Тимофей Печёрин

Паранойя

(авторский сборник)

Переход

Настроение у Василия было отвратительное. Как раз под стать серому осеннему утру — с мокрым асфальтом, лужами и, конечно, грязными брызгами, летящими из-под колес мимо проезжающего транспорта.

С другой стороны, если бы вздумалось Василию составить список причин, опустивших в то утро его настрой ниже уровня канализации, то, собственно, погода расположилась бы где-то в нижней части. Венчала же список наверняка бы участь верного «форда».

Ничего страшного, тем более фатального с машинкой Василия, правда, не случилось. Но все равно пришлось отдать «форд» в ремонт — дабы мелкие неполадки не переросли в серьезную, а то и безнадежную поломку. А самому пока пользоваться услугами общественного транспорта. В автосервисе уверяли, что управятся не больше, чем за неделю. Только вот, как мудро заметил еще Эйнштейн, все относительно. Особенно время. А коль транспорт общественный в городе слыл далеко не конфеткой, то и неделя пользования им обещала стать самой длинной в жизни Василия.

Чтоб понять это, ему самому хватило уже первой поездки. Хотя какая уж там поездка — это, с налетом мещанского комфорта, словцо менее всего подходило к сорокаминутной толкотне в переполненном салоне. Среди уставившихся в смартфоны и заливающих уши музыкой малолеток, каких-то уже с утра подвыпивших нищебродов с замашками гопоты, понаехавших откуда-то с юга работяг, явно незнакомых ни с парфюмерией, ни с русским языком, ну и, конечно же, вездесущих пенсионеров.

Эти, последние, вымораживали Василия пуще всего. И не только потому, что не раз и не два он видел, как какая-нибудь бабка с прытью скаковой лошади подбегает к автобусу на очередной остановке. Подбегает, заскакивает в салон… и начинает демонстративно так ковылять, еле переставляя ноги и оглядываясь на других пассажиров то с жалобным видом голодного котенка, то с выражением осуждения и неутоленной справедливости. И, разумеется, с немым вопросом: а не уступит ли кто-нибудь место несчастной пожилой женщине, которая едва держится на ногах?

Нет, главная причине неприязни Василия была в другом. Он не понимал, какой смысл этим бабкам (и менее многочисленным дедкам) нигде не учившимся и не работавшим, прямо с утра куда-то тащиться, заполняя автобусные салоны и давя на жалость другим пассажирам. То есть, наверняка свои резоны были и у пенсионеров, но лично Василию, например, казались пустяками. И оттого сочувствия не внушали ни грана.

Вот, например одна бабка узнала от другой, что где-то на другом конце города можно купить молока дешевле на целый рубль. И теперь за молоком специально через весь город ездит. Или к сотне уже имевшихся недугов и недомоганий какого-нибудь дедули добавился (вроде бы) сто первый. Значит, ясен пень, надо оному дедку справиться на этот счет у врача — к которому опять-таки приходится ехать через весь город. Или через полгорода. Ну да почему бы и не съездить? Коль работать не надо, дети давно уже взрослые, время девать некуда, а проезд в общественном транспорте — бесплатный.

Благодаря последнему обстоятельству можно было и вообще без всякой причины по городу поколесить. Ну, если надоело пялиться в зомбоящик и захочется каких ни на есть новых впечатлений. Бабки-дедки вправе были хоть весь день мотаться туда-сюда между конечными остановками избранного маршрута — никто ни слова противного таким «путешественникам» сказать не мог. А главное, никакого ущерба для кошелька.

«Хотя, конечно, брехня это все, — с раздражением думал Василий, вися на поручне и поглядывая в заляпанное грязью окно автобуса, — какой к чертям бесплатный проезд? Нет ничего бесплатного! Все на свете чего-то да стоит. Вопрос в том, кто это оплачивает… и за кого. А кто на самом деле платит за проезд этих старушенций, ежу понятно. Я и плачу… вернее, такие как я. Те, кто еще платит налоги в этой стране!»

В общем, неудивительно, что добравшись, наконец, до своей остановки, выходил Василий из автобуса, вздыхая с облегчением. Но радоваться, тем паче, расслабляться было рановато. Застраивалась эта часть города плотно, гораздо плотнее, чем были натыканы остановки автобусных маршрутов. Так что до здания бизнес-центра, где проходили рабочие дни Василия, даже от ближайшей остановки нужно было пройти не менее полкилометра. Ничтожная вроде бы дистанция… но не для того сорта работников, чья привычная поза — положение сидя. Хоть на сиденье в любимом «фордике», хоть в офисном кресле, а хоть и дома на диване, с планшетом или смартфоном в руке. Проще говоря, не для таких как Василий. Людей, к перемещению на своих двоих непривычных.

Мало того. Вдобавок, дорога от автобусной остановки до офиса оказалась омрачена необходимостью спуститься в подземный пешеходный переход.

Переход сей, кстати, еще до открытия успел прославиться. Причем слава та была далеко не доброй. Строили его не спеша… нет, даже прямо-таки с какой-то барской неторопливостью и вальяжностью. Целых три года. И с такой же тороватостью, позволить которую могли себе лишь те же персонажи тургеневских времен — не заработавшие собственным трудом ни копейки и потому не знавшие цену деньгам. Воинственные «хомячки» на городских информационных порталах сбились со счета, соревнуясь в оценках — сколько дензнаков и по каким карманам в ходе той стройки разошлось. По самым смелым подсчетам выходило, что за конечную цену этого перехода (единственного!) можно было метро через весь город проложить.

Конечно, и строителям пешеходного перехода следовало отдать должное. Детище свое они постарались сделать максимально удобным — предусмотрев не только лестницы, но и пандусы и лифты для тех, кому по ступенькам подниматься затруднительно. Не чужды… не совсем чужды оказались они и красоты. Изнутри пешеходный переход был сплошь облицован мрамором, а потолок его подпирали массивные колонны — не то с древнегреческого храма скопированные, не то с готического собора. И не успели (пока что!) украсить стены перехода ни похабные надписи, ни уродливые цветасто-аляповатые граффити.

Но ни удобство пользования, ни довольно-таки приятный дизайн не в силах были исправить общее впечатление от перехода. И впечатление тягостное.

Во-первых, несмотря на мощные люминесцентные лампы, в переходе царил постоянный полумрак, рядом с которым даже осеннее пасмурное утро казалось ясным летним полднем. Причем в какой-нибудь экзотической стране, куда Василий твердо намеревался смотаться в ближайший отпуск.

Во-вторых, как и подобает подземелью, в переходе царило тепло… но тепло какое-то нездоровое, неприятное и неуютное. На контрасте с сомнительной, но свежестью воздуха во внешнем мире, атмосфера этого подземного сооружения казалась особенно душной, застойной как болотная вода. К тому же в переходе пахло потом — причем выделившимся наверняка из давно немытого тела; старой и не знавшей стирки одеждой и, кажется, даже мочой. Оттого дышать там не хотелось. А хотелось, прикрыв рот и нос ладонью, поскорее проскочить неприятное место. Снова выбравшись под ветер да открытое небо.

Так считал Василий и, как видно, большинство горожан, вынужденных пользоваться подземным переходом. Но существовало и меньшинство, полагавшее иначе. Ему, меньшинству этому, духота не досаждала, тепло наверняка казалось желанным, а к запахам, царящим в переходе, эти люди и вовсе наверняка были сами причастны. А коль так, чего печалиться — свое, как известно, не пахнет.

Речь шла об обитателях этого маленького подземного царства — людях, за неимением лучшего вынужденных кантоваться здесь. Конечно, многих из них устроил бы любой объект недвижимости, не имевший ни законных жильцов, ни серьезного присмотра со стороны властей. Но и подземный пешеходный переход был далеко не худшим вариантом. Сравнительно тепло ведь, можно укрыться от дождя, ветра и снега.

А то, что разный посторонний люд взад-вперед ошивается, вовсе не мешало местным обитателям. Наоборот. Во-первых, мешать по большому счету нечему — ничем серьезным эти люди заняты не были. А, во-вторых, из потока прохожих как рыбку из реки можно было выудить для себя толику выгоды. Главное, привлечь внимание, надавить на жалость — и, глядишь, часть купюр из бумажника очередного ходока перекочует в твой карман.

«Конечно, где ж еще вам денег взять, — не без ехидства думал Василий, спускаясь по лестнице в рукотворное подземелье и словно обращаясь к его обитателям, — ну не работать же, блин, в самом деле?»

Обитателей оных в этот раз лично он насчитал целых шесть.

Первым, кто попался на глаза Василию, был молодой музыкант — можно сказать, подросток. Он играл на флейте мелодию из какого-то старого фильма, протяжную и жалостливую, и при этом аж весь извивался. Отчего во-первых, смотрелся забавно, а вовсе не вызывал жалость. А во-вторых, напоминал дрессированную змею, которую Василий видел на улице индийского города, куда ездил в отпуск в позапрошлом году. Змеюка тогда так же виляла всем телом, покуда ее хозяин играл на дудочке.

Еще два музыканта — постарше и уже со щетиной на лице — занимали позицию в десятке шагов от юного флейтиста. Один бренчал на гитаре, второй пел что-то о несчастной неразделенной любви бедного мальчика к красивой, но презиравшей его девочке.

Неподалеку от этой парочки стояла, пританцовывая старушка — не иначе, из племени «городских сумасшедших». Эта игрой на каких-либо музыкальных инструментах себя не утруждала, простодушно заменив любой из них на мобильный телефон, из которого доносилась какая-то веселенькая мелодия.

«У тебя есть мобильник, бабуля?» — так и подмывало спросить… вернее, съязвить Василия, едва сдержавшего смех от такого зрелища. Но удержался он и от вопроса-подколки. Сочтя, что заговаривать с обитателями подземного перехода, значит, себя не уважать. А уж себя-то Василий уважал. Тут уж никаких сомнений быть не могло.

На контрасте с четырьмя любителями музыки пятый из «граждан» подземного перехода выделялся как раз за счет своей молчаливости. Усатый сорокалетний мужчина, облаченный в пятнистую (наверняка купленную в охотничьем магазине) куртку, отдаленно напоминавшую военный камуфляж. Привалившись спиною к стене, он сидел на полу, вернее на специально принесенном половичке, выставив вперед якобы единственную ногу. «Помогите участнику боевых действий на Донбассе», — обращалась к каждому проходящему надпись большими черными буквами на картонке, выставленной на временно пустующей инвалидной коляске.

Коротко и ясно, без слезоточивых подробностей — единственная нога должна была говорить сама за себя. И кто-то из прохожих наверняка на это велся: рядом с картонкой на коляске лежал перевернутый берет, и он не пустовал, отнюдь. Несмотря на то, что день только начался.

Да, кто-то клюнул на пятнистую куртку и надпись… но только не Василий. Потому как не очень-то верил. Таких вот как бы инвалидов, потерявших-де ногу в очередной «горячей точке» он успел повидать за свою жизнь не раз и не два. И отличались они только названием «точки», указанной в надписи-просьбе. То это Афган был, то Кавказ, а теперь вот, гляди ж ты, Донбасс.

«В ногу со временем идете, товарищи, — подумалось Василию, — в ногу, гы-гы! Каламбур получается!» Еще он еле удержался оттого, чтобы с самым невинным видом поинтересоваться у так называемого участника боевых действий: «А в каком добровольческом батальоне вы воевали, уважаемый?» Снова подколоть хотел… и снова сдержался. Так и прошел мимо мужика в пятнистой куртке, с трудом сохраняя на лице смешанное выражение серьезности и отрешенности.

И все же, когда до лестницы, ведущей наверх (к спасительной свежести!) осталось чуть больше десятка шагов, самообладание покинуло-таки Василия. Виной тому оказался последний из встреченных им обитателей подземной мини-страны сомнительных чудес — худенький невысокий старичок

Этот, похоже, отчаялся вконец. И потому не стал терять время в долгих и пустых ожиданиях, но метался по полутемному помещению перехода, заступая раз за разом дорогу прохожим. Да только что не совал им под нос приготовленную для подаяний шляпу.

— Сами мы не местные, — восклицал старик жалобным голосом, когда какой-нибудь из прохожих хотя бы чуть замедлял перед ним шаг, — не на что до дому доехать — подкиньте на билет… пожалуйста!

Или, как вариант:

— Внучка больна тяжело, лекарства дорогие! Помогите, кто сколько может, а то умрет дитя.

Успел услышать Василий и третью вариацию жалостливой речи:

— Пособите жертве мошенников! Обещали квартиру новую, я, дурак поверил. Вложился в долевое строительство. В итоге ни квартиры, ни денег, еще и должен остался. Теперь даже из моей халупы грозят меня выселить!

Наверняка были и другие версии несчастья, что постигло этого крикливого беспокойного старика. Причем, что дивно, такое разнообразие этих версий, их взаимное противоречие, ничуть его, кажется, не смущало.

— И как ты дожил до таких лет, — вполголоса пробормотал Василий, идя по направлению к лестнице и одновременно наблюдая за старичком да слушая его выкрики потехи ради.

— Молодой человек! — теперь и сам старичок заметил Василия и устремился ему наперерез, — молодой человек, подождите! Ну, постойте, подождите же, пожалуйста!

«Решил и при мне свое шоу разыграть, — веселость Василия мгновенно сменилась злобой, — театр одного актера, ёпрст! Ну, держись! Я тоже могу сыграть… кое-что».

Под «кое-чем» он понимал единственную роль, которой сумел овладеть в своей профессии — изображать занятость. Делать вид, словно все беды и радости этого мира суть пустяки и суета в сравнении с той проблемой, на которой он, Василий, в данный момент сосредоточен.

Для роли этой требовалось немногое. Напустить на себя серьезный, даже чуточку хмурый и тревожный вид — и сконцентрировать на чем-нибудь внимание. То есть, как бы сконцентрировать.

В родном офисе для этого лучше всего годился монитор компьютера, на котором хотя бы на всякий пожарный стоило еще держать открытым какой-нибудь документ. Ну, хотя бы текст выбранного наобум закона с «Гаранта». В переходе компьютера, разумеется, не было… зато имелся под рукой смартфон. На него-то Василий и уставился с вышеупомянутым выражением серьезности. Так, будто читал некое, бесспорно, важное и возможно даже срочное сообщение.

Да так и пошел в направлении заветных ступенек: со смартфоном перед глазами, света белого не видя… и потому, не разбирая дороги. Такому не то, что стенаниям старика-попрошайки внимать — самого старика на пути своем заметить затруднительно.

Василий и не заметил… вроде как. А потому лишь в последнюю секунду старичок успел отпрянуть в сторону, избегая столкновения. Не иначе, уличная выучка сказалась — вовсе не такой он был беспомощный лопух, каким пытался себя представить в своих жалостливых россказнях.

А вот шляпе повезло меньше — в руке старика она не удержалась. Перевернулась на лету. И вся мелочь, которую он успел собрать, с легким позвякиванием рассыпалась по выложенному мрамором полу.

На пару мгновений старичок-попрошайка замер в молчании — не то недоуменном, не то выжидательном. Не иначе, надеялся, что толкнувший его прохожий остановится. И, быть может, извинится. Возможно, даже поможет собрать рассыпанные монетки. А если уж совсем совесть припечет, то добавит к оным монеткам… ну, сколько не жалко.

Но не случилось ни первого, ни второго, ни, тем более, третьего. Даже не оглянувшись, Василий, как ни в чем не бывало, уже поднимался по ступенькам к выходу.

Невесело вздохнув, старик присел на корточки и принялся собирать с пола рассыпанную мелочь, одновременно стараясь не попадать под ноги прохожих.

— Прошел… как мимо пустого места, — с горечью сетовал старичок, чуть ли не через каждые пару секунд оглядываясь на шествовавшего вверх по лестнице Василия, — важный такой! Других за людей не считаешь! Ничего… вот сам на моем месте окажешься… как пустое место — тогда попомнишь меня!

Говорил старичок вполголоса. Скорее даже бурчал себе под нос, как многие в его возрасте. И прохожие его причитания едва ли даже замечали. А если и замечали, то воспринимали примерно как жужжание мухи. Придавая оным столько же значения.

И только в ушах Василия горькие слова обиженного попрошайки отчего-то звучали предельно отчетливо, только что в мозг не впечатывались.

Так что даже неуютно стало… немножко.

* * *

— Не… понял?! — только и мог сказать Василий, стоя перед двустворчатой дверью из прозрачного стеклопластика.

Именно эта дверь последняя отделяла его от зала, занимаемого в высотке бизнес-центра фирмой, в которой он, Василий, работал. И сегодня эта дверь почему-то не желала гостеприимно отворяться ему навстречу. Вернее, не сработало открывавшее его считывающее устройство для карточки электронного пропуска. Ну, то есть, как не сработало: индикатор оставался красным. Как будто никакой карточки к нему не подносили.

На всякий случай Василий провел электронным пропуском перед считывающим устройством вновь. С тем же результатом.

Хуже было то, что пропуска заводились на каждого сотрудника индивидуально. И служили, в том числе для учета рабочего времени. Приходил ли оный сотрудник на работу, или, напротив, покидал офис хоть ненадолго по нужде, хоть на время обеда, хоть вечером, отправляясь домой — всякий раз ему приходилось переступать порог, проходить мимо двери из стеклопластика и, конечно, пользоваться электронным пропуском. А считывающее устройство раз за разом фиксировало, кто и когда приходил или уходил. И насколько долго отсутствовал в рабочее время… например.

В той же ситуации, в какой теперь оказался Василий, данная функция электронных пропусков могла подвести его под монастырь. До начала рабочего дня оставалось меньше пяти минут. И если в самое ближайшее время заветное устройство не заметит-таки его пропуск, он, Василий, окажется в опоздавших. За что его, правда, еще не уволят. Но опоздание это наверняка станет жирным (даром, что мелким) пятном на его трудовой биографии — вроде бы до сих пор чистенькой. И непременно затруднит его подъем по карьерной лестнице.

Допускать этого Василию не хотелось. И он в отчаянии несколько раз стукнул костяшками пальцев по стеклопластику двери. Ни на что он при этом не рассчитывал… и потому особенно обрадовался внезапной улыбке Фортуны.

Воплотилась она в худосочном парнишке года на четыре младше самого Василия. Облаченный в безупречно выглаженные брюки и белую рубашку с бейджиком, на работу он был взят не иначе как по знакомству… очень-очень близкому знакомству. И занимал должность менеджера чего-то там, что давало ему повод почитать себя за начальство.

Наивность мнения о себе этого паренька других сотрудников, включая Василия, умиляла; попытки держаться с чувством превосходства — откровенно бесили. Но теперь, видя его, семенившего к дверям с услужливой суетливостью, Василий просто-таки расплылся в радостной улыбке. Будто лучшего друга встретил. Или первую, еще школьную, любовь.

— Наша фирма может вам чем-то помочь? — с дежурной улыбкой осведомился паренек, выходя из зала-офиса навстречу Василию.

— Да вот, — Василий зачем-то помахал перед ним карточкой пропуска, — видишь, не срабатывает, зараза.

И в подтверждение слов провел карточкой перед устройством для считывания. Чтобы миг спустя уже не удивиться тому, что заветная лампочка осталась красной.

Возможно, в душе паренька такое зрелище вызвало удивление. Не исключено, что даже опасения возникли, а мозг успел задаться вопросом: «Как это так?» Но ничего этого не отразилось на молодом и гладком подчеркнуто-улыбчивом лице-маске.

— Какие-то технические неполадки, — произнес паренек-менеджер. И чтобы рассеять собственные смутные подозрения, провел перед считывающим устройством своей карточкой.

На несколько секунд красный свет лампочки сменился зеленым. Ровно столько времени требовалось нормальному, здоровому, не вынужденному передвигаться на костылях или ползком, человеку, чтобы миновать двустворчатую дверь из стеклопластика и очутиться по другую ее сторону.

— Вот видите… наша фирма использует только самые надежные… системы… пропускные, охранные. Вы уверены, что ваш пропуск… активный?

«Ты уверен, придурок, что тебя не вышибли отсюда еще на прошлой неделе?» — именно это наверняка подразумевал паренек в белой рубашке, задавая последний вопрос. Или, как вариант: «А ты, часом, не купил эту карточку в переходе у какого-нибудь ловкого типчика, зарабатывающего на таких вот лохах?»

