговора, до сорока — хорошенького личика.

— Ах вы плут! Так, значит, вы считаете, что сорок пять лет «мадам»и ее такт одержали верх над особой тридцати девяти и красотой. Ну, когда это произойдет, ваша дама, конечно, не забудет, кто первый отнесся к ней с особым почтением.

— Но, я думаю, вы неправы, Расин.

— Увидим.

— И если вы ошиблись…

— Ну, что же тогда?

— Тогда дело для вас примет серьезный оборот.

— Почему?

— У маркизы де Монтеспан отличная память.

— Ее влияние может скоро пропасть.

— Не слишком полагайтесь на это, друг мой. Когда де Фонтанж, с ее голубыми глазами и золотистыми волосами, явилась сюда из Прованса, все так же полагали, что дни Монтеспан сочтены. Однако Фонтанж лежит в склепе на глубине шести футов, а маркиза провела на прошлой неделе два часа с королем. Она одержала победу раз, может одержать ее и другой.

— Ах, эта соперница совсем в ином роде. Это не молоденькая провинциальная пустышка, а умнейшая женщина Франции.

— Ну, Расин, вам хорошо известен нрав нашего доброго повелителя или, по крайней мере, вы должны бы его прекрасно знать, так как неразлучны с ним со времен Фронды. Неужели вы находите, что такой человек может постоянно забавляться проповедями или проводить целые дни у ног женщины в возрасте сорока пяти лет, наблюдая, как подвигается ее вышивка или ласково гладя ее пуделя, меж тем как в салонах дворца столько красавиц и очаровательных женских глаз со всей Франции, сколько бывает тюльпанов на цветочной грядке у садовника-голландца. Нет, нет, уж если не Монтеспан, то какая-нибудь дива помоложе.

— Дорогой Буало, повторяю, ее солнце меркнет. Слышали вы новость?

— Какую?

— Ее брат, г-н де Вивонн, не был допущен на прием.

— Не может быть.

— Однако это факт.

— Когда же?

— Сегодня утром.

— От кого вы слышали это?

— От де Катина, гвардейского капитана. Ему отдано приказание не допускать г-на де Вивонна.

— Ага, значит, король в самом деле задумал что-то неладное. Так вот почему мы сегодня не в настроении. Клянусь честью, если маркиза действительно такова, как про нее говорят, ему придется испытать, что победить ее было легче, чем оттолкнуть.

— Да, с Мортемарами нелегко справиться.

— Ну, дай-то бог ему покончить с этой. Но кто тот господин? У него лицо суровее тех, что обычно приходится наблюдать при дворе. Ага! Король обратил на него внимание, и Лувуа делает знак приблизиться. Клянусь честью, он вольнее чувствует себя в палатке, чем здесь, под расписным потолком.

Незнакомец, привлекший к себе внимание Расина, был немолодой, высокий, худощавый мужчина с большим орлиным носом, суровыми серыми глазами, глядевшими на собеседника из-под густых, нависших бровей, с лицом, имевшим такой отпечаток заботы и борьбы со стихиями, что оно выделялось среди свежих лиц придворной камарильи, точно старый ястреб в клетке меж ярко оперенных птиц. На нем был костюм темного цвета — этот оттенок вошел при дворе в моду с тех пор, как король отказался от легкомыслия и Фонтанж; но висевшая у незнакомца сбоку шпага была не бутафорской рапирой, нет, то был настоящий стальной клинок с медным эфесом, вложенный в перепачканные кожаные ножны и, очевидно, не раз побывавший на поле брани. Незнакомец стоял у двери, держа в руках шляпу с черными перьями, оглядывая полупрезрительным взглядом болтавших придворных. По знаку, данному военным министром, он начал пробираться вперед, к королю, довольно бесцеремонно расталкивая всех по дороге.

Людовик обладал в высокой степени способностью запоминать лица.

— Я много лет не видел его, но хорошо помню, — обратился он к министру. — Ведь это граф де Фронтенак, не правда ли?

— Да, ваше величество, — ответил Лувуа, — это действительно Людовик де Бюад, граф де Фронтенак, бывший губернатор Канады.

— Мы рады видеть вас вновь на нашем приеме, — проговорил монарх старому дворянину, нагнувшемуся поцеловать протянутую ему белую королевскую руку. — Надеюсь, холод Канады не заморозил вашего горячего чувства преданности нам.

— Это не мог бы сделать даже холод смерти.

— Ну, надеюсь, этого не случится еще много лет. Нам хотелось поблагодарить вас за все хлопоты и заботы о нашей провинции. Вызвали же вас сюда, главным образом, для того чтобы выслушать из ваших уст доклад о положении дел там. Но прежде всего — так как дела, касающиеся бога, важнее дел даже Франции — как идет обращение язычников?

— Нельзя пожаловаться, ваше величество. Добрые отцы иезуиты и францисканцы сделали все, что было в их силах, хотя и те, и другие не прочь пренебречь благами будущего мира ради настоящего.

— Что вы скажете на это, отец мой? — обратился, подмигивая, Людовик к своему духовнику-иезуиту.

— Если дела эти имеют отношение к будущему, то хороший патер, как и всякий добрый католик, обязан направить их как следует.

— Совершенно верно, ваше величество! — подтвердил де Фронтенак, но румянец вспыхнул на его смуглом лице. — Пока ваше величество делали мне честь, поручая вести и эти дела, я не допускал ничьего вмешательства в исполнение моих обязанностей, какая бы одежда ни была на этом человеке — мундир или ряса.

— Довольно, сударь, довольно! — резко оборвал его Людовик. — Я спрашивал вас о миссиях.

— Они процветают, ваше величество. Ирокезы у Сольта и в горах, гуроны в Лоретте, а также алгонкинов вдоль берегов всей реки, начиная от Тадузака на востоке до Сольт-ла-Мари и даже до великих равнин Дакоты, — все приняли знамение креста. Маркетт прошел вниз по реке на запад, проповедывая христианство среди иллинойцев, а иезуиты пронесли слово божие к воинам Длинного Дома в их вигвамы у Ониндали.

— Могу прибавить, ваше величество, — вставил отец Лашез, — что, распространяя евангельскую истину, многие из них часто жертвовали и своей жизнью.

— Да, это верно, ваше величество! — задушевно согласился Фронтенак.

— И вы допускали это?! — горячо воскликнул Людовик. — Вы оставили в живых этих безбожных убийц?

— Я просил войск у вашего величества.

— Я же послал вам.

— Один полк.

— Кариньян-Сальерский? Это мои лучшие солдаты.

— Но нужно было послать больше, ваше величество.

— А сами канадцы? Неужели вы не могли собрать достаточно сил для наказания этих негодяев, этих убийц божьих слуг? Я всегда считал вас воином.

Глаза де Фронтенака вспыхнули и одно мгновение, казалось, резкий ответ готов был сорваться с его губ; однако суровый старик, сделав над собой страшное усилие, сдержался и проговорил:

— Ваше величество может узнать, воин ли я, от тех, кто видел меня под Бенеффом, Мюльгаузеном, Зальцбагом и во многих других местах, где я имел честь своим оружием служить вашему величеству.

— Ваши услуги не были забыты.

— Именно потому, что солдат и имею некоторое понятие о войне, я знаю, как трудно проникнуть в страну, гораздо более обширную, чем Нидерланды, страну, покрытую лесами и болотами, где за каждым деревом притаился дикарь, хотя и не обученный искусству войны, но умеющий уложить северного оленя на расстоянии двухсот шагов и пройти три мили, пока вы сделаете одну. Ну, а если наконец мы и добираемся до их деревень и сжигаем несколько пустых вигвамов да полей маиса, то что же дальше? Дальше приходится возвращаться назад, окруженными тучами невидимых врагов, скрывающихся позади нас, и твердо знать, что всякий отставший будет скальпирован ими. Вы сами воин, ваше величество. И я спрашиваю вас, легка ли такая война для горсти солдат, только что взятых от плуга, и эскадрона охотников, занятых все время мыслями о капканах и бобровых шкурках.

— Да, да, сожалею, что высказался, по-видимому, слишком опрометчиво, — проговорил Людовик. — Мы рассмотрим это дело в совете.

— Ваши слова согревают мое сердце! — воскликнул старый губернатор. — Радостью наполнятся все сердца вдоль длинной реки св. Лаврентия, и белых и красных, когда долетит туда весть, что великий отец за океаном печется о них.

— Но все-таки не ожидайте слишком многого. Канада и так дорого обошлась нам, у нас много дел и в Европе.

— Ах, ваше величество, как бы я мечтал показать вам эту великую страну. Если ваше величество выиграет здесь какую-нибудь кампанию, что получит? Славу, несколько миль земли, Люксембург, Страсбург, один лишний город в королевстве. А там, при одной десятой расходов и сотой части необходимого здесь войска — целый новый мир в ваших руках. И какой, ваше величество, — обширный, богатый, прекрасный! Где в другом месте можно найти такие горы, леса, реки? И все это может быть нашим, если только мы сумеем взять. Кто помешает нам? Несколько разбросанных племен индейцев да небольшая кучка английских фермеров и рыбаков. Обратите туда ваши помыслы, ваше величество, и через несколько лет вы будете стоять в вашей цитадели в Квебеке и сможете воскликнуть: все это от снегов севера до теплого южного залива, от волн океана до больших равнин за рекой Маркетта — все это одна империя и имя ей — Франция, король ее — Людовик, а на знамени красуются цветы лилий!

Румянец вспыхнул на щеках Людовика при этой картине, льстившей его честолюбию. С горящими глазами, сидя в своем кресле, он всем телом подался вперед, но тотчас откинулся назад, когда губернатор кончил говорить.

— Даю слово, граф, вы достаточно-таки заразились от индейцев их способностью к красноречию, о которой нам так много приходилось слышать, — проговорил он. — Но эти англичане… Ведь они гугеноты, не так ли?

— По большей части. Особенно на севере.

— Так, пожалуй, выгнав их, можно было бы оказать услугу нашей святой церкви. Я слышал, у них там есть город Нью… Нью… Как его название?

— Нью-Йорк, ваше величество. Они захватили его у голландцев.

— А, Нью-Йорк. Я слышал еще о каком-то другом городе. Бос… Бос…

— Бостон, ваше величество.

— Да, да. Нам стоило бы иметь там гавани. Скажите же мне, Фронтенак, — промолвил король, понижая голос так, что его могли слышать только Лувуа и королевские особы, — сколько нам понадобилось бы войска для очистки страны от этих людей? Один-два полка и столько же фрегатов?

Старый губернатор отрицательно покачал седой головой.

— Вы не знаете их, ваше величество, — проговорил он. — Это суровый народ. Несмотря на вашу милостивую помощь, мы с трудом могли удержаться в Канаде. Этим же людям никто не помогал, им только мешали; невзирая на холод, болезни, бесплодную почву, они живут и плодятся так, что леса редеют перед ними и тают, словно лед на солнце, а звук их колоколов раздается там, где еще недавно завывали только волки. Они народ мирный и нехотя берутся за оружие, но уж если начали сражаться, то еще неохотнее прекращают борьбу. Чтобы положить Новую Англию к стопам вашего величества, я должен был бы попросить, по крайней мере, пятнадцать тысяч вашего отборного войска и двадцать линейных кораблей.

Людовик нетерпеливо вскочил и схватил трость.

— Я желал бы видеть вас подражающим тем людям, о которых вы только что говорили, с их превосходной привычкой обходиться во всем своими средствами, — вспылил он. — Преподобный отец, время отправляться в церковь. Земное может подождать, пока мы не воздадим должное небесам.

Он принял молитвенник из рук одного из присутствовавших и направился к двери настолько поспешно, насколько дозволяли ему высокие каблуки. Придворные расступались перед ним, а затем почтительно смыкались, следуя за королем по старшинству.

Глава III. У ДВЕРЕЙ ОПОЧИВАЛЬНИ

Пока Людовик доставлял придворным удовольствие, им самим втайне признаваемое за величайшее из всех человеческих наслаждений — лицезрение его августейшей особы, — молодой гвардейский офицер, стоявший перед дверью, был крайне занят передачей дежурному фамилий и титулов лиц, стремящихся получить доступ в опочивальню короля, обмениваясь с ними улыбками и короткими приветствиями. Его открытое, красивое лицо было хорошо известно всем придворным. Со своим веселым взглядом, живыми энергичными движениями он казался баловнем судьбы. И действительно, она благоволила ему. Три года тому назад это был никому неизвестный офицер, сражавшийся с алгонкинами и ирокезами в диких лесах Канады. Потом его перевели обратно во Францию в Пикардийский полк, где счастливый случай помог ему совершить то, что не предоставили бы ему и десять кампаний. Однажды зимой в Фонтенебло де Катина удалось схватить за узду и сдержать несущуюся лошадь с самим королем как раз в тот момент, когда та была на краю глубокого песчаного обрыва. Так он спас короля. И в настоящее время положение молодого, изящного, популярного гвардейского офицера, пользовавшегося доверием монарха, казалось действительно завидным. Однако, по непонятному капризу человеческой натуры, он уже пресытился скучной, хотя и блестящей жизнью двора и с сожалением вспоминал о той прежней, более суровой, но более свободной службе. И теперь, стоя у двери королевской опочивальни, он то и дело уносился мыслью туда, к диким берегам и покрытым бурлящей пеной быстрым рекам Запада. Вдруг взгляд его упал на лицо человека, знакомого ему как раз по прежним временам.

— Ах, г-н де Фронтенак! — воскликнул он. — Вы, вероятно, не забыли меня!

— Как? Де Катина? Ах, как приятно встретить одного из тех, кого видел по ту сторону океана. Но, однако, какой скачок от младшего офицера в Кариньянском полку до капитана гвардии. Вы быстро пошли вперед.

— Да, но не скажу, что я стал счастливее от этого. По временам я отдал бы все, чтобы снова лететь в утлом челноке по канадским быстринам или любоваться склонами тамошних гор, усеянных красными и желтыми листьями в месяц листопада.

— Да! — вздохнул де Фронтенак. — А знаете, мне не повезло настолько же, насколько посчастливилось вам. Меня вызвали сюда и на мое место уже назначен Делабар. Но не такому человеку, как он, устоять против бури, что скоро поднимется там. Когда ирокезы запляшут воинственную пляску, а Дюнган в Нью-Йорке будет подзадоривать их, я понадоблюсь, и меня найдут готовым гонцы короля. Сейчас увижу его и попытаюсь убедить разыгрывать там такого же великого монарха, каким он представляется здесь. Будь у меня в руках власть, я перекроил бы судьбы мира.

— Тс! Нельзя сообщать подобного рода вещи капитану гвардии! — воскликнул со смехом де Катина, когда суровый старый вояка проходил мимо него в королевскую опочивальню.

В этот момент в коридор вошел вельможа в роскошной черной одежде, отделанной серебром, и взялся за ручку отворившейся двери с уверенным видом человека, имеющего бесспорное право входа к королю. Но капитан де Катина, быстро сделав шаг вперед, преградил ему путь.

— Очень сожалею, г-н де Вивонн, — произнес он, — но вам воспрещен вход к королю.

— Воспрещен вход? Мне? Да вы с ума сошли!

Он отпрянул от двери с потемневшим лицом и с дрожащей полуприподнятой в знак протеста рукой.

— Уверяю вас, это приказание короля.

— Но это невероятно… Здесь ошибка.

— Очень может быть.

— Так пропустите же меня.

— Отданное приказание не допускает рассуждений.

— Мне бы только сказать одно слово королю.

— К несчастью, это невозможно.

— Только одно слово…

— Это не зависит от меня, сударь.

Взбешенный вельможа топнул ногой и воззрился на дверь, готовый силой ворваться в опочивальню. Потом он вдруг круто повернулся и быстро пошел назад с видом человека, принявшего какое-то решение.

— Ну вот, — проворчал де Катина, дергая свои густые черные усы, — натворит он теперь дел. По-видимому, сейчас явится сестрица. И предо мной встанет приятная дилемма: ослушаться данного мне приказания или приобрести в ней врага на всю жизнь. Я предпочел бы скорее отстаивать форт Ришелье против ирокезов, чем преграждать разгневанной фурии вход в комнату короля. Ну, вот, клянусь небом, как и ожидал, показывается какая-то дама. Ах, слава тебе, господи! Это друг, а не враг. Доброго утра, м-ль Нанон.

— Доброго утра, капитан де Катина.

К нему подошла высокая брюнетка, со свежим лицом и блестящими глазами.

— Вы видите, я дежурный. Я лишен удовольствия беседовать с вами.

— Что-то не припомню, просила ли я месье разговаривать со мной.

— Да, но не следует так премило надувать губки, а не то я не выдержу и заговорю с вами, — шепнул капитан. — Что это у вас в руке?

— Записка от г-жи де Ментенон королю. Вы передадите ему, не правда ли?

— Конечно, м-ль. А как здоровье вашей госпожи?

— О, ее духовник пробыл с нею все утро; беседы его очень, очень хороши, но такие грустные. Мы всегда бываем печальны после ухода г-на Годе. Ах, но я забыла, что вы гугенот, а значит, не имеете понятия о духовниках.

— Я не занимаюсь этими распрями и предоставляю право Сорбонне и Женеве оспаривать друг друга. Но, вы знаете, каждый должен стоять за своих.

— Ах, если бы вы только поговорили с мадам де Ментенон. Она сейчас обратила бы вас на путь истинный.

— Я предпочитаю говорить с м-ль Нанон, но если…

— О!

Раздалось легкое восклицание, шелест темной одежды, и субретка исчезла в одном из боковых переходов.

В конце длинного освещенного коридора показалась фигура величественной, красивой дамы, высокая, грациозная и до чрезвычайности надменная. Она не шла, а плыла, словно лебедь. На даме был роскошный лиф из золотой парчи и юбка серого шелка, отделанная золотистыми с серебром кружевами. Косынка из дорогого генуэзского вязанья наполовину прикрывала ее красивую шею. Спереди косынка была застегнута кистью жемчуга; нить из перлов, каждое зерно которой равнялось годовому доходу какого-нибудь буржуа, красовалась в ее роскошных волосах. Дама была, правда, уже не первой молодости, но чудная линия ее фигуры, свежий чистый цвет лица, блеск глаз цвета незабудок, опушенных густыми ресницами, правильные черты — все это давало ей право считаться первой красавицей и в то же время прослыть за злой язычок самой опасной женщиной Франции. Вся осанка, поворот изящной гордой головки, прекрасно посаженной на белой шее, были так обаятельны, что чувство восторга взяло верх над страхами молодого офицера, и, отдавая честь, он с трудом удерживал требуемый обстоятельствами вид непоколебимой твердыни.

— А, это капитан де Катина, — произнесла г-жа де Монтеспан с улыбкой, которой капитан предпочел бы самую кислую мину.

— Ваш покорный слуга, маркиза.

— Я очень рада, что нахожу здесь друга, ведь утром произошла какая-то курьезная ошибка.

— Очень сожалею о том, что слышу о ней, мадам.

— Это касается моего брата, де Вивонн. Просто смешно говорить об этом, но его смели не допустить к королю.

— На мою долю выпало это несчастье, маркиза.

— Как? Вы, капитан де Катина?! На каком основании?

Она вытянулась во весь свой величественный рост, а большие голубые глаза заискрились гневным изумлением.

— По приказанию короля, мадам.

— Короля? Ложь! Он не мог нанести публичное оскорбление моей семье! Кто отдал такое нелепое приказание?

— Сам король через Бонтана.

— Чепуха! Как вы смеете думать, что король решится отказать в приеме одному из Мортемаров устами лакея? Вам это просто приснилось, капитан.

— Желал, чтобы это было так, мадам.

— Но подобного рода сны, капитан, не приносят их владельцу счастья. Отправляйтесь доложить королю, что я здесь и хочу поговорить с ним.

— Невозможно, мадам.

— Почему?

— Мне запрещено передавать поручения.

— Какие бы то ни было?

— От вас, маркиза.

— Однако, капитан, вы прогрессируете! Только этого оскорбления мне и не хватало! Вы вправе передавать королю поручения какой-то авантюристки, перезрелой гувернантки, — она резко рассмеялась над описанием облика своей соперницы, — и не рискуете доложить о приходе Франсуазы де Мортемар, маркизы де Монтеспан.

— Таковы приказания, мадам. Глубоко сожалею о том, что на мою долю выпало их исполнение.

— Прекратите ваши уверения, капитан. Впоследствии вы узнаете, что действительно имеете право чувствовать себя огорченным. В последний раз — вы отказываетесь передать мое поручение королю?

— Принужден отказаться, мадам.

— Ну, так я сама это сделаю.

Она бросилась к двери, но капитан предупредил ее, преградив маркизе путь своей фигурой и вытянув руки.

— Ради бога, подумайте о себе, мадам, — прошептал он умоляюще. — На вас смотрят.

— Фи! Всякая шваль…

Она презрительно обвела глазами группу швейцарских солдат, получивших распоряжение своего сержанта отойти несколько в сторону. Теперь они наблюдали эту картину с широко раскрытыми глазами.

— Говорят вам, я увижу короля.

— Никогда еще ни одна дама не нарушала утреннего приема своим присутствием.

— Ну, так я буду первой.

— Вы погубите меня, если пройдете.

— А я все-таки настою на своем.

Дело становилось серьезным. Де Катина вообще отличался находчивостью, но на этот раз она ему изменила. Решительность (так говорили в ее присутствии) или нахальство (так злословили за глаза) г-жи де Монтеспан вошли в поговорку. Если маркиза будет настаивать на решении пройти в опочивальню, хватит ли у него воли удержать силой женщину, еще вчера державшую в своих руках весь двор и, как знать, благодаря красоте ли, уму ли, энергии ли, могущую завтра же возвратить свое влияние? Однако, если она настоит на своем, он навсегда потеряет милость короля, не терпящего ни малейшего уклонения в исполнении его приказаний. Но если он прибегнет к насилию, то совершит поступок, который маркиза никогда не забудет, и коль скоро ей удастся вернуть свое влияние на короля, она смертельно отомстит ему. Таким образом, как говорится: куда ни кинь — все клин. Но в ту минуту, когда прежняя фаворитка монарха, сжав руки и сверкая гневно глазами, собиралась предпринять новый натиск, капитану внезапно пришла в голову счастливая мысль.

— Если бы маркизе было угодно подождать, — проговорил он успокаивающим тоном, — король сейчас проследует в капеллу.

— Еще рано.

— Мне кажется, пора.

— Но почему я должна ждать, как лакей?

— Одно мгновение, мадам.

— Нет, этого не будет!

И она сделала решительный шаг к двери.

Но тонкий слух гвардейца уловил уже шум шагов короля, и он понял, что дело выиграно.

— Хорошо, я передам ваше поручение, маркиза, — вымолвил он.

— Ага, наконец-то вы опомнились. Отправляйтесь доложить королю, что мне необходимо переговорить с ним.

Капитану нужно было выиграть еще несколько секунд.

— Разрешите передать ваше поручение через дежурного камергера?

— Нет, сами, лично.

— Вслух?

— Нет, нет! На ухо ему.

— Должен я чем-нибудь мотивировать ваше требование?

— О, вы сведете меня с ума Передайте сейчас же то, что я сказала вам

К счастью для молодого офицера, его затруднению пришел конец — створчатые двери опочивальни распахнулись, и на пороге появился сам Людовик. Он торжественно выступал, покачиваясь на высоких каблуках, и полы его камзола слегка раздувались. Придворные почтительно следовали сзади. Он остановился и спросил капитана:

— У вас есть для меня записка?

— Да, ваше величество.

Монарх сунул ее в карман своего красного камзола и проследовал было дальше, но вдруг взгляд его упал на мадам де Монтеспан, неподвижно и прямо стоявшую перед ним посреди коридора. Темный румянец гнева вспыхнул на щеках короля, и он быстро прошел мимо, не сказав ей ни слова. Маркиза повернулась и пошла рядом с ним по коридору.

— Я не ожидал такой чести, мадам, — проговорил Людовик.

— А я такого оскорбления, ваше величество.

— Оскорбления, мадам? Вы забываетесь.

— Нет, это вы забыли меня, ваше величество.

— И вы ворвались сюда.

— Я хотела услышать решение о моей участи из ваших собственных уст, — прошептала она. — Я еще могу вынести удар от того, кто владеет моим сердцем. Но мне тяжко слышать, что обижен брат устами лакеев и гугенотов-солдат, и то только потому, что его сестра слишком сильно любила.

— Теперь не время обсуждать подобного рода вещи.

— Могу надеяться увидеть вас, ваше величество, и когда?

— В вашей комнате.

— В котором часу?

— В четыре.

— Тогда я больше не буду надоедать вашему величеству.

Она отвесила ему один из тех грациозных поклонов, которыми славилась, и гордо поплыла назад по одному из боковых коридоров — глаза ее сияли торжеством. Сила ее красоты и ума никогда не изменяли маркизе, и теперь, добившись обещания свидеться с королем, она нисколько не сомневалась, что ей удастся достичь желанного, как и раньше, и снова своим очарованием увлечь в нем мужчину, как бы ни восставало в нем против этого королевское достоинство.

Глава IV. ОТЕЦ НАРОДА

Людовик шел исполнять свои религиозные обязанности явно не в духе, о чем свидетельствовали и сурово нахмуренные брови, и плотно сжатые губы. Он хорошо знал свою прежнюю фаворитку, знал ее вспыльчивость, дерзость, полное неумение сдерживаться в момент противоречий. Она была способна выкинуть какую-либо отвратительную выходку, пустить в ход свой злой язычок, с целью отомстить королю и всячески его высмеять. Она даже в состоянии устроить публичный скандал, который сделал бы его притчей во языцех для всей Европы. Людовик вздрогнул при одной только мысли об этом. Следовало во что бы то ни стало предотвратить надвигающуюся катастрофу. Но как порвать связь? Не в первый раз приходилось Людовику проделывать это, но кроткая Лавальер скрылась за монастырской стеной, как только прочла в его взгляде угасшую страсть. Да, там была действительно настоящая любовь. А эта женщина будет бороться, биться до самого конца, прежде чем уступит другой то положение, которым она сама так дорожит. Она уже сейчас твердила о своих попранных правах, о нанесенных ей обидах. В чем же они? Крайний эгоист, живший в атмосфере вечной лести, которой он дышал, Людовик не мог уяснить, что пятнадцать лет жизни, посвященной исключительно ему, потеря мужа, им же отдаленного, могли давать этой женщине кое-какие права на него. По его же мнению, он поднял ее на такую высоту, о какой только может мечтать подданная. Теперь она пресытила его и надоела, а потому ее обязанностью было незаметно удалиться на покой и быть благодарной за прошлые милости. Она получит пенсию, дети — обеспечение. Что же более может требовать любая благоразумная женщина?

И к тому же основания, чтобы ее удалить, были превосходные. Он мысленно перебирал их, стоя на коленях и слушая мессу, справляемую парижским архиепископом. И чем больше он думал, тем сильнее утверждался в своем решении. В его представлении бог был только более могущественный Людовик, а небо — более великолепный Версаль. Если он, король. требует повиновения от двадцати миллионов подданных, то и сам обязан выказывать послушание перед тем, кто имеет право требовать от него этого. Словом, совесть вполне оправдывала его поступки. Но в одном отношении он чувствовал свою вину: с самого приезда из Испании его кроткой, всепрощающей жены он никогда не оставлял ее без соперниц. Теперь, после ее смерти, дело обстоит не лучше. Одна фаворитка сменяла другую, и если Монтеспан продержалась дольше других, то скорее благодаря своей решительности, чем его любви. А теперь отец Лашез и Боссюэт постоянно твердят ему, что он достиг полного расцвета сил и скоро вступит на путь угасания, ведущий к смерти. Дикий взрыв страсти к несчастной Фонтанж был последним налетевшим порывом. Для него теперь наступил период спокойной, мирной жизни, а этого меньше всего можно ожидать в обществе мадам де Монтеспан.

Но он обрел место, где можно наслаждаться этим миром. С того первого дня, как де Монтеспан представила ему величественно-строгую и молчаливую вдову в качестве воспитательницы его детей, он стал постоянно испытывать все увеличивающееся удовольствие от ее общества. Сначала он целыми часами просиживал в комнате фаворитки, наблюдая, как тактично и просто воспитательница сдерживала буйные порывы вспыльчивого молодого герцога дю Мэн и шаловливого маленького графа Тулузского. Казалось, что он являлся в часы уроков следить за занятиями детей, но в сущности король ограничивался только тайным восхищением перед наставницей. Мало-помалу он поддался обаянию этого сильного, но в то же время и кроткого характера, начал обращаться к ней за советами по некоторым делам, причем следовал за полученным советом так послушно, как никогда не считался с мнением какого-либо министра или прежних фавориток.

А теперь он чувствовал: настало время сделать выбор между нею и де Монтеспан. Их влияние на него совершенно противоположно. Они несовместимы. И он стоит теперь между добродетелью и пороком, производя добровольно выбор между ними. Порок, по-своему, очень обаятелен, красив, остроумен и держит его трудно порываемой цепью привычки. Бывали минуты, когда природа брала верх и увлекала его по ту сторону добра, и он снова был готов вернуться к прежней чувственной жизни. Но Боссюэт и отец Лашез стояли на страже возле него, нашептывая слова ободрения, а главное, тут находилась мадам де Ментенон, напоминавшая королю, что приличествует его сану и сорокашестилетнему возрасту. Теперь, наконец, он решил сделать последние усилия. Он не в безопасности, пока его прежняя фаворитка еще при дворе. Людовик слишком хорошо знал себя, чтобы верить в продолжительность и прочность перемены своего настроения. Теперь она подкарауливает каждую минуту слабости с его стороны. Фаворитку нужно уговорить покинуть Версаль, и хорошо бы без скандала. Он будет тверд при сегодняшней встрече с ней и сразу даст ей понять, что ее царство закончилось навсегда.

Подобные мысли не давали покоя королю, стоявшему на коленях на «prie-dieu» из резного дерева и опустившему голову на роскошную красную бархатную подушку. Обычно он сидел в своем отделении направо от алтаря; гвардейцы и ближайшие слуги окружали его, а приближенные дамы и кавалеры наполняли часовню. Благочестие было в моде теперь так же, как темные камзолы и кружевные галстуки; благодать коснулась даже самых легкомысленных из придворных с тех пор, как король стал религиозен. Но скука отложила свой отпечаток на лицах всех — и знатных военных и остальной камарильи. Они зевали и дремали над молитвенниками. Некоторые из них, казавшиеся столь погруженными в молитву, на самом деле читали последний роман Скюдери или Кальпернеди, искусно переплетенный в темную обложку. Дамы прикидывались более набожными, при этом каждая из них держала в руках по маленькой свечке, будто бы для чтения молитвенника, но, в сущности, лишь затем, чтобы король мог видеть их лица и мог знать, что душою они с ним. Может быть, тут было несколько людей, молившихся от чистого сердца и пришедших сюда добровольно; но поступки Людовика превратили французских дворян в придворных, светских людей и лицемеров, так что весь Версаль принял вид громадного зеркала, стократно отражавшего только образ короля.

По выходе из часовни Людовик имел обыкновение принимать просьбы и выслушивать жалобы своих подданных. Его путь лежал через открытую площадку, где обыкновенно и собирались просители. В это утро их было только трое — горожанин, считавший себя обиженным старшиною своей гильдии, крестьянин, у которого охотничья собака покусала корову, и арендатор, притесняемый своим феодальным хозяином. Несколько вопросов и короткий приказ секретарю покончили эти дела. Людовик, хотя был сам тираном, имел по крайней мере то достоинство, что настаивал на праве быть единственным деспотом в своем королевстве. Он уже хотел идти дальше, как вдруг пожилой человек почтенного вида, в одежде горожанина, со строгими характерными чертами лица, бросился вперед и припал на одно колено.

— Справедливости! Прошу справедливости, ваше величество! — крикнул он.

— Что это значит? — изумился король. — Кто вы и что вам нужно?

— Я — гражданин Парижа, и меня жестоко обижают.

— Вы, кажется, почтенный человек. Если вас действительно обидели, то вы получите удовлетворение. На что вы жалуетесь?

— У меня в доме расквартировано двадцать человек Лангедокских драгун под начальством капитана. Они едят мои запасы, тащат мое добро и бьют моих слуг, а в судах я не могу добиться удовлетворения.

— Клянусь жизнью, странно понимается правосудие в нашем городе, — гневно воскликнул король.

— Дело действительно постыдное! — заметил Боссюэт.

— Но нет ли какой особой причины? — вставил Лашез — Я предложил бы вашему величеству спросить этого человека, как его зовут, чем он занимается и почему именно у него в доме расквартированы на постой драгуны.

— Вы слышите вопрос достопочтенного отца?

— Ваше величество, меня зовут Катина, я торговец сукном и принадлежу к протестантской церкви.

— Я так и думал! — вскрикнул придворный духовник.

— Это меняет дело, — произнес Боссюэт.

Король покачал головой, и лицо его омрачилось.

— Вы сами виноваты во всем, и от вас зависит поправить дело.

— Каким образом, ваше величество?

— Принять единственную и истинную веру.

— Я уже принадлежу к ней, ваше величество.

Король сердито топнул ногой.

— Я вижу, что вы достаточно дерзкий еретик, — вспылил он. — Во Франции только одна церковь — и именно та, к которой принадлежу я. Если вы не член ее, то не можете рассчитывать на помощь с моей стороны.

— Моя вера — наследие моих предков отца и деда, ваше величество.

— Если они грешили, то это не дает еще вам права повторять их ошибки. Мой дед также заблуждался, пока у него не открылись глаза.

— Но он благородно загладил свое заблуждение, — пробормотал иезуит.

— Так вы не поможете мне, ваше величество?

— Помогите прежде сами себе.

Старый гугенот с жестом отчаяния встал с колен, а король двинулся дальше. Оба духовника шли по бокам, нашептывая ему слова одобрения.

— Вы поступили благородно, ваше величество.

— Вы действительно старший сын церкви.

— Вы достойный наследник св. Людовика.

Но на лице короля появилось выражение не совсем довольного своим поступком человека.

— А вы не считаете, что к этим людям применяют слишком суровые меры? — спросил он.

— Слишком суровые? Ваше величество изволит заблуждаться от излишка милосердия.

— Я слышал, что они в огромном количестве покидают мою страну.

— Тем лучше, ваше величество; может ли благословение божие пребывать над страной, где находятся такие упрямые еретики?

— Изменившие богу вряд ли могут быть верными подданными короля, — заметил Боссюэт. — Могущество вашего величества только возросло бы, не будь у них в ваших владениях их храмов, как они называют свои еретические притоны.

— Мой дед обещал им свое покровительство. Вам самим хорошо известно, что они состоят под защитой Нантского эдикта.

— Но вы, ваше величество, можете изменить содеянное зло.

— Каким образом?

— Отмените эдикт.

— И бросить в распростертые объятия моих врагов два миллиона лучших ремесленников и храбрейших слуг Франции? Нет, нет, отец мой, надеюсь, я достаточно ревностно отношусь к нашей матери-церкви, но есть и некоторая доля правды в словах де Фронтенака о зле, происходящем в результате смешения дел сего мира с интересами мира дальнего. Что скажете вы, Лувуа?

— При всем моем почтении к церкви, ваше величество, не смею умолчать, что, верно, сам дьявол наградил этих людей изумительным умением и ловкостью, благодаря чему они — лучшие работники и купцы королевства вашего величества. Не знаю, чем мы будем пополнять казну, потеряй мы таких исправных плательщиков податей. Уже и так многие из них покинули отечество, а с отъездом прекратились и их дела. Если же они все оставят страну, то для нас это будет хуже проигранной войны.

— Но, — заметил Боссюэт, — как только известие распространится по Франции, что такова воля короля, ваше величество может быть уверенным, что даже худшие из ваших подданных, питая любовь к вам, поторопятся войти в лоно святой церкви. Но пока существует эдикт, им будет казаться, что король равнодушно относится к этому вопросу, и они могут пребывать в своем заблуждении.

Король покачал головой.

— Это упрямые люди, — возразил он.

— Если бы французские епископы принесли в дар государству сокровища своих епархий, — заметил Лувуа, лукаво взглянув на Боссюэта, — то мы смогли бы, вероятно, существовать и без налогов, получаемых с гугенотов.

— Все, чем располагает церковь, к услугам короля, — коротко ответил Боссюэт.

— Королевство со всем находящимся в нем принадлежит мне, — заметил Людовик, когда они вошли в большую залу, где двор собирался после обедни, — но надеюсь, что мне еще нескоро придется потребовать от церкви ее богатства.

— Надеемся, сир! — вымолвили, словно эхо, духовные особы.

— Однако прекратим эти разговоры до совета. Где Мансар? Я хочу взглянуть на его проекты нового флигеля в Марли.

Король подошел к боковому столу и через мгновение углубился в свое любимое занятие: он с любопытством рассматривал грандиозные планы великого архитектора, осведомляясь о ходе постройки.

— Мне кажется, вашей милости удалось произвести некоторое впечатление на короля, — заметил Лашез, отведя Боссюэта в сторону.

— С вашей могущественной помощью, мой отец.

— О, можете быть уверены, я не упущу случая протолкнуть доброе дело.

— Если вы приметесь за него, этот вопрос можно считать решенным.

— Но есть одна особа, имеющая большее влияние, чем я.

— Фаворитка де Монтеспан?

— Нет, нет; ее время прошло. Это г-жа де Ментенон.

— Я слышал, что она набожна, так ли?

— Очень Но она недолюбливает мой орден. Ментенон — сульпицианка. Однако не исключена возможность общего пути к одной цели. Вот если бы вы поговорили с ней, ваше преподобие.

— От всего сердца.

— Докажите ей, какое богоугодное дело она совершила бы, способствуя изгнанию гугенотов.

— Я докажу.

— А в вознаграждение мы с нашей стороны поможем ей… — Он наклонился и шепнул что-то на ухо прелату.

— Как? Он на это неспособен!

— Но почему же? Ведь королева умерла.

— Вдова поэта Скаррона и…

— Она благородного происхождения. Их деды были когда-то очень дружны.

— Это невозможно!

— Я знаю его сердце и говорю, что очень даже возможно.

— Конечно, уж если кто-нибудь знает его сокровенное, то это вы, мой отец. Но подобная мысль не приходила мне в голову.

— Ну, так пусть заглянет теперь и застрянет там. Если она послужит церкви, церковь посодействует ей… Но король делает мне знак, и я должен поспешить к нему.

Тонкая темная фигура поспешно проскользнула среди толпы придворных, а великий епископ из Мо продолжал стоять, опустив низко голову, погруженный в раздумье.

К этому времени весь двор собрался в «ап оп», и громадная комната наполнилась шелковыми, бархатными и парчовыми нарядами дам, блеском драгоценных камней, дрожанием разрисованных вееров, колыханием перьев и эгретов. Серые, черные и коричневые одежды мужчин смягчали яркость красок. Раз король в темном, то и все должны быть в одеждах такого же цвета, и только синие мундиры офицеров да светлосерые гвардейских мушкетеров напоминали первые годы царствования, когда мужчины соперничали с женщинами в роскоши и блеске туалетов. Но если изменились моды на платья, то еще более изменились манеры. Ветреное легкомыслие и былые страсти, конечно, не могли исчезнуть вовсе, но поветрие было на серьезные лица и умные беседы. Теперь в высшем свете шли разговоры не о выигрыше в ландскнехте, не о последней комедии Мольера или новой опере Люлли, а о зле янсенизма, об изгнании Арно из Сорбонны, о дерзости Паскаля, об относительных достоинствах двух популярных проповедников — Бардалу и Массильона. Так под причудливо разрисованным потолком, по раскрашенному полу, окруженные бессмертными произведениями художников, заключенными в дорогие золоченые рамы, двигались вельможи и пышные дамы, стараясь подделаться под маленькую темную фигуру, силясь походить на того, кто сам настолько растерялся, что в настоящее время колебался в выборе между двумя женщинами, ведущими игру, в которой ставками было будущее Франции и его собственная судьба.

Глава V. ДЕТИ САТАНЫ

Старый гугенот, получив отказ короля, еще несколько минут стоял в растерянности. Игра сомнения, печали и гнева сменялась на его челе. С виду это был очень высокий, худой человек с суровым, бледным лицом, с большим лбом, мясистым носом и могучим подбородком. Он не носил парика, не пользовался пудрой, но природа сама обсыпала серебром его густые кудри, а тысячи морщинок вокруг глаз и уголков рта придавали его лицу особо серьезное выражение. Но, несмотря на пожилые годы, вспышка гнева, заставившая этого человека вскочить с колен при отрицательном ответе короля на его просьбу, пронизывающий, сердитый взгляд, кинутый им на царедворцев, проходивших мимо него с насмешливыми улыбками, перешептываниями и шуточками, указывали на то, что в нем сохранились и сила и дух молодости. Одет он был согласно своему положению просто, но хорошо: на нем был темно-коричневый кафтан из шерстяной материи, украшенный серебряными пуговицами, короткие брюки того же цвета, что и кафтан, белые шерстяные чулки, черные кожаные сапоги с широкими носами и большими стальными пряжками. В одной руке он держал низкую поярковую шляпу, отороченную золотым кантом, в другой — сверток бумаг, заключавших изложение его жалоб, которые он надеялся передать секретарю короля.

Но сомнения старого гугенота относительно того, как ему следует поступить дальше, разрешились весьма быстро. В то время на протестантов (хотя их пребывание во Франции и не было вполне запрещено) смотрели, как на людей, едва терпимых в королевстве и потому не защищенных законами от соотечественников-католиков. В продолжение двадцати лет гонения на них все усиливались, и за исключением разве что изгнания не было средств, которыми не пользовались бы против них официальные ханжи. Гугенотам чинили препятствия во всех делах: им воспрещалось занимать какие-либо общественные должности, их дома отдавались под постой для солдат, их жалобы в судах оставляли без рассмотрения, детей их поощряли к неповиновению. Всякий негодяй, желавший удовлетворить личную злобу или втереться в доверие своего ханжи-начальника, мог проделывать с любым гугенотом все, что ему вздумается, не страшась закона. Но, несмотря на чинимые притеснения, эти люди все же льнули к отталкивающей их стране, льнули, тая в глубине сердца горячую любовь к родной почве, предпочитая оскорбления и обиды здесь, на родине, любезному приему, который их ожидал за морем. Но на них уже надвигалась тень роковых дней, когда выбор, увы, не зависит от личных желаний.

Двое из королевских гвардейцев, рослые молодцы в синих мундирах, дежурившие в этой части дворца, были свидетелями безрезультатного ходатайства гугенота. Они подошли к нему и грубо прервали ход его мыслей.

— Ну, «молитвенник», — угрюмо проговорил один из них, — проваливай-ка отсюда!

— Нельзя считать тебя украшением королевского сада! — крикнул другой со страшной бранью. — Что за цаца, отворачивающая нос от религии короля, черт бы тебя побрал!

Старый гугенот, гневно и с глубоким презрением взглянув на стражу, повернулся, намереваясь уйти прочь, как вдруг один из гвардейцев ткнул его в бок концом алебарды.

— Вот тебе, собака! — воскликнул он. — Как ты смеешь смотреть так на королевского гвардейца.

— Дети Велиала, — в свою очередь выкрикнул старик, прижимая руку к боку, — будь я на двадцать лет помоложе, вы не посмели бы так обращаться со мной!

— А! Ты еще изрыгаешь яд, гадина? Довольно, Андре. Он пригрозил королевскому гвардейцу! Хватай его и тащи в караулку.

Солдаты, бросив ружья, кинулись на старика, но, несмотря на свою молодость и здоровье, им не так-то легко было с ним справиться. Сухая фигура гугенота с длинными мускулистыми руками несколько раз вырывалась от насильников, и только когда старик начал уже задыхаться, солдатам удалось наконец скрутить ему руки. Но едва они одержали эту жалкую победу, как грозный оклик и сверкнувшая перед их глазами шпага заставили солдат освободить пленника.

Это был капитан де Катина. По окончании утренней службы он вышел на террасу и внезапно оказался свидетелем столь постыдной сцены. При виде старика он вздрогнул и, выхватив из ножен шпагу, бросился вперед так яростно, что гвардейцы не только бросили свою жертву, но один из них, пятясь от угрожающего клинка, поскользнулся и упал, увлекая за собой товарища.

— Негодяи! — гремел де Катина. — Что это значит?

Гвардейцы, с трудом поднявшись на ноги, казалось, были смущены.

— Разрешите доложить, капитан, — проговорил один из них, отдавая честь, — это гугенот, оскорбивший королевскую гвардию.

— Король отклонил его просьбу, капитан, а он топчется на месте, — добавил другой.

Де Катина побледнел от бешенства.

— Итак, когда французские граждане приходят обращаться к властителю их страны, на них должны нападать такие швейцарские собаки, как вы? — закричал он. — Ну, погодите же.

Он вытащил из кармана маленький серебряный свисток, и на раздавшийся резкий призыв из караулки выбежал старый сержант с полдюжиной солдат.

— Ваша фамилия? — строго спросил капитан

— Андре Менье.

— А ваша?

— Николай Клоппер.

— Сержант, арестовать Менье и Клоппера.

— Слушаюсь, капитан! — отчеканил сержант, смуглый поседевший солдат, участник походов Конде и Тюренна.

— Сегодня же отдать их под суд.

— На каком основании, капитан?

— По обвинению в нападении на престарелого почтенного гражданина, пришедшего с просьбой к королю.

— Он сам признался, что гугенот, — в один голос оправдывались обвиняемые.

— Гм… — Сержант нерешительно дергал свои длинные усы. — Прикажете так формулировать обвинение? Как угодно капитану…

Он слегка передернул плечами, словно сомневаясь, чтобы из этого вышло что-нибудь путное.

— Нет, — сообразил де Катина, которому вдруг пришла в голову счастливая мысль. — Я обвиняю их в том, что они, бросив алебарды во время пребывания на часах, явились предо мной в грязных и растерзанных мундирах.

— Так будет лучше, — заметил сержант с вольностью старого служаки. — Гром и молния! Вы осрамили всю гвардию. Вот посидите часок на деревянной лошади с мушкетами, привязанными к каждой ноге, так твердо запомните, что алебарды должны быть у солдат в руках, а не валяться на королевской лужайке. Взять их! Слушай. Направо кругом. Марш!

И маленький отряд гвардейцев удалился в сопровождении сержанта.

Гугенот молча, с хмурым видом, стоял в стороне, ничем не выражая радости при неожиданно счастливом для него исходе дела; но когда солдаты ушли, он и молодой офицер быстро подошли друг к другу.

— Амори, я не надеялся видеть тебя.

— Как и я, дядя. Скажите, пожалуйста, что привело вас в Версаль?

— Содеянная надо мной несправедливость, Амори. Рука нечестивых тяготеет над нами, и к кому же обратиться за защитой, как не к королю?

Молодой офицер покачал головой.

— У короля доброе сердце, — проговорил де Катина. — Но он глядит на мир только через очки, надетые ему камарильей. Вам нечего рассчитывать на него.

— Он почти прогнал меня с глаз долой.

— Спросил ваше имя?

— Да, и я назвал.

Молодой гвардеец свистнул.

— Пройдемте к воротам, — промолвил он. — Ну, если мои родственники будут приходить сюда и заводить споры с королем, моя рота вскоре останется без капитана.

— Королю невдомек, что мы родственники. Но мне странно, племянник, как ты можешь жить в этом храме Ваала, не поклоняясь кумирам.

— Я храню веру в сердце.

Старик серьезно покачал головой.

— Ты идешь по весьма узкому пути, полному искушений и опасностей, — проговорил он. — Тяжко тебе, Амори, шествовать путем господним, идя в то же время рука об руку с притеснителями его народа.

— Эх, дядя! — нетерпеливо воскликнул молодой человек. — Я солдат короля и предоставляю отцам церкви вести богословские споры. Сам же хочу только прожить честно и умереть, исполняя свой долг, а до остального что мне за дело?!

— И согласен жить во дворцах и есть на дорогой посуде, — с горечью заметил гугенот, — в то время, когда рука нечестивых тяготеет над твоими кровными, когда изливается чаша бедствия, когда гул воплей и стенаний царят по всей стране.

— Да что же случилось, наконец? — спросил молодой офицер, несколько сбитый с толку библейскими выражениями, бывшими в ходу между французскими протестантами.

— Двадцать человек моавитян расквартировано у меня в доме во главе с неким капитаном Дальбером, давно уже ставшим бичом Израиля.

— Капитан Клод Дальбер из Лангедокских драгун? У меня уже есть с ним кое-какие счеты.

— Ага! И рассеянные овцы стада господня также имеют нечто против этого лютого пса и горделивого нечестивца.

— Да что же он сделал?

— Его люди разместились в моем доме, словно моль в тюках сукна. Нигде нет свободного местечка. Сам же муж сей сидит в моей комнате, задравши ноги в сапожищах на стулья из испанской кожи, с трубкой во рту, с графином вина под рукой и изрекает, словно шипит, всякие мерзостные словеса. Он побил старика Пьера.

— А?!

— И столкнул в подвал меня.

— А!??

— Он в пьяном виде пытался обнять твою кузину Адель.

— О!!!

При каждом новом восклицании лицо молодого человека багровело все более и более. При последних же словах старика гнев вырвался наружу и де Катина с бешенством бросился вперед, таща дядю за руку. Они бежали по одной из извилистых дорожек, окруженных высокими живыми изгородями, из-за которых выглядывали мраморные фавны или нимфы. Придворные, попадавшиеся им навстречу, с удивлением смотрели на эту странную пару. Но молодой человек был слишком занят своими мыслями, чтобы обращать внимание на гуляющих. Не переставая бежать, они миновали серповидную дорожку, шедшую мимо дюжины каменных дельфинов, выбрасывающих изо рта струи воды на группу тритонов, затем аллею гигантских деревьев, глядя на которые, можно было подумать, что им уже несколько веков, тогда как в действительности они только нынче были привезены с колоссальными трудностями из Сен-Жермена и Фонтенебло. У калитки, выходящей на дорогу, старик остановился, задыхаясь от непрерывного бега.

— В чем вы приехали, дядя?

— В коляске.

— Где она?

— Вон там, за гостиницей.

— Ну, идем же туда скорее!

— Ты тоже едешь, Амори?

— Судя по вашим словам, мне пора появиться у вас. В вашем доме будет не лишним иметь человека со шпагой у пояса.

— Но что же ты собираешься делать?

— Переговорить с этим капитаном Дальбером.

— Значит, я обидел тебя, племянник, сказав, что твое сердце не вполне принадлежит Израилю.

— Какое мне дело до Израиля! — неторопливо крикнул де Катина. — Я знаю только, что вздумай кузина Адель поклоняться грому, словно абенокская женщина, или обратись она со своими невинными молитвами к Гитчи Маниту, то и тогда хотел бы я видеть человека, осмелившегося дотронуться до нее! А вот подъезжает наша коляска. Гони во весь дух, кучер, и получишь пять ливров, если через час мы будем у заставы Инвалидов.

Мчаться быстро во времена безрессорных экипажей и выстланных диким камнем дорог было непросто, но кучер нахлестывал косматых, неподстриженных лошадей, и коляска, подпрыгивая, громыхала по дороге. Придорожные деревья мелькали за застекленными дверцами коляски, а белая пыль клубилась следом. Капитан гвардии барабанил пальцами по коленям, нетерпеливо вертясь на сиденье и задавая по временам вопросы своему угрюмому спутнику.

— Когда все это произошло?

— Вчера вечером.

— А где теперь Адель?

— Дома.

— А этот Дальбер?

— О, он также там.

— Как? Вы рискнули оставить ее во власти этого человека, уехав в Версаль?

— Она заперлась на замок в своей комнате.

— Ах, что значит какой-то запор! — Молодой человек вне себя от бессильной злобы потряс кулаком в воздухе. — Пьер там?

— Он бесполезен.

— И Амос Грин?

— О, этот лучше. Он, видимо, настоящий мужчина. Его мать, француженка с острова Статень, близ Мангаттана. Она была одной из рассеянных овец стада, рано бежавших от волков, когда рука короля только начала тяготеть над Израилем. Амос прекрасно владеет французским языком, но не похож по виду на француза, и манеры у него совсем иные.

— Он выбрал неудачно время для посещения Франции.

— Может быть, здесь кроется непонятная для нас мудрость.

— И вы оставили его у вас в доме?

— Да; он сидел с Дальбером, курил и рассказывал ему странные истории.

— Каким он может быть защитником? Чужой человек в незнакомой стране. Вы дурно поступили, дядя, оставив Адель одну.

— Она в руках божьих, Амори.

— Надеюсь. О, я горю от нетерпения поскорее быть там.

Он высунул голову, не обращая внимания на облако пыли, подымавшееся от колес, и, вытянув шею, стал смотреть вперед, на длинную, извилистую реку и широко раскинувшийся город, уже различимый в тонкой синеватой дымке, в которой ясно вырисовывались обе башни Собора Богоматери, высокая игла св. Иакова и целый лес других шпилей и колоколен — памятников восьми столетий набожности Парижа. Вскоре дорога свернула в сторону Сены, городская стена становилась все ближе и ближе, и наконец, путешественники въехали в город через южные ворота, и коляска запрыгала с грохотом по каменной мостовой, оставив справа обширный Люксембургский дворец, а слева — последнее создание Кольбера, богадельню инвалидов. Сделав крутой поворот, экипаж очутился на набережной и, переехав Новый мост, мимо величественного Лувра, добрался до лабиринта узких, но богатых улиц, шедших к северу. Молодой человек все еще смотрел в окно, но панораму загораживала громадная золоченая карета, шумно и тяжело двигавшаяся перед коляской. Однако, когда улица стала пошире, карета свернула в сторону и офицер увидел дом, куда он так стремился.

Перед домом собралась огромная толпа народа.

Глава VI. БИТВА В ДОМЕ

Дом гугенота-торговца представлял собою высокое узкое здание, стоявшее на углу улиц Св. Мартина и Бирона. Дом был четырехэтажный, такой же суровый и мрачный, как и его владелец. Верхний этаж был занят складом запасных товаров; ко второму и третьему были приделаны балконы с крепкими деревянными балюстрадами. Когда дядя с племянником выскочили из коляски, они очутились перед плотной толпой людей, очевидно, чем-то сильно возбужденных. Все смотрели вверх. Взглянув в том же направлении, молодой офицер увидел зрелище, лишившее его способности чувствовать что-либо другое, кроме величайшего изумления.

С верхнего балкона головой вниз висел человек в ярко-голубом кафтане и белых штанах королевских драгун. Шляпа и парик слетели, и стриженая голова медленно раскачивалась взад и вперед на высоте пятидесяти футов над мостовой. Лицо привешенного, обращенное к улице, было смертельно бледным, а глаза плотно зажмурены, как будто он не решался открыть их, боясь угрожавшей ему страшной участи. Зато голос его громко взывал о помощи.

В углу балкона находился молодой человек и, наклонившись над перилами, держал за ноги висевшего в воздухе драгуна. Юноша смотрел не на свою жертву, а, повернув голову, на толпу солдат, теснившихся у большого открытого окна, выходившего на балкон. В повороте его головы чувствовался гордый вызов, а солдаты нерешительно топтались на месте, не зная, броситься ли им вперед или уйти.

Внезапно толпа вскрикнула от неожиданности. Молодой человек отпустил одну ногу драгуна, продолжая держать его только за вторую, причем первая беспомощно болталась в воздухе. Жертва напрасно цеплялась руками за стену позади себя, продолжая вопить что есть мочи.

— Втащи меня обратно, чертов сын, втащи, — молил он. — Ты хочешь, что ли, убить меня? Помогите, добрые люди, спасите!

— Вам угодно, чтобы я втащил вас назад, капитан? — спросил державший его молодой человек ясным и сильным голосом, на прекрасном французском языке, но с акцентом, казавшимся странным толпе внизу.

— Да, черт возьми, да!

— Так отошлите ваших людей.

— Убирайтесь прочь, олухи, болваны. Вам хочется, чтобы я разбился о мостовую? Прочь! Убирайтесь вон, говорят вам.

— Так-то лучше! — проговорил молодой человек, когда солдаты исчезли. Он потянул драгуна за ногу и приподнял его так, что тот мог, обернувшись, ухватиться за нижний угол балкона. — Ну, как вы себя чувствуете? — полюбопытствовал молодой человек.

— Держите меня, ради бога, крепче.

— Я держу вас довольно крепко.

— Ну, так втащите меня.

— Не надо торопиться, капитан. Вы отлично можете разговаривать и в таком положении.

— Втащите меня, месье, поскорее.

— Все в свое время. Боюсь, что вам не слишком удобно разговаривать, болтаясь в воздухе.

— Ах, вы хотите убить меня!

— Напротив, я собираюсь спасти вас.

— Да благословит вас бог.

— Но только на известных условиях.

— О, авансом соглашаюсь на них. Ах! Я сейчас упаду!

— Вы оставите этот дом — вы и ваши люди — и не посмеете больше беспокоить ни старика, ни мадемуазель. Даете обещание?

— О, да, да, мы уйдем.

— Честное слово?

— Разумеется. Только втащите меня.

— Не так скоро. В этом положении легче разговаривать с вами. Я не знаю здешних законов. Может быть, подобные вещи во Франции воспрещены. Обещайте, что мне не будет неприятностей.

— Никаких. Только втащите меня.

— Очень хорошо. Ну-с, пожалуйте.

Он стал тянуть драгуна за ногу, а тот судорожно цеплялся за перила, пока под одобрительный гул толпы не перевалился наконец через балюстраду и не растянулся на балконе, где пролежал несколько минут неподвижно, как пласт. Затем, шатаясь, поднялся на ноги и, не взглянув на противника, с криком бешенства бросился в открытую дверь.

Пока наверху происходила эта маленькая драма, де Катина оправился от охватившего его оцепенения и принялся энергично проталкиваться сквозь толпу вместе со своим спутником, так что оба вскоре очутились у крыльца. Мундир королевского гвардейца уже сам по себе мог служить пропуском повсюду, а кроме того, и лицо старика Катина было хорошо известно во всем околотке, и все присутствующие расступались, чтобы дать им пройти в дом. Дверь распахнулась, и в темном коридоре вошедших встретил старый слуга, ломая руки.

— Ох, хозяин! Ох, хозяин! — кричал он. — Ох, какие дела! Какой позор! Они убьют его!

— Кого?

— Славного месье из Америки. О, боже мой! Слышите?

Как раз в этот момент раздавшиеся наверху крики и возня внезапно закончились ужаснейшим грохотом, перемешанным с залпом энергичных ругательств. Офицер и гугенот стремглав бросились на второй этаж. Они уже были на лестнице, когда вдруг навстречу им вылетели большие часы недельного завода и, перескакивая через четыре ступени, миновав площадку, ударились о противоположную стену, после чего превратились в кучу металлических колес и деревянных обломков. Через мгновение на площадке второго этажа показался живой клубок из четырех человек и деревянных обломков. Борьба продолжалась: люди вскрикивали, падали, снова поднимались; они так переплелись между собой, что трудно было разобрать, кто где. Было только заметно, что среднее звено в этом клубке одето в одежду из черного фламандского сукна/ а остальные три — в солдатскую форму. Человек, служивший объектом нападения, был так силен и крепок, что, лишь только ему удавалось встать на ноги, он начинал таскать за собой по площадке противников, словно дикий кабан повиснувших на нем собак. Выбежавший вслед за клубком дерущихся офицер протянул было руку, чтобы схватить штатского, но тотчас же с бранью отдернул ее прочь, так как последний сильно схватил его крепкими белыми зубами за большой палец левой руки. Прижимая к губам раненый палец, офицер выхватил шпагу и заколол бы своего безоружного противника, если бы де Катина, бросившись вперед, не схватил его за кисть руки.

— Вы подлец, Дальбер! — крикнул он.

Внезапное появление королевского лейб-гвардейца произвело магическое действие на дерущихся. Дальбер отскочил назад, не отнимая от губ пальца, и, опустив шпагу, мрачно смотрел на прибывшего. Его длинное желтое лицо исказилось от гнева, а маленькие черные глаза горели яростью и дьявольским огнем неудовлетворенной мести. Солдаты отпустили свою жертву и, запыхавшись, выстроились в ряд, а молодой человек прислонился к стене и, счищая пыль со своей черной одежды, попеременно смотрел то на своего спасителя, то на противников.

— У нас с вами давние счеты, Дальбер! — произнес де Катина, обнажая рапиру.

— Я здесь по приказу короля, — угрюмо ответил Дальбер.

— Без сомнения. Защищайтесь, сударь.

— Говорю вам, я здесь по долгу службы.

— Прекрасно. Скрещивайте шпагу.

— Я не ссорился с вами.

— Нет? — Де Катина шагнул вперед и дал ему пощечину. — Мне кажется, у вас есть теперь повод к дуэли, — проговорил он.

— Черти! — заорал капитан. — К оружию, ребята! Эй, вы там наверху! Уберите этого молодца и схватите пленника. Именем короля.

На его зов прибежала дюжина солдат, а трое бывших на площадке снова бросились на своего недавнего противника. Тот увернулся, выхватив из рук старого купца толстую палку.

— Я с вами, сударь! — проговорил он, становясь рядом с гвардейским офицером.

— Уберите вашу челядь и бейтесь со мной, как подобает дворянину! — крикнул де Катина.

— Дворянин?! Послушайте только этого мещанина-гугенота, семья которого торгует сукном! Ха-ха-ха!

— Ах ты, трус! Я шпагой напишу на твоей роже, что ты лжец.

Де Катина кинулся вперед и нанес удар, который попал бы прямо в сердце Дальберу, не упади тяжелая сабля одного из драгун на его более тонкое оружие и не переруби клинок у самой рукоятки. С криком торжества его враг бешено ринулся к нему, занося рапиру, но сильный удар палки молодого иностранца заставил его выпустить оружие, которое звеня упало на пол. Один из стоявших на лестнице солдат выхватил пистолет и прицелился в голову де Катина. Выстрел положил бы конец схватке, но в этот момент какой-то низенький старичок, спокойно вошедший с улицы, видимо, заинтересованный разыгравшеюся перед ним сценою и с улыбкой смотревший на всех, внезапно сделал шаг вперед, приказывая бойцам опустить оружие столь твердым и властным голосом, что все шпаги сразу ударились в пол, словно на ученье.

— Ну, месье! Ну, месье! — строго проговорил старичок, смотря на каждого по очереди.

Это был очень маленький, подвижный человек, худой, как сельдь, с выдающимися вперед зубами и громадным париком, длинные локоны которого скрадывали очертание его морщинистой шеи и узких плеч. Одет он был в длиннополый кафтан из бархата мышиного цвета, отделанный золотом; высокие кожаные сапоги и маленькая треуголка с золотым кантом придавали ему несколько воинственный вид. Его осанка и манеры отличались изяществом; высоко поднятая голова, острый взгляд черных глаз, тонкие черты лица, самоуверенность, сквозившая в каждом его движении, — все это указывало на человека, привыкшего повелевать. И действительно, во Франции, так же как и за ее пределами, мало было людей, которым наравне с королем не было известно имя этого маленького человечка, стоявшего на площадке гугенотского дома с золотой табакеркой в одной руке и с кружевным платком в другой. Кто мог не знать последнего из тех великих вельмож, храбрейшего из французских полководцев, всеми любимого Конде, победителя при Рокруа и героя Фронды? При виде его худого желтого лица драгуны и их начальник вытянули руки по швам, а де Катина поднял обломок своей рапиры, отдавая честь.

— Э, э! — вскрикнул старый воин, вглядываясь в него. — Вы были со мной на Рейне… э? Я помню ваше лицо, капитан. А ваши родные были с Тюреном.

— Я был в Пикардийском полку, ваша светлость. Моя фамилия де Катина!

— Да, да. А кто вы, сударь, черт вас побери?

— Капитан Дальбер, ваша светлость, из Лангедокских синих драгун.

— Э! Я проезжал мимо в карете и видел, как вы висели вверх ногами. Молодой человек втащил вас, по-видимому, с условием…

— Он поклялся, что уйдет из дома! — крикнул иностранец. — Но когда я поднял его, то негодяй напустил на меня своих людей, и мы все вместе скатились с лестницы.

— Клянусь честью, вы немало оставили следов, — произнес Конде, улыбаясь и смотря на обломки, разбросанные по полу. — Так вы нарушили данное вами слово, капитан Дальбер?

— Я не мог заключать условий с гугенотом и врагом короля, — угрюмо отрапортовал драгун.

— По-видимому, вы все же смогли заключить условия, но не хотите выполнить их. А почему же вы, сударь, отпустили его, когда перевес был на вашей стороне?

— Я поверил его обещанию.

— Должно быть, вы доверчивы по природе.

— Я привык иметь дело с индейцами.

— Э! И вы думаете, что слово индейца вернее слова королевского драгуна?

— Я не думал этого час тому назад.

— Гм!

Конде взял большую понюшку табаку, втянул, а затем смахнул кружевным платком пылинки, упавшие на его бархатный кафтан.

— Вы очень сильны, милостивый государь, — проговорил он, внимательно глядя на широкие плечи и высокую грудь молодого иностранца. — Вы, полагаю, из Канады?

— Я был там, но сам я из Нью-Йорка.

Конде покачал головой.

— Это остров? — спросил он.

— Нет, месье, город.

— В какой провинции?

— В Нью-Йоркской.

— Значит, главный город?

— Нет, главный город — Албани.

— А почему вы говорите по-французски?

— Моя мать — француженка по происхождению.

— Давно ли вы в Париже?

— Сутки.

— Э! И уже начали вывешивать с балконов соотечественников вашей матери.

— Он приставал к одной девушке, месье. Я попросил его прекратить это, тогда он обнажил шпагу и убил бы меня, не схватись я с ним. Он крикнул на помощь своих людей. Чтобы держать их на почтительном расстоянии, я поклялся, что спущу капитана вниз головой, если солдаты сделают хоть шаг вперед. А когда я отпустил его, они опять набросились на меня, и не знаю, чем бы закончилось дело, если б вот этот месье не вступился за меня.

— Гм! Вы поступили превосходно. Вы молоды, но находчивы.

— Я вырос в лесу.

— Если там много таких, как вы, то моему приятелю де Фронтенаку будет немало хлопот, прежде чем ему удастся основать ту империю, о которой он мечтает. Но что все это значит, капитан Дальбер? Чем вы можете оправдаться?

— Королевским приказанием, ваша светлость.

— Э!? Разве он дал вам право оскорбить девушку? Не слыхивал, чтоб его величество бывал слишком жесток с женщинами, — произнес Конде с сухим, отрывистым смехом, вновь беря понюшку табаку.

— Ваша светлость, приказано применять все меры, чтобы заставить этих людей войти в лоно истинной церкви.

— Честное слово, вы страшно похожи на апостола и борца за святую веру! — воскликнул Конде, насмешливо глядя своими блестящими черными глазами на грубое лицо драгуна. — Уведите отсюда своих людей, капитан, и чтобы ноги вашей не было здесь.

— Но приказание короля, ваша светлость…

— Когда я увижу короля, то сообщу ему, что вместо солдат я нашел здесь разбойников. Ни слова, сударь. Вон! Позор ваш вы берете с собой, а честь останется здесь.

В одно мгновение из насмешливого, жеманного старого щеголя он превратился в сурового воина с неподвижным лицом и огненным взглядом. Дальбер отступил перед его мрачным взором и пробормотал команду. Солдаты, топая ногами и гремя саблями, вереницей начали спускаться по лестнице.

— Ваша светлость, — вымолвил старый гугенот, выступая вперед и распахивая одну из дверей, выходивших на площадку. — Вы действительно явились спасителем Израиля и камнем преткновения для дерзновенных. Не удостоите ли чести отдохнуть под моей кровлей и отведать кубок вина, прежде чем идти дальше?

Конде поднял свои густые брови, слушая библейские выражения купца, но с вежливым поклоном принял приглашение. Войдя в комнату, он с удивлением и восхищением оглядел ее роскошное убранство. Действительно, комната с отделкой из темного блестящего дуба, полированным полом, величественным мраморным камином и прекрасною лепною работой на потолке могла бы служить украшением любого дворца.

— Моя карета ждет внизу и мне нельзя дольше медлить, — сказал он. — Я не часто покидаю мой замок в Шанраньи для Парижа, и только счастливая случайность дала мне сегодня возможность быть полезным почтенным людям. Когда у дома видишь вывеску в виде драгуна, то трудно проехать мимо, не осведомившись о причине. Но боюсь, сударь, что пока вы остаетесь гугенотом, вам не будет покоя во Франции.

— Действительно, закон слишком жесток к нам.

— И будет еще более жестоким, если правда то, что я слышал при дворе. Удивляюсь, почему вы не покинете Францию.

— Мои дела и мой долг удерживают здесь.

— Ну, конечно, каждый знает, что для него лучше. А не целесообразнее ли склониться перед грозой?

Гугенот сделал жест ужаса.

— Ну, ну, я ведь не хотел предложить ничего обидного. А где же прекрасная мадемуазель, причина всей этой истории?

— Где Адель, Пьер? — спросил купец старого слугу, внесшего на серебряном подносе плоскую бутылку и цветные венецианские бокалы.

— Я запер ее в своей комнате, хозяин.

— Где она теперь?

— Я здесь, отец.

Молодая девушка вбежала в комнату и бросилась отцу на шею.

— О, я надеюсь, что эти злые люди не обидели вас, милый папа.

— Нет, нет, дорогое дитя; мы все невредимы благодаря его светлости принцу Конде.

Адель подняла глаза и тотчас опустила их перед проницательным взглядом старого воина.

— Да наградит вас бог, ваша светлость! — пробормотала она. Ее прелестное лицо зарделось от смущения. Нежный, изящный овал, большие серые глаза, волна блестящих волос, оттенявших своим темным цветом маленькие, похожие на раковины ушки, и алебастровая белизна шеи — все это привело в восторг Конде, который за шестьдесят лет перевидал всех красавиц при дворах трех королей. Он с восхищением смотрел на маленькую гугенотку.

— Э, право, мадмуазель, вы заставляете меня желать скинуть с плеч лет этак сорок.

Он поклонился и вздохнул, как это было в моде во времена Бэкингэма, явившегося покорить сердце Анны Австрийской.

— Франции было бы тяжело потерять эти сорок лет, ваша светлость.

— Э, э! К тому же и острый язычок? Да ваша дочь, сударь, выделилась бы своим умом и при дворе.

— Боже сохрани, ваша светлость. Она так невинна и скромна.

— Ну, это плохой комплимент двору. Наверно, мадмуазель, вам хотелось бы выезжать в большой свет, слушать приятную музыку, видеть все прекрасное и носить драгоценности, а не смотреть вечно на улицу Св. Мартина и сидеть в этом большом мрачном доме, пока не увянут розы на ваших щечках?

— Где папа, там хорошо и мне, — ответила молодая девушка, кладя обе руки на руку отца. — Я не желаю ничего более того, что имею.

— А я думаю, что тебе лучше всего уйти к себе в комнату, — строго заметил старый купец: он знал худую репутацию, установившуюся за принцем относительно женщин, несмотря на столь почтенный возраст.

Конде приблизился к молодой девушке и даже положил свою желтую руку на ее руку. Адель поспешно отпрянула назад. Маленькие черные глаза принца вспыхнули нехорошим огоньком.

— Ну, ну! — проговорил он, когда Адель, исполняя приказание отца, поспешно направилась к двери. — Вам решительно нечего опасаться за свою голубку. По крайней мере, этот ястреб не может принести никакого вреда, как бы заманчива ни была добыча. Но я, действительно, вижу, что она так же хороша душой, как и наружностью, а больше этого нельзя даже сказать и про ангела. Карета ожидает меня, месье. Доброго утра всем вам.

Он наклонил голову в громадном парике и засеменил к выходу своей изысканной, щеголеватой походкой. Из окна де Катина увидел, как принц садится в тот самый раззолоченный экипаж, который задержал их во время спешного возвращения из Версаля.

— По чести, — вымолвил он, обращаясь к молодому американцу, — конечно, мы многим обязаны принцу, но еще более вам. Вы рисковали жизнью ради моей кузины, и, если бы не ваша палка, Дальбер проткнул бы меня насквозь, воспользовавшись одержанным им успехом. Вашу руку, сударь. Подобного рода вещи не забываются.

— Да, его стоит поблагодарить, Амори! — присоединился старый гугенот, возвратившись после проводов до кареты знаменитого гостя. — Он был воздвигнут, как защитник угнетенных и помощник находящимся в нужде. Да будет над тобой благословение старца, Амос Грин. Родной сын не мог бы сделать для меня больше, чем сделал ты — чужой.

Молодой гость казался более смущенным такими выражениями благодарности, чем всеми предыдущими событиями. Кровь бросилась к его загорелому, тонко очерченному лицу, гладкому, как у ребенка, но с твердо обведенными губами и проницательным взглядом голубых глаз, говоривших о недюжинной силе воли.

— У меня за морем есть мать и две сестры, — застенчиво проговорил он.

— И ради их вы почитаете женщин?

— Мы все там уважаем их. Может быть, потому, что женщин так мало. Здесь, в Старом Свете, вы не знаете, каково обходиться без них. Мне постоянно приходилось бродить вдоль озер за мехами, жить месяцами среди дикарей в вигвамах краснокожих, видеть их грязную жизнь, слушать их скверные речи, когда они на корточках, по-жабьи, сидят вокруг костров. Когда потом я возвращался в Альбани к родным и слушал, как сестры играют на клавикордах и поют, а мать рассказывает о Франции былых времен, о своем детстве и обо всем, выстраданном за правду, тогда я вполне осознал, что значит добрая женщина и как она, подобно солнцу, вызывает наружу все лучшее и благородное в нашей душе.

— Право, дамы должны быть очень благодарны вам, сударь, вы так же красноречивы, как храбры, — проговорила Адель Катина, стоя на пороге отворенной двери и слушая его последние слова.

Молодой человек на минуту забылся, высказываясь решительно и без стеснения. Но при виде молодой девушки он снова покраснел и опустил глаза.

— Большую часть жизни я провел в лесах, — продолжал он, — а там приходится так мало говорить, что можно и совсем разучиться. Вот потому-то отец и решил предоставить мне возможность пожить какое-то время во Франции. Он хочет научить меня кое-чему и другому, помимо охоты и торговли.

— И как долго вы намерены оставаться в Париже? — спросил гвардеец.

— Пока за мной не приедет Эфраим Савэдж.

— А это кто?

— Капитан «Золотого Жезла».

— Это ваш корабль?

— Да, моего отца. Судно было в Бристоле, теперь находится в Руане, а затем снова поплывет в Бристоль. Когда оно вернется оттуда, Эфраим приедет за мной в Париж и увезет меня.

— А как вам нравится Париж?

Молодой человек улыбнулся.

— Мне говорили еще раньше, что это очень оживленный город, и, судя по тому немногому, что мне пришлось видеть сегодня утром, я убедился в справедливости этого мнения.

— И действительно, — согласился де Катина, — вы чрезвычайно живо спустились с лестницы вчетвером; впереди вас, словно курьер, летели голландские часы, а сзади целая груда обломков. А города вы ведь так и не видели?

— Только вчера, проездом, отыскивая этот дом. Поразительный город, но мне здесь не хватает воздуха. Вот Нью-Йорк — тоже большой город, но какая разница! Говорят, там целых три тысячи жителей и что будто бы они в состоянии выставить четыреста бойцов, только этому трудно поверить. Но там отовсюду можно видеть творение божие — деревья, зеленую траву, блеск солнца на заливе. А здесь только камень да дерево, дерево да камень. Право, вы должны быть очень крепкого сложения, если можете чувствовать себя здоровыми в таком месте.

— А нам кажется, что крепки-то должны быть вы, живущие в лесах и по рекам, — возразила молодая девушка. — Удивительно, как это вы можете находить дорогу в такой пустыне?

— Ну вот. А я удивляюсь, как вы не рискуете заблудиться среди тысяч домов. Я надеюсь, сегодня будет ясная ночь.

— Зачем это вам?

— Тогда можно увидеть звезды.

— Ведь вы не найдете в них никакой перемены.

— Этого только и нужно. Если я увижу звезды, то буду знать, по какому направлению можно попасть в этот дом. Днем-то я могу взять нож и делать мимоходом зарубки на дверях, а то трудно будет найти свой след обратно; тут проходит столько народа…

Де Катина расхохотался.

— Ну, знаете. Париж покажется вам еще оживленнее, если вы будете отмечать свой путь зарубками на дверях, словно на деревьях в лесу. Но, может быть, на первых порах вам лучше иметь провожатого. Если у вас, дядя, в конюшне найдется пара свободных лошадей, то я смогу взять нашего друга в Версаль, где я принужден дежурить несколько дней. Там он сможет увидеть гораздо больше интересного, чем на улице Св. Мартина. Что вы на это скажете, месье Грин?

— Буду очень рад поехать с вами, если, конечно, здесь не грозит более никакая опасность.

— О, на этот счет не беспокойтесь, — сказал гугенот, — распоряжение принца Конде будет щитом и покровом на многие дни. Я велю Пьеру оседлать вам лошадей.

— А я воспользуюсь тем наличием времени, оставшимся в моем распоряжении, — произнес гвардеец, подходя к окну, где ожидала его Адель.

Глава VII. НОВЫЙ И СТАРЫЙ СВЕТ

Молодой американец был вскоре готов отправиться в путь, но де Катина медлил до последней секунды. Когда, наконец, он отошел от любимой девушки, то окинул критическим взглядом темную одежду спутника.

— Где вы покупали это платье? — спросил он.

— В Нью-Йорке, перед отъездом.

— Гм! Сукно недурное, темный цвет в моде, но покрой необычен для наших глаз.

— Я знаю только, что мне было бы куда удобнее в моей охотничьей куртке и штиблетах.

— А шляпа… У нас здесь не носят таких плоских полей. Посмотрим, нельзя ли изменить фасон.

Де Катина взял шляпу и, загнув один край, прикрепил его к тулье золотой булавкой, вынутой из собственной манишки.

— Ну, теперь она приняла совершенно военный вид и подошла бы любому из королевских мушкетеров, — смеясь, проговорил он. — Штаны из черного сукна и шелка ничего себе, но отчего у вас нет шпаги?

— Я беру с собой ружье, когда уезжаю из дома.

— Mon Dieu, да вас схватят, как бандита.

— У меня имеется и нож.

— Еще того хуже. Видно, придется обойтись без шпаги и, пожалуй, без ружья. Позвольте мне перевязать вам галстук, вот так. Ну, а теперь, если у вас есть намерение проскакать десять миль, то я к вашим услугам.

Надо сказать, что молодые люди, отправившиеся вместе верхом по узким и многолюдным улицам Парижа, представляли собою странный контраст. Де Катина, старше лет на пять, с тонкими и мелкими чертами лица, остро закрученными усами, небольшого роста, но стройный и изящный, в безупречном костюме, казался олицетворением нации, к которой принадлежал.

Его спутник, напротив, был высокого роста, мощного телосложения, он то и дело поворачивал свое смелое и в то же время задумчивое лицо, с живостью наблюдая окружавшую его странную и новую жизнь. Всем своим видом он, казалось, представлял собой тип той новой, нарождающейся нации, которая имела все задатки впоследствии стать более сильной из этих двух. Коротко остриженные соломенные волосы, голубые глаза и грузное тело указывали на то, что в жилах его текло больше отцовской крови, чем материнской. Даже темная одежда с поясом без шпаги, если и не ласкала глаз, то говорила о принадлежности ее владельца к той удивительной породе людей, упорнейшие битвы и блестящие победы которых подчиняли себе природу как на морях, так и на обширнейших пространствах суши.

— Что это за большое здание? — спросил он, когда всадники выехали на площадь.

— Это — Лувр, один из дворцов короля.

— И он там?

— Нет, король живет в Версале.

— Как? Подумать только, у одного человека два таких дома.

— Два? О, гораздо больше — и в Сен-Жермене, и Марли, и Фонтенебло, и Колоньи.

— Зачем же ему столько? Ведь человек может жить сразу только в одном доме.

— Да, но он зато может поехать в тот или другой, как ему вздумается.

— Это восхитительное здание. В Монреале я видел семинарию св. Сульпиция и считал, что красивее этого дома ничего и быть не может на свете. Но что тот в сравнении с этим!

— Как, вы бывали в Монреале? Значит, вы видели крепость?

— Да, и госпиталь, и ряд деревянных домов, и большую мельницу, окруженную стеной с востока. Но вы-то разве знаете Монреаль?

— Я служил в тамошнем полку; побывал и в Квебеке. Да, друг мой, и в Париже найдутся люди, которые жили в лесах. Даю вам слово, что почти полгода я носил мокасины, кожаную куртку и меховую шапку с орлиным пером и ничего не имею против надеть их снова.

Глаза Амоса Грина засветились восторгом, когда он узнал, как много общего между ним и его спутником. Он стал осыпать капитана вопросами, пока новые друзья не переехали наконец через реку и не достигли юго-западных ворот города. Вдоль рва и стены тянулись длинные ряды солдат, занятых ученьем.

— Кто эти люди? — спросил Грин, с любопытством смотря на них.

— Это солдаты короля.

— А зачем их так много? Разве ожидают неприятеля?

— Нет, мы со всеми в мире.

— В мире? Так к чему же они собраны?

— Чтобы быть готовыми к войне.

Молодой человек с изумлением покачал головой.

— Да ведь они могли бы приготовиться и дома. В нашей стране у каждого в углу, у камина, стоит наготове мушкет, мы не тратим бесполезно время в мирную пору.

— Наш король очень могуществен и имеет немало врагов.

— А кто же нажил их?

— Ну, разумеется, он же — монарх.

— Так не лучше ли вам было обойтись без него?

Гвардеец в отчаянии пожал плечами.

— Так мы с вами попадем в Бастилию или в Венсенскую тюрьму, — предостерег он. — Знайте, что король приобрел этих врагов, тщась о благополучии своего государства. Всего пять лет тому назад он подписал мир в Нимведене, по которому отнял шестнадцать крепостей у испанских Нидерландов. Потом он наложил руку на Страсбург и Люксембург и наказал генуэзцев, так что нашлось бы много охотников напасть на Францию, окажись она чуточку послабее.

— А почему он сделал все это?

— Из-за своего величия и ради славы Франции.

Чужестранец некоторое время обдумывал эти слова, пока путешественники ехали меж высоких, тонких тополей, бросавших тень на залитую солнцем дорогу.

— Жил некогда в Шенектеди один великий человек, — наконец проговорил он. — Люди там простые и доверчиво относятся друг к другу. Но после того, как между ними появился этот субъект, у них вдруг стали пропадать вещи: у одного — бобровая шкура, у другого — мешок жинсенга, у третьего — кожаный пояс. Наконец, у старого Пета Хендрикса исчез трехгодовалый бурый жеребец. Тогда начали повсюду разыскивать пропажу и нашли все в хлеву нового переселенца. Вот мы — я и еще несколько других — взяли да и повесили его на дереве, не раздумывая о том, что он человек великий.

Де Катина бросил на своего спутника гневный взгляд.

— Ваша притча не очень-то вежлива, мой друг! — проговорил он. — Если желаете мирно путешествовать со мной, то попридержите несколько ваш язык.

— Я не хотел оскорбить вас, — ответил американец, — может быть, я и ошибаюсь, но я говорю то, что мне кажется правильным, а это право свободного человека.

Лицо де Катина прояснилось при виде серьезного взгляда устремленных на него голубых глаз.

— Боже мой, — произнес он. — Во что превратился бы двор, если бы каждый говорил все, что он думает… Но господи помилуй, что такое случилось?

Его спутник вдруг спрыгнул с лошади и, наклонясь над землей, стал пристально разглядывать дорожную пыль. Потом быстрыми неслышными шагами 0н зигзагами прошел по дороге, перебежал заросшую травой насыпь и остановился у отверстия в изгороди. Ноздри у него раздувались, глаза горели, лицо пылало от волнения.

— Парень сошел с ума, — пробормотал де Катина, подхватывая поводья брошенной лошади. — Вид Парижа подействовал на его умственные способности. Что с вами, черт возьми, на что вы так таращите глаза?

— Тут прошел олень, — прошептал Грин, указывая на траву. — Его след идет отсюда в лес. Это, должно быть, случилось недавно, следы ясные, очевидно, он шел не торопясь. Будь с нами ружье, мы могли бы проследить оленя и привезти старику хорошей дичи.

— Ради бога, садитесь на лошадь! — в отчаянии крикнул де Катина. — Боюсь, не миновать нам беды, прежде чем я привезу вас обратно на улицу Св. Мартина.

— Чем же я опять провинился? — спросил Амос Грин.

— Как же, ведь это заповедные королевские леса, а вы так хладнокровно собираетесь убивать оленей его величества, как будто находитесь на берегах Мичигана.

— Заповедные леса! Так эти олени ручные.

Выражение отвращения появилось на лице американца и, пришпорив лошадь, он помчался так быстро, что де Катина после бесполезных попыток догнать его крикнул, наконец, чтобы тот остановился.

— У нас не в обычае такая бешеная езда, — задыхаясь проговорил он.

— Странная ваша страна, — в недоумении ответил чужестранец. — Может быть, мне будет легче запомнить, что позволено. Сегодня утром я взял ружье, чтобы выстрелить в пролетавшего над крышами голубя, а старый Пьер схватил меня за руку с таким лицом, словно я целился в священника, Старику же, например, не позволяют даже читать молитв.

Де Катина расхохотался.

— Вы скоро ознакомитесь с нашими обычаями, — сказал он. — Здесь страна населенная, и если бы всякий стал скакать и стрелять, как ему вздумается, то много натворил бы бед. Но поговорим лучше о вашей земле. Вы рассказывали, что подолгу жили в лесах.

— Да, мне исполнилось только десять лет, когда я впервые отправился с дядей в Со-ла-Мари, где сливаются три больших озера. Мы торговали там с западными племенами.

— Не знаю, что сказали бы на это Лассаль и де Фронтенак. Ведь право торговли в этих местах принадлежит Франции.

— Нас забрали в плен, и вот тогда мне пришлось повидать Монреаль, а потом Квебек. В конце концов, нас отослали назад, так как не знали, что с нами делать.

— Право, отличная поездка для начала.

— И с тех пор я все время вел торговлю — сперва у Кеннебека с абенаками, потом в больших Мэнских лесах, и с микмаками-рыбоедами за Пенобекотоли. Позже с ирокезами и до страны сенеков на Западе. В Альбани и Шенектэди у нас были склады мехов, партии которых отец отправлял из Нью-Йорка.

— Однако трудно ему будет без вас!

— Очень. Но так как он богат, то и надумал, что мне пора подучиться тому, чего не узнаешь в лесах. И вот он послал меня на «Золотом Жезле» под присмотром Эфраима Савэджа.

— Он также из Нью-Йорка?

— Нет, он первый человек, родившийся в Бостоне.

— Я никак не могу запомнить названий всех этих деревень.

— Может быть, скоро придет время, когда их имена будут известны не менее Парижа, — задумчиво произнес Амос Грин.

Де Катина расхохотался от всего сердца.

— Леса наделили вас многим, но только не даром пророчества, мой друг! — сказал он. — Хотя мое сердце, как и ваше, часто стремится за океан и я ничего не желал бы более, как снова увидеть палисады Пуан-Леви, даже если за ними свирепствовали бы целых пять индейских племен. А теперь всмотритесь-ка между деревьями — видите новый дворец короля?

Молодые люди сдержали лошадей и взглянули на громадное, ослепительной белизны здание, на красивые сады с фонтанами и статуями, изгородями и дорожками. Де Катина было забавно наблюдать, как удивление и восторг попеременно сменялись на лице его спутника.

— Ну что вы скажете? — наконец спросил он.

— Я думаю, что лучшее творение бога — в Америке, а человека — в Европе.

— Да, во всей Европе нет второго подобного дворца, как нет также и такого короля, как тот, что живет в нем.

— Как вы думаете, могу я повидать его?

— Кого, короля? Нет, нет; боюсь, что вы не годитесь для двора.

— Почему? Я оказал бы королю всяческий почет.

— Например? Ну как бы вы с ним поздоровались?

— Я почтительно пожал бы ему руку и осведомился бы о здоровье его самого и его семьи.

— Допускаю, что такое приветствие понравилось бы ему более всяких коленопреклонений и церемонных поклонов, но в то же время полагаю, мой милый сын лесов, что лучше вас не заводить по таким тропинкам, где вы могли бы заблудиться так же, как заблудились бы здешние придворные, если бы их завели в ущелье Сэгвэней. Но что это такое? Как будто придворная карета.

Сквозь белое облако пыли, несшейся по дороге, можно было разглядеть золоченую карету и красный кафтан кучера. Всадники свернули в сторону, и экипаж, запряженный серыми в яблоках лошадьми, прогромыхал мимо. Молодые люди мельком увидали прекрасное, но гордое лицо женщины, однако через мгновение раздался громкий окрик, кучер остановил лошадей, и из окна мелькнула белая ручка.

— Это госпожа де Монтеспан, самая гордая женщина во Франции, — шепнул де Катина. — Она желает говорить с нами. Повторяйте то же, что буду делать я.

Он пришпорил коня, подъехал к карете и, сняв шляпу, отвесил низкий поклон. Его спутник проделал то же самое, хотя довольно неловко.

— А, капитан! — сказала дама. Выражение лица ее было не особенно любезным. — Мы опять встретились с вами.

— Судьба благоприятствует мне, мадам.

— Только не сегодня утром.

— Совершенно верно. Мне пришлось выполнить крайне неприятную обязанность.

— И вы выполнили ее крайне оскорбительным образом.

— Но как же я мог поступить иначе, мадам?

Дама насмешливо улыбнулась, и выражение горечи мелькнуло на ее прекрасном лице.

— Вы подумали, что я не имею больше никакого значения для короля. Вы подумали, что мое время прошло. Разумеется, вы рассчитывали войти в милость новой, нанеся первым оскорбление старой.

— Но, мадам…

— Избавьте меня от возражений. Я сужу по поступкам, а не по словам. Вы что же думали, что мои чары исчезли, что красота моя поблекла?

— Нет, мадам, я был слеп, если бы мог подумать что-либо подобное.

— Слеп, как сова в полдень, — выразительно вставил Амос Грин.

Г-жа де Монтеспан, приподняв брови, взглянула на своего странного поклонника.

— Ваш друг, по крайней мере, говорит то, что действительно чувствует, — произнесла она. — Сегодня в четыре часа мы увидим, разделяют ли другие его мнение, и, если они разделяют, то горе тем, кто ошибся и принял мимолетную тень за темное облако.

Она наградила молодого гвардейца злым взглядом, и карета тронулась дальше.

— Едемте! — резко крикнул де Катина своему спутнику, который, разинув рот, смотрел вслед карете. — Вы что, никогда не видели женщины?

— Такой, как эта, никогда.

— Могу поклясться, что другой с таким злым языком действительно не встретить.

— И с таким красивым лицом. Впрочем, и на улице Св. Мартина есть прелестное личико.

— Однако, у вас недурной вкус. Хотя вы и выросли в лесах.

— Да. Но я так часто бывал лишен женского общества, что теперь, когда стою перед какой-нибудь женщиной, она мне кажется нежным, милым, святым существом.

— Ну, друг мой, при дворе вы можете найти и нежных, и милых, но святых вам долго придется искать. Например, эта женщина способна на все, лишь бы погубить меня, и только потому, что я честно исполнял свой долг. При дворе, как на быстрой реке, надо постоянно лавировать меж порогов, чтобы не разбиться о них. А порогами здесь являются женщины. Ну, вот теперь на сцену явилась другая, чтобы привлечь меня на свою сторону, и, пожалуй, здесь будет вернее.

Они проехали через дворцовые ворота, и перед ними открылась аллея, вся загроможденная экипажами и всадниками. По песчаным дорожкам разгуливала масса нарядных дам. Они расхаживали меж цветочных клумб или любовались фонтанами с высоко взлетающими вверх струями. Одна из дам, смотревшая все время в сторону ворот, быстро пошла навстречу де Катина. Это была м-ль Нанон, субретка г-жи де Ментенон.

— Как я рада видеть вас, капитан! — крикнула она. — Я так ждала вас. Мадам хотела бы вас повидать. Король придет к ней в три часа, и потому в нашем распоряжении лишь двадцать минут. Я слышала, что вы уехали в Париж, и решила поджидать вас здесь. Мадам хочет о чем-то спросить вас.

— Я сейчас приду. А, де Бриссак, вот удачная встреча!

Мимо проходил высокий, дородный офицер в такой же форме, какую носил де Катина. Он обернулся и, улыбаясь, подошел к товарищу.

— О, Амори, вы, должно быть, проделали немалый путь, судя по вашему запыленному мундиру.

— Мы только что из Парижа. Но меня зовут по срочному делу. Позвольте оставить на ваше попечение моего друга. Г-н Амос Грин. Он приехал из Америки и остановился у меня. Покажите ему, пожалуйста, все, что можете. И еще. Присмотрите за лошадью, де Бриссак. Отдайте ее конюху.

Де Катина бросил поводья товарищу, соскочил с лошади и, пожав руку Амосу Грину, поспешно последовал за молодой девушкой.

Глава VIII. ВОСХОДЯЩАЯ ЗВЕЗДА

Комнаты, где жила женщина, занявшая столь важное положение при французском дворе, были столь же скромны, как и ее судьба в тот момент, когда она впервые вошла сюда. С редким тактом и сдержанностью, составлявшими выдающиеся черты ее замечательного характера, она не изменила своего образа жизни, несмотря на все возраставшее благосостояние, избегая вызывать зависть или ревность какими бы то ни было проявлениями великолепия или власти. В боковом флигеле дворца, далеко от центральных зал, куда надо было проходить длинными коридорами и лестницами, находились те две или три комнатки, на которые были устремлены взоры сначала двора, потом Франции и, наконец, всего света. Именно там поселилась небогатая вдова поэта Скаррона, когда г-жа де Монтеспан пригласила ее в качестве гувернантки королевских детей, здесь же продолжала жить и теперь, когда по королевской милости к ее девичьему имени д'Обиньи, вместе с пенсией и имением прибавился титул маркизы де Ментенон. Тут король проводил ежедневно по нескольку часов, находя в разговоре с умной и добродетельной женщиной такое очарование и удовольствие, каких никогда не могли доставить ему самые блестящие умники его двора. Более пронырливые из придворных уже стали подмечать, что сюда перенесен центр, находившийся ранее в великолепных салонах де Монтеспан, и что отсюда идут веяния, ревностно подхватываемые желавшими сохранить за собой расположение короля. Делалось это при дворе довольно просто. Как только король бывал благочестив, все бросались к молитвенникам и четкам. Когда он предавался легкомысленным развлечениям, кто мог сравняться с беспечностью его ретивых последователей? Но горе тем, кто бывал легкомыслен в дни молитв, или ходил с вытянутым лицом, когда король изволил смеяться. А потому испытующие взгляды приближенных были вечно устремлены на него и на каждого, имевшего на короля влияние. Опытный придворный, при первом намеке на возможность перемен, мог сразу изменить свое поведение так, что казалось, будто именно он идет впереди, а не плетется в хвосте других.

Молодому гвардейскому офицеру до сих пор почти не приходилось разговаривать с госпожой де Ментенон, ввиду ее уединенного образа жизни и открытого присутствия только во время церковных служб. Поэтому он был настроен сейчас нервно и в то же время испытывал любопытство, идя вслед за молодой девушкой по пышным коридорам, убранным со всею роскошью, на которую способны искусство и богатство. М-ль Нанон остановилась перед одной из дверей и обернулась к своему спутнику.

— Мадам желает побеседовать с вами о том, что произошло сегодня утром, — произнесла она. — Советую вам ни слова не говорить ей о вашем вероисповедании — это единственная тема, способная ожесточить ее сердце. — Она приподняла палец в знак предостережения, постучалась в дверь и открыла ее. — Я привела капитана де Катина, мадам, — промолвила она.

— Пусть войдет.

Голос был тверд, но нежен и музыкален.

Де Катина, повинуясь приказанию, вошел в небольшие по размеру комнаты, убранные немногим лучше той, что полагалась ему. Но, несмотря на простоту, все здесь отличалось безукоризненной чистотой, обнаруживая изысканный вкус обитавшей в них женщины. Мебель, обтянутая тисненой кожей, ковер, картины на сюжеты из Священного писания, замечательно художественно исполненные, простые, но изящные занавеси — все это производило впечатление какой-то церковности, полуженственности, в общем, чего-то мистически-умиротворяющего. Мягкий свет, высокая белая статуя пресвятой девы в нише под балдахином, с горящей перед ней и распространяющей благовоние красноватой лампадой, деревянный аналойчик и с золотым обрезом молитвенник придавали комнате скорее вид молельни, чем будуара очаровательной женщины.

По обеим сторонам камина стояло по небольшому креслу, обтянутому зеленой материей, одно для мадам, другое — для короля. На маленьком треногом стуле между креслами помещалась рабочая корзина с вышиванием по канве. Когда молодой офицер вошел в комнату, хозяйка сидела в кресле, подальше от двери, спиной к свету. Она любила сидеть так, хотя немногие из женщин ее возраста способны были не испугаться лучей солнца; но де Ментенон, благодаря здоровой и деятельной жизни, сохранила и чистоту кожи и нежность лица, которым могла бы позавидовать любая юная придворная красавица. Она обладала грациозной царственной фигурой; жесты и позы мадам были полны природного достоинства, а голос, как уже заметил де Катина ранее, звучал удивительно нежно и мелодично. Ее лицо было скорее красиво, чем привлекательно, напоминая лик статуи, широким белым лбом, твердым, изящно очерченным ртом и большими, ясными серыми глазами, обычно серьезными и спокойными, но способными отражать малейшее движение души, от веселого блеска насмешки до вспышки гнева. Но возвышенное настроение было преобладающим выражением на этом лице, благодаря чему де Ментенон являлась полным контрастом своей сопернице, на прекрасном челе которой отражалась всякая мимолетная чувственность. Правда, остроумием и колкостью языка де Монтеспан превосходила ее, но здравый смысл и более глубокая натура последней должны были одержать в конце концов верх. Де Катина не имел времени замечать все подробности. Он только ощущал присутствие очень красивой женщины, ее большие задумчивые глаза, устремленные на него, словно читали его мысли.

— Мне кажется, я уже видала вас, сударь.

— Да, мадам, я имел счастье раза два сопровождать вас, хотя и не удостоился чести разговаривать с вами.

— Я веду столь тихую и уединенную жизнь, что, по-видимому, мне неизвестны многие из лучших и достойнейших людей двора. Проклятием такого рода обстановки является то, что все дурное резко бросается в глаза и невозможно не обратить на него внимания, в то время как все хорошее и доброе прячется благодаря присущей им скромности так, что иногда перестаешь даже верить в их существование. Вы военный?

— Да, мадам. Я служил в Нидерландах, на Рейне и в Канаде.

— В Канаде? Что может быть лучше для женщины, как состоять членом чудесного братства, основанного в Монреале св. Марией Причастницей и праведной Жанной ле Бер. Еще на днях мне рассказывал о них отец Годе. Как радостно принадлежать к корпорации и от святого дела обращения язычников переходить к еще более драгоценной обязанности ухаживать за больными воинами господа, пострадавшими в битве с сатаной.

Де Катина хорошо была известна ужасная жизнь этих сестер, с угрозой постоянной нищеты, голода и скальпирования, а потому было странно слышать, что дама, у ног которой лежали все блага мира, с завистью говорит об их участи.

— Они очень хорошие женщины, — коротко проговорил он, вспоминая предупреждения м-ль Нанон и боясь затронуть опасную тему разговора.

— Без сомнения, вам посчастливилось видеть и блаженного епископа Лаваля?

— Да, мадам.

— Надеюсь, что сульпицианцы не уступают иезуитам?

— Я слышал, что иезуиты сильнее в Квебеке, а те в Монреале.

— А кто ваш духовник, сударь?

Де Катина почувствовал, что наступила тяжелая минута.

— У меня его нет, мадам.

— Ах, я знаю, что часто обходятся без постоянного духовника, а между тем я лично не знаю, как бы я шла по моему трудному пути без моего вожака. Но у кого же вы исповедуетесь?

— Ни у кого. Я принадлежу к реформатской церкви, мадам.

Де Ментенон сделала жест ужаса, и внезапно жесткое выражение появилось в ее глазах и около рта.

— Как, даже при дворе и вблизи самого короля! — вскрикнула она.

Де Катина был довольно-таки равнодушен ко всему, что касалось религии, и придерживался своего вероисповедания скорее по семейным традициям, чем из убеждения, но самолюбие его было оскорблено тем, что на него смотрели так, словно он признался в чем-то отвратительном и нечистом.

— Мадам, — сурово проговорил он, — как вам известно, люди, исповедовавшие мою веру, не только окружали французский трон, но даже сидели на нем.

— Бог в своей премудрости допустил это, и кому же лучше знать это, как не мне, дедушка которой, Теодор д'Обинье, так много способствовал возложению короны на главу великого Генриха. Но глаза Генриха открылись раньше конца его жизни, и я молю — о молю от всего сердца, — чтобы открылись и ваши!

Она встала и, бросившись на колени перед аналоем, несколько минут простояла так, закрыв лицо руками. Объект ее молитвы между тем в смущении стоял посреди комнаты, не зная, за что считать подобного рода внимание: за оскорбление или за милость. Стук в дверь возвратил хозяйку к действительности, в комнату вошла преданная ей субретка.

— Король будет здесь через пять минут, мадам, — проговорила она.

— Очень хорошо. Станьте за дверью и сообщите мне, когда он будет подходить. Вы передали сегодня утром королю мою записку, месье? — спросила она после того, как они снова остались наедине.

— Да, мадам.

— И как я слышала, г-жа де Монтеспан не была допущена на grand lever?

— Да, мадам.

— Но она поджидала короля в коридоре?

— Да, мадам.

— И вырвала у него обещание повидаться с ней сегодня?

— Да, мадам.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы сказали мне то, что может показаться вам нарушением долга. Но я борюсь против страшного врага и из-за большой ставки. Вы понимаете меня?

Де Катина поклонился.

— Так что же я хочу сказать?

— Я думаю, что вы желаете указать, что боретесь за королевскую милость с вышеупомянутой дамой.

— Беру небо в свидетели, я не думаю о себе лично. Я борюсь с дьяволом за душу короля.

— Это то же самое, мадам.

Она улыбнулась.

— Если бы тело короля было в опасности, я призвала бы на помощь его верных телохранителей, но тут дело идет о чем-то гораздо более важном. Итак, скажите мне, в котором часу король должен быть у маркизы?

— В четыре, мадам.

— Благодарю вас. Вы оказали мне услугу, которой я никогда не забуду.

— Король идет, мадам, — произнесла Нанон, просовывая голову в дверь.

— Значит, вам нужно уходить, капитан. Пройдите через другую комнату в коридор. И возьмите вот это. Тут изложение католической веры сочинения Боссюэта. Оно смягчило сердца других, быть может, смягчит и ваше. Теперь прощайте.

Де Катина вышел в другую дверь. На пороге он оглянулся. Де. Ментенон стояла спиной к нему, подняв руку к камину. В ту минуту, когда он взглянул на нее, она повернулась, и он смог разглядеть, что она делала: де Ментенон переводила стрелку часов.

Глава IX. КОРОЛЬ ЗАБАВЛЯЕТСЯ

Капитан де Катина только что вышел в одну дверь, как м-ль Нанон распахнула другую, — и король вошел в комнату. Г-жа де Ментенон, приятно улыбаясь, низко присела перед ним. Но на лице гостя не появилось ответной улыбки. Он бросился в свободное кресло, надув губы и нахмурив брови.

— Однако это очень плохой комплимент, — воскликнула она с веселостью, к которой умела прибегать всякий раз, как бывало нужно рассеять мрачное настроение короля. — Моя темная комната уже отбросила на вас тень.

— Нет, не она. Отец Лашез и епископ из Мо все время гонялись за мной, словно собаки за оленем, толкуя о моих обязанностях, моем положении, моих грехах, причем в конце этих увещеваний неизбежно появились на сцену страшный суд и адский пламень.

— Чего же они хотят от вашего величества?

— Нарушения присяги, данной мною при восшествии на престол, и еще раньше — моим дедом. Они желают отмены Нантского эдикта и изгнания гугенотов из Франции.

— О, вашему величеству не следует тревожиться такими вещами.

— Вы не хотели, чтобы я сделал это, мадам?

— Ни в каком случае, если это может огорчить ваше величество.

— Может быть, в вашем сердце ютится слабость к религии юности?

— Нет, ваше величество, я ненавижу ересь.

— А между тем не хотите изгнания еретиков?

— Вспомните, ваше величество, что всемогущий может, если будет на то его воля, склонить сердца их ко благу, как он некогда склонил мое. Не лучше ли вам оставить их в руках божиих?

— Честное слово, это прекрасно сказано, — заметил Людовик с просиявшим лицом. — Посмотрим, что сможет на это ответить отец Лашез. Тяжело слушать угрозы о вечных муках за то только, что не желаешь гибели своего королевства. Вечные муки! Я видел лицо человека, проведшего в Бастилии только пятнадцать лет. Но оно было похоже на страшную летопись; каждый час жизни этого преступника был отмечен рубцом или морщиной. А вечность?

Он содрогнулся при одной мысли об этом, и выражение ужаса мелькнуло в его глазах. Высшие мотивы мало действовали на душу короля, как это давно было подмечено его окружающими, но ужасы будущей жизни пугали Людовика.

— Зачем думать об этих вещах, ваше величество? — спросила г-жа де Ментенон своим звучным успокаивающим голосом. — Чего бояться вам, истинному сыну церкви?

— Так вы думаете, что я спасусь?

— Конечно, ваше величество.

— Но ведь я грешил, и много грешил. Вы сами твердили мне об этом.

— Все уже в прошлом, ваше величество. Кто не был грешен? Вы отвратились от искушения и, без сомнения, заслужили прощение.

— Как бы мне хотелось, чтоб королева была еще жива! Она увидела бы мое исправление.

— И я сама желала бы этого, ваше величество.

— Она узнала бы, что этой переменой я обязан вам О, Франсуаза, вы мой ангел-хранитель во плоти. Чем могу я отблагодарить вас за все, сделанное для меня?

Он нагнулся, взяв ее за руку. Но при этом прикосновении в глазах короля внезапно вспыхнул огонь страсти, и он протянул другую руку, намереваясь обнять женщину. Г-жа де Ментенон поспешно встала с кресла.

— Ваше величество, — промолвила она, подымая палец. Лицо ее приняло суровое выражение.

— Вы правы, вы правы, Франсуаза. Сядьте, пожалуйста, я сумею овладеть собой. Все та же вышивка.

Он поднял один край шелковистого свертка. Де Ментенон села снова на место, предварительно бросив быстрый проницательный взгляд на своего собеседника, и, взяв другой конец вышивки, принялась за работу.

— Да, ваше величество. Это сцена из охоты в ваших лесах Фонтенебло. Вот олень, за которым гонятся собаки, и нарядная кавалькада кавалеров и дам. Вы выезжали сегодня, ваше величество?

— Нет. Отчего у вас такое ледяное сердце, Франсуаза?

— Я желала бы, чтобы оно было таким, ваше величество. Может быть, вы были на соколиной охоте?

— Нет. Наверное, любовь мужчины никогда не коснулась этого сердца. А между тем вы были замужем.

— Скорее сиделкой, но не женой, ваше величество. Посмотрите, что за дама в парке? Наверное, м-ль! Я не знала о ее Возвращении из Шуази.

Но король не хотел переменить темы разговора.

— Так вы не любили этого Скаррона? — продолжал он. — Я слышал, что он был стар и хромал, как некоторые из его стихов.

— Не отзывайтесь так о нем, ваше величество. Я была благодарна этому человеку; уважала его и была ему предана.

— Но не любили?

— К чему ваши попытки проникнуть в тайны женского сердца?

— Вы не любили его, Франсуаза?

— Во всяком случае, по отношению к нему я честно исполняла свой долг.

— Так это сердце монахини еще не тронуто любовью?

— Не спрашивайте меня, ваше величество.

— Оно никогда…

— Пощадите меня, ваше величество, молю вас!

— Но я должен знать, так как от вашего ответа зависит мой душевный покой.

— Ваши слова огорчают меня до глубины души.

— Неужели, Франсуаза, вы не чувствуете в вашем сердце слабого отблеска любви, горящей в моем?

Монарх встал и с мольбой протянул руки к своей собеседнице. Та отступила на несколько шагов и склонила голову.

— Будьте уверены только в том, ваше величество, — произнесла она, — что люби я вас, как никогда еще ни одна женщина не любила мужчину, то и тогда я скорее бы бросилась из этого окна вниз на мраморную террасу, чем намекнула бы вам о том хотя бы единым словом или жестом.

— Но почему, Франсуаза?!

— Потому, ваше величество, что моя высочайшая цель земной жизни заключается в том, так, по крайней мере, мне кажется, что я призвана обратить ваш дух к более возвышенным делам, и никто так хорошо не знает величия и благородства вашей души, как я.

— Разве моя любовь так низка?

— Вы растеряли слишком много времени и мыслей на любовь к женщинам. А теперь, государь, годы проходят и близится день, когда даже вам придется дать отчет в своих поступках и в сокровеннейших мыслях. Я хочу, чтобы вы употребили остаток жизни на устроение церкви, показали благородный пример вашим подданным и исправили зло, причиненное, может быть, в прошлом.

Король повалился в кресло.

— Опять то же самое, — простонал он. — Да вы еще хуже отца Лашеза и Боссюэта.

— Ах, нет! — весело перебила она с неизменявшим ей никогда тактом. — Я надоела вам, сир, между тем как вы удостоили меня своим посещением. Это действительно черствая неблагодарность с моей стороны, и я получила бы справедливое наказание, если бы завтра вы не разделили со мной одиночества, омрачив таким образом весь мой последующий день Но скажите, государь, как подвигаются постройки в Марли? Я горю от нетерпения узнать, будет ли действовать большой фонтан.

— Да, он прекрасно работает, но что касается построек, то Мансар слишком отодвинул правый флигель. Я сделал из этого человека недурного архитектора, но все же еще приходится учить его многому. Сегодня я указал ему на его ошибку, и он обещал мне все исправить.

— А во что обойдется эта поправка, ваше величество?

— В несколько миллионов ливров, но зато вид с южной стороны будет гораздо лучше. Я занял под здание еще милю земли вправо — там ютилась масса бедноты, хижины которых были далеки от красоты.

— А почему вы не совершали сегодня прогулки верхом, ваше величество?

— Это не доставляет мне ни малейшего удовольствия. Было время, когда кровь во мне закипала при звуке рога или топота копыт, но теперь все это только утомляет меня.

— А охота с соколами?

— Меня и это больше не интересует.

— Но вам нужны же какие-нибудь развлечения, государь?

— Что может быть скучнее удовольствия, переставшего развлекать? Не знаю, как это случилось. Когда я был мальчиком, меня и мать постоянно гоняли с места на место. Тогда против нас бунтовала Фронда, а Париж кипел возмущением — и все же даже жизнь в опасностях казалась мне светлой, новой, полной интереса. Теперь же, когда везде безоблачно, когда мой голос — первый во Франции, а голос Франции — первый в Европе, все кажется мне утомительным и скучным. Что пользы в удовольствии, если оно надоедает мне, лишь только я его испробую?

— Истинное наслаждение, государь, заключается только в ясности духа, в спокойствии совести. И разве не естественно, что, по мере надвигающейся старости, наши мысли окрашиваются в более серьезный и глубокий цвет? Будь иначе, мы вправе были бы упрекать себя в том, что не извлекли никакой выгоды из уроков, преподанных жизнью.

— Может быть; но во всяком случае и скучно осознавать, что ничто не интересует тебя больше. Но чей это стук?

— Моей компаньонки. Что нужно, м-ль?

— Пришел месье Корнель читать королю, — сообщила молодая девушка, открывая дверь.

— Ах, да, ваше величество. Я знаю, как бывает порой надоедлива глупая женская болтовня, а потому пригласила кое-кого поумнее — развлечь вас. Должен был прийти месье Расин, но мне передали, что он упал с лошади и вместо себя прислал своего друга. Позволите ему войти?

— Как вам угодно, мадам, как угодно, — безучастно промолвил король.

По знаку компаньонки в комнате появился маленький человек болезненного вида с хитрым, живым лицом и длинными седыми волосами, падавшими на плечи. Он, сделав три низких поклона, робко сел на самый край табурета, с которого хозяйка сняла свою рабочую корзину. Она улыбнулась и кивнула головой поэту, ободряя его, а король с покорным видом откинулся на спинку кресла.

— Прикажете комедию, или трагедию, или комическую пастораль? — робко спросил Корнель.

— Только не комическую пастораль, — решительно сказал король. — Такие вещи можно играть, но не читать: они приятнее для глаз, чем для слуха.

Поэт поклонился в знак согласия.

— И не трагедию, сударь, — добавила г-жа де Ментенон, подымая глаза от работы. — У короля и так достаточно серьезных дел, и я рассчитываю на ваш талант, чтобы его поразвлечь.

— Пусть это будет комедия, — решил Людовик. — С тех пор как скончался бедняга Мольер, я ни разу не смеялся от души.

— Ах, у вашего величества действительно тонкий вкус! — вскрикнул придворный поэт. — Если бы вы соблаговолили заняться поэзией, что стало бы тогда со всеми нами?!

Король улыбнулся. Никакая лесть не казалась ему достаточно грубой.

— Как вы обучили наших генералов войне, художников искусству, так настроили бы и лиры ваших бедных певцов на более высокий лад. Но Марс едва ли согласился бы почивать на более смиренных лаврах Аполлона.

— Да, мне иногда казалось, что у меня действительно налицо способности этого рода, — снисходительно ответил король, — но среди государственных забот и тягостей у меня, как вы сами заметили, остается слишком мало времени для занятий изящным искусством.

— Но вы поощряете других в том, что могли бы так прекрасно исполнять сами, ваше величество. Как солнце рождает цветы, так вы вызвали появление поэтов. И сколько их! Мольер, Буало, Расин, один выше другого. А кроме них, второстепенные — Скаррон столь непристойный и вместе с тем такой остроумный… О, пресвятая дева! Что сказал я?!

Г-жа Ментенон положила на колени вышивание и с выражением величайшего негодования глядела на поэта, завертевшегося на стуле под строгим взглядом ее полных упрека холодных серых глаз.

— Я полагаю, господин Корнель, вам лучше начать чтение, — сухо промолвил король.

— Несомненно, ваше величество. Прикажете прочесть мою пьесу о Дарий?

— А кто такой Дарий? — спросил король, образование которого, благодаря хитрой политике кардинала Мазарини, было так заброшено, что он являлся невеждой во всем, кроме того, что входило в круг его непосредственных наблюдений.

— Дарий был царь Персии, ваше величество.

— А где находится Персия?

— Это — царство в Азии.

— Что же, Дарий и теперь царствует там?

— Нет, государь; он сражался против Александра Великого.

— А! Я слыхал об Александре. Это был знаменитый царь и полководец, не так ли?

— Подобно вашему величеству, он мудро управлял страной и победоносно предводительствовал войсками.

— И был царем Персии?

— Нет, Македонии, государь. Царем Персии был Дарий.

Король нахмурился, ибо малейшая поправка казалась ему оскорблением.

— По-видимому, вы сами смутно знакомы с этим предметом, да, признаюсь, он и не особенно интересует меня, — проговорил он. — Займемся чем-нибудь другим.

— Вот мой «Мнимый Астролог».

— Хорошо. Это годится.

Корнель принялся за чтение комедии. Г-жа де Ментенон своими белыми, нежными пальчиками перебирала разноцветный шелк для вышивания. По временам она посматривала на часы и затем переводила взгляд на короля, откинувшегося в кресле и закрывшего лицо кружевным платком. Часы показывали без двадцати минут четыре, но она отлично знала, что перевела их на полчаса назад и что теперь в действительности уже десять минут пятого.

— Остановитесь! — вдруг вскрикнул король. — Тут что-то не так. В предпоследнем стихе есть ошибка.

Одной из слабостей короля было то, что он считал себя непогрешимым критиком, и благоразумный поэт соглашался со всеми его поправками, как бы нелепы они ни были.

— Который стих, ваше величество? Истинное счастье, когда человеку указывают на его ошибки.

— Прочтите еще раз это место.

Корнель повторил.

— Да, в третьем стихе один слог лишний. Вы не замечаете, мадам?

— Нет, но я вообще плохой судья.

— Ваше величество совершенно правы, — не краснея, согласился Корнель. — Я отмечу это место и исправлю его.

— Мне казалось, что тут ошибка. Если я не пишу сам, то во всяком случае слух у меня тонкий. Неверный размер стиха неприятно царапает. То же самое и в музыке. Я слышу диссонанс, когда сам Люлли не замечает его. Я часто указывал на ошибки в его операх, и мне всегда удавалось убедить его, что я прав.

— Готов охотно верить, ваше величество.

Корнель взялся снова за книгу и только собрался читать, как кто-то сильно постучался в дверь.

— Его превосходительство г-н министр Лувуа, — доложила Нанон.

— Впустите его! — ответил Людовик. — Благодарю вас за прочитанное, Корнель, и сожалею, что должен прервать чтение вашей комедии ради государственного дела. Может быть, в другой раз я буду иметь удовольствие дослушать и конец.

Он улыбнулся той милостивою улыбкою, заставлявшей всех приближенных забывать о его недостатках и помнить лишь о Людовике как олицетворении одного величия и учтивости.

Поэт, с книгой под мышкой, выскользнул из комнатки в тот момент, когда туда с поклоном входил знаменитый министр, высокий, в большом парике, с орлиным носом и внушительным видом. Манеры его отличались подчеркнутой вежливостью, но на высокомерном лице слишком ясно отражалось презрение и к этой комнате и к той женщине, которая здесь жила. Де Ментенон отлично знала отношение к ней министра, но полное самообладание удерживало ее показать это словом или жестом.

— Моя квартира сегодня удостоилась особой чести, — произнесла она, вставая и протягивая руку министру. — Не соблаговолите ли, сударь, сесть на табуретку, так как в моем кукольном домике я не могу предложить вам ничего более подходящего? Но, может быть, я мешаю, если вы желаете говорить с королем о государственных делах? Я могу удалиться в свой будуар.

— Нет, нет, мадам! — возразил Людовик. — Я желаю, чтобы вы остались здесь. В чем дело, Лувуа?

— Приехал курьер из Англии с депешами, ваше величество, — ответил министр, покачиваясь на трехногой табуретке. — Дела там очень плохи, и поговаривают даже о восстании. Лорд Сундерленд запрашивает письмом, может ли король рассчитывать на помощь Франции, если голландцы примут сторону недовольных. Разумеется, зная мысли вашего величества, я не колеблясь ответил согласием.

— Что вы такое наделали?

— Я ответил, что может, ваше величество.

Король Людовик вспыхнул от гнева и схватил каминные щипцы, словно намереваясь ударить ими министра. Г-жа де Ментенон вскочила с кресла и успокаивающим движением дотронулась рукой до локтя короля. Он бросил щипцы, но глаза его горели по-прежнему гневно.

— Как вы смели! — кричал он.

— Но, ваше величество…

— Как вы смели, говорю вам! Как? Вы осмелились дать ответ на подобного рода вопрос, не посоветовавшись со мной. Сколько раз мне говорить вам, что государство — это я, я один; что все должно исходить от меня, и что я ответствую только перед богом. Что вы такое? Мой инструмент, мое орудие. И вы осмеливаетесь действовать без моей санкции.

— Я полагал, что предугадываю ваши желания, государь, — пробормотал Лувуа. Все его высокомерие исчезло, а лицо стало таким же белым, как его манишка.

— Вы должны не гадать о моих желания, сударь, а справляться о них и повиноваться им. Почему я отвернулся от моего старинного дворянства и передал дела королевства людям, фамилии которых никогда не упоминались в истории Франции, подобно Кольберу и вам? Меня осуждали за это. Когда герцог Сен-Симон в последний раз был при дворе, он заявил, что у нас буржуазное правление. Так оно и есть. Но я сознательно стремился к этому, зная, что вельможи имеют свой собственный образ мыслей, а для управления Францией я не желаю иного образа мыслей, кроме своего собственного. Но если мои буржуа начнут получать письма от иностранных посланников и сами давать ответы посольствам, то я, действительно, достоин сожаления. В последнее время я наблюдал за вами, Лувуа. Вы становитесь выше вашего положения. Вы берете на себя слишком много. Смотрите, чтобы мне не пришлось еще раз напоминать вам об этом.

Униженный министр сидел совершенно подавленный с опущенной на грудь головой. Король еще несколько времени, нахмурившись, бормотал что-то, но затем лицо его начало постепенно проясняться. Припадки гнева монарха бывали обыкновенно так же коротки, как сильны и внезапны.

— Задержите курьера, Лувуа! — наконец проговорил он спокойным тоном.

— Да, ваше величество.

— А завтра на утреннем совете мы посмотрим, какой ответ послать лорду Сундерленду. Может быть, лучше не давать слишком больших обещаний с нашей стороны. Эти англичане всегда были у нас бельмом на глазу. И если бы можно было оставить их среди туманов Темзы, чтобы они занялись междуусобиями в продолжение нескольких лет, то мы могли бы за это время свободно справиться с нашим голландским принцем. Их последняя междуусобица длилась десять лет, и следующая может продолжиться столько же. А тем временем мы могли бы отодвинуть нашу границу до Рейна.

— Ваши войска будут готовы в тот день, как вы отдадите приказ, государь.

— Но война стоит дорого. Я не желаю продавать дворцовое серебро, как пришлось сделать в последний раз. Каково состояние казначейства?

— Мы очень богаты, государь. Но есть один способ довольно легко раздобыть деньги. Сегодня утром был разговор насчет гугенотов и возможности их дальнейшего пребывания в католическом государстве. Если, выгнав еретиков, отобрать в казну их имущество ваше величество сразу станет самым богатейшим монархом из всего христианского мира.

— Но сегодня утром вы были против этой меры, Лувуа?

— Я не продумал тогда достаточно глубоко этого вопроса, государь.

— Вы хотите сказать, что отец Лашез и епископ еще не успели тогда добраться до вас, — резко заметил Людовик. — Ах, Лувуа, я не напрасно прожил столько лет среди придворных; я научился кой-чему. Шепните словечко одному, потом другому, третьему, пока это слово не дойдет до ушей короля. Когда мои добрые отцы церкви решаются что-нибудь проделать, я повсюду вижу их работу, как следы крота по взрытой им земле. Но я не пойду навстречу их заблуждениям, и гугеноты все-таки остаются подданными, ниспосланными мне богом.

— Я вовсе и не хочу, чтобы вы поступили так, ваше величество, — смущенно проговорил Лувуа. Обвинение короля было настолько несправедливо, что он не мог даже ничего возразить.

— Я знаю только одного человека, — продолжал Людовик, взглянув на г-жу де Ментенон, — не имеющего никаких честолюбивых замыслов, не стремящегося ни к богатству, ни к почестям и настолько неподкупного, что он не может изменить моим интересам. Потому-то я так высоко ценю мнение этого человека.

Говоря так, он с улыбкой смотрел на г-жу де Ментенон; министр также бросил на нее взгляд, выражавший зависть, терзавшую его душу.

— Я считал долгом указать на это вашему величеству только как на возможность, — сказал он, вставая с места. — Боюсь, что отнял слишком много времени у вашего величества, и потому удаляюсь.

Он слегка поклонился хозяйке, отвесил глубокий поклон королю и вышел из комнаты.

— Лувуа становится невыносимым, — проговорил король. — Дерзость его не знает границ. Не будь он таким отличным служакой, я давно удалил бы его от двора. У него свои мнения насчет всего. Недавно он уверял, что я ошибся, говоря, что одно из окон в Трианоне меньше других. Я заставил Ленотра измерить это окно, и, конечно, оказалось, что прав я. Но на ваших часах уже четыре. Мне пора идти.

— Мои часы отстают на полчаса, ваше величество.

— Полчаса? — Король смутился на одно мгновение, но затем вдруг расхохотался. — Ну, в таком случае я лучше останусь здесь, так как опоздал и могу по совести сослаться, что это вина часов, а не моя.

— Надеюсь, что дело было не столь важное, государь, — произнесла г-жа де Ментенон, и выражение сдержанного торжества мелькнуло в ее глазах.

— Совсем неважное.

— Не государственное?

— Нет, нет! Я назначил этот час только для того, чтобы сделать выговор одной зазнавшейся особе. Но, пожалуй, так вышло лучше. Мое отсутствие послужит знаком моей немилости и подействует на нее, надеюсь, так, что я уже не увижу более этой личности при моем дворе. Ах, что такое?

Дверь распахнулась. Перед ними стояла г-жа де Монтеспан, прекрасная и гневная.

Глава X. ЗАТМЕНИЕ В ВЕРСАЛЕ

Г-жа де Ментенон была женщина замечательно сдержанная, хладнокровная и находчивая. Она сейчас же встала с места с таким видом, будто увидела приятную гостью, и пошла навстречу вошедшей с приветливой улыбкой и протянутой рукою.

— Вот неожиданное удовольствие! — воскликнула она.

Но г-жа де Монтеспан была столь сердита и так разъярена, что ей приходилось делать большие усилия над собой, чтобы сдержать вспышку гневного бешенства. Лицо маркизы был страшно бледно, губы плотно сжаты, а застывшие глаза сверкали холодным, злым блеском. Одно мгновение две самые красивые и гордые женщины Франции стояли друг против друга, одна с нахмуренным лицом, другая — улыбаясь. Потом Монтеспан, не обратив внимания на протянутую руку соперницы, повернулась к королю, смотревшему на нее с недовольным видом.

— Боюсь, что я помешала, ваше величество.

— Действительно, ваше появление несколько неожиданно, мадам.

— Смиренно прошу извинения. С тех пор, как эта дама сделалась гувернанткой моих детей, я привыкла входить в ее комнату без доклада.

— Что касается меня, я всегда рада видеть вас, — спокойно заметила ее соперница.

— Признаюсь, я не считала даже нужным просить вашего позволения, мадам, — холодно ответила г-жа де Монтеспан.

— Ну, так впредь будете спрашивать, мадам! — сурово сказал король. — Я приказываю вам оказывать полное уважение этой даме.

— О, этой даме! — Она махнула рукой в сторону соперницы. — Конечно, приказания вашего величества — закон для нас. Но я должна помнить, к которой именно даме относится ваше приказание, так как иногда можно запутаться, кому именно ваше величество оказывает честь. Сегодня это де Ментенон, вчера была Фонтанж, завтра… Ах, кто может сказать, кто будет завтра?

Она была великолепна в своей гордости и бесстрашии. Со сверкавшими голубыми глазами и высоко вздымавшейся грудью, она стояла перед своим царственным любовником, смотря на него сверху вниз. Несмотря на весь гнев, взгляд короля несколько смягчился, остановившись на ее круглой белой шее и на нежной линии красивых плеч. В ее страстных речах, в вызывающем повороте изящной головы, в великолепном презрении, с которым она смотрела на соперницу, было действительно много красивого.

— Дерзостью вы ничего не выиграете, мадам, — проговорил он.

— Она не в моих привычках, ваше величество.

— А между тем я нахожу ваши слова дерзкими.

— Истина всегда считалась дерзостью при французском дворе, ваше величество.

— Прекратим этот разговор.

— Достаточно очень малой части истины.

— Вы забываетесь, мадам. Прошу вас оставить комнату.

— Раньше чем уйти, я должна напомнить вашему величеству, что вы оказали мне честь, назначив свидание со мной после полудня. Вы обещались вашим королевским словом прийти ко мне. Я не сомневаюсь, что вы, ваше величество, сдержите это обещание, несмотря на все здешнее очарование.

— Я пришел бы, мадам, но эти часы, как вы сами можете заметить, отстают на полчаса, и к тому же время прошло так быстро, что я и не заметил.

— Пожалуйста, государь, не огорчайтесь этим. Я пойду к себе в комнату, а пять или четыре часа — мне совершенно безразлично.

— Благодарю вас, мадам, но теперешнее наше свидание не столь приятно, чтобы я стал искать другого.

— Так ваше величество не придете?

— Предпочитаю не идти.

— Несмотря на ваше обещание?

— Мадам!

— Вы нарушаете ваше слово.

— Замолчите, мадам; это невыносимо!

— Это действительно невыносимо! — крикнула разгневанная де Монтеспан, забывая всякую осторожность. — О, я не боюсь вас, ваше величество. Я любила вас, но никогда не боялась. Оставляю вас здесь. Оставляю вас наедине с вашей совестью и вашей… вашим духовником. Но прежде чем я уйду, вам придется» выслушать от меня одно правдивое слово. Вы изменяли вашей жене, изменяли вашей любовнице, но только теперь я вижу, что в состоянии изменить и вашему слову.

Она поклонилась ему с гневным видом и, высоко подняв голову, величественно вышла из комнаты.

Король вскочил с места, как ужаленный. Он так — привык к кротости своей жены и еще большей у Лавальер, что подобного рода речи никогда не касались его королевского слуха. Это новое ощущение изумило его. Какой-то непонятный запах впервые примешался в тому фимиаму, среди которого он жил. Затем вся его душа наполнилась гневом против нее, этой женщины, осмелившейся возвысить голос на него, короля. Что она ревнует и потому оскорбляет другую женщину — это простительно, это даже косвенный комплимент ему. Но что она осмелилась говорить с ним как женщина с мужчиной, а не как подданная с монархом, это было уже чересчур. У Людовика вырвался бессвязный крик бешенства, и он бросился к двери.

— Ваше величество! — Г-жа де Ментенон, все время зорко следившая за быстрой сменой настроений по его выразительному лицу, быстро подошла и коснулась его локтя.

— Я пойду за ней.

— А зачем, государь?

— Чтобы запретить ей бывать при дворе.

— Но, ваше величество…

— Вы слышали ее? Это позор! Я пойду.

— Но разве вы не могли бы написать, государь?

— Нет, нет, я должен лично видеть ее.

Он отворил дверь.

— О, будьте же тверды, ваше величество.

Де Ментенон с тревогой смотрела вслед королю, поспешно, с гневными жестами шагавшему по коридору. Потом она возвратилась к себе в комнату.

Гвардеец де Катина меж тем показывал своему молодому заокеанскому другу чудеса дворца. Американец внимательно рассматривал все, что видел, критиковал или восхищался с независимостью суждений и природным вкусом, свойственными человеку, проведшему жизнь на свободе среди прекраснейших творений природы. Громадные фонтаны и искусственные водопады, несмотря на все свое величие, не могли произвести должного впечатления на того, кто путешествовал от Эри до Онтарио и видел Ниагару, низвергающуюся в пропасть; огромные луга также не казались очень большими для глаз, созерцавших громадные равнины Дакоты. Но само здание дворца, его размеры, величина и красота изумляли Грина.

— Нужно будет привести сюда Эфраима Савэджа, — повторял он. — Иначе он ни за что не поверит, что на свете существует дом, по объему больше всего Бостона вместе с Нью-Йорком.

Де Катина устроил так, что американец остался с его другом майором де Бриссаком, когда сам он вторично отправился на дежурство. Не успел он занять свой пост, как с удивлением увидел короля, одного, без свиты и приближенных, быстро идущего по коридору. Его нежное лицо было обезображено гневом, а рот сурово сжат, как у человека, принявшего важное решение.

— Дежурный офицер! — коротко произнес он.

— Здесь, ваше величество.

— Как? Опять вы, капитан де Катина? Вы на дежурстве с утра?

— Нет, государь. Теперь я дежурю уже во второй раз.

— Очень хорошо. Мне нужна ваша помощь.

— Жду приказаний вашего величества.

— Есть здесь какой-нибудь субалтерн-офицер?

— Лейтенант де ла Тремуль дежурит со мной.

— Очень хорошо. Вы передадите командование ему.

— Слушаю, ваше величество.

— Сами же вы пойдете к г-ну де Вивонну. Вы знаете, где он живет?

— Да, государь.

— Если его нет дома, обязаны разыскать. Вы должны найти его в течение часа, где бы он ни был.

— Слушаю, ваше величество.

— И передадите ему мое приказание. В шесть часов он должен быть в карете у восточных ворот дворца. Там его будет ожидать его сестра, г-жа де Монтеспан, которую я приказываю ему отвезти в замок Petit Bourg. Вы передадите ему, что он отвечает мне за ее прибытие туда.

— Слушаю, ваше величество.

Де Катина отсалютовал шпагой и отправился исполнять данное ему поручение.

Король прошел по коридору и открыл дверь в великолепную приемную, сверкавшую позолотой и зеркалами, уставленную удивительно красивой мебелью из черного дерева с серебром, с толстым красным ковром на полу, столь мягким, что нога утопала в нем, как во мху. Единственное живое существо, находившееся в этой роскошной комнате, вполне гармонировало с ее убранством. То был маленький негр в бархатной ливрее, отделанной серебряными блестками. Он неподвижно, словно черная статуэтка, стоял у двери, противоположной той, в которую вошел король.

— Дома твоя госпожа?

— Она только что вернулась, ваше величество.

— Я хочу ее видеть.

— Извините, ваше величество, но она…

— Что же, все сговорились, что ли, сегодня перечить мне? — злобно промолвил король и, приподняв пажа за бархатный воротник, отшвырнул его в угол. Потом, не постучавшись, распахнул дверь и вошел в будуар.

Это была большая, высокая комната, резко отличавшаяся от той, откуда ушел король. Три больших окна от потолка до пола шли вдоль одной из стен; сквозь нежно-розовые шторы пробивался смягченный солнечный свет. Между зеркалами блестели большие золотые канделябры. Лебрен излил все свое богатство красок на потолок, где сам Людовик в виде Юпитера метал молниеносные стрелы в кучу извивающихся титанов. Розовый цвет преобладал в обоях, ковре, мебели, и вся комната, при проникавшем в нее мягком свете солнца, блестела нежными оттенками внутренней стороны раковины и казалась устроенной каким-нибудь сказочным героем для своей принцессы. В углу, на оттоманке, зарывшись лицом в подушку, подобно скошенному цветку, лежала ничком женщина, которую хотел изгнать король.

При звуке хлопнувшей двери она подняла голову и, увидев короля, вскочила с оттоманки и побежала к нему навстречу, протягивая руки. Ее голубые глаза потускнели от слез; прекрасное лицо, смягчившись, приняло женственное и смиренное выражение.

— Ах, государь! — вскрикнула она, и луч радости озарил сквозь слезы ее красивое лицо. — Как я была неправа. Я жестоко обидела вас. Вы сдержали свое слово. Вы только хотели испытать меня. О, как посмела я сказать вам эти слова… как могла огорчить ваше благородное сердце. Но вы пришли сказать, что прощаете меня.

Она протянула руки с доверчивым видом хорошенького ребенка, требующего поцелуя, но король поспешно отступил назад и остановил ее гневным жестом.

— Все кончено между нами навсегда! — резко крикнул он. — Ваш брат будет ждать вас в шесть часов у восточных ворот, и там вы должны ожидать моих дальнейших приказаний.

Она отшатнулась, словно от удара.

— Оставить вас! — крикнула она.

— Вы должны покинуть двор.

— Двор? Ах, охотно, сейчас же. Но вас? Ваше величество, вы просите невозможного.

— Я не прошу, мадам, я приказываю. С тех пор, как вы стали злоупотреблять своим положением, ваше присутствие при дворе сделалось невыносимым. Все короли Европы, вместе взятые, никогда не осмелились говорить со мной так, как вы сегодня. Вы оскорбили меня в моем собственном дворце — меня, Людовика, короля. Подобного рода вещи не прощаются, мадам. Ваша дерзость завела вас на этот раз слишком далеко. Вы думали, что моя снисходительность проистекает от слабости. Вам казалось, что если вы улестите меня на одно мгновение, то дальше можете обращаться со мной, как с равным, что эту несчастную марионетку — короля — можно всегда дергать то в одну, то в другую сторону. Теперь вы видите свою ошибку. В шесть часов вы покинете Версаль, и навсегда.

Глаза его сверкнули, и вся маленькая прямая фигура, казалось, словно выросла от негодования. Де Монтеспан стояла, вытянув одну руку вперед, а другой закрыв глаза, как будто защищаясь от гневного взгляда короля.

— О, я была виновата! — вскрикнула она. — Я знаю это, знаю.

— Я рад, мадам, что вы изволите сами признаться в этом.

— Как я могла говорить так с вами. Как могла. О, да будет проклят этот несчастный язык. Я, видевшая от вас только хорошее. Я оскорбила того, кто дал счастье всей моей жизни. О, государь, простите меня, простите. Из чувства сострадания простите меня!

Людовик был по природе человек добрый. Эти слова тронули его сердце, а его гордости льстило самоунижение этой красивой, надменной женщины. Другие фаворитки были любезны со всеми, а эта оставалась надменной и непреклонной, пока не почувствовала над собой его властной руки. Выражение лица короля, когда он взглянул на униженную красавицу, несколько смягчилось, но он покачал головой и голос его был по-прежнему тверд, когда он сказал:

— Все напрасно, мадам. Я давно уже обдумал все, а ваш сегодняшний сумасбродный поступок только ускорил неизбежное. Вы должны удалиться из дворца.

— Я покину двор! Только скажите, что прощаете меня. О, государь, я не могу вынести вашего гнева. Он подавляет меня. Я недостаточно сильна для этого. Вы приговариваете меня не к изгнанию, а к смерти. Вспомните, государь, долгие годы нашей любви и скажите, что прощаете меня. Ради вас я отказалась от всего — от мужа, от чести. О, не платите мне гневом за гнев. Боже мой, он плачет. Боже мой, он плачет. О, я спасена, спасена!

— Нет, нет, мадам! — крикнул король, проводя рукой по глазам. — Вы видите слабость человека, но узнаете также и твердость короля. Что касается до оскорблений, нанесенных мне сегодня вами, я от души прощаю их, если это может сделать вас счастливой в изгнании. Но у меня есть обязанности перед подданными, и мой долг служить им примером. Мы раньше слишком мало думали о подобных вещах. Но наступил момент, когда необходимо оглянуться на прошлое и приготовиться к будущему.

— Ах, ваше величество, вы огорчаете меня. Вы еще не достигли полного расцвета, а говорите так, словно за плечами у вас старость. Лет через двадцать, может быть, действительно вы вправе будете говорить, что годы заставили вас изменить образ жизни.

Король нахмурился.

— Кто говорит это? — сердито крикнул он.

— О, ваше величество, эти слова нечаянно сорвались у меня с языка. Не думайте больше о них. Никто не говорит ничего подобного. Никто.

— Вы что-то скрываете от меня. Кто говорит это?

— О, не спрашивайте меня, государь.

— Я вижу, что идут разговоры о том, будто я переменил образ жизни не под влиянием религиозного чувства, а вследствие наступающей старости. Кто сказал это?

— О, государь, это ничтожная придворная болтовня, недостойная вашего внимания, пустой обычный разговор, который заводят кавалеры с целью вызвать улыбку своих дам.

— Обыкновенный разговор? — Людовик побагровел. — Неужели я стал так стар? Вы знаете меня около двадцати лет. Замечаете ли вы большую перемену во мне?

— Для меня, ваше величество, вы так же неизменно хороши и милы, как и тогда, когда впервые завладели сердцем м-ль Тонне-Шарант.

Король с улыбкой взглянул на прекрасную женщину, стоявшую перед ним.

— Поистине я не вижу также большой перемены и в м-ль Тонне-Шарант, — произнес он. — Но все же нам лучше расстаться, Франсуаза.

— Если мое изгнание послужит к вашему счастью, я готова, ваше величество, хотя бы это было и смертельным ударом для меня.

— Вот теперь вы говорите дело.

— Назовите только место моего заточения, государь, — Petit Bourg, Шараньи или мой монастырь Св. Иосифа в Сен-Жерменском предместье. Не все ли равно, где увядать цветку, от которого отвернулось солнце? По крайней мере, прошлое принадлежит мне, и я могу жить воспоминанием о тех днях, когда никто не стоял между нами и когда ваша нежная любовь принадлежала безраздельно одной мне. Будьте счастливы, государь, будьте счастливы и забудьте о случайно сказанной вам глупой придворной болтовне. Будущее за вами. Моя же жизнь вся в прошлом. Прощайте, дорогой государь, прощайте!

Де Монтеспан протянула руки, глаза ее затуманились слезами и она упала бы, не подбеги Людовик к ней и не обхвати ее руками. Прекрасная головка склонилась на плечо короля; он почувствовал на щеке горячее дыхание; тонкий аромат волос щекотал ему ноздри. Державшая рука короля то подымалась, то опускалась с каждым ее вздохом, и он чувствовал, как женское сердце трепещет под ее рукой, словно пойманная птичка. Ее полная белая шея вдруг слегка откинулась назад, веки почти сомкнулись, губы чуть приоткрылись так, чтобы можно было видеть ряд жемчужных зубов; это манящее, очаровательное лицо было так близко от него — на расстоянии не более трех дюймов. И вот веки дрогнули, большие голубые глаза взглянули на Людовика с любовью, мольбою, вызовом; вся ее душа вылилась в одном этом взгляде. Приблизился ли он? Или она? Кто мог бы сказать это? Но губы их встретились в продолжительном поцелуе; вот он повторился — и все планы и расчеты Людовика разлетелись, как листья от порыва осеннего ветра.

— Итак, я могу не уезжать? У вас не хватит духа отослать меня, не правда ли?

— Нет, нет, но вы не должны сердить меня, Франсуаза.

— Скорее умру, чем причиню вам хотя бы минутное страдание. Я так мало видела вас все это последнее время. О, как я люблю вас, просто с ума схожу. К тому же эта ужасная женщина…

— Какая?

— Ах, я не должна дурно говорить про нее. Ради вас я буду обходительна даже с ней, вдовой старика Скаррона.

— Да, да, вы должны быть вежливы с ней. Я не желаю никаких дрязг.

— Но вы останетесь у меня, государь?

Ее гибкие руки обвились вокруг шеи короля. На одно мгновение она слегка оттолкнула его от себя, как бы желая налюбоваться, но затем снова привлекла к себе.

— Вы не уйдете от меня, дорогой государь. Вы так давно не были здесь.

Прелестное лицо, розовый блеск комнаты, вечернее безмолвие — все способствовало чувственному влечению. Людовик опустился в кресло.

— Я остаюсь, — проговорил он.

— А карета у восточных ворот, государь?

— Я был очень жесток к вам, Франсуаза. Простите меня. Есть у вас бумага и карандаш? Я отменяю приказание.

— Они на столе, ваше величество. Если позволите, я выйду в приемную, так как мне надо к тому же написать записку.

Она вышла из комнаты с торжествующим видом. Борьба была ужасна, но тем слаще победа. Де Монтеспан вынула из письменного стола с инкрустациями маленькую розовую бумажку и набросала на ней несколько слов. Вот что там значилось: «Если г-жа де Ментенон пожелает передать что-либо его величеству, она может застать его в продолжении нескольких часов у г-жи де Монтеспан». Она надписала имя соперницы и немедленно послала это послание с маленьким черным пажом, вручив ему и приказ короля.