Только Василий, хоть и спускался сегодня в подземный переход, но ничего там, разумеется, не покупал. Даже и не думал покупать. И потому не сдавался.

— Ну, ты че, Никит, — по-свойски обратился он к пареньку-менеджеру, — забыл, как мы новый сезон «Игры престолов» обсуждали? В курилке… пару недель назад?

Более свежих и одновременно длительных случаев общения с ним память не сохранила.

— Что-то припоминаю, — к тихой внутренней радости Василия отвечал паренек, — ладно. Сообщу о проблеме руководству. А пока…

— Не мог бы меня пропустить? Да заодно отметить где-нибудь, что я пришел… вовремя. Не хотелось бы опаздывать.

— Конечно, — согласился паренек-менеджер, уже держа наготове айпад, — помогу, чем смогу. Фамилия?

Василий назвал, а его собеседник поводил по экрану айпада пальцами, точно щекоча. То ли действительно выполнял просьбу незадачливого сотрудника, то ли напротив, вносил оного в какой-то черный список. Кто их поймет — этих желторотых планктонин, возомнивших себя важной персоной?

* * *

Зал, в котором работал Василий, был разделен фанерными перегородками на клетушки, в каждой из которых помещалось ровно по одному рабочему месту для одного сотрудника. Тем самым руководство фирмы убивало двух зайцев: и не мешали друг дружке работнички, не отвлекали… ну, по крайней мере, почти не отвлекали один другого — и в то же время разместить их можно было, даже в ограниченном пространстве целую толпу. Насколько помнил Василий, в зале, арендуемом фирмой, клетушек с сотрудниками удалось влепить десятка три, не меньше.

А вот к какой именно из клетушек ему надлежало идти, дабы приступить к тому, что в офисах зовется работой, Василий вспомнить не мог. Вернее, после переговоров с пареньком-менеджером, ноги сами понесли Василия к его, как он думал, рабочему месту. Чисто по привычке понесли, почти без участия мозга. Но, как видно, на этот раз привычка не сработала. Остановившись у одной из клетушек (нужной, как он ожидал), Василий… даже стушевался на секунду-другую: оказалось, что это рабочее место занято. Стройной длинноволосой блондинкой, затянутой в деловой костюм бордовой расцветки.

— Могу я вам чем-то помочь? — дежурно осведомилась блондинка, обернувшись на Василия и окинув его взглядом, хоть и не дружелюбным, но и не лишенным интереса. Интереса, впрочем, скорее всего, исключительно профессионального.

— Нет… не можете… пожалуй, — промямлил Василий в ответ, отступая от клетушки. При всей своей общительности блондинку эту в бордовом костюме он видел точно впервые. Хоть вроде не первый год тянул лямку в этом офисе, успел узнать каждого из коллег.

Или… правильнее было бы сказать: «думал, что успел» и «полагал, что каждого»?

— Извините, — напоследок еще зачем-то брякнул, обращаясь к блондинке, Василий, но та уже снова глядела в экран монитора. Потеряв к незнакомому (незнакомому?!) мужчине даже проблески интереса.

Отступив еще на шаг, Василий покосился на номер клетушки, которую ошибочно полагал своей. Семерка… а точно ли ему нужно было рабочее место именно под номером «семь»? Покопавшись в голове, Василий к досаде своей обнаружил, что нужную цифру он банально не помнит. Ну не задержалась она в памяти. Такое иногда бывает: мозг, словно избавляется от неиспользуемой или редко используемой информации, освобождая место для сведений по-настоящему нужных. Так вышло и с номером рабочего места: работая в этом офисе не первый год, преодолевая дорожку от двустворчатой двери из стеклопластика до «своей» клетушки сотни раз, Василий привык к ней. Привык, что ноги сами его несли, а вмешательства мозга при этом не требовалось.

Несли-то, несли до поры — но вдруг подвели внезапно. Словно сбой какой-то случился. И Василий даже догадывался, что именно выбило его из привычного ритма. Конечно же, необходимость отдать в ремонт верный «форд» и тащиться на работу отчасти на автобусе, отчасти пешедралом.

К такому утешительному выводу он пришел, а от него — к не менее утешительному предположению, что-де с поиском рабочего места он просто… промахнулся. Конечно же, ему требовалась клетушка под номером не «семь», а «шесть»!

Окрыленный этим немудрящим умозаключением, Василий заглянул за перегородку в соседнюю с седьмой клетушку. И едва удержал возглас разочарования: это место тоже оказалось занятым. Еще молодой, но уже заметно располневший, просто-таки опухший парень рылся то в раскрытом портфеле, то в стопке бумаги, лежавшей перед ним на столе. Вернее, сначала эта была стопка, но под руками пухлого паренька она стремительно превращалась в груду.

На Василия пухлый даже не взглянул. Зато, в отличие от блондинки в бордовом костюме, данный сотрудник был ему знаком… вроде бы.

— Мить! А, Мить! — окликнул пухлого Василий.

Тот нехотя оторвался от многочисленных, уже начавших падать на пол, бумаг и близоруко уставился на коллегу. Своим фирменным стыдливым взглядом, словно бы вопрошавшим: «А что я такого сделал?»

— Мить, — Василий протянул сотруднику руку и тот робко и вроде даже с неохотой ее пожал, — не помнишь, под каким номером мое место? А то сегодня такой кошмар: как без машины остался, так башка не соображает. Того гляди, крыша поедет.

— Прошу прощения, — промямлил пухлый Митя, вежливо выслушав жалобы Василия, — но я… признаться, и вас-то не помню. А не то, что ваш номер.

— Мить, не придуривайся, — устало молвил Василий. Устало! Это в начале-то рабочего дня! Оставалось лишь с ужасом представлять, каково приходилось тем из работяг, кто на собственное авто так и не заработал.

— Попрошу без грубостей, — недовольно буркнул Митя, снова возвращаясь к окружавшим его бумагам, — в противном случае я вынужден буду вызвать службу безопасности.

— Понятно, — бросил Василий уже в пустоту, отходя и оставляя пухлого коллегу в покое. Пухлого… и рассеянного: на своем рабочем месте бардак развел, куда уж ему про других сотрудников помнить.

Да и сам Василий хорош. С какого вообще перепугу он взял, что его рабочее место значится под номером «шесть»? С тем же успехом это могла быть и девятка — цифры похожие, не грех было и перепутать.

Но вновь он ошибся. Девятая клетушка тоже оказалась занятой, как и соседняя восьмая. Причем сидевшие там сотрудники, как сговорившись, не желали ни узнавать Василия, ни помогать ему в поиске рабочего места.

После неудачи с клетушкой номер восемь, запаниковавший Василий заметался по офисному залу точно таракан, угодивший на горячую сковородку. И заглядывал за загородку раз за разом в стремительно таящей надежде.

Но тщетно: каждое из трех с лишним десятков мест в офисе не пустовало. И занимавшие их да потревоженные Василием сотрудники смотрели на него, кто с легким раздражением, кто с праздным любопытством. Не то как посетители зоопарка на сидящих в клетках зверей, не то как сами звери — на подошедших к клетке людей. И ни один даже не поздоровался, не обратился по имени к заблудившемуся коллеге.

Наконец в проходе между загородками взлохмаченный, аж взмокший от волнения и совсем отчаявшийся Василий столкнулся с менеджером по имени Никита.

— От лица фирмы выражаю искреннее сожаление, — без тени сожаления и иных отрицательных эмоций изрек менеджер, — что наша фирма не смогла вам ничем помочь.

В переводе с офисного языка на общечеловеческий это означало примерно следующее: «Вали-ка ты, парень туда, откуда пришел и не мельтеши».

Покидая зал, Василий напоследок оглянулся на вывеску, висевшую рядом с дверью. Хотел убедиться, что не ошибся: что пришел именно в тот офис, в котором и работал не один год.

Оглянулся и убедился: офис и впрямь был тот. Со знакомой вывеской — ООО «Артиква-Консалт». Да и сотрудников большинство он узнал. Беда в том, что сами эти сотрудники Василия отчего-то признать не смогли.

Или… не захотели?

* * *

Первым порывом Василия было подняться на этаж выше, где размещались кабинеты руководства фирмы, и потребовать объяснений. Возможно, даже скандал закатить, набравшись смелости. Но желание это скоропалительное Василию удалось подавить. Едва ли скандал мог спасти его карьеру в «Артикве». Едва ли вообще что-то могло ее спасти, коль руководство отчего-то решило избавиться от одного из сотрудников.

Размышлять о причинах, толкнувших боссов «Артиквы» на это решение — вышибить его на улицу — Василию не хотелось. Даже будь он семи пядей во лбу и безупречен в поведении, причина все равно бы нашлась: кризис, сокращение доходов, за которым закономерно следует сокращение штата.

Так что виноватого искать было ни к чему. Следовало ответить на второй из извечных русских вопросов: «Что делать?» И ответ пришел в голову Василия, когда он покинул бизнес-центр и на сравнительно свежем воздухе худо-бедно остудил голову.

Итак, раз из «Артиква-Консалт» его выперли, то нужно было искать новую работу. А прежнему работодателю — найти способ отомстить. Натравить трудовую инспекцию, например. Ибо Василий был уверен на все сто: уволить вот так, без предварительного уведомления, просто перед фактом поставив, не выдав никаких документов и зачем-то зажилив его трудовую книжку — незаконно. Да что там, ни в какие ворота не лезло.

Ну а еще раньше, чем искать нового работодателя и сводить счеты со старым, Василию следовало… отдохнуть. Домой съездить, перекусить. Потом еще о судьбе «форда» справиться. А то мало ли, что в автосервисе сказали про неделю. Вполне возможно, что срок этот был взят, если не с потолка, то с запасом. И коль мелкие неполадки в машине действительно мелкие — думал Василий — то и управиться с ними могли очень быстро.

С такими мыслями он добрался до автобусной остановки. Еще мелко порадовавшись, что переходить улицу при этом не потребовалось — а значит, не нужно было спускаться в злополучный переход.

В автобусе, впрочем, эта радость быстро улетучилась, сменившись прежним раздражением. Да, в салоне оказалось попросторнее: людей, коим требовалось ехать из центральной части города в микрорайоны, в первой половине дня нашлось куда меньше, чем ехавших в противоположном направлении. Так что даже сидячее место Василию досталось. Но, как и прежде немалая часть салона была оккупирована пенсионерами — прижимая к себе пакеты с продуктами, они то болтовней друг дружку донимали, то косо посматривали на более молодую (и куда менее многочисленную) часть пассажиров.

Вдобавок висевшая в салоне табличка, что в автобусе-де возможна оплата банковской картой, как оказалось, нагло врала. С карточкой Василия, во всяком случае, эта возможность не сработала.

«По-моему ваша карта заблокирована, — себе в оправдание заявила кондукторша, поспешив свалить с больной головы на здоровую, — или не обслуживается больше… или на ней денег нет».

Василий на это возразил, уверив ее, что какой-то час назад и на другом маршруте платеж прошел как по маслу. Но в итоге все равно крайним оказался он. И вынужден был оплачивать проезд наличными. У кондукторши еще глаза едва из орбит не вылезли, и чуть кондратий не хватил, когда Василий достал из бумажника самую мелкую из находившихся там купюр — номиналом в пятьсот рублей. Трудно было кондукторше собрать сдачу, ведь цена проезда была в пару десятков раз ниже.

Сойдя с автобуса, Василий первым делом отправился не домой, а к местному отделению банка. Точнее, к имевшемуся при нем банкомату — удостовериться, что в проблеме с оплатой проезда виновата была именно кондукторша… ну, пусть не она лично, но, по крайней мере, имевшийся в ее распоряжении прибор для совершения платежа. А карточка по-прежнему обслуживается.

Увы, порадовать банкомату оказалось нечем. «Обслуживание карты прекращено», — гласила надпись на его экране, появившаяся после того, как Василий вставил карточку в щель банкомата и ввел пин-код.

«Ну что ж за день-то такой сегодня! — в отчаянии подумал, едва не воскликнув в сердцах, Василий, — то с машиной беда, то на работе хрен знает что! Теперь еще банк такую свинью подложил. Неприятность за неприятностью… за что?!»

Захотелось войти в офис банка и пожаловаться: что, мол, за дела, с чего ради было прекращено обслуживание карты? На каком основании? Но вопрос этот так и остался без ответа. Едва переступив порог отделения банка, Василий увидел, что обе сотрудницы, отряженные для работы с клиентами, были заняты. И еще человек пять дожидались своей очереди — это в первой-то половине рабочего дня!

Становиться шестым, сидеть в очереди ради того, чтоб хотя бы быть выслушанным, Василию не хотелось. Так что он решил вернуться сюда через пару часиков — предварительно заглушив аппетит, разыгравшийся от волнений, и немного восстановив силы.

С такими надеждами Василий дошел до своего подъезда… и уже несколько секунд спустя понял, что все прежние неприятности, свалившиеся на него в это утро, были лишь цветочками. Черед ягодкам пришел, когда, набрав на панели домофона номер квартиры, купленной в ипотеку вскоре после женитьбы, Василий, едва смог устоять на ногах. Ибо вместо знакомого голоска супруги Риты, сидевшей дома в декретном отпуске, услышал другой голос: резкий, по-стариковски хрипловатый, прокуренный. И явно мужской.

— Хто-о? — вопрошал голос недружелюбно, — хто там?

Был он смутно знакомым: напрягая память, Василий вспомнил, что квартиру они с Ритой как раз купили у пожилой четы, вздумавшей на старости лет перебраться в деревню. Причем старик — бывший хозяин примерно так и разговаривал: хрипловато, грубовато, да еще голос повышал из-за глухоты.

Но до конца Василий уверен не был. Тем более что передающее устройство домофона несколько искажало голоса. Да и что могло понадобиться одному из бывших хозяев в теперь уже чужой для них квартире? Какую-нибудь вещь забрать, при переезде позабытую? Ну, так Василий с Ритой ремонт сделали. А старье, оставшееся от прежних хозяев, снесли на помойку.

Да и если даже допустить, что одному из этой парочки пенсионеров наскучил свежий деревенский воздух, и взбрело в голову проведать некогда проданную жилплощадь, оставался один вопрос, причем для Василия — один из главных. Где Рита… и где Максимка, их общее дитя, которому недавно исполнился год?

Этот, последний, вопрос Василий в себе не удержал.

— Кто вы… и где Рита? — вырвалось у него, — я хозяин квартиры.

— Накурился что ли, молодой человек? — встречный вопрос, явно риторический, прозвучал с вполне искренним удивлением, переходящим в столь же неподдельное возмущение, — какой хозяин? Это я хозяин… живу здесь… хрен знает, уже сколько. И не знаю никакую Риту!

Да, голос был знаком. И действительно принадлежал бывшему хозяину — Василий смог хорошенько его расслушать-разобрать и узнать характерные интонации. Но открытие это никак не объясняло внезапного присутствия этого грубоватого старика в некогда проданной им квартире.

— Так что дуй-ка отсюда, пока я ментов не вызвал, — подвел тот черту под своими словами.

— Ладно-ладно, — поспешил ответить Василий, успокаивая его и притупляя бдительность. А про себя подумал, что и сам мог бы обратиться в полицию. Да, не факт, что там тотчас же кинутся ему на помощь. Зато не сомневался ни на йоту, что был здесь в своем праве. И что поведение старика, некогда продавшего ему квартиру, а теперь вдругорядь самовольно в нее вернувшегося да права качающего — незаконно.

Но прежде следовало справиться о судьбе Риты и Максимки.

Достав смартфон, Василий принялся листать телефонную книгу, среди номеров коллег, случайных знакомых и приятелей-собутыльников ища номер супруги. Но так и не добрался до него. Осекшись, остановился, обратив внимание на мелкую вроде бы деталь, которой сразу не заметил.

Индикатор сети мобильной связи, ютившийся в верхнем правом углу экрана смартфона, обычно бывал почти полон — пять, иногда, в редких случаях, четыре палочки. Или одна-две за городом. Но на сей раз он почему-то оказался совершенно пуст.

Повертев смартфон над головой, затем выбравшись со двора на относительно открытую местность и, наконец, обойдя вокруг дома, Василий был вынужден признать поражение. Сети не было. Во всяком случае, для него не было. Более того, всмотревшись снова в экран смартфона, Василий заметил, что и надпись, указывающая мобильного оператора, куда-то исчезла.

Все еще не веря, что и средства связи он отныне лишен, Василий попробовал позвонить по одному случайно выбранному номеру, по другому, третьему. И слышал вновь и вновь одну и ту же фразу: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

После этого Василия уже не удивило отсутствие соединения с Интернетом, о чем с готовностью сообщила надпись в окошке браузера.

В изнеможении, бессильно опустив плечи, Василий плюхнулся на скамейку возле подъезда.

— Это просто крындец, — проговорил он, обращаясь к самому себе, — без работы, без денег… почти — наличность не в счет, маловато ее; без жилья, а теперь вот еще и без связи. И кто я после этого?

Ответ пришел сам собой — очень кстати вспомнились гневные слова старичка-попрошайки из подземного перехода.

— Пустое место, — с горечью повторил за ним Василий.

А следом вспомнил и кое-что другое из сказанного старым попрошайкой: «Вот сам на моем месте окажешься — тогда попомнишь меня!»

Прозвучала та фраза даже не как предупреждение, а как какое-то зловещее пророчество, любимый контент, производимый городскими сумасшедшими.

Вернее не пророчество, а скорее… проклятье?

От внезапной догадки Василий едва не упал со скамейки.

* * *

Да, верить в колдовство, приметы и прочую мистику он считал недостойным современного человека. Более того, и колумнисты регулярно читаемых Василием глянцевых журналов, и ведущие бизнес-тренингов, не сговариваясь в один голос утверждали, что корень всех проблем следует искать только в самом себе. Вернее, в своей недостаточной образованности, недостатке трудолюбия, неконкурентоспособности. Даже просто кивать на некие объективные и неблагоприятные обстоятельства эти люди считали уделом неудачников. А уж объяснять невзгоды вмешательством высших (да еще далеко не добрых) сил полагали вовсе недопустимым.

Действительно, исправить что-то в себе было вроде бы всяко легче, чем пытаться изменить мир. Легче, результативнее. А если ждать, покуда объективные обстоятельства изменятся, а недобрые высшие силы сменят гнев на милость или будут побеждены кем-то и сильнее, и добрее, то можно было и банально не дождаться. Все эти немудрящие истины Василий понимал и признавал. И отказываться от них не собирался. Но был готов хотя бы временно задвинуть их в сторону — теперь, оказавшись в безнадежной, а главное, труднообъяснимой ситуации. И вспомнив гневную речь старичка из перехода.

«Придется просить прощения», — заключил Василий, иного объяснения для свалившихся на него бед не найдя. И понуро зашагал к автобусной остановке.

Доехал он на сей раз, что называется, зайцем. Кондукторша словно не заметила Василия. Как мимо пустого места прошла, собирая оплату с вошедших пассажиров, и даже не глянула в его сторону.

Радоваться, впрочем, было рано — не замечали Василия и другие пассажиры автобуса. Настолько не замечали, что с сидячего места ему очень скоро пришлось уйти: какая-то тетка поставила прямо на колени Василию тяжелую сумку, сама плюхнувшись рядом. Ехать стоя тоже оказалось не сахар: пассажиры толкали Василия, если он оказывался у них на пути, отжимали к краю салона, наступали на ноги.

«Пустое место!» — шипел он сквозь зубы после каждого такого столкновения. Но еще не потерял надежды все исправить.

Пулей вылетев из автобуса, Василий на бегу достиг перехода и, чуть ли не спотыкаясь на ступеньках, спустился в полумрак подземелья. Давешнего старичка-попрошайку найти не составило труда. Даром, что он больше не болтался по переходу — то ли устал, то ли просто не видел смысла, поскольку утренний поток прохожих заметно поредел.

Теперь старичок сидел у стены на неизвестно откуда взявшемся стуле, а перевернутую шляпу держал на коленях. И ждал… уж не Василия ли?

— Старик! — выпалил Василий сходу, подскочив к попрошайке и на миг зачем-то еще ухватив его за рукав, — прости…те, не знаю, как вас зовут. Прошу простить меня. Виноват… осознал. Не хотел… очень на работу спешил.

Старик промолчал. Вернее, молча смотрел перед собой — и словно бы сквозь Василия. Не замечая стоявшего перед ним человека.

Тогда Василий не придумал ничего лучше, кроме как бухнуться на колени — точно был перед ним не стул со старым попрошайкой, а королевский трон.

— Прошу! — воскликнул он, — ради бога!

— Не поминай всуе, — буркнул старичок, и Василий счел это для себя добрым знаком. Хотя бы до слов снизошел, и то хорошо.

— Простите, пожалуйста! — взмолился Василий, еще и руки вскидывая в молитвенном жесте, — да, я виноват… но я не хотел! Не хотел вас обидеть! Просто работа тяжелая… спешил. Но я все искуплю. Честное слово! Позвольте мне искупить свою вину.

— Ишь, как запел-то, — с сарказмом молвил старичок в ответ, — сла-а-адко. Прямо как каратист, которому, пардон, яйца во время тренировки отбили.

— Прошу! — чуть ли не срывая голос, воскликнул Василий, — я заплачу… вот! Все, что у меня есть.

С этими словами он раскрыл бумажник и принялся вытаскивать одну за другой из него купюры и складывать в шляпу старичка-попрошайки.

— Понимаю, что мало, — приговаривал Василий, — но больше у меня нет… пока. Но если вы… если все снова станет прежним, я первым делом дойду до банкомата и сниму… сколько скажете. Да! А если даже и тогда не хватит… я готов с зарплаты отдавать. Только простите!

— Простить-то, конечно, можно, — с задумчивым видом изрек старичок, доставая купюры из шляпы и пряча их за пазуху, под старенькое пальтишко, — отчего бы не простить? Но вот странно: вы, вроде бы, уже взрослый человек. Так неужели до сих пор верите в добрых волшебников? Которым достаточно взмахнуть разок-другой волшебной палочкой, тарабарщину какую-то проговорить — и все снова возвращается на место. Все, что было сломано или испорчено. Оторванная нога вырастает… или прирастает. Так же прирастает к пеньку срубленное дерево, уже на дрова пущенное. Свидание с любимой девушкой, на которое вы донельзя глупо опоздали, переносится на следующий день. Бедолага, которому пулей мозги вышибло, снова жив-здоров, смеется и разговаривает. Увы, молодой человек! Так только в сказках бывает… и то не во всех. Хотя за деньги спасибо. Уж что-что, а деньги лишними не будут.

— Но это нечестно! — Василий вскочил на ноги в отчаянии и гневе, — либо возвращай…те мою работу, квартиру и прочее. Либо хотя бы деньги, что я дал. У меня же больше нет ничего!

С этими словами он ухватил старичка за ворот пальто, дабы вырвать у него хотя бы столь опрометчиво отданные купюры. Вернее, попытался ухватить. С далеко не старческой прытью старый попрошайка соскочил со стула и метнулся в сторону, буквально проскользнув мимо Василия и его протянутых рук.

А уже секунду спустя…

— Э! Что еще за дела? — раздался за спиной Василия суровый голос.

Обернувшись, он увидел двух музыкантов — они надвигались на чужака из темнеющей глубины перехода. Оба выглядели ребятами крепкими, рослыми, и вид имели весьма угрожающий, несмотря на свои инфантильно-сентиментальные песенки. Тогда как Василий последний раз дрался еще в школе, да, вдобавок, не в самом старшем классе.

И как назло ни стражей порядка поблизости видно не было, ни даже других прохожих.

— Все в порядке, — махнул музыкантам старичок, — просто общаемся. И этот молодой человек попросту погорячился. Ведь так?

Василий судорожно кивнул. А старичок продолжил, снова обращаясь конкретно к нему:

— Прежнюю жизнь вернуть вам, конечно, нельзя — честно скажу. Ничего личного. Просто так уж мир устроен: есть поступки обратимые, а есть необратимые. И некоторые ошибки можно совершить всего один раз.

— И что мне делать? — вопрошал Василий, перебивая, но старик-попрошайка словно бы не услышал вопроса.

— Однако за деньги благодарю. И признаю: теперь я ваш должник. Чем отплатить, найду — честное слово. Обязательно найду. Словечко за вас замолвлю… я тут человек уважаемый.

— Словечко? Перед кем? — не понял Василий. То, что обитавший в переходе старичок назвал себя «уважаемым человеком» позабавило его… с одной стороны. Но с другой Василий скрепя сердце не мог не признать: даже этот старичок чудесным образом оказался выше его на социальной лестнице. Ибо у попрошайки, по крайней мере, имелся источник доходов — причем наверняка стабильный… относительно.

— Перед кем? — старичок загадочно улыбнулся, — узнаете. Если захотите остаться — к полуночи непременно узнаете.

— Остаться… а можно? — робко поинтересовался Василий, после всех бедствий сегодняшнего дня не способный поверить в неожиданное, хоть и мелкое, счастье.

— Почему нет, — старик-попрошайка пожал плечами.

* * *

Потянулись минуты, часы.

Василий сидел, спиною опираясь на одну из колонн и подстелив куртку, дабы не ощущать… поменьше ощущать холодную жесткость пола. Сидел примерно в паре метров от старичка и глядел на сновавших мимо прохожих, провожая их взглядом. Других развлечений в его теперешнем положении он позволить себе не мог.

Время от времени кто-то из прохожих останавливался, чтобы подать старичку. А вот Василию — ни разу. Василия проходившие куда-то по своим делам горожане вряд ли хотя бы замечали. Оно и понятно: будь Василий на их месте, тоже не стал бы обращать внимания на пустое место.

Со времени завтрака в его рту не было ни хлебной крошки, но, как ни удивительно, голода Василий не испытывал. И даже когда старичок, отлучившись со своего места примерно на полчаса, вернулся с хот-догом и парой бутербродов на пластиковой тарелке да протянул тарелку Василию, тот от еды отказался. Запах у немудрящей снеди был приятный… наверное, но аппетита у нового обитателя перехода отчего-то не вызвал. В пустом желудке Василия не заурчало при виде, какой-никакой еды, и голодная слюна изо рта не потекла.

— Не хотите кушать? Правда? Уверены? — участливо спрашивал старичок, — ну зря… на ваши деньги купил, кстати.

— Нет… почему-то, — Василий еще пожал плечами, показывая, что и сам не понимает причину отсутствия у него аппетита. На реплику старого попрошайки, напомнившую об отданных в горячности последних деньгах, он счел благоразумным не отвечать. И вообще сделать вид, что пропустил ее мимо ушей.

— Понятно, — произнеся это дежурное паразитное слово, старичок затем с досадой хлопнул себя по лбу, — ну, конечно! Простите, стар уже… да и давно дело было. Забыл, как и сам ни в еде, ни в питье не нуждался перед… этой… то ли инсцениацией, то ли иници…нацией. Как-то так. Это нормально, не волнуйтесь. Пройдет.

Василий рассеянно кивнул, делая вид, что понял сбивчивые объяснения старого попрошайки хотя бы отчасти. Увы, на деле они только добавили вопросов. Но задавать их Василий не решался. Предвидя, и не без оснований, что ответ на них будет единственный — причем уже им слышанный.

«Узнаете. К полуночи непременно узнаете».

Дневной свет, проникавший в подземелье из ведущих наружу дверных проемов, постепенно мерк. Свет искусственный, создаваемый люминесцентными лампами, напротив, казался на этом фоне все ярче. Поток пешеходов мало-помалу иссякал, пока, наконец, в переходе не осталось никого, кроме Василия и шестерых попрошаек.

Василий ожидал, что шайку самовольных обитателей перехода разгонят полицейские — хотя бы на ночь. Да еще мзду с каждого соберут. Или, как вариант, попрошайки сами покинут это место, поняв, что сегодня с подаянием уже ничего не выгорит. Разбредутся по домам; у «участника боевых действий» при этом наверняка обнаружится вторая нога (вполне здоровая), а старушка с мобильником позвонит чадам или иным родственникам, чтоб приехали на своей иномарке и забрали ее. А за юнцом-флейтистом придут родители, вооруженные ремнем и полные педагогического рвения.

Но ничего подобного не происходило. Правоохранители не спешили очищать переход от попрошаек. Как не торопились покидать его и сами музыканты, «участник боевых действий», старушка с мобильником и обиженный Василием старичок. То ли им, как и Василию, просто некуда было идти, то ли… ждали чего-то.

И, как оказалось, дождались.

Сперва в опустевшем, почти погруженном в тишину, переходе стало вроде бы немного темнее. Даром, что лампы горели ярко. Затем вдоль стен — и стремительно заполняя пространство между колоннами — начало распространяться… Нечто. Нечто вроде кляксы, но растекавшейся, кажется, прямо в воздухе. Нечто вроде тени, но огромной. И не было видно никакого предмета, оную тень отбрасывающего.

Точнее всего было бы сказать, что переход заполнялся темнотой. Или даже чернотой — абсолютной и непроглядной, против которой были бессильны даже многочисленные источники света на потолке и стенах. Какое там! Напротив, они сами тускнели от близости черноты и судорожно помаргивали сквозь нее слабыми, ничего не освещавшими, огоньками.

Чернота растекалась со всех сторон. Не сговариваясь, попрошайки и Василий соскочили со своих мест («герой Донбасса» еще успел довольно ловко вскочить в инвалидную коляску) и сбежались к небольшому пятачку между четырех колонн. Этот-то пятачок только и остался худо-бедно освещенным. Черное Нечто остановилось перед ним, окружив, взяв в кольцо, точно полчища врагов — осажденную крепость. Но двигаться дальше не торопилось.

Замерли в окружении колонн да напиравшей отовсюду, клубившейся в воздухе, черноты и обитатели перехода. В ожидании замерли — напряженном, опасливом и молчаливом.

Единственным звуком, который слышал Василий (отчетливо слышал!), был стук его собственного сердца. Оно успело отстучать где-то полтора десятка раз, прежде чем воцарившееся молчание нарушил голос… причем не принадлежавший ни одному из обитателей перехода. По крайней мере, ни одному из тех обитателей, кто имел человеческий облик.

— Итак, — звучал голос глухо, тягуче и без тени эмоций; буквально лился из глубин заполонившей переход черноты, — прошел еще один день. По-разному для вас прошел. И я вижу, что ваши ряды пополнились новой душой…

«Да кто б меня спрашивал! — так и подмывало крикнуть Василия — с удовольствием бы от вас всех свалил. Обратно в офис… к жене, Максимке».

Но язык точно одеревенел и не слушался его. И даже дышал Василий судорожно, с трудом и урывками, словно на шее у него медленно, но верно, а главное, туго затягивалась невидимая петля.

— …а это значит, — продолжал голос из черноты, — что кто-то один должен нас покинуть.

«Пусть это буду я!» — более всего на свете хотелось заорать Василию, но из горла вырвался лишь неразборчивый хрип.

Стоявший рядом старичок при этом схватил Василия за руку. И стиснул его пальцы с силой, неожиданной для своего возраста и роста.

«Молчи, не нарывайся! — словно хотел сказать попрошайка этим жестом, не иначе, как угадав мысли своего невольного подопечного, — не то сам не рад будешь». Похоже, даже он, бывалый обитатель перехода не знал, что может ждать его товарища, покинувшего эту шайку по воле черного Нечто. И ждет ли хоть что-то вообще.

— Назовете ли сами, — вопрошал между тем голос черноты, — кто является лишним среди вас? Или оставите Нам это решение?

Василию показалось — или голос и впрямь особо выделил слово «нам»?..

— Как по мне, тут и говорить не о чем, — первым взяв слово, заявил юный флейтист, — уйти должен вот он! Да, новичок. Во-первых, он много о себе возомнил, а, во-вторых, ему все равно никто не подавал. И не подаст… такому как он.

— Поддерживаю, — грубоватым голосом отчеканил «участник боевых действий», — на хрена среди нас этот слизняк? На нас свысока смотрит, а сам даже пороху не нюхал. От армии откосил. Да еще насмехался надо мной… подковырнуть хотел. И как?! Сравнить с бандеровской мразью!

«Да откуда он знает?! — пронеслось стаей вспугнутых воробьев в голове у Василия, — мысли читает что ли?»

— Насмехался-насмехался, — взяла слово и старушка с мобильником, подтвердив эту догадку, — хоть и про себя, но насмехался. Телефон мой его, видите ли, позабавил. Побирается, мол, старая перечница, а сама с телефоном ходит. А я ведь… когда пожар был, только его вынести и успела!

На последнем предложении старушка всхлипнула, а тон ее сделался плаксивым, с горечью.

— Да и беспредельщик он, — заявил небритый парень с гитарой за спиной, имея в виду, разумеется, опять же Василия, — таких еще называют «человек морально облегченный», сокращенно — чмо. Сперва Деда толкнул, и даже не извинился. И не помог монетки рассыпанные собрать. А потом еще на Деда наезжать начал. Деньги вроде отобрать хотел. Пусть Деду спасибо скажет… напоследок. Если б не остановил, уж я бы этому петушку навалял. Ох, навалял бы!

— Итак, — снова зазвучал голос темного Нечто, — большинство… почти все здесь — против новичка. Но есть ли хоть кто-то, кто скажет в его защиту?

— Позвольте мне, — торопливо и чуточку сбивчиво заговорил старичок, — благодарю… итак. Да, признаю, этот молодой человек меня обидел. Унизил даже. Но ведь извинился потом. На коленях прощенья просил. И отдал последние деньги, чтобы искупить вину. Так что кто-кто, а лично я больше на него не сержусь и не обижаюсь. Более того: если за кем и осталась вина в этот день, то только за мной. Это я не сдержался; это мои слова привели этого молодого человека… сюда, к нам. Так что, скорее уж, это меня стоило бы… исключить… забрать.

Остальные обитатели перехода растерянно переглянулись, ошеломленные последним заявлением. Тогда как старичок продолжал:

— И последнее. Да, новенький ничего не собрал. Ну, так и находится он среди нас без году неделю. Прошу, дайте ему шанс.

Последняя фраза прозвучала неожиданно трогательно. Василий даже почувствовал, как, помимо воли, его глаза становятся влажными.

— Хорошо. Шанс Мы дадим, — согласился голос из черноты, — в конце концов, недостаток опыта — не преступление. Но и ты, прозванный Дедом, не торопись за ту грань, за которую все равно непременно уйдешь… когда-нибудь. Нет вины и за тобой. И не будет, пока деньги смертных наполняют твою шляпу и облегчают их души.

Василий не удержал вздоха облегчения, а старичок бережно и утешающе похлопал его по плечу. Тем временем голос черного Нечто продолжил:

— И поскольку сами вы не можете прийти к согласию, Мы решили сегодня забрать… ее.

Сгусток черноты, формой похожий не то на огромный язык, не то на щупальце, потянулся к старушке с мобильником.

— Как бы то ни было, а новичок прав, — напоследок сообщил голос, — выглядишь ты неубедительно. Потому и не подают тебе… почти.

— Нет… не надо… пожа-а-алуйста! — залепетала старушка, в то время как новые языки-щупальца вырывались из черноты и, извиваясь, точно змеи, устремились к ней.

Под конец даже на визг сорвалась. Но его, конца этого, Василий уже не видел. Инстинктивно зажмурил глаза — не иначе, это сам организм пытался сберечь его нервы.

Когда же Василий открыл глаза, черного Нечто уже не было. Как не было рядом и старушки с мобильником. Просто пустой в ночной час и ярко освещенный подземный переход. И пятеро… нет, уже шестеро его обитателей, включая самого Василия.

— Ну, вот и все, — со вздохом изрек старичок, и, достав из-за пазухи, протянул новичку помятый бутерброд, завернутый в пропитанную жиром бумажку, — возьми, лишним не будет. Спать будешь спокойнее.

— Спасибо, — проговорил Василий, бережно беря бутерброд. И про себя признавая правоту старичка. Действительно, подкрепиться не помешало. Тем паче, что, судя по ощущениям, не ел Василий примерно лет сто.

* * *

Уже на следующее утро Василия, сидевшего в переходе, впервые заметили прохожие. Иные даже подавать начали. Хоть и редко, очень-очень редко. Ну да новый обитатель рукотворного подземелья не отчаивался: как известно, лиха беда — начало. И у него, как у всякого новичка, все было впереди. В том числе и успехи. Тем более что старичок со шляпой, похоже, взял над Василием шефство. Обещал помочь ему легенду придумать. Ну, чтобы подавали охотнее.

Все так же играли в переходе музыканты. Никуда не делся и «герой Донбасса» — по-прежнему сидел рядом с коляской и картонкой с заветной надписью. И, надо сказать, сидел не бесплодно.

И только старушку, пританцовывавшую под мелодию из мобильника, Василий больше никогда не видел. Ни в переходе — ни за его пределами. В те редкие минуты, когда он из перехода отлучался.

Совершал эти вылазки Василий, кстати, с неохотой. Снаружи ведь холодно, дуют ветра, то дождь льет, то снег падает. Да и свет казался ему теперь раздражающе ярким. То ли дело в переходе — и тепло, и сухо. Благодать, одним словом!

21–23 октября 2017 г.

Кошмар

Просыпаюсь. Открываю глаза и поднимаю голову над смявшейся за ночь подушкой.

Через окошко в комнату заглядывает свет нового дня. Точнее, сумерки. Серовато-свинцовые, даже зловещие какие-то, они скрадывают краски, отчего мир за окном похож на старую черно-белую фотографию.

Усиливало сходство с фотографией и отсутствие по ту сторону стекла хоть какого-нибудь движения. В этом я убеждаюсь, встав с кровати и подойдя к окну.

Обычно даже самым ранним утром, когда люди в большинстве своем видят десятый сон, хоть что-то, да нарушает всеобщий покой. Либо птица вспорхнет с ветки, хлопая крыльями. Либо рыщет по двору или около мусорных контейнеров бродячая собака. Как вариант, может пройти компания загулявших юнцов, возвращающихся домой. Много вариантов… опять же дворники обычно встают рано, чтобы приняться за свой неблагодарный, но, несомненно, нужный труд. Или промчится неподалеку чья-то машина; снова какого-нибудь гуляки… а может, напротив, у кого-то трудолюбивого закончилась ночная смена.

Но на сей раз ничего подобного не видать. Мир, погруженный в зловещие сумерки, словно замер весь. Даже ветер не тревожил деревья, росшие на лужайке перед домом. Только тучи висели в небе, не пропуская ни малейшего намека на солнце. Висели неподвижно.

Но не только движения недостает миру в это странное утро.

Как известно, город двадцать четыре часа в сутки пребывает в непрерывном шуме. Точнее, не может без него существовать. Шумит вода в трубах, вибрируют холодильники в кухне каждой квартиры. Даже электричество не движется по проводам абсолютно беззвучно. И монотонным гудением нарушает тишину транспортный поток.

Так вот, все перечисленное — звуки фоновые. Шум, к которому мы привыкли настолько, что не просто не замечаем. Но, напротив, непременно обратили бы внимание, если б хор городских звуков однажды умолк.

А уже на этот фон как пятна на скатерть накладываются другие шумы. Слишком громко бормочущее радио, или телевизор за стенкой, или разговор живых людей на повышенных тонах. А также рев двигателя и скрип об асфальт шин автомобиля какого-нибудь торопыги; грохот — что-то тяжелое либо упало, либо столкнулось с не менее тяжелым предметом. И детский крик, и собачий лай, и звуки музыки и… много чего еще. Все и не перечислишь.

Наличие именно этих, нарушающих фон, звуков и считается у горожан шумом, отклонением от нормы. А их отсутствие — тишиной. Но вот как, скажите на милость, называть тогда исчезновение даже привычного звукового фона? Смещением основ мироздания разве что.

Но ни звука, даже фонового, ни даже намека на шум мои уши не улавливают. Что кажется до того неестественным, что впору задаться вопросом: а не оглох ли я?

— Что за… на хрен?! — говорю я в пустоту, дабы хоть чуточку нарушить царящее в мире безмолвие, что буквально обволакивает меня, как морская вода — утопающего.