Глава XI. СОЛНЦЕ СНОВА ПОКАЗЫВАЕТСЯ

Почти целую неделю новое настроение короля не изменялось. Образ жизни был все тот же, но только в послеобеденное время его теперь привлекала комната красавицы, а не г-жи де Ментенон. И, сообразно этому внезапному возврату к прежней жизни, одежда его стала менее мрачной: серый, светло-желтый или лиловый цвета сменили черный и синий. На шляпах и отворотах вновь показались золотые галуны, а место в королевской часовне оставалось пустовать в продолжение трех дней подряд. Походка его стала живее, и он по-юношески размахивал тростью в виде вызова тем, кто счел его обращение к религиозности за признаки старости. Г-жа де Монтеспан отлично знала, с кем имеет дело, искусно использовав этот намек.

Повеселел король — повеселели и все придворные. Залы дворца приняли прежний блестящий вид, в них появились нарядные одежды с пышными вышивками, лежавшие годами в сундуках. В часовне Бурдалу тщетно велась проповедь перед пустыми скамьями, а в балете на открытом воздухе присутствовал двор и неистово аплодировал танцорам. Приемная Монтеспан по утрам была битком набита просителями, между тем как комнаты ее соперницы пустовали так же, как до того времени, пока король еще не обратил на нее своего благосклонного внимания. Лица, давно изгнанные из дворца, начали беспрепятственно появляться в коридорах и садах, а черная ряса иезуита и пурпуровая сутана епископа все реже и реже мелькали в королевском кругу.

Но партия духовенства, бывшая в одно и то же время вдохновителем и руководителем ханжества и показной добродетели при ддворе, не особенно тревожилась этим королевским отступничеством. Зоркие глаза священника или прелата следили за выходками Людовика с опытностью охотника, наблюдавшего молодую лань, прыгающую на лугу и воображающую себя совершенно свободной, между тем как повсюду расставлены сети и она так же в руках охотника, как и та, что лежит уже связанной у его ног. Они знали, что очень скоро какое-нибудь недомогание, огорчение, случайное слово напомнят королю о возможной когда-либо смерти, и Людовика снова охватит суеверный ужас, занимавший в его сердце место религии. Потому-то они терпеливо выжидали возвращения блудного сына молча, обдумывая, как бы лучше встретить его.

С этой целью королевский духовник, отец Лашез, и Боссюэт, знаменитый епископ из Мо, однажды утром явились в комнату г-жи де Ментенон. Перед мадам стоял глобус, и она преподавала географию хромому герцогу Мэнскому и шаловливому маленькому графу Тулузскому, которые оба в достаточной мере унаследовали от отца нелюбовь к учению, а от матери — ненависть к какой бы то ни было дисциплине и стеснениям. Однако удивительный такт и неистощимое терпение г-жи де Ментенон внушили любовь и доверие к ней даже этих испорченных принцев, и одним из величайших огорчений г-жи де Монтеспан было то, что не только ее королевский любовник, но даже и собственные дети тяготились ее блестящим, роскошным салоном, охотнее проводя время в скромной квартирке ее соперницы.

Г-жа де Ментенон, отпустив учеников, встретила духовных особ с выражением привязанности и уважения не только в качестве личных друзей, но и как великих светочей галльской церкви. Министру Лувуа она предложила сесть на табуретку в ее присутствии, теперь же уступила гостям оба кресла, а сама настояла на том, чтобы занять более скромное место. За последние дни лицо ее побледнело, черты лица сделались еще более тонкими, но выражение мира и ясности осталось неизменным.

— Я вижу, у вас было горе, дорогая дочь моя, — произнес Боссюэт, взглянув на нее ласковым, но проницательным взглядом.

— Да, ваша милость. Всю прошлую ночь я провела в молитве, прося бога избавить нас от этого испытания.

— А между тем вам нечего бояться, мадам… Уверяю вас, совершенно нечего. Другие могут полагать, что ваше влияние исчезло, но мы, знающие сердце короля, мы думаем иначе. Пройдет несколько дней, в крайнем случае несколько недель, и снова глаза всей Франции устремятся на вашу восходящую звезду.

Лицо де Ментенон затуманилось, и она бросила на прелата взгляд, как бы говорящий, что речь его не особенно пришлась ей по вкусу.

Однако слова эти были произнесены иезуитом. Голос его был ясен и холоден, а проницательные серые глаза, казалось, читали самое сокровенное в ее сердце.

— Может быть, вы и правы, отец мой. Боже упаси, чтобы я ценила себя слишком высоко. Но я не кажусь сама себе честолюбивой. Король, по своей доброте, предлагал мне титулы — я отказалась от них, деньги — я возвратила их обратно. Он удостаивал чести советоваться со мной о государственных делах — я воздерживалась от советов. В чем же тогда мое честолюбие?

— В вашем сердце, дочь моя. Но оно не греховно. Оно не от мира сего. Разве вы не стремились бы обратить короля на путь добра?

— Я отдала бы жизнь за это.

— В этом и заключается ваше честолюбие. Ах, разве я не читаю в вашей благородной душе? Разве вы не мечтаете видеть церковь парящей, чистой и спокойной над всем королевством, не желаете приютить бедняков, помочь нуждающимся, наставить нечестивых на истинный путь, а короля лицезреть во главе всего благородного и доброго? Разве вы не хотели бы этого, дочь моя?

Щеки г-жи де Ментенон вспыхнули, а глаза заблестели, когда она, заглянув в серое лицо иезуита, представила себе нарисованную им картину.

— О, что это была бы за радость! — воскликнула она.

— И еще большая — слышать, не из уст людских, а от голоса вашего собственного сердца, в тиши этой комнаты, что вы — единственная причина всего ниспосланного небом счастья, что ваше влияние так благотворно подействовало на короля и на страну.

— Я готова умереть за это.

— Мы желаем, может быть, более трудного. Мы хотим, чтобы вы жили для этого.

— А? — Она вопросительно взглянула на обоих.

— Дочь моя, — торжественно произнес Боссюзт, протягивая свою широкую белую руку со сверкавшим на ней пурпурным стиконским кольцом, — пора говорить откровенно. Того требуют интересы церкви. Никто не слышит и никогда не узнает того, что произойдет между нами. Если хотите, смотрите на нас, как на двух духовников, нерушимо хранящих вашу тайну. Я говорю — тайну, хотя это слишком явно для нас, так как наш сан предписывает нам читать желания человека в его сердце. Вы любите короля?

— Ваша милость!

Она вздрогнула; яркий румянец покрыл ее бледные щеки и разлился даже по мраморному лбу и красивой шее.

— Вы любите короля?

— Ваша милость… отец мой.

Она в смущении обращалась попеременно то к одному, то к другому из ее собеседников.

— Любить вовсе не стыдно, дочь моя. Стыдно только поддаваться любви. Повторяю, вы любите короля?

— Но никогда не говорила ему этого, — пробормотала она.

— И никогда не скажете?

— Пусть прежде отсохнет мой язык.

— Но подумайте, дочь моя. Такая любовь в душе, подобной вашей, — дар неба, ниспосланный с какой-нибудь мудрой целью. Человеческая любовь слишком часто бывает сорной травой, портящей почву, на которой она произрастает, но в данном случае это прелестный цветок, благоухающий смирением и добродетелью.

— Увы! Я старалась вырвать его из моего сердца.

— Нет, напротив, стремитесь укрепить корни цветка в вашем сердце. Если бы король встретил с вашей стороны немного нежности, какой-нибудь знак того, что его привязанность находит отклик в вашей душе, может быть, вам удалось бы осуществить честолюбивые мечты, и Людовик, подкрепленный близостью к вашей благородной натуре, мог бы пребывать в духе церкви, а не только формально числиться в ее рядах. Все это могло бы вырасти из любви, скрываемой вами, словно носящей на себе печать позора.

Г-жа де Ментенон даже привстала со своего места и глядела то на прелата, то на духовника глазами, в глубине которых светился затаенный ужас.

— Может ли быть, что я правильно поняла вас, — задыхаясь, проговорила она. — Какой смысл скрывается за этими словами? Не можете же вы советовать мне…

Иезуит встал, выпрямившись перед ней во весь рост.

— Дочь моя, мы никогда не даем совета, недостойного нашего сана. Мы имеем в виду интересы святой церкви, а они требуют вашего замужества с королем.

— Замуж за короля?! — Все в комнате завертелось перед ее расширенными от ужаса глазами. — Выйти замуж за короля?!

— Это лучшая надежда на будущее. Мы видим в вас вторую Жанну д'Арк, спасительницу Франции и ее короля.

Г-жа де Ментенон несколько минут сидела молча. Лицо ее приняло обычный спокойный вид. Но взгляд ее, устремленный на вышивание, был рассеянный.

— Но право же… право же, этого не может быть, — наконец проговорила она. — К чему задумывать планы, никогда не осуществимые.

— Почему?

— Кто из королей Франции был женат на своей подданной? Взгляните: каждая из европейских принцесс протягивает ему руку. Королева Франции должна быть особой царской крови, как и последняя покойная королева.

— Все это можно преодолеть.

— А затем интересы государства. Если король намерен жениться, то он должен сделать это ради могущества союза, поддержания дружбы с соседней нацией или, наконец, для приобретения в качестве приданого за невестой какой-либо провинции.

— Вашим приданым, дочь моя, были бы те дары духа и плоти, которыми наградило вас небо. У короля достаточно и денег и владений. Что же касается государства, то чем можно лучше послужить ему, как не уверенностью, что в будущем король будет избавлен от сцен, происходящих нынче в этом дворце?

— О, если бы это действительно было так. Но подумайте, отец мой, об окружающих его: дофине, брате, министрах. Вы знаете, как это не понравится им и как легко этой клике заставить короля изменить его намерения. Нет, нет, это мечта, отец мой; это никогда не может осуществиться.

Лица духовных особ, до сих пор отвергавших ее речь улыбкой и отрицательным жестом, теперь затуманились, как будто де Ментенон действительно коснулась настоящего препятствия.

— Дочь моя, — серьезно проговорил иезуит, — этот вопрос вы должны предоставить церкви. Быть может, и мы имеем некоторое влияние на короля и можем направить его на истинный путь, даже вопреки, если потребуется, желанию его родных. Только будущее может показать, на чьей стороне сила. Но вы? Любовь и долг влекут вас на один и тот же путь, и церковь может всецело положиться на вас.

— До последнего издыхания, отец мой.

— А вы можете рассчитывать на церковь. Она послужит вам, если вы в свою очередь поможете ей.

— У меня не может быть желания выше этого.

— Вы будете нашей дочерью, нашей владычицей, нашей защитницей и залечите раны страдающей церкви.

— Ах, если бы я могла сделать это.

— Да, вы можете. Пока ересь существует в стране, для истинно-верующих не может быть ни мира, ни покоя; это то пятнышко плесени, которое в будущем может испортить весь плод, если своевременно не обратить на него внимания.

— Чего же вы желаете, отец мой?

— Гугенотов не должно быть во Франции. Их нужно изгнать. Козлища да отделятся от овец. Король уже колеблется. Лувуа теперь наш друг. Если и вы будете заодно с нами, все будет в порядке.

— Но, отец мой, представьте, как их много.

— Тем более необходимо удалить.

— И подумайте о тех страданиях, которые им придется перенести в изгнании.

— Исцеление в руках их.

— Это правда. Но все же мне жаль этих людей.

Отец Лашез и епископ покачали головами.

— Так вы покровительствовали бы врагам бога?

— Нет, нет; если они действительно таковы.

— Можете ли вы еще сомневаться в этом? Возможно ли, чтобы ваше сердце еще склонялось к ереси ваших юных лет?

— Нет, отец мой; но жестоко и противоестественно забывать, что мой отец и дед…

— Ну, они ответили сами перед богом за свои прегрешения… Возможно ли, что церковь ошибается в вас? Вы отказываете ей в первой просьбе, обращенной к вам? Вы готовы принять нашу помощь и в то же время не хотите оказать помощи нам.

Г-жа де Ментенон встала с видом окончательно принятого решения.

— Вы мудрее меня, — произнесла она, — и вам вручены интересы церкви. Я исполню ваше приказание.

— Вы обещаете?

— Да.

Оба ее собеседника клятвенно подняли руки кверху.

— Сегодня благословенный день, — промолвили они, — и поколения, еще неродившиеся, будут считать его таковым.

Г-жа де Ментенон сидела, пораженная открывавшейся перед ней перспективой. Как указал иезуит, она всегда была честолюбивой. И отчасти ей уже удавалось удовлетворять свое честолюбие, так как не раз она склоняла короля и его государство туда, куда хотела. Но выйти замуж за короля, человека, ради которого она охотно пожертвовала бы жизнью, любимого в глубине души самой чистой, возвышенной любовью, на какую только способна женщина — это превосходило даже ее мечты. Да, она будет не слабой Марией-Терезией, а, как выразился иезуит, новой Иоанной д'Арк, явившейся, чтобы направить на лучший путь дорогую Францию и обожаемого короля Франции. И если, в достижение этой цели, ей придется ожесточить сердце против гугенотов, то вина — если это действительно так — будет скорее тех, кто выставил это условие, чем ее личная. Жена короля! Сердце женщины и душа энтузиастки затрепетали при одной этой мысли.

Но за радостью внезапно наступило сомнение и уныние. Ведь эта очаровательная перспектива не более как безумная мечта. И как могли эти люди быть настолько уверены, что держат в руках короля.

Иезуит прочел страх, омрачивший ясность ее взора, и ответил на мысли, прежде чем она облекла их в слова.

— Церковь быстро исполняет свои обещания, — проговорил он вкрадчиво. — И вы, дочь моя, должны быть готовы так же немедля действовать, когда наступит ваше время.

— Я дала обещание, отец мой.

— Ну, так мы начнем. Сегодня вы останетесь весь вечер у себя в комнате.

— Да, отец мой.

— Король еще колеблется. Я говорил с ним сегодня. Сердце его уже полно мрака и отчаяния. Его лучшее «я»с омерзением отворачивается от своих грехов и именно теперь, в момент наступления первого горячего порыва раскаяния, его можно склонить к выполнению намеченной нами цели. Мне нужно идти к нему и поговорить еще раз, и я отправлюсь прямо отсюда. А когда я побеседую с ним, он сейчас же явится к вам — или я напрасно изучал его сердце в течение двадцати лет. Мы покидаем вас и увидим не скоро, но вы почувствуете результаты нашей работы… и помните данное церкви обещание.

Они низко поклонились и вышли из комнаты, оставив г-жу де Ментенон в глубоком раздумье.

Прошел час, затем другой, а она все еще продолжала сидеть в кресле перед пяльцами, беспомощно уронив руки и ожидая своей судьбы. Решалось ее будущее, а она же сама была бессильна. Дневной свет сменился серыми сумерками, сумерки — ночным мраком, а она все еще продолжала сидеть и ждать. По временам в коридоре раздавались шаги; она тревожно взглядывала на дверь, и глаза ее загорались радостью, скоро сменявшейся горьким разочарованием. Наконец, послышались твердые, уверенные, властные шаги. Она вскочила на ноги с горящими щеками и сильно бьющимся сердцем. Дверь отворилась, и в сумраке коридора обрисовалась прямая, грациозная фигура короля.

— Ваше величество?! Одно мгновение… м-ль сейчас зажжет лампу.

— Не зовите ее! — Он вошел и запер за собой дверь. — Франсуаза, темнота мне в помощь, потому что она спасает меня от упреков, которые могут вылиться в вашем взоре, если даже вы будете так добры, что не выразите их словами.

— Упреки, государь! Боже упаси, чтобы я позволила себе высказать их.

— Когда я в последний раз ушел от вас, Франсуаза, я был полон благих намерений. Я старался выполнять их и не исполнил… не исполнил. Я помню, вы предостерегали меня. Как я был глуп, не последовав вашему совету.

— Все мы слабы и смертны, ваше величество. Кто из нас не падал? Нет, государь, сердце у меня разрывается при виде вашего огорчения.

Король стоял у камина, закрыв лицо руками. По его прерывистому дыханию г-жа де Ментенон поняла, что он плачет. Вся жалость, столь свойственная женской душе, воскресла в ее сердце при виде этой безмолвной фигуры, стоявшей символом раскаяния в неясном свете. Жестом, полным сочувствия, она протянула руку и коснулась ею на одно мгновение рукава бархатного камзола короля. Он тотчас же обеими руками схватил ее за руку. Она не сопротивлялась.

— Я не могу жить без вас, Франсуаза! — крикнул он. — Я самый одинокий человек в мире, словно живущий на вершине высокой горы, где кругом нет никого. Кто мой друг? На кого я могу положиться? Одни стоят за церковь, другие — за свои семьи; большинство за самих себя. Но кто из них совершенно бескорыстен? Вы мое лучшее «я», Франсуаза, вы мой ангел-хранитель. То, что говорит преподобный отец, совершенно верно: чем ближе я к вам, тем дальше от всего другого. Скажите, Франсуаза, любите ли вы меня?

— Я люблю вас в течение многих лет, государь, — произнесла она тихим, но ясным голосом, голосом женщины, ненавидящей кокетство.

— Я надеялся на это, Франсуаза, и все же дрожь пробегает у меня по телу, слыша от вас эти слова. Я знаю, что ни богатство, ни титул не привлекают вас, и ваша душа тянется больше к монастырю, чем к дворцу. Но я прошу вас остаться здесь и царствовать. Согласны ли вы быть моей женой, Франсуаза?

Итак, момент действительно наступил. Она помолчала минуту, только одну минуту, прежде чем сделать последний решительный шаг; но даже эта короткая заминка была слишком длительной для короля.

— Согласны вы, Франсуаза? — вскрикнул он, и страх зазвучал в его голосе.

— Да сделает меня бог достойной такой чести, ваше величество! — произнесла она. — Клянусь, что если я проживу еще столько же времени, то употреблю каждый миг моей жизни на то, чтобы сделать вас счастливее.

Она стала на колени, и король, продолжая держать ее руку в своей, опустился тоже.

— А я клянусь, — промолвил он, — что, если также проживу еще столько же времени, вы будете отныне и навсегда единственной женщиной для меня.

Глава XII. ПРИЕМ У КОРОЛЯ

Быть может, м-ль Нанон, наперсница г-жи де Ментенон, узнала кое-что об этом свидании или отец Лашез, с проницательностью, свойственной его ордену, догадался обо всем и пришел к заключению, что гласность — лучшее средство заставить короля исполнить свое намерение — как бы то ни было, на следующий день при дворе стало известно, что старая фаворитка снова в немилости, и что речь идет о браке между королем и гувернанткой его детей. Это известие, шепотом передаваемое при petit lever[2], подтвердилось на grand entree[3] и стало предметом общего разговора к тому моменту, когда король вернулся из часовни. Яркие шелка и шляпы с перьями отправились снова в шкафы и ящики и возвратились из изгнания темные кафтаны и скромные дамские наряды. Скюдери и Кальпернеде уступили место молитвеннику и св. Фоме Кемпийскому, а Бурдалу, в продолжение недели проповедовавший пустым скамьям, увидел свою часовню битком набитой усталыми, скучающими кавалерами и дамами со свечами в руках. К полудню новость облетела весь двор, за исключением г-жи де Монтеспан. Встревоженная отсутствием любовника, она осталась у себя в комнате в высокомерном уединении, ничего не подозревая о свершившемся. Многим хотелось бы передать ей эту новость, но за последнее время король стал так изменчив, что никто не решался приобрести себе смертельного врага в той, которая, быть может, через несколько дней будет снова держать в своих руках жизнь и судьбу всего двора.

Людовик, по прирожденному эгоизму, привык смотреть на всякое событие только со стороны, касающейся лично его, — ему и в голову не могло прийти, чтобы многострадальная семья, всегда покорно выполнявшая все его требования, осмелилась что-либо возразить против нового решения монарха. Поэтому он очень удивился, когда после полудня брат короля, попросив частной аудиенции, вошел к нему в комнату без свойственного ему смиренного вида и обычной любезной улыбки, а мрачно насупившись.

Монсье представлял странную пародию на своего венценосного брата. Он был ниже его, но благодаря громадным каблукам казался высокого роста. В лице его не было привлекательности. Монсье был толст, ходил несколько вразвалку и носил громадный парик, длинные букли которого падали ему на плечи. Лицо его было длиннее и смуглее, чем у короля, нос выдавался сильнее, но глаза были такие же, как и у брата: большие, карие, унаследованные ими обоими от Анны Австрийской. Не обладал он и тем простым и вместе с тем величавым вкусом, которым отличалась одежда монарха: платье было увешано развевающимися лентами, шелестевшими на ходу; громадные пучки шелка совершенно закрывали ноги. Кресты, звезды, драгоценности и знаки отличия были разбросаны по всей одежде; широкая голубая лента ордена Св. духа красовалась на его камзоле; большой бант на конце этой ленты служил ненадежной поддержкой осыпанной бриллиантами шпаге. Таков был брат короля. Умом, как и наружностью, он представлял собою комичную копию монарха.

— Что это, монсье, вы сегодня как будто не так веселы, как обычно? — с улыбкой проговорил король. — Одежда у вас, правда, ярких цветов, но чело омрачено. Надеюсь, что «мадам»и герцог Шартрский здоровы?

— Да, они здоровы, ваше величество, но печальны, как и я, и по той же причине.

— Вот как. А в чем дело?

— Нарушал ли я когда-либо мой долг младшего брата, ваше величество?

— Никогда, Филипп, никогда! — проговорил король, любезно кладя руку на плечо брата. — Вы даете превосходный пример моим подданным.

— Так почему же вы желаете оскорбить меня?

— Филипп!

— Да, государь, повторяю — оскорбить. Мы — королевской крови, как и наши жены. Вы женились на испанской принцессе, я — на баварской. Это было снисхождение, но я все-таки обвенчался с ней. Моя первая жена была английская принцесса. Как можем мы принять в нашу семью, вступавшую в такие союзы, женщину, вдову горбуна-поэта, сочинителя пасквилей, чье имя стало притчей во языцех всей Европы!

Король в изумлении смотрел на брата, но при этих словах удивление сменилось гневом.

— Клянусь честью! — крикнул он. — Клянусь честью, я только что говорил, что вы превосходный брат, но боюсь, что заключение мое было несколько преждевременным. Итак, вы осмеливаетесь идти против дамы, избранной мною в жены?

— Да, государь.

— А на каком основании?

— По праву семейной чести, ваше величество, настолько же касающейся меня, как и вас.

— Неужели же вы до сих пор не уяснили, что в этом государстве я — единственный источник чести, и что всякий, кого почту я, тем самым становится достойным уважения всего общества? Если бы я взял нищую с улицы Пуассоньер, то и тогда смог бы поставить ее на такую высоту, что самые знатные вельможи должны были бы преклоняться перед нею. Разве вы этого не знаете?

— Нет, не знаю! — прокричал брат короля с упрямством слабого человека, выведенного из себя. — Я считаю это оскорблением мне и моей жене.

— Вашей жене? Я очень уважаю Шарлотту-Елизавету Баварскую, но чем она выше женщины, дедушка которой был дорогим другом и товарищем по оружию Генриха Великого? Довольно. Я не унижусь до того, чтоб разговаривать с вами об этом. Уходите и не являйтесь ко мне, пока не научитесь не вмешиваться в мои дела.

— И все же моя жена не будет знаться с ней, — насмешливо проговорил монсье.

Король порывисто бросился к нему; тот повернулся и исчез из комнаты настолько поспешно, насколько позволяли ему неуклюжая походка и высокие каблуки.

Но королю не суждено было испытать покоя в этот день. Если вчера друзья г-жи де Ментенон собирались около нее, то сегодня действовали враги. Брат короля только что исчез, как в комнату поспешно вбежал юноша, богатая одежда которого несла следы дорожной пыли. Это был молодой человек, бледный, с каштановыми волосами, с чертами лица, похожими на короля, за исключением носа, изуродованного еще в детстве. При виде этого юноши лицо короля прояснилось, но снова помрачнело, когда тот, бросившись вперед, упал на колени.

— О, ваше величество, — воскликнул он. — Избавьте нас от этого горя! Избавьте нас от этого унижения. Умоляю вас подумать прежде, чем сделать то, что принесет бесчестие вам и нам.

Король отшатнулся от него и с сердитым видом стал ходить взад и вперед по комнате.

— Это невыносимо! — крикнул он. — Это было дурно со стороны брата, но еще несноснее со стороны моего сына. Вы в заговоре с ним, Людовик. Монсье научил вас сыграть эту роль.

Дофин встал с колен и пристально взглянул на своего разгневанного отца.

— Я не видел дяди, — проговорил он. — Я был в Медоне, когда услыхал эту новость… эту ужасную новость… и сейчас же, вскочив на коня, государь, я поскакал сюда, чтобы умолять вас еще раз все обдумать прежде, чем так унизить наш королевский дом.

— Вы дерзки, Людовик.

— Я не желаю быть таковым, ваше величество. Но вспомните, государь, что моя мать была королева, и было бы очень странно, если бы у меня оказалась мачехой какая-то…

Король поднял руку столь властным жестом, что слова замерли на устах дофина.

— Молчать! — крикнул он. — А не то вы произнесете слово, которое разверзнет бездну между нами. Неужели же я хуже самого ничтожного из моих подданных, имеющего право следовать влечению сердца в личных делах?

— Это не ваше личное дело, государь; все ваши поступки отражаются на вашей семье. Славные подвиги вашего царствования придали новый блеск династии Бурбонов. О, не омрачайте этого блеска, ваше величество. На коленях молю вас!

— Вы рассуждаете, как дурак! — грубо крикнул отец. — Я намерен жениться на очаровательнейшей и добродетельнейшей даме одной из самых старинных и родовитых фамилий Франции, а по-вашему выходит, что я собираюсь сделать что-то унизительное и неслыханное. Что вы имеете против этой дамы?

— Она — дочь человека, пороки которого всем хорошо известны; ее брат пользуется отвратительной репутацией; она сама вела жизнь авантюристки; она, наконец, вдова урода-писаки и занимает во дворце место прислуги.

Во время этой откровенной речи король несколько раз топал ногой по ковру, а при заключительных словах пришел в полное бешенство.

— Как вы смеете называть так воспитательницу моих детей! — кричал он. Глаза короля метали молнии. — Я утверждаю, слышите, что нет выше этого звания в моем государстве. Отправляйтесь немедленно в Медон, милостивый государь, и никогда не смейте насчет этого открывать рта. Прочь, говорят вам. Когда, милостью божьей, вы окажетесь королем этой страны, вы вправе будете поступать по вашему усмотрению, но до тех пор не смейте перечить планам того, кто является одновременно и вашим отцом и вашим государем.

Молодой человек низко поклонился и с достоинством направился к двери, но на пороге задержался.

— Со мной приехал аббат Фенелон, ваше величество. Угодно вам принять его?

— Вон, вон! — яростно заорал король, продолжая метаться по комнате. Лицо его было по-прежнему гневно, а глаза горели лихорадочным возбуждением.

Дофин вышел из кабинета и вслед за ним там появился высокий, худой священник лет сорока, на редкость красивый, с бледным, изящным лицом с четкими строгими чертами. Его непринужденные и в то же время почтительные манеры указывали на долгое пребывание при дворе.

Король круто обернулся и окинул вошедшего подозрительным взглядом.

— Доброго утра, аббат Фенелон! — проговорил он. — Могу я справиться о цели вашего посещения?

— Вы часто благосклонно снисходили до испрашивания моего смиренного совета, ваше величество, и даже впоследствии изволили высказывать свое удовольствие, что следовали ему…

— Ну? Ну? Ну? — проворчал король нетерпеливо.

— Если справедлива молва, вы, ваше величество, в настоящее время переживаете кризис, и нелицеприятный совет может иметь для вас значение. Нужно ли говорить, что…

— К чему все эти слова, — перебил король. — Вы присланы с целью сделать попытку восстановить меня против г-жи де Ментенон…

— Ваше величество, от этой дамы я не видел ничего, кроме добра. Я уважаю и почитаю ее более всякой другой женщины Франции.

— В таком случае, аббат, я уверен, что вы с радостью узнаете о моем намерении жениться на ней. Доброго дня, аббат. Сожалею, что не в состоянии уделить больше времени этому весьма интересному разговору.

— Но, ваше величество…

— Когда у меня являются сомнения, я высоко ценю ваши советы, аббат. В данном случае у меня, к счастью, нет ни малейших сомнений. Имею честь пожелать вам доброго дня.

Первая вспышка гнева короля улеглась и осталось только холодное горькое чувство, еще более опасное для его противников. Аббат принужден был замолчать несмотря на всю свою изворотливость и ловкость. Пятясь назад, он отвесил три глубоких поклона, согласно придворному этикету, и вышел из комнаты.

Но королю недолго пришлось отдыхать. Нападавшие хорошо знали, что упорной настойчивостью иногда удавалось сломить его волю, и надеялись проделать это сейчас. В комнату вошел министр Лувуа в громадном парике, со своей величественной осанкой и надменными манерами. Однако смущение появилось на его аристократическом лице, когда он встретил на себе гневный взгляд короля.

— Ну, что еще, Лувуа? — нетерпеливо спросил Людовик.

— Только одно новое государственное дело, ваше величество, но зато по своей важности заставившее забыть все остальное.

— Какое?

— Ваш брак, государь.

— Вы не одобряете его?

— О, ваше величество, могу ли я одобрять его!

— Вон из моей комнаты, сударь! Что? Вы желаете замучить меня насмерть своими приставаниями? Что? Вы осмеливаетесь оставаться, когда я приказываю вам удалиться?

Король сердито приблизился к министру, не Лувуа вдруг внезапно вытащил из ножен шпагу. Людовик отскочил назад с выражением испуга и изумления на лице. Лувуа почтительно подал ему рукоятку шпаги.

— Вонзите ее в мое сердце, ваше величество! — воскликнул министр, падая на колени. Все его громадное тело сотрясалось от волнения. — Я не могу пережить заката вашей славы.

— Боже мой! — вскрикнул король, бросая на пол шпагу и хватаясь руками за голову. — Мне кажется, вы все в заговоре с целью свести меня с ума. Мучили ли когда-либо кого-нибудь так, как сейчас меня? Ведь это будет частный брак, не имеющий никакого отношения к государству. Слышите меня? Понимаете? Чего вам еще надо?]

Лувуа поднялся и вложил шпагу в ножны.

— Ваше величество решили бесповоротно?

— Окончательно.

— Так я не вправе больше ничего говорить. Я исполнил свой долг.

Он вышел, грустно опустив голову, но на самом деле от сердца у него отлегло, так как слова короля уверили министра в том, что ненавистная ему женщина, даже став женой Людовика, не станет королевой Франции.

Продолжавшиеся нападки не поколебали решения короля, а только довели его до крайней степени раздражения. Столь сильное сопротивление было новостью для человека, воля которого была единственным законом в стране. Он был рассержен, расстроен и хотя не сожалел о принятом решении, но с безрассудной вспыльчивостью стремился выместить испытанные им неприятности на тех, совету которых последовал. Поэтому выражение лица короля было не из любезных, когда дежурный камергер впустил в комнату достопочтенного отца Лашеза, его духовника.

— Желаю вам полного счастья, ваше величество, — проговорил иезуит, — и от всего сердца поздравляю с принятым вами великим шагом, который даст вам удовлетворение как в здешнем мире, так и в будущем.

— До сих пор я не испытываю ни счастья, ни удовлетворения, отец мой! — раздраженно возразил король. — Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного. Весь двор стоял здесь передо мной на коленях, умоляя изменить мое решение.

Иезуит тревожно взглянул на него своими проницательными серыми глазами.

— К счастью, ваше величество — человек сильной воли, которого не так легко поколебать, как думают некоторые, — сказал он.

— Да, да, я не уступил ни на йоту. Но все же должен признаться, что очень неприятно восстанавливать против себя стольких людей. Я уверен, что редко кто устоял бы на моем месте.

— Теперь-то и следует проявить твердость, ваше величество. Сатана неистовствует, видя, как вырываетесь вы из его когтей, натравливает всех своих друзей, посылает всех своих приверженцев, силясь удержать вас в своей дьявольской власти.

Но короля не так легко было утешить.

— Знаете, отец мой, — проговорил он, — вы, кажется, не очень-то почитаете мою семью. Мой брат и мой сын, аббат Фенелон и военный министр — вот те приверженцы сатаны, о которых вы упоминаете.

— Тем больше чести вашему величеству в умении устоять против них. Вы благородно поступили, государь. Вы заслужили похвалы и благословение святой церкви.

— Надеюсь, что я был справедлив, отец мой! — серьезно заявил король. — Буду рад повидаться с вами попозднее вечером, а пока разрешите остаться наедине с моими мыслями.

Отец Лашез вышел из кабинета, глубоко сомневаясь в истинных намерениях короля. Очевидно было, что мольбы близких сильно поколебали его решение, хотя и не изменили его совсем. Каков будет результат, если посыплются новые просьбы? А что таковые будут, это так же верно, как и то, что за тьмой следует свет. Необходимо сделать какой-либо ловкий ход, чтобы немедленно вызвать кризис. Ведь каждый потерянный час благоприятен для противников. Колебаться — значит проиграть игру. Настала пора рискнуть всем!

Епископ из Мо ожидал его в приемной, где отец Лашез в нескольких коротких фразах обрисовал ему всю опасность положения и указал средства, могущие, по его мнению, предотвратить ее. Оба отправились в комнату г-жи де Ментенон. Та сняла уже темную вдовью одежду, надетую с тех пор, как поселилась при дворе, и заменила ее более подходящим богатым, но простым костюмом из белого атласа с серебряной отделкой. В ее густых темных косах блестел бриллиант. Эта перемена еще более освежила лицо и фигуру и без того достаточно моложавые. Когда заговорщики увидали чудный цвет этого лица, его правильные черты, такие спокойные и изящные, они почувствовали, что если их и подстерегает неудача, то уж никоим образом не из-за выбранного ими орудия воздействия.

При виде их г-жа де Ментенон встала с места. По выражению лица было ясно видно, что она подметила тревогу, наполнявшую души вошедших.

— Вы вестники дурных новостей! — вскрикнула она.

— Нет, нет, дочь моя, — успокоил епископ. — Но нам следует быть начеку, так как нашим врагам очень хотелось бы отдалить от вас Людовика.

Лицо де Ментенон просияло при имени ее возлюбленного.

— Ах, вы не знаете, — вымолвила она. — Он дал слово. Я верю ему, как себе самой.

Но умный иезуит не доверял интуиции женщин.

— Наши противники многочисленны и сильны, — проговорил он, покачивая головой. — Если король и устоит, то ему будут постоянно надоедать, и тогда жизнь опротивит ему, покажется мрачной, — конечно, за исключением момента пребывания в лучах, исходящих от вас, мадам. Надо покончить с этим делом.

— Каким образом, отец мой?

— Брак должен состояться немедленно.

— Как!

— Да. Если возможно, сегодня ночью.

— О, вы требуете слишком много, отец мой. Король ни за что не согласится на такое предложение.

— Он сам сделает его.

— Почему?

— Потому что мы вынудим его на это. Только таким образом будет побеждена оппозиция. Когда брак станет свершившимся фактом, двор принужден будет признать его, а до тех пор сопротивление не прекратится.

— Что же я должна сделать, отец мой?

— Отказаться от короля.

— Как? От него? — Она побледнела, как лилия, в недоумении глядя в лицо иезуита.

— Это лучшее, что вы можете сделать, мадам.

— Ах, отец мой, я могла бы, да, могла бы это в прошлом месяце, на прошлой неделе, даже вчера утром. Но теперь… О! Это разобьет мое сердце.

— Не бойтесь, мадам. Мы даем вам благой совет. Идите сейчас же к королю. Скажите ему, что до вас дошли слухи о всех неприятностях, обрушившихся на него из-за вас. Вы не в состоянии вынести мысли о том, что можете оказаться яблоком раздора в его семье, а потому освобождаете короля от данного им обещания и навсегда покидаете двор.

— Идти теперь? Сейчас же?

— Да, не теряя ни одной минуты.

Она набросила на плечи легкую накидку.

— Я поступаю согласно вашему совету, — произнесла она. — Верю, что вы умнее меня. Но что, если он поймает меня на слове?

— Он на это не способен.

— Страшный риск.

— Без риска не достичь такой великой цели. Ступайте, дитя мое, и да благословит вас бог.

Глава XIII. У КОРОЛЯ ЯВЛЯЮТСЯ НЕКОТОРЫЕ ИДЕИ

Король остался в кабинете один. Погруженный в мрачные мысли, он обдумывал способы и выполнить свое намерение, и вместе с тем устранить оппозицию, оказавшуюся столь сильной и многочисленной. Вдруг кто-то постучался в дверь, и в полусвете он увидел облик женщины, о которой только что думал. Король вскочил с места и протянул к ней руки с улыбкой, успокоившей бы ее, сомневайся она хоть на миг в его постоянстве.

— Франсуаза! Вы здесь. Наконец-то за весь день у меня первый желанный гость.

— Боюсь, что вас сильно взволновали, ваше величество.

— Да, правда.

• — Я знаю лекарство.

— Какое?

— Я покину двор, государь, и вы забудете то, что произошло между нами. Я внесла раздор туда, где надеялась водворить мир. Позвольте мне удалиться в Сен-Сир или в аббатство Фонтевро, и вам не придется приносить жертв из-за меня.

Король побледнел, как смерть, ухватившись дрожащей рукой за ее накидку, как бы боясь, что она немедленно приведет в исполнение свое намерение. В продолжение стольких лет он привык полагаться на ее разум. Он обращался к ней за советом во всех случаях, когда требовалась поддержка. Даже, как, например, на прошлой неделе, когда временно отдалялся от нее, ему все-таки необходимо было увериться, что его верная, всепрощающая, вечно умеющая утешить подруга тут, вблизи, рядом, всегда готовая поддержать короля и советом и участием. Но что она может покинуть его теперь и навсегда — эта мысль никогда не приходила королю в голову, и сердце его похолодело от удивления и тревоги.

— Вы не сделаете этого, Франсуаза! — воскликнул он дрожащим голосом. — Нет, нет, невозможно, вы говорите это шутя!

— Сердце мое разобьется, покидая вас, государь, но оно разрывается также и теперь от сознания, что ради меня вы отдаляетесь от семьи и министров.

— Что? Разве я не король? Разве я не могу поступать как мне угодно, не обращая на них внимания? Нет, нет, Франсуаза, не покидайте меня. Оставайтесь со мной и будьте моей женой.

От волнения он еле мог говорить, продолжая держаться за ее накидку. Он всегда дорожил этой женщиной, но еще более теперь, когда вдруг предстала возможность потерять ее. Де Ментенон, почувствовав силу и выгоду своего положения, целиком их использовала.

— До бракосочетания безусловно должно пройти некоторое время, ваше величество. Вы же будете неизбежно подвергаться различным неприятностям. Как могу я чувствовать себя счастливой, зная, что навлекла на вас столько неприятностей в продолжение столь долгого периода?

— А зачем ему быть таким длительным, Франсуаза?

— Один день несчастья для вас из-за меня уже слишком продолжителен, ваше величество… Я с отчаянием думаю об этом; согласитесь, мне лучше покинуть вас.

— Никогда. Вы не уйдете. Зачем нам ждать хоть бы один день, Франсуаза? Я готов. Вы тоже. Отчего нам не повенчаться теперь же?

— Сейчас? О, ваше величество!

— Мы и повенчаемся. Такова моя воля. Это мое приказание. Это мой ответ тем, кто вздумал распоряжаться мною. Они ничего не будут знать, пока не совершится брак, а тогда посмотрим, кто из них осмелится отнестись с неуважением к моей жене. Обвенчаемся тайно, Франсуаза. Сегодня же ночью я пошлю за парижским архиепископом, и, клянусь, хотя бы вся Франция восстала против этого, мы будем муж и жена до его отъезда.

— Это ваша воля, ваше величество?

— Да, а по вашим глазам я вижу, что и ваша. Не будем терять ни минуты, Франсуаза. Какая благословенная мысль. Это пришпилит навсегда их языки. Они узнают, когда уже все будет кончено, но не раньше. Ступайте к себе в комнату, дорогой друг, вернейшая из женщин. Следующая встреча будет моментом заключения нашего союза, которого не посмеют нарушить ни двор, ни все королевство.

Людовик весь трепетал от волнения, приняв такое решение Выражение сомнения и неудовольствия исчезло с его лица, и он, улыбаясь, с блестящими глазами, быстро ходил по комнате. Потом дотронулся до маленького золотого колокольчика, на звон которого появился камердинер короля Бонтан.

— Который час, Бонтан?

— Скоро шесть, ваше величество.

— Гм! — Король раздумывал несколько минут. — Бонтан, знаете, где капитан де Катина?

— Он находился в саду, ваше величество, но я слышал, что он собирается уехать ночью в Париж.

— Он отправляется один?

— С приятелем.

— Кто он? Гвардейский офицер?

— Нет, ваше величество; это чужестранец из-за моря, как слышно, из Америки. Он находился уже несколько дней здесь, и Катина показывал ему чудеса дворца вашего величества.

— Чужестранец? Тем лучше. Ступайте, Бонтан, и приведите ко мне их обоих.

— Надеюсь, что они еще здесь, ваше величество. Я проверю.

Он бросился вон из кабинета и через десять минут вернулся обратно.

— Ну?

— Мне посчастливилось, ваше величество. Им уже подали лошадей, и они заносили ноги в стремена, когда я разыскал их.

— Где же они?

— Ожидают приказаний вашего величества в приемной.

— Впустите их, Бонтан, и не допускайте сюда никого, даже министра, пока они не уйдут от меня.

Аудиенция у короля входила в круг обязанностей де Катина, но он с большим изумлением выслушал от Бонтана приказание привести с собой и приятеля. Он поспешно прошептал молодому американцу наставления, как ему следует себя вести, что нужно делать и чего избегать. Бонтан появился снова и ввел их к королю.

С чувством любопытства, несколько смешанного со страхом, Амос Грин, для которого губернатор Нью-Йорка, Дуган, являлся олицетворением наивысшей человеческой власти, входил теперь в комнату величайшего монарха христианского мира. Роскошное убранство приемной, где ему пришлось дожидаться, бархат, картины, позолота, толпы разодетых в нарядные костюмы придворных и великолепных гвардейцев — все это подействовало на его воображение, заставляя ожидать появления какой-нибудь величественной, сногсшибательной фигуры в мантии и короне. Когда же взгляд его упал на изящную фигуру скромно одетого человека с блестящими глазами, на полголовы ниже его ростом, Грин невольно обвел глазами всю комнату, с целью убедиться, действительно ли это король или один из тех бесчисленных придворных, стоявших между ним и внешним миром. По почтительному поклону своего спутника он догадался, что это и есть сам король. Грин поклонился и снова быстро выпрямился с достоинством простого человека, воспитанного в школе природы.

— Добрый вечер, капитан де Катина! — промолвил король с приятной улыбкой. — Ваш друг, я слышал, чужестранец. Надеюсь, сударь, вы нашли здесь что-нибудь интересное и достопримечательное?

— Да, ваше величество, я осмотрел ваш большой город. И удивительный же он! А приятель показал мне этот дворец с его лесами и садами. Когда я вернусь в свою страну, мне много что найдется порассказать о виденном в вашей прекрасной стране.

— Вы говорите по-французски, а между тем сами вы не из Канады.

— Нет, ваше величество, я из английских провинций Америки.

Король с интересом смотрел на могучую фигуру, смелое выражение лица и свободную осанку молодого иностранца, и внезапно в мозгу у него мелькнуло воспоминание об опасностях, угрожавших, по словам графа де Фронтенака, правительству со стороны этих колоний. Если налицо перед ним типичный представитель этой расы, то, действительно, лучше иметь такой народ другом, чем врагом. Но в настоящее время помыслы короля были направлены вовсе не на государственные дела, и он поспешно отдал приказания де Катина.

— Сегодня вы поедете по делам службы в Париж. Ваш друг может отправиться с вами. Вдвоем безопаснее, когда дело идет о государственном поручении. Но я желаю, чтобы вы подождали наступления ночи.

— Слушаю, ваше величество.

— Никто не должен знать цели данного вам поручения, наблюдайте, чтобы никто не проследил вас. Вы знаете дом архиепископа Гарле, прелата Парижа?

— Да, ваше величество.

— Вы передадите архиепископу приказание выехать сюда и ровно в полночь находиться у калитки с северо-восточной стороны. Чтобы не было никаких задержек. Буря или хорошая погода — он должен быть здесь Дело чрезвычайной важности.

— Ваше приказание будет передано в точности, ваше величество.

— Очень хорошо! Прощайте, капитан. Прощайте, сударь. Надеюсь, вы останетесь довольны своим пребыванием во Франции.

И жестом руки, с очаровательной грацией, завоевавшей ему столько поклонников, король отпустил молодых людей.

Глава XIV. ПОСЛЕДНЯЯ КАРТА

Г-жа де Монтеспан все еще сидела в своих апартаментах. Отсутствие короля тревожило ее, но ей не хотелось показывать свое беспокойство перед придворными и расспрашивать их о причинах задержки визита. Пока она пребывала в полном неведении относительно внезапной перемены своей судьбы, ее деятельный и энергичный сообщник не упускал из виду ни одного события, блюдя ее интересы, как свои собственные. Да, в сущности, это так и было. Г-н де Вивонн приобрел все, чего жадно хотел, — деньги, земли и почести — благодаря влиянию сестры и отлично понимал, что вслед за ее падением быстро наступит и его собственное. По природе смелый, находчивый, неразборчивый в средствах, он был из числа людей, ведущих игру до конца со всей свойственной им энергией и хитростью. Всегда в курсе всех придворных событий, он с той минуты, как только пронюхал о намерении короля, постоянно вертелся в приемной, делая свои собственные заключения из всего происходящего. Ничто не ускользнуло от его глаз — ни опечаленные, недовольные лица брата короля и дофина, ни визит отца Лашеза и Боссюэта к г-же де Монтенон, ни ее возвращение от короля, ни торжество, сиявшее в ее взоре. Он видел, как Бонтан торопливо вышел из комнаты и спустя немного времени привел гвардейца и его друга. Он слышал, как последние велели подать им лошадей через два часа, и, наконец, через слугу-шпиона узнал, что в комнате г-жи де Ментенон идет необычайная суматоха, что м-ль Нанон чуть не обезумела от волнения и что две придворные портнихи поспешно вызваны туда. Но всю нависшую опасность он почуял только тогда, когда от того же слуги узнал, что на ночь приготовляется комната для архиепископа Парижского.

Г-жа де Монтеспан провела вечер на кушетке, в самом дурном расположении духа. Она сердилась на всех окружающих; пробовала было читать, но бросила книгу. Начала писать — и разорвала лист. Тысячи подозрений и страхов переплетались в ее мозгу. Что случилось с королем? Вчера он был холоден и поминутно поглядывал на часы. А сегодня и совсем не пришел. Может быть, подагра? Или… Неужели она снова теряет власть над ним? Нет, этого не может быть. Она повернулась на кушетке и заглянула в зеркало на противоположной стороне. Только что зажгли массу свечей, и в комнате было светло как днем. В зеркале отражалась залитая огнем комната, оттоманка, обтянутая темно-красной материей, и одинокая фигура в легком белом пеньюаре, отделанном серебром. Де Монтеспан подперла голову локтем и долго любовалась своими глубокими глазами, обрамленными густыми темными ресницами, красивым изгибом белой шеи и. безукоризненным овалом лица. Она рассматривала свое изображение тщательно, внимательно, как будто перед ней находилась соперница, но так и не смогла найти следов неумолимого времени. Да, она по-прежнему красива. И если этой красоте удалось победить короля, то разве ее недостаточно, чтобы удержать его? Разумеется, достаточно. Она упрекала себя за ненужные опасения. Вероятно, он заболел, а может быть, еще и придет. А! Вот кто-то, стукнув дверью, быстро шел по приемной. Кто там? Король или посыльный с запиской от него? Нет, перед ней стоял ее брат: с вытянутым лицом и растерянно блуждающими глазами, он имел вид человека, подавленного дурными вестями. Войдя в комнату, он тщательно запер за собой дверь.

— Нам никто не помешает? — задыхаясь проговорил он. — Я поспешил сюда, так как дорога каждая секунда. Король ничего не сообщал вам?

— Нет.

Она вскочила на ноги. Лицо ее было так же бледно, как и лицо брата.

— Настало время действовать, Франсуаза. Спокойствие и энергия — вот свойства характера, всегда присущие Мортемарам. Не дожидайтесь удара, а собирайтесь с силами достойно его встретить.

— Что случилось?! — Она пыталась говорить обычным тоном, но только шепот вылетал из ее запекшихся губ.

— Король намерен жениться на г-же де Ментенон.

— На гувернантке? На вдове Скаррона? Это нелепость!

— И все же правда.

— Жениться? Вы сказали — жениться?

— Да, он хочет жениться на ней.

Монтеспан презрительно всплеснула руками и расхохоталась громким смехом.

— Вас легко напугать, брат мой! — вымолвила наконец она. — Ах, вы не знаете вашей сестрицы. Вероятно, вы больше бы ценили мои силы, не будь мне братом. Дайте мне день, один только день, и вы увидите Людовика, гордого Людовика, коленопреклоненно умоляющего меня простить его за нанесенное им оскорбление. Слышите? Он не в состоянии разбить связывающие его оковы страсти. Мне нужен только один день, чтобы вернуть его к себе…

— Но у вас не будет и его.

— Как?!

— Брак состоится сегодня ночью.

— Вы с ума сошли, Шарль!

— Я уверен в этом.

В нескольких отрывистых словах де Вивонн передал сестре все, что знал. Она слушала его с суровым лицом, все крепче и крепче сжимая руки. Но он сказал правду насчет Мортемаров. В их жилах текла кровь бойцов и момент схватки являлся для них расцветом силы. По мере того как г-жа де Монтеспан все яснее представляла свое положение, ненависть, а не отчаяние заполнила ее душу и вся ее природная энергия закипала желанием борьбы.

— Я пойду к нему! — произнесла она, направляясь к двери.

— Нет, нет, Франсуаза. Поверьте мне, вы погубите все, пойдя сейчас туда. Караулу отдано строгое приказание никого не пускать к королю.

— Но я буду настаивать, и меня пропустят.

— Нет, сестра, это совершенно бесполезно. Я говорил с офицером — приказание самое строгое.

— Я добьюсь немедленного свидания.

— Нет, вы не пойдете! — Он заслонил спиною дверь. — Я убежден в бесполезности этого шага и не хочу, чтобы моя сестра стала посмешищем двора, пытаясь ворваться в комнату человека, ее отталкивающего.

Щеки де Монтеспан вспыхнули, и она нерешительно остановилась.

— Будь у меня только один день, Шарль, я уверена, что мне удалось бы вернуть его снова. Тут действовало чье-то другое влияние, может быть, этого вездесущего иезуита или высокопарного Боссюэта. Один день, только один день, и я разрушу их козни! Разве я не вижу, как они рисуют картины адского пламени перед глазами короля, словно размахивают раззадоривающим быка красным факелом? О если бы я могла опрокинуть их всех сегодня вечером. Эта женщина, о, эта проклятая женщина. Хитрая змея, отогретая у меня на груди. Ах, я скорее согласилась бы видеть Людовика мертвым, чем женатым на ней. Шарль, Шарль, нужно воспрепятствовать этому браку, непременно остановить его. Я отдам все, все на свете, чтобы помешать ему.

— Чем вы располагаете, сестра?

Она растерянно взглянула на брата.

— Как? Неужели вы хотите, чтобы я купила вас? — изумилась она.

— Нет; но я намерен купить других.

— А, значит, есть какой-нибудь шанс на успех?

— Один-единственный. Но время идет. Мне нужно денег.

— Сколько?

— Чем больше, тем лучше. Все, что можете дать.

Дрожащими от нетерпения руками г-жа де Монтеспан открыла потайной шкаф в стене, куда прятала свои драгоценности. Яркий блеск их ослепил ее брата, заглянувшего туда через плечо сестры.

Большие рубины, дорогие изумруды, красивые берилы, сверкающие бриллианты лежали в одной большой куче, представлявшей собою жатву милостей короля, собранную ею в продолжение более пятнадцати лет. По одной стороне шкафа было три ящика. Она отперла нижний. Он был до края наполнен блестящими луидорами.

— Берите, сколько нужно, — произнесла она. — А теперь ваш план, скорее.

Де Вивонн набил карманы деньгами. Монеты проскальзывали между пальцами, падали на пол и рассыпались, но ни брат, ни сестра не обращали на это никакого внимания.

— Ваш план? — твердила она.

— Нам нужно помешать архиепископу приехать сюда. Тогда брак будет отложен до завтрашнего вечера, и у вас хватит времени действовать.

— Но как помешать его приезду?

— Во дворце найдется с дюжину хороших шпаг, которых можно купить за меньшую сумму, чем та, что лежит в одном из моих карманов. Делатуш, молодой Тюрбевиль, старый майор Дескар, Раймонд де Карнак и четверо Латуров. Я соберу их и устрою по дороге засаду…

— Чтобы перехватить архиепископа?

— Нет, посланных за ним.

— О, превосходно! Вы лучший из братьев. Если они не попадут в Париж, мы спасены. Ступайте, бегите, не теряйте ни минуты, мой добрый Шарль.

— Все это очень хорошо, Франсуаза, но что нам делать с посланцами, поймав их? По-моему, мы рискуем головой. Во всяком случае, они — гонцы короля, и вряд ли удобно пронзать их шпагами.

— Вы думаете?

— Мы никогда не добились бы прощения за это дело.

— Но знайте, прежде чем рассмотрят в суде это дело, я верну свое прежнее влияние на короля.

— Все это отлично, сестра, но сколько времени будет это влияние продолжаться? Нечего сказать, приятная жизнь, если при каждой перемене настроения нам придется убегать из королевства. Нет, нет, Франсуаза; самое большее, на что мы вправе рискнуть, это задержать гонцов.

— Но как и где?

— У меня есть идея. В замке маркиза де Монтеспан в Поттилльяке.

— Моего мужа!

— Вот именно.

— Моего самого ожесточенного врага? О, Шарль, вы шутите.

— Напротив, я никогда не был так серьезен, как в настоящую минуту. Маркиз был вчера в Париже и еще не вернулся домой. Где его кольцо с гербом?

Г-жа де Монтеспан принялась рыться в драгоценностях и вынула кольцо с выгравированным на нем портретом.

— Это послужит нам ключом. Добряк Марсо, дворецкий, увидев его, отдаст в наше распоряжение все темницы замка. Тут или нигде. Ни в каком другом месте мы не можем с безопасностью для себя держать гонцов.

— Но когда возвратится муж…

— Ах, его несколько удивит присутствие пленников. И любезному Марсо придется пережить несколько неприятных часов. Но это произойдет ровно через неделю, а к тому времени, сестренка, я уверен, вы уже закончите нашу кампанию. Ни слова больше, каждая минута слишком дорога. Прощайте, Франсуаза. Мы не сдадимся без борьбы. Ночью пришлю сказать, как идет дело.

Он нежно обнял сестру, поцеловал и поспешно вышел из комнаты.

После отъезда брата де Монтеспан долго бесшумно, сжав руки, ходила по мягкому ковру. Глаза ее горели, душа клокотала от ревности и ненависти к сопернице. Пробило десять, одиннадцать, двенадцать, а она все еще ждала, мучаясь от ярости и нетерпения, прислушиваясь к каждому шагу, ожидая вестей. Наконец, все кончилось. Вот быстрые шаги по коридору, стук в дверь приемной и шепот ее черного негра. Вся дрожа от нетерпения, она бросилась в переднюю и сама взяла записку от покрытого пылью всадника. На клочке бумаги грубым почерком было написано только несколько слов, но при виде их румянец снова вспыхнул на ее щеках и улыбка заиграла на дрожащих губах. Почерк был ее брата; он писал: «Архиепископ сегодня ночью не приедет».

Глава XV. ПОЛУНОЧНАЯ МИССИЯ

Де Катина отлично понимал всю важность возложенного на него поручения. Сохранение тайны, потребованное от него королем, его возбужденное состояние и характер самого приказания, отданного монархом, — все это подтверждало слухи, ходившие при дворе. Де Катина хорошо были известны интриги и раздоры, царившие здесь, и он понял, что следует прибегнуть к большим предосторожностям при исполнении данного ему важного поручения. Поэтому, дождавшись наступления темноты, он велел слуге-солдату вывести двух лошадей к воротам сада, выходившим к назначенному месту, описав ему в нескольких словах расположение двора. Ему казалось, что эта ночная поездка может иметь влияние на будущую историю Франции.

— Мне понравился ваш король, — говорил Амос Грин, — и я рад ему услужить. Ну, я рад, что он снова намерен жениться, хотя любой женщине трудненько-таки будет приглядывать за таким большим хозяйством.

Де Катина улыбнулся взглядам своего приятеля на обязанности королевы.

— Вы без оружия? — спросил он. — У вас нет ни шпаги, ни пистолетов?

— Нет, уж если нельзя взять ружья, то к чему мне возиться с тем, что я не мастер пускать в дело. А почему вы меня спрашиваете об этом?

— Нам может угрожать опасность.

— Какая?

— Многие стремятся помешать этому браку. Все первые лица государства настроены против него. Если бы им удалось задержать нас, то и брак был бы отложен, по крайней мере, на сутки.

— Но я думал, что это тайна?

— Их не бывает при дворе. Дофин, брат и все друзья их были бы очень рады увидеть гонцов в Сене, прежде чем последним удастся добраться до дома архиепископа. Но кто это?

Перед ними, на дорожке, показалась плотная фигура. Когда она приблизилась, цветная лампочка, спускавшаяся с одного из деревьев, осветила голубой с серебром мундир гвардейского офицера. То был майор де Бриссак, однополчанин де Катина.

— Эй! Куда отправляетесь?

— В Париж, майор.

— Я сам еду туда через час. Не подождете ли меня? Отправимся вместе.

— Сожалею, но у меня спешное дело. Нельзя терять ни минуты.

— Прекрасно. Добрый вечер и приятной прогулки.

— Что, он верный человек, наш друг майор? — спросил, оглядываясь, Амос Грин.

— Да, на него вполне можно положиться.

— Ну, так я хотел бы переговорить с ним.

Американец поспешно бросился назад по дорожке, а де Катина стоял, рассерженный бесполезной задержкой. Прошло целых пять минут, пока вернулся его спутник, а горячая кровь французского воина уже кипела нетерпением и гневом.

— Полагаю, вам следует ехать в Париж одному, мой друг! — воскликнул он. — Если я отправляюсь по приказу короля, то не могу задерживаться из-за ваших капризов.

— Очень жаль, — спокойно ответил Грин. — Мне нужно было передать кое-что вашему майору, а может статься, что мне не придется вновь увидеться с ним.

— Ну, вот и лошади, — проговорил капитан, распахивая калитку. — Вы накормили и напоили их, Жак?

— Так точно! — отрапортовал человек, державший лошадей.

— Ну, так прыгай в седло, дружище Грин, и помчимся без остановки, пока впереди не засверкают огни Парижа.

Солдат посмотрел им вслед с насмешливой улыбкой.

— Без остановки, вот как? — пробормотал он, поворачиваясь, чтобы идти назад. — Ну, это мы еще посмотрим, мой капитан, посмотрим.

Более мили приятели проскакали голова в голову, колено в колено. С запада поднялся ветер, небо заволокло тяжелыми свинцовыми тучами; месяц мелькал среди быстро несущихся облаков. И даже в моменты его проблеска, на дороге, окаймленной старыми деревьями, было темно, а когда окончательно исчезал и жалкий свет, то не было видно ни зги. Де Катина тревожно напрягал зрение, глядя поверх ушей своего коня, и тыкался лицом в гриву, пытаясь различить путь.

— Что вы скажете о дороге?

— По виду, здесь как будто проехало несколько экипажей.

— Что? Боже мой! Неужели вы в силах разглядеть их следы?

— Конечно! Почему бы нет.

— Да потому, что я не вижу и самой дороги.

Амос Грин от всей души расхохотался.

— Если бы вам приходилось частенько путешествовать ночью по лесам, как мне, — проговорил он, — где зажечь огонь, значит, рисковать волосами на голове, вы привыкли бы по-кошачьи видеть в темноте.

— Тогда поезжайте-ка лучше вперед, а я за вами. Вот так. Эге, что такое?

Внезапно раздался резкий звук, как будто что-то лопнуло. На один миг американец качнулся в седле.

— Это ремень от стремени. Он упал.

— Можете отыскать его?

— Да, но я в состоянии ехать и без него. Отправляемся дальше.

— Отлично! Теперь я разбираю в темноте вашу фигуру.

Они проскакали таким образом еще несколько минут. Голова лошади де Катина почти касалась хвоста лошади Грина. Вдруг снова раздался такой же звук, и капитан покатился с седла на землю. Однако он успел удержать поводья в руках и в одно мгновение вновь очутился на спине лошади, рассыпаясь в проклятиях, как это делает только сердитый француз.

— Тысяча громов небесных, — горячился он. — Что это такое?

— У вас тоже лопнул ремень.

— Два ремня в пять минут? Это невозможно.

— Невозможно, чтобы это было случайностью, — серьезно проговорил американец, соскакивая с лошади. — Ага, а это что такое? Другой ремень у меня также подрезан и висит на ниточке.

— И мой также. Я чувствую это, проводя по нему рукой. При себе у вас кремень? Надо высечь огонь.

— Нет, нет; человеку безопаснее в темноте. Предоставляю другим проделать это. Мы и так увидим все, что нам нужно.

— У меня подрезан повод.

— У меня та же история.

— И подпруга.

— Удивительно, как мы еще не сломали себе шеи. Кто это сыграл с нами такую шутку?

— Кто же, как не этот негодяй Жак. Он ведь присматривал за лошадьми. Ну, погоди, достанется же тебе, когда я вернусь в Версаль.

— Но почему он решился на это?

— Ах, его подкупили. Он был орудием в руках людей, желавших помешать нашей поездке.

— Да, вероятно. Но у них должна быть какая-нибудь тайная причина. Они отлично знали, что, обрезав ремни, не помешают нам доехать до Парижа, так как, в крайнем случае, мы можем скакать и без седла или просто бежать, если нужно.

— Они надеялись, что мы сломаем себе шеи.

— Один из нас, допустим, мог бы, но вряд ли оба, так как участь одного предостерегла бы другого.

— Ну, так что же, по-вашему, они хотели сделать? — нетерпеливо крикнул де Катина. — Ради бога, придем же, наконец, к какому-нибудь заключению, нам дорога каждая минута.

Но Грина нельзя было заставить отказаться от его спокойной, методичной манеры рассуждать вслух.

— Они не рассчитывали остановить нас, — продолжал он. — Что же им надо? Какое значение имело бы для них, передай мы наше поручение часом-двумя, раньше или позже? Ведь это безразлично.

— Ради бога… — нетерпеливо прервал его де Катина.

Но Амос Грин хладнокровно обсуждал положение.

— Почему же они хотят задержать нас? Я вижу только одну причину — это дать возможность кому-то обогнать нас, чтобы потом остановить. Вот что, капитан. Держу пари на шкуру бобра против шкуры кролика, что я напал на след. Тут на земле видны следы двадцати всадников, проехавших прежде, чем выпала роса. Если нас задержат, у них найдется время составить план до нашего приезда.

— А может быть, вы и правы, — задумчиво проговорил де Катина. — Что же вы предлагаете?

— Повернуть оглобли вспять или ехать окольным путем.

— Это немыслимо. Нам пришлось бы возвращаться к проселочной дороге у Медона, а это лишних десять миль.

— Лучше запоздать на час, чем не приехать вовсе.

— Ба, не прерывать же нам путь из-за одной догадки. Впрочем, есть еще проселочная Сен-Жерменская дорога, милей ниже. Когда мы доберемся до нее, можно будет взять направо, вдоль южной стороны реки, и таким образом изменить маршрут.

— Но мы рискуем не доехать до этой дороги.

— Пусть попробует кто-либо преградить нам путь, мы знаем, как поступить с ним.

— Вы будете драться? С дюжиной людей?

— Хоть с сотней, раз я отправлен с поручением от короля.

Амос Грин пожал плечами.

— Ведь вы же не боитесь?

— Страшно боюсь. Биться хорошо только в крайнем случае. Но я считаю безумным лезть прямо на рожон или попасть в западню, раз можно этого избежать.

— Делайте, что угодно, — сердито проговорил де Катина. — Мой отец был дворянин, владелец большого имения, и я не намерен разыгрывать труса на службе у короля.

— Мой отец, — ответил Амос Грин, — купец, владелец массы пушнины, и его сын умеет при встречах с людьми распознать дурака.

— Вы дерзки, сударь! — крикнул гвардеец. — Мы можем свести счеты при более удобном случае. Сейчас же я занят выполнением данного мне поручения, а вы можете возвращаться в Версаль, если угодно.

Он приподнял шляпу с подчеркнутой вежливостью и поехал по дороге дальше.

Амос Грин колебался несколько минут, потом вскочил на коня и стал догонять своего спутника. Но тот все еще находился не в духе и ехал, не оборачиваясь и не удостаивая приятеля ни взглядом, ни словом. Внезапно, во мраке, он увидел что-то, заставившее его улыбнуться. Вдали, среди двух групп темных деревьев, замелькало множество блестящих желтых точек, скученных, словно цветы на клумбе. То были огни Парижа.

— Смотрите! — крикнул он. — Вот город, и где-нибудь тут вблизи и Сен-Жерменская дорога. Мы отправимся по ней, чтоб избегнуть всякой опасности.

— Прекрасно. Но не следует ехать слишком быстро, ведь подпруга может лопнуть каждую минуту.

— Нет, двигайтесь поскорее; конец нашего путешествия близок. Сен-Жерменская дорога начинается как раз за поворотом; путь будет нам виден, а огни Парижа послужат нам маяками.

Де Катина ударил лошадь хлыстом, и они галопом обогнули угол дороги. Но в следующее же мгновение оба всадника лежали среди груды подымавшихся голов и лошадиных копыт — капитан, наполовину придавленный туловищем своего коня, товарищ же его, отброшенный в сторону шагов на двадцать, лежал безмолвный и неподвижный посреди дороги.

Глава XVI. ЗАСАДА

Надо признать, де Вивонн искусно устроил засаду. В карете с шайкой отчаянных головорезов он выехал из дворца получасом раньше гонцов короля и с помощью золотых монет, данных ему щедрой сестрой, принял все меры, чтобы де Катина и Грин не смогли скакать быстро. Достигнув разветвления дороги, он приказал кучеру проехать немного вперед и привязать к изгороди лошадей. Потом поставил одного из своих сообщников сторожить главную дорогу и сигнализировать огнем о приближении королевских посланцев. Затем, закрепив веревку за стволы деревьев, перетянул дорогу на высоте семнадцати дюймов от земли. Всадникам трудно было разглядеть веревку, находившуюся на самом повороте дороги, в результате лошади их, запнувшись, тяжело рухнули наземь, увлекая за собою и седоков. Моментально дюжина негодяев, прятавшихся в тени деревьев, бросилась на упавших со шпагами в руках. Но жертвы лежали неподвижно. Де Катина тяжело дышал, одна нога его была придавлена головой лошади; кровь текла тонкой струйкой по бледному лицу и капля за каплей падала на серебряные эполеты Амос Грин не был ранен, но испорченная подпруга лопнула, и он, вылетев из седла, грохнулся на жесткую дорогу с такой силой, что теперь лежал, не подавая и признака жизни.

— Плохо дело, майор Деспар, — сказал де Вивонн стоявшему возле него человеку. — Мне кажется, оба готовы.

— Ну, ну! Клянусь, в наше время люди не умирали так быстро, — ответил тот, наклоняясь, при этом свет фонаря упал на его свирепое лицо, обрамленное седыми волосами. — Я летал с лошади тысячи раз и, за исключением сломанных двух костей, ничего дурного со мной не случилось. Ткните-ка шпагой лошадей под третье ребро, Делатуш, они уж все равно никуда не годятся.

Два последних предсмертных вздоха — и поднятые кверху головы лошадей грохнулись оземь; страдания животных окончились.

— Где Латур? — спросил г-н де Вивонн. — Ахилл Латур изучал медицину в Монпелье. Где он?

— Здесь, месье. Без хвастовства я так же ловко владею ланцетом, как и шпагой. Плохой выдался денек для больных, когда я впервые напялил на себя мундир и перевязь. Которого прикажете осмотреть?

— Вон, что лежит на дороге.

Латур нагнулся над Амосом Грином.

— Этому капут, — промолвил он. — Я сужу по хрипу в дыхании.

— А что за причина?

— Вывих надбрюшия. Ах, латинские термины так и лезут на язык, но их трудновато порой передать простой разговорной речью. По-моему, не помешала бы легкая операция кинжалом в горло приятелю, ведь он все равно издыхает.

— Ни за что! — перебил предводитель. — Если он кончится не от раны, то нельзя будет потом обвинить нас в его смерти. Пощупайте-ка теперь другого.

Латур наклонился над де Катина, положив ему руку на сердце. Капитан глубоко вздохнул, открыл глаза и оглянулся вокруг с видом человека, не отдающего себе отчета, где он, что с ним и как здесь очутился.

Де Вивонн, надвинув шляпу на глаза и прикрыв плащом нижнюю часть лица, вынул фляжку и влил раненому в рот немного вина. Мгновенно румянец заиграл на бескровных щеках гвардейца, и сознание мелькнуло в безжизненных глазах. Он с трудом поднялся на ноги, яростно стараясь оттолкнуть державших его людей. Но голова еще кружилась, и он еле держался на ногах.

— Я должен ехать в Париж. По приказу короля. Вы задерживаете меня на свою голову.

— У этого только царапина, — заявил бывший лекарь.

— Ну, так держите его покрепче. А умирающего отнесите в карету.

Свет от фонаря падал небольшим ярким кругом, , и когда им осветили де Катина, Амос Грин остался в тени. Но вот фонарь перенесли к умирающему. Но, увы, его не оказалось на месте. Амос Грин исчез.

Один миг заговорщики стояли в оцепенении, молча, устремив изумленные взгляды на то место, где только что лежал молодой человек. Свет фонаря падал на их шляпы с перьями, свирепые глаза и дикие лица. Потом они разразились неистовым потоком ругательств, а де Вивонн, схватив мнимого доктора за горло, бросил на землю и придушил бы его, не вмешайся в дело другие бандиты.

— Лживый пес! — орал он. — Так вот оно, твое знание! Негодяй убежал, и мы погибли.

— Это предсмертная агония, — задыхаясь, прохрипел Латур. Он поднялся, потирая себе горло. — Говорят вам, раненый где-то поблизости.

— Это верно. Он не в силах уйти далеко, — согласился де Вивонн. — Кроме того, он безоружен и пеший. Деспар и Раймонд де Карнак, стерегите-ка другого молодца, чтобы от также не сыграл с нами какой-нибудь шутки. Вы, Латур, и вы, Тюрбевиль, шарьте по дороге и поджидайте у южных ворот. Если ему посчастливится добрести до Парижа, он не минует этой дороги. Удастся поймать, привяжите сзади к лошади и привезите в условленное место. Во всяком случае, это еще полбеды, так как он чужестранец и случайный здесь человек. Другого тащите в карету, и мы исчезнем прежде, чем поднимется тревога.

Два всадника отправились на поиски беглеца, а де Катина, все еще продолжавшего отчаянно сопротивляться, потащили в сторону Сен-Жерменской дороги и бросили в карету, стоявшую несколько в отдалении. Трое из всадников двинулись вперед, приказав кучеру ехать следом; де Вивонн, отослав посланного с запиской к сестре, трусил позади кареты среди остальных бандитов.

Несчастный гвардеец, теперь окончательно пришедший в себя, оказался пленником в подвижной тюрьме, тяжело тащившейся по плохой дороге. Ошеломленный нападением, он видел, что рана во лбу была сущим пустяком. Но куда тяжелее была его душевная рана. Опустив голову на связанные руки, он бешено топал ногами, в отчаянии покачиваясь из стороны в сторону. Как он был глуп, беспросветно глуп. Старый солдат, нюхавший порох на войне, он попал так бесславно с открытыми глазами в идиотскую западню. Король выбрал его в качестве лица, на которого мог положиться, а он не оправдал доверия монарха и даже не обнажил шпаги. И его предостерегали… Советовал же молодой спутник, не знакомый с придворными интригами и поступавший по указке только своего природного ума, быть осторожнее. В глубоком отчаянии де Катина упал на кожаную подушку сиденья.