В этой абсолютной первозданной тишине мой голос, пусть даже негромкий, звучит до неприличия громогласно… даже гулко как-то. Но и на том спасибо, что я хотя бы не оглох по-настоящему.

Так или иначе, но разбудил меня, разумеется, не шум. И точно не будильник, прописанный в качестве программы внутри моего мобильного телефона. Сам мобильник лежит на прежнем месте. Там, где я его с вечера и оставил: на тумбочке у кровати. Вот только… теперь он превратился просто в никчемный кусок пластика. В чем я убеждаюсь, взяв его, чтоб посмотреть, который час.

По всей видимости, сон мой нарушило предчувствие чего-то неладного… нет, скорей даже угрожающего. Подсознательное предчувствие, сугубо инстинктивное. Так дикие звери даже во сне чуют приближение опасности. Хоть другого зверя — сильнее, хоть стихийное бедствие вроде лесного пожара. А теперь этот звериный инстинкт, это чутье, подспудное, но безошибочное, пробудилось и во мне.

Щелкаю выключателем, просто, чтоб убедиться. Безрезультатно. Комната остается погруженной в полумрак раннего утра. С окном в качестве единственного (и крайне слабого) источника света. А это значит, что и телевизор ничего не покажет, и радио не пробурчит ни звука. Да и от ноутбука проку мало, даром, что он с аккумулятором. В лучшем случае нам с ним просто не обломится доступ в Интернет. А в худшем — состояние ноутбука окажется немногим лучше, чем у мобильника.

Обхожу квартиру, проверяя все выключатели один за другим: в прихожей, на кухне, в ванной. Везде одно и то же. Раз за разом движение пальца, касающегося кнопки, вроде как должно заставить поток электронов устремиться по проводам к лампочкам, чтобы те могли озарить квартиру ярким искусственным светом. Но не заставило — и не озаряют. Потому как нету их, электронов. Кто-то или что-то отключило квартиру от электроснабжения.

Квартиру… только квартиру? Или весь дом? А как насчет всего города?! Но зачем… вернее, почему? И как такое могло случиться?

Эта череда вопросов проносится через мою голову, как толпа, спасающаяся от пожара — через единственную дверь. Проносится так же быстро и беспорядочно, почти разом, не соблюдая очередности и тем более, не дожидаясь моих ответов. Коих, собственно, и нет. То есть, я понимаю… вернее, чувствую: что-то не в порядке. Что-то до такой степени не в порядке, что весь привычный жизненный уклад летит в тартарары. Вместе с мелкими радостями, вроде музыки, телевизора, Интернета и яркого искусственного света.

Ну и утреннего душа еще. Открыв кран в ванной, я слышу лишь резкое не то шипение, не то свист. Словно змею потревожил. Так что отныне содержимое сливного бачка в туалете… ну и чайника, я надеюсь — все мои запасы воды.

Итак, мне ясно, что дело дрянь. Но что именно произошло, оставив меня без воды и электричества… да и не только меня — могу только гадать.

Вернувшись в комнату, я открываю форточку. И не чувствую почти ничего. Воздух снаружи… застывший в отсутствие ветра, соприкоснулся с почти таким же застоявшимся воздухом квартиры. Разницу заметить сложно.

Зато, по крайней мере, я не ощущаю в том наружном воздухе ни запаха гари… например, ни химической вони или, скажем, кисловатого душка сгоревшего пороха.

Но расслабляться все равно не стоит. И не только из-за отсутствия в квартире привычных бытовых удобств. Ведь вот, к примеру, радиация запаха не имеет. Как и всякие смертоносные бактерии и вирусы, что могут однажды захотеть прогуляться за пределы породивших их секретных лабораторий.

В любом случае, зону бедствия нужно покинуть и чем скорее, тем лучше. Каким бы это бедствие ни было. Как можно дальше от нее удалиться — это программа-минимум. А программа-максимум для меня: найти хоть кого-то еще из людей.

Торопливо одеваюсь и покидаю квартиру. Закрываю дверь на ключ — и для приличия (чай, не в пещере живу) и дабы максимально затруднить промысел мародеров. Понимаю, что эти охочие до чужого добра субчики все равно проникнут в любое жилище, куда захотят. В местности, где нет никого, кроме них, можно ведь не стесняться в средствах, ни свидетелей не боясь, ни тем более, полиции. Хоть тараном дверь вышибай, хоть вскрывай автогеном. Но в любом случае, облегчать жизнь этим любителям неправедной поживы мне западло. Ибо сам я привык зарабатывать на хлеб честным трудом и такую вот публику презираю.

На площадке я еще стучу в дверь соседской квартиры… потом еще одной. Не услышав в ответ ни звука, я перехожу с этажа на этаж. И стучу, даже пинаю в двери, топаю по кафельному полу, а один раз не удерживаюсь и от отчаянного возгласа:

— Э-эй! Люди! Есть тут кто? Отзовитесь! Ёпрст… вас всех!

Эхо разносит мои вопли чуть ли не по всему подъезду. Но даже ругань, на которую я срываюсь под конец, не помогает. Никто не отзывается хотя бы затем, чтобы урезонить раннего крикуна и буяна.

Почти все квартиры стоят закрытые. Лишь раз за обход подъезда я натыкаюсь на распахнутую дверь. Но и за ней не встречаю ни единой живой души — даже тараканов. Зато натыкаюсь на следы поспешного сбора: распахнутые шкафы, выдернутые выдвижные ящики, разбросанную повсюду одежду, детские игрушки. Ну и пару опрокинутых стульев еще.

С досадой вспоминаю, что сам-то покинул свое жилище с пустыми руками. Даже бутылку с водой прихватить не удосужился. Но возвращаться неохота.

Напоследок обвожу взглядом эту обстановку панического разгрома — в надежде наткнуться… ну, хотя бы на записку. Хоть на что-то, что могло бы прояснить происходящее. Но тщетно.

Оставив перевернутую вверх дном квартиру, я спускаюсь и выхожу из подъезда в пустой тихий двор. Тучи грозно нависают с неба, сделавшись, кажется, еще темнее.

Обходя дома — уже не пытаясь заходить внутрь в надежде встретить кого-то живого — я выбираюсь на ближайшую улицу. Она почти сплошь забита машинами. Пустыми машинами, брошенными. Некоторые даже разбиты… но, слава богу, своими же неосторожными хозяевами, которые гнали, не разбирая дороги. Только тогда так бывает — либо капот всмятку, либо фары разбиты, и бампер рядом валяется. Побывай здесь мародеры, действовали бы наверняка не в пример аккуратнее. Ограничились бы, например, разбитыми стеклами.

С другой стороны, помимо мародеров на безлюдье могли слететься и вандалы. Что тоже типы не из тех, кого хочется встретить на своем пути.

Но пока не видать ни тех, ни других. Так что заботит меня, оглядывающегося по сторонам, другой вопрос: и куда дальше? К ближайшей площади идти, к парку? Или к любому публичному месту, где есть наибольшие шансы встретить кого-то из людей… не являющихся ни вандалами, ни мародерами? А может, лучше наоборот: убраться из этого безжизненного города подальше и поскорее?

Ответ здесь не так уж просто. Да, если исходить из того, что город превратился в зону бедствия, именно второй вариант кажется правильным. Но с другой стороны именно за городом, в окрестностях могло что-нибудь взорваться или выпасть в осадок. Что-то нехорошее настолько, что всему городу пришлось драпать… кроме меня. И как только я проспал этот роковой момент?! Перетрудился, не иначе. А теперь вот имею немалые шансы сдуру да сослепу подобраться к этой напасти слишком близко.

Так что, помешкав немного, я останавливаюсь на первом варианте. И обойдя напоследок ближайшие ко мне машины, да убедившись, что все они закрыты, а значит, для меня бесполезны, шагаю в направлении центра города. А по пути успеваю еще исполниться робкой надеждой: вдруг, если не спасателей встречу или других горожан, то хотя бы системы оповещения там, в центре, еще работают. Хоть какой-нибудь завалящий репродуктор… или хотя бы объявление, пришпиленное на видном месте, сообщит что-то, что худо-бедно сойдет за ответы на пару извечных вопросов. Кто или что виновато в обесточенном и обезлюдевшем городе — и что мне, последнему, наверное, живому человеку на километры вокруг, остается в таком случае делать.

Так прошагав пару кварталов, я замечаю какое-то движение — боковым зрением, краешком глаза. И, рывком поворачиваясь, устремляюсь в ту сторону.

Обогнув кафешку быстрого питания, затем круглосуточный магазинчик и какую-то высотку из новостроек, я выбегаю на небольшой скверик — несколько чахлых деревьев, пара клумб да пара-тройка скамеечек, окруженные громадами домов.

В проходе между двумя из этих домов я замечаю… человеческую фигуру. И что есть силы, мчусь к ней через весь сквер, перескакивая через клумбы да едва успевая огибать скамейки. А человек между тем скрывается за углом.

— Стой! Да стой ты, мать твою! Погоди! — кричал я на бегу, — пожалуйста!

Последним, дежурно-вежливым словом, не иначе, пытаюсь сгладить вину за невольно сорвавшееся с языка непарламентское выражение.

Миновав скверик, я забегаю во двор… и вижу сразу двоих человек, похожих как близнецы. Оба высокие, худые и сутулые, какие-то нескладные. Оба затянуты в не шибко подходящие для прогулок по городу не то гидрокостюмы, не то скафандры — темные и плотно облепляющие тела, точно вторая кожа. А на головах шлемы с прозрачными забралами, открывающими лица. Каждый из шлемов сработан аккурат под размер головы и прилегает к ней так же тесно, как странные одеяния к телу.

Водолазам в городе, расположенном в тысяче километров от ближайшего моря, делать, определенно, нечего. Да и мало походили эти двое на водолазов — начать с того, что трубок аквалангов я у них не вижу. А шлемы для глубокого погружения… они, если память не изменяет мне, и вовсе другие. Огромные и шарообразные, отчего всякий надевший такое изделие выглядит монстром.

Тем более не напоминает мне одежда этой парочки костюмы химической или радиационной защиты. Те, насколько я знаю, просторные и даже мешковатые, а вовсе не облегающие.

Тогда кто эти двое? Военные в секретной экипировке?.. Впрочем, не все ли равно?

Тем временем меня замечают. Двое обнаруженных мной людей молча обмениваются взглядами, и один из них направляется в мою сторону.

— Эй! Здравствуйте! — говорю я, сам делая шаги навстречу, — я тут один… похоже, все проспал. А что вообще проис…

Договорить я не успеваю: идущий ко мне человек вскидывает руку… сжимавшую, как оказалось, небольшую трубку. Оружие?! Ну, точно военные! Только… зачем?..

Человек наставляет трубку на меня, из неведомого… да, все-таки оружия вырывается тусклый зеленоватый луч. Слышу треск, похожий на электрический. И уже миг спустя чувствую, как меня словно опутывает какая-то невидимая паутина.

Ноги подкашиваются, я не в силах пошевелить руками. И падаю на асфальт парковочной площадки. Это очень больно… должно быть, но боли я не чувствую — все тело онемело, чуть ли не окоченело. Даже дышу рывками и с трудом.

Зато не утратил зрения… пока что. И, лежа на спине, глядя вверх, вижу не только нависающие со всех сторон дома. Но и нечто непривычное, нездешнее. Нечто круглое… точнее, дискообразное, и темное даже на фоне свинцовых туч. Нечто, зависшее над двором.

«Летающая тарелка!» — выкрикнул бы я, если б способен был еще двигать языком. Но и его парализовало до полного одеревенения.

Между тем один из двух людей (людей?!) подходит и склоняется надо мной. Теперь я могу видеть его лицо сквозь прозрачное забрало… нечеловеческое лицо. Зеленовато-серая кожа, рот без намека на губы, безволосая голова. А главное — глаза: круглые и желтоватые, с узкими вертикальными зрачками. Глаза, которые при всем желании трудно забыть.

Хочется кричать, хочется бежать, но я не могу — даже шевельнуться не в силах. Я покрываюсь холодным потом и лишь тогда, наконец… просыпаюсь по-настоящему.

* * *

Этот сон… вернее кошмар, преследует меня вот уже полгода. Все полгода, что миновали после эвакуации. Чуть ли не каждую ночь я просыпаюсь в холодном поту, видя те неземные желтоватые глаза с вертикальными зрачками. И потом долго ворочаюсь, пытаясь уснуть снова.

Я пробовал бороться; надеялся отогнать кошмар, то заливая его алкоголем, то выкладываясь на работе до такой степени, что сил едва хватало на ужин и до кровати дойти. Результаты были примерно одинаковые — зря, что ли трудоголизм и алкоголизм у медиков числятся по одному департаменту. Что так, что эдак я проваливался в черное забытье без сновидений, а наутро чувствовал себя разбитым настолько, что хоть с кровати весь день не вставай. И бывало, что не вставал. Звонил на работу, просил отгул по состоянию здоровья.

Впрочем, кое-какую пользу выпивка принесла — даром, что косвенную. Посидев как-то раз с коллегами за кружкой пива после смены, я ненароком проговорился о своей беде. Хотя, что уж там — проговорился: слово за слово, и меня прорвало. Последними словами я клял тогда кошмарные видения, вторгавшиеся в мои сны чуть не каждую ночь. Бухло, отдадим ему должное, неплохо развязывает язык.

В ответ один из товарищей по работе не то напомнил, не то сообщил мне, что для таких как я — эвакуированных, беженцев — вообще-то действует программа психологической реабилитации. Прием специалиста, что ценно, бесплатный… по крайней мере, на первый раз, и в любое удобное для меня время.

Что и говорить, с коллегами мне повезло. Мало того, что зная, откуда я родом — из эвакуированного города (понаехал, то бишь), они ни разу не смотрели на меня словно на какого-то прокаженного. Так теперь, вдобавок, полезный совет дали. Подсказали, какой-никакой выход.

Не то чтобы я верил, будто психоаналитик, работавший по государственной программе, способен гарантированно избавить меня от кошмара. Но попробовать стоило — хотя бы потому, что других вариантов я не видел. Не представлял иного способа справиться с этой напастью. Да к тому же психологическая помощь была бесплатной, так что я даже в случае неудачи ничего не терял… кроме времени. И ничем вроде не рисковал.

А потому с визитом к психоаналитику решил не затягивать. Уже на следующий день, выяснив адреса медицинских учреждений, участвовавших в программе, я забежал в то из них, что находилось ближе всех к моему нынешнему дому. И попросил записать меня на ближайший выходной… мой выходной после очередной смены, я имею в виду.

Внешний вид психоаналитика, на прием к которому я попал, меня несколько удивил. Я ожидал встретить невысокого добродушного старичка, с наигранной веселостью рассуждающего о моих комплексах и стоящих за ними интимных проблемах. Но данный конкретный специалист оказался сравнительно молодым человеком, долговязым и с немного мрачноватым лицом… это из-за тонких губ, наверное.

И было еще что-то в его лице… точней во взгляде: что-то, сразу показавшееся мне странным, подозрительным. Но я не придал значения, заключив про себя, что люди, ведавшие чужими душевными болезнями, и сами должны быть хотя бы малость не в себе. Ну, из-за всех тех проблем, что обрушивает на их головы нескончаемый поток пациентов.

И коли на то пошло, мое-то какое дело? Мое дело маленькое. Устроившись на кушетке в кабинете психоаналитика, я подробно, с расстановкой пересказываю ему свой неотступный кошмар.

— Значит, так, — отчеканил доктор, едва я закончил, и при этом еще за каким-то хреном щелкнул пальцами, — вроде все понятно. Но… сначала скажите сами, попробуйте сами ответить вот на какой вопрос. Почему этот ваш сон не отстает? Почему все повторяется и повторяется?

— Ну… — в нерешительности начал я, чувствуя некоторое разочарование, ибо ждал все-таки помощи, а не встречных вопросов, — видимо, потому, что это произошло со мной на самом деле. А забыть такое трудно… знаете ли.

— Яркое воспоминание! — воскликнул психоаналитик тоном ведущего какой-нибудь телеигры, объявляющего победителя… и опять этот треклятый щелчок пальцами, — итак, первая зацепка. Но воспоминания, как вам будет известно, относятся к сфере сознательного… сохраняются сознанием, проще говоря. Во сне же наше сознание… нет, не отключается совсем. Скорее, работает на холостых оборотах. В таком режиме его хватает только на то, чтобы трансформировать страхи и переживания, которые транслирует подсознание, в понятные образы. Понятные вам, спящему, я имею в виду. Тогда как первую скрипку играет подсознание; именно во сне весь мусор, что в нем накопился, на время выходит наружу.

— Допустим, — произнес я на это, — и как это поможет… в данном случае? С моей проблемой?

А про себя еще подумал с раздражением: «Хорошая у тебя работа, братец! Сиди себе в уютном кабинете, мели языком … всякие общие фразы. А тебе за это бабки платят. Наверное, я бы так же смог… если б учебник по психоанализу раздобыл. Ну и нашел возможность в него подглядывать во время приема».

— Наберитесь терпения, — отвечал психоаналитик и еще при этом вскинул руку в древнем жесте: «типа, я без оружия, пришел с миром».

Спасибо, что хоть пальцами на этот раз не щелкнул!

— Разберемся, какие именно переживания резонируют с этим вашим воспоминанием, — продолжал психоаналитик, — резонируют — и оттого, собственно, пробуждают вновь и вновь соответствующие образы. Начнем сначала. Вы просыпаетесь один в пустом городе… тогда и впрямь, говоря между нами, эвакуация была проведена…скажем так, неидеально. И вы не единственный, кто мог счесть себя брошенным.

Но ближе к делу! Вам снится, что вы один… потому что вы чувствуете себя одиноким и брошенным даже теперь. Живя здесь, в этом городе — новом и чужом для вас.

— Да я вроде привык, — пожал я плечами.

— На уровне сознания, — парировал психоаналитик, — повторяю: волнения на сей счет… как и все остальные — у вас в подсознании. У меня вопрос: виделись ли вы с кем-то из друзей и знакомых по той, прежней жизни, после эвакуации? А есть ли у вас семья? А хоть какая-то женщина была… до того, как все случилось?

На первые два вопроса я отрицательно качал головой. И только на последний ответил:

— Вот в том-то все и дело, что была. После эвакуации я ее так ни разу и не видел. Не уверен даже, что найду ее в этом городе. Знаете, поди, как нас… всех эвакуированных потом распределяли и развозили. Разделили тупо в алфавитном порядке, да распихали по городам, где был недостаток рабочей силы.

На последних фразах голос мой звучал с заметным раздражением. Впрочем, почти сразу я добавил примирительно:

— Мне, правда, жаловаться… лично мне — не на что. Работу нашел быстро. Чай, не планктон какой, умеющий только сидеть ровно, да бабки получать. Ну и лизать начальству… куда надо, ради премий и повышений. Я, если что, механик… ну, в автосервисе. А пока люди ездят на машинах, машины будут ломаться — и требовать ухода, в том числе моих умелых рук. Опять же квартира: ту, что я снимаю, метражом даже больше, чем та, что до эвакуации у меня была.

— Еще раз повторяю, — сказал психоаналитик, — сознательно вы смирились и вроде всем довольны. Но на уровне подсознания чувствуете себя не в своей тарелке. Вы одиноки, у вас нет ни друзей, ни семьи, ни даже полового партнера… постоянного.

— Бабы, — не удержался и поправил я его, — женщины. Дамы сердца или… хм, второй половинки. Но только не «партнера», хоть постоянного, хоть… вообще. Уж простите, видно я несовременный. И это существительное мужского пола меня несколько вымораживает… в данном значении.

— Как хотите, — психоаналитик пожал плечами и продолжил, — переходим к следующему образу… связанному, впрочем, с предыдущим. Серое, затянутое тучами, небо без намека на солнце. Знаете ли вы, что у многих древних народов солнце служило объектом религиозного поклонения? Темнота пугала древних людей, но солнце, всякий раз поднимаясь в небе, дарило людям не только свет и тепло — что и само-то по себе приятно! Еще оно обнадеживало. Придавало уверенность, что тьма со всеми ее демонами не вечна; вот солнце снова взошло — и вся нечисть в ужасе разбежалась. Жизнь продолжается.

Вы же, судя по всему, такого чувства не испытываете. Вроде бы и на работу ходите, и не голодаете, и есть где жить. Но сказать: «жизнь продолжается» отчего-то не можете.

— Почему? Могу, — возразил я, — хоть прямо щас: жизнь…

— Подсознание не обманешь, — уверенно возразил психоаналитик, — с точки зрения подсознания это, скорее, существование, а не жизнь. Как у животных… если не хуже. Я бы даже сказал: вы существуете по инерции.

— Даже так?! — воскликнул я в неприятном удивлении.

Психоаналитик кивнул.

— На это указывает еще один образ из вашего сна, — молвил он, — брошенные машины. Множество брошенных машин. Как сами сказали, работаете вы не абы где, а именно в автосервисе. Ремонтируете машины. В свете чего видение вами машин брошенных, разбитых… особенно в большом количестве свидетельствует о том, что подсознательно вы считаете собственный труд — бессмысленным. Бесполезным, как у Сизифа.

«О как! Ну, тогда не дай бог у тебя машина сломается, и ты к нам в автосервис заглянешь, — со злой усмешкой подумал я, — сразу тебе скажу: бессмысленно это все, браток. Сам же говорил. Так что лучше новую тачку присматривай».

Не всерьез, конечно, подумал. Потому как понимаю: от работы отказываться никому не выгодно — деньги лишними не бывают. Но все же подумал, факт.

— Такова уж потребность человека, — между тем разливался соловьем психоаналитик, — одна из потребностей, согласно пирамиде Маслоу. Получить признание своих заслуг со стороны окружающих — и прежде всего близких людей. А если таковых нет, если человек одинок, то и признания добиться не от кого. Потребность остается неудовлетворенной, сколько бы человек ни работал, как бы ни выкладывался.

— Ну да, — вынужден был признать я, — может быть.

— И последний образ, — голос психоаналитика вновь зазвучал торжественно, — существа, которые кажутся людьми только издали, но на деле таковыми не являются. Осмелюсь предположить, что такими монстрами с обманчивой внешностью вы подсознательно видите все свое новое окружение. Коллег по работе, соседей по подъезду — их вы едва знаете, не так ли? Не говоря уж о других жителях этого города, не успевшего стать для вас второй родиной. Всем этим людям… незнакомым или, в лучшем случае, малознакомым вы не доверяете. Ежесекундно ожидаете от них подвоха. Пакости какой-нибудь. И не ждете ничего хорошего.

— А это неправильно? — осведомился я, — ну, не доверять незнакомым людям?

— И да и нет, — отвечал психоаналитик, — с одной стороны такое поведение не лишено смысла… защитная реакция своего рода. Да и про инстинкт самосохранения забывать не будем. Но с другой… учитывая ваше общее нынешнее положение, я считаю такое отношение к людям совершенно ошибочным, даже вредным. Потому что выход для вас — перестать быть одиноким. С кем-нибудь сблизиться, друзей завести… женщину. А еще лучше жениться, создать семью. Вот тогда солнце и забрезжит сквозь тучи в вашей душе. А люди перестанут казаться монстрами.

— Может быть, — сказал я на это, — может быть, вы и правы. Да наверняка правы… отчасти. Но есть еще кое-что. Понимаете? Да, я знаю официальную версию эвакуации. Что-де утечка радиоактивных материалов произошла поблизости… на секретном полигоне. Но я… я-то на самом деле был там! И видел… тех… существ. Это точно были не люди — инопланетяне, они же пришельцы или чужие. И летающая тарелка в небе висела.

Но что случилось потом — я не знаю. После того, как эти твари парализовали меня, я очнулся уже в госпитале… полевом. В лагере для эвакуированных. Но как это произошло? Как я туда попал? И что — пришельцы? Наши вояки меня у них отбили? Или они сами просто свалили, бросив меня… сочтя уже для себя безвредным? В лагере я ничего ни от кого не добился. Сколько ни спрашивал. И о городе, из которого меня… нас всех вывезли, тоже с тех пор никаких вестей. Что журналюги на ТВ и в газетах как воды в рот набрали, что в Сети…

Вот, видимо, это меня и волнует… больше всего. Пришельцы. О них СМИ тем более не упоминают. Даже те, которые о свободе слова громче всех пекутся. А я и не знаю, что думать. Что, если их было больше, чем двое и на одной тарелке. А тот город они захватили.

— Город? — переспросил психоаналитик. И вроде бы еще хмыкнул.

— Простите, — добавил я, немного устыдившись своего порыва, — понимаю, такие вопросы не по вашей части. Просто… ну, волнует меня это. Хотелось выговориться… не удержался.

— Все нормально, — психоаналитик махнул рукой, — вы правильно сделали. И не надо говорить, что, дескать, это не по моей части. Как раз в этом-то и заключается моя работа… таких как я. Выслушивать страждущих. Ну и использовать полученную информацию… должным образом.

Затем он подошел почти вплотную к занятой мною кушетке. И от последующих его слов я внутренне похолодел.

— Ох уж это любопытство, — посетовал психоаналитик, — с беспокойством напополам. Просто-таки изюминка… вашей расы. Иногда она умиляет, что уж греха таить. Но иногда создает проблемы.

Он склонился ко мне лицом к лицу, и вот тогда я понял, что именно вначале показалось мне странным. Глаза доктора — теперь я отчетливо видел, какие они не по-человечески круглые и желтоватые. С узкими вертикальными зрачками.

— Потому, собственно и действует программа реабилитации, — изрек психоаналитик затем, — чтобы проблемы эти решить. А для начала… выявить всех любопытных.

25 августа 2018 г.

Не забудьте выключить телевизор

Любое совпадение с реальными людьми, явлениями или происшествиями прошу считать исключительно случайным.

Леонид Зеленовский, чуть полноватый мужчина средних лет, облаченный в серебристый деловой костюм, и с лицом, украшенным небольшой бородкой, только что закончил участие в съемках телепередачи. То было одно из многих ток-шоу, идущих на разных каналах — с претензией на серьезность хотя бы в силу обсуждаемой тематики. В качестве таковой обычно выбирались вопросы экономики, международная обстановка или что-нибудь еще, но непременно политическое. Или около того.

При этом существовал неофициально принятый, но необходимый как рецепт для блюда, стандартный комплект гостей программы — участников дискуссии, по незаметным телезрителю подсказкам режиссера порой перераставшей в шумные дебаты. Как правило, в студии присутствовали пара-тройка депутатов Госдумы, примерно такое же количество знаменитостей, к обсуждаемой теме относящихся чуть более чем никак. Обязательными считались и такие персонажи как «анфан террибль» (громко и яростно обличавший всех и вся), «мальчик для битья» (на этого можно и нужно было нападать всем остальным), какой-нибудь «специальный гость», вроде иностранного журналиста, сносно, но с заметным акцентом изъясняющегося по-русски, ну и, разумеется, «умник». Кто-то, разбирающийся в обсуждаемой теме заметно лучше других.

На эту-то, последнюю, роль и пригласили Леонида Зеленовского. Цветом и содержимым его диплома при этом не поинтересовались, как и степенью подлинной компетентности. Несравненно больше для организаторов передачи значила его способность… показать себя умным. То есть рассуждать по теме с важным видом знатока. А насколько внятны были эти рассуждения — большой роли не играло.

Проще говоря, вся роль Зеленовского в шоу состояла в том, чтобы пыжиться с экрана перед домохозяйками и работягами средних лет. Каковые, собственно, и составляли основную аудиторию федеральных каналов. Факт сей он прекрасно понимал, но душою по этому поводу не терзался, униженным себя не чувствовал. И потому против участия в передаче не возразил ни словом. Зачем? Времени это заняло немного; усилий потребовало — наверное, даже меньше, чем времени. Да и деньги, полученные за участие, были неплохие. Зеленовскому даже подумалось, что не грех бы сделать подобные визиты для себя регулярными. А что? Вышел бы сносный приработок в дополнение к колонке в глянцевом деловом журнале и стезе экономического обозревателя на другом канале, работягами и домохозяйками не слишком востребованном.

После съемок путь Леонида Зеленовского лежал на подземную стоянку под телецентром. Там его дожидался черный, отливающий глянцем, внедорожник. Из-за тонировки его стекла почти сливались по цвету с корпусом, отчего машина могла показаться монолитной — особенно в полумраке подземной стоянки. Цельный кусок черного металла без смотровых и прочих отверстий.

На секунду остановившись — полюбоваться на внедорожник — Зеленовский отворил дверцу и пролез в салон, на сиденье водителя. И уже собрался было повернуть ключ зажигания, как неожиданно почувствовал: в спину ему упирается какой-то предмет… и это точно не палец. Даже сквозь пиджак Зеленовский чувствовал его металлическую твердость и металлическую же холодность.

А что может быть сделано из металла? Ну, хотя бы нож. Или пистолет… например. Уж во всяком случае, далеко не всегда что-то приятное, мирное.

Почти рефлекторно Зеленовский повернулся… вернее, попробовал было повернуться, но был остановлен негромким, чуть сдавленным, голосом, прозвучавшим опять-таки из-за спины:

— Э, не дергайся. И это… не торопись, ладно? Убери руку с ключа. Дело к тебе есть.

«Грабитель! — с досадой подумал Зеленовский, — увидел, что машинка дорогая, вот и решил за счет хозяина поживиться. И куда эта страна катится? Если даже в телецентре на гоп-стоп нарваться можно…»

А вслух произнес — как можно спокойнее и вежливее:

— Наличности у меня с собой нет… не ношу. Так что, — последние два слова Зеленовский как мог, растянул, давая время злоумышленнику самому решить, что следовало из этого «так что».

— При чем тут наличность? — с горькой усмешкой отозвался голос за спиной, — не, деньжата… они, конечно же, лишними никогда не будут, факт. Да только я в такой заднице, что несколько купюр из бумажника, один хрен, погоды не сделают. Тут, наверное… даже это авто продать — не сильно поможет.

— Тогда что же? — не понимая и потому вполне искренне, поинтересовался Зеленовский.

— Да поговорить с тобой надо… ладно, с ва-а-ами, — не без сарказма проговорил человек на заднем сиденье, — надо же, ничего не могу с собой поделать. К такому солидному, понимаешь, господину и на «ты» обращаться… не могу, правда-правда.

На последней фразе он еще захихикал — как-то нервно и абсолютно не весело.

«Так к психологу бы обратился, — подмывало ответить Зеленовского, — а лучше — к психиатру». Но он не дал этим словам сорваться с языка. Понимая, что не всегда… далеко не всегда стоит говорить, то, что думаешь. И особенно человеку с металлическим предметом в руках. А коль человек этот еще и явно не в себе, беседу с ним тем более следовало вести предельно осторожно.

Потому вслух Зеленовский ответил… на вопрос вопросом — причем совершенно невинным:

— А… извините, мы знакомы?

— Типа того, — отозвался человек на заднем сиденье, — уж во всяком случае, я вас знаю. А вы… вам это, наверное, необязательно.

— Так вы, должно быть, смотрели мои обзоры! — сообразил Зеленовский с некоторым воодушевлением.

— А то! — подтвердил собеседник, но в голосе его при этом не промелькнуло ни тени радости или дружелюбия, — смотрел-смотрел. Например, когда вы с экрана заливали, что экономика страны на подъеме, кризис ей не грозит, а вот Америка вот-вот накроется медным тазом. Говорили, а?

— Не исключено, — проговорил Леонид Зеленовский, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее, без предательской дрожи.

— Вот! — почти вскричал человек за его спиной, — Америка, правда, не накрылась, ну да хрен с ней — меня больше другое печалит. Почему, скажи…те на милость, я потерял работу? Представьте, выперли по сокращению. А почему? Какое может быть сокращение, если экономика на подъеме, и кризис, как вы заливали, не грозит? Не знаете? Ну, тогда еще вопросик, вдогонку. До того, как работу потерять, я вложился в акции одной финансовой компании. По вашей подсказке, не хухры-мухры… вы ее в своей передаче расхваливали. И что? Не давеча как на прошлой неделе те акции обвалились!

О какой именно компании шла речь, Зеленовский не помнил, как не помнит заядлый бабник каждую из своих пассий. Но в душе вынужден был признать: на незаслуженные похвалы в своих обзорах он бывал весьма щедр. При условии ответной щедрости самого объекта похвалы, само собой.

Причем бывало, что похвала, будучи изначально ложной, могла если не сделаться правдой, то хотя бы к правде приблизиться. Если люди верили и покупали ценные бумаги хвалимой компании — в этом случае дела последней и впрямь шли на лад. Но временами этот нехитрый прием не срабатывал, обман оставался не более чем обманом. Как, примеру, в случае с этим бедолагой, упиравшем теперь в спину Зеленовскому холодную твердость металла.

И очень не хотелось на собственной шкуре отведать, что именно этот обманутый вкладчик мог с ним, Леонидом Зеленовским при помощи своего металлического предмета сотворить в отместку. Позарез нужно было решить дело миром. Призвав в помощь свое главное… да что там, чуть ли не единственное оружие. Нет, не мозг, но язык.

— Искренне сочувствую, — осторожно начал Зеленовский, — но все-таки вынужден возразить. То, что произошло с вами — скорее, частность. Если же говорить об общей тенденции…

На последних словах Зеленовский перешел на свой излюбленный тон, с каким обычно вещал перед камерами. Ведь, в конце концов, не так уж важно, исчисляется ли его аудитория миллионами телезрителей или состоит из одного, не вполне адекватного, человека.

И вроде бы тон этот возымел действие. Внутренне обрадовавшись, Зеленовский почувствовал, что давление металла, упиравшегося в его спину, хоть понемногу, но ослабевает.

— …достигнув дна, экономика выходит из рецессии, — продолжал он с воодушевлением.

— Ну-ну, — буркнул, перебивая, человек на заднем сиденье, — а вот я, похоже, скоро наоборот, окажусь на дне. Прямо как в пьесе Горького.

— …растут биржевые показатели, — не смутившись, словно бы не заметил этой реплики Зеленовский, но сам вдруг сбился — подвела память, — на этой… лондонской бирже… э-э-э… российских фишек… голубых.

А затем поспешно, чтобы скрыть конфуз, добавил:

— И, в конце концов, могло быть и хуже. Взять хотя бы ситуацию на Украине…

Начавшее было ослабевать, давление металлического предмета усилилось вновь.

— Украину? — человек за спиной Зеленовского перебил его злобным шипением, вроде того, какое напоследок издает вода, пролитая на горячую сковородку, — да при чем тут вообще Украина? Вам там… всем вам, в ящике, самим-то не надоело?! Приплетать эту вашу Украину по любому поводу?

— Что до Америки, — все продолжал барахтаться Зеленовский, — то, к слову сказать, прогноз на ее счет был… скажем так, не лишен оснований. Все-таки крупнейшая экономика мира — и в долгах как в шелках.

— Это я в долгах как в шелках, — отрезал обладатель металлического предмета, — взял, понимаете ли, валютную ипотеку. Ведь, казалось бы, почему не взять? Ставка процентная ниже… в разы! А курс вроде стабильный. Кто ж знал-то, что он однажды раза в два подскочит?! Кто знал, а? Ну кто знал?

Вопрос был сугубо риторическим, не для ответа. Человек на заднем сиденье в ответе, похоже, нуждался меньше всего. Ибо наверняка был уверен: уж кто-кто, а Леонид Зеленовский про обвал рубля в свое время знал. Обязан был знать. Однако ж смолчал, не предупредил вовремя.

Что до самого Зеленовского, то о незавидной судьбе национальной валюты он тогда действительно, хотя бы смутно догадывался. Почуял неладное, когда цена барреля нефти побила очередные рекорды и повисла, зашатавшись, в вышине — ни дать ни взять, не слишком ловкий акробат на канате под куполом цирка. Или, если угодно, бычок на доске из бессмертного стихотворения Агнии Барто.

Но соображения свои Зеленовский удержал тогда при себе. И даже когда доска для бычка… точнее, для биржевых «быков» закончилась, а биржу валютную начало лихорадить, руководству канала, где он вел передачу с обзорами, позвонили откуда-то сверху. И вежливо, но настоятельно рекомендовали как можно меньше затрагивать эту тему. Нечего, мол, панику разводить или усугублять. Телевидение — оно не для этого существует. Совсем наоборот.

— А знаете?.. — человек за спиной Зеленовского нервно хихикнул, — тут на днях сообщали, что наша страна списала долг Свободной Республике Нумбези. Министр выступал. Говорил, что мы, мол, понимаем тяжелое положение дружественного нам государства… давно ль, кстати, оно дружественным нам стало, а? Не в курсе? Слишком ценим, говорил, уровень двусторонних отношений, важность им придаем. И потому готовы пойти… ну, в общем, на этот вот бла-а-ароднейший шаг.

Человек с металлическим предметом снова невесело усмехнулся и продолжил — почти дружелюбно:

— Я к чему это? Ну… просто знаете: может, я и не настолько важен, как целая страна… и отношения со мной, соответственно. Может, меня и не так ценят, как Свободную Республику Нумбези. Но я тоже дружественно настроен… к своей родине. Честно-честно. Очень хотел бы дружить. И положение у меня тоже тяжелое… в том числе из-за долгов. Интересно, можно ли и мне тоже… это? Долги списать?

На это Зеленовский только и мог, что плечами пожать. Не мне, мол, решать такие вопросы.

А когда, уже пару секунд спустя, человек за его спиной заговорил вновь, то о вопросе своем — скорее всего, риторическом — даже не вспомнил. И голос его теперь звучал жестко и холодно, под стать металлическому предмету, упиравшемуся Зеленовскому в спину. Жестко, холодно и бесстрастно. Как голос судьи, зачитывающего приговор.

— В общем, мне плевать, что вы сейчас скажете. Что ответите, — с каждым словом Зеленовский холодел все больше и даже едва сдерживал дрожь невзирая на жаркую духоту салона, — как я понял, правду говорить вы или принципиально не хотите, или вас от этого насильно отучили. Ну да по хрену… придется отучать вас обратно.

В общем, так: я буду следить за вами. За передачей вашей гребаной, за колонками, за интервью и так далее. И если вы опять соврете… если лапши честным людям снова навесите на уши — я найду вас и убью. Это вы понимаете? Отвечать необязательно.

Зеленовский еле удержался от возражений. От того, чтобы сказать невидимому собеседнику, что люди, пытающиеся играть на бирже или берущие кредиты в иностранной валюте в надежде сэкономить на процентах — не такие уж честные. Тоже ведь, если подумать, пытаются выехать на кривой козе.

Другое дело, что нечестность их, хитрость примитивная, сочетается с глупостью. Ну, право же — что может быть глупее, чем за подсказками в своих жалких ухищрениях обращаться к телевидению или глянцевым журналам. Каковые существуют-то, между прочим, в интересах совсем других людей. Как раз тех, кого эти горе-хитрецы надеялись переиграть.

Но отповедь эта, разумеется, так и осталась в голове Леонида Зеленовского. И не только потому, что спорить с человеком, только что пообещавшим тебя убить, уже само по себе небезопасно. Вдобавок, Зеленовский и не успел ничего сказать — человек с металлическим предметом не дал ему на это времени. Не стал ждать. Но высказал свою угрозу — и уже в следующий миг за спиной Зеленовского хлопнула дверца машины. И донесся еле слышный шорох удаляющихся шагов.

А Зеленовский не сразу осознал, что обошлось. Худшее, что могло с ним случиться — не случилось, вопреки закону Мерфи. Редкая удача: пообщаться с каким-то чокнутым убийцей и остаться в живых… по крайней мере, на этот раз. В пору было плясать от радости.

* * *

Окончательно в себя Зеленовский пришел только вечером, по возвращении домой. А когда осознал, какую глупость совершил его безвестный недоброжелатель, еще и преисполнился самодовольством. Просто-таки интеллектуальное превосходство ощутил над лузером, не сумевшим даже преступление совершить так, чтобы не попасть впросак.

«Эх, лучше бы ты на месте меня пристрелил, — со злорадством подумал Зеленовский. А основания для злорадства у него имелись следующие.