Но затем к нему постепенно вернулся здравый смысл, так тесно связанный у кельтов с порывистостью. Дело, конечно, следует еще обмозговать: нельзя ли как-нибудь его поправить. Амос Грин исчез. Это уже один выгодный плюс. И он слышал приказ короля и понял все его значение. Правда, он не знает Парижа, но человеку, умеющему ночью находить дорогу в Мэнских лесах, наверно, нетрудно разыскать известный дом архиепископа Парижского. Но внезапно сердце де Катина сжалось — городские ворота запирались в восемь часов, а теперь уже около девяти! Ему, де Катина, мундир которого служил сам по себе пропуском, легко было попасть в Париж. Но можно ли рассчитывать на пропуск Амоса Грина, чужестранца и штатского. Нет, это невозможно, совсем невозможно. Однако смутная надежда все же теплилась в глубине его сердца: такой человек, как Грин, должен найти выход из столь затруднительного положения.

Затем ему пришла мысль о побеге. Может быть, он сам еще сумеет выполнить данное королем поручение? И что это за люди? Они даже намеком не выдали того лица, чьим орудием являлись. Его подозрения упали на монсье и дофина. Да, вероятно, один из них. Из шайки он узнал только одного — старого майора Деспара, вечного посетителя версальских кабачков самого низшего разряда, шпага которого всегда была к услугам того, кто давал больше денег… Куда везут его? Может быть, на смерть? Но если они намерены покончить с ним, то зачем же было приводить его в чувство? С любопытством он взглянул в окно кареты.

По обеим сторонам скакало по всаднику, но в передней части экипажа находилось оконце, через которое он мог видеть окрестности. Тучи разошлись, и месяц озарил ярким светом все вокруг. Направо лежала открытая ровная местность, с группами деревьев и выглядывавшими из-за рвов башнями замков. Откуда-то из монастыря доносились с ветром тяжелые удары колокола. Налево, вдали, мигали огни Парижа. Город оставался позади. Куда же его везут? Во всяком случае, не в столицу и не в Версаль. Де Катина стал прикидывать шансы на успех. Шпага отнята, пистолеты остались в кобуре на земле, рядом с несчастной лошадью. Итак, даже если ему удастся освободиться, он окажется безоружным против дюжины вооруженных бандитов.

Впереди, по дороге, залитой бледным лунным светом, ехало в ряд трое из этих головорезов, а с обеих сторон кареты — по одному. По топоту копыт можно было заключить, что позади следовало еще не менее шести. Да, вместе с кучером это составляло как раз двенадцать человек. Двенадцать негодяев, борьба с которыми просто немыслима для человека в его положении. Подумав о кучере, де Катина взглянул на его широкую спину и внезапно, при отблеске лунного света в карете, увидел нечто, наполнившее ужасом его душу.

Кучер был, очевидно, сильно ранен. Удивительно, как он мог еще держаться на козлах и щелкать бичом при таких страшных ранах. На спине его суконного красного кафтана, как раз под левой лопаткой, зияла большая дыра, а вокруг виднелось большое темно-красное пятно. Но это было еще не все. Луч месяца упал на поднятую руку кучера, и де Катина содрогнулся, заметив, что она также покрыта запекшейся кровью. Гвардеец вытянул шею, силясь разглядеть лицо кучера, но его широкополая шляпа была низко опущена на лоб, а воротник одежды поднят так высоко, что черты лица оказывались совершенно затененными.

От вида этого молчаливого человека со следами ужасных ран на теле душа Катина помертвела, и он забормотал про себя один из гугенотских псалмов Моро:

«Кто, как не дьявол, мог бы править экипажем такими окровавленными руками и с телом, проткнутым насквозь шпагой?»

Карета доехала до места, где от большой дороги отделялась проселочная, сбегавшая вниз по крутому склону холма по направлению к Сене. Передние всадники продолжали ехать по большой дороге, так же как и те, что следовали по бокам экипажа, как вдруг, к великому изумлению де Катина, карета, внезапно уклоняясь в сторону, в одно мгновение покатилась по проселочной дороге. Сильные лошади неслись во весь опор. Кучер, стоя, бешено хлестал их, и неуклюжий старый экипаж отчаянно подскакивал, бросая де Катина с одного сиденья на другое. Придорожные тополя быстро мелькали мимо окон кареты, лошади продолжали бешеную скачку, а дьявол-кучер размахивал при лунном свете своими ужасными красными руками, криками понукая обезумевших животных. Карету бросало то в одну, то в другую сторону, иногда она держалась только на двух боковых колесах, каждый момент рискуя опрокинуться. Но как ни быстро неслись лошади, погоня мчалась еще быстрее. Она была все ближе и ближе и вот внезапно в одном из окон экипажа показались красные, раздувающиеся ноздри лошади. Вот обрисовалась ее морда, глаза, уши, грива, а над всем этим свирепое лицо Деспара и блестящее дуло пистолета.

— В лошадь, Деспар, в лошадь! — командовал сзади властный голос.

Блеснул огонь, и экипаж качнуло от судорожного прыжка одной из лошадей. Кучер продолжал неистово кричать и хлестать лошадей, а карета, подпрыгивая и громыхая, неслась дальше.

Но дорога сделала внезапный поворот — и прямо перед пленником и погоней, не более чем в ста шагах от них, показалась Сена, холодная и молчаливая в лучах лунного света. Дорога крутым берегом спускалась к воде. Не было и намека на мост, а черная тень в центре реки указывала на паром, возвращавшийся от другого берега с запоздавшими путниками. Кучер, без колебания натянув туго вожжи, погнал испуганных животных прямо в реку. Те, почувствовав холод, остановились, и одна из них с жалобным вздохом повалилась на бок. Пуля Деспара сделала свое дело. В мгновение ока кучер соскочил с козел и бросился в реку, но погоня окружила его; с полдюжины рук схватили кучера прежде, чем тому удалось добраться до глубокого места, и вытащили его на берег. В борьбе с его головы упала широкая шляпа, и при лунном свете де Катина узнал этого человека. То был Амос Грин.

Глава XVII. БАШНЯ ЗАМКА ПОРТИЛЛЬЯК

Бандиты удивились не менее де Катина. Вихрь восклицаний и проклятий срывался с губ негодяев, когда они, стащив громадный красный кучерский кафтан, увидели темную одежду молодого американца.

— Тысячи молний! — кричал один. — И это человек, принятый проклятым Латуром за мертвеца.

— Как он очутился здесь?

— А где Этьенн Арно?

— Он убил Этьенна. Взгляните, как разрезан кафтан.

— Да, а цвет рук у этого молодца. Он убил Этьенна, взяв его кафтан и шляпу.

— А где же тело?

— И мы были в двух шагах от него.

— Ну, выход только один.

— Клянусь душой! — горячился старый Деспар. — Я никогда особенно не любил старика Этьенна, но не раз выпивал с ним и позабочусь отомстить за него. Обмотайте-ка вожжами шею этого молодца и повесьте вот тут на дереве.

Несколько рук уже снимали подпругу с околевшей лошади, когда де Вивонн, протолкавшись вперед, несколькими словами остановил готовящийся самосуд.

— Кто дотронется до него — ответит жизнью, — пригрозил он.

— Но он убил Этьенна Арно!

— За это следует рассчитаться позднее, а сегодня он гонец короля. А что второй? Здесь?

— Да.

— Связать этого человека и посадить к тому в карету. Распрячь околевшую лошадь, вот так. Де Карнак, наденьте поживее упряжь на вашего коня. Можете сесть на козлы и править; теперь уже недалеко.

Лошадей быстро переменили; Амоса Грина впихнули в экипаж к де Катина, и вот карета медленно стала подниматься по крутому склону, откуда она только что так стремительно спускалась. Американец не произнес ни единого слова и сидел, равнодушно скрестив на груди руки, пока решалась его судьба. Но оставшись наедине с товарищем, он нахмурился и пробормотал, с видом человека, обиженного на свою участь:

— Проклятые лошади, — ворчал он. — Американский конь сразу почувствовал бы себя в воде, как утка. Сколько раз переплывал я Гудзон на моем старом Сагоморе. Переберись мы только через реку, тогда прямая дорога в Париж.

— Дорогой друг, — проговорил де Катина, кладя свои связанные руки на руки Грина, — можете ли вы простить мне опрометчивые слова, вырвавшиеся у меня во время нашего злополучного выезда из Версаля?

— Ба, я забыл об этом!

— Вы были правы, тысячу раз правы, а я, ваша правда, дурак, слепой, упрямый дурак. Как благородно вы защищали меня! Но как вы очутились здесь сами? Никогда в жизни я не испытывал такого изумления, как в тот миг, когда увидел ваше лицо.

Амос Грин усмехнулся про себя.

— Я подумал, то-то вы удивитесь, узнав, кто ваш возница, — промолвил он. — Упав с лошади, я лежал неподвижно, отчасти потому, что следовало отдышаться, частью же затем, что находил разумнее лежать, чем стоять при лязге стольких шпаг. Потом, воспользовавшись тем, что вас окружили, я скатился в канаву, выбрался из нее на дорогу и под тенью деревьев дополз до экипажа прежде, чем меня хватились. Я сразу сообразил, как могу пригодиться вам. Кучер сидел обернувшись, с любопытством глядя на все происходящее сзади. С ножом в руке я вскочил на переднее колесо, и бедняга замолк навеки.

— Как, без единого звука?

— Я не напрасно жил среди индейцев.

— А потом?

— Я стащил кучера в канаву и переоделся в его одежду и шляпу. Я не скальпировал его.

— Скальпировать? Великий боже! Да ведь такие вещи случаются только среди дикарей.

— А! То-то я подумал, что это не в обычаях здешней страны. Теперь я рад, разумеется, что не проделал эту операцию. Затем, едва я успел взять в руки вожжи, как бандиты все подошли ко мне и бросили вас в карету. Я не боялся, что они узнают меня, но только беспокоился, не зная, по какой дороге мне нужно ехать, а потому пустил их на разведку. Они упростили дело, послав вперед несколько всадников, и все шло гладко, пока я не увидел тропинки и не погнал по ней лошадей… Мы ушли бы, не подстрели негодяй коня и если бы вошли в воду эти негодные твари!

Де Катина снова пожал руку спутнику.

— Вы честно исполнили свой долг, — сказал он. — Это была поистине смелая мысль и отчаянный поступок.

— Ну а теперь что? — спросил американец.

— Я не знаю ни людей, ни места, куда нас везут.

— Видимо, в свой поселок, сжечь.

Де Катина неистово расхохотался, несмотря на тревогу.

— Вы все думаете, что мы в Америке! — сквозь смех проговорил он. — Во Франции не бывает таких вещей.

— Ну, насчет веревки во Франции дело, кажется, обстоит довольно просто. Я полагал, что мне конец, когда бандиты затянули вожжи.

— Я думаю, нас везут куда-нибудь, чтобы спрятать, пока не уладится это дело.

— Ну, им придется похлопотать над этим.

— Почему?

— Они могут не найти нас, когда мы вновь понадобимся.

— Что вы хотите этим сказать?

Вместо ответа американец ловким поворотом высвободил связанные руки и поднес их к лицу товарища.

— Это, видите ли, первое, чему учат в индейских вигвамах. Мне случалось выскальзывать из ремней сыромятной кожи у гуронов, и потому навряд ли этот ремень в состоянии меня удержать. Протяните-ка руки.

Несколькими ловкими приемами он ослабил веревки настолько, что руки де Катина оказались также свободными.

— Ну, теперь приподнимите ноги. Они увидят, что нас было легче поймать, чем удержать.

Но в эту минуту экипаж поехал медленнее, и вот звук копыт передней лошади внезапно умолк. Пленники, заглянув в окно, увидели перед собой громадное здание, окутанное тьмой. Фонари горели лишь на деревянных воротах, утыканных громадными скобами и гвоздями. В верхней части двери была вставлена маленькая железная решетка, и через нее пленники вдруг увидели свет фонаря и чье-то бородатое лицо. Де Вивонн поднялся на стременах и, вытянув шею, стал объяснять что-то так тихо, что даже наиболее заинтересованные в этом разговоре ничего не могли расслышать. Они заметили только, как всадник поднял кверху золотое кольцо, и бородатое лицо, недоверчиво качавшее головой, вдруг прояснилось и, улыбаясь, утвердительно кивнуло. Мгновение спустя дверь на скрипучих петлях отворилась и экипаж въехал во двор, а остальные всадники, за исключением де Вивонна, остались за воротами. Когда лошади остановились, вокруг кареты оказалась кучка грубых молодцов, вытащивших пленников. При свете факелов де Катина и Грин увидели высокие стены с башенками, окружавшие двор со всех сторон. Посреди вооруженных людей стоял толстяк с бородатым лицом, тот, что выглядывал раньше из-за решетки.

— В верхнюю темницу, Симон! — распорядился он. — И посмотрите, чтобы им дали пару охапок соломы да кусок хлеба, пока не получим дальнейших распоряжений нашего господина.

— Не знаю, кто ваш господин, — горячился де Катина, — но спрашиваю вас: как он осмеливается задерживать посланцев короля?

— Клянусь св. Денисом, если мой хозяин устроил какую-нибудь штуку королю, то они будут квиты, — оскалив зубы, возразил толстяк. — Но прекратим разговоры. Возьмите-ка молодцов, Симон, вы мне отвечаете за них.

Напрасно де Катина грозил страшными наказаниями виновным, — двое здоровенных парней подхватили его под руки и потащили, кто-то подталкивал сзади, а впереди шлепал маленький человечек в черной одежде, со связкой ключей в одной руке и фонарем в другой. Ноги пленников были крепко связаны веревкой, словно кандалами, и они могли двигаться сразу только на один фут. Так прошли они по трем коридорам и через три двери, причем каждая по их проходе запиралась на ключ и задвигалась засовами. Потом они поднялись по витой каменной лестнице, со ступенями, выбитыми ногами заключенных и тюремщиков. Наконец пленников втолкнули в маленькую квадратную башню и бросили им две охапки соломы. Через минуту тяжелый ключ повернулся в замке, и заключенные остались одни.

Де Катина был печален и мрачен. Случай помог ему приобрести известное значение при дворе, теперь случай же сгубил его. Напрасно капитан будет оправдываться невозможностью что-либо сделать. Он отлично знал своего царственного повелителя. Этот человек был безмерно щедр, когда выполнялись его приказания, и являлся неумолимым, когда они нарушались. Извинений не допускалось. Человек, обойденный фортуной, был в той же мере ненавистен ему, как и тот, кто небрежно относился к делу. В этом великом кризисе король доверил ему чрезвычайно важное поручение, а он не смог его выполнить. Что же защитит его от опалы и гибели? Он позабыл и о мрачной темнице, где находился, и о роковой участи, грозившей ему, однако сердце его болезненно сжималось при мысли об испорченной карьере и злорадстве тех, кто с завистью смотрел на его быстрое служебное возвышение. А родные в Париже… дорогая Адель, старый дядя, заменявший отца? Кто оградит покой близких? Кто защитит их? Быть может, им вскоре снова начнут грозить грубые выходки Дальбера и его драгун? При одной мысли об этом он заскрежетал зубами и со стоном повалился на соломенную подстилку, еле заметную при слабом свете, пробивавшемся сквозь единственное окно темницы.

Его же энергичный товарищ, напротив, не поддавался чувству отчаяния. Как только за ними раздался стук запираемой двери и он убедился, что никто более не войдет в камеру, он тотчас снял веревки, связывавшие ему руки, и принялся ощупывать стены и пол. Его поиски закончились находкою в одном углу маленького камина и двух громадных деревянных чурбанов, должно быть, служивших подушками для пленников. Убедившись в ничтожном размере камина, куда нельзя было даже просунуть голову, он подставил чурбаны к окну, поставив их один на другой, затем влез на них и на цыпочках добрался до решетки окна. Ловко поднялся и, упершись пяткой на выступ в стене, ухитрился заглянуть во двор, откуда их только что привели. В эту минуту карета и де Вивонн выезжали уже из ворот, и вскоре узники услыхали грохот захлопнувшихся тяжелых дверей и топот конских копыт по дороге. Сенешаль и его подчиненный исчезли; пропали и факелы, и лишь мерные шаги двух часовых в тридцати шагах внизу от башни нарушали в большом замке наступившую тишину.

А замок был действительно очень обширен. Амос Грин, вися на руках, с восторгом и удивлением осматривал громадную стену, возвышавшуюся перед его глазами, с гирляндой башен, башенок и каменных зубцов, молчаливых и холодных в лучах лунного света. Странные мысли иногда приходят в голову при совершенно неподходящей обстановке. Внезапно Грину припомнился ясный летний день за океаном, отец, встретивший его у Гавани Гудзона и отправившийся с ним по шлюзу, чтобы показать сыну дом Питера Стейвесэнта и тем наглядно показать колоссальность города, только что перешедшего к англичанам от голландцев. А ведь дом Питера Стейвесэнта вместе с его виллой меньше одного флигеля этой махины здания, в свою очередь являвшегося только собачьей конурой в сравнении с величественным версальским дворцом. Как бы он хотел показать отцу эту диковину. И тут Грин вспомнил, что он пленник в чужой стране и смотрит на замок сквозь решетку темницы, а потому решил, что отсутствие здесь отца как раз и хорошо.

Окно было достаточным по величине, чтобы просунуть в него голову, не препятствуй этому железные прутья. Грин принялся трясти их, повис на прутьях всей тяжестью своего тела, но они были толщиной в его большой палец и крепко вдавлены в каменный подоконник. Тогда он уперся ногой в стену, придерживаясь одной рукой, другой попробовал поковырять ножом заделку прутьев. Они были залиты цементом, гладким, как стекло, и твердым, как мрамор. Нож отскочил, когда Грин попробовал нажать на цемент. Но под ним оказался песчаник, не очень-то твердый. Если бы ему удалось прокопать в нем желобки и бороздки, то по ним нетрудно уже вынуть и прутья, и цемент, и все остальное. Он соскочил на пол и принялся обдумывать, как приняться за дело. Раздавшийся стон заставил его вспомнить о товарище.

— Вы, кажется, больны, друг мой? — спросил он.

— Болен душой! — простонал де Катина. — О, проклятый безумец! Это сводит меня с ума.

— Что тревожит вас? — продолжал задавать вопросы Амос Грин, садясь на чурбан. — Что именно?

Гвардеец нетерпеливо задвигался.

— Что?! Как можете вы еще спрашивать, зная все обстоятельства дела так же хорошо, как и я? Я не выполнил данного мне поручения. Король хотел, чтобы архиепископ обвенчал его. Желание монарха — закон. Обряд венчания может свершить только архиепископ, и никто более. В настоящее время ему следовало бы прибыть во дворец. Ах, боже мой! Я так и вижу кабинет короля, монарха, волнующегося в ожидании, вижу нетерпение мадам, слышу разговор о несчастном де Катина…

И он снова закрыл лицо руками.

— У меня все это перед глазами, — равнодушно проговорил американец, — но кроме этого еще нечто другое.

— Что же?

— Я вижу архиепископа, соединяющего их навеки.

— Архиепископа?! Вы бредите!

— Может быть. Но я все-таки вижу его.

— Он не может оказаться во дворце.

— Напротив, он прибыл во дворец полчаса тому назад.

Де Катина вскочил на ноги.

— Во дворец?! — неистово воскликнул он. — Кто же передал ему приглашение?

— Я! — ответил Амос Грин.

Глава XVIII. НОЧЬ НЕОЖИДАННОСТЕЙ

Если американец рассчитывал удивить или ободрить товарища своим коротким ответом, то он должен был испытать чувство печального разочарования, когда де Катина, подойдя к нему со смущенным видом, ласково положил руку на плечо.

— Я поступил эгоистично и глупо, милый друг, — произнес тот. — Я слишком много уделял места мыслям о своих мелких неприятностях и слишком мало — перенесенным вами. Падение с лошади потрясло ваш мозг сильнее, чем кажется. Прилягте на солому, постарайтесь соснуть немного и…

— Повторяю вам, что архиепископ там! — нетерпеливо крикнул Амос Грин.

— Да, да. Вот тут в кувшине вода. Я намочу шарф и обвяжу вам голову…

— Господи боже мой! Да слышите ли вы, наконец, — архиепископ там.

— Да, да, там! — успокаивал де Катина. — Он, наверно, там. У вас ничего больше не болит!

Американец потряс кулаками в воздухе.

— Вы думаете, что я рехнулся, — кричал он, — клянусь богом, именно вы можете свести меня с ума. Когда я говорю, что мною послан архиепископ, я знаю, что говорю. Помните, как я исчез к вашему другу, майору?

Теперь очередь волноваться наступила для капитана.

— Ну? — крикнул он, хватая за руку Грина.

— Когда у нас посылают в леса разведчика, то, при наличии важного дела, через час посылают следом другого, и так далее, пока кто-либо из них не явится назад нескальпированным. Этот способ, употребляемый ирокезами, очень недурен.

— Боже мой! Ведь вы мой спаситель.

— Нечего так вцепляться в мою руку, подобно морскому орлу в форель. Итак, я вернулся к майору и попросил его, если он будет в Париже, пройти мимо дома архиепископа.

— Ну? Ну?

— Я показал ему вот этот кусок мела. Если мы были там, — предупреждал я, — то он увидит большой крест на левой стороне дверного косяка. Если креста нет, он должен войти в дом и попросить архиепископа отправиться во дворец как можно быстрее. Майор выехал через час после нас; он должен был прибыть в Париж в половине одиннадцатого; в одиннадцать епископ сел в экипаж и прибыл в Версаль полчаса тому назад, то есть около половины первого. Господи боже мой! Да он спятил с ума… и по моей вине.

Нет ничего удивительного, что молодой житель лесов испугался силы впечатления, произведенного его словами на приятеля. Тихой, методичной натуре американца не были присущи столь внезапные, сильные перемены в настроении, как у пылкого француза. Де Катина кружился по камере, размахивая руками и ногами; в лучах лунного света тень его уродливо кривлялась по стенам. Наконец, обессиленный, он бросился в объятия товарища, изливаясь целым водопадом благодарностей, восклицаний, похвал и обещаний, то гладя его, то прижимая к груди.

— О, если бы я мог чем-нибудь отблагодарить вас! — выкрикивал он. — О, если бы я мог!

— Есть способ. Ложитесь на солому и засните.

— И подумать только, что я, дурак, еще посмел насмехаться над вами. Я? О, вы здорово отомщены!

— Ради бога, ложитесь и спите.

Продолжая убеждать восхищенного приятеля и слегка подталкивая его, Грин уложил де Катина на солому, ею же прикрыв вместо одеяла. Волнение целого дня утомили де Катина, а эта неожиданность, казалось, отняла у него последние силы. Веки тяжело опустились, голова глубже уткнулась в мягкую солому. Последней сознательной мыслью осталось воспоминание о неутомимом американце, сидевшем с поджатыми ногами и при свете луны деятельно обтесывавшем длинным ножом один из чурбанов.

Был уже полдень и солнце сияло на безоблачном небе, когда молодой гвардеец, наконец, проснулся после перенесенных испытаний. Одно мгновение он в недоумении обводил вокруг глазами. Почему-то он лежал прикрытый соломой, а над ним висел потолок тюрьмы, в виде свода из неотесанных балок. Внезапно с быстротою молнии память вернулась. Он вспомнил происшедшее накануне: данное королем поручение, засаду, плен. Де Катина быстро вскочил на ноги. Товарищ его, дремавший в углу, так же быстро поднялся, схватив в руку нож и глядя с угрожающим видом на дверь.

— А, это вы? — воскликнул он. — А мне показалось, это опять тот человек.

— Разве сюда кто-либо входил?

— Да, принес два куска хлеба и кувшин с водой, как раз на заре, когда я уже собирался отдохнуть.

— Что же, он говорил что-нибудь?

— Нет, приходил, помните, тот, черный.

— Которого называли Симоном?

— Да, он самый. Положил все и ушел. Я думал, что, приди он еще раз, мы, может быть, сделали бы попытку задержать его.

— Каким же образом?

— Думаю, если связать ноги этими ремнями, он не так легко снимет их, как мы.

— Ну, а затем что?

— Он сообщил бы нам, черт возьми, где мы и что намереваются делать с нами.

— Не все ли теперь равно, раз поручение короля выполнено?

— Может быть, для вас это так — о вкусах не спорят, — но не для меня. Я не привык сидеть в норе, словно медведь в берлоге, ожидая, что другие распорядятся моей судьбой. Париж мне показался достаточно тесным, но он — прерии сравнительно с этим местом. Оно вовсе не пригодно для человека моих привычек, и я собираюсь скоро выйти отсюда.

— Нам остается ждать, друг мой.

— Не знаю. Я больше надеюсь на это.

Он расстегнул камзол и вынул оттуда кусочек заржавленного железа и три маленьких толстых деревянных колышка, заостренных с одного конца.

— Где вы это достали?

— Это я сделал ночью. Выломал прут — самый верхний в решетке. Трудненько было вынуть его, ну, да вот достал. Колышки я настрогал из этого чурбана.

— Для чего?

— Смотрите, один из них я вколачиваю в промежуток между камнями в виде ручки. Вот из этого чурбана я приготовил дощечку. Она может служить приступком и в состоянии вынести вашу тяжесть, если укрепить и держаться за колышек. Вот так. Видите, теперь вам можно влезть на нее и заглянуть в окно, не слишком утруждая пятки. Попробуйте сами.

Де Катина вскочил на чурбан и, пользуясь приспособлением Грина, поспешно выглянул в окно.

— Мне незнакома эта местность, — сказал он, покачивая головой, — но это, должно быть, один из тридцати замков, лежащих к югу, в шести или семи милях от Парижа. Кому он принадлежит? Кто и с какой целью так поступает с нами? Хотелось бы рассмотреть герб, чтобы по нему разобраться. Ах, вон там, кстати, посредине окна как раз и он. Но с моим зрением не разглядеть его издали. Уверен, что у вас, Амос, зрение куда лучше моего и вы в состоянии разобрать изображение на щите.

— На чем?

— На мраморной доске среднего окна.

— Да, я отлично вижу. Это нечто вроде трех глупых индюков, сидящих на бочке с патокой.

— Ну, бочка-то эта, может быть, башня. Она имеется в гербе у де Готвиль. Только это едва ли их замок; да у них и нет владений в этой местности. Нет, положительно не могу решить, где мы.

Де Катина хотел уже спуститься на пол, для чего ухватился за другой прут в решетке. К его изумлению, он остался у него в руках.

— Посмотрите, Амос, посмотрите! — крикнул он.

— А, вы заметили. Я сделал это сегодня ночью.

— Чем? Ножом?

— Нет, этим инструментом я ничего не смог сделать, но когда мне удалось вынуть прут из решетки, дело пошло побыстрее. Я вставлю этот прут на место, а то кто-нибудь снизу заметит, что мы выломали его.

— А можно вынуть и остальные?

— Сейчас только один, но ночью выломаем и другие два. Вы можете вынуть этот прут и орудовать им, а я употреблю в дело прежний. Смотрите, камень мягкий, и в нем легко выцарапать канавку, вдоль которой и вытащится прут. Будет чрезвычайно странно, если мы не устроим побега до утра.

— Ну, хорошо, положим, мы выберемся во двор; куда же идти затем?

— Не все сразу, дружище. С такими рассуждениями можно застрять в Кеннебоке оттого, что не знаешь, как потом переправиться через Пенобскот. Во всяком случае, во дворе легче дышать, чем здесь, и если бы нам только удалось улизнуть через окно, мы смогли бы обмозговать и дальнейший план действий.

В продолжение целого дня приятели не могли ничего предпринять из-за боязни быть застигнутыми на месте преступления тюремщиком или кем-либо со двора. Никто не появлялся в камере. Они доели хлеб и выпили воду с аппетитом людей, зачастую не имевших и этой скромной пищи. Едва только наступила темнота, оба занялись приготовлением колышков, продалбливанием канавок на твердом камне и расшатыванием прутьев. Ночь выдалась дождливая, разразилась сильная гроза, и при блеске молний они могли видеть всю окрестность; тень от окна, обрамленного аркой, скрывала их. До полуночи им удалось наконец вынуть один прут, второй только что стал поддаваться дружным усилиям, как слабый шум сзади заставил их обернуться: посреди камеры стоял тюремщик, открыв рот и изумленно глядя на работу своих арестантов.

Де Катина первый заметил это и в одно мгновение кинулся с железным прутом в руке; при этом нападении тюремщик бросился к двери и только хотел захлопнуть ее, как брошенный Грином обломок прута просвистел мимо его уха и вылетел в коридор. Когда дверь с шумом закрылась, приятели посмотрели друг на друга. Гвардеец пожал плечами, американец свистнул.

— Не стоит и продолжать! — произнес де Катина.

— Не все ли равно, что делать. Пусти я прут на дюйм ниже, здорово бы ему попало. А может быть, его с испугу хватит кондрашка или он сломает себе шею, опрометью спускаясь с лестницы. У меня теперь нет орудия для работы, но если еще немного повозиться с вашим прутом — дело в шляпе. Ага, вы правы, нас затравят.

Раздался громкий удар колокола — и замок ожил: какие-то хриплые голоса отдавали приказания, слышался звук ключей, поворачиваемых в замках. Вся эта суета, внезапно возникшая в ночной тишине, слишком ясно указывала на поднятую тревогу. Амос Грин бросился на солому, засунув руки в карманы, а де Катина прислонился с угрюмым видом к стене в ожидании того, что сейчас с ними произойдет. Прошло, однако, пять минут — никто не появился. Суматоха во дворе продолжалась, но в коридоре, ведущем к камере, было совершенно тихо.

— Ну, я все-таки выну этот прут, — произнес наконец американец, вставая и подходя к окну. — Во всяком случае, узнаем, из-за чего весь этот шум и гам.

Говоря так, он влез на чурбан и выглянул в окно.

— Ого! Полезайте-ка сюда! — возбужденно крикнул он. — Тут такое творится, что им всем не до нас.

Де Катина взгромоздился на чурбан, и оба стали с любопытством смотреть вниз, во двор. Там в каждом углу горело по костру, а вся площадь была заполнена людьми с факелами в руках. Желтый отсвет падал на угрюмые серые стены так причудливо, что самые высокие башни казались золотыми на черном фоне неба. Главные ворота были открыты, и, очевидно, только что въехавшая в них карета стояла у маленькой двери как раз против окон арестованных. Колеса и бока кареты были забрызганы грязью, а лошади дрожали, поводя ушами, так, будто они только что пробежали длинный путь. Человек в шляпе с перьями, закутанный в дорожный плащ, вышел из экипажа и, обернувшись, стал тащить из него кого-то еще. Непродолжительная борьба, крики, толчок, и обе фигуры исчезли в дверях. Когда двери захлопнулись, карета отъехала, костры и факелы потухли. Главные ворота снова закрылись, и все погрузилось в тишину, как и до внезапного переполоха.

— Ну, — задыхаясь, проговорил де Катина. — Уж не поймали ли они еще какого-нибудь королевского гонца?

— Скоро здесь освободится место для целых двух, — проговорил Амос Грин. — Если они только оставят нас в покое, недолго мы пробудем в этой комнате.

— Хотел бы я узнать, куда ушел тюремщик?

— Может убираться куда ему угодно, лишь бы не появлялся здесь. Дайте-ка мне прут. Эта штука поддается. Нам легко будет выломать ее.

Он усердно принялся за работу, стараясь углубить в камне канавку, рассчитывая таким образом вытащить прут. Вдруг он остановился и настороженно замер.

— Гром и молния! — прошептал он. — Кто-то работает снаружи.

Оба стали прислушиваться. Со двора донесся стук топора, визг пилы и треск дерева.

— Что это они делают?

— Понять не могу.

— Вы видите их?

— Около самой стены.

— Кажется, я могу ухитриться посмотреть, — произнес де Катина. — Я тоньше вас.

Он высунул голову, шею и половину плеча в промежуток между прутьями и замер в таком положении. Приятель уже подумал, что он застрял, и принялся тащить его за ноги. Но де Катина повернулся сам без малейшего затруднения.

— Они строят что-то, — шепнул он.

— Строят?

— Да, там четверо людей с фонарем.

— Чем же они могут быть заняты?

— Я полагаю, навесом. Я вижу четыре ямы в земле, куда врываются столбы.

— Ну, мы не можем бежать, если под окнами есть люди.

— Верно.

— Но все же мы в состоянии докончить начатое дело.

Тихий лязг железа заглушался шумом снизу, становившимся все сильнее и сильнее. Прут поддался, и Грин стал медленно тащить его на себя. Как раз в тот момент, когда ему удалось освободить прут, между окном и лунным светом внезапно выросла голова в виде копны спутанных волос, с красовавшейся на них вязаной шерстяной шапочкой. Это внезапное появление так поразило Амоса Грина, что он выпустил из рук прут, соскользнувший с подоконника

— Дурак! — раздался голос снизу. — Экий ты косолапый, на кой черт роняешь инструменты Гром и молния! Ты сломал мне плечо.

— Что там еще? — крикнул другой. — Право, Пьер, будь ты так же ловок на руку, как остер на язык, ты был бы первым столяром Франции.

— Как что, обезьяна? Ты уронил на меня инструмент.

— Я? Я ничего не ронял

— Идиот! Еще хочешь заставить меня поверить, что железо падает с неба? Говорят тебе, ты ушиб меня, глупый, косолапый обормот

— Ничего подобного! — возражала «копна», — но, клянусь святой девой, если ты еще поговоришь, я спущусь с лестницы и расправлюсь с тобой.

— Тише, бездельники, — строго вмешался третий голос. — Если к рассвету работа не будет закончена, кое-кому сильно достанется.

И снова послышались удары топора и визг пилы Голова то показывалась, то исчезала Очевидно, владелец ее ходил по какой то платформе, построенной под окном пленников, не видя и не думая о темном четырехугольном оконном отверстии над собой Было уже раннее утро, и первые холодные отблески утренней зари уже начали прокрадываться во двор, когда рабочие ушли, окончив работу. Тогда только заключенные решились взобраться на окно и посмотреть, что те строили ночью Оба невольно вздрогнули от неожиданного зрелища. Перед глазами высился эшафот.

Он представлял собою платформу из темных, грязных досок, только что сколоченных, но, очевидно, употреблявшихся и ранее для той же цели Платформа была прислонена к стене замка и тянулась еще футов на двадцать дальше, а с более отдаленной стороны от нее спускалась вниз на землю широкая деревянная лестница В центре размещалась плаха с верхушкой, изрубленной и покрытой ржавыми пятнами

— Мне кажется, пора уходить, — промолвил Грин

— Весь наш труд пропал даром, Амос! — печально промолвил де Катина. — Какова бы ни была поджидающая нас участь, — а она, по-видимому, не из привлекательных, — нам остается только ей покориться и вынести все с достоинством мужественных людей.

— Ну, ну, окно-то ведь открыто. Раз-два и выскочили.

— Бесполезно. Вон глядите, там, на дальнем конце двора, уже строй вооруженных людей.

— Целый отряд. В такую рань.

— Да, а вот движутся и еще. Взгляните на средние ворота. Господи боже мой, что там такое?

Дверь замка на противоположной стороне отворилась, и оттуда вышла странная процессия. Впереди, попарно, шли две дюжины лакеев, с алебардами в руках, в одинаковых коричневых ливреях. За ними выступал громадный бородатый человек с засученными по локоть рукавами, с большим топором на левом плече. Затем, с открытым молитвенником в руках, бормоча молитвы, шел кюре; в тени виднелась женщина в темной одежде, с обнаженной шеей. На голове ее была черная вуаль, спадавшая на склоненное лицо. Сразу за ней выступал высокий, худой человек с красным, свирепым лицом и грубыми чертами. На голове у него была плоская бархатная шапочка с орлиным пером, прикрепленным бриллиантовой застежкой, сверкавшей при утреннем свете. Но темные глаза его горели еще ярче и светились из-под густых бровей безумным блеском, отражавшим и угрозу и ужас. Ноги его дрожали, черты лица конвульсивно подергивались; он производил впечатление человека, с трудом сдерживавшего торжество, наполнявшее его душу. Женщина нерешительно остановилась у подножия эшафота, но шедший за ней человек толкнул ее с такой силой, что она споткнулась и упала бы, не ухватись за руку священника. Поднявшись на верх лестницы, она увидела роковую плаху, страшно вскрикнула и отшатнулась в ужасе. Но мужчина снова толкнул ее, а двое из слуг, схватив за кисти рук, потащили дальше.

— О, Морис, Морис! — кричала она. — Я не готова к смерти. О, прости меня, Морис, если желаешь сам быть прощенным. Морис, Морис!

Она пыталась приблизиться к нему, схватить за руку, за рукав, но он стоял, положив руку на эфес шпаги, и все лицо его сияло злобной радостью. При виде этого ужасного насмешливого лица мольба замерла на ее устах. Молить было так же бесполезно, как просить милостыню у падающего камня или мчавшегося потока. Женщина отвернулась, откинув с лица вуаль.

— Ах, король, — продолжала она. — Если бы вы могли теперь взглянуть на меня!

При этом восклицании и при виде прекрасного бледного лица наблюдавший из окна эту сцену де Катина почувствовал, как сжалось у него сердце. Перед ним, у плахи, стояла самая могущественная, самая умная и самая прекрасная из женщин Франции — Франсуаза де Монтеспан, еще так недавно фаворитка короля Людовика XIV.

Глава XIX. В КАБИНЕТЕ КОРОЛЯ

В ту ночь, когда королевским гонцам пришлось испытать столько необычайных приключений, король сидел один в своем кабинете. С разрисованного потолка над его головой опускалась изящная лампа, поддерживаемая четырьмя маленькими крылатыми купидонами на золотых цепях, и разбрасывала по комнате яркий свет, отражавшийся в бесчисленных зеркалах. Мебель черного дерева с отделкой из серебра, роскошные ковры, шелка, гобелены, золотые вещи и тонкий севрский фарфор — все лучшее, что производила промышленность Франции, сосредоточилось в этих стенах. Каждая вещь представляла собою художественную редкость. А владелец всего этого богатства и блеска, мрачный и угрюмый, сидел опустив подбородок на руки, опершись локтями на стол и устремив рассеянный взгляд на противоположную стену.

Но хотя его темные глаза и смотрели на стену, они, казалось, ее не видели. Быть может, они были обращены назад, в прошлое, во времена золотой юности, когда мечты и действительность так перемешивались друг с другом. Сон или действительность — вот эти двое людей, склонившихся над его колыбелью, один в темной одежде, со звездой на груди, которого его учили звать отцом, другой — в длинной красной мантии, с маленькими блестящими глазами? Даже теперь, по прошествии более сорока лет, королю внезапно представилось живым это злое, хитрое, властное лицо, и он снова увидел старого Ришелье, великого невенчанного короля Франции. А затем другой кардинал, длинный, худой, отбиравший у него карманные деньги, отказывавший ему в пище и одевавший его в старое платье… Как отчетливо воскресает в памяти день, когда Мазарини нарумянился в последний раз, и весь двор танцевал потом от радости при известии, что кардинала не стало. А мать? Как она была прекрасна и властна. Вспомнилось, как храбро она держалась во время войны, сломившей могущество вельмож, и как, уже лежа на смертном одре, умоляла священников не пачкать завязок ее чепца святыми дарами. Потом мысли понеслись к тому времени, когда он сделался самостоятельным: вот он сбавил спесь своей знатной аристократии, добившись того, чтобы быть не только деревом среди окружавших равных деревьев, но остаться одному, высоко раскинув ветки над всеми остальными, и своей колоссальной тенью покрыть всю страну. Промелькнули перед глазами веденные им войны, изданные законы, подписанные договоры. Под его искусным правлением Франция расширила свои границы и к северу и к востоку, а внутри спаялась как монолит, где слышался только один голос, голос его, короля. Вот замелькала галерея бесчисленного ряда очаровательных женских лиц. Олимпия Манчили, итальянские глаза которой впервые указали ему, что есть сила, могущая управлять даже и королем; ее сестра Мария Манчили; жена со своим смуглым личиком, Генриетта Английская, безжалостная смерть которой поразила его сердце ужасом неизбежного; Лавальер, Монтеспан, Фонтанж. Одни умерли; другие в монастырях. Блиставшие некогда красотой и утонченностью разврата, теперь остались только с последним. А что же в результате всей этой беспокойной, бурной жизни? Он перешагнул уже грань зрелых лет, потерял вкус к удовольствиям юности; подагра и головокружения постоянно напоминают ему о существовании иного царства, которым он не может уже надеяться управлять. И за все это долгое время им не приобретено ни единого верного друга ни в своей семье, ни среди придворных, ни, наконец, в стране — никого, за исключением разве той женщины, на которой он собирался жениться в эту ночь. Как она терпелива, добра, какие у нее возвышенные мысли. С ней он надеялся загладить истинной славой все грехи безумного прошлого. Только бы приехал архиепископ! Тогда он будет знать, что она действительно принадлежит ему.

Кто-то постучал в дверь. Людовик поспешно вскочил с места, полагая, что, вероятно, приехал архиепископ. Вошел камердинер с докладом, что Лувуа испрашивает аудиенции у короля. Вслед за ним появился и сам министр. В руке у него болталось два кожаных. мешка.

— Ваше величество, — проговорил он, когда Бонтан удалился, — надеюсь, я не мешаю вам.

— Нет, нет, Лувуа. Сказать по правде, мои мысли стали надоедливыми и я рад расстаться с ними.

— У вашего величества могут быть только приятные размышления, — продолжал Лувуа. — Но я принес вам нечто, что сделает их еще интереснее.

— А что именно?

— Когда многие из наших молодых дворян отправились в Германию и Венгрию, вы мудро изволили заметить, что было бы желательно пересматривать письма, посылаемые ими на родину, а также быть в курсе новостей, получаемых ими от здешних придворных.

— Да.

— Вот они: полученные из заграницы здесь в этом мешке, а в другом — те, которые следует отослать. Воск распущен в спирте, и таким образом письма вскрыты.

Король вынул пачку конвертов и взглянул на их адреса.

— Действительно, мне хотелось бы прочесть правду в сердцах этих людей, — заметил он. — Только таким способом могу я узнать истинный образ мыслей низкопоклонствующих передо мною придворных. Полагаю, — добавил он, и подозрение внезапно блеснуло в глазах короля, — вы сами предварительно не проглядывали этих писем.

— О, я скорее умер бы, ваше величество.

— Вы клянетесь?

— Да, надеждою на спасение моей души.

— Гм. Я вижу на одном из этих конвертов почерк вашего сына.

Лувуа изменился в лице.

— Ваше величество убедитесь, что он так же предан вам в отсутствии, как и будучи налице, иначе он не сын мне, — пробормотал он.

— Ну, так начнем с него. Тут и всего-то несколько строчек. «Милейший Ахилл, как я жажду твоего возвращения. При дворе после твоего отъезда нависла скука, словно в монастыре. Мой забавный отец по-прежнему выступает индюком, как будто медали и кресты могут скрыть, что он не что иное, как старший из лакеев, имеющий власть не более меня. Он выуживает у короля массу денег, но я не могу понять, куда он их девает, так как на мою долю перепадает мало. Я еще до сих пор должен десять тысяч ливров моему кредитору. Если не повезет в ландскнехте, придется скоро приехать к тебе». Гм! Я был несправедлив к вам, Лувуа: очевидно, вы не просматривали этих писем.

Во время чтения этого документа министр сидел с побагровевшим лицом и вытаращенными глазами. Когда король окончил, Лувуа почувствовал облегчение по крайней мере в том отношении, что здесь не было ничего, серьезно компрометировавшего его лично; но каждый нерв в его громадном теле трепетал от ярости при воспоминании о тех выражениях, которыми обрисовал его портрет молодой повеса.

— Змея! — прошипел он. — О, подлая змея в траве! Я заставлю его проклинать день своего рождения.

— Ну, ну, Лувуа! — успокаивал король. — Вы человек, видавший виды на своем веку, и должны бы стать философом. Пылкая юность частенько болтает больше, чем думает. Забудьте об этом. А это чье? Письмо моей дорогой девочки к мужу, принцу де Конти. Я узнал бы ее почерк из тысячи других. Ах, милочка, она не думала, что ее невинный лепет попадет мне на глаза. Зачем читать письма, когда мне вперед известно все, что происходит в этом невинном сердце?

Он развернул душистый листок розовой бумаги с нежной улыбкой, но она исчезла, только глаза пробежали страницу. С гневным выкриком, прижав руку к сердцу, король вскочил на ноги. Глаза его не отрывались от бумаги.

— Притворщица! — кричал он задыхающимся голосом. — Дерзкая, бессердечная лгунья. Лувуа, вы знаете, что я делал для принцессы. Вы знаете, я берег ее как зеницу ока. Отказывал я ей когда-либо в чем-либо? Что я не сделал для нее?

— Вы были олицетворением доброты, ваше величество, — почтительно согласился Лувуа, собственные муки которого несколько утихли при виде страдания его повелителя.

— Послушайте только, что она пишет обо мне. «Старый ворчун все такой же, только подался в коленях. Помните, как мы смеялись над его жеманством? Ну, он бросил эту привычку и хотя еще продолжает расхаживать на высоких каблуках, словно нидерландский житель на ходулях, но зато перестал носить яркие одежды. Конечно, двор следует его примеру, и потому можете себе представить, что за веселым пейзажиком стало это место. Та женщина все еще находится в фаворе, и ее платья столь же мрачны, как и одежды отца. Когда вернетесь, мы с вами уедем в наш загородный дворец и вы оденетесь в красный бархат, а я в голубой шелк. Тогда у нас будет по крайней мере свой цветной двор, несмотря на кичливость отца».

Людовик закрыл лицо руками.

— Слышите, как она выражается про меня, Лувуа?

— Это ужасно, государь, ужасно.

— Она дает прозвища мне… мне, Лувуа.

— Возмутительно.

— А что она пишет о коленях. Можно подумать, что я уже старик.

— Стыд! Но, ваше величество, умоляю вас вспомнить, что философия должна помочь вам смягчить свой гнев. Юность всегда бывает пылкой и болтает не то, что думает. Забудьте об этом.

— Вы говорите глупости, Лувуа. Любимое дитя восстает против отца, а вы советуете мне не думать об этом. Ах, еще один лишний урок королю: менее всего доверять людям даже близким ему по крови. А это чей почерк? Почтенного кардинала де Бильон? Можно потерять веру в родных, но уж этот-то святой отец любит меня, не потому только, что обязан мне своим положением, нет, но и потому, что по свойственным его натуре чувствам он чтит и любит тех, кого бог поставил над ним. Я прочту вам его письмо, Лувуа, в доказательство того, что верность и благодарность еще существуют во Франции. «Дорогой принц де Ла Рош». Ах, вот кому он пишет… «В момент вашего отъезда я дал вам обещание извещать вас время от времени о том, как идут дела при дворе; ведь вы советовались со мной, привозить ли туда вашу дочь, в надежде, что она, быть может, обратит на себя внимание короля». Что? Что тут такое, Лувуа? Что это за мерзость? «Вкус султана все ухудшается. По крайней мере, де Фонтанж была самой очаровательной женщиной Франции, хотя, между нами говоря, цвет ее волос был слишком красноватого оттенка — это превосходный цвет для кардинальской мантии, мой милый герцог, но для дамских волос допустим только золотистый оттенок. В свое время Монтеспан была также далеко не дурна собой, но теперь, представьте себе, он связался со вдовой старше себя, женщиной, даже не старающейся делать себя более привлекательной. Эта старая ханжа с утра до ночи или стоит на коленях перед аналоем, или сидит за пяльцами. Говорят, декабрь и май составляют плохой союз, но, по моему мнению, два ноября еще хуже». Лувуа, Лувуа! Я не могу дальше. Есть у вас «lettre de cachet»?

— Вот, ваше величество.

— Для Бастилии?

— Нет, для Венсенской тюрьмы.

— Очень хорошо. Проставьте имя этого негодяя, Лувуа. Прикажите арестовать его сегодня же вечером и отвезти в его собственной коляске. Бесстыдный, неблагодарный негодяй, сквернослов! Зачем вы принесли эти письма, Лувуа? О, зачем пошли навстречу моей безумной прихоти? Боже мой, на свете нет ни правды, ни чести, ни верности!

Он в порыве гнева и разочарования топал ногами, потрясая кулаками в воздухе.

— Прикажете спрятать остальные? — поспешно осведомился Лувуа. С момента начала чтения он чувствовал себя как на иголках, не зная, какие сюрпризы могут последовать дальше.

— Положите письма назад, но оставьте мешок.

— Оба?

— Ах! Я забыл про другой. Если около меня только лицемеры, го может быть, вдали найдутся честные подданные. Возьмем наудачу одно из писем. От кого это? А, от герцога де Ларошфуко. Он всегда производил на меня впечатление скромного и почтительного молодого человека. Что тут? Дунай… Белград… великий визирь… Ах! — Людовик вскрикнул, словно получив удар в самое сердце.

— Что случилось, ваше величество? — произнес министр, приближаясь к королю, выражение лица которого его испугало.

— Прочь их, прочь, Лувуа. Возьмите прочь! — кричал король, бросая пачку писем. — Как бы я желал никогда не видеть их. Не хочу читать. Он посмел насмехаться даже над моей храбростью, мальчишка, лежавший еще в колыбели, когда я уже сидел в траншеях. «Эта война не понравится королю, — пишет щенок. — Тут придется давать сражения, а не вести те милые, спокойные осады, сапой, которые так нравятся ему». Клянусь богом, негодяй ответит головою за эту шутку. Да, Лувуа, дорого обойдется де Ларошфуко эта насмешка. Но возьмите их прочь. Я уже насытился по горло.

Министр принялся укладывать письма обратно в мешок, когда внезапно на одном из них ему бросился в глаза смелый, четкий почерк г-жи де Ментенон. Словно демон шепнул ему, что в руках оружие против той, одно имя которой наполняло его сердце завистью и ненавистью. Если здесь окажутся какие-либо иронические замечания, то можно даже теперь, в последний час, отвратить от этой ханжи сердце короля. Лувуа был хитрый, пронырливый человек. Он моментально понял значение этого шанса и решил им воспользоваться.

— А, — проговорил он, — вряд ли нужно распечатывать это письмо.

— Которое, Лувуа? От кого еще?

Министр подсунул ему письмо. Людовик вздрогнул, увидя надпись.

— Почерк г-жи де Ментенон, — прерывисто произнес он.

— Да, письмо к ее племяннику, в Германию.

Людовик нерешительно взял письмо. Потом внезапным движением бросил его в кучу других, но вскоре рука его снова потянулась за ним. Лицо короля побледнело, и капли пота показались на лбу. А если и оно окажется таким же, как и другие? Вся душа его была потрясена при одной этой мысли. Дважды он старался побороть свое любопытство и дважды его трепещущие руки касались этой бумаги. Наконец, он решительно бросил письмо Лувуа.

— Прочтите его вслух, — приказал он.

Министр развернул письмо, разложив его на столе. Злобный блеск сверкнул в глазах царедворца. Если бы король сумел верно разгадать выражение взгляда Лувуа, последний поплатился бы своим положением.

— «Дорогой племянник, — читал Лувуа, — то, о чем вы просите в последнем письме, совершенно невозможно. Я никогда не пользовалась милостью короля ради собственных интересов и точно так же мне было бы тяжело просить ее для моих родственников. Никто не обрадуется больше меня, узнав, что вы произведены в майоры, но достигнуть этого вы обязаны только храбростью и верностью, а не моими хлопотами. Служба такому человеку, как король, есть сама по себе награда, и я уверена, что вы, оставаясь корнетом или достигнув более высокого чина, будете одинаково ревностно служить ему. К несчастью, он окружен низкими паразитами. Некоторые из них просто глупцы, как, например, Лозен; другие — плуты, как покойный Фуке; а некоторые, по-моему, в одно и то же время и глупцы и плуты, как Лувуа, военный министр».

Чтец задохнулся от ярости и несколько мгновений сидел, молча барабаня пальцами по столу.

— Продолжайте, Лувуа, продолжайте! — обратился к нему Людовик, устремив мечтательно глаза в потолок.

— «Мы надеемся вскоре увидеть вас в Версале, склоненного под тяжестью лавров. А пока примите мои искренние пожелания быстро достигнуть повышения, несмотря на то, что оно не может быть получено указываемым вами способом».

— Ах! — вскрикнул король, и вся любовь, таившаяся в сердце, отразилась во взгляде. — Как мог я усомниться в ней хотя бы на мгновение. Другие так расстроили меня. Но Франсуаза — чистое золото! Не правда ли, прекрасное письмо, Лувуа?

— Мадам — очень умная женщина, — уклончиво ответил министр.

— А как она отлично умеет читать в сердцах людей. Разве не верно схватила она сущность моего характера?

— Однако не поняла моего, ваше величество.

Кто-то постучался в дверь, и следом голова Бонтана заглянула в комнату.

— Архиепископ прибыл, ваше величество, — доложил он.

— Очень хорошо, Бонтан. Попросите мадам пожаловать сюда. А свидетелей просите собраться в приемной.

Камердинер поспешно скрылся, а Людовик обернулся к министру.

— Я желаю, чтобы вы были одним из свидетелей, Лувуа.

— Чего, ваше величество?

— Моего бракосочетания.

Министр вздрогнул.

— Как, ваше величество? Сейчас?

— Да, Лувуа, через пять минут.

— Слушаю, ваше величество.

Несчастный царедворец изо всех сил старался принять подобающий событию вид; этот вечер уже принес ему кучу неприятностей, а теперь судьбе угодно заставить его испить последнюю горькую чашу и присутствовать при браке презираемой им женщины с королем.

— Спрячьте эти письма, Лувуа. Последнее вознаградило меня за остальные. Но все же негодяи поплатятся за свои послания. Между прочим, как фамилия молодого племянника мадам, кому она адресовала письмо? Жерар д'Обиньи, не так ли?

— Да, ваше величество.

— Назначить его полковником при первой вакансии, Лувуа.

— Полковником, ваше величество? Ведь ему еще нет и двадцати лет.

— Лувуа! Скажите, пожалуйста, кто из нас глава армии, я или вы? Берегитесь, Лувуа. Я уже предупреждал вас ранее. Вот что я скажу вам, милейший; если я захочу поставить хотя бы чурбан во главе бригады, вы должны без колебаний подписать бумагу о назначении. Ясно? Отправляйтесь в приемную и дожидайтесь там с прочими свидетелями, пока вас не позовут.

В то же время в комнатке, где горела лампадка перед изваянием пресвятой девы, шла суетня. Посредине комнаты стояла Франсуаза де Ментенон. Легкий румянец возбуждения играл на ее щеках; обычно спокойные серые глаза горели странным блеском. На ней было платье из белого глазета, отделанное и подбитое серебристой саржей, обшитое у ворота и рукавов дорогими кружевами. Вокруг нее суетились три женщины; они то поднимались с колен, то опускались на пол, то время от времени отходили в сторону, оглядывая платье, подбирая и прикалывая то тут, то там, пока не устроили все по своему вкусу.

— Ну, вот, — вымолвила главная портниха, поправляя в последний раз одну из розеток, — теперь, кажется, хорошо, ваше вел… мадам, хотела я назвать.

Г-жа де Ментенон улыбнулась при ловкой обмолвке придворной портнихи.

— Я лично совершенно равнодушна к нарядам, — произнесла она, — но мне хотелось быть сегодня именно такой, какой король желал бы меня видеть.

— Ах, мадам так просто одевать. У мадам такая фигура, такая осанка! С такой шеей, талией, такими руками какой наряд не окажется эффектным. Но как нам поступать, мадам, когда вместе с платьем приходится создавать и фигуру? Вот, например, принцесса Шарлотта-Елизавета. Вчера мы кроили ей костюм. Она маленького роста, мадам, и полна. О, просто невероятно, как она полна. На нее идет гораздо больше материи, чем на вас, мадам, хотя она значительно ниже вас. Ах, я уверена, что не милосердный господь выдумал создавать таких полных женщин. Но, впрочем, она ведь баварка, а не француженка.

Г-жа де Ментенон не слушала болтовни портнихи.

Кто-то осторожно постучался в дверь, нарушая ее молитву.

— Это Бонтан, мадам, — проговорила м-ль Нанон, — он просит передать, что король готов.

— Так не будем заставлять его дожидаться. Пойдемте, м-ль, и да благословит бог наше начинание.

Маленькое общество, собравшись в приемной короля, направилось оттуда в часовню. Впереди шел величественный епископ в зеленом одеянии, исполненный сознания важности своего сана, с молитвенником в руках, раскрытым на обряде брака. Рядом с ним семенил короткими ножками его раздатчик милости, а двое маленьких придворных слуг в ярко-красных камзолах несли зажженные факелы. Король и г-жа де Ментенон шли рядом — она спокойная и сдержанная, с кротким видом и опущенными ресницами, он с румянцем на смуглых щеках, с растерянным нервным взглядом человека, сознающего, что им переживается один из величайших этапов в жизни. Следом, в торжественном безмолвии, шла небольшая группа избранных свидетелей — высокий, молчаливый отец Лашез, Лувуа, угрюмо смотревший на невесту, маркиз де Шармарант, Бонтан к м-ль Нанон.

Факелы отбрасывали ярко-желтый свет на эту маленькую группу людей, чинно проходившую по коридорам и залам; в часовне факелы осветили фрески потолка и стен, отразились в позолоте и зеркалах, но в углах словно для борьбы с колыхавшимся светом скопились длинные мрачные тени. Король нервно вглядывался в темные ниши, в портреты предков и родственников, красовавшихся на стенах. Проходя мимо портрета своей покойной жены, Марии-Терезии, он сильно вздрогнул и, задыхаясь, прошептал:

— Боже мой! Она нахмурилась и плюнула в меня.

Ментенон дотронулась до его руки.

— Ничего нет, государь, — успокоила она также шепотом. — Игра бликов света на картине.

Ее слова произвели обычное действие на короля. Выражение испуга пропало в его взгляде, и, взяв ее за руку, он решительно зашагал вперед без боязни и робости. Минуту спустя они уже стояли перед алтарем и слушали слова, связывающие их навеки.

Когда новобрачные отошли от алтаря, на руке г-жи де Ментенон блестело новое обручальное кольцо, и часовня наполнилась гулом поздравлений. Один король ничего не говорил, но молча смотрел на свою новую спутницу жизни так, что она не желала ничего больше. Новобрачная была все так же обычно спокойна и бледна, но кровь кипела у нее в жилах. «Теперь ты королева Франции, — казалось, говорила она себе. — Теперь ты королева, королева, королева…»

Но вдруг на нее набежала тень, и она услышала тихий, но твердый шепот:

— Помните обещание, данное вами церкви.

Она вздрогнула, обернулась и увидела перед собой бледное, но грозное лицо иезуита.

— У вас похолодели руки, Франсуаза! — произнес Людовик. — Пойдемте, дорогая, мы слишком долго пробыли в этой мрачной церкви.

Глава XX. ДВЕ ФРАНСУАЗЫ

Г-жа де Монтеспан, успокоенная запиской брата, легла спать. Она знала Людовика лучше многих: ей хорошо было известно упрямство и настойчивость в мелочах, составлявших одну из отличительных черт его характера. Если он заявил, что желает быть обвенчанным архиепископом, то никто другой, кроме этого духовного чина, не может совершить обряда бракосочетания. Таким образом венчание не состоится, по крайней мере, в эту ночь. Посмотрим, что принесет завтра, но уж если ей не удастся расстроить планы короля, то, значит, она действительно лишилась ума, силы, обаяния и красоты.

Утром она оделась весьма тщательно, напудрилась, немного подрумянилась, наклеила мушку рядом с ямочкой на щеке, надела фиолетовый бархатный пеньюар и жемчужный убор с заботливостью воина, готовящегося к борьбе не на жизнь, а на смерть. До нее не долетело еще известие о великом событии этой ночи; хотя при дворе шли оживленные разговоры о нем, но у Монтеспан вследствие высокомерия, заносчивости и злого язычка не было ни друзей, ни сочувствующих ей знакомых. Она встала в отличном настроении духа и думала только о способах добиться у короля аудиенции.

Она была еще в будуаре, доканчивая свой туалет, когда паж доложил ей, что король ожидает в салоне. Г-жа де Монтеспан еле могла поверить такому счастью. Все утро она ломала голову, как бы добраться до короля, а он сам пришел к ней. Она взглянула в последний раз в зеркало, оправила поспешно платье и торопливо вышла из комнаты.

Король стоял спиной к ней, рассматривая картину Снейдерса. Когда маркиза вошла, затворив за собою дверь, он обернулся и сделал два шага навстречу. Она бросилась было к нему с радостным восклицанием, с протянутыми зовущими руками, с лицом, полным страстной любви, но он остановил ее мягким, но вместе с тем решительным жестом. Мраморные руки бесцельно свесились вдоль тела женщины. С дрожащими губами она уставилась на него и то горе, то страх попеременно отражались в ее взгляде. На лице короля залегло никогда невиданное ею прежде выражение, и кто-то внутри зашептал ей, что сегодня его воля сильнее ее страстного призыва.

— Вы опять сердитесь на меня? — вскрикнула она.

Он пришел, намереваясь прямо объявить ей о своем браке, но, увидев ее столь обворожительно красивой и любяще нежной, он понял, что даже вонзить ей нож в сердце было бы куда милосерднее, чем сообщить это. Пусть кто-нибудь другой передаст ей о случившемся. Она и сама скоро узнает эту новость. К тому же, действуя так, он избежит женских сцен, ненавидимых им всей душой. И без того ему предстояла неприятная обязанность. Все это быстро пронеслось в уме короля, но маркиза мгновенно перехватила его мысли.

— Вы пришли что-то сказать и не решаетесь. Да благословит бог доброе сердце, удерживающее жестокий язык.

— Нет, нет, мадам, я не хочу быть жестоким, — проговорил король. — Я не могу забыть, что в продолжение стольких лет вы озаряли мою жизнь и своим умом и красотой, придавали блеск моему двору. Но время идет, мадам, и у меня есть долг перед страной, стоящий выше моих личных влечений. По всем этим соображениям, я полагаю, лучше всего устроить дело так, как мы говорили в прошлый раз, а именно, вам следует удалиться от двора.

— Удалиться, ваше величество! На сколько времени?

— Навсегда, мадам.

Она стояла, стиснув руки, бледная, молча в упор глядя на него.

— Мне нечего говорить, что я сделаю все, чтобы облегчить вам ваше изгнание. Вы сами назначите себе содержание; специально для вас будет построен дворец в какой угодно части Франции, но только на расстоянии двадцати миль от Парижа… Имение.

— О, государь, как можете вы считать, что все это хоть отчасти может вознаградить меня за потерю вашей любви?

На сердце де Монтеспан легла страшная тяжесть. Если бы он горячился и сердился, она могла бы надеяться обойти его как прежде, но этот кроткий и вместе с тем твердый тон был новым для нее, и маркиза чувствовала свое полное против него бессилие. Его хладнокровие бесило ее, но де Монтеспан старалась овладеть бушевавшими страстями, принимая смиренный вид, наименее свойственный ее высокомерному, вспыльчивому характеру. Однако скоро она не выдержала.

— Я много думал, мадам, — говорил король, — и решил, что именно так должно быть. Иного выхода нет. И так как нам необходимо расстаться, то чем скорее, тем лучше. Поверьте, это в достаточной мере неприятно и мне. Я приказал вашему брату ожидать вас в девять часов у калитки с каретой, так как, может быть, вы пожелали бы уехать после наступления темноты.

— Чтобы скрыть позор от смеха двора? Это чересчур внимательно с вашей стороны, ваше величество. Но может быть, и этот поступок только ваш долг, ведь теперь только и слышно, что о долге, обязанностях, то кто же, как не вы…

— Я знаю, мадам, знаю. Я виноват. Я глубоко оскорбил вас. Поверьте, что я сделаю все возможное, дабы искупить содеянное мною зло. Пожалуйста, не смотрите на меня так сердито. Пусть это последнее свидание оставит в нас приятное воспоминание.

— Приятное воспоминание?! — Она отбросила прочь всю кротость и смирение, а в голосе ее зазвучали презрение и гнев. — Приятное воспоминание?! Вам, конечно, приятно освободиться от загубленной вами женщины, бросаясь в объятия другой, и не встречать в придворных салонах бледного лица той, которая напоминала бы вам о вашей измене. Но для меня, узницы какого-нибудь уединенного загородного дома, пренебрегаемой мужем, презираемой семьей, осыпаемой насмешками и шутками всей Франции, вдали от человека, которому я пожертвовала всем, всем, можете быть уверены, ваше величество, это будет вряд ли столь приятным воспоминанием!

В глазах короля закружился вихрь гнева, подобный бурному шквалу г-жи де Монтеспан, но он употребил над собою все усилия, чтобы его сдержать. Когда такого рода вопрос и в столь острой форме подымается между самым гордым мужчиной и самой высокомерной женщиной Франции, то кому-нибудь из них нужно же идти на уступки. Людовик понимал, что именно ему следует уступить, но его властная натура восставала против этой необходимости.

— Вы ничего не выиграете, мадам, употребляя выражения, неприличные для вашего языка и для моих ушей, — вымолвил он наконец. — Вы должны отдать должное моему поведению, ибо я умоляю, когда имею право требовать, и вместо приказания вам как моей подданной, уговариваю вас в качестве друга.

— О, вы слишком снисходительны, ваше величество. Подобного рода образ действий едва ли можно объяснить нашими отношениями в продолжение почти двадцати лет. Действительно, я должна быть благодарна вам, что вы не откомандировали за мной ваших гвардейских стрелков или не принудили меня силой выйти из дворца посреди двух рядов мушкетеров. Как мне благодарить вас за эту милость?

Она сделала низкий реверанс с насмешливой улыбкой на губах.

— Ваши слова слишком переполнены горечью, мадам.

— Так же, как и сердце, государь.

— Ну, Франсуаза, будьте благоразумны, умоляю вас. Мы оба уже не молоды.

— Очень мило с вашей стороны напоминать мне о моих годах.

— Ах, вы извращаете смысл слов. В таком случае я принужден замолчать. Может быть, вы не увидите меня больше, мадам. Не желаете ли спросить меня о чем-нибудь до моего окончательного ухода?

— Боже мой! — вскрикнула она. — И это человек? Есть ли у него сердце? Неужели это те уста, шептавшие так часто мне слова нежной любви? Неужели это те глаза, смотревшие с любовью в мои? Неужели же вы в силах оттолкнуть женщину, бывшую близкой вам, так же спокойно, как покинуть Сен-Жерменский дворец, когда приготовлен другой, более роскошный? Так вот каков конец всех ваших клятв, нежных нашептываний, мольбы, обещаний… вот он конец всего.

— Мадам, это печально для нас обоих.

— Печаль?! Разве на вашем лице она видна? Там только гнев на мою смелость и высказанную горькую правду; ах, даже радость, радость, что вы покончили с позорным делом! Но где тут печаль? А когда я уйду со сцены, все по-прежнему будет легко для вас… Не правда ли? Вы в состоянии тогда снова возвратиться к вашей гувернантке…

— Мадам!

— Да, да… вам не испугать меня. Что за дело до того, что вы в силах сделать со мной? О, я знаю все. Не считайте меня слепой. Итак, вы готовы даже жениться на •ней. Вы, потомок Людовика Святого, и вдова Скаррона, бедная приживалка, взятая мною к себе в дом из милости. Ах, как будут потихоньку гримасничать ваши придворные! Что будут строчить за спиной ничтожные поэты! Конечно, до ваших ушей не доходят подобного рода вещи, но друзьям вашим все это так больно.

— Мое терпение лопнуло, сударыня! — яростно крикнул король. — Я покидаю вас, и навсегда.

Но бешенство заставило и ее забыть осторожность и страх. Она загородила ему своей фигурой дверь. Лицо ее горело, глаза метали искры злобы, маленькая ножка в белой атласной туфле неистово топала по ковру.

— Вы спешите, ваше величество? Вероятно, она уже ожидает вас.

— Пропустите меня, мадам.

— Но какое разочарование вчера вечером, не правда ли, мой бедный король? Ах, какой удар для гувернантки. Боже мой, какой удар. Ни архиепископа, ни бракосочетания. Расстроен весь хитроумный план. Ну, разве это не жестоко?!

Людовик в недоумении смотрел на ее прекрасное, дышавшее яростью лицо, и внезапно у него в уме мелькнула мысль, что от горя она рехнулась. Какой иначе может быть скрытый смысл этих безумных слов об архиепископе и разочаровании? С его стороны недостойно было бы говорить так жестоко с больной женщиной. Надо успокоить ее, а главное — уйти.

— У вас много моих фамильных драгоценностей, — сказал он, — прошу вас оставить их себе в знак моей признательности.

Он думал сделать ей приятное и успокоить, но в одно мгновение она была уже у шкафа, где хранились ее сокровища, и стала кидать горстями камни к его ногам. Маленькие красные, желтые и зеленые шарики, звеня и сверкая, раскатились по полу, ударяясь о дубовые плинтусы пола.

— Они пригодятся для гувернантки, если приедет архиепископ! — кричала де Монтеспан.

Людовик еще более убедился, что перед ним сумасшедшая. Ему пришла в голову мысль, как лучше подействовать на более мягкую сторону ее натуры. Он быстро подошел к двери, открыл и шепотом отдал какое-то приказание. В комнату вошел юноша с длинными золотистыми волосами, падавшими на черный бархатный камзол. Это был младший сын г-жи де Монтеспан граф Тулузский.

— Я думаю, вы захотите проститься с ним, — проговорил Людовик.

Она стояла, пристально смотря на него, словно не в состоянии понять смысла его слов. Потом ей вдруг стало ясно, что от нее отбирают детей так же, как любовника, что та, другая женщина будет видеть их, говорить с ними, приобретая их любовь в ее отсутствие. Все, что было дурного в этой женщине, внезапно вырвалось наружу, и в это мгновение она действительно была безумной фурией, как считал ее король. Если сын не будет принадлежать ей, матери, то пусть не достается никому… Под рукой у нее среди различных вещей лежал нож, осыпанный драгоценными камнями. Она схватила его и кинулась на испуганного мальчика. Людовик вскрикнул и бросился вперед, пытаясь удержать обезумевшую, но его предупредили. Какая-то женщина вбежала в открытую дверь и схватила руку г-жи де Монтеспан. Завязалась короткая борьба; две гордые женские фигуры боролись между собой, а нож упал между ними. Испуганный Людовик поднял его, схватил за руку сына и выбежал из комнаты. Франсуаза де Монтеспан, шатаясь, отошла к оттоманке и увидела перед собой серьезные глаза и строгое лицо другой Франсуазы — женщины, присутствие которой как бы бросало тень на всю ее жизнь.

— Я спасла вас, мадам, от поступка, который вы первая стали бы вечно оплакивать.

— Спасли? Вы довели меня до этого!

Павшая фаворитка откинулась на высокую спинку оттоманки, заложив руки за спину и тяжело дыша. Полуопущенные веки прикрывали горевшие глаза, губы были полуоткрыты, обнаруживая белые блестящие зубы. То была настоящая Франсуаза де Монтеспан, существо кошачьей породы, притаившееся для прыжка. Теперь она была далека от той смиренной, нежной Франсуазы, привлекавшей к себе короля кроткими речами. В борьбе г-жа де Ментенон порезала руку, и кровь текла у нее с кончиков пальцев, но обе женщины не обращали на это внимания. Серые глаза г-жи де Ментенон были устремлены на бывшую соперницу с выражением человека, глядящего на слабое, лукавое создание, которое с успехом можно подчинить своей более сильной воле.