Как известно, в нынешние времена камеры для видеонаблюдения не ставят только в туалетах. Да и насчет последних зарекаться не стоило. А коль так, то горе-преступник просто не мог не попасть в поле зрения хоть одного из электронных глаз, натыканных под потолком подземной… и, что важно, охраняемой автостоянки. Хоть одна камера должна была зафиксировать, как этот человек подходил к внедорожнику Зеленовского, как влезал в него без спросу и как потом выходил. Как сам себя подставил, проще говоря.

Остальное было делом техники. Заявление в полицию — с прилагаемой видеозаписью. Объявление в розыск человека с соответствующими приметами. И очередная глупая уловка — когда он затаился за спиной Зеленовского и не давал на себя глянуть ни краем глаза — пропадала втуне. Привлечь злобного дурня можно было хотя бы за проникновение в чужое транспортное средство.

Оставался пустяк: обратиться в службу безопасности телецентра и запросить нужные видеокадры. Этим-то Леонид Зеленовский и решил заняться уже на следующее утро.

Но вот тут, увы и ах, его ждало фиаско. Зеленовский и отряженный ему в помощь сотрудник службы безопасности потратили не один час за просмотром записей с камер, установленных на подземной автостоянке. И… никаких подозрительных личностей не обнаружили. Во всяком случае, никто кроме Зеленовского в его авто не влезал. И не выходил из глянцевого черного внедорожника никто, кроме его владельца.

Причем первое хотя бы как-то можно было объяснить. Например, злоумышленник мог забраться в машину до того, как Зеленовский приехал в телецентр. И где-то там спрятался. Сомнительно, даже притянуто за уши, но уж лучше сомнительное объяснение, чем совсем никакого. А вот тот факт, что и выход человека с металлическим предметом из внедорожника ни одна из камер не зафиксировала, не лез ни в какие ворота. Зеленовский ведь собственными ушами слышал, как грозивший ему незнакомец хлопнул дверцей, как шуршал шагами по бетонному полу — удаляясь.

Или, правильнее сказать, Зеленовский был уверен, что слышал и хлопок, и шорох шагов. Вот только для возбуждения дела, для суда и следствия одной лишь собственной уверенности не хватало.

«Как же так? Не может быть?» — недоумевал Зеленовский, в расстроенных чувствах покидая пост охраны телецентра и не слушая дежурных извинений ее сотрудника. Побежденный, казалось бы, страх перед незнакомцем с металлическим предметом вновь зашевелился и перешел в контрнаступление. Которое едва не успело перерасти в общее наступление, когда подошло время очередной передачи с экономическим обзором.

Тогда, как водится, в редакцию программы поступили заказные материалы — на сей раз в количестве аж целых трех.

Во-первых, одна крупная топливная компания понесла убытки и надеялась поправить свои дела на денежки акционеров. От Зеленовского при этом требовалось ни словом, ни звуком не упомянуть наличие убытков и вообще не затронуть вопросы рентабельности компании. Но зато рассказать, насколько возросла ее выручка — ненамного, однако рост есть рост. Про расширение поставок и ввод новых мощностей сообщить… вернее, насчет наличия соответствующих планов. Ну и про поиски новых рынков сбыта — без оценки успешности этих поисков, ясное дело.

Во-вторых, Зеленовскому надлежало помусолить очередную корректировку индекса Доу-Джонса. Подав это рядовое, в общем-то, событие под соусом якобы начинающегося в американской экономике масштабного кризиса. Последний напрямую упоминать было ни к чему, хватило бы и намека, понятного рядовому телезрителю. Авось, кто-то и клюнет, да не поленится сходить к ближайшему обменному пункту, да отнести туда хотя бы часть имевшихся у него долларов. Какая-никакая поддержка курсу национальной валюты. Иной цели вставление этого эпизода в программу, собственно, и не преследовало.

Ну и в-третьих надо было рассказать про невесть, какой по счету, «Поток». Очередную трубу или ветку трубы, по которой можно будет доставлять российский газ в Европу и быстрее, и дешевле, и безопаснее. А, главное, в большем количестве. Данный конкретный «Поток», кстати, существовал пока лишь в форме проекта… что, однако, не делало его менее ценным. Да-да, о ценности проекта, причем не столько для его бенефициаров и инвесторов, сколько для страны в целом, Зеленовский в идеале должен был соловьем разливаться. А в качестве приправы — как бы между делом сообщить о недовольстве новым «Потоком» властей какой-нибудь соседней страны. Ибо нет для любителей смотреть телевизор ничего приятнее, чем чьи-то (но непременно чужие) неприятности.

Ознакомившись с материалами, Зеленовский уже готов был немедля приняться за работу — если не любимую, то уж хотя бы привычную. Почти машинально. Но вовремя вмешались, не дав ему это сделать, «три богатыря»: память, разум и страх.

Зеленовский вспомнил… да, собственно, он и не успел забыть о незнакомце с металлическим предметом, каковой — он теперь ничуть не сомневался — был оружием и ничем больше. О незнакомце, оставшемся непойманным и даже неопознанным. А значит, по-прежнему опасным. И о его угрозе:

«И если вы опять соврете… если лапши честным людям снова навесите на уши — я найду вас и убью».

Конечно, быть убитым и даже хотя бы снова встретиться с тем человеком Леониду Зеленовскому не хотелось. Потому он снова, для подстраховки, пробежался по распечаткам заказных материалов. А мозг, подгоняемый страхом, пытался их оценить. Установить, содержат ли они вранье. И, главное, предстоит ли врать самому Зеленовскому. Или… этого можно будет избежать?

Голос разума успокаивающе бормотал, что-де обмана, по крайней мере, прямого, заказные материалы не содержат. Да это бы и не прокатило в нынешние времена. Ведь правдивость фактов теперь легко может быть проверена даже не сотрудниками конкурирующих СМИ, а силами рядовых пользователей Интернета. И если обнаружится откровенная ложь — прости-прощай репутация, а с ней аудитория, а с нею и доходы от рекламы. Вот и приходится телевидению и журналам не врать, но, следуя завету Талейрана, не говорить всей правды.

А уж этому-то завету материалы для обзора вполне соответствовали. В первой из тем Зеленовский должен был сообщить, хоть часть, но правды; во второй и третьей — вообще лишь должным образом подать информацию, которая сама-то по себе была вполне правдива… вроде бы. Так что голос разума успокаивал. Зато страх вкрадчиво нашептывал, выдрав кусок из фразы-угрозы.

«…если лапши честным людям снова навесите на уши…»

Можно сказать, самый важный кусок — после, разумеется, самого обещания убить недостаточно правдивого экономического обозревателя. Потому что понятие «вешать на уши лапшу» слишком растяжимое, трактовать его можно при желании очень вольно и широко.

И в этой связи вопрос: а не является ли даже подача информации в нужном ключе «вешаньем лапши»? И не именно этим ли — украшением ушей зрителей-читателей макаронными изделиями — занимаются все СМИ? Все журналы, газеты и телепередачи, вплоть до реалити-шоу и бесплатной макулатуры, набитой объявлениями, гороскопами да несмешными анекдотами?

Задавшись этими вопросами и хотя бы догадываясь об ответах на них — не шибко для себя приятных — Зеленовский впервые за несколько лет работы осмелился сказать «нет».

— Не годится, — были его слова, — про «Поток» еще куда ни шло, а первые два материала — полная чушь.

И пяти минут не прошло, как Зеленовского вызвали в кабинет к самому директору канала. Где строптивому обозревателю объяснили… верней, напомнили кое-какие простые истины. Что заказной материал поступает не просто так, а сдобренный щедрой оплатой — хотя бы часть которой, между прочим, перетекает и в карман самому Зеленовскому. Но если Зеленовского не устраивает такое положение вещей, каналу вполне под силу найти себе другого экономического обозревателя. Выбор здесь имелся богатый: целые толпы студентов ежегодно выпускаются из университетов, считающихся престижными, по специальностям, которые красиво звучат и вроде бы связаны с деньгами… но где устроиться на работу по такой специальности, объяснить выпускникам, вероятно, забыли.

Все это директор канала изложил, не повышая тона. Спокойным, даже с нотками доброжелательности, голосом. После чего замолчал, выжидая, что ответит обозреватель-бунтовщик.

А ответил Зеленовский вполне предсказуемо. Как ни боялся он незнакомца со смертоносным металлическим предметом, но та опасность была… гипотетическая. Угроза убийства вполне могла оказаться пустой. Чем-то вроде розыгрыша, только не забавного, а злого. Или блефа. Далеко не факт, мелькнуло в голове Зеленовского, что человек с металлическим предметом действительно мог его прикончить. И не то, что прикончить — хотя бы снова найти его. Первый раз тому горе-преступнику могло просто повезти. Шансы же на повторную встречу в дебрях многомиллионного города были, наверное, еще меньше, чем вероятность отыскать отломленное игольное ушко среди целого сеновала.

Зато угроза лишиться работы была совершенно реальной. А терять теплое местечко и присоединяться к толпе незадачливых обладателей как бы престижных дипломов, упомянутых директором канала, Зеленовский желанием не горел.

Так что в итоге программа прошла в штатном режиме. Если не считать некоторой суетливости — не замеченной, впрочем, большинством телезрителей.

Осадок, правда, остался. По окончании передачи весь остаток дня Зеленовский подспудно ожидал возмездия от человека с металлическим предметом. Ему даже пришлось просить одного из охранников первым заглянуть в салон внедорожника.

Но никого постороннего охранник в машине не обнаружил. И Зеленовский напрасно еще оглядывался и вздрагивал во время визита в торговый центр — вечером, за продуктами. Равно и когда входил в подъезд, а затем к себе в квартиру.

Никакой металлический предмет в спину Зеленовскому так за все это время и не уперся. А уж тем более не пронзил его и не выстрелил. И никакой голос — негромкий, чуть сдавленный, недобрый и нервный — смертный приговор экономическому обозревателю оглашать не торопился.

* * *

Так прошел еще один день… потом неделя, другая.

Уже пару дней спустя после едва не сорвавшегося выпуска кормилицы-передачи Зеленовский перестал настороженно оглядываться, шагая по улице или входя в подъезд. Обладатель металлического предмета не спешил исполнять свою угрозу, а иных причин бояться за свою жизнь его несостоявшаяся жертва не видела. Мир снова стал мирным и предсказуемым, доступным планированию и оставляющим место мечте. А для людей преуспевающих был даже услужлив. Точь-в-точь как официант в ожидании чаевых.

По всей видимости, думал Зеленовский, тип, влезший к нему в машину, либо не видел того обзора, либо содержание оного его вполне удовлетворило. Вранья в словах экономического обозревателя он по простодушию своему не увидел, вот и (аллилуйя!) по-хорошему отвалил.

Еще примерно через неделю Зеленовский пришел к заключению, что проникший к нему в машину якобы злоумышленник лишь кривлялся, пытаясь нагнать жути. Отморозка, убийцу психованного из себя корчил, а на деле был обычным среднегородским пай-мальчиком. Из тех, кто на людях даже голос повысить боится, предпочитая бормотать полушепотом. И у кого в списке правонарушений (настоящих) значится разве что превышение скорости да вынос с работы какой-нибудь мелочевки из казенного имущества. А предмет металлический наверняка не был ни ножом, ни пистолетом — с тем же успехом он мог оказаться и ручкой «Паркер»… например. Так что выполнить свое зловещее обещание недоброжелатель Зеленовского на деле был не способен.

А когда прошел месяц, Зеленовскому вообще подумалось, что случившееся с ним в машине на подземной автостоянке могло просто… присниться. Или померещиться наяву. Ведь не зря же камеры видеонаблюдения никого постороннего рядом с его внедорожником не зафиксировали. Раз не зафиксировали — значит, и не было.

Конечно, что в галлюцинациях, что во снах, которые трудно отличить от реальности, хорошего тоже было мало. Но, право же, всяко лучше иметь дело с доброжелательным психологом (да хоть даже и с психиатром), чем с отмороженным убийцей. И потратить некоторое время на визиты к врачу не так жалко, как потерять теплое местечко или саму жизнь.

Да, на первый взгляд психиатр — из тех врачей, обращаться к которым неловко, даже стыдно. Но поразмыслив еще немного, Зеленовский решил, что стыд в данном случае ложный. Никто же не стесняется быть голым в общественной бане. Или, скажем, дикари, не умеющие построить ничего сложнее шалаша или гамака, наверняка не считают постыдным справлять нужду на свежем воздухе, ни от кого не таясь.

Вот по этой же причине не стоит стесняться психических проблем жителю большого города — который, как известно никогда не спит, который за любую движуху… и где оттого душевное здоровье сохранить еще труднее, чем физическое. Абсолютно же здоровых людей просто не существует, признают даже медики.

Записаться к психиатру Зеленовский планировал в ближайшие пару-тройку дней, но успел передумать. В голову пришла другая мысль: что злополучная встреча действительно могла иметь место в реальности… но как часть какого-нибудь шоу, типа «Розыгрыша» или «Скрытой камеры». Все-таки не абы где все случилось, но под телецентром. Тогда и отсутствие человека с металлическим предметом на видеозаписях становилось вполне понятным. С телевизионщиков ведь станется подтереть следы — особенно такие и на своей территории.

В общем, Зеленовский успокоился. Вернулся в свой привычный, как привычен хлев для свиньи, рабочий ритм и такой же круг общения. Снова полагал себя здоровым душой и телом… относительно, разумеется, относительно. И не волновался — в том числе и когда, еще почти неделю спустя поздно вечером выходил из лифта в своем подъезде, подходил к двери в квартиру, отпирал ее, переступал порог. А затем привычно хлопнул в ладоши: от этих хлопков у него дома зажигался свет.

Только вот на сей раз свет не зажегся. А из кромешно-темной по случаю позднего часа и короткого светового дня глубины квартиры донесся легкий шорох шагов.

Вмиг почуяв неладное, Зеленовский попробовал было выскочить из квартиры на площадку. Ну и броситься наутек, конечно. Он торопливо дернул дверную ручку… но дверь не открывалась.

«Неужели запереть успел?» — подумал он в отчаянии. Ковыряться же в запорах в темноте…

— Не успеете, — донеслось из темных недр квартиры. Голос остался прежним: негромким и чуть сдавленным. И в то же время звучал он с торжеством. Не иначе, незваный гость угадал намерения хозяина квартиры.

Повернувшись на голос, Зеленовский привалился к двери спиной, судорожно всматриваясь в темноту. Раз удрать невозможно, оставалось лишь встретить злодея… или хотя бы смерть лицом к лицу. Уж хотя бы одного перед собой преимущества, невидимости, он надеялся своего недоброжелателя лишить.

Из темноты показался металлический предмет — и оказался отнюдь не паркеровской ручкой и даже не ножом. Но дулом пистолета. Чье отверстие для пули показалось Зеленовскому даже темнее царящего в квартире мрака.

А вот обладателя пистолета Зеленовский так и не увидел — тот продолжал скрываться во тьме. Ничем кроме звука шагов, голоса, и, конечно же, пистолета себя не выдавая.

И тщетно Зеленовский всматривался в темноту, пытаясь уловить хоть силуэт собеседника, хоть малейшее его движение.

— Гюльчатай, покажи личико, — произнес он с вызовом, нечаянно вспомнив эту фразу из старого фильма. Такой вот постмодерн… раз терять все равно нечего, так можно хотя бы подколоть своего палача.

— А зачем? — человек с пистолетом не повелся, голос его звучал ровно, — что тебе… вам с того, как я выгляжу? Молодой я или старый, толстый или худой, лысый как колено или лохматый-бородатый. Или, если я окажусь красавцем, как Джонни Депп… ну или буду походить на одухотворенного мудреца вроде Ганди… или магистра Йоды, гы-гы — что, тогда умирать тебе… вам будет легче?

— То есть, вы все-таки решили меня убить? — собрал остатки смелости и напрямую спросил Зеленовский.

— Ты… ну ладно, вы поймите, — продолжал разглагольствовать незваный гость, поначалу, казалось, не услышав вопроса, — таких как я, на мель севших, только в этой стране — миллионы. И многие из этих миллионов в своих проблемах вправе винить людей вроде вас. Ребят из телеящика. От которых они ждали подсказок… а что, вы же у-у-умные! В экономике разбираетесь как муха в сортах дерьма, ага. Поверили вам. И на этом погорели. Так вот, уважаемый! Любой из этих миллионов мог решиться достать пистолет, найти вас, умника-советчика гребаного — и навестить. Чтобы свести счеты. Хоть пожилой работяга, выпертый с какого-нибудь «прома» или «строя», хоть молодой хлыщ, которому нечем за новый айфон заплатить. Так какая разница? Для ваших мозгов, которые я вышибу — ни-ка-кой.

«Неужели поэтому камеры его не запечатлели! — с приливом ужаса, теперь уже мистического, пронеслось в голове Зеленовского, — потому, что как он выглядит — никакой разницы!»

— И да, как ты… вы уже поняли, я собираюсь вас убить, — наконец соблаговолил ответить на вопрос собеседника обладатель пистолета, — потому что привык сдерживать обещания. А вот вы, как я понял… люди вроде вас, похоже, в принципе не способны говорить правду. Ни слова. И как такое может быть — теряюсь в догадках. У вас, что хирург что-то вырезал еще в детстве? Отвечать снова необязательно.

— Нет уж, подождите, — возразил, чуть возвысив голос, Зеленовский.

Сентенция человека с пистолетом по поводу правдивости прозвучала для него как вызов. И Зеленовский даже сам того от себя не ожидая, решил этот вызов принять. Да попробовать выкрутиться.

— Вот это обвинение уже полный бред! С чего вы взяли, что я ни слова правды не могу сказать? Да если на то пошло, не вам судить! Прячетесь тут… в темноте. Как крыса.

— Оскорбления не помогут, — буркнул голос из темноты, и Зеленовский с осторожной радостью заметил в нем какую-то обескураженность, чуть ли не растерянность, — а если… в общем, если я в чем-то ошибаюсь, и вам это не нравится — докажите! Опровергните меня. Но не пытайтесь хамить.

Под конец даже что-то вроде обиды промелькнуло.

— Да-а-а, — ободренный этим обстоятельством, Зеленовский перешел в наступление, — доказательств, значит, хотите. Бремя доказательства на меня взвалить. А в курсе, сколько стоит мое слово?

На это незваный гость и вовсе не нашел что ответить — промолчал. Только дуло пистолета чуть дернулось. Страх снова подкрался к Зеленовскому, куснул чуток: «А вдруг он сейчас выстрелит и на этом все закончится?» Но обозревателя уже было не остановить. Отступать-то некуда.

— Значит, вот что я вам предлагаю, — произнес он серьезным деловым тоном, — что-то вроде сделки. Я скажу вам правду… понравится она вам или нет, не важно. Попытаюсь сказать… уж слово-то правдивое в любом случае из себя выдавлю. Но вы за это оставите меня в живых. Идет?

— Идет, — со вздохом ответил голос из темноты после нескольких секунд нерешительного молчания.

— Окей, тогда вот вам и правда, примите-распишитесь, — начал Зеленовский, — вы… хотя перед кем я расшаркиваюсь? Ты, дорогой мой — придурок. Да-да, тупой придурок, не способный думать своей башкой и не нашедший ничего лучше, чем обратиться за помощью, за советом мудрым… куда?! К телеэкрану. Будто других вариантов не было. И даже с элементарной логикой у тебя нелады. Не то бы ты хотя бы задумался: а почему я, Леонид Зеленовский, если действительно все знаю про экономику, про всякие рынки и инвестиции — почему тогда моей фамилии нет в списке «Форбс»? Но видимо у вас, придурков, задумываться не принято.

Еще ты придурок самоуверенный… интересно, как данный биологический вид называется на латыни? Вроде Culus Superbus, если память не изменяет. В любом случае самоуверенность тебе на пользу, парень, все равно не идет.

Вот скажем, если бы ты с месяц походил в секцию бокса — решился бы ты после этого выйти на ринг против профессионала? А то и чемпиона? Нет ведь. Потому что заранее знал бы, чем такой поединок закончится.