— Да, вы довели меня до этого… вы, которую я подобрала, когда у вас не было ни куска хлеба, ни глотка кислого вина. Что вы имели? Ничего… ничего, кроме имени, служившего для всех посмешищем. А что я дала вам? Все. Вы обязаны мне деньгами, положением, возможностью бывать при дворе. Все это вами получено через меня. А теперь вы же издеваетесь надо мной.

— Сударыня, я не издеваюсь. Я жалею вас от глубины души.

— Жалеете! Ха, ха! Вдова Скаррона осчастливила жалостью женщину из фамилии Мортемар. Ваше сожаление может последовать за вашей благодарностью и вашей репутацией. Тогда оно не в состоянии будет более беспокоить нас.

— Эти слова не задевают меня.

— Целиком верю, вы не из чувствительных.

— Да, у меня совесть спокойна.

— Ах, она, значит, не мучит вас?

— В этом вопросе нисколько, мадам.

— Боже мой, как должны быть ужасны другие вопросы, тревожащие вас!

— У меня не было дурных замыслов против вас.

— Никаких?

— Но что же я сделала преступного? Король приходил ко мне в комнату следить за ученьем детей. Он оставался, разговаривал со мной, спрашивал советов. Могла ли я молчать? Или я должна была притворяться, говоря не то, что думала?

— Вы восстановили его против меня.

— Я очень польщена, если действительно помогла королю обратиться на путь добродетели.

— Как прекрасно звучит это слово в ваших устах.

— Желала бы слышать его из ваших.

— Итак, по собственному признанию, вы украли у меня любовь короля, добродетельнейшая из вдов.

— Я была благодарна и хорошо расположена к вам. Вы считали себя моей благодетельницей, часто напоминая мне об этом. Вам излишне было твердить это, так как я ни на минуту не забывала о вашем добром отношении ко мне. Но когда король спрашивал меня — не отрицаю, я указывала ему, что грех есть грех и что он будет более достойным человеком, сбросив с себя греховные узы.

— Или переменит их на другие?

— На узы долга.

— Меня тошнит от вашего лицемерия. Если вы прикидываетесь монахиней, то отчего бы вам не пойти в монастырь? Вам вздумалось воспользоваться и тем и другим — иметь все преимущества двора и подражать монастырским обычаям. Но незачем рисоваться передо мной. Я знаю вас, как вы себя в глубине сердца. Я была честна, поступала открыто перед всем светом. Вы же, под прикрытием ваших пастырей и духовников, ваших алтарей и молитвенников… неужели вы думаете, что можете обмануть меня, как провели за нос других?

В первый раз серые глаза противницы засверкали. Де Ментенон поспешно сделала шаг вперед и подняла белую руку, как бы предостерегая соперницу.

— Обо мне можете судить, как угодно, — произнесла она строго. — Для меня — это болтовня попугая в вашей прихожей. Но не касайтесь священных вещей. Ах, если бы вы могли возвысить ваши мысли, если бы вы были в состоянии заглянуть в вашу душу и увидеть, пока не поздно, как постыдна и низка та жизнь, которую вы вели! Чего только вы не могли сделать? Его душа была в ваших руках, как глина в руках горшечника. Если бы вы помогли королю стать выше, направили его на лучшую стезю, пробудили в его душе все благородное и доброе, как любили бы и благословляли ваше имя повсюду от замка до хижины. Но нет, вы тянули его на дно; вы развратили его молодость, вы разлучили его с женой; вы испортили его зрелые годы. Преступление, совершаемое человеком столь высокого положения, порождает тысячи других в тех, кто считает его примером, — и все эти преступления на вашей душе. Опомнитесь, мадам, бога ради, опомнитесь, пока еще не поздно! Несмотря на всю вашу красоту, вам, как и мне, может быть, остается лишь несколько лет земной жизни. Тогда, когда поседеют эти каштановые волосы, осунутся эти белые щеки, потускнеют эти блестящие глаза, тогда… ах, да сжалится господь над грешной душой Франсуазы де Монтеспан!

На одно мгновение ее соперница опустила голову, услышав эти торжественные слова и испытывая на себе силу устремленных на нее в упор прекрасных глаз. В первый раз в жизни она стояла молча, поникнув головой. Но скоро она подняла ее с обычной вызывающей и насмешливой улыбкой на губах.

— У меня уже есть духовник, благодарю вас, — произнесла она. — О, мадам, не воображайте, что можете пустить мне пыль в глаза. Я знаю вас, хорошо знаю.

— Напротив, по-видимому, меньше, чем я ожидала. Если вы так хорошо меня знаете, как говорите, то кто же, наконец, я?

Вся горечь и ненависть, накипевшая в сердце ее соперницы, прозвучала в ответе.

— Вы гувернантка моих детей и тайная любовница короля, — кинула она в лицо де Ментенон.

— Вы ошибаетесь, — спокойно ответила та, — я гувернантка ваших детей и законная супруга короля.

Глава XXI. ЧЕЛОВЕК В КАРЕТЕ

Де Монтеспан умела притворяться, часто падая в обморок, чтобы обезоружить гнев короля. Тогда он обнимал ее, и в душе его просыпалась жалость, родная сестра любви. Но только теперь она почувствовала, как от одного слова можно, действительно, лишиться чувств. Она не сомневалась в истинности соперницы. В выражении лица, в прямом взгляде, спокойном голосе де Ментенон была полная уверенность. Одно мгновение де Монтеспан стояла, словно пораженная громом, задыхаясь, с вытянутыми руками, как бы цеплявшимися за воздух. Ее смелые глаза потускнели и остановились. Потом с резким, отрывистым криком, жалобным возгласом существа, видевшего, что борьба проиграна, она опустила гордую голову и упала без чувств к ногам соперницы.

Г-жа де Ментенон нагнулась и подняла ее, словно ребенка, отнесла ее на оттоманку и подложила под голову шелковую подушку. Потом она подняла с ковра разбросанные драгоценности, убрала их в открытый шкаф, заперла и, положив на стол ключ так, чтобы хозяйка могла легко найти его, ударила в гонг.

— Вашей госпоже дурно, — сказала она вошедшему маленькому черному пажу. — Позовите горничных. — И отдав все необходимые распоряжения, де Ментенон вышла из этой большой молчаливой комнаты, где ее по-прежнему прекрасная соперница лежала беспомощная и безнадежно-печальная, среди бархата и позолоты, словно растоптанный цветок.

Да, беспомощная, что могла эта женщина сделать еще? Да, безнадежно-печальная, — чего ей еще ожидать от беспощадно жестокой судьбы? Лишь только де Монтеспан пришла в себя, она немедленно отослала горничных и теперь лежала со сжатыми руками, осунувшимся лицом, размышляя о предстоящем грустном будущем. Она обязана уехать; это несомненно. Не только потому, что такова воля короля, но и из-за двора, где она царила безраздельно и где теперь ее ожидают горе и насмешки. В прошлом она сумела отстоять свое независимое положение перед королевой, но сейчас… она все же не настолько ослеплена ненавистью, чтобы не понять силы новой соперницы, женщины совсем иного склада, чем бедная, кроткая Мария Терезия… Да, надо уезжать.

Она приподнялась с кушетки, чувствуя, что за этот час постарела на десять лет. Впереди было много дел, а времени до вечера мало. Она швыряла драгоценности, показывая королю, что не этим жалким побрякушкам вознаградить ее за потерю любви; но теперь, когда все равно она брошена, нет смысла терять эти сокровища. Если она уже не самая могущественная женщина Франции, то может стать самой богатой. Конечно, она не будет лишена пенсии, и притом, очевидно, большой, так как Людовик всегда отличался щедростью. А потом целые залежи собранных ею за долгие годы драгоценных камней, жемчуга, золота, ваз, картин, распятий, часов, безделушек — все это, вместе взятое, оценивается во много миллионов ливров. Собственными руками она уложила все наиболее драгоценные вещи, что можно было захватить с собой, а остальные оставила на хранение брату. Целый день прошел в лихорадочной, энергичной работе с целью заглушить мысли о своем неожиданном поражении и победе соперницы. К вечеру сборы были закончены, и она распорядилась остальное имущество прислать в Petit Bourg, куда она намеревалась переселиться.

За полчаса до отъезда к ней в комнату ввели незнакомого молодого человека. Он пришел с поручением от брата.

— Г-н де Вивонн очень сожалеет, мадам, что слух о вашем отъезде распространился при дворе.

— Что мне за дело до этого, месье? — ответила г-жа де Монтеспан с прежним высокомерием.

— Он просит передать, мадам, что у западных ворот соберутся придворные посмотреть, как вы будете уезжать; прибудут г-жа де Нельи, герцогиня де Шамбор, м-ль де Роган и прочие.

Монтеспан ужаснулась при мысли об ожидавших ее новых испытаниях. Удаляться из дворца, где ее значение было выше королевы, под насмешливыми взглядами и градом злых издевательств личных врагов. О, это ужасно! После всех унижений этого рокового дня здесь таится последняя капля той горькой чаши, которую ей пришлось испить. Нервы слабели. Едва ли она была в состоянии выдержать это испытание.

— Передайте моему брату, месье, большую просьбу сделать новые распоряжения с целью сделать мой отъезд незамеченным.

— Он приказал передать вам, мадам, что это уже устроено.

— В котором же часу отъезд?

— Сейчас, как можно скорее.

— Я готова. Итак, у западных ворот?

— Нет, у восточных. Экипаж уже там.

— А где же сам брат?

— Он ждет нас у калитки парка.

— Почему же не у ворот?

— За ним следят и, если его увидят у экипажа, то все обнаружится.

— Прекрасно. Тогда, месье, если вас не затруднят мой плащ и шкатулка, отправимся немедленно.

Они прошли окольным путем через наименее посещаемые коридоры. Г-жа де Монтеспан торопилась, словно преступница, сердце усиленно билось при каждом звуке шагов. Но судьба покровительствовала ей на этот раз. Никто не попался навстречу, и скоро изгнанница уже была у калитки восточных ворот. По бокам, облокотясь на мушкеты, стояли два флегматичных швейцарца. Фонарь бросил свет на поджидавшую карету. Дверца была уже открыта; высокий мужчина, укутанный в черный плащ, подсадил ее; потом сел напротив, захлопнул дверцу, и карета покатилась по главной дороге.

Г-жа де Монтеспан нисколько не удивилась при виде человека, севшего в карету, так как в то время обычно ездили с провожатыми, и незнакомец, очевидно, занимал пока место ее брата. Все было вполне естественно. Но когда прошло минут десять, а незнакомец продолжал сидеть все так же неподвижно и безмолвно, она с любопытством взглянула на него, пытаясь разглядеть его лицо в окружавшем их мраке. Насколько она могла рассмотреть, когда садилась в карету, он был одет, как дворянин, а по отвешенному поклону опытный глаз бывшей фаворитки подсказал, что она имеет дело с человеком, обладавшим манерами придворного. Но те, которых она знала, бывали всегда учтиво любезны и разговорчивы, а этот человек, напротив, тих и молчалив. Снова она сделала попытку разглядеть его. Шляпа незнакомца была надвинута на глаза, плащ закрывал нижнюю часть лица, но ей показалось, что из-под полей шляпы на нее смотрят два пристальных глаза.

От продолжительного безмолвия смутное беспокойство зародилось в ее душе. Пора его нарушить.

— Сударь, мы уже миновали, наверное, калитку парка, где должен был ожидать нас мой брат.

Незнакомец ничего не ответил, продолжая сидеть все так же безмолвно. Она подумала, что, быть может, тяжелый грохот кареты заглушил звук голоса.

— Я говорю, месье, — повторила она, наклоняясь вперед, — мы проехали место встречи с г-ном де Вивонн.

Он не обращал никакого внимания на ее слова.

— Месье! — крикнула она. — Повторяю, мы проехали ворота.

Молчание.

Дрожь пробежала по телу. Кто этот безмолвный незнакомец? Внезапно ей пришло в голову, что провожатый, может быть, немой.

— Вы, сударь, не владеете языком? — спросила она. — Если это причина вашего упорного молчания, подымите руку, и я пойму вас.

Он сидел все так же окаменело, неподвижный и молчаливый.

Внезапный страх овладел ее душой. Господи, она заперта во тьме с этим ужасным, безгласным существом! Она громко вскрикнула от ужаса и попробовала, опустив окно, открыть дверцу. Железная рука схватила ее за руку и заставила опуститься на прежнее место. Однако неизвестный не произнес ни звука, а слышался только стук и скрип кареты да топот мчавшихся лошадей. Путешественники оставили Версаль далеко за собой и ехали теперь по проселочным дорогам. Стало еще темнее; по небу ходили тяжелые, темные тучи; далеко на горизонте послышались раскаты грома.

Г-жа де Монтеспан, задыхаясь, откинулась на кожаные подушки кареты. Она была женщина смелая, но внезапный страх, охвативший ее в момент слабости, потряс ее до глубины души. Она забилась в угол экипажа, впившись расширенными от ужаса глазами в фигуру человека, сидевшего напротив. Если бы он сказал хоть что-нибудь. Что бы она ни узнала, что бы ей ни угрожало — все лучше молчания смерти. Было темно, и она едва могла различать его смутный силуэт, к тому же с каждой минутой становилось все темнее и темнее от надвигавшейся бури. Ветер налетал короткими, сердитыми порывами; вдали грохотал гром. Безмолвие стало невыносимым. Она должна нарушить его во что бы то ни стало.

— Сударь, — крикнула она, — тут произошла какая-то ошибка! Не знаю, на каком основании вы мешаете мне опустить окно и отдать приказания кучеру.

Молчание.

— Повторяю, тут какая-то ошибка. Это карета моего брата, г-на де Вивонн, а он не из тех людей, которые позволят невежливо обращаться с его сестрой.

Несколько тяжелых капель дождя ударилось в стекло кареты. Тучи стали плотнее и повисли над землей. Монтеспан не могла видеть застывшей фигуры, но от этого вид неизвестного казался еще более зловещим. Она громко вскрикнула от ужаса, но отчаянный крик произвел на незнакомца впечатление не более, чем слова.

— Сударь, — кричала она, хватая его за рукав, — вы пугаете меня! Вы страшите меня! Я не сделала вам ничего дурного. Почему же вы намерены обидеть несчастную женщину? О, скажите что-нибудь, ради бога, скажите!

Тот же шум дождя, барабанящего по окнам, и гробовое молчание, нарушаемое только ее прерывистым дыханием.

— Может быть, вам неизвестно, кто я? — продолжала де Монтеспан, пытаясь говорить обычным властным тоном и обращаясь к полной непроницаемой тьме. — Вы рискуете узнать слишком поздно, кого вы избрали предметом своей шутки. Я — маркиза де Монтеспан и не из тех, кто забывает нанесенное ей оскорбление. Если вы хоть немного знакомы с придворной жизнью, то должны знать, что мое слово имеет некоторое значение у короля. Вы можете увезти меня в этой карете, но я не из тех людей, которые могут исчезнуть бесследно и неотмщенными. Если бы вы… О, Иисусе, сжалься надо мной!

Яркая молния внезапно разорвала огромную тучу, и на мгновение по всей окрестности и внутри кареты стало светло как днем. Лицо незнакомца с широко раскрытым ртом оказалось на незначительном расстоянии от лица г-жи де Монтеспан; в его блестящих, прищуренных глазах сверкало злорадное веселье. При вспышке яркого света ясно можно было различить все мельчайшие подробности этого облика — красный дрожащий язык, большие белые зубы, короткую, торчащую вперед остроконечную бородку.

Но не внезапная вспышка молнии, не смеющееся злое лицо с высунутым языком заставили застыть от ужаса Франсуазу де Монтеспан. Перед ней был тот, кого она боялась более всех на свете и которого менее всего ожидала встретить.

— Морис! — вскрикнула она. — Морис, вы?

— Да, милая женушка, это я. Как видите, после долгой разлуки мы снова рядышком.

— О, Морис, как вы напугали меня. Как могли вы быть так жестоки? Почему вы не хотели вымолвить ни слова.

— Мне приятно было сидеть молча и знать, что после стольких лет вы снова принадлежите мне одному, и никого нет между нами. Ах, женушка, как часто я мечтал об этом сладком часе.

— Я была виновата перед вами, Морис. О, как была виновата! Простите меня.

— У нас в семье не знают пощады, милая Франсуаза. Не напоминает ли вам эта поездка былое время? А карета? Все та же самая, в которой мы когда-то возвращались из кафедрального собора, где вы так мило произнесли обеты верности мужу. Я сидел там, где и теперь, а вы вот тут; я взял вашу руку, как беру сейчас, и пожал ее, а…

— О, негодяй, вы вывихнули… вы сломали мне руку!

— О, нет, милая женушка. А помните, как вы шептали мне клятвы любить меня всегда, как я нагнулся к вашим губам и…

— О, помогите, помогите! Ах, жестокий, вы ударили меня кулаком в губы.

— Неужели? Кто бы мог подумать в тот весенний день, когда мы строили наши планы на будущее, что между нами дело дойдет до этого? А вот еще и еще…

Он бешено наносил удары кулаками в темноте, стараясь попасть ей в лицо. Она бросилась на дно кареты, пряча лицо в подушки. А он с силой и яростью помешанного сыпал удары, падавшие то на кожаные подушки, то на деревянную обшивку, не обращая внимания на свои израненные руки…

— Итак, я заставил вас замолчать, — наконец прохрипел он. — Прежде я делал его поцелуями. Но время идет, Франсуаза, все изменяется, женщины становятся неверными, мужчины — суровыми.

— Можете убить меня, если так хочется, — простонала она.

— И убью! — просто ответил он.

Карета по-прежнему продолжала мчаться, покачиваясь и подпрыгивая в глубоких колеях. Гроза прошла, но еще слышны были отдаленные раскаты грома и далеко на горизонте по-прежнему вспыхивали молнии. Взошла луна; ее ясный, холодный свет посеребрил большие равнины, окаймленные тополями, осветил и забившуюся в угол кареты фигуру женщины, и ее ужасного спутника. Он откинулся назад и, сложив руки на груди, со злорадством смотрел на отчаяние кровно оскорбившей его когда-то женщины.

— Куда вы везете меня? — проговорила она после долгого молчания.

— В Портилльяк, милая женушка.

— Почему именно туда? Что вы намерены сделать со мной?

— Заставить этот лживый язычок умолкнуть навеки. Он не будет более обманывать людей.

— Так вы убьете меня?

— Назовите этот акт как угодно.

— У вас камень вместо сердца.

— Оно было отдано женщине.

— О, я действительно наказана за грехи!

— Не сомневайтесь, что именно за свои.

— Неужели я ничем не могу искупить их?

— Я позабочусь об их искуплении.

— У вас с собой шпага, Морис. Отчего же вы не убьете меня, если так уж сердиты? Отчего вы не вонзите ее в мое сердце?

— Будьте уверены, что я поступил бы именно так, не будь у меня превосходной причины делать иначе.

— Какой?

— Я расскажу вам. В Портилльяке я пользуюсь правом жизни и смерти его жителей. Там я полный властелин; я могу пытать, могу судить и казнить виновных. Это моя законная привилегия. Жалкий король не посмеет отомстить за вас, так как право на моей стороне, и он не сможет отвергнуть его, не приобретя себе врага в каждом сеньоре Франции.

Он снова открыл рот и расхохотался над своей собственной изобретательностью, а она, дрожа всем телом, отвернулась, закрыв лицо руками, из боязни видеть жестокое лицо и горящие глаза бывшего супруга. Еще раз она мысленно вознесла молитву богу, прося простить ее греховную жизнь. Так мчавшиеся лошади уносили в ночь мужа и жену, молча сидевших друг против друга с ненавистью и страхом в сердцах. Наконец, на повороте дороги они увидали огонь на башне, и перед ними во тьме возникла неясная тень громадного здания. То был замок Портилльяк.

Глава XXII. ЭШАФОТ В ПОРТИЛЛЬЯКЕ

Вот почему Амори де Катина и Амосу Грину удалось увидеть из окна своей тюрьмы приехавшую в полночь карету, откуда была вытащена пленница. Этим объяснялись и спешная работа, и страшная утренняя процессия. Они видели, как вели на смерть Франсуазу де Монтеспан, слышали ее последний жалобный призыв, когда тяжелая рука негодяя с топором на плече упала ей на шею, заставляя встать на колени. С резким криком ужаса отшатнулась она от запачканной кровью плахи, палач поднял топор, а г-н де Монтеспан шагнул вперед, протянув руку, с целью схватить изящную головку за длинные каштановые волосы и пригнуть ее на плаху. И вдруг внезапно он остановился в изумлении, застыв с выставленной вперед ногой и протянутой рукой, с полуоткрытым ртом и остекленевшим взглядом.

И действительно, представившееся его глазам зрелище могло удивить кого угодно. Из маленького четырехугольного окна, расположенного перед ним, головой вперед внезапно выпал какой-то человек, упал на вытянутые вперед руки и моментально вскочил на ноги. Затем показалась другая голова — человека, который, хотя и упал грузнее первого, но так же быстро вскочил на ноги. На первом был гвардейский мундир с серебряной отделкой; второй с чисто выбритым лицом, в темной одежде, имел вид мирного гражданина; у обоих в руках было по короткому, заржавленному железному пруту. Ни один из них не проговорил ни слова, но гвардеец быстро сделал два шага вперед и ударил палача, только что приготовившегося отсечь своей жертве голову. Послышался глухой удар, и прут отлетел в сторону. Палач дико вскрикнул, уронил топор, схватился обеими руками за голову и, сделав несколько зигзагов по эшафоту, скатился замертво вниз, на землю.

С быстротой молнии де Катина схватил упавший топор и стал перед де Монтеспаном, вызывающе закинув на плечо тяжелое орудие.

— Ну? — проговорил он.

Одно мгновение маркиз был так ошеломлен, что не мог сказать ни слова. Только теперь он, наконец, понял, что эти незнакомцы стали между ним и его жертвой.

— Схватить их! — крикнул он, обращаясь к своей свите.

— Одну минуту, — громко промолвил де Катина внушительным тоном. — По моему мундиру вы видите, кто я. Я — телохранитель короля Франции. Кто посмеет тронуть меня — обидит его. Поберегитесь. Это опасная игра.

— Вперед, трусы! — проревел де Монтеспан.

Но вооруженные слуги колебались. Страх перед королем походил на огромную тень, нависшую над всей Францией. Де Катина заметил эту нерешительность и использовал ее.

— Здесь женщина — избранница короля! — крикнул он. — И если вы посмеете тронуть хоть один волос на ее голове, клянусь вам, ни единой душе на этом дворе не избегнуть мучительной казни. Безумцы, неужели вам охота подвергаться пытке или корчиться в кипящем масле из-за приказаний этого сумасшедшего?

— Кто эти люди, Марсо? — в бешенстве крикнул маркиз.

— Пленники, ваше сиятельство.

— Что? Чьи пленники?

— Ваши, ваше сиятельство.

— Кто приказал задержать их?

— Вы! Их привезли со стражей, показавшей ваше кольцо с печатью.

— Я первый раз в жизни вижу эти рожи. Тут вмешался сам дьявол. И они еще смеют угрожать мне в моем собственном замке и стать между мной и моей женой. Нет, черт возьми! Этого не будет. Смерть им! Эй вы, Марсо, Этьенн, Жильбер, Жан, Пьер, все, кто жрет мой хлеб, хватайте негодяев!

Он окинул всех яростным взглядом, но повсюду встретил только опущенные головы и потупленные взоры. С отвратительным ругательством он выхватил из ножен шпагу и кинулся к жене, стоявшей ни живой ни мертвой у плахи. Де Катина бросился между ними, с целью защитить ее, но бородатый сенешаль Марсо предупредил эту попытку, обхватив своего господина поперек туловища. С отвагой безумца, сжав зубы, с пеной у рта, де Монтеспан перевернулся в державших его руках и, высвободив шпагу, всадил ее через темную бороду глубоко в горло Марсо. Тот с ужасным криком повалился навзничь; кровь брызнула изо рта, но прежде чем убийца успел вытащить обратно шпагу, де Катина и американец, при помощи дюжины слуг, стащили злодея с эшафота; Амос Грин связал его так, что убийца мог только свирепо ворочать глазами и плеваться. Слуги были настолько раздражены преступлением своего господина — все любили Марсо, — что, при наличии топора и плахи, расправа могла бы быть довольно короткой, если бы не внезапно раздавшийся ясный, продолжительный призыв трубы, переливавшийся в тихом утреннем воздухе. Де Катина навострил уши, как собака, услышавшая своего хозяина.

— Вы слышали, Амос?

— Это труба.

— Да, сигнал гвардии. Эй вы, бегите скорее к воротам, приподымите спускную решетку и опустите подъемный мост. Поторопитесь, а не то и теперь еще можете ответить за грехи своего господина. А ведь еле-еле удалось спасти бедняжку, Амос.

— Да, друг мой. Я видел, как он уже протянул руку к ее волосам в ту минуту, как вы выскочили в окно. Еще одна минута — и она была бы скальпирована. Но что за красавица женщина, никогда я не видал прелестнее лица, и ей не подобает валяться здесь, на этих грязных досках.

Он снял с г-на де Монтеспан его длинный черный плащ и, сделав из него подушку для лежавшей без чувств женщины, с осторожностью и нежностью, казавшимися странными в человеке его сложения и осанки, подсунул его под голову маркизы.

Он еще продолжал стоять, наклонясь над ней, когда послышался стук опускаемого моста, затем топот копыт, бряцание оружия, и во двор въехал отряд кавалеристов. Во главе отряда гарцевал высокий всадник в парадном костюме гвардейца, с развевающимся пером на шляпе, в длинных перчатках из буйволовой кожи, с блестевшей на солнце шпагой. Легким галопом он подъехал к эшафоту и быстрым взглядом темных проницательных глаз оглядел группу ожидавших его людей. При виде его лицо де Катина радостно улыбнулось, и в одно мгновение он уже стоял у стремени приехавшего.

— Де Бриссак!

— Де Катина? Вот так сюрприз! Скажи, пожалуйста, ты-то как сюда «явился?

— Я был в плену. Де Бриссак, ты передал поручение в Париж?

— Конечно, да.

— И архиепископ приехал?

— Да.

— А бракосочетание?

— Состоялось, как было условленно. Поэтому-то эта женщина и принуждена была покинуть дворец.

— Я так и думал.

— Надеюсь, с ней не случилось ничего дурного?

— Я и мой друг подоспели как раз вовремя и спасли ее. Ее муж лежит вот там связанным. Это сущий дьявол, де Бриссак.

— Вполне вероятно; но и ангел ожесточился бы, будь он на его месте.

— Мы связали его. Он убил человека.

— Право, вы не теряли времени.

— Как ты узнал, что мы здесь?

— Это — неожиданное удовольствие.

— Так ты приехал не ради нас?

— Нет, ради этой дамы.

— А как этому негодяю удалось захватить ее?

— Брату было поручено королем увезти ее. Муж пронюхал об этом и ложным известием заманил ее в свою карету, стоявшую у других ворот. Когда де Вивонн убедился, что она не пришла, он бросился в ее покои — там оказалось пусто. Он принялся расспрашивать и скоро выяснил, каким образом и с кем она уехала. На дверцах кареты заметили герб де Монтеспан, и король послал меня сюда с моим отрядом. Мы скакали быстро, как только могли.

— Ах, и все-таки опоздали бы, если бы не странный случай, приведший нас сюда. Не знаю, кто напал на нас, так как этот человек, очевидно, ничего не знал о случившемся с нами. Впрочем, все объяснится впоследствии. Как нам поступить теперь?

— Я получил приказание. Мадам надо отправить в замок» Petit Bourg «, а всех виновных в учиненном насилии над ней держать арестованными, пока не станет известна в дальнейшем воля короля. Замок должен перейти во владение казны. Но тебе, де Катина, ведь нечего теперь делать?

— Да, только мне хотелось бы съездить в Париж, посмотреть, как поживают дядя и его дочь.

— Ах, что за миленькая у тебя кузиночка. Клянусь душой, я нисколько не удивляюсь, что ты так хорошо знаком всем обывателям улицы св. Мартина. Ну, хорошо, я передал твое поручение, а теперь ты выполни мое.

— От всей души. Куда надо ехать?

— В Версаль. Король, наверно, горит нетерпением узнать, как мною выполнено его приказание. Ты имеешь полное право рассказать ему все, так как, не будь тебя и твоего друга, дело могло окончиться весьма печально.

— Я буду там через два часа.

— Есть у вас лошади?

— Наши убиты.

— Вы найдете других здесь, в конюшнях. Выбирайте самых лучших, так как потеряли своих на службе короля.

Совет был слишком соблазнителен, чтобы пренебречь им. Де Катина подозвал Амоса Грина, и оба поспешно направились к конюшням, а де Бриссак в отрывистых, резких выражениях приказал слугам разоружиться, расставил гвардейцев по всему замку и распорядился об отъезде г-жи де Монтеспан, мужа которой велел посадить в тюрьму.

Час спустя друзья быстро мчались по проселочной дороге, вдыхая чудный воздух, казавшийся им еще свежее после сырого, отвратительного воздуха темницы. Далеко позади маленькие темные зубцы стен, поднимавшихся над лесом, указывали на покинутый им замок, а впереди на краю горизонта раннее солнце обогревало своими лучами великолепный дворец — цель их путешествия.

Глава XXIII. ПАДЕНИЕ СЕМЬИ ДЕ КАТИНА

Через два дня после бракосочетания г-жи де Ментенон с королем в ее скромной комнатке происходило собрание, послужившее причиной невыразимых страданий сотен тысяч людей и в то же время ставшее орудием распространения французского искусства, галльской изобретательности и энергии среди более вялых тевтонских народностей, ставших и сильнее и лучше с тех пор, как к ним привилась эта закваска. В истории великое зло иногда имеет благодетельные последствия, самые благие результаты часто вытекали непосредственно из преступлений.

Наступило время, когда церковь была вправе потребовать от г-жи де Ментенон исполнения обещаний, и бледные щеки и печальные глаза последней ясно свидетельствовали о бесполезности борьбы с голосом своего нежного сердца, который она старалась заглушить аргументами окружавших ее ханжей. Она хорошо знала французских гугенотов. Да и кто лучше мог знать их, как не эта женщина, сама вышедшая из их среды и выросшая в их вере? Ей слишком знакомо было их терпение, благородство, независимость, упорство. Каковы же были шансы, чтобы они согласились с желанием короля? Может быть, на это пойдут некоторые из вельмож, но вся масса этих людей будет смеяться над галерами, тюрьмой и даже виселицей, когда зайдет дело о вере их отцов. Если на веру начнется гонение и они останутся верными ей, то им придется или бежать из Франции, или умирать, заживо прикованными к веслу, или звенеть кандалами по дороге. Такова была страшная альтернатива, предстоявшая группе людей, которая представляла собой целый, хотя и небольшой, народ. Всего ужаснее, что она, родная им по крови, должна будет поднять голос против них. Но обещание дано, и пробил час его выполнения.

На этом собрании был красноречивый епископ Боссюэт, военный министр Лувуа и знаменитый иезуит отец Лашез Все они приводили аргумент за аргументом с целью убедить короля.

Рядом с ними стоял еще один аббат, настолько худой и бледный, что казался выходцем с того света. В его больших темных глазах горел свирепый огонь, а в сдвинутых темных бровях и в сжатых челюстях читалась непоколебимая решимость. Мадам, наклонясь над пяльцами, молча вышивала разноцветными шелками. Король сидел, подперев рукой голову, с видом затравленного человека, сознающего, что у него нет сил выйти из тяжелого положения, в которое он попал. На низком столике лежала бумага, перо и чернила. Это был приказ об отмене Нантского эдикта, нуждавшийся только в подписи короля для вступления в законную силу.

— Итак, отец мой, вы полагаете, что если я уничтожу эту ересь, то могу надеяться на спасение в загробном мире? — спросил король.

— Вы заслужите награду.

— И вы думаете так же, г-н архиепископ?

— Конечно, ваше величество.

— А вы, аббат дю Шайла?

Худой священник заговорил первый раз; слабая краска показалась на его щеках, а впалые глаза засверкали мрачным огнем тупого фанатика.

— Не знаю, спасетесь ли вы, ваше величество. Я думаю, для этого нужно еще очень многое. Но нет никакого сомнения в том, что будете осуждены, если не решитесь на этот шаг.

Король гневно привскочил в кресле и, нахмурясь, взглянул на говорившего.

— Ваши слова несколько резки для моего непривычного слуха! — заметил он.

— Было бы жестоко оставить вас сомневающимся в подобного рода вопросе. Повторяю, судьба вашей души находится на весах. Ересь — смертельный грех. По одному вашему слову тысячи еретиков обратились бы к господствующей церкви. Поэтому тысячи смертных грехов лежат на вашей душе. На что же она может рассчитывать, если вы не искупите их?

— Мои отец и дед терпели гугенотов.

— Оба они, если только бог не оказал им особой милости, горят теперь в аду.

— Это дерзость! — крикнул король, вскакивая с места.

— Государь, я все равно высказал бы то, что считаю истиной, будь вы пятьдесят раз король. Что для меня какой бы то ни было человек, когда я говорю о царе царей? Взгляните, неужели человек, настолько изуродованный, побоится свидетельствовать истину.

Внезапным движением он откинул длинные рукава рясы и вытянул свои белые худые руки, кости которых были сломаны и изуродованы так, что приняли какой-то фантастический вид. Даже Лувуа, бездушный придворный, и оба духовника вздрогнули при виде этих ужасных рук. Аббат поднял руки вверх и возвел глаза к небу.

— И прежде небо избирало меня свидетельствовать истину, — проговорил он вдохновенно. — Я услышал, что для поддержания молодой сиамской церкви нужна кровь, и я отправился туда. Они распяли меня, вывихнули и сломали мне кости. Меня бросили, считая мертвым, но бог вновь вдохнул в тело жизнь, чтобы я был участником великого дела возрождения Франции.

— Вынесенные вами страдания, отец мой, дают вам полное право надеяться и на церковь и на меня, ее сына и покровителя, — сказал Людовик, садясь на место. — Что же вы посоветуете относительно гугенотов, не желающих менять своей веры, отец мой?

— Они переменят ее! — вскрикнул дю Шайла со страшной улыбкой на мертвенно-бледном лице. — Они должны покориться, иначе их следует сломить. Что за беда, если даже все они будут стерты в порошок, раз можно будет основать на их костях единую в стране церковь верующих?

Его впалые глаза свирепо горели; бешено и гневно он потрясал в воздухе своей костлявой рукой.

— Значит, жестокости, испытанные вами, не сделали вас более сострадательным к людям?

— Сострадательным? К еретикам? Нет, государь, личные мои страдания доказали мне все ничтожество телесной жизни и научили тому, что истинное милосердие к человеку состоит в улавливании его души, подвергая всякому ущемлению поганое тело. Я взял бы эти гугенотские души, ваше величество, даже в том случае, если бы для этого потребовалось обратить Францию в пустыню.

Бесстрашные слова священника, полные пылкого фанатизма, очевидно, произвели сильное впечатление на Людовика. Он глубоко задумался и какое-то времени сидел молча, опустив голову на руки.

— Ваше величество, — тихо проговорил отец Лашез, — едва ли понадобятся крутые меры, упомянутые достойным аббатом. Как я уже говорил, вас настолько любят в вашей стране, что одной только огласки вашей воли в этом вопросе будет достаточно, чтобы заставить их обратиться в истинную веру.

— Желал бы думать так, очень желал бы, отец мой. Но что это?

В полуоткрытую дверь заглянул камердинер.

— Здесь капитан де Катина; он желает немедленно видеть ваше величество.

— Попросите капитана войти. Ах! — Казалось, королю пришла в голову счастливая мысль. — Проверим, какую роль будет играть любовь ко мне в этом вопросе. Если она и существует где-нибудь, то скорее всего среди моих испытанных телохранителей.

Капитан только что вернулся из замка Портилльяк. Оставив Амоса Грина с лошадьми, весь в пыли и грязи, он явился сейчас же с докладом к королю. Войдя в комнату, де Катина остановился со спокойным видом человека, привыкшего к подобным сценам, и отдал честь.

— Какие вести, капитан?

— Майор де Бриссак просил меня передать вашему величеству, что им занят замок Портилльяк. Дама в безопасности, муж ее арестован.

Людовик и жена его быстро переглянулись с явным облегчением.

— Это хорошо! — проговорил король. — Между прочим, капитан, за последнее время вы исполнили много моих поручений, и всегда успешно. Я слышал, Лувуа, что Деласаль умер от оспы.

— Да, вчера, ваше величество.

— Тогда я приказываю вам зачислить г-на де Катина на освободившуюся вакансию майора. Позвольте мне первым поздравить вас, майор, хотя вам для этого и придется переменить голубой мундир гвардии на серый мушкетеров. Как видите, мы не желаем расставаться с вами.

Де Катина поцеловал протянутую руку короля.

— Дай бог оказаться вполне достойным выпавшей на мою долю чести, ваше величество.

— Ведь вы готовы на все, чтобы служить мне, не так ли?

— Моя жизнь принадлежит вам, ваше величество.

— Очень хорошо. Тогда позвольте проверить вашу преданность.

— Я готов.

— Испытание не будет слишком суровым. Видите бумагу на столе. Это приказ всем гугенотам в моих владениях отказаться от своих религиозных заблуждений под страхом изгнания или заточения. Я знаю, многие из моих верных подданных виновны в этой ереси, но я убежден, что лишь только до них дойдет моя ясно выраженная воля, они отрекутся от нее, войдя в лоно истинной церкви. Я был бы очень счастлив, если б мое желание было беспрекословно выполнено, так как тяжело употреблять силу против всякого подданного, носящего имя француза. Вы слышите меня?

— Да, ваше величество.

Молодой человек страшно побледнел. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, то сжимая, то разжимая руки. Много раз ему приходилось бросать вызов смерти, но никогда он не испытывал столь огромной тяжести на сердце, как в данную минуту.

— Вы сами — гугенот, насколько мне известно. Поэтому на вашем первом примере я хочу видеть результат отмены Нантского эдикта. Дайте нам услышать из ваших уст, что, по крайней мере, вы готовы последовать за вашим королем в этом, как и во всем остальном.

Де Катина колебался, хотя его сомнения касались скорее формы ответа, чем его сущности. Он почувствовал, как в одно мгновение счастье лишает его всех даров, ниспосланных в прежнее время. Король поднял брови, нетерпеливо барабаня пальцами и глядя на смущенное лицо и в один миг изменившуюся осанку молодого человека.

— К чему столько размышлений? — крикнул он. — Вы человек, возвышенный мною. Впереди вас ждут мои милости! Тот, кто носит в тридцать лет эполеты майора, к пятидесяти может рассчитывать на жезл маршала. Ваше прошлое принадлежит мне, то же можно сказать и о будущем. Разве у вас есть какие-нибудь иные виды?

— Никаких, помимо вашей службы, ваше величество.

— Почему же молчите? Почему не соглашаетесь на мое требование?

— Не могу, ваше величество.

— Не можете?!

— Да, это невозможно. Я навсегда бы потерял душевный покой, всякое уважение к себе, если бы ради положения или богатства изменил вере своих предков.

— Вы с ума сошли, мой милый! С одной стороны все, чего только может желать человек, а что с другой?

— Моя честь.

— А разве принять религию короля значит поступить бесчестно?

— С моей стороны было бы подло принять религию, в которую я не верю, соблюдая только выгоды.

— Так уверуйте.

— Увы, ваше величество, насилие плохо уживается с верой. Она должна сама снизойти на человека, а не он идти к ней.

— Право, отец мой, — проговорил Людовик с горькой усмешкой, обращаясь к своему духовнику-иезуиту, — мне придется набрать кадет из вашей семинарии, так как мои офицеры оказываются казуистами и теологами. Итак, в последний раз, вы отказываетесь исполнить мое требование?

— О, ваше величество…

Де Катина сделал шаг вперед, с протянутыми руками, со слезами на глазах.

Но король остановил его жестом.

— Мне не нужно никаких уверений, — жестко проговорил он. — Я сужу человека по его поступкам. Отрекаетесь вы или нет?

— Не могу, ваше величество.

— Видите, — сказал Людовик, снова оборачиваясь к иезуиту. — Это не так легко, как казалось.

— Действительно, этот человек упрям, но другие будут уступчивее.

Король отрицательно покачал головой.

— Хотел бы я знать, как поступить? — сказал он. — Мадам, я знаю, вы всегда даете мне самые лучшие советы. Вы слышали все, что говорилось здесь. Что вы посоветуете?

Она продолжала сидеть, устремив глаза на вышивание, но голос ее был тверд и ясен, когда она ответила:

— Вы сами сказали, что вы старший сын церкви. Если и этот покинет ее, то кто будет исполнять ее веления? И в том, что говорит святой аббат, есть правда. Вы рискуете погубить свою душу, щадя эту греховную ересь. Она растет и процветает, и если не вырвать ее с корнем теперь, то плевелы могут заглушить пшеницу.

— В настоящее время, — подтвердил Боссюэт, — во Франции есть целые области, где, путешествуя весь день, вы не встретите ни одного костела и где все обитатели, от вельмож до крестьян, принадлежат к этой проклятой ереси. Вот, например, в Севеннах, где народ так же дик и суров, как его родные горы. Да сохранит бог наших отцов церкви, уговаривающих тамошних жителей бросить их заблуждения.

— Кого мне послать на столь опасное дело? — спросил Людовик.

Аббат дю Шайла упал на колени, простирая к королю свои обезображенные руки.

— Меня, государь, меня! — кричал он. — Я никогда не просил у вас никаких милостей и не буду просить их впредь. Но я тот человек, которому сам бог поручает сломить упорство этих людей. Пошлите меня с проповедью истинной веры к жителям Севенн.

— Боже, помоги им! — пробормотал Людовик, глядя со смешанным чувством страха и отвращения на изнуренное лицо и свирепые глаза фанатика. — Очень хорошо, аббат, — проговорил он вслух, — вы отправитесь в Севенны.

Может быть, на одно мгновение сурового аббата словно охватило предчувствие того ужасного утра, когда он будет прятаться в углу горящего дома от направленных на него кинжалов. Он закрыл лицо руками, и инстинктивная дрожь пробежала по изможденному телу аскета. Но он сейчас же встал с колен и, сложив смиренно руки, принял прежнюю спокойную позу. Людовик взял со стола перо и пододвинул к себе бумагу.

— Итак, все вы даете мне один и тот же совет, — закончил он, — вы, епископ, вы, отец мой, вы, мадам, и вы, Лувуа. Ну, если в результате этого получится зло, да падет оно не на меня одного. Но что это?

Де Катина вдруг выступил вперед, протянув руку. Его горячая, порывистая натура внезапно перешла границы осторожности. Перед глазами словно промелькнула бесконечная вереница мужчин, женщин и детей одной с ним веры. Все они не могли защитить себя ни единым словом, ни единым жестом, и теперь все смотрели на него, как на единственного защитника и спасителя. Пока все шло гладко в жизни, он мало думал о подобных вопросах, но теперь, когда надвигалась опасность и была затронута более глубокая сторона его натуры, он почувствовал, как мало значили даже сама жизнь и личное счастье в сравнении с этой великой вечной правдой…

— Не подписывайте этой бумаги, ваше величество! — крикнул он. — Вы еще доживете до того времени, когда будете жалеть, что у вас не отсохла рука, прежде чем она взялась за это перо. Я знаю это, государь; я уверен в этом! Вспомните всех этих беспомощных людей — маленьких детей, молодых девушек, стариков и слабых. Их вера — они сами. Это равносильно тому, чтобы требовать от листьев переменить сучья, на которых они растут. Они не могут изменить верования. Самое большее, на что вы еще могли рассчитывать, — это обратить их из честных людей в лицемеров. Но к чему вам это? Они почитают вас. Они любят вас. Никому не делают вреда. Гордятся, служа в ваших армиях и сражаясь за вас. Заклинаю вас, государь, именем всего для вас святого, хорошенько подумать, прежде чем подписать приказ, приносящий несчастье и отчаяние сотням тысяч ваших верноподданных!

На одно мгновение король поколебался, слушая короткие, отрывистые мольбы молодого воина, но выражение лица его снова ожесточилось, когда он вспомнил, как все его личные просьбы не могли подействовать на этого молодого придворного щеголя.

— Религия французского короля должна быть религией Франции, — произнес он, — и если мои собственные гвардейцы противятся мне в этом вопросе, я принужден найти других, более преданных. Вакансия майора мушкетеров должна быть отдана капитану де Бельмон, Лувуа.

— Слушаю, ваше величество.

— Вакансию де Катина можно передать лейтенанту Лабадуаер.

— Слушаю, ваше величество.

— А я уже лишен чести служить вам?

— Вы слишком несговорчивы для этого.

Де Катина беспомощно опустил руки, и голова его упала на грудь. Когда он осознал гибель всех надежд и жестокую несправедливость поступка короля, он громко, безнадежно вскрикнул и бросился вон из комнаты. Горячие слезы бессильного гнева текли по его щекам. В таком виде, с растерзанным мундиром, со шляпой на боку, рыдая и жестикулируя, он влетел в конюшню, где Амос Грин спокойно курил трубку, скептически наблюдая уход конюхов за лошадьми.

— Что случилось, черт возьми? — спросил он, вынимая трубку изо рта.

— Эта шпага, — кричал француз, — я не имею более права носить ее! Я сломаю ее!

— Ну, и я также свой нож, если это может помочь вам.

— Прочь и это! — продолжал кричать де Катина, срывая серебряные эполеты.

— Ну, и в этом отношении вы перещеголяли меня, у меня их никогда и не было. Но скажите, в чем дело, нельзя ли помочь вам?

— В Париж! В Париж! — бешено кричал де Катина. — я погиб, но, может быть, еще успею спасти их. Скорее лошадей!

Американец ясно видел, что случилось какая-то неожиданная беда, поэтому он поспешно принялся помогать другу, и с помощью конюхов они оседлали лошадей.

Через пять минут оба уже летели по дороге, а менее чем через час покрытые пеной и еле державшиеся на ногах кони остановились у высокого дома на улице Св. Мартина. Де Катина выпрыгнул из седла и стремительно взбежал по лестнице. Амос Грин следовал за ним своей обычной спокойной походкой.

Старый гугенот и его очаровательная дочь сидели около большого камина; рука Адели покоилась в руке отца. Оба вскочили с места; молодая девушка с криком радости бросилась в объятия своего возлюбленного, а старик схватил руку, протянутую его племянником.

Тут же, у камина, с очень длинной трубкой во рту и кружкой вина, стоявшей рядом с ним на скамье, сидел странного вида человек с седыми волосами и бородой, с большим мясистым красным носом и маленькими серыми глазами, сверкавшими из-под нахмуренных густых бровей. Его худое, совершенно неподвижное лицо было испещрено морщинами, особенно в уголках глаз, откуда они разбегались веерообразно во все стороны. Своим темно-ореховым цветом это лицо напоминало причудливую фигуру на носу корабля, высеченную из грубого дерева. Одет он был в синюю саржевую куртку, в красные штаны, выпачканные на коленях дегтем, чистые серые шерстяные чулки и грубые сапоги с тупыми носками и большими стальными пряжками. Рядом с ним на толстой дубовой трости колыхалась сильно пострадавшая от непогоды шляпа, обшитая серебряным галуном. Седые волосы были собраны назад в короткую, жесткую косу, а на поношенном кожаном поясе болтался нож с медной рукояткой.

Де Катина был слишком занят, чтобы обратить внимание на эту странную личность, но Амос Грин с радостным криком бросился к старику, деревянное лицо которого смягчилось настолько, что во рту обозначились два испачканных табаком клыка. Не вставая с места, незнакомец протянул Грину большую красную руку, величиной и формой напоминавшую добрую лопату.

— Ну, капитан Эфраим, — заговорил Амос по-английски, — вот уж никак не ожидал встретить вас здесь Де Катина, это мой старый друг Эфраим Савэдж, попечению которого я вверен отцом.

— Якорь на подъеме, парень, и люки закрыты, — сказал чужестранец особенным протяжным тоном, унаследованным жителями Новой Англии от своих предков, английских пуритан.

— Когда вы отправляетесь?

— Как только вы ступите на палубу, если провидение пошлет нам благоприятный ветер и прилив… Ну, как ты поживал здесь, Амос?

— Очень хорошо. Мне есть что порассказать вам.

— Надеюсь, ты держался в стороне от всякой папистской чертовщины?

— Да, да, Эфраим. Но что с вами?

Седые волосы встали от ярости дыбом, а маленькие серые глаза засверкали из-под густых бровей.

Амос взглянул туда, куда был устремлен взгляд старика, и увидел, что де Катина сидел, обняв Адель, а она положила ему на плечо голову.

— Ах, если бы я только знал их язык. Видано ли когда-либо подобное зрелище? А с, мой мальчик, как будет по-французски» бесстыдница «?

— Ну, ну, Эфраим. Право, такую картину можно наблюдать и у нас за морями, дурного тут ничего нет.

— Нет, Амос, этого никогда не увидишь в богобоязненной стране.

— Ну, вот. Видел я, как ухаживают в Нью-Йорке.

— Ах, Нью-Йорк. Я говорил не о нем. Я не могу отвечать за Нью-Йорк или Виргинию. К югу от мыса Код или от Ньюгавена нельзя поручиться за людей. Знаю только, что в Бостоне, Салеме или Плимуте сидеть бы ей в смирительном доме, а ему в колодце за гораздо меньшее бесстыдство. Ах!

Он покачал головой и, сдвинув брови, посмотрел на преступную парочку.

Но молодые люди и их старый родитель были слишком заняты своими делами, чтобы думать о пуританине-моряке. Де Катина рассказал им все в отрывистых, горьких словах: и про королевскую несправедливость, и про то, что лишился должности, и про гибель, ожидавшую гугенотов. Адель, с глубоким инстинктом женщины, думала только о своем возлюбленном и обрушившемся на него несчастии, но старый купец испуганно вскочил, как только услышал об отмене эдикта, и, дрожа, с изумлением оглядывался вокруг.

— Что мне делать? — крикнул он. — Что мне делать? Я слишком стар начинать жизнь снова.

— Не бойся, дядя, — ласково проговорил де Катина. — Есть другие страны, кроме Франции.

— Но не для меня. Нет, нет; я слишком стар. Боже, тяжела твоя десница на рабах твоих. Вот изливается чаша бедствий, и низвергается святилище твое Ах, что мне делать, куда обратиться? — В волнении он ломал себе руки

— Что такое случилось, Амос? — спросил моряк — Хотя я ничего не понимаю из его лопотанья, но вижу, что он выкидывает сигнал бедствия

— Он и его родные должны покинуть свою страну, Эфраим

— А почему?

— Они протестанты, а король хочет уничтожить их веру

В одно мгновение Эфраим Савэдж очутился на другом конце комнаты и сжал худую руку старого купца в своем громадном узловатом кулаке В этом сильном пожатии и в выражении сурового лица было столько братской симпатии, что никакие слова не могли бы более ободрить старика

— Как? — спросил он, оглядываясь через плечо — Передай этому человеку, что мы поможем Скажи ему, что у нас такая страна, которой он подойдет, как втулка к бочке Скажи ему, что у нас все религии свободны, а католиков нет ближе, чем в Балтиморе да у капуцинов в Пенебскоте Скажи ему, что если он желает ехать —» Золотой Жезл» ждет с якорем наготове и полным грузом Говори ему, что хочешь, лишь бы он бежал с нами.

— Тогда мы должны ехать сейчас же! — решительно настаивал де Катина, слушая сердечное приглашение, передаваемое его дяде — Сегодня будет отдан приказ, и завтра уже будет поздно

— Но моя торговля, — заохал купец

— Захватите все ценности, какие возможно, а остальное оставьте Лучше потерять часть, чем все, да в придачу и свободу

Наконец все было готово В тот же вечер, за пять минут до закрытия городских ворот, из Парижа выехало пять человек, трое из них были верхом, а двое ехали в карете, на верху которой стояло несколько тяжелых сундуков То были первые листья, несущиеся перед ураганом, первые ласточки из множества людей, наводнивших через несколько месяцев все дороги Франции Часто путешествие их заканчивалось галерами, тюрьмой и комнатой для пыток, однако, через границу выливалась масса людей, достаточная изменить промышленность и характер всех соседних народов. Подобно древним израильтянам они были изгнаны из своих домов по воле разгневанного короля, ставившего, изгоняя их, в то же время всевозможные рогатки к их выезду. Подобно тем же израильтянам никто из них не мог надеяться достигнуть обетованной земли иначе, как после тяжелых странствований, без денег, друзей, среди лишений. Многое остается еще неизвестным о приключениях и опасностях, встречавшихся на пути этих пилигримов в Швейцарии, на Рейне, среди Валлонов, в Англии, Ирландии, Берлине и даже в далекой России. Но мы можем последовать, по крайней мере, за одной группой этих эмигрантов, за их полным приключений путешествием и посмотреть, что же случилось с ними на большом материке, так долго бывшем пустынным, где только-только зарождались отдельные былинки человечества.

Глава XXIV. ОТПЛЫТИЕ «ЗОЛОТОГО ЖЕЗЛА»

Благодаря своевременному предупреждению разжалованного капитана маленькая кучка людей выбралась из Парижа до опубликования приказа короля об отмене Нантского эдикта. Проезжая рано утром через деревню Лувье, они увидели на навозной куче обнаженный труп человека. Часовой, усмехаясь, сообщил им, что это тело гугенота, умершего нераскаянным, и что это, в общем, в порядке вещей и не указывает еще на какое-либо изменение закона. В Руане также все было спокойно. Капитан Эфраим Савэдж до вечера перевез беглецов и все спасенное ими имущество на свою бригантину «Золотой Жезл». Это было небольшое судно около семидесяти тонн, но в то же время, когда многие поспешно уходили в море даже в открытых лодках, предпочитая гнев стихии гневу короля, это судно показалось нашим путникам верным убежищем. В ту же ночь капитан снялся с якоря, и бригантина тихо заскользила вниз по течению извилистой реки.

«Золотой Жезл» двигался действительно очень медленно. На небе показался молодой месяц, с востока дул легкий ветерок; река так извивалась, постоянно меняя русло, что по временам казалось, будто судно идет вверх по течению вместо того, чтобы двигаться вниз. Когда поднимали паруса, то судно ускоряло бег, но чаще все же приходилось спускать пару лодок и с трудом на буксире двигать бригантину при помощи весел. Этим обыкновенно занимались шкипер Томлисон из Салема и шесть серьезных, здоровых, вечно жевавших табак новоанглийских матросов в широкополых шляпах. Но приходилось грести и Амосу Грину, и де Катина, и даже старому купцу, когда морякам нужно было управлять парусами. Наконец на рассвете река стала шире и берега расступились, образуя воронкообразный лиман. Эфраим с наслаждением втягивал в себя воздух, быстро шагая по палубе. Его проницательные серые глаза поблескивали от удовольствия.

— Где девушка? — справился он.

— В моей каюте, — ответил Амос Грин. — Я думаю, она может остаться там на все время нашего путешествия.

— В таком случае где вы будете спать?

— Ну вот, сколько лет я довольствовался кучей еловых ветвей и березовой коры. Чего же лучше этой палубы из белой чистой сосны и моего одеяла!

— Прекрасно. Старик и его племянник в голубом мундире могут занять две пустые койки. Но, Амос, ты должен поговорить с этим малым. Я не хочу, чтобы у меня на корабле завелись всякие там шуры-муры… нежничанья, обниманья. Передай ему, что этот корабль — часть Бостона, и ему придется мириться с нашими обычаями, пока он не сойдет на берег. Наши правила хороши и для людей почище его. Как сказать «шуры-муры» по-французски? Уж я сумею поговорить с ним сам.

— Жаль, что мы уехали так скоро, а то они могли бы обвенчаться до отъезда. Она хорошая девушка, Эфраим, а он также славный парень, несмотря на их обычаи, далеко не схожие с нашими. Эти люди относятся к жизни не столь сурово, как мы, и, может быть, извлекают из нее большие удовольствия.

— Никогда не слыхал, что жизнь дарована богом человеку для удовольствий, — проговорил, покачивая головой, старый пуританин. — «Долина Смерти», по-моему, название, не подходящее площадке для игр. Жизнь — это место испытаний и умерщвления плоти — вот что такое жизнь; она полна горечи и несправедливостей. Мы дурны с самого начала, как река, имеющая истоком смрадное болото, и нам хватает дела, чтобы стать на путь истинный, без помыслов об удовольствии.

— А по-моему, на свете все перемешано, — ответил Амос. — Посмотрите на это солнце, еле выглядывающее из-за деревьев, на эти розовые облака, на реку, извивающуюся позади нас, словно алая лента. Много раз, лежа в лесу и раскуривая трубку, я испытывал наслаждение и от запаха, и от красоты желтеющих кленов, пурпура ясеня, выделяющегося своими яркими красками среди кустарников, и я понял всю глупость человека, усомнившегося в том, что мир создан для нашего счастья.

— Слишком ты много раздумывал в этих лесах, — проворчал Эфраим Савэдж, беспокойно вглядываясь в Грина. — Смотри, парень, не поставь слишком большого паруса для своего судна и не доверяй чересчур своему разуму. Ты отпрыск предков, отряхнувший прах Англии с ног своих, чтобы не поклоняться Ваалу. Думай побольше о том, что делается вокруг, но не залетай слишком высоко. Но что это со стариком? Ему, видимо, не по себе.

Старый купец, перегнувшись через поручни, печально смотрел на серый извилистый след, отмечавший дорогу в Париж. Адель поднялась на палубу и, не думая о предстоявших ей тревогах и опасностях, согревала худые похолодевшие руки старика, нашептывая ему слова любви и утешения. Они уже доплыли до того места, где в тихой до тех пор реке начинал чувствоваться прибой. Старик с ужасом смотрел на бушприт, медленно подымавшийся в воздухе, и отчаянно хватался за поручни, словно исчезавшие из-под его рук.

— Все в руках божиих, — шептал он, — но, Адель, как страшно сознавать, что длань его распростерта над нами.

— Пойдемте со мной, дядя, — проговорил де Катина, беря старика под руку, — вы уже давно не отдыхали. Прошу тебя, Адель, пойди спать, моя дорогая. Путь был не из легких. Пожалуйста, отправляйся спать, а когда проснетесь — и Франция, и все ваши тревоги будут далеко.

После того, как отец и дочь покинули палубу, де Катина подошел к Амосу Грину и капитану.

— Я рад, уговорив их сойти вниз, Амос, — сказал он, — боюсь, что нам предстоят большие неприятности.

— Какие?

— Видите сероватую полосу дороги, идущую вдоль южного берега реки? За последние полчаса я уже два раза видел на ней силуэты всадников, мчавшихся, словно от погони. Видите там колокольни и дым… это Гонфлер и эти люди скакали туда. Только гонцы короля могут мчаться так бешено в столь поздний час. О, смотрите, вот и третий.

На серой полосе, извивавшейся среди зеленых лугов, виднелось темное пятно, двигавшееся до чрезвычайности быстро. Вот пятно пропало за группой деревьев и появилось снова, направляясь к далекому городу. Капитан Савэдж вынул подзорную трубу и навел ее на всадника.

— Э, э, — пробурчал он, пряча трубу. — Это солдат. Я вижу блеск ножен, висящих у него с бакборда. Думаю, что ветер окрепнет. С хорошим норд-вестом мы скоро покажем пятки Франции, а теперь любая галера или военное судно могут быстро догнать нас.

Де Катина, плохо говоривший по-английски и научившийся в Америке только понимать этот язык, тревожно взглянул на Амоса Грина.

— Боюсь, что мы навлечем беду на доброго капитана, — проговорил он, — в награду за свое гостеприимство он рискует потерять сразу и груз и судно. Справьтесь, не пожелает ли он высадить нас на северный берег. При помощи денег мы могли бы пробраться в Нидерланды.

Эфраим Савэдж приветливо и мягко посмотрел на своего пассажира.

— Молодой человек, — начал он, — я вижу, вы немного понимаете наш язык. Скажу вам прямо, меня трудно напугать. Всякий, кто плавал со мной, подтвердит вам это. Я только крепче стисну румпель и тверже буду держать свой курс. Понимаете?

Де Катина утвердительно кивнул головой, хотя, по правде говоря, он не особенно понял смысл метафоры моряка.

— Мы подходим к этому городу и минут через десять будем знать нашу судьбу. А пока прослушайте-ка историю, характеризующую человека, с которым вам предстоит пересечь океан. Это случилось лет десять тому назад, во время шлепанья на «Быстром» между Бостоном и Джемстоуном; я таскал на юг лес, звериные шкуры и меха, а на север — табак и патоку. Однажды ночью, при довольно сильном южном ветре, суденышко наше налетело на риф милях в двух к востоку от мыса Май и получило такую дыру, словно нас посадили на колокольню вон одной из этих Гонфлерских церквей, — и мы пошли ко дну. Хорошо. На следующее утро я барахтался в волнах, держась за обломок реи, не видя кругом ни товарищей, ни следов бедняжки бригантины. Я не особенно прозяб, ибо стояла еще ранняя осень, но я просто умирал от голода и жажды. Что делать? Подтянул я потуже пояс, запел гимн и стал оглядываться вокруг — не увижу ли чего-нибудь. Ну, и увидел… В ярдах пяти от меня показалось громадное чудище, величиной почти с тот обломок реи, на котором я держался. Что говорить, не очень приятно болтать ногами в воде, когда такая бяка готова вцепиться тебе в пятки.

— Mon dien![4] — вскрикнул де Катина. — И акула не сожрала вас?

Глазки Эфраима Савэджа заблестели при этом воспоминании.

— Я сам ее съел! — воскликнул он.

— Что?! — изумился Амос Грин.

— Истинный факт. У меня в кармане оказался складень, вот такой, как этот, — и я все время брыкался ногами, силясь отогнать чудище, пока не отпилил от реи здоровый кусок. Потом я преспокойно его выстругал и заострил с обеих сторон, как учил меня когда-то один негр в Делаваре, и стал поджидать проклятую акулу, прекратив всякое движение, — она налетела на меня, как коршун на цыпленка. Но только рыбина повернулась брюхом вверх, чтобы схватить меня, я всунул заостренную палку прямо в ее широко раскрытую пасть и принялся ножом угощать ее под жабры. Акула пробовала вырваться, но я держался крепко, хотя она и нырнула со мной так глубоко, что я мысленно прочел уже свою отходную. Я почти задохся, когда, наконец, мы выплыли на поверхность, — рыбина плыла уже брюхом кверху. А на теле у нее красовалось этак дыр двадцать. Кое-как я добрался до своей реи, а так как проплыл под водой метров сто, то потерял сознание.

— А потом?

— Когда я очнулся, кругом все было тихо, а около меня на легкой зыби колыхалась мертвая акула. Я подплыл к ней на своей рее, отмотал несколько ярдов оснастки, сделал из нее мертвую петлю и набросил на хвост акулы, другой же конец веревки привязал к рее так, чтобы акулу не могло унести. В течение недели я сглодал ее всю вплоть до спинного хребта. Пил же я дождевую воду, собираемую в куртку, и когда меня подобрала «Грэси» из Глочестера, я был, слава создателю, так толст, что с трудом смог взобраться на борт. Вот, мой милый, что хотел сказать Эфраим Савэдж, упомянув, что его не так-то легко напугать.

Пока моряк-пуританин делился своими воспоминаниями, глаза его то и дело перебегали с неба на хлопавшие паруса. Ветер налетал перемежающимися короткими порывами, и паруса то надувались, то болтались как тряпки. Однако белые барашки облаков проносились по небу довольно быстро. Капитан внимательно следил за их движением. Корабль проходил мимо Гонфлера на расстоянии полумили от города. Там у берега толпилась масса барок и бригов, а целая флотилия рыбачьих лодок с темными парусами входила в гавань. Но все было тихо на извилистой набережной и в расположенном в виде полумесяца укреплении, над которым развевался белый флаг с золотыми лилиями. По мере того как ветер свежел, корабль удалялся все быстрее и быстрее, и де Катина склонен был считать свои подозрения неосновательными, когда вдруг в одно мгновение они снова назойливо обступили его с еще большей силой.

Из-за мола вылетела большая темная лодка, с десятью парами весел, поднимавшихся с бортов. Корма пенила воду, а нос рассекал воду. Изящный белый флаг спускался с кормы, и солнце играло на тяжелой медной каронаде. Лодка была набита людьми, вооруженными с ног до головы. Капитан взглянул в подзорную трубу и свистнул. Потом он снова посмотрел на облака.

— Тридцать человек, — проговорил он, — и делают по три узла на наши два. Отправляйтесь-ка вниз, сударь, а не то ваш голубой мундир навлечет на вас беду. Господь воззрит на сынов своих, если только они воздержатся от безумия. Откройте-ка люк, Томлинсон. Так. Где Джим Стерт и Гирам Джефферсон? Пусть они станут у люка и по моему свистку захлопнут его, Бакборд! Бакборд! Держи сильнее. А вы, Амос и Томлинсон, идите-ка сюда, на пару слов.

Все трое стали совещаться, стоя на юте и наблюдая за погоней. Без сомнения, ветер крепчал, он с силой дул им в спину, но все же корабль не мог уйти от преследовавшей его лодки. Они уже различали лица сидевших на корме солдат и огонь зажженного фитиля каронады в руке пушкаря.

— Эй! — властно окликнул офицер на превосходном английском языке. — Поверните, или мы откроем огонь.

— Кто вы и чего вам нужно? — спросил Эфраим Савэдж зычным голосом, докатившимся, вероятно, до самого берега.

— Мы посланы от имени короля за некими гугенотами из Парижа, севшими на ваш корабль в Руане.

— Бросай рею назад и стоп, — скомандовал капитан. — Опусти фалрен и гляди в оба. Так! Вот мы и готовы для встречи.

Рея описала полукруг, и корабль остановился, покачиваясь на волнах. Лодка пролетела вдоль него с медной каронадой, наведенной на бригантину. Отряд солдат держал ружья наготове, собираясь открыть огонь по первой команде. Они усмехнулись и пожали в недоумении плечами, увидя на корме своих неприятелей — трех безоружных людей. Офицер, молодой, энергичный человек, с усами, торчавшими по-кошачьи, в одно мгновение очутился на палубе корабля со шпагою наголо.

— Идите сюда, вы двое, — скомандовал он. — Сержант, стойте здесь, у фалрена. Бросьте веревку вверх, ее можно привязать к этой стойке. Не дремать там внизу и быть готовыми открыть огонь. Вы пойдете со мной, капрал Лемуан. Кто капитан этого корабля?

— Я, сударь, — смиренно ответил Эфраим Савэдж.

— Трое гугенотов у вас?

— Эге. Да разве они заражены ересью? Я видел, что голубчикам очень-таки хотелось уехать, но раз они заплатили за проезд, какое мне дело до их веры. Старик, его дочь и молодой человек ваших лет, в какой-то ливрее.

— В мундире, сударь. В мундире королевской гвардии. Это те самые, которых я разыскиваю.

— Вы хотите забрать их?

— Непременно.

— Бедные люди. Жалковато.

— Мне самому жаль, но раз отдан приказ, нечего разговаривать.

— Совершенно верно. Ну, старик спит на своей койке. Девушка внизу в каюте; а тот дрыхнет в трюме, куда нам пришлось поместить его, за неимением больше свободного места.

— Спит, говорите вы? Нам лучше всего накрыть их врасплох.

— А вы не побоитесь сделать это один? Правда, он безоружен, но рослый малый. Не крикнуть ли вам с лодки человек двадцать?

Офицер и сам подумывал об этом, но замечание капитана ударило по его самолюбию.

— Пойдемте со мной, капрал, — проговорил он. — По вашим словам, надо спуститься по этой лестнице?

— Да, здесь, а потом прямо. Он лежит между двух тюков сукна.

Эфраим Савэдж взглянул вверх, и улыбка подернула уголки его строгого рта. Теперь ветер свистел в снастях, и мачтовые штанги гудели, как струны арфы. Амос Грин стоял в небрежной позе рядом с французским сержантом у конца веревочной лестницы, а шкипер Томлинсон — у борта, держа в руках шайку воды и обмениваясь замечаниями на плохом французском языке с командой лодки.

Офицер медленно спустился по лестнице в трюм, капрал последовал за ним, его грудь была наравне с палубой, когда офицер находился уже внизу. Может быть, что-нибудь в выражении лица Эфраима Савэджа надоумило молодого офицера или на него повлияла темнота трюма, как бы то ни было, внезапное подозрение промелькнуло в его голове.

— Назад, капрал! — крикнул он. — Я думаю, вам лучше находиться на палубе!

— А по-моему, в трюме, друг мой! — воскликнул пуританин, по жесту офицера поняв смысл его слов. Нацелив подошвой сапога в грудь капрала, Эфраим толкнул его так, что тот полетел вместе с лестницей вниз на офицера. Капитан свистнул, и в тот же миг люк захлопнулся, и его поспешно закрепили по обе стороны железными болтами.

На этот шум обернулся сержант, но Амос Грин, карауливший это движение, обхватил солдата руками и выбросил за борт в море. В одно мгновение перерубили соединительную веревку, передняя рея со скрипом заняла свое прежнее положение, а вылитая из шайки соленая вода окатила пушкаря с каронадой, затушив фитиль и подмочив порох. Град пуль засвистел в воздухе, забарабанил по обшивке, но корабль уже качался на волнах, представляя неустойчивую мишень, а растерявшийся пушкарь, словно безумный, возился с подмоченным фитилем и зарядом. Лодка замешкалась, бригантина же полетела на всех парусах. Паф! — раздался наконец выстрел канонады, и пять маленьких дырочек в гроте показали, что заряд попал слишком высоко. Второй выстрел не оставил никаких следов, а при третьем корабль был уже вне досягаемости пушки. Через полчаса гонфлерская сторожевая лодка превратилась всего лишь в темное пятно на горизонте с золотой искоркой на одном конце. Низкие берега все более расступались, синяя полоса воды впереди расширялась, дым, подымавшийся над Гавром, казался небольшим облаком на северном горизонте, а капитан Эфраим Савэдж расхаживал по палубе корабля со своим обычно суровым выражением лица, но в его серых глазах сверкали насмешливые огоньки.

Глава XXV. ЛОДКА МЕРТВЕЦОВ

Два дня «Золотой Жезл» простоял вблизи мыса Ла-Хаг, в виду бретонского берега — на море был полнейший штиль. Но вот на третье утро поднялся сильный ветер, и корабль начал быстро удаляться от земли, которая очень скоро превратилась в неясную полоску, слившуюся на горизонте с облаками. В океанском просторе, чувствуя на щеках дыхание ветра, а на губах вкус соленых брызг, беглецы могли бы забыть все свои невзгоды и поверить в возможность навсегда избавиться от усердия людей, чье строгое благочестие причинило стране вреда больше, чем любое легкомыслие и злоба. Но тревога ползла следом.

— Я боюсь за отца, Амори, — промолвила однажды Адель, когда они оба, стоя у вант, глядели на туманное облачко там, далеко позади, где была Франция, которую им не суждено уже было более увидеть.

— Но ведь он вне всякой опасности.

— Да, отец избегнул жестокости закона, но все же я боюсь, что он не увидит земли обетованной.

— Что вы этим хотите сказать, Адель? Дядя бодр и здоров.

— Ах, Амори, его сердце приросло к улице Св. Мартина, и когда отца вырвали оттуда, то вместе с тем вырвали и смысл его жизни. Париж и его дело были для него всем на свете.

— Но он привыкнет к новой обстановке.

— О, если бы так случилось! Но я боюсь, страшно боюсь, не слишком ли он стар для такой встряски. Он ни звуком не выказывает жалобы. Но по его лицу я замечаю, как поражен он в самое сердце. Целыми часами старик смотрит назад, туда, где осталась милая Франция, и по щекам его катятся тихие слезы. А как он похудел за эту неделю!

Де Катина тоже обратил внимание, что старый гугенот, и прежде не отличавшийся полнотой, просто таял на глазах, превращаясь в скелет, обтянутый кожей. Морщины на его суровом лице углубились, голова старчески поникла. Все же де Катина хотел было ободрить кузину, сказав о возможном благотворном влиянии морского воздуха на здоровье дяди, как вдруг Адель удивленно вскрикнула, указывая на что-то в море. В этот миг, с иссиня-черными волосами, развевающимися на ветру, с легким румянцем на побледневших щеках, с полуоткрытым от волнения пурпуровым ротиком, она была так прекрасна, что, стоя рядом с девушкой, де Катина забыл все на свете, кроме ее очарования и грации.

— Смотрите, — говорила она, — там что-то плывет по морю. Я сейчас видела, на гребне волны…

Де Катина взглянул туда, куда указывала кузина, но ничего не смог разобрать. Ветер по-прежнему дул им в спину, и на море ходили крупные волны, темно-зеленые с белыми гребнями. По временам ветер подхватывал их пенистые вершины и сильным взмахом под рокочущие всплески бросал на палубу. Внезапно на глазах де Катина что-то черное на миг взлетело из глуби вод на вершину пенистого вала, снова низринулось в бездну. Неопределенный предмет был так далеко, что де Катина не мог ничего разглядеть, но более зоркие глаза другого человека успели рассмотреть это нечто.

— Капитан Эфраим! — крикнул Амос Грин. — За бортом лодка.

Моряк из Новой Англии протер стекла подзорной трубы и установил ее на поручни.

— Да, это лодка, — промолвил он, — но пустая. Может быть, ее сорвало с корабля или оттащило от берега. Держите-ка прямо на нее, м-р Томлинсон: мне теперь как раз нужна лодка.

Менее чем через минуту «Золотой Жезл», сделав поворот, уже несся по направлению к черному пятну, скакавшему и плясавшему по волнам. Когда моряки приблизились к лодке, они увидели в ней что-то, свесившееся через борт.

— Человеческая голова! — крикнул Амос Грин.

Лицо Эфраима Савэджа нахмурилось.

— Нога, — поправил он. — Не лучше ли увести девушку в каюту.

Среди смущенного молчания они подплыли к одинокому судну, выкинувшему столь зловещий сигнал.

Перед ними колыхалась плоскодонная скорлупка футов в тридцать, чересчур широкая для своей длины и, по-видимому, предназначавшаяся для плавания по рекам или озерам. Под лавками лежали три человека: мужчина в одежде зажиточного ремесленника, женщина, принадлежавшая, казалось, к тому же классу, и ребенок, не старше года. Лодка до половины наполнилась водой; тела женщины и ребенка лежали ничком, и светлые кудри дитяти и темные косы матери болтались уже в воде, наподобие водорослей. Лицо мужчины было обращено к небу; оно имело цвет аспидной доски; глаза закатились, поблескивая тусклыми белками, из широко открытого рта торчал иссохшийся, сморщенный язык, похожий на увядший лист. На носу лодки, весь скорчившись и судорожно зажав в руке единственное оставшееся весло, сидел человек, премаленького роста, в черной одежде; запрокинутое лицо бедняги прикрылось развернутой книгой, а окоченелая нога торчала кверху, застрявши пяткою в уключине. Так носилась эта странная компания по длинным зеленым волнам Атлантического океана.

Несчастных перенесли на палубу «Золотого Жезла». У злополучных пассажиров не оказалось ни крошки хлеба, ни капли воды, — словом, ничего, кроме весла и открытой Библии на лице маленького человечка. Мужчина, женщина и ребенок умерли, по крайней мере, сутки тому назад; поэтому над ними прочли краткие молитвы, употребляющиеся в этих случаях, и опустили тела в море. Маленький человек тоже производил впечатление трупа, но Амос, заметив в нем слабое биение сердца, поднес к его рту стекло от часов, которое тут же слегка запотело. Тогда беднягу завернули в теплое одеяло, положили около мачты, и шкипер стал вливать ему в рот по нескольку капель рома в ожидании, когда таившаяся в нем искра жизни вспыхнет ярче.

Между тем Эфраим Савэдж приказал привести наверх двух пленников, захваченных им в Гонфлере. Они стояли теперь на палубе, сморщившись и щуря глаза от дневного света после темноты трюма.

— Весьма сожалею о случившемся, капитан, — сказал Эфраим Савэдж, — но, видите ли, нужно было или вам отправиться с нами, или нам остаться у вас в гостях. Меня же ждут в Бостоне, и, право, я не мог мешкать.

Офицер-француз пожал плечами и оглянулся вокруг. Он вместе с капралом сильно пострадал от морской болезни, у обоих был несчастный вид, как у всякого француза, переживающего неожиданную разлуку со своей дорогой родиной.

— Что вы желаете, плыть с нами или возвратиться во Францию?

— Вернуться назад, конечно, если я только смогу найти дорогу. О, я должен возвратиться во Францию, уж хотя бы ради того, чтоб поговорить с этим дураком пушкарем.

— Ну, мы ведь вылили шайку воды на его фитиль и заряд, так что он, пожалуй, и не виноват. Видите, вон там, там, где туманно, — это Франция.

— Вижу, вижу. Ах, если бы нога моя опять коснулась этой земли!

— Тут у нас лодка, можете взять ее.

— Боже мой, какое счастье! Лодка, капрал Лемуан, отправляемся, не медля ни секунды.

— Но прежде всего вам необходимы кое-какие вещи. Господи, боже мой! Да можно ли пускаться так в путь. М-р Томлинсон, спустите-ка в лодку бочонок с водой, мяса и сухарей. Гирам Джефферсон, принеси пару весел. Плыть вам не близко, а ветер прямо в лицо, но погода прекрасная и вы можете рассчитывать быть на месте завтра к вечеру.

Скоро французы были снабжены необходимыми припасами и отчалили, причем с палубы «Золотого Жезла» махали шляпами и кричали им вслед: «Счастливого пути!». Потом корабль снова лег на прежний курс и устремился к западу. Еще в течение нескольких часов можно было видеть лодку, становившуюся все меньше и меньше; наконец, она исчезла окончательно, и с ней для эмигрантов порвалось последнее звено, связывающее их со Старым Светом.

Пока длились эти проводы, человек, лежавший у мачты, пришел в себя. Он приподнял веки, испустил прерывистый вздох — и открыл глаза. Кожа его лица, туго обтягивавшая кости, походила на старый пергамент, а торчавшие из одежды руки и ноги, казалось, принадлежали исхудалому болезненному ребенку. Однако, несмотря на всю слабость, взгляд его больших черных глаз, был преисполнен достоинства и силы. Старик Катина вышел на палубу. Увидев больного и заметив его наряд, он бросился к незнакомцу, с благоговением приподняв его голову и положив к себе на плечо.

— Он один из верных, — вскрикнул старик, — это наш пастырь! О, теперь действительно будет благословен наш путь.

Но незнакомец отрицательно покачал головой с кроткой улыбкой на устах.

— Боюсь, что мне не придется разделить его с вами более, — тихо промолвил он, — потому что Бог призывает меня в путь дальний. Я слышал его призыв и готов. Да, я действительно священник храма в Изиньи. Когда мы узнали о приказе нечестивого короля, то я и двое верных с их малюткой пустились в странствие по морю, надеясь добраться до берегов Англии. Но в первый же день налетевшей волной смыло и весла и все, что было с нами в лодке — хлеб, бочонок с водой, — и у нас осталась только надежда на милость всевышнего. Потом он начал призывать нас к себе, одного за другим, сначала ребенка, затем женщину и, наконец, мужчину. Уцелел один я, но и то чувствую наступление неизбежного часа. Но так как вы из истинно верующих, не могу ли я чем-либо оказаться вам полезным перед смертью?

Купец покачал головой, но вдруг в его голове блеснула какая-то мысль, и он с радостным лицом подбежал к Амосу Грину, шепнув ему на ухо несколько слов. Тот засмеялся и подошел к капитану.

— И давно пора, — сурово заметил Эфраим Савэдж.

Пошептавшись, они пошли к де Катина. Тот привскочил от радости, и глаза его засверкали восторгом. Потом они спустились вниз в каюту к Адели; та вздрогнула и покраснела, отвернув свое милое личико, и начала растерянно приглаживать руками волосы, как обычно всякая женщина в момент напряженной радости. Но нужно было спешить, так как даже тут, в пустынном море, каждое мгновение мог появиться великий Некто и помешать исполнению их намерения. Через несколько минут молодой человек и девушка уже стояли на коленях рука в руку перед умирающим священником, благословлявшим их слабым движением исхудалой руки и шептавшим слова, соединявшие сердца новобрачных навеки.

Как перед каждой молодой девушкой, так и перед Аделью не раз рисовалась ее будущая свадьба. Часто в мечтах она видела себя рядом с Амори коленопреклоненною перед алтарем храма св. Мартина. Иногда воображение переносило ее в небольшую провинциальную церковь — одно из тех маленьких убежищ, куда собиралась горсть верующих, и тут мысленно совершался над ней величайший обряд в жизни женщины. Но ей никогда в голову не могла прийти мысль о подобного рода свадьбе: под ногами новобрачных качалась белая палуба, над их головами гудели снасти, вокруг раздавались крики чаек, а вместо свадебного гимна рокотали волны, певшие свою песнь, старую, как мир. В силах ли она когда-нибудь забыть эту сцену?! Желтые мачты и надутые паруса, землистое, се-рое7изможденное лицо священника с потрескавшимися губами, исхудалый облик отца, стоящего на коленях и поддерживающего умиравшего, де Катина в голубом мундире, уже достаточно облезлом, и капитан Савэдж, с его деревянным лицом, обращенным к небу, и, наконец, Амос Грин, со спокойным сиянием голубых глаз и руками, засунутыми в карманы. А позади — сухощавый шкипер и небольшая группа новоанглийских моряков в соломенных шляпах и с серьезными лицами.

Так окончилось это венчание; затем новобрачных приветствовали поздравлениями на грубом, чужом языке, и начались пожатия жестких рук, огрубелых от канатов и весел. Де Катина с женой, опершись на ванты, с замиранием сердца смотрели, как корабль то вздымается в голубую высь, то опускается в пену зеленых волн, катившихся мимо.

— Все это и странно и ново, — произнесла Адель. — Наше будущее рисуется мне таким же неясным и темным, как вон та гряда облаков, собирающихся впереди нас на горизонте.

— Насколько это зависит от меня, твоя судьба, дорогая, будет так же ясна и светла, как те солнечные лучи, что играют на гребнях волн. Страна, изгнавшая нас, уже далеко, но перед нами другая, более прекрасная, и каждый порыв ветра приближает нас к ней. Там нас ожидает свобода, с собой мы несем юность и любовь. Чего же еще больше нужно человеку?

Так стояли они и ласково-бодро беседовали, пока не наступили сумерки и на потемневшем небе не появились первые бледные звезды. Но прежде чем звезды побледнели снова, на «Золотом Жезле» успокоилась одна усталая душа.

Глава XXVI. ПОСЛЕДНЯЯ ПРИСТАНЬ

В продолжение трех недель дул свежий ост или норд-ост, переходивший иногда почти в бурю. «Золотой Жезл» весело несся вперед на всех парусах и к концу третьей недели Амос и Эфраим Савэдж стали высчитывать часы, оставшиеся до той поры, когда они увидят свою родину. Для старого моряка, привыкшего и к встречам, и к расставаниям это было не так важно, но Амос, в первый раз покинувший родину, горел нетерпением и целыми часами курил, сидя на мачте, вглядываясь в линию горизонта и надеясь, что его приятель обманулся в расчете и родной берег может показаться каждую минуту.

— Напрасно, мальчик, — проговорил капитан, кладя ему на плечо свою большую красную руку. — Тем, кто плавает на кораблях, надо иметь много терпения и нечего терзаться из-за того, чего нет.

— А все-таки в воздухе чувствуется уже что-то родное, — ответил Амос. — Ветер дует так, как он никогда не дул в чужой стране. Ах, чтоб мне окончательно прийти в себя, надо будет еще прожить месяца три в долинах.

— Ну, — отвечал приятель, засовывая за щеку щепотку тринидадского табаку, — я плаваю по морю с тех пор, как у меня пробились усы, большей частью в каботаже, ну и по океану, конечно, когда это позволяют навигационные законы. За исключением двух лет, что я провел на суше по делу короля Филиппа, когда потребовалась каждая пушка на борту, я никогда не бывал далеко от соленой воды и, скажу откровенно, не запомню лучшего плавания, чем это.

— Да, мы летели, словно буйвол от лесного пожара. Но мне чудно, как это вы находите дорогу без отметок и следов. Я затруднился бы найти и целую Америку, Эфраим, а не то что Нью-Йоркский пролив.

— Я слишком отклонился на север, Амос. Мы были на пятидесятом градусе или около того, с тех пор как увидели мыс Ла-Хог. Завтра, по моему расчету, мы должны увидеть и землю.

— Ах, только завтра. А что это будет? Гора Пустыни, мыс Код? Длинный остров?

— Нет, парень, мы на широте Св. Лаврентия и скорее увидим берега Аркадии. При этом ветре мы проплывем на юг еще денек, самое большее — два. Еще несколько таких прогулок — и я куплю себе хороший кирпичный дом в северной части Бостона, в Грин-Лэне, и буду смотреть из окон на залив, на уходящие и прибывающие корабли. Так и кончу свою жизнь в мире и покое.

Целый день Амос Грин, несмотря на уверения приятеля, напрягал зрение в бесплодных поисках земли. Когда стало темнеть, он сошел вниз, в каюту, и достал охотничью куртку, кожаные штиблеты и енотовую шапку. Эта одежда была ему гораздо больше по сердцу, чем тонкое сукно, в которое нарядил его голландский портной в Нью-Йорке. Де Катина тоже переоделся в темное штатское платье и вместе с Аделью хлопотал, собирая вещи старика, ослабевшего настолько, что он был не в состоянии что-либо сам сделать для себя. На баке визжала скрипка, и далеко за полночь хриплые возгласы грубых песен смешивались с рокотом волн и шумом ветра. Так серьезные новоангличане по-своему веселились и радовались возвращению на родину.

Штурман должен был стоять на вахте от полуночи до четырех часов утра. Вначале луна сияла ярко, но к утру облака заволокли все небо, и «Золотой Жезл» погрузился в один из густых, непроницаемых туманов, встречающихся во всей этой части океана. Туман был настолько силен, что с кормы еле можно было разобрать неясные очертания паруса. Дул резкий норд-ост и легкая бригантина ложилась набок, почти касаясь воды подветренными снастями. Внезапно похолодало так, что штурман переминался на корме с ноги на ногу, а четыре подручных матроса дрожали, укрываясь под бортовой загородкой.

Вдруг один из них, громко крикнув, вскочил на ноги, тыкая пальцем в воздух. Из мрака у самого бушприта вынырнула громадная белая стена, о которую корабль с разбегу ударился так сильно, что мачты повалились, словно сухой тростник от порыва ветра, а сам он в одно мгновение превратился в бесформенную груду щеп и обломков.

От толчка штурман «пролетел вдоль всей кормы и еле спасся от удара падавших мачт, двое из матросов провалились в огромную дыру, образовавшуюся на носу, а третьему раздробило голову якорным штоком. Томлинсон, с трудом поднявшись на ноги, увидел, что вся передняя часть корабля была вдавлена внутрь, а единственный уцелевший матрос, совершенно оглушенный, сидел среди обломков, хлопающих парусов и извивающихся спутанных канатов. Стояла абсолютная тьма и за бортом корабля виднелся только белый гребень вздымавшейся волны. Штурман в отчаянии от внезапно нагрянувшей беды взволнованно озирался вокруг и тут заметил возле себя капитана Эфраима Савэджа, полуодетого, но такого же деревянно-невозмутимого, как всегда.

— Айсберг, — проговорил он, втягивая носом холодный воздух. — Разве вы не почуяли его, друг Томлинсон?

— Правда, я почувствовал, что стало холодно, капитан Савэдж, но приписал это туману.

— Вокруг него всегда бывает туман. Судно быстро погружается, Томлинсон, нос уже в воде.

На палубу выбежала следующая вахта. Один из матросов бросил лот-линь в трюм.

— Три фута, — выкрикнул он, — а на закате солнца было выкачано все досуха.

— Гирам Джефферсон и Джон Моретон, к помпам! — командовал капитан. — М-р Томлинсон, спустите баркас. Посмотрим, нельзя ли как-нибудь исправить беду, хотя боюсь, что это безнадежно.

— У баркаса пробиты две доски, — указал один из моряков.

— Ну, так четверку…

— Она разлетелась в щепки.

Штурман рвал на себе волосы, а Эфраим Савэдж улыбался, словно был мало заинтересован тем, что может произойти при данных обстоятельствах.

— Где Амос Грин?

— Здесь, капитан Савэдж. Жду приказаний.

— Я тоже, — живо присоединился де Катина.

Адель и ее отца, завернув в плащи, поместили в наиболее защищенное место с подветренной стороны рубки.

— Скажи приятелю, что он может работать у помп, — сказал Амосу капитан. — Ты же у нас мастер в плотничьем деле. Спустись-ка в баркас с фонарем и посмотри, не можешь ли его заштопать.

В течение получаса Амос Грин стучал и возился в баркасе, а мерный стук помп несся из-за шума волн. Медленно, но методически правильно опускался корабельный нос в морскую пучину, а корма бригантины загибалась кверху.

— У нас осталось мало времени, Амос, — спокойно проговорил капитан.

— Он может теперь держаться на воде, хотя есть небольшая течь. •

— Отлично. Спускай. У помп работать без перерыва. М-р Томлинсон, позаботьтесь взять провианта и воды сколько возможно. За мной, Гирам Джефферсон.

Матрос и капитан спрыгнули в качавшуюся лодку. У Эфраима Савэджа к поясу был привязан фонарь. Они пробрались под разбитый нос и капитан безнадежно покачал головой при виде его повреждений.

— Отрезать канат с пластырем и дать сюда, — скомандовал он.

Томлинсон и Амос Грин перерезали веревки ножами и спустили вниз угол паруса. Капитан Савэдж и моряк схватили его и потащили на пробоину. Когда капитан нагнулся, корабль подкинуло волною вверх, и при желтом свете фонаря Эфраим увидел черные трещины, расходившиеся лучами от центральной дыры.

— Сколько воды в трюме? — спросил он.

— Пять с половиною футов.

— Значит, корабль погиб. В обшивке везде можно просунуть палец. Продолжайте работу у помп, ребята. Готов провиант и вода, м-р Томлинсон?

— Да, сэр.

— Спустите все за борт. Эта лодка не продержится более часа или двух. Видите ли вы ледяную гору?

— Туман редеет слева, — крикнул один из матросов. — Вот и гора. Она в четверти мили отсюда, под ветром.

Туман внезапно рассеялся и луна все сияла над безбрежным пустынным морем и разбитым кораблем. Громадный айсберг, о который разбилось судно, медленно покачивался на волнах.

— Надо плыть к нему, — сказал капитан Савэдж. — Ничего другого не придумаешь. Спустите девушку за борт. Ну ладно, прежде ее отца, коли она настаивает на этом. Скажите им, Амос, чтобы сидели смирно. Так. Ты храбрая девушка, хоть и лопочешь на чужом языке. Ну, теперь бочонки, одеяла и все теплые вещи. Так. Затем француза. Молчать! Сначала пассажиров. Потом ты, Амос, матросы. А ты, друг Томлинсон, прыгай последним.

Хорошо, что плыть пришлось недалеко: перегруженная лодка сидела очень низко и два матроса беспрерывно отливали воду, просачивавшуюся меж досок. Когда все уселись на места, капитан Эфраим Савэдж перескочил назад на корабль, что было легко сделать, так как палуба с каждой минутой опускалась все ближе и ближе к поверхности моря. Он вернулся с узлом одежды и перебросил его в лодку.

— Отчаливай! — скомандовал он.

— Так прыгайте же.

— Эфраим Савэдж пойдет ко дну со своим кораблем, — бесстрастно проговорил капитан. — Друг Томлинсон, я не привык повторять приказаний. Отчаливай, говорю.

Штурман оттолкнулся багром. Амос и де Катина вскрикнули от ужаса, но стойкие новоанглийские матросы взялись за весла и дружно принялись грести по направлению к ледяной горе.

— Амос! Амос! Неужели вы допустите это? — кричал гвардеец по-французски. — Честь не дозволяет покинуть его так. Это пятно останется навеки. Томлинсон, не бросайте его! Взойдите на корабль и заставьте его спуститься.

— На свете не существует человека, который мог бы заставить его сделать то, чего он сам не желает.

— Он может изменить свое намерение.

— Он никогда этого не сделает.

— Но нельзя же бросать его так. Надо будет плавать вокруг погибающего корабля и выловить капитана.

— Лодка течет как решето, — возразил штурман. — Я довезу вас до горы, если можно будет, оставлю вас там и снова вернусь за ним. Приналягте хорошенько на весла, ребята. Чем скорее мы доплывем туда, тем скорее возвратимся обратно.

Но гребцы не сделали еще и пятидесяти взмахов, как Адель вне себя закричала:

— Боже мой, корабль тонет!

Бригантина погружалась все сильнее и сильнее. Внезапно нос с треском опустился в воду, словно нырнувшая морская птица, корма взлетела кверху и вскоре судно с громким, продолжительным бульканьем исчезло среди волн. Лодка сразу, под влиянием одного чувства, охватившего всех гребцов, повернула назад и полетела изо всех сил. Но все было тихо на месте крушения. На поверхности моря не было ни одного обломка, указывавшего место последнего упокоения» Золотого Жезла «. В продолжение четверти часа лодка кружилась при свете луны, но моряк-пуританин исчез бесследно. Наконец, когда несмотря на беспрерывное выкачивание все сидевшие в лодке оказались по щиколотку в воде, гребцы повернули ее и молча, с тяжелым сердцем, поплыли к негостеприимному острову, который должен был стать последним убежищем для них.

Как ни ужасен был этот приют, он являлся единственным местом спасения для погибающих, так как течь все увеличивалась и ясно было, что лодка не сможет долго продержаться. Подплывши ближе к горе, несчастные с ужасом увидали, что обращенная к ним сторона представляет собой толстую ледяную стену в шестьдесят футов, отвесную, гладкую, без малейшей щели или трещины на всей поверхности. Айсберг был громаден, и потому оставалась надежда, что другая сторона окажется гостеприимнее. Все время вычерпывая воду, они обогнули угол — и снова очутились перед такой же мрачной стеной. Они подошли с третьей стороны и нашли ее еще более отвесной. Оставалась только четвертая сторона, и, направляясь к ней, они знали, что для них решается вопрос жизни и смерти, так как лодка почти уходила из-под их ног. Они выплыли из темноты на яркий лунный свет и увидели картину, которую никто из них не забыл до самой смерти.

Здесь склон был не менее крут, чем с остальных сторон; он весь блестел и искрился дрожащими огнями бриллианта там, где лунный свет падал на бесчисленные грани ледяных кристаллов. На как раз посередине, на уровне поверхности воды, оказалось нечто вроде пещеры. Это было место, о которое разбился» Золотой Жезл «, причем корабль выломил на прощанье огромную глыбу и таким образом, погибая сам, приготовил убежище доверившимся ему людям. Эта пещера была чудесного изумрудно-зеленого цвета, светлого и чистого по краям, а в глубине отливавшего темным пурпуром и синевой. Но не красота грота, не уверенность в спасении вызвали крики радостного восторга и изумления, вырвавшиеся из уст всех… На ледяной глыбе, спокойно покуривая глиняную трубку, сидел не кто иной, как капитан Эфраим Савэдж из Бостона. Одно мгновение изгнанники подумали, что это его призрак. Но привидения не появляются в столь прозаичном виде, а тон его голоса вскоре доказал несчастным странникам, что это он сам собственной персоной и далеко не в смиренном, христианском настроении духа.

— Друг Томлинсон, — заорал он, — когда я велю плыть к айсбергу, то значит хочу, чтобы вы плыли прямо туда, а не разгуливали по океану. Из-за вас я чуть было не утонул. Хорошо еще, что у меня оказался сухой табак и коробка с трутом.

Не отвечая на упреки капитана, штурман направил лодку к покатому выступу, пробитому носом бригантины так, чтобы к нему было удобно пристать. Капитан Савэдж, схватив из лодки узел с сухим платьем, исчез в глубине пещеры и вскоре вернулся, согретый телесно и душевно успокоенный. Баркас перевернули вверх дном для сидения, вынули из него решетки с досками и, покрыв их одеялами, устроили постель для молодой женщины. Затем открыли бочонок с сухарями.

— Мы боялись за вас, Эфраим, — проговорил Амос Грин. — И у меня было так тяжко на сердце при мысли, что уже никогда не увижусь больше с вами.

— Ну, Амос, тебе бы следовало знать меня получше.

— Но как вы попали сюда, капитан? — спросил Томлинсон. — Я думал, вы затонули вместе с кораблем.

— Так и было. Это по счету третий корабль, идущий со мной ко дну, только мне не удается пока остаться там. Сегодня я нырнул глубже, чем на» Скороходе «, но не так, как на» Губернаторе Винтропе «. Когда я вынырнул обратно, то поплыл к айсбергу, нашел этот уголок и заполз в него. Рад вас видеть, так как боялся, уж не утонули ли вы!

— Мы пытались разыскать вас, но в темноте, как видно, разминулись. Чем нам теперь заняться?

— Развесим этот парус, устроим помещение для девочки. Потом поужинаем и выспимся по возможности. Сегодня дел больше нет, а завтра их может оказаться предостаточно.

Глава XXVII. ТАЮЩИЙ ОСТРОВ

Утром Амос Грин проснулся от прикосновения чьей-то руки к своему лицу. Он вскочил на ноги — перед ним стоял де Катина. Остальные члены экипажа спали тяжким сном, сгруппировавшись вокруг опрокинутой лодки. Красная каемка солнечного диска только что показалась над морем; небо пылало пурпуровым и оранжевым цветами, переходящими постепенно от ослепительно-золотого на горизонте до нежно-розового в зените. Первые солнечные лучи, упав прямо в пещеру, блестели и отражались в ледяных кристаллах, наполняя грот ярким теплым светом. Вряд ли какой волшебный дворец смог бы сравниться красотой с этим плавучим убежищем, ниспосланным беглецам природой.

Но и американец, и француз были не в состоянии наслаждаться новизной и красотой этого пленительно-волшебного пейзажа. Лицо де Катина было как никогда серьезно, и Грин понял, что им угрожает какая-то опасность.

— Что случилось?

— Гора разваливается.

— Вздор, мой милый. Она прочна, как настоящий остров.

— Я наблюдал за ней. Видите трещину, идущую вглубь от конца нашего грота? Два часа тому назад я мог просунуть туда лишь руку. Теперь же я весь свободно войду в нее. Говорю вам, гора расползается.

Амос Грин, дойдя до конца воронкообразного углубления, убедился, что его друг говорит сущую правду: по телу айсберга шла зеленоватая извилистая трещина, образовавшаяся или от прибоя волн, или от страшного удара корабля. Он поспешил разбудить капитана Эфраима и указал тому на угрожавшую всем опасность.

— Ну, если айсберг даст течь, мы погибли, — проговорил капитан. — Быстро же, однако, он тает.

Теперь было видно, что ледяные стены, казавшиеся столь гладкими при лунном свете, были исчерчены и изборождены, как лицо у старика, тонкими струйками воды, беспрерывно сбегавшими вниз. Вся громадная масса айсберга подтаяла и стала до чрезвычайности хрупкой. Кругом слышалось зловещее капанье и журчанье бесчисленных ручейков, стекавших в океан.

— Эй! Что это? — крикнул Амос Грин.

— Что такое?

— Вы ничего не слышали?

— Нет.

— Я готов поклясться, что слышал чей-то голос.

— Невозможно. Мы все в сборе.

— Ну, значит, это мне послышалось.

Капитан Эфраим прошел к выступающему в море краю пещеры и обвел глазами океан. Ветер совершенно стих, и море было гладкое и пустынное. Только вблизи того места, где затонул» Золотой Жезл «, виднелся какой-то длинный черный брус.

— Мы, должно быть, находимся в районе морского торгового пути, — задумчиво проговорил капитан. — Нам могут встретиться охотники за треской и сельдями. Впрочем, пожалуй, здесь слишком южно для них. Но мы милях в двухстах от» Королевского порта»в Аркадии, как раз на линии, по которой идет торговля из Св. Лаврентия. Будь у меня три белых горных сосны, Амос, да сотня аршин крепкой парусины, ' я взобрался бы на верхушку этой штуки и закатил бы такие мачты с парусами, что мы со льдиной внеслись бы прямо в Бостонский залив. Там я, разломав остатки горы, продал бы их и нажил бы кое-что. Она — тяжелая, старая посудина, а все же если бы подогнать ее ураганом, могла бы сделать в час узел-другой. Но что это с тобой, Амос?

Молодой охотник стоял, насторожившись, и напряженно прислушивался к чему-то. Он только что собрался ответить, как де Катина вскрикнул, указывая в глубину пещеры.

— Посмотрите на трещину!

Та стала шире еще на фут с тех пор, как ее осматривали, и являлась уже не трещиной, а целой расселиной или проходом.

— Пойдем туда, — предложил капитан.

— Да ведь только и будет, что выйдем на другую сторону горы.

— Отлично, посмотрим, что за вид оттуда.

Капитан пошел первым; остальные — за ним. Между высокими ледяными стенами, с которых журча сбегала вода, было очень темно; над головами виднелась только узкая, извилистая полоска голубого неба. Ощупью, спотыкаясь, смельчаки медленно подвигались вперед. Внезапно проход стал шире, и они очутились на большой ледяной площадке, с трех сторон окруженной неприступными утесами. Однако с четвертой стороны ледяная скала была более покатой, и благодаря постоянному таянию льда изборождена тысячами неровностей, по которым отважному человеку было нетрудно взобраться наверх.

Все трое сейчас же начали карабкаться по скале и несколько минут спустя стояли уже недалеко от ее вершины в семидесяти футах над уровнем моря, откуда открывался вид на добрых пятьдесят миль. На всем этом пространстве не было признака какого-либо судна, только солнце сверкало, отражаясь в волнах.

Капитан Эфраим присвистнул.

— Не везет нам, — заметил он.

Амос Грин с изумлением оглядывался вокруг.

— Не понимаю, — проговорил он. — Я готов был поклясться… Боже мой! Слышите?

В утреннем воздухе ясно раздались звуки военной трубы. С криком удивления все трое быстро взобрались на верхушку скалы и заглянули вниз.

У самой горы стоял большой корабль. Они увидели перед собой белоснежную палубу, окаймленную медными пушками и заполненную матросами. На корме небольшой отряд занимался военным обучением — оттуда и раздавались звуки трубы, так неожиданно поразившие слух беглецов. Пока они не очутились на краю скалы, им не только не были видны верхушки мачт корабля, но и желанные соседи не могли, в свою очередь, увидеть их. Теперь же по восклицаниям и крикам стало ясно, что те заметили их.

Беглецы не медлили ни минуты. Скользя и спотыкаясь, они спустились по мокрому ледяному склону и с криками побежали через расселину к пещере, где их товарищи также были изумлены сигналами трубы, прозвучавшими во время их невеселого завтрака. Несколько торопливых слов — и пробитый баркас спустили на воду, сбросили в него все имущество и снова поплыли. Обогнув ледяной выступ горы, путешественники очутились у кормы прекрасного корвета, с бортов которого на них глядели приветливые лица, а на мачте развевался громадный белый флаг, украшенный золотыми лилиями Франции. В несколько минут лодку их втянули на палубу «Св. Христофора», военного корабля, везшего маркиза де Денонвиля, нового генерал-губернатора Канады, к месту его службы.

Глава XXVIII. КВЕБЕКСКАЯ ГАВАНЬ

На корабле потерпевшие крушение очутились в довольно странном обществе. «Св. Христофор» отплыл из Ла-Рошели три недели тому назад в сопровождении четырех маленьких судов, с находившимися на них пятьюстами солдатами, отправленными на помощь переселенцам на реке Св. Лаврентия. Но в океане суда отбились друг от друга, и губернатор продолжил путь один, надеясь встретиться с остальными при устье реки. С ним была рота Керсийского полка, его штаб, С. — Валлье, новый епископ Канады, три монаха, пять иезуитов, ехавших с важной и опасной миссией к ирокезам, с полдюжины дам, ехавших к своим мужьям, две монахини-урсулинки, десять или двенадцать авантюристов, надеявшихся поправить свое состояние за морем, и двадцать анжуйских крестьянских девушек, рассчитывавших найти себе там женихов, могущих польститься на их приданое в виде простынь, горшка, оловянных тарелок и котла, которыми король снабжал своих смиренных опекаемых.

Присоединить к такому обществу кучку новоанглийских индепендентов, пуританина из Бостона и ' трех гугенотов значило приложить горящую головню к бочонку с порохом. Но на корабле все были так заняты своими делами, что предоставили беглецов самим себе. Среди солдат тридцать человек страдали лихорадкой или цингой и все монахи и монахини были заняты уходом за больными. Губернатор Денонвиль, благочестивый драгун, весь день расхаживал по палубе, читая псалмы Давида, или сидел далеко за полночь, обложенный картами и планами, обдумывая, как истребить ирокезов, опустошавших вверенный ему край. Кавалеры и дамы флиртовали, девушки из Анжу строили глазки солдатам, а епископ С. — Валлье справлял богослужения, поучая свою паству. Эфраим Савэдж целыми днями простаивал на палубе, сердито глядя на добряка-драгуна и его требник с красным обрезом и ворча про «мерзость запустения». Но никто не обращал на это внимания, объясняя странности моряка пребыванием на айсберге, и кроме того, тут играло роль свойственное французам убеждение, что люди англо-саксонской расы не ответственны за свои поступки.

В настоящее время отношения между Англией и Францией были вполне мирные, хотя в Канаде и Нью-Йорке чувствовалось взаимное недовольство. Французы подозревали — и не без основания — английских колонистов в подстрекательстве нападавших на них индейцев. Но и Эфраима и остальных приняли гостеприимно, однако на корабле было довольно тесно, и им пришлось разместиться где попало. Семье Катина был оказан более любезный прием; слабость старика и красота дочери обратили на них внимание самого губернатора. Капитан де Катина во время путешествия сменил свой мундир на простое темное платье, и за исключением военной выправки он ничем не походил на гвардейца. Старик Катина оказался настолько слабым, что не в состоянии был даже отвечать на вопросы; его дочь находилась постоянно при нем, а муж ее, привыкший к придворной жизни, умел много болтать, ничего по существу не высказывая, и таким образом окружавшая беглецов тайна, казалось, оставалась вполне сохраненной. Де Катина отлично знал положение гугенотов в Канаде еще до отмены Нантского эдикта и вовсе не желал испытывать его на собственной персоне.

На другой день после своего спасения путешественники увидели на юге мыс Бретон; подгоняемый восточным ветром, корвет быстро прошел мимо видевшегося неясными очертаниями восточного края Антикости. Потом он поплыл вверх по громадной реке, с середины которой еле можно было различать очертания ее берегов. Когда река сузилась, путешественники увидели направо дикое ущелье реки Сагенея; над соснами подымался дымок из хижин рыбаков в маленькой торговой станции Тадузака. Голые индейцы с медно-красными лицами, алгонкины и абенаки, в берестяных челноках окружили корабль, предлагая плоды и овощи, которые должны были влить новую жизнь в погибавших от цинги солдат. Затем корабль прошел мимо залива Маль, обрыва Обвалов и залива Св. Павла с его широкой долиной и лесистыми горами, сверкавшими великолепным осенним убором — пурпуром кленов и золотом ясеней, молодых дубов и стройных берез. Амос Грин, опершись на борт, жадно смотрел на эти громадные пространства девственных лесов, куда лишь изредка заходил дикарь или отважный «лесной бродяга». Потом перед ними появились резкие очертания мыса Бурь, миновав его, они проплыли мимо мирных лугов Бопрэ, поместья Лаваля, мимо поселков Орлеанского острова и наконец увидели перед собой широкий затон, водопады Монморанси, высокие частоколы мыса Леви, группу кораблей и, наконец, направо дивную скалу, увенчанную башнями, у подножия которой раскинулся город, являвшийся центром и главным оплотом французского могущества в Америке. Сверху из крепости загремели пушки, корабль отсалютовал, взвились флаги, взлетели в воздух шляпы и флотилия судов и лодок устремилась навстречу новь прибывшим, чтобы приветствовать нового губернатора и перевезти на берег солдат и пассажиров.

Со времени отъезда из Франции старый купец увядал, подобно растению, вырванному с корнем из родной почвы. Испуг во время кораблекрушения и ночь, проведенная на холодном айсберге, оказались ему не по годам и не под силу. С тех пор, как его приняли на военный корабль, он лежал почти без признаков жизни. Но при громе пушек и возгласах приветствий он открыл глаза и медленно, с усилием приподнялся на подушках.

— Что с вами, батюшка? Чем можно помочь вам? — воскликнула Адель. — Мы в Америке… вот Амори и я, ваши дети.

Но старик только покачал головой.

— Господь довел меня до земли обетованной, но не судил мне ступить на нее, — тихо проговорил он. — Да будет воля его и да благословенно имя его вовеки. Но, как Моисей, я хотел бы по крайней мере взглянуть на эту землю, если мне уже не суждено ступить на нее. Амори, не можешь ли ты взять меня под руку и вывести на палубу?

— Если кто-нибудь поможет мне, — промолвил де Катина. Он быстро поднялся наверх и вернулся с Амосом. — Ну, батюшка, если вы положите руки нам на плечи, то вам почти не придется касаться пола.

Минуту спустя старый купец оказался на палубе. Молодые люди усадили его на груду канатов, прислонив спиною к мачте и устроив его в стороне от сутолоки. Солдаты толпою спускались в лодки и были так заняты своим делом, что не обращали внимания на маленькую группу беглецов, собравшуюся вокруг больного. Тот с трудом поворачивал голову из стороны в сторону; но глаза его просияли при виде обширного синего водного пространства, блеска и шума водопадов, высокого замка и длинной цепи багряных гор, тянувшихся на северо-запад.

Голова его склонялась все ниже и ниже на грудь, его взор, устремленный мимо Пуан-Леви, на леса и далекие горы, медленно угасал, веки смыкались.

С криком отчаяния Адель обвила руками шею отца.

— Он кончается, Амори, он отходит! — вскрикнула она

Угрюмый францисканец, молившийся, перебирая четки, невдалеке от них, услыхав это восклицание, тотчас же подошел.

— Он действительно умирает, — проговорил он, взглянув на мертвенно-бледное лицо старика. — Совершены ли над ним таинства церкви?

— Не думаю, чтобы он уже нуждался в них, — уклончиво ответил де Катина.

— Кому могут быть они лишними, молодой человек? — сурово возразил монах. — А как может человек надеяться на спасение души, помимо принятия таинства святых даров? Я сам немедленно причащу его.

Но старый гугенот открыл глаза и, собрав последние силы, оттолкнул нагнувшуюся было над ним фигуру в сером капюшоне.

— Я покинул все для себя дорогое, чтоб не пойти на компромиссы с совестью, — крикнул он, — а вы думаете, что можете легко одолеть меня теперь. Прочь!

Францисканец отскочил при этих словах, бросив жесткий, подозрительный взгляд на де Катина и плачущую молодую женщину.

— Вот как. Так, значит, вы гугеноты?!

— Тс! Не подымайте споров в присутствии умирающего, — ответил де Катина резким тоном.

— В присутствии умершего, — торжественно проговорил Амос Грин.

В то время как он произносил эти слова, лицо старика прояснилось; тысячи морщин разгладились, словно от прикосновения невидимой руки, а голова откинулась назад. Адель оставалась неподвижной, продолжая обвивать шею отца руками, прижавшись щекой к его плечу. Она была в обмороке. Де Катина поднял жену и отнес ее в каюту одной дамы, выказывавшей и раньше им свое сочувствие. Смерть не явилась особым событием в жизни корабля. Во время плавания умерло десять солдат, и теперь, среди радостной суеты встречи, мало кто думал об умершем переселенце; тем более, как шепотом передавали друг другу, он был гугенот. Было отдано краткое приказание ночью спустить тело в реку, и таким образом закончились все людские заботы о Теофиле Катина. Но с оставшимися в живых дело обстояло иначе. Когда солдаты сошли на берег, беглецов собрали на палубе в ожидании решения офицера из свиты губернатора. Это был дородный добродушный мужчина с румяным лицом, но де Катина со страхом заметил, что рядом с ним терся францисканец, шепотом обменивавшийся с ним какими-то словами. На темном лице монаха играла злобная улыбка, не предвещавшая ничего доброго еретикам.

— Будет принято во внимание, отец мой, да, да! — нетерпеливо отвечал офицер в ответ на нашептываемые ему внушения. — Я такой же ревностный слуга святой церкви, как и вы.

— Надеюсь, г-н де Бонвиль. При таком набожном губернаторе, как г-н де Денонвиль, офицерам его штаба даже на этом свете невыгодно быть равнодушными к религии.

Офицер сердито взглянул на собеседника, хорошо поняв угрозу, скрывавшуюся в его словах.

— Позвольте напомнить вам, отец мой, что если вера есть добродетель, то и милосердие также. Кто здесь капитан Савэдж? — спросил он по-английски.

— Я — Эфраим Савэдж из Бостона.

— А Амос Грин?

— Я — Амос Грин из Нью-Йорка.

— Томлинсон.

— Я Джон Томлинсон из Салема.

— Матросы: Гирам Джефферсон, Джозеф Купер, Сикгрэс Спаульдинг и Павел Кушинг — все из Массачусетса?

— Мы здесь.

— По приказанию губернатора все вы должны быть немедленно доставлены на коммерческий бриг «Надежда» — вон тот корабль, что стоит неподалеку, с белой полосой на борту. Через час он отправляется в английские провинции.

Гул радости пробежал среди матросов при мысли о столь быстром возвращении домой. Они бросились собирать свои немудреные пожитки, которые удалось спасти во время кораблекрушения. Офицер положил бумагу в карман и подошел к де Катина, стоявшему с мрачным видом, прислонившись к перилам.

— Вы, вероятно, помните меня, — произнес он. — Я узнал вас, несмотря на перемену голубого мундира на штатское платье.

Де Катина схватил протянутую руку.

— Я хорошо помню вас, де Бонвиль, и наше путешествие в форт Фронтенак, но теперь, раз мои дела сложились отвратительно, мне неловко было напомнить вам о нашей дружбе.

— Напрасно. Для меня друг всегда остается другом.

— К тому же я боялся знакомством со мной повредить вам в глазах мрачного, закутанного в сутану монаха, неотвязно шествующего за вами.

— Ну, вы ведь знаете, как здесь обстоит дело. Фронтенак умел держать их в руках, а этот новый вряд ли пойдет по его стопам. Между сульпицианцами в Монреале и здешними иезуитами — мы, несчастные, словно между двумя жерновами. Но я огорчен до глубины души, что приходится так встречать своего старого сослуживца да еще с молодой женой.

— Что же дальше?

— Вы останетесь на корабле до его отплытия, сроком самое большее на неделю.

— А потом?

— Вас доставят во Францию и передадут губернатору Ла-Рошели для отправки в Париж. Таков приказ, в случае неисполнения которого мы навлечем на себя все осиное гнездо.

Де Катина застонал, услышав эти слова. После всех перенесенных мук и бедствий вернуться снова в Париж, оказаться предметом презрения со стороны врагов и выслушивать сожаления друзей… о, это унижение было чрезмерным. При одной мысли об этом румянец стыда вспыхнул на его щеках. Быть возвращенным назад, как дезертир-крестьянин, скучающий по дому. Уж лучше прямо кинуться в широкую голубую реку… но что станется тогда с бедной Аделью, не имеющей, кроме мужа, никого на свете? Все это и обычно, но и постыдно. И все же как найти способ вырваться из этой тюрьмы с женщиной, судьба которой связана с его собственной?

Де Бонвиль отошел в сторону, отделавшись несколькими простыми сочувственными словами. Монах продолжал расхаживать по палубе, украдкой поглядывая на подозреваемого в ереси; два солдата, поставленные на юте, несколько раз прошли мимо. Очевидно, им было предписано следить за ним. Полный глубокой грусти, де Катина, облокотившись на борт, стал следить за индейцами, с татуировкой на теле и перьями в волосах, шнырявшими взад и вперед по реке в своих челноках. Потом он перевел взгляд на город — торчащие из кровель балки и обгорелые стены напоминали о громадном пожаре, несколько лет тому назад истребившем нижнюю часть города.

Как раз в это время всплеск весел привлек его внимание, и перед ним проплыла большая лодка, заполненная людьми. То были новоангличане, отвозимые на корабль, который должен был доставить их на родину.

Четверо матросов стояли вместе, а у паруса капитан Эфраим Савэдж разговаривал с Амосом Грином, указывая ему на суда, стоявшие в гавани. Окаймленное седыми волосами лицо старого пуританина и смелое лицо охотника не раз оборачивались в сторону одинокого изгнанника, но он не заметил с их стороны ни приветливого движения руки, ни скорбных слов вынужденного прощания. Они были так переполнены своим будущим счастьем, что им некогда было подумать о его злосчастной судьбе. От врагов он все мог вынести, но короткая память друзей переполнила чашу его страданий. Он уронил лицо на руки, и страшные рыдания вырвались из груди бедняги. Когда де Катина поднял голову, английский бриг уже поднял якорь и на всех парусах выходил из квебекских вод,

Глава XXIX. ГОЛОС У ПУШЕЧНОГО ЛЮКА

В эту ночь тело старого Теофила Катина было спущено в воду. При похоронах присутствовала только его дочь с мужем. Следующее утро де Катина провел на палубе, среди шума и суеты разгрузки, с тяжелым сердцем стараясь развлечь Адель веселой болтовней. Он указывал ей на хорошо знакомые места: вот крепость, где он когда-то стоял с полком, дальше коллегия иезуитов; вон собор епископа Лаваля; это склады старой компании, разрушенные пожаром, и дом Обера де ла Шене, единственный из частных домов, уцелевший в нижней части города. С палубы прекрасно были видны не только городские достопримечательности, но и пестрое население, выделяющее этот город из всех других, за исключением, может быть, его меньшого брата, Монреаля. На крутой дорожке, окаймленной частоколом и соединявшей две части города, перед их глазами сосредоточилась, словно в фокусе, вся канадская жизнь: солдаты в широкополых шляпах с перьями и перевязями через плечо, прибрежные жители в грубых крестьянских одеждах, мало чем отличающиеся от своих, бретонских и нормандских предков, и, наконец, молодые щеголи из Франции и окрестных поместий. Тут же болтались небольшие группы «лесных бродяг», или странников, в охотничьих кожаных куртках, штиблетах с бахромой и в меховых шапках с орлиным пером. Люди эти раз в год появлялись в городах, оставляя своих жен-индеанок и детей в отдаленных вигвамах. Были тут и краснокожие: алгонкины, рыбаки и охотники; дикие микмаки с востока и абенаки с юга, а среди толпы повсюду мелькали темные одежды францисканцев или черные сутаны и широкополые шляпы иезуитов.

Таков был люд, толпившийся на улицах столицы этого странного отпрыска Франции, пересаженного на берега великой реки за тысячи миль от родной земли. И удивительная же это была колония, быть может, самая любопытная на свете. Она тянулась на тысячу миль от Тадусака вплоть до торговых стоянок на берегах Великих озер, ограничиваясь большей частью узкими полосами обработанной земли вдоль берегов рек, за которыми возвышались дикие лесные пространства и неведомые горы, соблазнявшие крестьянина променять заступ и соху на более свободную жизнь с веслом и ружьем. Небольшие, редкие просеки, чередовавшиеся с маленькими бревенчатыми домиками, обнесенными заборами, указывали путь внедрения цивилизации внутрь громадного материка, где с трудом боролись за существование, чуть не погибая от сурового северного климата и свирепости беспощадного врага. Все белое население этого громадного округа, включая солдат, монахов и жителей лесов, с женами и детьми, не достигало двадцати тысяч душ, но энергия их была настолько велика, а выгоды центрального управления так значительны, что они наложили свой отпечаток на весь материк. В то время как зажиточные английские переселенцы довольствовались жизнью в своих поместьях и топоры их еще не звучали по ту сторону Аллеганских гор, французы выгнали вперед своих пионеров-миссионеров в темных сутанах и охотников в кожаных куртках к отдаленнейшим пределам материка. Они сняли карты озер и завели меновую торговлю с свирепыми сиу на великих равнинах, где деревянные вигвамы уступали место шалашам из кож. Маркет прошел по Иллинойсу до Миссисипи, следуя по течению великой реки, и первый из белых увидел мутные волны бурного Миссури. Лассаль отважился проникнуть еще дальше, миновал Огайо и, достигнув Мексиканского залива, поднял французский флаг на том месте, где впоследствии возник город Новый Орлеан. Другие добрались до Скалистых гор и до обширных пустынь северо-запада, проповедуя, ведя меновую торговлю, плутуя, крестя, повинуясь самым различным побуждениям и сходясь между собой только в одном — неустрашимой храбрости и находчивости, выводивших их невредимыми из всех опасностей. Французы были к северу от британских поселков, и к западу, и к югу от них, и если материк в настоящее время не весь принадлежит французам, это уже, конечно, не вина железных предков нынешних канадцев.

Все это де Катина объяснял Адели в осенний день, стараясь отвлечь ее мысли от печали как прошлого, так и долгого, тоскливого пути впереди. Привыкшая к сидячей жизни в Париже и мирному пейзажу берегов Сены, она с изумлением смотрела на реку, леса и горы и с ужасом хваталась за руку мужа, когда, брызгая пеной с весел, проносился мимо челнок, полный диких алгонкинов, одетых в шкуры, с лицами, разрисованными белой и красной краской.

Река из голубой снова стала розовой, старая крепость вновь оделась пурпуром заката, и беглецы, подбадривая друг друга, сошли в свои каюты, унося каждый тяжесть на сердце.

Койка де Катина находилась около одного из пушечных люков, который он не запирал, так как рядом помещалась кухня, где стряпали на весь экипаж, а потому воздух был чересчур теплым и удушливым. Амори никак не мог уснуть и ворочался под одеялом, перебирая в уме все способы побега с этого проклятого корабля. Но если бы даже и удалось, куда деться? Вся Канада закрыта для них. Леса на юге полны свирепых индейцев. Правда, в английских колониях они могли бы свободно исповедовать свою веру, но что делать ему и его жене без друзей, среди чуждого им народа? Не измени им Амос Грин, все было бы хорошо. Но он покинул их. Конечно, у него не было причины поступить иначе. Он им и без того уже много раз оказывал услуги. Дома его ожидала семья и любимый уклад жизни. Чего ради ему мешкать здесь из-за людей, с которыми он знаком всего лишь несколько месяцев? Этого нельзя и требовать… И все же де Катина не мог примириться с происшедшим.

Но что это? Среди тихого плеска волн вдруг раздалось резкое: «Тссс»… Вероятно, плыл какой-нибудь лодочник или индеец. Звук повторился еще настойчивее. Де Катина присел на койке и начал оглядываться. Звук несомненно доносился из открытого пушечного люка. Он заглянул в него, но перед глазами был только широкий затон, неясные очертания судов и огни, мерцавшие вдали на Пуан-Леви. Он снова опустился на подушку, но в это время какой-то предмет, ударившись о его грудь, с легким шумом упал на пол. Изгнанник вскочил, схватил с крюка фонарь и направил его свет на пол. Перед ним лежала маленькая золотая булавка. Он поднял ее и, внимательно разглядев, вздрогнул от радости. То была его собственная булавка, подаренная им Амосу Грину на второй день по приезде последнего в Париж, когда они вместе отправились в Версаль.

Значит, это сигнал… Амос Грин не покинул их. Весь дрожа от волнения, де Катина оделся и вышел на палубу. Стоял глубокий мрак, и он ничего не мог разглядеть, но мерный звук шагов где-то на передней палубе показывал, что часовые еще здесь. Бывший гвардеец подошел к борту и устремил взгляд во тьму. Он различил смутные очертания лодки.

— Кто тут? — прошептал он.

— Это вы, де Катина?

— Да.

— Мы приехали за вами.

— Да благословит вас бог, Амос.

— Ваша жена здесь?

— Нет, но я сейчас разбужу ее.

— Отлично. Но сначала ловите-ка вот эту веревку. Так! Теперь тащите лестницу.

Де Катина схватил брошенную ему бечевку и, потянув к себе, увидел привязанную к ней веревочную лестницу, снабженную железными крючьями для прикрепления к борту. Укрепив лестницу, он потихоньку пробрался в среднюю часть корабля, где находились дамские каюты, одна из которых была отведена его жене. В данную минуту она была единственной женщиной на корабле, и он мог беспрепятственно постучаться в дверь. Через десять минут Адель с маленьким узлом в руках выскользнула из каюты. Вместе они, прошмыгнув по палубе, прокрались на корму. Они почти добрались до борта, когда де Катина остановился и проклятие вырвалось сквозь стиснутые зубы. Между беглецами и веревочной лестницей при ночном свете висевшего на вантах фонаря выделялась угрюмая фигура францисканца. Он вглядывался во мрак из-под своего надвинутого капюшона и медленно продвигался вперед, как будто собираясь схватить жертву. Затем он снял фонарь и направил свет на беглецов.

Но де Катина был из породы людей, которые не позволяют шуток. Характерной чертой его натуры была способность решать и действовать быстро. Неужели мстительный монах может оказаться помехой в последнюю минуту? Плохо же это закончится для фанатика капуцина. Де Катина быстро оттолкнул Адель к мачте и, едва монах приблизился, кинулся на него, крепко сцепившись с ним не на живот, а на смерть. При этом нападении капюшон соскочил с головы монаха, и вместо суровых черт францисканца де Катина, страшно изумившись, увидел лукавые серые глаза и грубое лицо Эфраима Савэджа. В то же самое время из-за борта появилась другая фигура, и глубоко растроганный француз бросился в объятия Амоса Грина.

— Все идет хорошо, — тихо проговорил молодой охотник, с трудом высвобождаясь из объятий приятеля. — Он у нас в лодке с кожаной перчаткой в глотке.

— Кто «он»?

— Человек, одежда которого на капитане Эфраиме. Он выслеживал нас, пока вы ходили за женой, но мы скоро успокоили его. Здесь ваша жена?

— Вот она.

— Ну, так поживее, а то может кто-нибудь помешать.

Адель подняли через борт и усадили на корме берестяного челнока. Мужчины, отстегнув лестницу, спустились по веревке, а два индейца, сидевшие у весел, бесшумно оттолкнули лодку и она быстро понеслась против течения. Через минуту от «Св. Христофора» осталось только смутное очертание с двумя желтыми огоньками.

— Возьмите-ка весло, Амос, а я другое, — сказал капитан Савэдж, сбрасывая с себя одежду монаха. — На палубе корабля я чувствовал себя в безопасности в этом маскараде, а здесь он только мешает. Видимо, мы могли бы, закрыв все люки, захватить корабль целиком с медными пушками и со всем скарбом…

— А на другой день висеть на реях в качестве пиратов, — заметил Амос. — По-моему, мы поступили правильно, забрав мед, не тронув колоды. Надеюсь, вы здоровы, мадам?

— Я не понимаю, как все случилось и где мы теперь.

— Как и я, Амос.

— Разве вы не ждали нашего возвращения за вами?

— Я терялся в догадках.

— Ну, вот. Неужели же вы могли вообразить, что мы бросим вас на произвол судьбы?

— Признаюсь, эта боязнь угнетала меня.

— Как раз этого-то я и опасался, когда перехватил ваш печально провожающий нас взгляд. Но если бы эти молодцы заметили, что мы беседуем или сигнализируем друг другу, то непременно установили бы за нами слежку. А так мы ни в ком не возбудили подозрений за исключением того капуцина, что лежит вон тут на дне лодки.

— Как же вы поступили?

— Вчера вечером мы сошли на берег Бопрэ, наняли этот челнок и притаились на целый день. Потом, как стемнело, подплыли к кораблю, и я разбудил вас, зная, где вы спите. Правда, монах чуть не испортил все дело во время вашей отлучки, но мы заткнули ему глотку и сбросили в челнок. Эфраим надел сутану, чтобы встретить вас и помочь, уже не подвергаясь риску. Мы очень боялись случайной задержки.

— Ах, как чудесно быть снова свободным. Как бесконечно обязан я вам, Амос.

— Ну, вы были моим телохранителем в вашей стране. Теперь моя очередь присмотреть за вами.

— Куда же мы плывем?

— Ах, вот тут-то и запятая. Путь морем закрыт для нас. Придется как-нибудь пробираться по материку, а сейчас нам нужно отплыть как можно дальше от Квебека. Здесь, по-видимому, приятнее захватить гугенота, чем вождя ирокезов. Клянусь богом, не понимаю, как можно подымать столько шума из-за способов спасения человеком своей души. Впрочем, вот и старый Эфраим так же нетерпим в этом отношении. По-видимому, глупость везде возможна.

— Что ты там упоминаешь мое имя? — спросил моряк, насторожив уши.

— Только то, что вы — добрый, стойкий, старый протестант.

— Да, слава богу. Мой девиз — свобода совести для всех, исключая квакеров, папистов… ну, потом не люблю я женщин-проповедниц и разных там глупостей.

Амос Грин расхохотался.

— Ведь все это делается с соизволения господа бога, так зачем же вам-то так горячо принимать к сердцу, — проговорил он.

— Ах, ты еще молод и глуп. Поживешь — узнаешь. Ты еще, чего доброго, станешь заступаться и за эту нечисть, — Эфраим веслом указал на распростертого монаха.

— Что ж, по-своему и он недурной человек.

— Ну, конечно, и акула по-своему хорошая рыба. Нет, парень, не втирай очки. Можешь болтать, пока не свихнешь челюсть, а все же встречного ветра не сделаешь попутным. Передайте-ка мне кисет и огниво, а твой приятель не сменит ли меня за веслом?

Всю ночь плыли они вверх по реке, напрягая все силы, чтобы уйти от предполагаемой погони. Придерживаясь южного берега и минуя благодаря этому главную силу течения посреди реки, они быстро продвигались вперед. Амос и де Катина были опытные гребцы; индейцы работали веслами сильно и упруго, словно тела их были выкованы из стали и железа. На всей громадной реке теперь царила глубокая тишина, нарушаемая только плеском воды о борта лодки, шелестом крыльев ночных птиц над головами путников, да лишь изредка громким, отрывисто-пронзительным лаем лисиц в глубине лесов. Когда же, наконец, забрезжил рассвет и черные тени ночи уступили место свету, беглецы были далеко и от крепости и от погони. Девственные леса в чудном осеннем разнообразном уборе спускались с обеих сторон до самой воды, а посредине реки виднелся маленький остров, окаймленный желтым песком, с горящими в центре яркими красивыми цветами сумахов и еще каких-то других деревьев.

— Я бывал здесь раньше, — заметил де Катина. — Помню, сделал отметку вон на том клене с толстым стволом, во время последней поездки с губернатором в Монреаль Это было еще при Фронтенаке, когда короля почитали первым лицом в государстве, а епископа только вторым.

При этом имени краснокожие, сидевшие, как терракотовые фигуры, без малейшего выражения на застывших лицах, насторожились.

— Мой брат сказал про великого Ононтио, — проговорил, оглянувшись, один из них — Мы слышали свист зловещих птиц, уверяющих, что он более не вернется из-за моря к своим детям

— Ононтио теперь у великого белого отца, — ответил де Катина. — Я сам видел его в совете, и он непременно вернется из-за моря, когда будет нужен своему народу.

Индеец покачал бритой головой.

— Звериный месяц протек, брат мой, — промолвил он на ломаном французском языке, — а прежде чем наступит месяц птичьих гнезд, на этой реке не останется ни одного белого, кроме живущих за каменными стенами.

— Что такое? Мы ничего не слыхали. Ирокезы напали на белых?

— Брат мой, они заявили, что съедят гуронов, и где теперь гуроны? Они обратили свои лица против эри — и где теперь эри? Они пошли к западу на иллинойцев — и кто найдет хоть одно иллинойское селение? Они подняли топор на андастов — и имя андастов стерто с лица земли. А теперь они проплясали пляску и пропели песню, от которой мало будет добра моим белым братьям.

— Где же они?

Индеец обвел рукой весь горизонт от юга до запада.

— Где нет их? Леса кишат ирокезами. Они словно пожар в сухой траве — так же быстры и ужасны.

— Ну, — вздохнул де Катина, — если действительно эти дьяволы сорвались с цепи, нашим в городе придется вызывать старика де Фронтенака, коли не желают плавать в реке.

— Да, — произнес Амос, — я видел его только раз, когда вместе с другими меня привели к губернатору за торговлю во владениях, которые он считал французскими. Рот у старика был стиснут, словно капкан для хорька, а одарил он нас таким взглядом, как будто намеревался сшить себе штиблеты из наших скальпов. Но все же сразу чувствовался в нем вождь и храбрый человек.

— Это был враг церкви и правая рука дьявола в новой стране, — раздался голос со дна челнока.

То говорил монах. Ему удалось освободиться от кожаной перчатки и пояса, которыми заткнули рот проповедника американцы. Теперь он лежал, скорчившись и свирепо поглядывая на своих спутников сверкающими, недобрыми огоньками черных глазок.

— Челюстная снасть у него поослабла, — заметил капитан Эфраим. — Сейчас подтяну ее хорошенько.

— Нет, зачем нам тащить его дальше? — проговорил Амос. — Лишний груз, а пользы никакой. Выкинем-ка его.

— Да, пускай выплывет или потонет! — с одушевлением крикнул старый Эфраим.

— Нет, высадим на берег.

— Для того чтобы он побежал сказать черным курткам?

— Ну, так на остров.

— Прекрасно. Он может окликнуть первого из своих, кто пройдет мимо.

Они подплыли к острову и высадили монаха, ничего не сказавшего, но взглядом пославшего им проклятие. Ему оставили небольшой запас сухарей и муки, чтобы просуществовать, пока его кто-нибудь не подберет. Затем, миновав поворот реки, беглецы пристали к берегу в маленькой бухте, где кустики каких-то ягод доходили до самого края воды, а лужок пестрел белым молочайником и пурпуровым пчелиным листом. Здесь они вытряхнули свою незатейливую провизию, с аппетитом поели и принялись обсуждать планы на будущее.

Глава XXX. ПОГОНЯ

Они были снабжены всем необходимым для путешествия. Капитан брига, на котором новоангличане выехали из Квебека, хорошо знал Эфраима Савэджа. Да, впрочем, кому же не было знакомо это имя по берегам Новой Англии? Он дал последнему три превосходных ружья, добрый запас амуниции и достаточно денег. Таким образом Савэдж мог нанять челнок, индейцев, запастись мясом и сухарями по крайней мере дней на десять.

— Словно новая жизнь влилась в мои жилы с тех пор, как я чувствую ружье за спиной и слышу запах деревьев, — говорил Амос. — Отсюда, наверно, не более ста миль до Альбани или Шенектели, если идти напрямик лесом.

— Да, парень; но как девочке-то преодолеть этот путь? Нет, нет, останемся лучше на воде.

— Тогда у нас только один путь. Нужно проплыть всю реку Ришелье, взять направо к озеру Шамплен и С. — Сакраменто. Тогда мы будем как раз у верховьев Гудзона.

— Это опасная дорога, — возразил де Катина, понимавший разговор своих спутников, хотя сам еще не мог принять в нем участия. Нам придется пробираться через владения могавков.

— Другого пути, по-моему, нет. Выбирать нам не из чего.

— У меня на реке Ришелье есть друг, который, я уверен, поможет нам, — с улыбкой заявил де Катина. — Адель, ты слышала от меня о Шарле де ла Ну, владельце «Св. Марии»?

— Это его ты называл канадским герцогом, Амори?

— Вот именно. Его владения лежат на реке Ришелье, несколько к югу от форта С. — Луи. Я уверен, что он нам поможет.

— Отлично! — воскликнул Амос. — Если у нас окажется там друг, все пойдет по-хорошему. Итак, дело решено, мы будем держаться реки. Приналяжем на весла, а не то этот монах наделает нам хлопот, если ему, удастся, конечно.

В продолжение целой недели маленькая группа людей с трудом поднималась вверх по течению большой реки, придерживаясь южного берега. С обеих сторон тянулись густые леса, но по временам попадались просеки и узкая полоса желтого жнивья, указывавшая место запашек. Адель с любопытством рассматривала деревянные домики с выступающими верхними этажами и причудливыми коньками на крышах, прочные каменные дома знати и мельницы в каждом поселке, служившие двойной цели — размалывать зерно и быть местом убежища при нападении. Горький опыт научил канадских поселенцев, — это только впоследствии поняли и английские, — что в стране дикарей безумно строить уединенные фермы среди полей. В этой местности все лесные просеки расходились веерообразно от центра, и каждый дом был расположен так, чтобы при защите одного можно было отстаивать и все другие постройки, а в случае крайней опасности собраться в каменном доме или мельнице. Из-за каждого пригорка и холмика вблизи селений виднелись сверкавшие на солнце мушкеты часовых. Шли разговоры, что отряды пяти племен, скальпировавшие попадавших в их руки поселян, бродят здесь неподалеку и могут нагрянуть нежданно-негаданно в любое место и в любой час.

В самом деле, куда бы ни направлялся путник, — по реке ли Св. Лаврентия или к западу на озера, на берега ли Миссисипи или на юг, в страну ли шони или криков — везде он нашел бы жителей в одинаковом состоянии тревожного ожидания. Причина была одна: ирокезы, как их окрестили французы, или Пять Племен, по их собственному названию, тучей нависли надо всем обширным материком. Союз этих племен появился вполне закономерно — они все происходили от одного корня, говорили на одном языке, и все попытки посеять между ними раздор были напрасны. Могавки, каюга, онодаго, онейда и сенеки в мирное время гордились своими особенными украшениями, значками и вождями, но во время войны все они становились ирокезами, и неприятель одних считался общим врагом. Численность их была невелика: им никогда не удавалось выставить в поле и двух тысяч воинов; владения их не отличались обширностью и состояли из поселков, разбросанных на пространстве между озерами Шамплен и Онтарио. Но ирокезы были крепко связаны между собой, лукавы, отчаянно храбры, дерзки и энергичны. Живя в центре материка, они делали набеги во все стороны поочередно, никогда не довольствуясь поражением противника, но уничтожая и истребляя его под корень. Одно за другим они истребили различные племена на пространстве тысячи квадратных миль, оставив тех, существование которых казалось им безопасным. В одном ужасном побоище они смели с лица земли гуронов. Ирокезы истребили племена северо-запада, и даже отдаленные саксы и фоксы (лисицы) дрожали при одном их имени. Воины Пяти Племен опустошали набегами всю страну на западе, и их скальпирующие отряды достигли владений своих сородичей, племени сиу, — владык великих равнин, тогда как ирокезы были властителями лесов. Новоанглийские индейцы на востоке, шауни и делавары далее к югу платили им дань, а страх перед их оружием достиг границ Мериленда и Виргинии.

В течение полувека эти племена таили злобу против Франции, с тех самых пор, как Шамплен и некоторые из его последователей приняли сторону их врагов. В продолжение многих лет они набирались сил в своих лесных поселках, ограничиваясь лишь отдельными набегами, но в общем выжидая более удобных обстоятельств. И это время, по их мнению, наступило теперь. Они уничтожили все племена, могущие вступить в союз с белыми, и изолировали таким образом ненавистных иностранцев. Ирокезы запаслись хорошими ружьями и множеством боевых запасов, приобретенных ими от голландцев и англичан из Нью-Йорка. Длинная, разбросанная цепь французских поселков была открыта перед ними.

Таково было общее положение страны, когда беглецы плыли вдоль берега реки, видя в ней единственный путь к спокойствию и свободе. Однако они хорошо понимали опасность, угрожавшую им. Вдоль всей реки Ришелье были французские аванпосты и укрепления, так как при установлении в Канаде феодальной системы многим вельможам и туземному дворянству были розданы поместья как раз в тех местах, где это было выгодно в стратегическом отношении для колонии. И теперь любой феодал со своими вассалами, обученными владеть оружием, представлял собой военную силу, как и в средние века; каждый фермер должен был по первому требованию сюзерена выступить в поход с оружием в руках. Поэтому-то старые офицеры Кариньякского полка и наиболее смелые из колонистов получили поселки вдоль линии реки Ришелье, текущей под прямым углом к Св. Лаврентию в сторону земель могавков. Жители укрепления могли постоять за себя, но кучка путников, принужденная переходить из одного места в другое, подвергалась смертельной опасности. Правда, ирокезы не воевали с англичанами, но в настоящее время не стали бы церемониться, и американцы волей-неволей принуждены были разделить участь своих французских спутников.

Подымаясь по реке Св. Лаврентия, беглецы встретили немало лодок, плывших вниз по течению. То ехал в столицу офицер или чиновник из «Трех рек» или Монреаля, то индейцы или лесные бродяги везли груз звериных шкур для отправки в Европу. Несколько раз встречные делали попытку заговорить с беглецами, но те поспешно проплывали мимо, несмотря на все сигналы и оклики. С низовьев реки никто не перегонял их. Беглецы работали веслами с утра до ночи, а на время стоянок втаскивали челнок на берег и разводили костер из хвороста, так как в воздухе уже чувствовалось приближение зимы.

Не одни только жители этой страны с их поселками удивляли молодую француженку, просиживавшую целыми днями на корме. Муж и Амос Грин указывали ей на леса и на многое другое, что без этого ускользнуло бы от ее внимания. Го из расселины дерева вдруг выглядывала пушистая морда енота, то под прибрежными кустами смело проплывала выдра с белой рыбкой в зубах, то дикая кошка кралась по сучку, устремив злые желтые глаза на белок, игравших на другом конце ветки; то канадский дикобраз стремительно, с треском пролагал себе путь сквозь спутанную поросль желтых цветов смолистых кустарников и черники. Адель уже научилась различать крик трясогузки и трепет ее крыльев среди листвы, нежное щебетанье белой с черным стрепетки и протяжное мяуканье кошки-птицы[5]. На широкой глубокой реке, среди чудного концерта природы, доносившегося с берегов, среди красоты умирающего леса, горевшего всеми красками, какие только могли представляться воображению художника, Адель как бы ожила. Улыбка снова появилась на ее губах, и румянец, какого не могла дать ей и Франция, играл теперь на ее щеках. Де Катина видел эту перемену, но она не радовала его… Он чувствовал гнетущий страх, зная, что природа создала эти леса раем, но люди превратили их в ад. Здесь за красою этих вянущих листьев и чудных последних цветов таится неописуемый роковой ужас. Часто ночью, лежа на подстилке из сосновых веток у потухающего костра, он смотрел на укутанную в одеяло фигурку, мирно спящую рядом, и думал, какое право он имел подвергать страшным опасностям дорогое ему существо, решая утром же повернуть лодку к Квебеку и покорно склонить голову перед ожидавшей его судьбой. Но рассвет будил мысли об унижении, страшном возвращении на родину, разлуке, ожидавшей супругов на галерах или в тюрьме, — и намерения, продиктованные ночью, исчезали при свете дня.

На седьмой день беглецы остановились в нескольких милях от устья реки Ришелье, где де Сорель выстроил громадное укрепление, форт Ришелье. Отсюда было недалеко до земель вельможи, знакомого де Катина, на поддержку которого он рассчитывал. Они провели ночь на островке посреди реки и на заре, только что принялись стаскивать свой челнок с песчаной отмели, как вдруг Эфраим Савэдж заворчал что-то себе под нос, указывая на реку.