Но тогда почему же ты решил, что сможешь в одиночку, как сейчас модно говорить, «поиметь Систему»? Переиграть целые корпорации и банки, спекулируя акциями и надеясь сэкономить на выплатах по ипотеке, выбирая по ней якобы фантастически-выгодные условия. Ну да, для кого-то валютная ипотека и впрямь фантастически выгодна. Для тех, кто тебе ее дал. Вон, какой навар получили просто на разнице курса. А кабы в возможности навара сомневались — думаешь, стали бы вообще ее выдавать, да под низкий процент? Нет, ибо не все вокруг такие придурки как ты.

Наконец, ты придурок трусливый. Даже с пистолетом в руках то сзади подкрадываешься, то в темноте прячешься. Боишься показаться на глаза мне, безоружному. И придурок наивный. Или просто узко мыслишь, дальше собственного носа не видя. Вот если любимая футбольная команда проиграет, ты кого винишь — неужели спортивного комментатора? Как ты сам любишь говорить, отвечать необязательно.

Но соль в том, что команда проигрывает из-за неумения играть или из-за того, что соперники сильные попались. Ну а ты проиграл… я уже сказал, почему. Потому что придурок. А я — по большому счету тот же комментатор. Лишь рассказываю о происходящем на стадионе под названием Экономика или Мировой рынок, но сам на это происходящее не влияю. Ладно, может и влияю, но до того ничтожно, что если в одной из команд играют любители или просто придурки, то помочь им выиграть я не способен при всем желании.

Ну и, последнее. Доказательство, так сказать, от противного. Вот, допустим, убьешь ты меня. И что? Даже полный придурок должен понимать, что ни долг никуда не денется, ни работа высокооплачиваемая с неба не свалится. Что тогда остается? Злорадствовать, что я лежу с вышибленными мозгами и никого больше не обману, лапши ни на чьи уши не повешу?

Так вот, дорогой мой глубоко неуважаемый придурок! Даже в этом случае радоваться тебе предстоит недолго. Ровно до того, как и на телевидении и в журналах найдут мне замену. Был, значит, Зеленовский — будет какой-нибудь… ну, Красноперенко, например. И будет нести с экрана и с журнальных страниц ровно то же, что и я. Почему, спросишь ты? Да потому что все остальное в этом мире останется на прежних местах. Включая, увы, тебя.

И что тогда ты сделаешь? Захочешь убить и этого тоже? А потом следующего? У-у-у, боюсь, патронов не хватит.

— Вот да, — голос в темноте вздохнул, — не хватит… на вас, гадов. Вот это действительно, правда.

И дуло пистолета медленно, неохотно опустилось.

9-13 января 2018 г.

Испытание

«Тук! Тук-тук-тук…»

Федя покрутил краны, ослабляя поток воды из душа. А с ним и тот шум, который она издавала. Прислушался… нет, ему не показалось. Снаружи, за пределами душевой (совмещенной с туалетом, но почему-то называемой ванной) действительно кто-то стучал. Кому-то понадобилось попасть в эту комнату общаги, которую Федя делил еще с двумя студентами. Другого объяснения в голову не приходило, поскольку оба соседа с утра отправились на занятия. Оставив комнату в почти полном Федином распоряжении.

«Тук-тут-тук-тук! Тук-тук-тук!»

Что показалось странным, так это сам стук. Какой-то он был непривычно звонкий и легкий. Как будто стучали не в дверь и точно не по батарее. А… неужели по оконному стеклу?!

Приоткрыв дверь душевой, Федя высунулся наружу и шепотом ругнулся, поразившись своей сообразительности. В окне маячила физиономия пятикурсника Ярика Савельева, известного также как «легенда Физтеха». И тот факт, что окно в этой комнате выходило на лоджию, не делал присутствие Ярика по другую его сторону более объяснимым. Пятый этаж как-никак.

— Я… сейчас, — буркнул Федя, махнув рукой.

Наскоро обтершись полотенцем, он так же поспешно натянул трусы и футболку. Потом, секундочку помешкав, накинул еще пуховик. И только после этого отворил дверь, ведущую на лоджию.

Хоть и не баловали коммунальщики общагу избытком тепла — что в батареях, что в водопроводе — ну так и снаружи стоял отнюдь не май-месяц. А декабрь, когда зима не просто близко, но уже подошла вплотную и тянется к тебе со своими жгуче-леденящими поцелуями. Таким вот леденящим Феде показался воздух, прорвавшийся с улицы, на контрасте с горячим… ну, почти горячим душем.

— Ты это… как туда попал-то? — первым делом спросил Федя, обменявшись с Яриком рукопожатиями.

— Прости, промахнулся, — Савельев развел руками. Вроде как виновато.

Если судить объективно, в таком ответе было немногим больше смысла, чем в самом внезапном появлении человека на лоджии пятого этажа. Вот только, к добру или к худу, но объективность Феде была положительно чужда. Иначе говоря, значение для него имел не только сам ответ, но и кто именно отвечал. И здесь не лишним будет сказать, что про себя Федя привык делить всех обитателей универа на три неравные части.

В первой он числил таких же, как он, судьбой, мягко говоря, не балованных пацанов и (реже) девчонок. Тех, для кого поступление в ВУЗ крупного города было последним шансом избежать падения… или, скорее, погружения на общественное дно, густо заваленное бутылками из-под паленой водки и разными неприятными бумажками, вроде полицейских протоколов.

Вторая часть была противоположностью первой. Сюда Федя зачислял «маменькиных сынков» — хоть зубрил, они же ботаны, хоть мажоров, обучавшихся на родительские деньги. Частенько за эти же деньги они еще улаживали проблемы с зачетами и экзаменами. Или пытались уладить — в зависимости от того, с каким преподом пришлось иметь дело.

Что ботаны, что мажоры не имели проблем ни с пропитанием, ни с крышей над головой — живя с родителями либо снимая квартиры. Что те, что другие посматривали на Федю и ему подобных свысока. И даже не прочь были позлорадствовать, когда у кого-то выходила запарка с сессией, отчего сам статус студента повисал на волоске.

Упражнения в остроумии… нет, скорее в «ослоумии» по этому поводу не блистали разнообразием и крутились вокруг одной-двух тем. Как правило, «верные товарищи» спешили напомнить незадачливому однокурснику либо о необходимости скорого похода в военкомат (со всеми вытекающими) — либо о прелестях возвращения в родной Мухосранск.

Ну ладно, зубрилы-то хотя бы могли поделиться конспектами лекций, если тот же Федя имел несчастье какие-то из них пропустить. Могли с лабораторками помочь. Тогда как мажоры-договорники только и знали, что задирали нос да брезгливо морщились. Точно не студента, такого же, как они, видели, но кучу дерьма, невесть как возникшую посреди дороги. А Федя высокомерного отношения к себе не любил, нет. И не прощал даже девчонкам.

Ну и, наконец, к третьей категории собратьев по важному делу — обгрызанию гранита науки — Федя относил одного человека. Одного-единственного. И был им не кто иной, как Ярослав Савельев. Студент пятого курса и по совместительству «легенда Физтеха».

Учился он сносно, но за красным дипломом не гнался. И потому нос тоже не задирал… как, впрочем, не отличался и дружелюбием. Во всяком случае, студенческих попоек по случаю чьей-нибудь днюхи или иного праздника упорно избегал.

Да, конспектом он мог помочь — если, конечно, не успевал его никуда деть, ведь между Яриком и тем же Федей разница составляла два курса. Но вот курсовую перекатать или заглянуть в журнал по лабораторному практикуму, если и давал, то с заметной неохотой. И то при условии, если положение товарища-студента было совсем уж аховым.

Впрочем, с другой стороны, и сами товарищи-студенты не горели желанием брать его курсовики. Ибо установить их подлинное авторство сумел бы даже самый недалекий и легковерный препод.

А дело было вот в чем. Если у большинства студентов курсачи состояли из кусков, переписанных, а то и тупо скопированных из книжек, а чаще с интернет-сайтов, то Ярик Савельев писал свои работы сам. Наполняя их собственными, что ценно, результатами экспериментов, выкладками и выводами. За этим и не только он каждый день по многу часов проводил в подвале университетского корпуса, отведенном под лаборатории. Где либо собирал что-то, возясь с отвертками и паяльником, либо ставил очередные опыты.

Собственно, именно трудолюбие было главным качеством Ярика. За годы учебы Савельев собрал своими руками несколько новых установок для лабораторных практикумов, подновил парочку старых. Не остановившись на этом, он усовершенствовал даже кое-какие из установок и приборов, используемых преподавателями, не забросившими научную деятельность. Да еще написал ряд программ для обработки результатов. А сами результаты, время от времени получаемые Яриком, оказывались настолько интересными, что вырастали в полноценные научные статьи.

Да, время учебы в универе для Ярика Савельева подходило к концу — шел пятый курс, работа над дипломом. Но преподы менее всего хотели расстаться с «легендой Физтеха». Один доцент даже звал Савельева в аспирантуру. Надеялся, не иначе, его стараньями прокачаться до целого профессора.

Что до Феди, то у него перед «легендой» имелся свой должок. Подержанный и далеко не новый ноутбук, который он купил по дешевке через объявление в Интернете, проработал чуть больше недели. После чего в лучшем случае сверкал синим экраном во время загрузки, в худшем — тогда же, вскоре после включения, экран тупо гас. И, увы и ах, ни в одной ремонтной мастерской Фединой беде помочь не смогли. Да и не больно-то, наверное, хотели. Ведь и ноутбук был старый, и клиент его избытком денег похвастаться не мог.

А вот Ярик, обратиться к которому посоветовал один из однокурсников, не взял с Феди ни рубля. Зато, поковырявшись денек, вернул-таки ноутбук к жизни. Что он проделал для этого, Федя не видел, но возвратившись к хозяину, ноутбук снова пахал и продолжал пахать вот уже почти год.

За это Федя Ярика сильно зауважал, даром, что прежде считал лишь одним из ботанов-задавак и занудой. И вот теперь, увидев старшего товарища за окном, на лоджии, Федя хотя бы в глубине души признавал: уж если «легенде Физтеха» пришлось вдруг явиться нежданно-негаданно на лоджию его комнаты, значит есть для того у «легенды» веские причины. А потому был готов принять любое объяснение.

— В смысле, промахнулся? — не понял Федя, усаживаясь на свою кровать, тогда как Ярик остался стоять, — как забрался-то вообще? Летать, что ли, научился?

Ответь Савельев утвердительно даже на этот, полушутливый, вопрос — Федя не сильно бы удивился. И еще меньше бы усомнился в его правдивости. Порой трудолюбие творит чудеса — и в чьем-чьем, а в Ярикином исполнении к чуду он был морально готов. В смысле, к новому чуду после воскрешения обреченного, казалось бы, ноутбука. Ведь кто знает, на что способен этот уникум.

Вот только ответ Савельева оказался совсем другим:

— Летать… нет, гравитацию победить мне пока не под силу, — от Фединого слуха не укрылось это «пока», даром, что произнесенное как бы вскользь, — но это и к лучшему. И… строго говоря, сам-то я никуда не забирался. Вообще никаких движений не совершал… ну, почти.

— Поясни-ка, — не понял его собеседник.

— Насчет относительности движения еще Галилей утверждал, — начал Ярик, — то ли ты сам двигаешься, то весь мир мимо тебя — субъективно отличить невозможно.

— Допустим…

— Я это к тому, что сам-то я оставался на месте. Зато Земля, знаешь ли, вращается.

— Ну… уж это и я знаю, не дурак, — проговорил Федя не без досады, чувствуя некоторую снисходительность со стороны незваного гостя, — Земля вращается — и мы вместе с ней.

— Обычно — да, — подтвердил Савельев, — но я нашел способ… так сказать, ненадолго освободиться от этого процесса.

— А вроде говорил, что гравитацию победить не можешь, — ворчливо напомнил ему Федя, но Ярик словно не заметил замечания.

Сунув руку за пазуху… вернее, во внутренний карман не снятой, но расстегнутой в помещении куртки, он достал оттуда… смартфон? Нет, скорее, некое устройство, бывшее когда-то смартфоном.

Теперь же некогда изящный и компактный гаджет был изуродован жутким, почти кубическим наростом, выступавшим из его задней части. Какая-то пластиковая коробочка с парой металлических усиков… антенн, по всей видимости.

Коробочка не гармонировала с самим телефоном ни по цвету, ни по пропорциям, вызывая ассоциацию не то с горбом, не то с грибом, проросшим на трухлявом пне. Или с опухолью.

— Дисторсер… дистортер, — проговорил Ярик, и голос его дрожал от волнения, — или по-русски: исказитель… искажатель… искривитель. В общем, не придумал, как назвать, чтобы и кратко было, и слух не резало, и суть передавало.

— А в чем суть-то — поясни, — осторожно попросил Федя, — глядишь, вдвоем что-нибудь да придумаем.

— Устройство генерирует специальные волны, которые воздействуют на пространственно-временной континуум на квантовом уровне, — изрек Савельев, стараясь говорить медленно и вполголоса; осторожно, как будто и сам не верил в названные им свойства, — проще говоря, искривляют временной поток относительно пользователя. Позволяет… так сказать, отклониться от естественного… общего для землян хода времени. Небольшое перемещение во времени…

— А-а-а! — с воодушевлением воскликнул, перебивая его, Федя, — так ты че… что-то типа машины времени изобрел?! Крутяк! Ай, молодец, бро, я всегда в тебя верил!

Поднявшись с кровати, он похлопал Ярика по плечу.

— Всегда верил… в душе! Знал, что уж ты-то нечто подобное сварганить сможешь — рано или поздно. Ибо если не ты, то никто. Никто больше с этим не сладит.

— Ну, вообще… машиной времени в привычном понимании эта штука не является, — сказал Савельев с ноткой смущения, — более того, я сомневаюсь, что путешествовать во времени, как это описано Уэллсом, например… или у его последователей, в принципе возможно. Ведь время идет, а Земля не стоит на месте. И вокруг оси вращается, и вокруг Солнца. Не говоря уже о том, что вселенная расширяется. А значит, и само Солнце со всеми планетами движется… хоть и медленно. Из-за всего этого, переместившись во времени, можно оказаться совсем не в той точке пространства, с которой ты стартовал. Может вообще за пределы Земли занести. Или в ее недра… на такую глубину, что даже буровики не отыщут.

— Но?.. — в нетерпении вопрошал Федя.

— Но этот факт я решил обратить себе на пользу, — Ярик улыбнулся торжествующей улыбкой победителя, — раз перемещение во времени равносильно перемещению в пространстве… вернее, Земля успевает сместиться относительно пользователя этого девайса, значит сам период времени, на который перемещаешься, можно программировать, чтобы за счет искажения временного потока попасть в нужное тебе место.

— Крутяк! Я ж говорил — крутяк! То есть… и на другие планеты — тоже? Типа — раз, и ты уже там?

— Увы, нет — Савельев развел руками, — то есть, теоретически-то, конечно, можно. Но в этом случае рассчитывать можно только на движение небесных тел за счет расширения вселенной. А это очень медленный процесс. Чтобы на месте Земли под нами оказалась какая-нибудь другая планета… ох, я даже не берусь оценить, сколько времени на это потребуется. А чтоб переместиться на такой срок, нужна уйма энергии. Столько, что этому маленькому приборчику не потянуть точно.

На последних словах он еще поиграл изуродованным смартфоном в руке, как бы показывая, о каком именно приборчике идет речь. А затем продолжил:

— Да и даже, чтобы в пределах земного шара путешествовать… тут тоже свои трудности есть. Из них самая главная — это установление зависимости между временем и движением Земли. Как можно более точной зависимости. Да, движение это, ее траекторию и в рамках простых моделей описать можно. Но очень грубо. Потому что и Земля не является идеальным шаром, и орбита у нее не круглая, а, скорее, эллиптическая. Да и про наклон земной оси забывать не стоит.

Но и это все только полбеды. Допустим, модель усложнили, зависимость установили… можем предсказать, куда и когда Земля относительно нас переместится. Но это лишь прямая задача, а прямая задача решается проще, чем обратная. Тогда как нам решить нужно как раз обратную задачу: установить промежуток времени, за который Земля обернется таким образом, чтобы вместо пункта отправления ту же точку пространства занял нужный нам пункт назначения. Понятно?

— Типа того, — без энтузиазма пробурчал Федя, слушая эти разглагольствования вполуха и даже с толикой разочарования. Знакомство с чудодейственным изобретением местного гения грозило обернуться нудной лекцией по небесной механике — надо ж было так не подфартить!

— Так вот, — все разливался соловьем Ярик, — как я уже сказал, обратные задачи решать сложнее, чем прямые. И моя задача не стала исключением. Тем более что при решении приходится еще выбирать направление перемещения во времени — вперед или назад — чтобы промежуток… ну и расход энергии оказался наименьшим.

Наконец, численные методы для ее решения — они тоже… того. Несовершенны. А точность в данном случае — реально «наше все». Всего за секунду Земля успевает, во-первых повернуться вокруг оси так, что ее поверхность смещается почти на полкилометра. А во-вторых по орбите вокруг Солнца она одновременно проходит путь километров в тридцать. В этой связи… ты понимаешь: при перемещении в пределах города счет идет даже не на секунды — на доли секунд. Не всякие часы способны зафиксировать эту разницу.

— И вот поэтому… как ты сказал? Промахнулся? — сообразил Федя.

— Вот-вот, — подтвердил Савельев, — как мог… точнее, успел усовершенствовать и алгоритм численного счета, и саму модель движения Земли. Но, видимо, точность тут требуется совсем уж ювелирная. Потому я и оказался на лоджии. Хотя рассчитывал попасть непосредственно в комнату.

— Похвастаться, — не спросил, а констатировал Федя, — эффектно появившись. Да, это было бы круто, если б сработало. Но вот интересно, а почему именно передо мной? Не, я, конечно, не против. Даже честь для меня, по чести сказать. И все-таки?.. У нас ведь на Физтехе народу — не одна сотня учится.

— Свободное время, — услышал он в ответ, — насколько знаю, у тебя достаточно свободного времени, чтобы мой визит тебя не слишком обременил. Мой визит… и просьба.

— Ну да, со свободным временем ты угадал, — подтвердил Федя, — пары сегодня будут только после обеда. А с работы меня выперли… опять. Стоп! Это о какой ты щас просьбе?..

— Изобретение сыровато, — осторожно, как бы издалека начал Ярик, — требует испытаний. А алгоритмы для расчетов — соответственно, отладки, усовершенствования. Мне же… прости, заниматься этим… да, некогда. Над дипломом нужно поработать, научному руководителю обещал на следующей неделе кое-какие промежуточные результаты показать.

— Зато у меня свободного времени уйма, — дополнил его объяснения Федя, — а еще ты был уверен, что уж я-то тебе не откажу. После того, как ты ноут мой оживил.

Савельев кивнул, а собеседник его подытожил:

— Ну что ж. За ноут я тебе действительно благодарен, так что отпираться не буду. Только… покажешь, как пользоваться?

* * *

Сложностей в использовании Ярикиного творения, которое Федя про себя прозвал просто Приборчиком, по большому счету не было. Приложение, разработанное Савельевым, подгружало карту из Яндекса; пользователь простым движением пальца выбирал на ней пункт назначения, после чего специальной кнопкой на экране запускал программу расчета времени. А следом и сами процессы, которые, рождаясь в пластиковой коробочке-наросте, искривляли временной поток.

Уже при первом, самом поверхностном, знакомстве с Приборчиком Федя успел порадоваться за его создателя, ведь Ярику, если подумать, в некотором смысле повезло. Повезло взяться за свое изобретение в такое удачное время, когда человечество научилось наделять карманные устройства вроде телефонов и планшетов функциями почти полноценных компьютеров. Для чего в карманное устройство впихнули довольно-таки мощный процессор, который можно было использовать, в том числе для сложных расчетов.

Воистину — не изобрети человечество смартфон, устройство для искажения временного потока точно не было бы таким компактным и удобным. Скорее всего, занимало бы целую комнату… ну или хотя бы рабочий стол. И испытывали бы его отнюдь не студенты. Пусть даже студенты Физтеха.

Итак, пользоваться Приборчиком казалось и удобно, и просто. А вот заставить себя приступить, собственно, к испытаниям — гораздо трудней. И страх перед новым, сырым, да еще столь диковинным устройством был ни при чем. Как раз страха-то не было, как ни удивительно. Это предательское чувство Федя сумел легко прогнать, решив, что коль с Яриком ничего страшного не случилось, то и ему опасаться нечего.