Вверх по ней неслась большая лодка со всей быстротой, какую могли придать ей двенадцать весел. На корме сидела темная фигура, наклонявшаяся в такт каждому взмаху весел, словно пожираемая стремлением придать лодке еще больше ходу. Ошибиться было нельзя: это был фанатик-монах, оставленный беглецами на острове.

Путешественники спрятались в кусты и выждали, пока погоня не промчалась мимо них и не скрылась за поворотом реки. Потом они смущенно посмотрели друг на друга.

— Лучше было выкинуть его за борт или тащить с собой как балласт, — проговорил наконец Эфраим. — Теперь он далеко впереди нас и несется во всю прыть.

— Ну, дела уж не поправишь, — заметил Амос.

— Как же поступить? — уныло проговорил де Катина. — Этот мстительный дьявол разблаговестил всем и в порту и здесь по реке. Он из Квебека. Это лодка губернатора с ходом в полтора раза быстрее нашей.

— Дайте-ка мне подумать, — вымолвил Амос Грин. Он сел на упавший кленовый ствол и подпер руками голову. — Ну, — наконец решил он, — если нельзя идти вперед и невозможно назад, то остается только удариться в сторону. Не правда ли, Эфраим?

— Да, парень, так; когда нельзя плыть, приходится лавировать; только у нас-то мелко с обоих бортов.

— Нельзя идти на север, значит надо продвигаться на юг.

— Оставить лодку?

— Это наш единственный шанс на спасение. Мы можем пройти лесом к усадьбе на Ришелье. Мы заметем следы, и монах останется в дураках, оставаясь на реке Св. Лаврентия.

— Другого выхода нет, — печально согласился Эфраим. — Не люблю ходить лесом, раз можно еще плыть водой, да и не бывал в нем со времен короля Филиппа. Тут уж тебе и карты в руки, смотри не сбивайся, Амос.

— Это путь не дальний. Выйдем на южный берег и двинемся. Амори, если ваша жена устанет, мы можем по очереди нести ее.

— Ах, вы себе и представить не можете, какой я хороший ходок. На этом чудесном воздухе можно шагать бесконечно.

— Ну, так переезжаем.

Через несколько минут они были уже у другого берега, причалив к опушке леса. Мужчины разделили между собой ружья, заряды, провизию и скудный багаж. Затем беглецы расплатились с индейцами, приказав им строго-настрого никому не указывать направления их пути, и, повернувшись спиной к реке, углубились в безмолвный лес.

Глава XXXI. ВЛАДЕЛЕЦ «СВ. МАРИИ»

Изгнанники, оставив направо форт С. — Луи, откуда доносился колокольный звон, поспешно продвигались вперед, меж тем солнце на горизонте спустилось уже низко, и на просеках лежали длинные, словно от деревьев, тени кустов. Вдруг перед ними, среди стволов, вместо зеленой травы сверкнула голубая вода, и беглецы увидели широкую быструю реку. Во Франции она считалась бы громадной, но видевших реку Св. Лаврентия она не могла поразить своим простором. Амос и де Катина уже раньше бывали на Ришелье, но теперь сердца их радостно забились, ибо они знали, что по этой реке лежит прямой путь: одному — домой, другому — к покою и свободе. Всего несколько дней по Ришелье, еще немного по прекрасным, усеянным островами озерам Шамплен и Св. Сакраменто, под тенью деревьев Адирондика — и они очутятся в верховьях Гудзона и все пережитые трудности и опасности станут только предметом разговоров в зимние вечера.

На другом берегу лежала страна страшных ирокезов и в двух местах они заметили дым, поднимавшийся к вечернему небу. Они помнили слова одного траппера, что воинственные отряды индейцев еще не переходили через реку, а потому смело шли по тропинке вдоль восточного берега. Однако через несколько шагов их остановил грозный военный оклик и из чащи показались два мушкетных дула, направленных на них.

— Мы друзья! — крикнул де Катина.

— Откуда вы? — спросил невидимый часовой.

— Из Квебека.

— А куда идете?

— Навестить г-на Шарля де ла Ну, владельца «Св. Марии».

— Прекрасно. Опасности нет, дю Лю. С ними еще и дама. Приветствую вас от имени моего отца, мадам.

Из чащи вышли двое людей. Один из них мог свободно сойти за чистокровного индейца, если бы не учтивые слова, произнесенные на безукоризненном французском языке. Это был высокий, стройный молодой человек, очень смуглый, с проницательными черными глазами и резкими, неумолимыми очертаниями рта, указывавшими на несомненно индейское происхождение. Его жесткие длинные волосы были собраны кверху в чуб; воткнутое в них орлиное перо служило единственным украшением. Грубая кожаная куртка и мокасины из оленьей шкурки совершенно походили на одежду Амоса Грина, но блеск золотой цепи на поясе, драгоценное кольцо на пальце и изящной работы мушкет придавали элегантность всему костюму юноши. Широкая желтая полоса охры на лбу и томагавк у пояса еще более усиливали впечатление двойственности от всей его наружности.

Его товарищ был несомненно природный француз, пожилой, темноволосый и жилистый, с жесткой черной бородой и суровым энергичным лицом. На нем также была охотничья одежда, а за ярким, полосатым поясом торчала пара длинных пистолетов. Его оленья куртка была увешана спереди крашеными иглами дикобраза и индейскими бусами, а ярко-красные штиблеты — бахромой из енотовых хвостов. Опершись на длинное темное ружье, он смотрел на путников, между тем как молодой человек шел им навстречу.

— Извините наши предосторожности, — проговорил последний. — Никогда нельзя предвидеть, что предпримут эти негодяи с целью провести нас. Боюсь, мадам, что столь долгий и трудный путь был для вас чрезвычайно утомительным.

Бедная Адель, славившаяся своей опрятностью даже среди хозяев улицы Св. Мартина, едва осмелилась взглянуть на свое испачканное и грязное платье. Она с улыбкой переносила все опасности и усталость, но выдержка чуть не изменила ей при мысли, что она в таком виде оказалась перед посторонними.

— Моя мать будет очень рада принять вас и позаботиться о всем необходимом, — поспешно проговорил молодой человек, как будто читая ее мысли. — Но вас, сударь, я, наверно, где-то видел прежде.

— И я вас также! — воскликнул гвардеец. — Я Амори де Катина, бывший офицер Пикардийского полка. Вы, без сомнения, Ахилл де ла Ну де Сен-Мари. Припоминаю, видал вас на губернаторских приемах в Квебеке, где вы бывали вместе с вашим отцом.

— Да, это я, — ответил молодой человек, протягивая руку и улыбаясь несколько принужденно.

Де Катина действительно помнил этого юношу как одного из многочисленных молодых дворян, приезжавших раз в год в Квебек. Там они справлялись о последних модах, болтали о прошлогодних версальских сплетнях и хоть в продолжение нескольких недель жили жизнью, соответствовавшей традициям их сословия. Сейчас, под тенью больших дубов, с чубом и военной татуировкой на лице, с мушкетом в руке и томагавком за поясом, этот юноша казался совсем иным существом.

— У нас в лесах одна жизнь, а в городе — другая, — произнес он, — хотя мой добрый отец не признает этого и повсюду таскает Версаль за собой. Вы знаете его, месье, и потому излишне объяснять вам мои слова. Но настал час смены и мы в состоянии проводить вас до дому.

Двое людей в одежде канадских фермеров, держа ружья так, что опытный глаз де Катина сейчас же признал в них хорошо обученных солдат, внезапно появились перед разговаривавшими. Молодой де ла Ну, коротко отдав им несколько приказаний, пошел с беглецами вдоль тропинки.

— Вы, может быть, не знаете лично моего приятеля, — произнес он, указывая на другого часового, — но я уверен, что имя его вам знакомо. Это Грейсолон дю Лю.

Амос и де Катина с величайшим любопытством и интересом посмотрели на знаменитого предводителя «лесных бродяг» — человека, проведшего в лесах всю жизнь, неразговорчивого, ничего не записывавшего и постоянно оказывавшегося впереди повсюду, где только встречалось затруднение или грозила опасность. В эти пустынные дикие западные страны его бросила не религия или жажда наживы, а горячая любовь к природе и страсть к авантюре. У этого человека был атрофирован инстинкт честолюбия, и он никогда не пытался описывать своих странствований по белу свету. Никто не знал, где он бывал и где останавливался. На целые месяцы исчезал он из поселков колонистов, пропадал в обширных равнинах Дакоты или в громадных пустынях северо-запада и вдруг в один прекрасный день внезапно появлялся в поместье или в каком-либо другом форпосте цивилизации, несколько более худой и загорелый, чем прежде, но по-прежнему молчаливый. Индейцы отдаленнейших частей материка отлично знали его. Он мог взбудоражить целые племена и приводить на помощь французам по тысяче разрисованных людоедов, говоривших на никому неизвестном языке и появлявшихся с берегов никому, кроме него, неведомых рек. Самые смелые французские пионеры, достигнув после многочисленных приключений, по их мнению, новооткрытой земли, часто встречали там дю Лю, сидящего у костра, с трубкой во рту рядом с какой-нибудь женщиной. Иногда, сбившись с пути, окруженные опасностями путники за тысячи миль от друзей внезапно натыкались на этого молчаливого человека с одним или двумя товарищами. Дю Лю выводил путников из затруднений и исчезал столь же внезапно, как и появлялся. Таков был тот, кто шел рядом с беглецами вдоль берега реки Ришелье, и Амос и де Катина знали, что его присутствие здесь является зловещим симптомом, так как Грейсолон дю Лю всегда находился в местах, которым грозила неминуемая опасность.

— Что вы думаете о тех огнях, дю Лю? — осведомился молодой де ла Ну.

Искатель приключений набивал себе трубку отвратительным индейским табаком. Он словно нехотя взглянул на два столбика дыма, вырисовывавшихся на красном фоне закатного неба.

— Они не нравятся мне, — отрывисто произнес он.

— Так там ирокезы?

— Да.

— Ну, по крайней мере, это доказательство того, что они еще на том берегу.

— Нет, наоборот, на этом.

— Как?

Дю Лю зажег трубку.

— Ирокезы на этом берегу, — отчетливо повторил он. — Они переправились к югу от нас.

— И вы молчали! На чем основываются ваши заключения, и почему вы до сих пор не сказали нам об этом?

— Я не знал, пока не увидал этих огней.

— Ну, а что же они значат?

— Эх, каждый индейский Мальчишка скажет вам это, — нетерпеливо ответил дю Лю. — Ирокезы во время войны ничего бесцельно не делают. Они умышленно показывают нам этот дым. Будь их боевые отряды на той стороне, это было бы бесполезно. Очевидно, храбрейшие из них уже переплыли реку. А с севера они не могли этого проделать, так как их заметили бы из форта. Вывод: они переправились на юге.

Амос одобрительно кивнул головой.

— Это в обычаях индейцев, — подтвердил он. — Ручаюсь, что он прав.

— Так они могут уже быть в лесах вокруг нас. Нам может угрожать опасность! — воскликнул де ла Ну.

Дю Лю утвердительно мотнул головой и вновь зажег трубку.

Де Катина окинул взглядом громадные стволы деревьев, желтеющую листву, мягкую траву под ногами… Как трудно было вообразить, что за этой красотой таится опасность, да еще такая грозная, что могла бы напугать и одинокого мужчину, что уж говорить о том, рядом с которым шла любимая женщина. Глубокий вздох облегчения вырвался из груди де Катина, когда на большой поляне мелькнул частокол с возвышавшимся за ним высоким каменным домом. Вдоль изгороди тянулись в линию около дюжины маленьких домиков, крытых кедровым гонтом, с крышами, загибавшимися вверх наподобие нормандских; здесь, под защитою господского замка, обитали вассалы — странный обломок феодальной системы в сердце американских лесов. Подойдя ближе к воротам, путники различили громадный деревянный щит с нарисованным на нем гербом: по серебряному полю две полосы под углом между тремя красными значками. Из бойниц на каждом углу выглядывали маленькие медные пушки. Едва они вошли, как сторож запер ворота изнутри, заложив их огромной поперечиной. Небольшая кучка мужчин, женщин и детей столпилась у крыльца замка, где на высоком кресле восседал какой-то старик.

— Вы знаете моего отца, — сказал, пожимая плечами, молодой человек. — Он воображает, будто никогда не покидал своего нормандского замка и продолжает быть французским феодалом и вельможей древнейшей крови. Сейчас он принимает дань и ежегодную присягу от своих вассалов и счел бы неприличным прервать эту торжественную церемонию даже ради самого губернатора. Если вам интересно понаблюдать эту церемонию, то отойдите сюда и дождитесь конца. Вас же, мадам, я сейчас провожу к моей матери, если вы соблаговолите последовать за мной.

Зрелище, по крайней мере для американцев, было совершенно необычным. Перед крыльцом тройным полукругом стояли мужчины, женщины и дети; первые — грубые и загорелые, вторые — простые на вид, чисто одетые, с белыми чепчиками на голове и, наконец, третьи — дети с разинутыми ртами и вытаращенными глазами, необычайно присмиревшие при виде благоговейного почтения старших. Среди них на высоком резном стуле прямо и неподвижно восседал очень пожилой человек, с чрезвычайно торжественным выражением лица. Это был красивый мужчина, высокий, широкоплечий, с резкими, крупными чертами начисто выбритого лица, с глубокими морщинами, большим носом, напоминавшим клюв, и густыми, щетинистыми бровями, подымавшимися дугообразно почти вплоть до громадного парика, пышного и длинного, как носили во Франции в дни его молодости. На парик была надета белая шляпа с красным пером, грациозно вздернутая с одного бока, а сам мужчина был одет в камзол из коричневого сукна, отделанный серебром на воротнике и на рукавах, очень изящный, хотя довольно поношенный и очевидно не раз бывавший в починке. Камзол, черные бархатные штаны до колен и высокие, хорошо начищенные сапоги — все это вместе взятое составляло такой костюм, какого де Катина никогда прежде не видывал в диких дебрях Канады.

Из толпы вышел неуклюжий земледелец и, став на колени на маленький коврик, вложил свои руки в руки вельможи.

— Господин де Сен-Мари, господин де Сен-Мари, господин де Сен-Мари, — произнес он подряд три раза. — Приношу вам, по долгу, присягу на верность за мой лен Хебер, которым владею в качестве вассала вашей милости.

— Будь верен, сын мой. Будь храбр и верен, — торжественно проговорил старый вельможа и внезапно прибавил совсем другим тоном: — Какого черта тащит там твоя дочь?

Из толпы вышла девушка, неся широкую полосу коры, на которой лежала куча рыбы.

— Это те одиннадцать рыбин, которые я присягой обязан передавать вам, — почтительно произнес земледелец. — Тут их семьдесят три, так как за этот месяц я поймал восемьсот штук.

— Peste! — крикнул вельможа. — Почему это ты решил, Дюбуа, что я намерен расстраивать здоровье, съев все эти семьдесят три рыбины? Разве ты думаешь, что у моей дворни, домочадцев и остальных членов дома только и дела, что уничтожать твою рыбу? Впредь приноси в уплату подати не более пяти рыбин сразу. Где дворецкий? Терье! Отнеси рыбу на склад, да смотри, чтобы вонь не дошла до голубой комнаты или апартаментов госпожи.

Человек в очень потертой черной ливрее, полинялой и залатанной, подошел с большим жестяным подносом и унес кучу поднесенной рыбы. Затем вассалы выходили один за другим, приносили старозаветную присягу и каждый. из них оставлял известную часть своего промысла на содержание сюзерена: кто сноп пшеницы, кто меру картофеля; некоторые принесли оленьи и бобровые шкуры. Дворецкий уносил подношения, пока вся дань не была уплачена и странная церемония не закончилась. Когда владелец замка поднялся со своего места, его сын, уже вернувшийся, взял за руку де Катина и провел его сквозь толпу.

— Отец, — проговорил он, — это господин де Катина. Помните, вы встречали его в Квебеке несколько лет тому назад.

Вельможа поклонился с чрезвычайно снисходительным видом и пожал гвардейцу руку.

— Очень рад видеть в своих владениях как вас, так и ваших слуг.

— Это мои друзья, сударь, Амос Грин и капитан Эфраим Савэдж. Моя жена тоже со мной, но ваш сын был столь любезен, что уже отвел ее к вашей супруге.

— Я польщен… очень польщен, — промолвил старик с вычурным поклоном. — Я очень хорошо помню вас, сударь, так как людей подобных вам не часто встретишь в здешней стране. Помню и вашего отца, мы вместе сражались с ним при Рокруа, хотя он служил тогда в пехоте, а я в красных драгунах у Гриссо. У вас в гербе молоток на перекладине по лазоревому полю… а, вспомнил. Вторая дочка вашего прадедушки вышла замуж за племянника одного из де ла Ну де Андали, принадлежавших к младшей ветви нашего рода. Добро пожаловать, родственник.

Он вдруг обнял обеими руками де Катина и трижды похлопал его по спине.

Молодой человек был в восторге от столь радушного приема.

— Я недолго буду злоупотреблять вашим гостеприимством, сударь, — произнес он. — Мы направляемся к озеру Шамплен и надеемся дня через два будем в состоянии продолжать путь.

— В ваше распоряжение будет отведен ряд апартаментов на все время пребывания здесь. Черт возьми! Мне не каждый день приходится принимать человека благородной крови. Ах, сударь, в том-то и заключается тягость моего изгнания, что не с кем поговорить здесь как с равными. Разве что с чиновниками, губернатором, интендантом, пожалуй, одним-двумя священнослужителями, с тремя-четырьмя офицерами, — но из дворянства?.. Едва ла найдется здесь хоть один дворянин. Титулы у нас покупают, как пушнину, и лучше, пожалуй, в этой стране иметь челнок, полный бобровых шкур, чем родословную от Роланда. Но я забыл про обязанности хозяина. Вы и ваши друзья, наверно, устали и проголодались с дороги. Пройдемте в столовую и посмотрим, не найдут ли мои слуги, чем угостить вас. Вы, если не ошибаюсь, играете в пикет? Ах, я немного разучился, но буду очень рад переброситься картой с вами.

Замок был высок, крепок, со стенами из серого камня. Большая входная дверь, окованная железом, с бойницами для мушкетных дул, вела в целый ряд погребов и кладовых, где хранились свекла, морковь, картофель, капуста, солонина, сушеные угри и разные другие зимние запасы. По винтовой каменной лестнице гости в сопровождении хозяина прошли в огромную, высокую кухню, от которой во все стороны расходились комнаты дворни, или свиты, как предпочитал называть их старый вельможа. Этажом выше располагались апартаменты господ, в центре которых находилась обширная столовая с громадным камином и грубой, домашней работы, мебелью. Богатые ковры из медвежьих и оленьих шкур покрывали сплошь темный деревянный пол, а по стенам рогатые оленьи головы выглядывали между рядами висящих мушкетов. Большой, грубо сколоченный кленовый стол занимал середину комнаты. На нем стояли пироги с дичиной и брусникой и кусок копченой лососины. Голодные путники не преминули оказать всему этому должную честь. Хозяин объяснил, что он уже ужинал, но, позволив себя уговорить, закусил вместе с гостями, кончив тем, что съел больше Эфраима Савэджа, выпил посолиднее дю Лю и в заключение спел перед разомлевшими беглецами любовную французскую песенку, вольные слова которой, к счастью для всей остальной компании, остались совершенно непонятными жителю Бостона.

— Ваша супруга кушает в комнате моей жены, — заметил он, когда унесли блюда. — Можете подать бутылку фронтиньяка из ларя номер тринадцать, Терье. О, вы увидите, месье, что даже в дебрях можно встретить кое-что любопытное. Итак, вы прямо из Версаля, де Катина? Он был построен после моего отъезда… но как я хорошо помню старую придворную жизнь в Сен-Жермене, пока еще Людовик не стал набожным! Ах, что это были за невинно очаровательные дни, когда г-же де Нейваль приходилось загораживать окна комнат фрейлин, дабы король не забрался туда, а мы все с восьми часов утра выходили на лужайку для утренних поединков. Клянусь св. Дионисием, я еще не совсем позабыл некоторые из приемов и, как ни стар, был бы рад поупражняться.

Своей обычной величественной походкой он приблизился к стене, где висели рапиры и кинжал, снял их и начал нападать на дверь, то наклоняясь вперед, то откидываясь назад, отражая кинжалом удары невидимого врага и сопровождая выпады короткими восклицаниями, бывшими в употреблении в фехтовальных школах. Наконец он вернулся к гостям, тяжело дыша и со сбитым на сторону париком.

— Вот как мы, бывало, упражнялись в мое время, — проговорил он гордо. — Без сомнения, вы, молодежь, усовершенствовались в этом искусстве, но все же и нам оно сослужило добрую службу и в боях против испанцев при Рокруа, и в других менее значительных битвах. А при дворе ведь ничего не изменилось. Наверно, все те же любовные историйки и кровопролитные дуэли. Ну как сватовство Лозени к м-ль де Монпансье? Доказано ли, что г-жа де Клермонт купила какой-то флакон у Ле Ви, торговки ядами, за два дня перед тем, как суп так вредно подействовал на брата короля? Как поступил герцог де Бирон, когда его родной племянник убежал с его женой? Правда ли, что он прибавил шалопаю пятьсот тысяч ливров в год на содержание за это дело?

Таковы были вопросы, касавшиеся событий, происшедших в Париже года два тому назад и конец которых еще не дошел до берегов реки Ришелье. До глубокой ночи, когда его товарищи давно уже храпели под одеялами, де Катина, жмурясь и позевывая, все еще старался удовлетворить любопытство старого придворного, посвящая его в сложные подробности версальских сплетен.

Глава XXXII. УБИЙСТВО РЫЖЕГО ОЛЕНЯ

Два дня провели наши путники в усадьбе «Св. Мария»и охотно погостили бы и дольше, так как комнаты были удобны, прием радушен, но красные оттенки осени переходили уже в коричневые тона и беглецы отлично знали, как внезапно налетают снег и мороз в этих северных краях и как потом невозможно будет добраться до места назначения, если наступит зима. Старый вельможа разослал разведчиков и по воде и по суше, но на восточном берегу не было обнаружено и следов ирокезов. Очевидно, дю Лю ошибся. Но с другой стороны реки к небу по-прежнему поднимались столбы серого дыма, указывая на близко находившегося врага. Целый день эти сигналы опасности были видны из окон усадьбы и из-за частокола ограды, напоминая обитателям, какие бедствия подстерегают их.

Итак, беглецы отдохнули, набрались сил и единодушно решили продолжать путь.

— Если выпадет снег, будет в тысячу раз опаснее, — говорил Амос, — тогда всякий ребенок разыщет наши следы.

— Да и чего нам бояться? — доказывал старый Эфраим. — Ведь эта пустыня Аравийская ведет в землю Ханаанскую. Правь прямо, парень, и не выпускай руля!

— И я не боюсь, Амори, я совсем отдохнула, — подбадривала Адель. — К тому же нам будет гораздо безопаснее в английских провинциях. Как знать, может быть, этот ужасный монах скоро явится и сюда с приказом тащить нас в Квебек или Париж.

Действительно, весьма вероятно, что мстительный францисканец, не найдя беглецов ни в Монреале, ни в «Трех Реках», начнет искать их на берегах Ришелье. Когда де Катина вспомнил, как тот плыл мимо них в большой лодке, как он раскачивался в своей темной сутане с капюшоном в такт ударам весел, какое жестокое, неумолимое лицо было у него, он почувствовал, что угроза, о которой упомянула жена, не только вероятна, но и вполне реальна. Владелец «Св. Марии» относится к беглецам дружелюбно, но он не посмеет не выполнить требования губернатора. Могучая рука из Версаля, протянувшись через моря, тяготела над ними даже здесь, в глубине девственного леса, пытаясь схватить свою жертву и увлечь ее назад на унижение и горе. Все опасности лесов ничто в сравнении с этим кошмаром.

Хозяин замка и его сын, не зная причин, заставлявших де Катина торопиться, усердно уговаривали его остаться подольше, находя поддержку и в неразговорчивом дю Лю; скупые слова, произнесенные последним, имели более веса, чем длиннейшие тирады, так как дю Лю говорил только о том, что знал в совершенстве.

— Вы видите мою маленькую усадьбу, — уговаривал старый вельможа, делая изящный жест своей покрытой кольцами рукой, высовывавшейся из кружевной манжетки. — Она, понятно, не такова, какой я желал бы ее видеть, но я готов от всего сердца предложить ее в ваше распоряжение на всю зиму, если бы вы и ваши товарищи оказали мне честь провести ее здесь. Что же касается вашей супруги, то я уверен в ее способностях найти чем заняться и поразвлечься вместе с моей женой. Кстати, де Катина, вы еще не представлены ей. Терье, поди к госпоже и доложи, что я прошу ее пожаловать в залу с балдахином.

Де Катина вообще трудно удивить, но и он был несколько озадачен, когда дама, упоминаемая старым вельможей в преувеличенно почтительных выражениях, оказалась настолько же похожей на настоящую индеанку, насколько зал с балдахином — на французскую ригу. Правда, на ней был лиф из ярко-красной тафты, черная юбка, башмаки с серебряными пряжками, а у пояса висел на серебряной цепи флакон с душистым мускусным шариком, но цвет лица этой женщины напоминал кору шотландской сосны, а крупный нос и резкий рот в соединении с висевшими вдоль спины двумя косами жестких черных волос не оставляли ни малейшего сомнения в ее происхождении и расе.

— Позвольте мне, г-н де Катина, — торжественно проговорил владелец «Св. Марии», — представить вас моей жене, Онеге де ла Ну де Сен-Мари, совладелице этого поместья, а также замка д'Андели в Нормандии и поместья Варени в Провансе, по собственному же происхождению имеющей наследственное право на титул принцессы племени онондаго. Мой ангел, я стараюсь убедить наших друзей погостить у нас в «Св. Марии»и воздержаться до весны продолжать путь к озеру Шамплен.

— По крайней мере, оставьте здесь вашу Белую Лилию, — произнесла темнокожая принцесса на превосходном французском языке, сжимай своими медно-красными пальцами белоснежную руку Адель. — Мы сбережем вам ее до весеннего таяния льда, новых листьев и ягод.

Искренние слова хозяйки произвели на де Катина больше впечатления, чем все предостережения вместе взятые, слышанные им до сих пор. Конечно, уж она-то более других должна понимать грозные знамения времени.

— Не знаю, что и делать? — отчаивался он. — Я должен идти, и тем самым волей-неволей принужден подвергать Адель опасностям. Я с радостью перезимовал бы здесь, но, даю вам слово, не могу выполнить этого.

— Дю Лю, вы можете помочь нам, — обратился де ла Ну к лесному бродяге. — Что вы посоветуете моему другу, раз ему во что бы то ни стало необходимо пробраться в английские колонии до наступления зимы?

Мрачный, молчаливый пионер задумался над вопросом, поглаживая бороду.

— Есть только один выход, — наконец проговорил он, — да и то рискованный. Леса безопаснее реки, так как прибрежные тростники кишат спрятанными челноками. В пяти милях отсюда находится форт Пуату, а в пятнадцати — Овернь. Завтра мы пройдем лесами до первого укрепления и посмотрим, безопасно ли там. Я отправляюсь с вами и даю слово, что если ирокезы уже в Пуату, то Грейсолон дю Лю узнает это. Мадам мы оставим здесь и, если окажется, что все обстоит благополучно, вернемся за ней. Таким же образом мы попадем и в Овернь, а там придется подождать, пока не узнаем, где военные отряды индейцев. Я думаю, мы разнюхаем это довольно быстро.

— Как? Вы хотите разлучить нас! — вскрикнула пораженная Адель.

— Так лучше, сестра моя, — подтвердила Онега, ласково обнимая ее. — Ты не знаешь всей опасности, а мы хорошо ее понимаем и не в состоянии подвергать ей нашу Белую Лилию. Ты останешься здесь и будешь радовать нас, пока великий вождь дю Лю и французский вояка, твой муж, и старый воин, по виду столь суровый, и другой вождь, похожий на дикую серну, не пройдут по лесам и не посмотрят, можно ли твоей ноге ступить на лесные тропинки.

Наконец все было решено и Адель, несмотря на все возражения с ее стороны, была оставлена на попечение хозяйки «Св. Марии», а де Катина поклялся немедленно вернуться за ней из Пуату. Старый вельможа с сыном охотно приняли бы участие в этом предприятии, но на них лежала ответственность за участь своего поместья и всех находящихся под его защитой, к тому же, в лесу незначительной горсточке людей грозила меньшая опасность, чем большому отряду. Де ла Ну вручил им письмо к де Ланну, коменданту укрепления Пуату, и ранней зарей четверо мужчин, как тени, выскользнули из калитки ограды и в одно мгновение пропали во мраке громадного леса.

От Ла-Ну до Пуату было только двенадцать миль, но по лесу, когда приходилось пересекать речки, обходить обросшие тростником озера и отыскивать зыбкие тропинки там, где рис подымался выше человеческого роста, а ветви ольховника сплетались в непролазную чащу, — расстояние было вдвое больше. Лазутчики шли гуськом: дю Лю впереди, быстрыми, бесшумными шагами дикого зверя, наклонясь вперед, с ружьем наготове, обводя окрестность зорким взглядом темных глаз и чутко всматриваясь по сторонам, замечая все: от малейшего следа на земле или пне до движения каждого зверя или птицы в кустарнике. За ним двигался де Катина, потом Эфраим Савэдж и последним замыкал шествие Амос; все осторожно озирались, с ружьями наготове. К полудню они прошли уже более половины пути и остановились скромно позавтракать хлебом и сыром, так как дю Лю запретил им разводить костер.

— Ирокезы еще не дошли досюда, — прошептал он, — а все же я уверен, что они перебрались через реку. Ах, губернатор де ла Барр не ведал, что творил, раздражая этих людей, а добрый драгун, присланный нам королем, знает и того меньше.

— Я видел их в мирной обстановке, — заметил Амос. — Я торговал с онондаго и в стране сенеков. Они изумительные охотники и храбрые люди.

— Стрелки они прекрасные, это верно, но люди-то как раз и являются той дичью, за которой они любят больше всего поохотиться. Я сам водил их скальпирующие отряды, но также и сражался против них, а потому могу засвидетельствовать вам, что если из Франции приезжает генерал, едва знающий, что в битве надо стоять спиной к солнцу, то ему придется скоро убедиться, что от этих дьяволов ничего не добьешься. Поговаривают о том, чтобы сжечь их села. Это так же умно, как, разоривши осиное гнездо, считать, что истреблены все осы. Вы из Новой Англии, месье?

— Мой товарищ оттуда, я же из Нью-Йорка.

— Ах, да. По вашей походке и взгляду я должен был бы сразу сообразить это, ибо вы в лесу как дома. Люди из Новой Англии плавают по водам и больше любят бить треску, чем оленей. Может быть, поэтому у них такие печальные лица. Я плавал по океану и помню, что и мое лицо было тогда тоже невеселым. Ветерок дует чуть-чуть, а потому нам можно рискнуть закурить трубки. Мне случалось наблюдать, как при хорошем ветре зажженная трубка притягивала вражеский отряд за две мили, но сейчас деревья задерживают запах, а носы ирокезов менее чувствительны, чем у миу и дакотов. Да поможет вам бог в случае войны с индейцами. Это скверно для нас, но для вас будет в тысячу раз хуже.

— Почему же?

— Ясно, мы с самого начала сражаемся с индейцами и никогда не забываем о них при возведении построек. Видите, как вдоль этой реки каждый дом, поселок взаимно поддерживают друг друга. Но у вас… клянусь св. Анной из Бопре, у меня зачесался мой скальп, когда, придя к вашим границам, я увидел уединенные домики и небольшие просеки в лесах… и на двадцать миль в окружности никакой помощи. Война с индейцами — чистилище для Канады и ад для английских колоний.

— Мы друзья с ними, — возразил Амос, — и не стремимся расширять оружием территорию Новой Англии.

— Ваш народ умеет завоевывать, вечно твердя, что не желает этого, — заметил дю Лю. — Ну, а мы бьем в барабаны, размахиваем знаменами, а на деле-то ничего особенного еще не вышло. У нас в Канаде было только двое великих людей. Один из них — Лассаль, застреленный в прошлом году своими же людьми в низовьях великой реки, другой — старик Фронтенак. Придется-таки ему вернуться сюда, чтобы Пять Племен не превратили в пустыню Новую Францию. Я нисколько не удивлюсь, если через два года белый с золотом флаг будет развеваться только на скале Квебека. Но я замечаю, что вы слишком нетерпеливо поглядываете на меня, г-н де Катина, и знаю, что вероятно высчитываете часы до нашего возвращения в «Св. Марию». Итак, вперед, и да будет вторая часть нашего пути такой же спокойной, как первая.

В продолжение часа или более они пробирались по лесу за старым пионером-французом. Стоял чудный день, на небе почти не было видно облаков, и лучи солнца, проникая сквозь листву, словно покрывали траву золотой сеткой. Иногда лес редел; тогда яркий солнечный свет щедро лился на путников, но вслед затем они снова углублялись в непроходимые чащи, куда лишь изредка одинокий солнечный луч проползал сквозь густой, плотный лиственный покров. Эти внезапные переходы от света к мраку были бы восхитительны, если б сознание страшной опасности, грозящей в каждом тенистом месте, не наполняло душу скорее чувством ужаса, чем восторга. Безмолвно, неслышной поступью четыре путника прокладывали себе дорогу между громадными стволами.

Внезапно дю Лю бросился на колени и приложил ухо к земле. Он встал, покачивая головой, и пошел дальше озабоченный, с серьезным лицом, бросая сторожкие взгляды по сторонам.

— Вы услышали что-нибудь? — шепотом спросил Амос.

Дю Лю приложил палец к губам и через минуту, прижавшись лицом к земле, опять приник к ней ухом. Затем он вскочил на ноги с видом человека, услышавшего то, чего он ожидал.

— Идите дальше, — спокойно проговорил он, — совершенно так же, как до сих пор.

— Что случилось?

— Индейцы.

— Впереди?

— Нет, сзади.

— Что они делают?

— Выслеживают нас.

— Сколько их?

— Полагаю, двое.

Товарищи невольно оглянулись назад в пустую тьму леса. Только в одном месте широкая полоса света сверкала меж двух сосен, бросая золотой отблеск на их след. Кругом же все было мрачно и безмолвно.

— Не оборачивайтесь, — строго шепнул дю Лю. — Идите прежней поступью.

— Это враги?

— Ирокезы.

— И преследуют нас?

— Нет, теперь мы их.

— Не повернуть ли назад?

— Нет, они исчезнут, как тени.

— Далеко ли они?

— Я полагаю, шагах в двухстах.

— Значит, они не могут видеть нас?

— Думаю, что нет, но не вполне уверен в этом. Видимо, они идут по нашему следу.

— Как нам поступить?

— Обойдем кругом и зайдем им в тыл.

Круто повернув налево, он повел их по лесу, описывая длинную дугу. Он шел быстро, но беззвучно в густой тени деревьев. Наконец, он снова повернул и остановился.

— Это наш след, — указал он.

— Да, и по нему прошли два краснокожих, — прошептал Амос, нагибаясь и указывая на следы, совершенно невидимые для Эфраима Савэджа и де Катина.

— Взрослый воин и юноша, в первый раз идущий в битву, — заметил дю Лю. — Как видите, они шли очень быстро: еле вдавлены пятки их мокасин. Они шли гуськом. Ну, теперь пойдем за ними, как они за нами, и посмотрим, не окажемся ли мы счастливее.

Он быстро подался вперед, держа мушкет наготове, другие пошли следом; но в тенистых лесах вокруг них не было слышно ни звука, ни признака жизни. Внезапно дю Лю остановился и уперся в землю ружьем.

— Они все еще сзади нас, — произнес он.

— Неужели?

— Да. Вот место, где мы свернули. Одно мгновение они колебались, что видно из их следов, а потом пошли за нами.

— Если мы попытаемся идти быстрее и сделаем еще круг, то можем настигнуть их.

— Нет, теперь они осторожны. Они поняли, что мы идем вторично по своим же следам, с целью сбить их с толку. Приляжем за это упавшее дерево и посмотрим, удастся ли увидеть их.

Большой гнилой пень, позеленевший от мха, покрытый разовыми и красными грибками, лежал вблизи того места, где остановились наши разведчики. Француз притаился за ним, три товарища последовали его примеру — и все вместе стали наблюдать. Все та же широкая полоса света лилась между двумя соснами, а вокруг по-прежнему царил сумрак и безмолвие, словно в огромном храме с колоннами из деревьев и беспредельным лиственным шатром вместо крыши. Не хрустел сучок, не шелестела ветка; только резкий лай лисицы раздавался откуда-то из глубин леса. Дрожь возбуждения пробегала по телу де Катина. В обостренной памяти всколыхнулись игры в прятки среди дубов и тисовых изгородей Версаля, забавлявшие двор во время хорошего настроения Людовика. Но призом там служил резной веер или коробка конфет, а здесь дело шло о жизни и смерти.

Протянулось томительных десять минут, но ничто не указывало на присутствие живых существ позади.

— Они вон в той чаще, — шепнул дю Лю, кивая головой по направлению густого кустарника в двухстах шагах от них.

— Вы видели их?

— Нет.

— Почему же вы решили…

— Я видел, как белка выскочила из дупла вон на той большой березе и бросилась назад, как будто чего-то испугавшись. Оттуда ей должно быть видно происходящее в зарослях кустов.

— Вы думаете, они знают о нашем присутствии здесь?

— Нет, они не могут нас видеть, но подозревают. Они сами боятся западни.

— Не кинуться ли нам туда?

— Они застрелят двух из нас и испарятся в лесу, как дым. Нет, нам лучше продолжать свой путь.

— Но они пойдут следом.

— Вряд ли. Нас четверо, а их только двое и к тому же они поняли, что мы настороже и следопыты не хуже их самих. Выбирайтесь-ка за эти стволы; оттуда им не видно нас. Так. Ну, нагибайтесь, пока не выйдем из ольховника. Теперь надо идти побыстрее, так как где два ирокеза, там, наверное, недалеко и двести.

— Слава богу, что я не взял с собой Адель, — прошептал де Катина.

— Да, месье, хорошо человеку иметь жену-друга, но не на границах страны ирокезов или какого-нибудь другого индейского местопребывания.

— Так вы не берете с собой жену, отправляясь в путешествие? — полюбопытствовал офицер.

— Беру, но не позволяю ей переходить из поселка в поселок. Она остается в вигваме.

— Значит, вы все же расстаетесь с ней?

— Напротив, она всегда бывает на месте, дабы приветствовать меня. Клянусь св. Анной, мне было бы страшно тяжело, придя в какой-нибудь поселок, не видеть встречающей меня там жены.

— Значит, она идет впереди вас, что ли?

Дю Лю расхохотался беззвучно, но от всего сердца.

— Новый поселок, новая жена, — вымолвил наконец он. — Но у меня везде бывает только по одной; французу стыдно показывать дурной пример, когда наши отцы церкви жертвуют своей жизнью, проповедуя дикарям добродетель. Ах, вот и речка Аджидаумо, где индейцы ставят сети на осетров. До Пуату остается еще семь миль.

— Значит, мы дойдем туда до сумерек?

— Я думаю, нам удобнее как раз дождаться их в лесу. Если ирокезские разведчики продвинулись так далеко, то, наверное, их очень много вокруг Пуату, и последняя часть дороги, если мы не примем предосторожностей, окажется самой опасной для нас, в особенности когда эти двое, обогнав нас, предупредят остальных.

Он помолчал с минуту, наклонив голову и осторожно прислушиваясь.

— Клянусь св. Анной, — пробормотал он, — мы не отделались от них. Они опять идут по нашему следу.

— Вы слышите их?

— Да, они недалеко от нас. Ну, на этот раз они поймут, что напрасно пошли по нашим стопам. Сейчас я покажу вам лесной фокус, который, возможно, будет для вас новинкой. Снимайте-ка ваши мокасины.

Де Катина снял сапоги, то же проделал и дю Лю.

— Наденьте их вместо перчаток, — проговорил пионер, и минуту спустя обувь обоих товарищей оказалась на руках Эфраима Савэджа и Амоса.

— Мушкеты можете закинуть на спину. Вот так. Теперь идите-ка на четвереньках, хорошенько согнувшись, руками крепко давите на землю. Превосходно. Двое могут оставлять след за четверых. А вы, месье, ступайте-ка за мной.

Он перепрыгивал от одного куста к другому по направлению, параллельному пути товарищей и в нескольких ярдах от них; потом внезапно притаился за кустом и дернул за собой де Катина.

— Они пройдут здесь через несколько минут, — прошептал он. — Не стреляйте, если нет необходимости.

Что-то сверкнуло в руке дю Лю, и товарищ его, взглянув вниз, увидел, как он вытащил из-за пояса острый маленький томагавк. Снова безумный дикий трепет пробежал по телу де Катина и он стал до боли пристально вглядываться сквозь массу спутавшихся между собой ветвей в ожидании тех, кто должен был показаться из-под свода мрачных, безмолвных деревьев.

Вдруг де Катина увидел очертания какого-то существа, тень, скользившую быстро от ствола к стволу, но он не мог сказать, принадлежала ли она зверю или человеку. Снова и снова мелькала то одна, то две тени, безмолвные, крадущиеся, словно волк-оборотень, которым пугала его нянька в детстве. Затем на несколько минут все вокруг замерло и наконец из кустов вышел ирокезский вождь в военном головном уборе.

Это был высокий, сильный мужчина. Благодаря торчавшему на его голове чубу с орлиными перьями в полумраке он казался настоящим великаном, и от его унизанных бусами мокасин до вершины пера головного убора было добрых футов восемь. Одна половина лица вождя была разрисована сажей, охрой и киноварью, а другая изображала птицу, так что общий вид получался необыкновенно комичный и странный. Пояс-вампум пояс поддерживал его набедренную повязку, а у верхнего края наколенников при каждом движении развевалось с дюжину вражеских скальпов. Голова его была наклонена вперед, глаза горели зловещим блеском, а ноздри то раздувались, то сжимались, как у рассерженного зверя. Ружье было направлено вперед, и он крался, согнув колени, высматривая, прислушиваясь, останавливаясь, кидаясь вперед, изображая всем обликом полное олицетворение осторожности. В двух шагах за ним следовал мальчик лет четырнадцати, одетый и вооруженный так же, как отец, но с нераскрашенным лицом и без ужасных трофеев у пояса.

Они уже поравнялись с кустом, за которым притаилась засада, как вдруг что-то привлекло внимание молодого воина, быть может, сдвинутая ветка или колыхавшийся листок — он замер на миг с выражением подозрения во всех чертах лица. Еще мгновение и он предупредил бы товарища, но дю Лю уже выскочил и вонзил свой томагавк в череп старшего воина. Де Катина услыхал глухой треск, словно от топора, разрубавшего гнилое дерево, и индеец упал, как бревно, с ужасным хохотом, корчась всем своим могучим телом. Молодой воин перескочил, как серна, через труп своего упавшего отца и бросился в лес, но через мгновение там среди деревьев прогремел выстрел, а затем ответным эхом слабый жалобный крик.

— Это его предсмертный вой, — спокойно произнес дю Лю. — Жаль было стрелять, а все же лучше, чем упустить.

В это время подошли остальные. Эфраим забивал в мушкет новый заряд.

— Кто смеялся? — спросил Амос.

— Вот он, — указал дю Лю на умирающего воина, голова которого плавала в крови, а на разрисованном лице замерла неподвижная улыбка. — Это их обычай при смертельном ударе. Я видел, как один предводитель сенеков хохотал в продолжение шести часов во время пытки. Ах, он так и отправился на тот свет со своим хохотом.

Индеец еще раз конвульсивно дернулся руками и ногами — и вытянулся неподвижно, устремив лицо с застывшей на нем улыбкой к полоске синего неба над головами разведчиков.

— Это — великий вождь, — проговорил дю Лю. — Рыжий Олень могавков, а мальчик — его второй сын. Мы пролили первую кровь, но не думаю, что она окажется последней. Ирокезы не оставляют без отмщения смерть своих вождей. Он был могучим бойцом, в чем вы можете легко убедиться, взглянув на его шею.

На индейце было странное ожерелье из почерневшей бобовой шелухи, нанизанной на веревку, как показалось де Катина. Но когда он нагнулся, чтобы рассмотреть повнимательнее, то с ужасом увидел, что это было нечто другое — высохшие человеческие пальцы.

— Клянусь св. Евлалием, — проговорил дю Лю, обращаясь к де Катина, — для испытанного воина, месье, вы слишком побледнели от этого пустяшного кровопролития.

— Мне нездоровится. Я был бы очень рад хлебнуть коньяку из вашей фляги.

— Вот она. На здоровье, товарищ. Ну, отчего же мне не захватить этот славный скальп и не показать обитателям замка после нашей прогулки.

Он зажал между ног голову индейца и в одно мгновение, круговым движением ножа сдернул с черепа мокрый трофей.

— Пойдем! — крикнул де Катина, с отвращением отворачиваясь от него.

— Да, сейчас. Вот только прихвачу еще этот вампумовый пояс, помеченный знаком медведя. Так. И ружье. Взгляните-ка: на замке стоит «Лондон». Ах, г-н Грин, нетрудно догадаться, кто снабжает оружием врагов Франции.

Наконец они двинулись дальше; дю Лю нес свою добычу, а труп краснокожего все с той же застывшей усмешкой остался лежать под безмолвными деревьями. Мимоходом они увидели и труп мальчика, скорчившийся там, где упал между кустами. Пионер шел очень быстро до места, где маленький приток впадал в большую реку. Тут он снял сапоги со штиблетами и вместе с товарищами прошел вброд около полумили.

— Они начнут рыскать по нашему следу, когда наткнутся на трупы, — говорил он, — но это собьет их с толку, так как ирокез теряет след только в быстро бегущей воде. А теперь мы заляжем в эту заросль до самых сумерек, так как Пуату на расстоянии немного более мили от нас, а продвигаться вперед опасно — лес здесь редеет.

Они пролежали в ольховнике, пока тени из коротких не стали длинными, а проносившиеся над головами белые облака не порозовели в лучах заходящего солнца. Дю Лю, с трубкой в зубах, свернувшись комочком, впал в легкую дремоту, насторожив уши и вздрагивая при малейшем шорохе в лесу. Американцы долго шептались между собою; Эфраим рассказывал длинную историю о крейсировании брига «Промышленность», ходившего в Джеймстаун за сахаром и патокою; но наконец убаюкивающий шелест ветерка в ветвях усыпил их — оба уснули. Не; пал только де Катина. Его охватил нервный трепет под влиянием странного чувства, вдруг возникшего в его душе. Что бы это значило? Неужели Адель в опасности? Ему приходилось слышать о подобного рода интуитивных предчувствиях, но ведь он же оставил ее в безопасности за частоколом и пушками. Он увидит ее самое позднее завтра к вечеру. Глядя на небо сквозь чашу медно-красных листьев, под которыми он лежал, де Катина уносился мысленно вслед за этими облаками, легко и свободно проплывающими над головой, и снова увидел себя сидящим у окошка, царившего над улицей Св. Мартина, на широкой скамье из испанской кожи; золоченый тючок на вывеске качался над окном, а рука его обнимала трепетную робкую Адель, сравнивающую себя с маленькой мышкой в старом доме и, однако, нашедшей в себе достаточно мужества разделить с ним этот опасный путь. Потом он мысленно перенесся в Версаль, снова промелькнули карие глаза короля, красивое, смелое лицо де Монтеспан, ясные черты де Ментенон, вот он снова скачет ночью в Париж по их поручению, затем мчится по мановению руки демонического возницы и прыгает вместе с Амосом на эшафот, с целью спасти первую красавицу Франции. Все это представлялось ему теперь так ясно, так отчетливо и живо, что он даже вздрогнул, придя в себя среди американского леса, где уже наступала темнота ночи, и видя, что дю Лю проснулся, готовый продолжать путь.

— Вы не спали? — спросил пионер.

— Нет.

— Вы ничего не слышали?

— Ничего, кроме крика совы.

— Мне показалось, сквозь сон, словно откуда-то донеслись звуки далекого выстрела.

— Во сне?

— Да, в этом состоянии я слышу так хорошо, как и наяву, и, просыпаясь, отчетливо помню все звуки. Теперь идите за мною по пятам, и мы скоро попадем в форт.

— У вас действительно удивительно обостренный слух, — говорил де Катина, пробираясь сквозь чащу леса. — Как, например, могли вы услышать, что эти люди крались за нами? Я не в состоянии был обнаружить ни звука, когда они даже были уже совсем рядом.

— Сначала и я не слыхал.

— Значит, вы видели их?

— Нет.

— Как же вы могли обнаружить их присутствие?

— Проходя мимо деревьев, заметил, как оттуда вспорхнула испуганная сойка. Десять минут спустя, повторилось то же. Я понял, что кто-то идет по нашему следу, и стал прислушиваться.

— Черт возьми! Вы настоящий житель лесов.

— Я полагаю, что эти леса кишат ирокезами, хотя нам посчастливилось не встретиться с ними. Такой знаменитый вождь, как Рыжий Олень, не пойдет без большой свиты из-за пустяков. Они замышляют что-то скверное на реке Ришелье. Вы не раскаиваетесь в том, что не взяли с собой супругу? Боюсь, что в лесах будет небезопасно до самой весны. Вам придется перезимовать в «Св. Марии», если де Ла Ну не сможет дать вам охраны.

— Я готов остаться там навеки, лишь бы не попасть к этим дьяволам и не рисковать жизнью своей жены.

— Да, это действительно исчадия ада. Вот вы, месье, поморщились, когда я снял скальп с Рыжего Оленя, но если бы вы присмотрелись к индейцам, как я, то у вас окаменело бы сердце. Теперь мы у самого края опушки; укрепление стоит вот за теми кленами. Однако у них плохая стража: уже минут десять я все жду оклика: «Кто идет?» Вас не подпустили так близко к «Св. Марии», не окликнув, а между тем де Ланн такой же старый вояка, как де ла Ну. Отсюда не видно, но вон там, у реки, у него бывает учение.

— Он как раз занимается этим, — указал Амос. — С дюжину людей стоит в ряд.

— Часовых нет, а все люди словно на учении! — с презрением вскрикнул дю Лю. — Правда, я и сам вижу солдат, но каждый из них стоит прямо, словно сосновый пень. Взглянув на них, можно подумать, что нет ни одного индейца ближе Оранжа. Мы пойдем к ним и, клянусь св. Анной, я выскажу коменданту все, что думаю о такой небрежности.

Дю Лю вышел из кустарника, и все четверо начали пересекать поляну, направляясь к ряду людей, безмолвно ожидавших их в неясном свете сумерек: они были уже в пятидесяти шагах от них, но никто из стоявших людей не поднял руки, не произнес ни слова. Было что-то жуткое в этом молчании. Лицо дю Лю изменилось, когда он пристально всмотрелся в эти изваяния. Затем он повернул голову и взглянул вверх по реке.

— Боже мой! — вскрикнул он. — Взгляните на форт.

Они миновали группу деревьев. Перед ними должны были бы открыться очертания укреплений, но их и след простыл. Форт исчез.

Глава XXXIII. КРОВАВОЕ ДЕЛО

Удар был столь неожидан, что даже дю Лю, с детства привыкший ко всяким сногсшибательным сюрпризам, был потрясен и растерян. Но он скоро пришел в себя и со страшным ругательством побежал изо всех сил к безмолвному ряду солдат; его товарищи еле поспевали за ним.

По мере их приближения становилось очевидным, что не все солдаты стоят в один ряд. Безмолвный, неподвижный офицер находился на расстоянии двадцати шагов от фронта своих застывших как изваяния солдат. Да, перед ними стоял мертвый гарнизон Пуату.

Около двадцати человек, совершенно обнаженных, были привязаны к низким кольям ивовыми прутьями в самых ужасных позах, указывавших на перенесенные неслыханные муки. Впереди стоял седой комендант, с головнями в глазных впадинах, с кусками собственного мяса, висевшими, как лохмотья. За ним ряд солдат с обугленными до колен ногами и настолько обгорелыми и изувеченными телами, что только ивовые ветви поддерживали несчастных. С минуту четверо товарищей в безмолвном оцепенении смотрели на страшную картину. Потом каждый поступил по-своему. Де Катина в полном изнеможении, шатаясь, прислонился головой к дереву. Дю Лю бросился на колени, взывая к небу и потрясая стиснутыми кулаками по направлению к потемневшему небесному своду. Эфраим, со сжатыми губами и сверкающими глазами, осматривал заряд ружья, а Амос Грин молча начал бегать вокруг, отыскивая след.

Но через мгновение дю Лю был уже снова на ногах и сновал взад и вперед, как гончая, отмечая сотни подробностей, не обративших на себя даже внимания Амоса. Он описал несколько кругов вокруг трупов, потом отбежал к опушке леса, затем вернулся к обугленным развалинам блокгауза, откуда еще поднимался змейкой тонкий дымок.

— Совсем нет следов женщин и детей, — изумленно произнес он.

— Боже мой! Разве они здесь были?

— Детей они, по-видимому, держат, чтобы устроить аутодафе на свободе у себя в селениях. Женщин же замучат или возьмут в гаремы, как вздумается. Но чего нужно старику?

— Я хочу спросить его, Амос, — решительно проговорил моряк, — чего мы тут зеваем и стоим на якоре, когда нам нужно нестись на всех парусах вслед за убийцами?

Дю Лю, улыбаясь, покачал головой.

— Ваш друг — храбрый человек, — ответил он, — если решается вчетвером преследовать сто пятьдесят ирокезов. Нам нужно быть осторожными, — урезонивал он, — не то мы потеряем собственные скальпы, а вслед за нами и обитатели «Св. Марии» тоже.

— «Св. Марии»! — воскликнул де Катина. — Разве есть опасность для «Св. Марии»?

— Да, они теперь в волчьей пасти. Это дело свершилось сегодня ночью. Укрепление взял приступом отряд в сто пятьдесят человек. Сегодня утром ирокезы ушли к северу. Весь день они прятались в лесах между «Св. Марией»и Пуату.

— Значит, мы прошли среди них?

— Да. Сегодня они разбили лагерь, выслав разведчиков. Рыжий Олень с сыном были в числе их и напали на наш след. Сегодня ночью…

— Они нападут на «Св. Марию».

— Вполне вероятно. Хотя я не думаю, чтобы они решились на это со столь незначительным отрядом. Ну, во всяком случае, нам нужно как можно скорее торопиться назад и предупредить замок о грозящей опасности.

Разведка пустилась в утомительный обратный путь, головы их были слишком заняты тревожными мыслями, чтоб считать, сколько миль они прошли и сколько еще остается. Старый Эфраим, менее своих молодых товарищей привыкший к ходьбе, уже хромал, чувствуя боль в ногах, но все же, несмотря на это и солидный возраст, он держался крепко и был тверд, как ореховое дерево. Дю Лю снова шагал впереди, но теперь по направлению к северу.

На небе ярко светила луна, однако она мало помогала путникам в чаще леса. Там было темно и днем, ночью же навис такой непроницаемый мрак, что де Катина не видел древесных стволов, задевая их плечом. По временам встречалась открытая поляна, залитая лунным сиянием; иногда тонкий серебряный луч прорывался между ветвей, образуя на земле большое белое пятно. Но дю Лю избегал открытых пространств и обходил поляны. Ветер несколько посвежел, воздух был полон шороха и шелеста листьев. Кроме этого сдавленного гула кругом царила тишина и молчание, нарушаемые лишь изредка криком совы да трепетанием крыльев какой-нибудь ночной птицы.

Несмотря на тьму, дю Лю двигался так же быстро и уверенно, как и при солнечном свете. Но его товарищи замечали, что он вел их по другому пути, так как раза два сверкала неподалеку большая река, между тем как утром им попадались только ручьи, в нее впадавшие. Когда они вторично увидели реку, дю Лю указал на противоположный берег, где по воде, освещенные лунным сиянием, скользили какие-то черные тени.

— Ирокезские пироги, — шепнул он. — Их десять и в каждом по восемь человек. Это другой отряд и тоже плывет на север.

— Почему вы так думаете?

— Потому что час тому назад мы пересекли следы первого.

Де Катина изумлялся этому исключительному человеку, слышавшему во сне и различавшему следы там, где обыкновенному глазу не видны были и деревья. Дю Лю задержался на одно мгновение, окинул внимательным взором челноки, потом вдруг повернулся спиной к реке и снова углубился в лес. Путники прошли около двух миль, как вдруг пионер замер на месте, втягивая носом воздух, словно собака, учуявшая дичь.

— Пахнет горелым деревом, — протянул он. — Где-то, не дальше мили от нас по эту сторону, горит огонь.

— Я тоже чувствую запах гари, — поддержал Амос. — Прокрадемся туда и взглянем на их лагерь.

— Но будьте осторожны, — заметил дю Лю. — От хруста веток может зависеть ваша жизнь.

Они теперь двигались очень медленно и осторожно, пока внезапно вдали меж деревьями не мелькнуло красное пламя костра. Продолжая по-прежнему скользить между кустами, они кружили до тех пор, пока не нашли место, откуда могли наблюдать без риска быть замеченными

Костер из сухих поленьев ярко потрескивал среди небольшой поляны. Огненные языки подымались вверх, а серый дым словно корона навис над ними Казалось, то было какое-то причудливое дерево с серой лиственной кроной и огненным стволом. Вблизи не было ни одной живой души и лишь громадный костер весело гудел и трещал среди лесного безмолвия. Они подползали все ближе и ближе, но у костра не было заметно никакого движения, кроме порыва огня, не слышно никакого звука, кроме треска горящих ветвей.

— Не подойти ли к нему? — шепотом проговорил де Катина.

Опытный старый пионер отрицательно покачал головой.

— Это может быть западня, — ответил он.

— Или покинутый лагерь.

— Нет, огонь разведен не более часа назад.

— К тому же он слишком велик для лагерного костра, — заметил Амос.

— Чем же вы объясните это? — спросил дю Лю.

— Это сигнал.

— Да, очевидно, вы правы. Этот костер — опасный сосед, поэтому уйдем от него, а потом повернем прямо к «Св. Марии».

Вскоре огонь превратился в блестящую точку позади разведки, а затем и совершенно затерялся среди деревьев. Дю Лю быстро шагал впереди и наконец дошел до края прогалины, залитой лунным светом. Он только хотел обойти ее, как внезапно схватил де Катина за плечо, толкнув его в заросль сумахов; Амос проделал то же с Эфраимом Савэджем.

С противоположной стороны открытого пространства показался человек. Он пересек поляну наискось, направляясь к реке; он шел, согнувшись почти вдвое. Когда неизвестный вышел из тени деревьев, то наши разведчики увидели, что это индейский воин в полной боевой раскраске, в мокасинах, набедренном покрове и с мушкетом. Сзади него, почти по пятам, следовал другой, затем третий, четвертый и т. д. Казалось, весь лес был полон людей и вереница их бесконечна. Они все скользили, словно тени, при свете месяца, безмолвно, одинаково нагибаясь, пробегали поляну безостановочно, беззвучно один за другим. Замыкал шествие человек в опушенной мехом охотничьей куртке и шапке с пером на голове. Он проскользнул, как и остальные. И все исчезли во тьме так же тихо, как и появились. Прошло минут пять прежде, чем дю Лю решил выйти из засады.

— Клянусь св. Анной, — прошептал он. — Сосчитали вы их?

— Триста девяносто шесть, — ответил Амос.

— По-моему, четыреста два.

— А вы думали, что их только полтораста, — заметил де Катина.

— Ах, вы не соображаете. Это же другой отряд? Те, взявшие блокгауз, должны быть вон там, потому что их след тянется между нами и рекой.

— Конечно, это другие. Тут не было ни одного свежего скальпа, — вставил Амос.

Дю Лю одобрительно взглянул на молодого охотника.

— Даю слово, — промолвил он, — я не знал, что вы, жители лесов, такие молодцы. У вас есть глаза, месье, и, может быть, когда-нибудь вы с удивлением вспомните, что именно Грейсолон дю Лю сказал вам это.

Амос вспыхнул от похвалы этого человека, имя которого пользовалось почетом везде, где только купцы или охотники курили вокруг лагерного костра.

— Их набралось, — медленно проговорил дю Лю, — теперь около шестисот воинов. Если мы не предупредим жителей «Св. Марии», эти дьяволы устроят им западню. Их отряды подтягиваются и по воде и по суше. К рассвету число может дойти до тысячи воинов. Наш долг идти вперед с целью предупредить своих вовремя.

— Он говорит правду, — урезонивал Амос Эфраима. — Нет, уж один-то вы никак не пойдете.

Он схватил за руку старого моряка и силой помешал его попытке броситься в лес.

— Есть один способ испортить им ночную забаву, — протянул дю Лю. — Деревья сухи, как порох; уже три месяца не было ни капли дождя.

— Ну?

— И ветер дует прямо на их лагерь, а река — в тылу.

— Нам надо попытаться поджечь лес.

— Лучшего ничего не выдумать.

Моментально дю Лю набрал охапку сухого хвороста, сложив его в кучу у корня засохшего бука, сухого, словно трут. Удара кремня о сталь было достаточно для того, чтобы вызвать пламя, и, постепенно удлиняясь и разгораясь, оно стало охватывать белые клочья висевшей коры. Через четверть мили дю Лю проделал то же самое, потом повторил это еще раз. Теперь лес запылал в трех различных местах. Поспешно удаляясь, разведчики слышали за собой глухой треск разгоравшегося пожара и когда, приближаясь к «Св. Марии», оглянулись назад, то увидели длинную полосу пламени, распространявшуюся на запад к реке Ришелье и подымавшуюся к небу огромными столбами всякий раз, когда попадались группы сосен. Дю Лю молча усмехнулся, поглядывая на огромное зарево, вздымавшееся к небу.

— Придется им поплавать, — злобно проговорил он. — Челноков не хватит на всех. Ах, будь у меня человек двести моих «лесных бродяг», ни один из этих чертей не ушел бы от меня живьем.

— Между ирокезами был воин, одетый по-нашему, — заметил Амос.

— Да, и это самый ужасный из них. Его отец был голландский купец, мать — ирокезка, а он сам известен под именем Фламандского Метиса. Ах, я хорошо знаю этого молодчика и скажу вам прямо, что если для ада потребуется король, то он найдется в его вигваме. Клянусь св. Анной, у меня с ним есть личные счеты и, может быть, мне удастся свести их до окончания этого дела. Ну, вот и блеснули огни в «Св. Марии». Понимаю ваш вздох облегчения, месье, потому что после зрелища в Пуату я сам был обеспокоен, пока не увидел, наконец, этих огней.

Глава XXXIV. СТУЧИТСЯ СМЕРТЬ

Заря только что занималась, когда четверо разведчиков подошли к воротам замка, но несмотря на столь ранний час все поселяне с семьями были на ногах и глазели на громадный пожар, бушевавший на юге от них. Де Катина, протолкавшись сквозь толпу, стремительно бросился наверх к Адели, уже спускавшейся к нему вниз. Оба, встретившись на середине лестницы, кинулись в объятия друг друга с неясными восклицаниями истинной любви, не поддающимися описанию. Вместе, обнявшись, они вошли в громадную столовую, где старый де ла Ну с сыном, стоя у окна, глядели на расстилавшееся перед ними величественно-тревожное зрелище.

— Ах, сударь, — произнес старый вельможа с придворным поклоном, — искренне рад видеть вас снова в моих пенатах. Я удовлетворен не столько из-за вашей персоны, сколько ради глаз вашей очаровательной супруги, которые, если она позволит это заметить мне, старику, слишком прекрасны, чтобы, портя их, смотреть целыми днями на лес в надежде увидеть вас, выходящим оттуда. Вы сделали сорок миль, сударь, и, без сомнения, устали и проголодались. Когда вы вполне отдохнете и оправитесь, я попрошу вас сыграть со мной в пикет, чтобы дать реванш. В последний раз мне очень не везло.

Но вслед за де Катина вошел дю Лю с новостями о грозящей опасности.

— Вам придется вести другую игру, господин де Сен-Мари, — произнес он. — В лесу шестьсот ирокезов, готовящих нападение на вас.

— Ну вот. Мы не можем нарушить течения нашей жизни из-за гордости каких-то дикарей, — небрежно промолвил владелец «Св. Марии». — Должен извиниться перед вами, де Катина, что подобного рода люди тревожат вас, когда вы гостите у меня в поместье. Что же касается пикета, по-моему, ваши ходы с короля и валета были скорее рискованными, чем благоразумными. Когда я в последний раз играл с де Ланном из Пуату…

— Де Ланн из Пуату и все его люди зверски убиты, — заметил дю Лю, — а укрепление только груда дымящихся теперь развалин.

Де ла Ну поднял брови и, взяв понюшку табаку, постучал по крышке своей маленькой золотой табакерки.

— Я всегда указывал ему, что форт возьмут, если он не велит срубить кленов, доходящих до самых стен. Так вы говорите, они все перебиты?

— Да, до последнего человека.

— А форт сожжен?

— Совершенно.

— Видели вы этих подлецов?

— Только следы полутораста человек. Потом до сотни их плыло на лодках, и боевой отряд в четыреста человек под предводительством Фламандского Метиса прошел мимо нас. Лагерь ирокезов — в пяти милях вниз по реке и там их не менее шестисот.

— Вы счастливо унесли от них ноги.

— Но им, напротив, не посчастливилось уйти от нас. Мы убили Рыжего Оленя с сыном и зажгли лес, выгнав их из лагеря.

— Превосходно, превосходно! — повторял де ла Ну, аплодируя своими изящными руками. — Вы чудесно поступили, дю Лю. Я думаю, вы очень устали?

— Это не так легко со мной случается. Я готов хоть сейчас проделать еще раз тот же путь.

— Так, может быть, вы не откажетесь взять с собой несколько человек и прогуляться в лес посмотреть, что там делают эти негодяи?

— Я к вашим услугам через пять минут.

— Не хочешь ли и ты пойти, Ахилл?

Темные глаза и индейское лицо молодого человека вспыхнули свирепой радостью.

— Да, и очень охотно, — ответил он.

— Недурно! А за время вашего отсутствия мы приготовим здесь кое-что. Мадам, извините, пожалуйста, за эти маленькие неприятности, омрачающие удовольствие от вашего присутствия. Когда вы в следующий раз окажете честь навестить меня, я надеюсь, мое поместье уже будет целиком очищено от этой сволочи. У нас здесь есть свои прелести. В реке Ришелье рыбы погуще, а в лесах оленей побольше, чем у любого короля. Но зато, как видите, у нас есть и свои маленькие неудобства. Прошу извинить меня: мне надо осмотреть кое-что. Де Катина, вы опытный боец, и я буду рад вашим советам. Онега, дайте мне мой кружевной платок и трость из дымчатого янтаря. Позаботьтесь о мадам де Катина, пока мы с ее супругом не вернемся.

Был уже солнечный день. Четырехугольный двор перед замком кишел взбудораженной толпой, только что узнавшей дурные вести. Большинство оброчных были старые солдаты и охотники, принимавшие не раз участие в схватках с индейцами; это сквозило в их загорелых лицах и смелой осанке. Они были сыны расы, спалившей более или менее удачно побольше пороха, чем какая-либо другая нация земного шара. При взгляде на этих людей, стоявших группами, обсуждавших положение и осматривавших оружие, ни один полководец не пожелал бы иметь более закаленных или воинственных солдат. В то же время из домиков, расположенных за оградой, бежали, задыхаясь, встревоженные женщины, таща за собой детей и неся на плечах самые дорогие предметы своего имущества. Суматоха, крики детей, бросание узлов и поспешная беготня за следующей партией вещей составляли резкий контраст с тишиною и красотою леса, залитого лучами нежаркого солнца.

Отряд разведчиков под командой дю Лю и Ахилла де ла Ну покинул двор, и ворота по приказанию хозяина были заложены толстыми дубовыми поперечинами, концами вдвинутыми в железные скобы. Детей поместили в нижней кладовой под присмотром нескольких женщин, а остальным велели смотреть за пожарными ведрами и заряжать мушкеты. Мужчинам сделали смотр; их оказалось пятьдесят два человека. Потом разделили их на отряды для защиты замка со всех сторон. С одного бока частокол доходил до реки; это обстоятельство не только избавляло от необходимости защищать эту сторону, но еще позволяло добывать свежую воду, выбрасывая ведро на веревке из-за ограды. На берегу, под стеной, толпились люди, осматривая челноки из «Св. Марии» — драгоценное и последнее средство спасения. Ближайший форт, С. — Луи, был всего в нескольких милях вверх по реке, и де ла Ну уже послал туда быстрого гонца с вестью об опасности. По крайней мере, есть куда отступать в случае, если придется совсем плохо.

А что дело кончится именно так, было ясно для такого опытного жителя лесов, как Амос Грин. Он оставил Эфраима Савэджа храпеть непробудным сном на полу, а сам с трубкою в зубах обходил укрепления, внимательно осматривая каждую мелочь. Частокол был достаточно крепок, в девять футов вышины, и прочно построен из дубовых заостренных бревен, в меру толстых, дабы его не пробили пули. На половине высоты в нем были проделаны длинные узкие бойницы, откуда могли стрелять защитники. Но с другой стороны в ста шагах от частокола росли деревья, могущие служить прикрытием для нападающих, а гарнизон был настолько малочислен, что не мог выставить более двадцати человек на каждую сторону. Амос знал смелость и стремительность ирокезских воинов, слышал об их хитрости и изобретательности — и лицо его затуманилось грустью при мысли о молодой новобрачной, привезенной сюда им и его товарищем, и о женщинах и детях, находившихся в усадьбе.

— Не лучше ли было отослать женщин с детьми вверх по реке? — намекнул он владельцу замка.

— Я очень охотно сделал бы это, месье, и может быть, так и поступлю ночью, если мы будем еще живы и погода будет облачной. Но в настоящую минуту я не в состоянии дать им охраны, а посылать женщин одних невозможно; ведь известно, что на реке ирокезские челноки, а берега кишат их лазутчиками.

— Вы правы, такой поступок равносилен безумию.

— Я назначил сюда, на восточную сторону; вас с товарищами и еще пятнадцать человек. Господин де Катина, желаете командовать отрядом?

— С удовольствием.

— Я возьму на себя южную сторону, так как она, по-видимому, наиболее опасная. Дю Лю может встать на северной, а к реке достаточно и пяти человек.

— Есть у вас провизия и порох?

— Муки и копченых угрей безусловно хватит до конца этой истории. Пусть это плохая еда, но, дружище, во время похода в Голландию мне пришлось испытать, насколько после перепалки даже вода из канавы кажется вкуснее фронтиньякского с синей печатью, того самого, что вы помогли мне распить недавно. Что же касается до пороха, то его у нас вдоволь.

— Не успеем ли мы срубить хоть несколько вон из тех деревьев? — спросил де Катина.

— Бесполезно. За упавшими стволами прятаться еще удобнее.

— Но, по крайней мере, не лишнее было бы убрать хоть те кусты, что вокруг березы между восточной стеной и опушкой леса. Это недурное прикрытие для застрельщиков ирокезов.

— Да, их надо сжечь немедля.

— Нет, погодите, я придумал лучше, — произнес Амос. — Мы можем устроить западню. Где хранится у вас порох, о котором вы только что упоминали?

— Дворецкий Терье раздает его в главном погребе.

— Превосходно.

Амос исчез и скоро вернулся с большим холщовым мешком в руках. Он наполнил его порохом, взвалил на плечи, отнес в кусты и положил у корня березы, причем вырезал заметку в виде полоски коры, как раз над ним. Затем ветками и опавшими листьями он замаскировал мешок так, что последний стал походить на небольшую кочку. Устроив западню, он влез на частокол и спрыгнул вниз.

— Думаю, что теперь мы вполне готовы встретить их, — говорил де ла Ну. — Хотелось бы только мне поместить женщин с детьми в более безопасное место, но если все пойдет удачно, мы сможем отослать их ночью. Не слыхал ли кто-нибудь о дю Лю?

— У Жана слух лучше всех нас, ваша светлость, — сказал старик, стоявший у угловой медной пушки. — Ему послышались выстрелы несколько минут тому назад.

— Ну, значит, он столкнулся с ирокезами. Этьен, возьми-ка человек десять и ступай к сухому дубу, чтобы прикрыть отступление, но ни шага дальше ни в коем случае. У меня и так мало людей. Вы, может быть, хотите спать, де Катина?

— Нет, я все равно не в состоянии заснуть.

— Здесь мы больше ничего уже не можем сделать. Что скажете насчет партии-другой в пикет? Карты помогут нам скоротать время.

Они поднялись в верхнюю залу, куда пришла Адель и села возле мужа; темнолицая Онега разместилась у окна и, не отрываясь, смотрела на лес. Де Катина мало думал о картах; мысли его были заняты нависшею надо всеми опасностью и женщиной, рука которой покоилась на его плече. Напротив, старый вельможа с головой ушел в игру, бранился потихоньку и то хихикал, то усмехался, смотря по тому, шла ли к нему карта или нет. Внезапно среди игры раздались два резких удара снаружи.

— Кто-то стучится! — вскрикнула Адель.

— Это шаги смерти, — произнесла индеанка у окна.

— Да, да, это две пули ударились в стену. Ветер относит звук выстрелов. Карты смешаны. Мне снимать, а вам сдавать. Канот был, кажется, мой.

— Из лесу бегут люди! — закричала Онега.

— Ага! Это становится серьезным, — промолвил бесстрастно вельможа. — Мы можем потом окончить игру. Помните, сдавать вам. Посмотрим, что это значит.

Де Катина уже бросился к окну. Дю Лю, молодой Ахилл де ла Ну и восемь человек прикрытия, нагнув головы, бежали к ограде, ворота которой моментально распахнулись, пропуская разведчиков. Там и сям из-за деревьев вспыхивали облачка синего дыма; один из бежавших, в белых коленкоровых штанах, вдруг странно запрыгал, а на материи одежды показалось красное пятно. Двое других подхватили раненого и все трое стремглав влетели в ворота, сейчас же закрывшиеся за нами. Минуту спустя в углу стены засверкала и загремела медная пушка, и вся лесная поляна заволоклась облаками дыма, а пули застучали в деревянную ограду, словно град в окна.

Глава XXXV. ВЗЯТИЕ ОГРАДЫ

Де Катина, поручив жену заботам хозяйки-индеанки и предупредив ее не подходить к окнам, схватил мушкет и поспешно побежал вниз. По пути какая-то шальная пуля со свистом влетела в одну из маленьких бойниц и впилась кругленьким свинцовым пятном в стену. Де ла Ну был уже внизу и разговаривал у двери с дю Лю.

— Вы говорите, их тысяча?

— Да, мы напали на свежий след большого военного отряда, по крайней мере человек в триста. Все могавки и каюга, есть и онейда. Мы сражались на протяжении пяти миль и потеряли пять человек.

— Надеюсь, мертвыми?

— Надо полагать! Но нас так преследовали, что мы боялись оказаться отрезанными от замка. Жан Манс ранен в ногу.

— Я видел, это случилось на моих глазах.

— Нам следует все заранее приготовить на случай, если возьмут ограду, а отстоять ее надежды мало, так как на одного нашего приходится не менее двадцати краснокожих.

— Все готово.

— Нашими пушками мы помешаем их лодкам подняться вверх, и тогда ночью можно будет услать отсюда женщин.

— Я так и предполагал. Итак, вы возьмете на себя защиту северной стороны. Сейчас же, мой друг, необходимо прислать ко мне для усиления человек десять, а если ирокезы нападут с другого места, то я приду к вам на помощь.

Стрельба шла беспрерывно вдоль всей опушки леса. Нападавшие были опытные стрелки, дрожь в руке или плохое зрение для них были равносильны нищете и голоду. Каждая трещина, каждая щелочка служили мишенью для выстрелов, а шапка, поднятая кем-то на ружье просто так, была моментально сбита. С другой стороны и защитники были испытанные в борьбе с индейцами люди, ловкие и умелые, способные защитить себя и вынудить врага выйти из-под прикрытия. Они стояли по бокам бойниц, смотрели сквозь трещины в ограде и стреляли при первой возможности. Торчавшая из-за пня нога краснокожего показывала, что, по крайней мере, одна пуля попала в цель, но вообще метить было не во что: только искры и клубы дыма вылетали из листвы, да иногда на одно мгновение мелькали неясные очертания фигуры ирокеза, быстро перебегавшего от одного ствола к другому. Семеро из канадцев были уже ранены, но только трое смертельно; остальные четверо мужественно стояли у своих бойниц. Там, где нужна была быстрая стрельба, женщины сидели на земле в одну линию, каждая с блюдечком пуль и мешочком пороха, подавая ружья стрелкам.

Сначала вся атака была направлена на южную сторону, но по мере того как к ирокезам подходили новые подкрепления, линия нападения растягивалась все больше и больше, так что и восточная сторона вся целиком оказалась под выстрелами, которые постепенно стали перемещаться к северу. И вот уже вся усадьба опоясана широким кольцом дыма, за исключением того места, где течет широкая река. У противоположного берега сновали индейские челноки; один из них с десятью вооруженными индейцами попробовал было переплыть реку, но удачно выпущенный снаряд из медной пушки попал в борт лодки и отправил ее на дно, а второй выстрел картечью оставил в живых только четверых из пловцов, высокие чубы которых поднимались над водой словно спинные плавники какой-то необыкновенной рыбы. Вскоре де ла Ну запретил стрелять из пушек, так как широкие амбразуры привлекали внимание врага и в результате половину всех раненых составили канониры.

Старый вельможа расхаживал в своих белых панталонах, с янтарной тростью в руках, позади защитников замка, постукивая тонкими пальцами по табакерке, рассыпая шуточки. Он казался гораздо менее озабоченным, чем во время игры в пикет.

— Ну что вы думаете по этому поводу, дю Лю?

— Дело обстоит очень скверно. Мы слишком быстро теряем людей.

— Разве можно ожидать иного, друг мой? Когда на такое маленькое местечко направлена тысяча мушкетов, кому-нибудь надо же пострадать. Ах, бедняга, и ты уже готов.

Стоявший рядом с ним человек внезапно упал и лежал теперь неподвижно, уткнувшись лицом в блюдо с саго, принесенное женщинами из дома. Дю Лю взглянул на убитого и огляделся вокруг.

— Он не на линии бойниц! — воскликнул он. — Откуда же взялась эта пуля? Ах, клянусь св. Анной, взгляните-ка туда. — И дю Лю указал вверх на облачко дыма, окружавшее верхушку высокого дуба.

— Негодяй целит в нас сверху. Но вряд ли на такой высоте ствол достаточно толст, чтобы защитить его. Ну, бедняге не понадобится больше мушкет, хотя, я вижу, он метит снова.

Де ла Ну положил трость, отвернул манжеты, поднял ружье убитого и выстрелил в притаившегося воина. С дерева слетели два листочка, на одно мгновение появилось красное ухмыляющееся лицо и раздался насмешливый крик. Тогда с быстротой молнии дю Лю вскинул мушкет к плечу и дернул собачку. Индеец сделал страшный прыжок в густую листву. Затем соскользнул вниз и с шумом, напоминавшим падение большого камня в колодец, грохнулся на громадный сук, повиснув на нем, словно красная тряпка. При виде этого крик восторга раздался со стороны канадцев, но был заглушен яростным воплем дикарей.

— Он шевелится. Он еще не умер! — крикнул де ла Ну.

— Сдохнет, — равнодушно проговорил старый пионер, кладя новый заряд в ружье. — Ах, вот серая шляпа всегда появляется, когда у меня нет заряда!

— Я видел в кустах шляпу с пером.

— Это Фламандский Метис. Мне было бы приятнее иметь в руках только один его скальп, чем сотни лучших его бойцов.

— Разве он так храбр?

— Да. Этого-то уж нельзя отрицать. Иначе он не смог бы стать вождем ирокезов. Но в придачу к этому негодяй умен, хитер и жесток… Ах, боже мой, если все, что про него рассказывают, правда, то жестокость его просто невероятна. Боюсь, как бы у меня не отсох язык, начни я перечислять все преступления этого человека. Ах, он опять…

В дыму снова промелькнула серая шляпа с пером. Де ла Ну и дю Лю выстрелили одновременно, и шляпа взлетела на воздух. В тот же миг кусты раздвинулись и высокий воин очутился перед глазами защитников. Лицом он походил на индейца, но цвет кожи был несколько светлее и остроконечная черная борода падала на охотничью куртку. Презрительным движением он вскинул руки, постоял одно мгновение, пристально смотря на замок, а затем прыгнул назад под прикрытие, среди града пуль, подсекавших все мелкие ветви вокруг него.

— Да, он довольно-таки храбр, — с ругательством повторил дю Лю. — У ваших крестьян в руках чаще бывали мотыги, чем мушкеты, судя по меткости их стрельбы. Однако индейцы, кажется, собираются к восточной стороне и, я думаю, скоро пойдут на штурм.

Действительно, со стороны ограды, защищаемой де Катина, пальба стала гораздо ожесточеннее, и было ясно, что именно здесь будет сосредоточен главный удар ирокезов. Из-за каждого ствола, пня и куста вылетали красные искры, окруженные серым дымом, и пули пели непрерывную песню смерти, пролетая сквозь бойницы. Амос просверлил себе дыру в частоколе на фут от земли и, лежа ничком, заряжал ружье, стреляя с обычным методическим спокойствием. Рядом с ним стоял Эфраим Савэдж, с сурово сжатыми губами и горящими глазами из-под нахмуренных бровей. Вся душа его была поглощена истреблением «амалекитян». Шляпа капитана свалилась с головы, седые волосы развевались по ветру, большие пятна пороха пестрили его загорелое лицо, а ссадина на правой щеке показывала, что индейская пуля успела задеть его. Де Катина держался как опытный стратег. Он расхаживал среди своих людей, бросая короткие фразы похвалы или предостережения, употребляя пламенные слова, грубые и меткие, от которых загораются сердца и вспыхивают щеки. Семеро из его людей были убиты, но так как атака, усилившись на его стороне, ослабела с другой, то старик де ла Ну поспешил к нему на помощь с сыном, а дю Лю привел подкрепление в десять человек. Де ла Ну только что протянул табакерку де Катина, как пронзительный крик сзади заставил первого обернуться. Онега ломала руки над трупом сына. Пуля прошла Ахиллу сквозь сердце, и он был мертв.

На одно лишь мгновение худое лицо старого вельможи слегка побледнело и рука, державшая золотую табакерку, закачалась, словно ветка от порыва ветра. Но он тотчас же овладел собой, сунул руку в карман и подавил судорогу, исказившую его лицо.

— Все де ла Ну умирают на поле чести, — произнес он. — Я думаю, в тот угол, где стоит пушка, надо прибавить людей.

Теперь стало ясно, почему ирокезы выбрали главной целью нападения именно восточную сторону. Здесь, между пушкой и оградой, находилась группа кустов, которая служила им надежной защитой. Там мог укрыться целый отряд, чтобы идти на окончательный приступ. Вот один за другим два воина переползли через неширокую полосу открытого пространства и скрылись в кустах, рядом с ними одним прыжком оказался и третий… Четвертого ранили, и он упал с перешибленной спиной в нескольких шагах от опушки леса, но нападавшие непрерывно стремились вперед, и уже тридцать шесть дикарей притаились в кустах. Настало время отличиться Амосу Грину.

С того места, где он лежал, отчетливо была видна полоска от срезанной им березовой коры. Грин знал, что прямо под ней лежит мешок с порохом. Он нацелился в полоску и потом медленно повел мушку ружья вниз, пока не установил ее, насколько мог точно, против деревца, росшего среди кустарника. Первый выстрел остался без последствий, а при втором он уже навел мушку на фут ниже. Пуля попала в мешок. От происшедшего мгновенно оглушительного взрыва задрожал дом и весь ряд крепких кольев ограды закачался, словно колосья в поле от порыва ветра. Столб синего дыма поднялся выше самых громадных деревьев, затем наступила гробовая тишина, нарушаемая только падением мертвых тел. Но вот раздался дикий крик радости осажденных, и в ответ на него — бешеный вой индейцев, и пальба из леса возобновилась с еще большей яростью.

Удар был нанесен врагу чувствительный. Из тридцати шести лучших воинов, посланных вперед, только четверо вернулись в лес, да и те были так изувечены, что могли считаться погибшими. Индейцы и раньше несли большие потери, но это новое бедствие заставило их переменить план атаки. Надо сказать, что ирокезы были настолько же осторожны, насколько храбры, и лучшим вождем считался у них тот, кто дорожил жизнью своих воинов. Пальба постепенно слабела и наконец, за исключением единичных выстрелов, почти замолкла.

— Неужели они прекратили атаку? — с радостью воскликнул де Катина. — Амос, вы, кажется, спасли нас.

Но осторожный дю Лю покачал головой:

— Скорее волк бросил бы полуобгрызанную кость, чем ирокезы такую добычу.

— Но ведь они понесли огромные потери.

— Да, но не столь ощутимые, как наши. Они потеряли пятьдесят из тысячи, мы — двадцать из шестидесяти. Нет, нет, у них идет военный совет и мы скоро почувствуем его результаты. А пока нам выпало несколько спокойных часов, послушайтесь меня — идите сосните немного. По вашим глазам я вижу, что вы не привыкли к бессоннице, а грядущая ночь вряд ли подарит вам отдых.

Де Катина действительно устал до последней степени. Амос Грин и капитан, завернувшись в свои одеяла, уже спали под защитой ограды, Амори же побежал наверх, сказать несколько слов утешения дрожащей Адели, затем кинулся на кровать и заснул мертвым сном без сновидений, сном изможденного человека. Когда новый взрыв пальбы разбудил его, солнце уже угасало и мягкие вечерние тона расцветили голые стены комнаты. Он вскочил с кровати, схватил мушкет и бросился вниз. Защитники собрались у бойниц, а дю Лю, де ла Ну и Амос Грин озабоченно шептались между собою. Мимоходом Амори заметил, что Онега, тихо причитая, все в том же положении сидит над трупом сына.

— Что случилось? Разве они наступают? — быстро спросил он.

— Негодяи задумали какую-то чертовщину, — произнес дю Лю, выглядывая из-за угла амбразуры. — Они собираются толпой на восточной стороне, а стреляют с юга. Индейцы обычно не нападают с открытого места, но если у них появится подозрение, что к нам подойдет помощь из форта, они отважатся и на. это.

— Лес впереди прямо-таки кишит ими, — заметил Амос. — Они хлопочут под кустами, словно бобры.

— Может быть, они намерены напасть с этой стороны под прикрытием стрельбы с флангов.

— Так и есть! — вскричал де ла Ну. — Принесите поскорее все лишние ружья и соберите сюда всех людей, оставив с каждой стороны по пять человек.

Едва он успел произнести эти слова, как из лесу раздался пронзительный призывный боевой клич. В одно мгновение на открытое пространство высыпала целая куча воинов и направилась к ограде, визжа, прыгая и размахивая в воздухе ружьями и томагавками. И в кошмарном сне не могли пригрезиться такие ужасные существа, как эти индейцы, с их ярко раскрашенными лицами, с их развевающимися чубами и размахивающими в воздухе руками, с их конвульсивно извивающимися телами. Некоторые из передних несли челноки и, подбежав к ограде, ставили их стоймя и лезли по ним, словно по лестницам. Другие стреляли сквозь бойницы так, что дула их мушкетов ударялись о дула ружей противников; третьи вскарабкивались на верх ограды и бесстрашно спрыгивали внутрь двора. Канадцы ожесточенно сопротивлялись, как люди, которые не ждут пощады. Они стреляли, еле успевая заряжать ружья, и, обернувши мушкеты, бешено колотили прикладами по каждой башке, показывающейся над оградой. Во дворе стоял невообразимый шум: возгласы и крики французов, завывание дикарей, вопли ужаса испуганных женщин — и среди всего этого гама возвышался голос старого вельможи, умолявшего свой гарнизон держаться стойко. С рапирой в руке, без шляпы, со сбившимся париком, забыв все свои жеманные манеры, старый воин был тем же, как некогда при Рокруа, и вместе с дю Лю, Амосом Грином, де Катина и Эфраимом Савэджем оказывался впереди везде, где было особенно трудно. Они бились отчаянно, ружья их и приклады одерживали верх над томагавками, так что пятьдесят ирокезов, попавших за ограду, были большей частью мгновенно перебиты, а оставшиеся в живых бежали. Но внезапно с южной стороны, лишенной защиты, начался новый приступ. Дю Лю сразу увидел, что двор потерян и остается только одно средство спасти дом.

— Задержите их на минуту! — крикнул он и, подбежав к медной пушке, выпалил прямо в толпу дикарей. Затем, когда они на миг попятились, дю Лю, сунув гвоздь в запальное отверстие, вбил его ударом приклада, затем заклепал пушку с другой стороны и только после этого бросился к входной двери, куда нападавшие оттеснили остатки гарнизона. Канадцы кинулись в дом и с силой захлопнули за собой массивную дверь, сломав при этом ногу первому индейцу, попытавшемуся последовать за ними. Таким образом, защитники замка могли теперь передохнуть немного и обдумать, как поступить дальше.

Глава XXXVI. ПОЯВЛЕНИЕ МОНАХА

А дела их были из рук вон плохи. Если бы только враги смогли обратить жерла пушек против них, всякое сопротивление было бы бесполезным; но присутствие духа дю Лю избавило смельчаков от этой опасности. Однако число защитников замка страшно уменьшилось. Девятнадцать человек вошло в дом, из них один умер прямо на пороге, простреленный насквозь, а у другого оказалось томагавком разрублено плечо, и он не в состоянии был поднять мушкет. Дю Лю, де ла Ну и де Катина остались невредимыми, но Эфраиму Савэджу пуля пробила руку, а у Амоса из пореза на лице текла кровь. Остальные также пострадали более или менее, но теперь не время было думать о ранах, так как надвигавшаяся кровавая развязка требовала решительных действий. Несколькими выстрелами из забаррикадированных окон удалось очистить двор, ибо целиться стало куда как удобно, но, с другой стороны, и враги теперь могли укрыться за частоколом и вести огонь снаружи. С полдюжины защитников отвечали на пальбу, в то время как руководители обороны совещались.

— Вместе с нами двадцать пять женщин и четырнадцать детей, — говорил де ла Ну. — Я уверен, что вы, господа, согласитесь со мной, наша обязанность прежде всего подумать о них. Некоторые из вас, как и я, потеряли сына или брата. Так спасем же, по крайней мере, наших жен и сестер!

— Вверх по реке не видно ирокезских челноков, — заметил кто-то из собравшихся. — Если женщины отправятся ночью, они смогут добраться до форта.

— Клянусь св. Анной! — воскликнул дю Лю. — Хорошо бы услать отсюда и мужчин, так как я не знаю, продержимся ли мы до утра.

Одобрительный ропот пробежал между канадцами, но старый вельможа решительно покачал головой.

— Э, э! Это что за вздор! — возразил он. — Неужели мы бросим замок Св. Марии на разграбление первой шайке дикарей, вздумавшей напасть на него? Нет, нет, господа. Нас здесь еще около двадцати человек, а когда гарнизон получит известие о нападении на нас, — а это случится самое позднее завтра утром, — то, конечно, пришлет нам подкрепление.

Дю Лю угрюмо возразил:

— Если вы настаиваете на удержании этого дома, я не покину вас, но все же жаль бесполезно жертвовать такими храбрецами.

— Челноков едва хватит на женщин и детей, — сказал Терье. — Их всего-то два больших и четыре малых. Ни одному мужчине не найдется на них места.

— Значит, вопрос решен! — заявил де Катина. — Но кто же повезет женщин?

— По реке здесь всего несколько миль, и у нас все женщины умеют грести.

Ирокезы совершенно притихли, и только отдельные выстрелы напоминали об их присутствии. Потери индейцев были велики, и они, вероятнее всего, или занимались уборкой трупов, или держали совет о дальнейшем ходе битвы. Наступили сумерки; солнце уже зашло за горизонт. Предводители обороны, оставив по одному человеку у каждого окна, спустились к реке, туда, где на песке лежали челноки. К северу не было видно и признаков неприятеля.

— Нам везет, — проговорил Амос. — Собираются тучи. Будет темно.

— Это действительно счастье, ибо полнолуние народилось только три дня тому назад, — ответил дю Лю. — Удивляюсь, почему ирокезы не отрезали нас от реки; видимо, их лодки поплыли на юг за подкреплением. Они могут скоро возвратиться, а потому нам не следует терять ни минуты.

— Через час стемнеет, и можно будет отправиться в путь.

Собрали женщин и детей, указали им места в лодках. Жены крестьян, суровые, мужественные женщины, проведшие всю жизнь под угрозой опасности, относились к предстоящему отъезду в большинстве своем спокойно и рассудительно; только некоторые, помоложе, плакали. Женщина всегда храбрее, когда у нее имеется ребенок, отвлекающий ее мысли от собственной персоны, а тут как раз каждой замужней женщине на время плавания и было вручено по такому радикальному средству от страха. Начальство над женщинами было поручено индеанке Онеге, храброй и умной супруге владельца «Св. Марии».

— Это не очень далеко, Адель, — утешал де Катина жену, прижавшуюся к его плечу. — Помнишь, мы слышали церковный звон, путешествуя по лесу? Это благовестили как раз в форте С. — Луи, на расстоянии одной или двух миль отсюда.

— Но я не хочу покидать тебя, Амори. Мы не разлучались все это время. О, Амори, зачем нам расставаться теперь?

— Милая моя, дорогая, ты расскажешь там, в форте, что происходит здесь, и нам пришлют помощь.

— Пусть другие рассказывают, а я останусь здесь, Амори. Я буду помогать тебе, Амори. Онега научила меня заряжать ружье. Я не буду бояться, право, не буду, только позволь мне остаться здесь!

— Не проси об этом, Адель. Это невозможно, дитя. Я не могу оставить тебя в этом доме.

— Но я уверена, что так было бы лучше.

Более грубый мужской ум еще не научился ценить по достоинству тонких инстинктов, которыми руководствуется женщина. Де Катина увещевал и доказывал до тех пор, пока, если и не убедил жену, то заставил ее замолчать.

— Сделай это ради меня, моя милая. Ты не представляешь, какую тяжесть снимешь с моего сердца, лишь только я узнаю о твоей безопасности. А за меня тебе нечего бояться. Мы смело можем продержаться до утра. Тогда подойдет подмога из форта — я слышал, там много лодок — и мы все увидимся снова.

Адель молчала, но крепко сжала руку мужа. Де Катина продолжал успокаивать ее, как вдруг у часового, стоявшего у окна, вырвался крик:

— К северу от нас на реке лодка!

Осажденные в смущении переглянулись между собой. Так, значит, ирокезы отрезали отступление.

— Сколько в ней воинов? — полюбопытствовал де ла Ну.

— Не вижу. Темно, да к тому же и тень от берега.

— Куда она плывет?

— Сюда. Ах, вот она выплывает на открытое пространство и теперь ее можно хорошо рассмотреть. Слава тебе, господи! Двенадцать свечей поставлю в Квебекском соборе, если доживу до будущего лета.

— Да что же там такое? — нетерпеливо крикнул де ла Ну.

— Это не ирокезский челнок. В нем только один человек. Он канадец.

— Канадец! — воскликнул дю Лю, выглядывая из окна. — Только безумный может отважиться явиться один в это осиное гнездо. Ага, теперь я его вижу. Он держится вдали от берега, во избежание их выстрелов. Вот он на середине реки и поворачивает к нам. Честное слово, этот святой отец не в первый раз держит весло в руках.

— По-видимому, иезуит, — произнес, вытягивая шею, один из осажденных.

— Нет, я вижу его капюшон, — ответил другой, — это францисканский монах.

Минуту спустя лодка зашуршала по песку, и в распахнувшуюся дверь вошел человек в длинной темной одежде францисканского ордена. Он быстро оглядел всех кругом, подошел к де Катина и положил на плечо ему руку.

— Итак, вы не ушли от меня, — произнес он сурово. — Мы разыскали дурное семя, прежде чем оно успело дать ростки.

— Что вам угодно, отец мой? — спросил изумленно де ла Ну. — Вы, очевидно, ошиблись. Это мой хороший приятель Амори де Катина, из французских дворян.

— Это Амори де Катина, еретик и гугенот! — крикнул монах. — Я гнался за ним по реке Св. Лаврентия, а затем по Ришелье, и прошел бы за ним на край света, с целью взять его с собой.

— Ну, отец святой, ваше усердие заводит вас слишком далеко, — заметил де ла Ну. — Куда же вы хотите захватить моего друга?

— Он с женой должен вернуться во Францию. В Канаде не место еретикам.

— Клянусь св. Анной, святой отец, — проговорил дю Лю, — если бы вы в настоящее время взяли нас всех во Францию, мы были бы вам очень обязаны.

— И вспомните, — строго прибавил де ла Ну, — что вы здесь под моей кровлей и говорите о моем госте.

Но нахмуренное лицо старого вельможи не могло смутить монаха.

— Взгляните на это, — показал он, вытащив из-за пазухи какую-то бумагу. — Она подписана губернатором и предписывает вам под страхом королевской немилости вернуть этого человека в Квебек. А-а, сударь, когда вы в то утро высадили меня на остров, вы даже и вообразить себе не могли, что я вернусь в Квебек, чтобы получить эту бумагу, и поплыву за вами столько сотен миль по реке. Но теперь вы в моих руках, и я не покину вас до тех пор, пока не увижу вас с женой на корабле, идущем во Францию.

Несмотря на злобную мстительность, горевшую в глазах монаха, де Катина не мог не восхищаться энергией и настойчивостью этого человека.

— Мне кажется, святой отец, вы более прославились бы в качестве воина, чем служителя Христа, — сказал он, — но так как вы все же пробрались за нами сюда, откуда нет выхода, то мы обсудим этот вопрос попозже, на досуге.

Но американцы были менее склонны к такому мирному разрешению вопроса. Борода Эфраима Савэджа топорщилась от злобы, он шепнул что-то на ухо Амосу Грину.

— Мы с капитаном можем легко прикончить этого сумасшедшего, — прошептал молодой житель лесов, отводя в сторону де Катина. — Раз он так настойчиво становится на нашем пути, он должен поплатиться.

— Нет, нет, ни за что на свете, Амос. Оставьте его в покое. Он исполняет по своему разумению долг веры, хотя, по-видимому, последняя в нем сильнее милосердия. Но вот и дождь. Теперь достаточно темно для отправки лодок.

Большая темная туча заволокла небо, и темнота наступила почти мгновенно. Ирокезы в лесах и за взятою оградою сидели смирно, лишь изредка давая знать о себе отдельными выстрелами, но визг и крики в домах крестьян указывали на то, что победители предавались грабежу. Внезапно над одной из крыш взметнулось мутное красное зарево.

— Они поджигают дома! — крикнул дю Лю. — Надо живее отправлять челноки, а то скоро на реке станет светло как днем. В лодки! В лодки! Нельзя терять ни минуты.

Прощаться было некогда. Один страстный поцелуй — и Адель увели, усадив в самую маленькую лодочку, в которой она очутилась с Онегой, тремя детьми и еще какой-то девушкой. Остальные кинулись к своим местам и через несколько минут отчалили, исчезнув в дожде и мраке.

— Благодарение богу за этот дождь, — пробормотал дю Лю. — Он лишает огонь возможности слишком быстро охватить постройки.

Но он упустил из виду, что хотя крыши и намокли, но внутренность построек была суха, как трут. Еле успели прозвучать эти слова, как длинный желтый язык пламени показался из одного окна, затем другого, третьего… внезапно провалилась половина крыши, и дом запылал, как смоляная бочка. Огонь шипел и трещал под потоками дождя, но, поддерживаемый снизу, разгорался все сильнее и сильнее, подымаясь все выше и бросая красный отблеск на гигантские деревья, придавая их стволам вид полированной меди. От этого огромного факела вокруг дома и на большом протяжении вдоль реки стало ясно как днем. По неистовым крикам из леса можно было заключить, что дикари увидели-таки лодки, успевшие — как отлично было видно из окна замка — проплыть не более четверти мили.

— Они бегут к лесу! Мчатся к реке! — в испуге крикнул де Катина.

— Вон там у них несколько челноков, — указал дю Лю.

— Но ведь они не могут миновать нас! — воскликнул владелец «Св. Марии». — Спуститесь поживее к пушкам и попытайтесь остановить их.

Едва защитники успели добежать до пушек, как две большие пироги, наполненные дикарями, вылетели из тростников, росших пониже замка, выплыли на середину реки и бешено погнались за беглецами.

— Жан, ты у нас лучший стрелок, — волновался де ла Ну. — Ну-ка, вжарь по ним, когда они будут проплывать мимо большой сосны. Ламбер, стреляй-ка из другой пушки. Жизнь всех, кого вы любите, зависит от этих выстрелов.

Оба сморщенных старых артиллериста выглянули из-за своих пушек и стали ожидать индейцев. Пламя пожара подымалось все выше и выше, а широкая река казалась листом темного металла с двумя черными точками — быстро несшимися пирогами. Они скользили одна за другой на расстоянии пятидесяти ярдов, и в той и в другой индейцы одинаково яростно налегали на весла, поощряемые громкими возгласами с берега. Однако беглянки уже исчезли за поворотом реки.

Когда первая пирога поравнялась с пушкой, канадец перекрестил запал и выстрелил. Крики радости, а затем стоны отчаяния вырвались из груди напряженно смотревших зрителей. Снаряд попал в реку у самой лодки, залив ее таким потоком воды, что одно мгновение осажденным казалось, будто пирога идет ко дну. Но минуту спустя волнение улеглось, а лодка продолжала лететь вперед; только один из пловцов, выронив весло, ткнулся головой в спину сидевшего перед ним товарища. Старик Ламбер избрал ту же цель, но в тот миг, когда он подносил запал, из-за ограды вылетела со свистом пуля, и он без стона повалился замертво.

— Это дело я немножко знаю, парень! — крикнул Эфраим Савэдж, внезапно выскакивая вперед. — Но когда я палю из пушки, то люблю направлять ее сам. Помоги-ка мне двинуть ее и наводи прямо вон туда, на остров. Вот так. Пониже. Ну, готово! — Он спустил фитиль и выстрелил.

Удар был превосходный. Весь заряд попал в пирогу в* шести футах ниже носа и перевернул ее, как яичную скорлупу. Прежде чем рассеялся дым, она затонула, а вторая лодка остановилась подбирать раненых. Остальные индейцы, чувствовавшие себя в воде не хуже, чем на суше, уже плыли к берегу.

— Скорей! Скорей! — горячился де ла Ну. — Заряжай еще пушку. Можем опрокинуть и вторую.

Но этой надежде не суждено было осуществиться. Задолго до того, как удалось зарядить пушку, ирокезы успели подобрать своих раненых и теперь снова бешено неслись по реке. Внезапно пожар потух, и все вокруг исчезло в дожде и мраке.

— Боже мой! — кричал де Катина вне себя. — Их догонят! Бросим этот дом, возьмем лодку и поплывем за ними. Скорее, скорее! Нельзя терять ни минуты.

— Милостивый государь, вы заходите слишком далеко в вашей естественной тревоге, — холодно проговорил вельможа. — Я не склонен так легко покидать свой пост.

— Ах, что нам в этом доме?! Только дерево и камень; дом можно построить снова, Подумайте — женщины в руках этих дьяволов. О, я с ума схожу! Скорей, скорей! Едем, ради Христа, едем!

Лицо де Катина было смертельно бледным, и он бешено жестикулировал руками.

— Не думаю, чтоб их догнали, — успокаивал дю Лю, кладя ему руку на плечо. — Не бойтесь. Они отплыли гораздо раньше, а здешние женщины умеют грести не хуже мужчин. К тому же пирога ирокезов была и так переполнена, теперь же, подобрав раненых, и подавно. Да и дубовые лодки могавков не так быстроходны, как наши берестяные, алгонкинские. Но главное, мой друг, мы не сможем отправиться вдогонку за неимением у нас лодки.

— Вон там лежит одна!

— Ах, в нее может поместиться только один человек. Это челнок приехавшего монаха.

— Ну, тогда он мой. Мое место там, где Адель!

Де Катина распахнул дверь, выскочил на берег и уже хотел оттолкнуть утлое суденышко, как вдруг кто-то бросился вперед него и ударом топора проломил бок лодки.

— Это мой челнок, — произнес монах, бросая топор и складывая руки на груди. — Я могу поступить с ним по своему желанию.

— Ах, дьявол! Вы погубили нас!

— Я нашел вас, и вам не скрыться от церкви.

Горячая кровь бросилась в голову офицера, и он, подняв топор, угрожающе шагнул вперед. Свет из открытой двери падал на застывшее, суровое лицо монаха, на котором не дрогнул ни один мускул при виде взвившегося топора в руке взбешенного человека. Монах только перекрестился, прошептав по-латыни отходную молитву. Это спокойствие спасло ему жизнь. Де Катина со страшным ругательством отбросил топор и отвернулся от разбитой лодки. Вдруг главная входная дверь неожиданно с треском повалилась внутрь, и толпа дикарей с победным боевым кличем ворвалась в дом.

Глава XXXVII. СТОЛОВАЯ В ЗАМКЕ «СВ. МАРИЯ»

Как это случилось, объяснить легко. Часовые у окон, выходивших во двор, не в силах были оставаться безучастными, когда по другую сторону дома решалась судьба их жен и детей. Все было тихо, казалось, индейцы так же были заняты всем происходившим на реке, как и канадцы. Поэтому часовые, один за другим, покинули свои посты и вместе с остальными защитниками замка сначала радостно приветствовали выстрел капитана, а затем, как и все, пришли в отчаяние, увидев, что пирога осталась невредимой и продолжала, словно гончая, нестись по следу беглянок. Не стоит забывать, что во главе дикарей стоял человек столь же находчивый и изобретательный, как и дю Лю. Фламандский Метис стерег дом из-за ограды, как такса подстерегает крысу у норы, и тотчас же учуял момент, когда часовые покинули свои посты. Захватив двадцать человек, он притащил с опушки леса громадный чурбан. Дикари беспрепятственно пробежали открытое пространство двора и ударили этим самым чурбаном в дверь с такой силой, что деревянная поперечина лопнула, а двери слетели с петель. Первое известие о нависшей угрозе долетело до защитников замка, лишь только они услышали треск ломаемой двери и крики двух нерадивых часовых, схваченных и оскальпированных на месте. Весь нижний этаж теперь был в руках индейцев, а де Катина и его враг монах оказались отрезанными от лестницы.

К счастью, господские дома в Канаде строились тогда с учетом необходимой обороны, а потому даже сейчас не все еще было потеряно для Амори и монаха. С верхнего этажа, со стороны реки, спускалась на землю висячая деревянная лестница, которую можно было втащить наверх в случае опасности. Де Катина кинулся к ней, за ним монах. Лестницы не было.

Сердце молодого человека замерло. Куда бежать. Лодка испорчена… Между ним и лесом — ограда, да и та в руках ирокезов. Их бешеные крики звенели у него в ушах. Они еще не видели его, но скоро должны были заметить. Внезапно в окружавшей его темноте сверху раздался чей-то голос.

— Давай мне твое ружье, парень, — произнес этот голос. — Я вижу внизу у стены тень каких-то язычников.

— Это я. Это я, Амос! — крикнул де Катина. — Спускайте скорее лестницу, не то я погиб.

— Осторожнее. Это может быть хитрость, — послышался голос дю Лю.

— Нет, нет. Ручаюсь вам, — ответил Амос, и через минуту лестница была спущена. Де Катина и монах живо полезли по ней вверх и едва успели добраться до последних ступеней, как из входной двери замка выбежала толпа индейских воинов и с криком бросилась по берегу реки в их сторону. Сверху раздалось два выстрела и что-то шлепнулось в воду, словно лосось, — в следующее же мгновение оба француза были среди своих товарищей, а лестница втянутой наверх.

В последнем убежище осталась только горсточка защитников. Всего девять человек: владелец «Св. Марии», дю Лю, два американца, монах, де Катина, дворецкий Терье и два крестьянина. Израненные, измученные, почерневшие от пороха, эти люди были полны безумной отваги, ибо знали, что в случае сдачи им грозит ужасная смерть. Каменная лестница вела прямо из кухни в столовую и оканчивалась дверью, заложенной теперь до половины двумя матрацами. Хриплые перешептыванья и щелканья взводимых курков указывали, что ирокезы готовятся к нападению.

— Поставьте фонарь у двери, — посоветовал дю Лю, — так, чтобы свет падал на лестницу. Здесь мало места, стрелять можно только троим, но остальные могут заряжать и передавать ружья. Господин Грин и ты, Жан Дюваль, станьте рядом со мной. Если ранят одного из нас, пусть заменит кто-нибудь другой сзади. Ну, готовьтесь. Они идут.

Снизу раздался резкий свист, и в одно мгновение лестница заполнилась краснокожими, стремительно бегущими вверх. Паф! Паф! Паф! — грянули три ружья и затем снова: паф! паф! паф! В низкой комнате стало так темно от дыма, что с трудом можно было различить руки, нетерпеливо ожидавшие мушкеты. Ни один из ирокезов не добрался до двери, и на лестнице смолк шум их шагов. Только сердитое рычание, да по временам стон доносились снизу. Стрелки остались целы, но прекратили стрелять, ожидая, пока рассеется дым.

Когда же он рассеялся, защитники увидели, как смертоубийствен был их прицел на столь близком расстоянии. Сделано было только девять выстрелов, а на каменных ступенях лестницы валялось семь трупов. Пять из них лежали неподвижно, а двое пытались сползти вниз, к товарищам. Дю Лю и Жан Дюваль подняли мушкеты, и раненые индейцы успокоились навеки.

— Клянусь св. Анной, — произнес старый пионер, забивая в ствол новую пулю, — если они и добудут наши скальпы, то дорогою ценой. Не менее сотни скво завоют в селениях негодяев, узнав о наших сегодняшних подвигах.

— Да, они не забудут приема в «Св. Марии», — гордо прибавил старик де ла Ну. — Я снова должен выразить вам, мой дорогой де Катина, свое глубочайшее сожаление, что вам и вашей супруге пришлось подвергнуться стольким неприятностям. Ведь вы были так добры и любезны, навестив меня. Надеюсь, теперь она и прочие женщины уже в безопасности под защитой форта.

— Дай бог! О, у меня не будет ни минуты покоя до тех пор, пока я не увижу ее снова.

— Если женщины добрались благополучно, мы можем ждать подкрепления к утру; только бы продержаться до этого срока. Комендант Шамблине не таков, чтобы покинуть товарища в нужде!

На одном конце стола с предыдущего утра остались карты; взятки нетронутыми лежали одна на другой. Но тут же было нечто более интересное — завтрак также остался неубранным, а бойцы сражались почти сутки, едва успев перекусить. Даже лицом к лицу со смертью природа заявляет свои права, и голодные люди с жадностью набросились на хлеб, ветчину и холодную дикую утку. На буфете стояло несколько бутылок вина, с них сбили пробки, опрокинув содержимое в пересохшую гортань. Однако все время трое часовых, сменяясь по очереди, стояли у двери, чтобы вторично не быть захваченными врасплох. Снизу доносились вопли и визг дикарей, словно все волки леса собрались там, но на лестнице никто не показывался. Только по-прежнему валялись семь бездыханных тел.

— Они не полезут больше, — уверенно заявил дю Лю. — Полученный урок слишком жесток.

— Но они подожгут дом.

— Трудновато им будет проделать эту штуку, — сказал дворецкий. — Дом весь из камня — и стены, и лестница — только несколько деревянных балок. Он не то что дома крестьян.

— Тс! — крикнул Амос Грин, подымая руку. Крики прекратились; слышались тяжелые удары молота о дерево.

— Что бы это могло означать?

— Без сомнения, какая-нибудь новая чертовщина.

— К сожалению, должен констатировать, господа, — заметил старый вельможа все с той же свойственной ему придворной учтивостью, — по-моему, они взяли пример с нашего молодого друга и выбивают днища у пороховых бочек в погребе.

Но дю Лю отрицательно покачал головой.

— Краснокожий не станет терять порох попусту, — возразил он. — Это слишком драгоценная для них добыча. А? Прислушайтесь.

Завывание и визг возобновились с новой силой, в резких звуках появилось что-то еще более дикое, безумное, перемешиваясь с обрывками песен и взрывами хохота.

— Ах, они вскрыли бочки с водкой! — вскрикнул дю Лю.

Как раз в это время послышался новый взрыв воплей, прорезанный жалобной мольбой о пощаде. Оставшиеся в живых с ужасом переглянулись. Снизу поднялся тяжелый запах горящего тела, а душераздирающий голос по-прежнему взывал и молил. Потом отчаянный вопль медленно стал замирать и наконец умолк навеки.

— Кто это был? — содрогался де Катина. Кровь замерла у него в жилах.

— Я полагаю, Жан Корбейль.

— Земные страдания этого человека окончены. Хорошо бы и нам также упокоиться. Ах! Стреляйте в него. Стреляйте!

На площадку внизу лестницы внезапно вбежал какой-то человек, вытягивая руку, как будто собираясь что-то бросить. То был Фламандский Метис. Амос Грин навел на индейца дуло своего мушкета, но тот бросился назад так же стремительно, как и появился. Что-то влетело в комнату и покатилось по полу.

— Нагнитесь, нагнитесь! Это бомба! — крикнул де Катина.

Но брошенный предмет лежал у ноги дю Лю, и теперь он мог хорошо разглядеть его. Схватив со стола скатерть, де Катина прикрыл страшный подарок.

— Это не бомба, — спокойно проговорил он. — А замучен действительно Жан Корбейль.

В продолжение четырех часов из кладовой неслись звуки песен, плясок и разгула; воздух весь пропитался запахом водки. По временам дикари ссорились и дрались; казалось, они совсем забыли об осажденных; но последние скоро убедились в беспрерывной за ними слежке. Дворецкий Терье был убит наповал пулей из-за частокола, когда проходил мимо бойницы, а Амос Грин и де ла Ну едва избегли этой же участи. Тогда поспешно забаррикадировали все окна, кроме одного, выходившего на реку. С этой стороны было безопасно, а так как на востоке забрезжила заря, то у окна постоянно стоял кто-нибудь из осажденных, напряженно смотря вдоль реки в ожидании желанной помощи.

Мало-помалу становилось светлее; сначала узкая полоска жемчужного цвета порозовела, стала шире, длиннее и наконец загорелась алым светом по всему небу, окрашивая края бегущих облаков. Над лесами стлался тонкий сероватый пар, сквозь который вырисовывались верхушки больших дубов, словно острова из моря тумана. По мере того как светало, туман разрывался на маленькие клочья, становившиеся тоньше и постепенно таявшие. Наконец над лесом на востоке появилось огненное светило, и лучи его засверкали на пурпуре и позолоте увядших листьев, на яркой синеве шири реки, исчезавшей к северу. Теперь у окна дежурил де Катина. Вдруг к северу на реке ему бросилось в глаза какое-то темное пятно.

— Сверху плывет челнок! — крикнул он.

В одно мгновение все бросились к окну; но дю Лю кинулся за ними и сердито стал толкать обратно к двери.

— Вы что? Хотите, что ли, умереть раньше предначертанного срока! — крикнул он.

— Да, да, — бормотал капитан, если не поняв слова, то разгадав жест дю Лю. — Надо оставить вахту на палубе. Амос, стань-ка рядом со мной и будем готовы на случай, если неверным взбредет в башку показаться на лестнице.

Американец и старый пионер остались у баррикады; остальные пытались разглядеть приближавшуюся лодку. Внезапно из груди оставшегося в живых крестьянина вырвался глухой стон.

— Это ирокезская пирога! — крикнул он.

— Невозможно.

— Увы, это так, ваша милость. И как раз ускользнувшая от нас вчера.

— Ах, так женщины, значит, спаслись.

— Вероятно. Но увы, месье, народу в ней что-то прибыло.

Замирая от тревоги, кучка оставшихся в живых защитников замка следила за лодкой, быстро мчавшейся вверх по реке, оставляя по обеим сторонам полосы пены, а сзади длинный раздвоенный след. Было заметно, что пирога переполнена, но осажденные припомнили о взятых в нее раненых с затонувшей лодки. Лодка продолжала лететь вперед, пока не поравнялась с усадьбой. Тут пирога сделала круг, и гребцы с пронзительным насмешливым криком подняли весла вверх. Даже на таком расстоянии нельзя было не узнать двух лиц — одно нежное, бледное, другое — темное, царственное. То были Адель и Онега.

Глава XXXVIII. ДВА ПЛОВЦА

Шарль де ла Ну, владелец «Св. Марии», был человек сдержанный, сильной воли, но и у него вырвался стон и проклятие, когда он увидел свою индеанку-жену в руках ее соплеменников, от которых та не могла ждать пощады. И все же даже тут старомодная вежливость не покинула его, он повернулся к де Катина высказать ему несколько слов сочувствия, как вдруг раздался грохот, что-то заслонило окно — и молодой офицер исчез из столовой. Не проронив ни слова, Амори спустил лестницу во двор и полез вниз с изумительной быстротой. Коснувшись ногами земли, он знаками показал товарищам, чтобы те втянули лестницу обратно, сам же бросился к реке и поплыл к пироге. У него не было ни оружия, ни обдуманного плана действий, одна лишь мысль, что его место рядом с женой в минуту грозящей ей опасности, заполняла все его существо. Судьба Адели должна быть его судьбою, и, рассекая воду сильными руками, он клялся разделить с ней жизнь и смерть.

Но был еще один человек, которого чувство долга влекло к опасности. Всю ночь францисканец охранял де Катина, словно скупец, стерегущий свои сокровища. Он неистово верил в то, что этот еретик представляет собой маленькое зерно, которое, разрастаясь все более и более, может заглушить вертоград избранной церкви господней. И когда он увидел, что де Катина спускается с лестницы, из души монаха исчез всякий страх, кроме страха потерять свою драгоценную добычу, — он не раздумывая бросился вслед за ускользающим врагом.

Поразительная картина предстала перед изумленными защитниками замка. Среди реки стояла пирога, на корме которой темным кольцом теснились воины и среди них две женщины. К последним, обезумев, плыл де Катина, с каждым ударом руки выбрасывая свое тело из воды до плеч, а за ним неотступно следовала тонзура францисканца. Монах был хороший пловец, но неудобная, длинная одежда мешала ему, связывая движения, — в порыве рвения он не рассчитал сил. Все медленнее и медленнее становились удары его рук, все ниже и ниже опускалась его тонзура… наконец, с громким криком: «В руки твои, господи!..» он взметнул ослабевшие руки кверху и пошел ко дну. Минуту спустя зрители, охрипшие от криков, призывавших де Катина вернуться, увидели, как его втащили на ирокезскую пирогу, которая тотчас же развернулась и продолжила свой путь по реке.

— Боже мой! — глухо выкрикнул Амос. — Они забрали его. Бедняга погиб.

— Видал я странные дела за сорок лет, но никогда не встречал ничего подобного, — протянул дю Лю.

Де ла Ну взял понюшку табаку из золотой табакерки и смахнул изящным кружевным платком пылинки, упавшие на рубашку.

— Господин де Катина поступил сообразно чести и достоинству французского дворянина, — проговорил он. — Если бы я мог плавать так, как тридцать лет тому назад, я был бы теперь рядом с ним.

Дю Лю оглянулся вокруг и покачал головой.

— Нас теперь только шестеро, — произнес он. — Боюсь, что они опять задумали какую-нибудь дьявольскую махинацию, ибо странно притихли.

— Они покидают дом! — крикнул крестьянин, смотревший в боковое окно. — Что сей сон означает? Пресвятая Дева! Неужели мы спасены? Посмотрите, как они толпами спешат куда-то между деревьев. Они бросились к лодкам, размахивают руками, указывают на что-то.

— Вот серая шляпа того дьявола, — указал капитан. — Я бы пустил в него пулю, если бы не боялся понапрасну истратить заряд.

— Я попадал в цель с такого расстояния, — сказал Амос, просовывая свое длинное темное ружье сквозь щель в баррикаде, перегораживающей нижнюю часть окна. — Я готов отдать весь барыш будущего года, лишь бы свалить негодяя.

— Это вообще на сорок шагов дальше полета пули из мушкета, — заметил дю Лю, — но я видел, как англичане попадали довольно удачно из таких длинных ружей.

Амос тщательно прицелился, оперши ружье на подоконник, и выстрелил. Крик восторга вырвался из груди оставшихся в живых защитников замка. Фламандский Метис упал, но через минуту он был снова на ногах и вызывающе погрозил кулаком по направлению к окну.

— Черт возьми! — с горечью крикнул Амос по-английски. — Пуля попала в него на излете. Все равно что погладил дьявола камешком.

— Не чертыхайся, Амос, а попробуй в другой раз; положи еще побольше пороху, если не разорвет ружья.

Грин засыпал заряд посолиднее, выбрав из мешка хорошую круглую пулю; но когда он поднял голову, то не было ни метиса, ни индейцев. По реке ирокезская пирога летела так быстро, как только могли унести ее двадцать весел; но за исключением этого темного пятна на голубой поверхности воды не было видно и следа врага. Они исчезли, как кошмарный сон, дурное сновидение. Осталась простреленная ограда, груды мертвых тел во дворе, обгоревшие дома без крыш, а безмолвные леса сияли в лучах утреннего солнца, мирные и спокойные, как будто в них не бушевали в смертельном бою враги, словно вырвавшиеся из ада.

— Честное слово, они, кажется, ушли! — крикнул де ла Ну.

— Берегись, не хитрость ли эта какая, — проговорил осторожный дю Лю. — Зачем им бежать от шести человек, когда они победили шестьдесят.

Но крестьянин, взглянув в другое окно, тотчас же упал на колени с поднятыми к небу руками и почерневшим от пороха лицом, бормоча слова молитвы и благодарности. Его товарищи подбежали к окну и радостные восклицания огласили комнату: целая флотилия лодок покрывала реку; солнце играло на дулах мушкетов и на металлических уборах сидевших в лодках людей. Уже можно было рассмотреть белые мундиры регулярных войск, коричневые куртки «лесных бродяг», яркие одежды гуронов и алгонкинов. Все ближе и ближе подплывали они, покрывая реку во всю ее ширь и становясь виднее с каждым мигом, а далеко, на южном изгибе, ирокезская пирога казалась маленьким движущимся пятнышком, подлетевшим вдруг к дальнему берегу и исчезнувшим под тенью деревьев. Минуту спустя оставшиеся в живых уже были на берегу, махая в воздухе шляпами, а носы лодок спасителей уже шуршали по песку.

На корме передней лодки сидел сморщенный человек в большом русом парике, а на коленях у него лежала рапира с позолоченным эфесом. Он выскочил из лодки, как только киль коснулся дна, пошел по воде, поднимая брызги своими высокими сапогами, и бросился в объятия старого вельможи.

— Мой милый Шарль, — крикнул он, — вы защищались геройски! Как, вас только шестеро? Ай! Кровавое было дельце!

— Я знал, что вы не оставите товарища в беде, Шамблн. Мой сын убит. А жена — вон в том ирокезском челноке.

Комендант форта С. — Луи с молчаливым сочувствием пожал руку приятеля.

— Остальные добрались благополучно, — произнес он, спустя некоторое время. — Захватили только одну эту лодку, потому что у них сломалось весло. Трое утонули, а двух забрали. Как я слышал, кроме вашей супруги, там находилась еще какая-то дама, француженка.

— Да, ее муж также в плену.

— Ах, бедняга. Ну, если вы с товарищами чувствуете в себе достаточно сил, чтобы плыть за ними, то мы, не теряя ни минуты, отправимся в путь. Десять человек я оставлю здесь в доме, так что вы можете взять их лодку. Садитесь скорее, и вперед: от вашей поспешности зависит жизнь или смерть этих пленников.

Глава XXXIX. КОНЕЦ

Ирокезы, втащив де Катина в пирогу, обошлись с ним достаточно вежливо. Так непонятны были для них побуждения, заставившие этого человека покинуть безопасное убежище и отдаться в их руки, что они сочли офицера сумасшедшим, а эта болезнь внушала индейцам страх и уважение. Они даже не скрутили ему рук: не будет же он пытаться бежать, коли сам добровольно приплыл к врагу. Два воина обыскали его, с целью убедиться, нет ли у него оружия, затем бросили на дно между двумя женщинами. Потом лодка подплыла к берегу и гребцы передали весть о приближении гарнизона форта С. — Луи; после чего лодка отчалила и быстро понеслась по середине реки. Адель была смертельно бледна, и рука, за которую схватил ее муж, была холодна, как мрамор.

— Дорогая моя, — шептал он, — скажи мне, невредима ли ты, не обидели ли тебя?

— О, Амори, зачем ты здесь! Зачем, Амори? О, я знаю, что могла бы вынести все, но если тронут тебя, я не выдержу.

— Как мог я оставаться там, зная, что ты в руках ирокезов! Я сошел бы с ума.

— Ах, единственным моим утешением была мысль, что ты в безопасности.

— Нет, нет, мы столько перенесли вместе, что не можем больше расставаться. Что такое смерть, Адель? Зачем нам бояться ее?

— Я не боюсь смерти.

— И я тоже. Все будет, в конце концов, хорошо: останемся в живых, сохраним воспоминание об этом времени; умрем — рука об руку перейдем в иную жизнь. Смелее, родная, все обойдется хорошо для нас.

— Скажите мне, сударь, — спросила Онега, — жив ли еще мой господин?

— Да, он жив и здоров.

— Это хорошо. Он — великий вождь, и я никогда не жалела, не жалею и теперь, что вышла замуж за человека не моего народа. Но мой сын!.. Кто отдаст мне моего Ахилла? Он был похож на молодое деревце, такой стройный и крепкий. Кто другой мог бегать, скакать, плавать, как он? Раньше, чем зайдет солнце, мы все будем мертвы, и я рада этому, так как снова встречусь с моим мальчиком.

Ирокезы усердно налегали на весла, пока между ними и «Св. Марией» не осталось пространство миль в десять. Затем они причалили к берегу в небольшом заливчике на своей стороне реки, выскочили из лодки и вытащили пленников. Восемь человек на плечах отнесли лодку в лес, где спрятали ее между двумя свалившимися деревьями, замаскировав грудой ветвей. Потом, коротко посовещавшись, они построились в цепочку, поместив трех обреченных в середину, и двинулись к своему лагерю. Отряд индейцев состоял из пятнадцати человек: восемь шли впереди, семь сзади. Все были вооружены, все быстроноги, как лани, поэтому о бегстве нечего было и помышлять. Пленникам оставалось только идти за своими провожатыми и терпеливо ожидать своей участи.

Целый день несчастные жертвы были в пути. Они то пересекали обширные болота, тянувшиеся вдоль голубых лесных озер, где при их приближении из тростников поднимался серый аист, тяжело хлопая крыльями, то углублялись в лесную чащу, где царил вечный полумрак, и только звук падения дикого каштана да щелканье белки на сотне футов над их головами нарушали полную тишину. Онега обладала выносливостью, свойственной индейским племенам, но Адель, несмотря на то, что ей приходилось странствовать и раньше, еще до вечера почувствовала усталость и боль в ногах. Поэтому де Катина облегченно вздохнул, увидев яркие отблески костра, внезапно засверкавшие между стволами деревьев. Это был индейский лагерь, куда собралась уже большая часть боевого отряда, прогнанного из «Св. Марии». Тут же находилась и масса женщин, пришедших из селений могавков и каюга, чтобы быть поближе к своим мужьям. Образуя кольцо, стояли вигвамы. Перед каждым из них горел огонь, а над огнем, на деревянном треножнике, висел котелок для приготовления ужина. В центре лагеря пылал громадный костер, сооруженный из ветвей, наваленных в виде круга. Внутри круга была оставлена открытой площадка футов в двадцать шириной, в середине которой находился столб, и к нему было привязано что-то вымазанное красным и черным. Де Катина быстро заслонил перед Аделью это ужасное зрелище, но — поздно. Она увидела, вздрогнула и порывисто вздохнула, однако ни единого звука не вырвалось из ее бледных плотно стиснутых губ.

— Итак, они уже начали, — спокойно проговорила Онега. — Ну теперь очередь за нами. Мы покажем им, что умеем умирать.

— Но они не причинили нам ничего дурного, — ответил де Катина. — Может быть, они оставят нас для выкупа или обмена.

Индеанка покачала головой.

— Не обманывайте себя несбыточными надеждами, — промолвила она. — Если ирокезы кротки с вами, это первый признак того, что они готовят вам лютую казнь. Вашу жену отдадут замуж за кого-нибудь из племени, а наша судьба — мучительная смерть. Ваша, потому что вы воин, моя как старухи.

Выдадут замуж… Эти ужасные слова причинили молодым людям такие страдания, какие не могла вызвать даже мысль о смерти. Де Катина опустил голову на грудь, покачнулся и упал бы, если б Адель не схватила его за руку.

— Не бойся, милый Амори, — шепнула она. — Все может случиться, но только не это, потому что, клянусь тебе, я не переживу позора. Да, пускай это грех, но если смерть не придет ко мне сама, я пойду навстречу ей.

Де Катина взглянул на нежное личико, в чертах которого теперь сквозила твердая, непоколебимая решимость. Он знал, что жена выполнит свое намерение и последний удар упадет мимо. Мог ли он когда-либо предполагать, что сердце его забьется от радости при мысли о смерти жены? Когда они прибыли в селение ирокезов, навстречу им выбежали все его жители, и пленникам пришлось идти под шквалом страшных криков. Пленников провели через толпу к отдельно стоявшей хижине. За исключением нескольких ивовых рыболовных сетей, висевших на стене, и кучи тыкв в углу, она была совершенно пуста.

— Вожди придут и решат нашу участь, — сказала Онега. — Вот они уже идут и вы увидите, что я права, зная прекрасно обычаи моего народа.

Минуту спустя старый боевой вождь в сопровождении двух более молодых воинов и бородатого полу-голландца-полуирокеза, руководившего нападением на замок, остановились на пороге хижины, глядя на пленников и обмениваясь короткими горловыми звуками. Знаки Сокола, Волка, Медведя и Змеи указывали, что все они отпрыски знатных семей своего народа. Метис курил глиняную трубку, но говорил больше всех, очевидно, споря с одним из молодых дикарей, согласившимся, наконец, с его мнением. После чего старый вождь строго проговорил несколько коротких фраз, и дело, очевидно, надо было считать решенным.

— А ты, прекрасная госпожа, — сказал по-французски метис, обращаясь к Онеге, — сегодня получишь хороший урок за то, что пошла против своего народа.

— Ах, ты ублюдок! — гневно выкрикнула бесстрашная старуха. — Тебе следовало бы снять шляпу, когда говоришь с женщиной, в жилах которой течет более благородная кровь. Онон, ты — воин? Ты, который с тысячей человек за спиной не смог войти в дом, защищаемый горстью бедных хлебопашцев. Что удивительного, если народ твоего отца отверг такого вояку. Ступай копать землю или играть в камешки, а не то, пожалуй, встретишь когда-нибудь в лесах настоящего мужчину и тогда навлечешь несмываемый позор на приютившее такого ублюдка племя.

Злое лицо метиса смертельно побледнело при презрительно дерзких словах пленницы. Он подскочил к ней и, схватив ее руку, сунул указательный палец Онеги в свою горящую трубку. Она не сделала ни малейшего усилия освободить палец и продолжала сидеть со спокойным лицом, смотря через открытую дверь на заходящее солнце и на болтавших между собой индейцев. Метис внимательно следил за лицом врага в надежде увидеть судорогу боли на нем — тщетно; наконец он с проклятием бросил ее руку и выбежал из хижины. Онега сунула обуглившийся палец за пазуху и рассмеялась.

— Он никуда не годится! — крикнула она. — Не знает даже, как надо мучить. Ну, я бы сумела заставить его кричать. Уверена в этом. Но вы… как вы бледны, сударь.

— Это от только что виденного ужаса. Ух, если бы мы могли стать лицом друг к другу, я — со шпагой, он — с каким угодно оружием… клянусь господом богом, он ответил бы кровью за свое злодеяние.

Индеанка казалась удивленной.

— Мне странно, что вы еще можете думать обо мне, когда сами в таком же положении, — проговорила она. — Но наша судьба будет именно такой, как я предсказывала.

— Ах!

— Мы с вами умрем у столба. Ее отдадут псу, только что выбежавшему от нас.

— Адель! Адель! Что мне делать?

Де Катина в безысходном отчаянии рвал на себе волосы.

— Не бойся, Амори, не бойся; у меня хватит решимости. Смерть так желанна, если за гробом нас ждет вечный союз.

— Молодой вождь заступался за вас; он говорил, что Гитчи-Маниту великий поразил вас безумием; это ясно следует из поступка — приплыть добровольно к пироге. И гнев духа падет на племя, если вас приведут к столбу. Но метис доказывал, что у бледнолицых любовь часто походит на безумие и что она-то и побудила вас решиться на этот шаг. Тогда приговорили вас к смерти, а ее в вигвам метиса, так как он предводительствовал боевым отрядом. К Онеге сердца их жестоки, и они казнят меня сосновыми лучинками.

Де Катина прошептал молитву всевышнему с просьбой ниспослать ему мужество встретить смерть, как подобает воину и дворянину.

— Когда назначена казнь? — спросил он.

— Теперь, Сейчас. Они пошли все подготовить. Но у вас есть еще время, так как меня казнят первой.

— Амори, Амори, нельзя ли нам умереть вместе, сейчас? — крикнула Адель, обнимая мужа. — Если это грех, то бог, наверно, простит его нам. Уйдем отсюда, любимый мой. Покинем этих кошмарных людей, этот жестокий свет. Уйдем туда, где мы обретем покой…

Глаза индеанки заблестели от удовольствия.

— Хорошо сказано, Белая Лилия, — крикнула она. — Зачем ждать, когда они схватят вас. Взгляни: блеск их огней уже отражается на стволах деревьев. Если вы умрете от своей собственной руки, они лишатся зрелища, а предводитель их — невесты. И в конце концов вы будете победителями, а они побежденными. Ты верно сказала, Белая Лилия. Это единственный выход для вас.

— Но как этого добиться?

Онега пристально взглянула на двух воинов, стоявших на страже у входной двери хижины. Они стояли отвернувшись, поглощенные происходившими ужасными приготовлениями. Потом она поспешно порылась в складках своего платья и вытащила оттуда маленький пистолет с двумя медными дулами и собачками в виде крылатых драконов. Это была изящная игрушка, украшенная резьбой и насечкой, — произведение искусства какого-нибудь парижского оружейника. Де ла Ну купил ее за изящество во время своего пребывания в Квебеке, но при случае она могла пригодиться, так как оба ствола были заряжены.

— Я хотела воспользоваться им сама, — прошептала Онега, всовывая пистолет в руку де Катина. — Но теперь я хочу показать им, что «сумею умереть, как подобает женщине из племени онондаго и что я достойна крови их вождей, бегущей по моим жилам. Возьмите. Клянусь, мне он, пожалуй, был нужен только затем, чтобы всадить обе пули в сердце этого метиса.

Трепет радости охватил де Катина, когда пальцы его стиснули пистолет. Вот он ключ, могущий отворить врата вечного мира. Адель прижалась щекой к его плечу и засмеялась от того же чувства.

— Ты простишь меня, дорогая? — шепнул он.

— Простить тебя? Благословляю тебя и люблю всем сердцем и душой. Обними меня крепче, мой милый, и помолимся в последний раз.

Они упали на колени. В эту минуту в вигвам вошли три воина и сказали своей соотечественнице несколько отрывистых слов. Ты встала, улыбаясь.

— Меня ждут, — произнесла она как-то торжественно. — Белая Лилия и вы, месье, увидите, вынесу ли я все с достоинством, подобающим моему положению. Прощайте и помните Онегу.

Она снова улыбнулась и вышла из хижины среди воинов быстрой и твердой походкой королевы, направляющейся к трону.

— Теперь, Амори… — шепнула Адель, закрывая глаза, и еще крепче прижалась к нему.

Он поднял пистолет, но вдруг уронил его и, стоя на коленях, смотрел расширенными глазами на дерево, раскинувшее ветви перед дверью хижины.

То была столетняя корявая береза: береста на ней висела клочьями, а ствол был покрыт мхом и грибками плесени. Футах в десяти от земли ствол делился надвое; внезапно, в образовавшемся таким образом отверстии, появилась большущая, страстно жестикулирующая рука. Через минуту она исчезла с глаз изумленно смотревших на нее пленников и вместо руки появилась голова, отрицательно качавшая из стороны в сторону. Невозможно было не узнать этого темно-красного сморщенного лица, этих больших щетинистых бровей и маленьких сверкающих глазок. То был капитан Эфраим Саведж.

Пленники все еще не могли прийти в себя от изумления, когда внезапно из глубины леса раздался пронзительный свист и мгновенно все деревья, кусты и заросли заискрились пламенем, окутались дымом, и целый град пуль с оглушительным треском посыпался на кричавших дикарей. Ирокезские часовые увлеклись кровожадным желанием посмотреть на смерть пленников, а между тем канадцы, осторожно напав на них, заключили лагерь ирокезов в кольцо огня. Индейцы метались из стороны в сторону, всюду встречая смерть, пока не нашли в этом кольце лазейку. Устремившись в свободный пролет, словно овцы сквозь пролом плетня, они бежали как бешеные по лесу; пули врагов, не переставая, свистели у самых их ушей, пока сигнал отбоя не остановил преследователей.

Но один из дикарей решил, прежде чем бежать, закончить задуманное дело. Фламандский Метис предпочел мщение безопасности. Кинувшись к Онеге, он разрубил ей голову томагавком, а затем с боевым кличем, размахивая окровавленным топором, бросился к хижине пленников, все еще продолжавших стоять на коленях. Де Катина заметил метиса, и злобная радость блеснула в его глазах. Он вскочил с колен, чтобы встретить негодяя, и при приближении метиса пустил ему в лоб оба заряда из поднятого с земли пистолета. Еще минута — и канадцы были у хижины, а пленники почувствовали горячие пожатия дружеских рук; увидев же улыбающиеся лица Амоса Грина, Савэджа и дю Лю, поняли, что желанный мир наконец наступил для них.

Так беглецы закончили свое путешествие. Зиму они мирно провели в форте С. — Луи, а летом, когда ирокезы перенесли военные действия на верховья реки Св. Лаврентия, путешественники отправились в английские провинции, спустившись по реке Гудзон до Нью-Йорка, где их ожидал радушный прием семьи Амоса Грина. Дружба между Амосом и де Катина так упрочилась, что они сделались компаньонами по торговле мехами, и имя француза стало так же известно в горах Мона и на склонах Аллеганов, как в былое время в салонах и коридорах Версаля. Впоследствии де Катина построил себе дом на о. Стейтене, где поселилась масса его единоверцев, и употреблял большую часть своих доходов на помощь неимущим собратьям-гугенотам. Амос Грин женился на голландской девушке из Шенсктади. Адель очень подружилась с ней, так что этот брак еще теснее скрепил узы любви, связывавшие обе эти семьи. Что касается капитана Эфраима Савэджа, то он благополучно вернулся в свой возлюбленный Бостон и осуществил заветную мечту, построив хорошенький домик на возвышенности в северной части города, откуда ему были видны корабли и на реке и на заливе. Тут он жил, уважаемый согражданами, выбравшими его членом городского совета. Они же назначили его командиром прекрасного корабля, когда сэр Вильям Финс напал на Квебек и убедился в невозможности изгнать старого де Фронтенака из его логова.. Так, среди всеобщего почета, старый моряк прожил много лет и в следующем столетии его тускнеющий старческий взор мог уже увидеть возраставшее величие родной страны.

Замок» Св. Марии» был вскоре восстановлен, но владелец его совершенно изменился, потеряв жену и сына. Он похудел, озлобился, ожесточился и беспрестанно организовывал походы в ирокезские леса, где его отряды своей жестокостью превосходили все злодеяния дикарей. Наконец настал день, когда, отправившись в очередной поход, более не вернулся ни он сам, ни его сподвижники. Много страшных тайн хранят эти безмолвные, тихие леса Канады, теперь к их числу следует отнести и судьбу, постигшую Шарля де ла Ну, владельца «Св. Марии».

Примечания

1

Grand lever (франц.) — большой подъем.

2

Petit lever — малый подъем.

3

Grand entree — большой выход.

4

Mon dien! — мой бог!

5

Американский дрозд.

Content

Артур Конан Дойл
Изгнанники
(Историко-приключенческий роман времен Людовика XIV)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава I. ЧЕЛОВЕК ИЗ АМЕРИКИ

Глава II. МОНАРХ У СЕБЯ В ОПОЧИВАЛЬНЕ

Глава III. У ДВЕРЕЙ ОПОЧИВАЛЬНИ

Глава IV. ОТЕЦ НАРОДА

Глава V. ДЕТИ САТАНЫ

Глава VI. БИТВА В ДОМЕ

Глава VII. НОВЫЙ И СТАРЫЙ СВЕТ

Глава VIII. ВОСХОДЯЩАЯ ЗВЕЗДА

Глава IX. КОРОЛЬ ЗАБАВЛЯЕТСЯ

Глава X. ЗАТМЕНИЕ В ВЕРСАЛЕ

Глава XI. СОЛНЦЕ СНОВА ПОКАЗЫВАЕТСЯ

Глава XII. ПРИЕМ У КОРОЛЯ

Глава XIII. У КОРОЛЯ ЯВЛЯЮТСЯ НЕКОТОРЫЕ ИДЕИ

Глава XIV. ПОСЛЕДНЯЯ КАРТА

Глава XV. ПОЛУНОЧНАЯ МИССИЯ

Глава XVI. ЗАСАДА

Глава XVII. БАШНЯ ЗАМКА ПОРТИЛЛЬЯК

Глава XVIII. НОЧЬ НЕОЖИДАННОСТЕЙ

Глава XIX. В КАБИНЕТЕ КОРОЛЯ

Глава XX. ДВЕ ФРАНСУАЗЫ

Глава XXI. ЧЕЛОВЕК В КАРЕТЕ

Глава XXII. ЭШАФОТ В ПОРТИЛЛЬЯКЕ

Глава XXIII. ПАДЕНИЕ СЕМЬИ ДЕ КАТИНА

Глава XXIV. ОТПЛЫТИЕ «ЗОЛОТОГО ЖЕЗЛА»

Глава XXV. ЛОДКА МЕРТВЕЦОВ

Глава XXVI. ПОСЛЕДНЯЯ ПРИСТАНЬ

Глава XXVII. ТАЮЩИЙ ОСТРОВ

Глава XXVIII. КВЕБЕКСКАЯ ГАВАНЬ

Глава XXIX. ГОЛОС У ПУШЕЧНОГО ЛЮКА

Глава XXX. ПОГОНЯ

Глава XXXI. ВЛАДЕЛЕЦ «СВ. МАРИИ»

Глава XXXII. УБИЙСТВО РЫЖЕГО ОЛЕНЯ

Глава XXXIII. КРОВАВОЕ ДЕЛО

Глава XXXIV. СТУЧИТСЯ СМЕРТЬ

Глава XXXV. ВЗЯТИЕ ОГРАДЫ

Глава XXXVI. ПОЯВЛЕНИЕ МОНАХА

Глава XXXVII. СТОЛОВАЯ В ЗАМКЕ «СВ. МАРИЯ»

Глава XXXVIII. ДВА ПЛОВЦА

Глава XXXIX. КОНЕЦ

Примечания