Какой страх! Напротив, было интересно. Как интересным бывает все новое, незнакомое.

Но вот куда именно можно было переместиться с помощью чудо-девайса, Федя долго не мог решить. Первую мысль — телепортироваться на третий этаж общаги, сплошь населенный девчонками — он почти сразу отбросил. Да, наверное, это могло показаться прикольным: внезапно появиться, причем, желательно, одетым только в собственный волосяной покров, да еще выкрикнуть что-то типа «вот он и я!» Ну так с тем же успехом Федя мог просто спуститься на тот этаж, хоть по лестнице, хоть на лифте. И в том же виде. Вряд ли реакция тамошних обитательниц сильно бы отличалась.

Следующей идеей, посетившей Федину голову, было переместиться на крышу высотки, маячившей за окном. Но и от нее доброволец-испытатель, немножко подумав, отказался. Во-первых, как и в случае с этажом девчонок, он мог и своим ходом туда добраться. Ну а во-вторых, не видел в этом резона.

Правда-правда — что он забыл на вершине гигантского, торчащего из тела города, штыря? Селфи сделать на фоне городской панорамы? Ну, так это модное увлечение Федя отчего-то не разделял. Да и вообще к социальным сетям, этим виртуальным ярмаркам тщеславия, был равнодушен.

Еще что? Домой ненадолго махнуть? Увы, его «малая родина» была не из тех мест, по которым скучают и куда хочется вернуться. Как-то не тянуло Федю в родной городишко, вызывающий уныние одним своим видом. И где из всех достопримечательностей — только чудом не закрывшаяся фабрика. Ну и еще одинаковые, будто клоны, гоп-компании, по одной в каждом дворе.

Не вызывало ностальгии и воспоминание об отчем доме. Начиная с подъезда, где краска уже почти скрылась под бесчисленными надписями, то похабными, то просто нецензурными. И заканчивая родителями. Подвыпившим отцом да матерью, постоянно ломающей голову над тем, как убить двух зайцев: и за квартиру заплатить из тех копеек, что отец приносил с фабрики, и не протянуть ноги от голода. Едва ли эта задача была намного проще тех, с какими столкнулся Ярик, создавая Приборчик. И потому мать целыми днями пребывала в печали и раздражалась по любому поводу.

А коль так — едва ли Фединому появлению дома обрадовались бы. Значит, визит туда отпадал. И что тогда оставалось?

Конечно, Федя мог смотаться в какую-нибудь другую страну — желательно, экзотическую и теплую. Где батареям не приходится сражаться с зимними морозами.

О да, это было бы неплохо: искупаться в море, поваляться на песочке, попробовать тропических фруктов (не из торгового центра — свежих!) ну и, конечно же, познакомиться с какой-нибудь из местных красоток. И никаких виз, загранпаспортов, билетов и таможни. Да и расходы минимальные.

Да что там «неплохо» — это был бы просто класс… кабы не целых два «но». Во-первых, оставшись без работы, Федя был на мели и потратиться хотя бы на чужеземные фрукты позволить себе не мог. Ну а во-вторых, на то, чтоб хотя бы вкусить все прелести пребывания в теплом экзотическом краю, времени могло потребоваться немало. Прогуливать же занятия Феде не хотелось. Особенно потому, что надвигалась сессия, а перед нею зачетная неделя. Когда преподы, точно сговорившись, грозили неприятностями, прежде всего, прогульщикам.

Учитывая это, Федя решил отложить перемещение к пальмам и скудно одетым смуглым красоткам хотя бы до субботы. А к Ярикиному изобретению прибегнуть для куда более прозаичной цели.

Дело в том, что какой-то неведомый умник поместил общагу, в которой жил Федя, чуть ли не за полгорода от большинства универовских корпусов. Включая тот, увы, где размещался Физтех. Да, автобусы и маршрутки ходили регулярно и довозили, самое большее, за полчаса. Но зачем себя утруждать, если тот же самый путь можно преодолеть мгновенно?

Посещенный такой вот мыслью, когда пришло время отправляться на занятия, Федя не пошел на автобусную остановку. Но, не забыв одеться, да прихватив телефон, ручку и общую тетрадь (действительно общую — по всем предметам, предусмотренным в этот день), взялся за изобретение Ярика.

Найдя на карте корпус Физтеха, Федя нажал на кнопку «Старт». После чего с замиранием сердца смотрел, как искажается зрелище комнаты в общаге — точно картинка на неисправном телевизоре. А потом, расправляясь, превращается…

Федя рассчитывал телепортироваться метров за полсотни от крыльца. Но ошибся, точь-в-точь как давеча Ярик. Оказавшись сразу в длинном полутемном коридоре, между рядами дверей в аудитории.

На Федино счастье еще шла очередная пара — в коридоре никого не было. Точнее… почти никого. Какой-то ботан зубрил толстый учебник, бормоча себе под нос и зачем-то расхаживая по коридору взад-вперед. С ним-то Федя и столкнулся, едва вернувшись из искривленного временного потока в нормальный.

Зубрила столкновения не ожидал, растерялся. И уж точно не заметил, что встреченный им собрат-студент словно появился перед ним из ничего.

— Под ноги смотреть надо, — сердито буркнул ему Федя, справедливо решив, что лучший вид защиты — это нападение.

И зашагал по коридору в поисках нужной аудитории.

Он еще не знал, что очень скоро изобретение Ярика ему очень понадобится. Причем по причинам, куда более серьезным, чем утоление мечты об экзотических странах или нежелание тратить время на автобус.

* * *

Началось это вечером. Когда вернувшийся с занятий Федя, скинул пуховик, бросил в направлении тумбочки тетрадь и, ведомый чувством голода, помноженным на привычку, подошел к холодильнику. Открыл его дверцу и заглянул внутрь — ища, чем наполнить опустевший за день желудок.

Жест этот, несмотря на обыденность, на сей раз не остался незамеченным для соседей по комнате — оба они тоже успели освободиться.

— Че-то запахло чем-то… нехорошим, — лениво проговорил один из соседей, четверокурсник Степа с биофака, лежа на кровати поверх покрывала и подложив руки под голову, — ничего не чувствуете?

Ни к кому конкретно он не обращался. Так, словно в пустоту бросил. Но второй сосед, Леня, не замедлил среагировать. Для чего даже отвлекся от прохождения «GTA» на игровой приставке.

— Угу, — таковы были его слова, — чую… гнусный тухловатый запашок… халявы.

Последнее слово он произнес, растягивая и смакуя. А перед этим еще изобразил, будто принюхивается — поморщил нос, посопел подчеркнуто громко.

— Во! Точно, — воскликнул Степа и затем обратился лично к Феде, — слушай, Федян, а ведь Лео прав. Не, я, конечно, понимаю: «Твое, мое — все наше». И, в конце концов, общага от слова «общий». Но и ты пойми, чувак. Вот ты берешь из холодильника, берешь… а давно ль последний раз ты туда что-то подкладывал? Просто задайся таким вопросом, лады?

Пристыженный, точно пойманный с поличным, Федя отпрянул от холодильника. Ответ на вопрос соседа по комнате он знал — благо, на память не жаловался. Последний случай, когда Федя участвовал в пополнении общих на комнату запасов провизии, имел место на прошлой неделе. А потом его выставили с работы, да не рассчитались при этом, что особенно обидно. И вот с той-то поры Федины финансы поют даже не романсы, а что-то похожее на песни о войне. Или вовсе похоронный марш.

Стипендия ожидалась только в конце месяца, да и не покрывала она всех нужд молодого и вроде все еще растущего организма. Не приходилось рассчитывать и на помощь родителей. Во-первых, у них и самих с деньгами было не ахти. А во-вторых, как подозревал сам Федя, отправив отпрыска получать высшее образование (неслыханная роскошь по меркам их семьи!) родители сочли свои обязательства перед ним выполненными. И дальше этому яблоку, отлетевшему от яблони на сотни километров, надлежало катиться самостоятельно.

Таковы были причины превращения Феди, пусть в невольного, но халявщика. Федя знал о них, не забывал (забудешь такое, как же!), но посвящать в них соседей резону не видел. Едва ли Степу и Леню вообще интересовало, почему человек, деливший с ними комнату, не мог пополнять холодильник, а не только брать из него. Степин вопрос был сугубо риторическим и преследовал единственную цель. Напомнить Феде, что халявщиков никто и нигде не любит. Их в лучшем случае терпят. Да и то недолго. Причем это «недолго» для Феди сегодня закончилось.

Однако кушать хотелось. Как ни старались некоторые преподы отбить у студентов аппетит своими зело сложными заковыристыми предметами или снотворной манерой вести лекции, но организм брал свое. Особенно после пребывания на свежем воздухе. И что делать бедному голодному студенту? Побираться на улице, в переходе? Или магазин ограбить?

Вот тут-то Федю осенило — на последней мысли. Он понял, как и проблему голода для себя решить (хотя бы на сегодня), и реабилитироваться в глазах соседей. Нет, он не собирался врываться в какой-нибудь ларек с оружием в руках, да сокрыв лицо маской. Тем более что ни маски, ни оружия не имелось. Но зачем вообще прибегать к такой примитивной тактике, когда в его распоряжении творенье местного молодого гения, «легенды Физтеха», чудодейственный Приборчик?

— Согласен, давно не подкладывал, — пробормотал Федя, ободренный внезапно настигшей его идеей, — не вопрос, пацаны. Могу прямо щас сгонять… прикупить чего-нибудь. Забыл, просто…

В ответ Леня только пожал плечами, не отрываясь от приставки, а Степа хмыкнул.

— Только че-нибудь съедобного, — такой вот как бы шуткой напутствовал он соседа.

Снова наспех одевшись, Федя покинул общагу и зашагал к торговому центру, расположенному в нескольких кварталах. Пытать счастье ближе он счел рискованным — в магазине могли запомнить его и узнать при следующем визите. Использовать же гаджет Савельева еще и для того, чтобы переместиться к какому-нибудь магазину на другом конце города, Федя счел бессмысленным расточительством. Ну, по крайней мере, на этот раз.

Хватит и одного перемещения, думал он. Ровно тогда, когда без Приборчика не обойтись.

План, скороспело родившийся в Фединой голове, был прост до идиотизма. Настолько, что Федя даже успел подумать, что прогресс, движенью которого способствовали, в том числе и выпускники Физтеха, не лучшим образом сказывается на умственных способностях людей. Приучает их рассчитывать на могущественные высокотехнологичные приспособления — а заодно и к мысли, что самим-де думать-напрягаться ни к чему. А вот если б не было у того же Феди созданного Яриком Приборчика…

Однако ж Приборчик у Феди был. И он с успехом его использовал.

Войдя в зал торгового центра подобно многим обычным покупателям, Федя принялся не спеша бродить между рядами полок, наполняя прихваченную на входе пластиковую корзину всем, на что падал его взгляд. И от чего во рту выделялось больше слюны.

Сначала в корзину попали несколько банок рыбных консервов, пачка макарон, батон хлеба. Затем, точно спохватившись (платить-то не придется!) Федя снял с полки еще крупный кусок сыра, палку копченой колбасы, пару копченых рыбин, а напоследок — еще и три банки пива.

Наполнив корзину, Федя принялся петлять между полками в поисках удобного (в смысле — безлюдного) уголка. Сделать это было не так-то просто: вечер после рабочего дня согнал в торговый центр кучу народа. Но с другой стороны перенос с помощью Приборчика отнюдь не занимал много времени. Чтоб воспользоваться им, Феде всего-то требовалось улучить секундочку-другую, когда на студента с корзиной никто не смотрел. В любом случае, бесследно исчезать на глазах у хотя бы одного свидетеля Федя не собирался. Ибо очень сильно сомневался, что Ярику Савельеву требовалась подобная «реклама».

В конце концов, удобный момент Феде таки представился. Подобравшись поближе к подсобке, до которой большинство покупателей принципиально не доходили, студент-испытатель вытащил переделанный Яриком смартфон, выбрал на карте небольшой дворик за общагой и нажал заветную кнопку.

Снова картинка мира, окружавшего Федю, превратилась в собственное отражение в кривом… очень кривом зеркале. А затем наступила темнота — с непривычки. После ярко освещенного торгового зала Федя оказался за общагой, по соседству с тремя ржавыми гаражами, мусорными баками и всего одним фонарным столбом. С темнотой зимнего вечера этот, последний, сражался не очень-то успешно, как и тусклый свет из окон.

Впрочем, если не считать самого по себе неудобства от мгновенного перехода из света в темноту, недостаток первого был как раз на руку Феде. Меньше света — меньше людей смогут заметить, чем он занят. И оценить, насколько это занятие является честным и законным.

С полминуты просто постояв, привыкая к темноте, Федя затем про себя ругнулся оттого, что забыл захватить пакет. С ним было бы удобнее — но что есть, то есть.

Консервные банки и сыр Федя с грехом пополам распихал по карманам. Банки с пивом так и вовсе сунул за пазуху да пытался поддерживать руками, чтобы не упали. Добиться этого было нелегко, поскольку и сами руки оказались заняты — колбасой, хлебом и копченой рыбой.

Что до корзины из торгового центра, то она нашла последний приют в одном из мусорных баков. Брать ее с собой значило вызывать у тех же Лени и Степы ненужные подозрения. Да и улика как-никак — в том случае, если в торговом центре заметят кражу продуктов и обратятся в органы.

Да, оказавшись в мусорном баке за общагой, корзина тоже тянула на звание улики — указывая именно на обиталище студентов, как на логово наглого воришки. Вот только на этом след, к несчастью для правоохранителей, обрывался. Студентов в общаге проживало не одна сотня, просеивать их в поисках вора было не легче, чем прожить на стипендию. Продукты же… ну а что продукты? Съел — и нету.

Кое-как удерживая свои трофеи, Федя прошмыгнул к парадному входу в общагу. Под хмурым взглядом комендантши миновал проходную; шел медленно, ежесекундно со страхом ожидая, что банки с пивом вывалятся из-под пуховика. Да лелеял надежду на то, что у коменды сегодня хорошее настроение.

Поднявшись при помощи лифта на пятый этаж, Федя подошел к двери в свою комнату и кое-как постучал свободными конечностями — то есть ногами.

Открыл ему Степа. Открыл — и расплылся в улыбке, достойной Чеширского Кота, когда увидел, что сосед вернулся отнюдь не с пустыми руками. Да сам еще посторонился эдак, почтительно, пропуская Федю на порог.

— Ну, ни хрена себе, — только и мог он сказать. Точнее, пробормотать вполголоса, в растерянности.

— Сюрприз! — воскликнул Федя, зачем-то еще вскинув над головой руку, державшую батон и палку колбасы.

При этом одна из банок пива, оставшись без поддержки, вывалилась у него из-под пуховика и упала на пол.

— Ого! Такие сюрпризы по мне! — отозвался теперь и Леня, по такому случаю забывший об игре.

* * *

Прошел день. Потом еще один и еще.

Обстановка в комнате разрядилась, атмосферу снова можно было назвать дружеской. Во всяком случае, халявщиком Федю пока больше не называли. Не явились по его душу и люди в погонах. Даже в окрестностях общаги полицейская машина не появилась ни разу — в противном случае, Федя увидел бы ее из окна. Но машины с мигалкой и синей полоской не было. Так что если поначалу Федя и испытывал некоторые опасения, то к субботе они рассосались.

Правда, взамен их в глубине души обосновалось нечто неприятное, даже муторное — ощущение непоправимой ошибки, неправильности, даже отвратительности собственного поступка. Засев будто заноза, это чувство не столько сильно, сколько навязчиво донимало Федю всякий раз, когда ему нечем было заняться. Тогда он оставался наедине с собственными мыслями, и мысли эти походили на вопросы. «А может, зря я это сделал?» Или: «А можно ли было не красть?» Ну и, наконец: «Вот я украл, а до чего еще могу докатиться?»

Возникло даже (даром, что слабенькое) желание отнести остатки продуктов в торговый центр и явиться с повинной. Но с этим порывом Федя сладил относительно легко. Успокоив себя, что для торговой сети, в одном из магазинов которой он поживился, украденные продукты были каплей в море. А значит, серьезного урона один нечестный покупатель не смог бы нанести ей при всем желании. Сдачей же себя любимого в руки правосудия Федя мог добиться лишь того, что у страны будет на одного зэка больше… и на одного специалиста с высшим образованием меньше. Не самый выгодный размен. Опять же, родители узнают-расстроятся.

В общем, худо-бедно, но Федя смог себя успокоить. А в субботу даже подумал махнуть с помощью Приборчика к вожделенным пальмам и смуглым красоткам. Благо, Ярик за своим изобретением не явился — не спешил сообщить, что испытания-де, по крайней мере, для Феди, закончены.

Осталось определиться, в какую именно страну стоит заглянуть. И вот тут Федя замешкался — понял, что особых пристрастий в этом смысле у него нет. Ну, если не считать, конечно, самого (довольно-таки расплывчатого) образа с морем и пальмами. Час Федя просто ломал голову, еще часа три угробил, лазая по Интернету и терзая поисковики запросами чуть ли не по каждой экзотической стране — от Бразилии до Таиланда, от Кипра до Полинезии.

Какие в той или иной стране есть достопримечательности? А какая в данный момент погода? А наиболее популярные блюда? А нет ли в оной стране достойных ее (то бишь столь же экзотических) болезней? И фотографии тамошних пейзажей запрашивал тоже.

Так Федя приценивался, ломал голову. А в итоге, с усталыми глазами, отяжелевшей головой и чувством подспудного разочарования, предпочел забить. Заключив, что все страны, конечно, по-своему хороши… но только для тех, чьи карманы не пустуют. Федя же оставался на мели, и даже творение Ярика Савельева этого факта не изменило.

А коль так, то думать стоило не о далеких берегах, но прежде — о том, как бы заработать хоть немного. Точнее, куда податься безработному студенту.

Эта новая-старая проблема заняла Федин мозг на воскресенье — единственный день недели, когда занятий не было. Федя и газету с объявлениями о вакансиях купил и в Интернете успел полазить по соответствующим сайтам. Только что позвонить не сподобился. Все-таки выходной есть выходной. Едва ли кто-то бы ответил.

А в понедельник Феде самому позвонили… только, увы, не с предложением рабочего место. Звонила мать, что само по себе было редким событием. Звонила, всхлипывая, едва сдерживая слезы.

— Лешка! — почти выкрикнула она в трубку, — я говорила… дойдет он до беды! Не доведут его до добра его дружки… говорила! И что? Повязали все-таки! С утра из полиции позвонили.

Леха был младшим братом Феди. Еще учился в школе… или, правильнее будет сказать, числился среди учеников. На уроках появлялся, хорошо, если раз в неделю, а большую часть времени слонялся по городку в компании таких же юных бездельников. К выпивке прочно приохотился, кажется, с класса седьмого; курить начал еще даже раньше, чем пить. А в промежутках между посиделками с выпивкой и сигаретами Леха со товарищи искал приключений на разные части тела. И, что печальнее всего, находил. То и дело встревая в драки с другими подобными шайками.

Несколько раз Леху и компанию даже задерживали, но вскоре отпускали. По двум причинам: во-первых, серьезных проступков за ними не числилось, а во-вторых в силу малолетства. То, что иная особь, причисляемая к «малолетним», даже на взрослых способна страху нагнать, законодательство отчего-то не учитывало.

Но время шло, шестнадцатилетний рубеж Леха уже перешагнул. И, естественно, что, в отличие от старшего брата, ни о каком высшем образовании тут и речи быть не могло. Альтернатива на будущее просматривалась одна: армия или тюрьма. И, если Федя правильно понял мать, Леха неосознанно выбрал тюрьму.

— А как получилось-то? — спросил он.

— Всех их повязали, — в ответ проговорила мать, — решили магазин ограбить… ну, из круглосуточных. Один еще продавщицу ножом порезал. А хоть дело было ночью, нашелся свидетель — вызвал ментов. Говорила я ему… двух часов не прошло, как всю шайку накрыли.

Затем, немного переведя дух, мать перешла на полушепот и тревожную скороговорку:

— Со мной уже следователь связывался. Говорил, раз нож не Лехин… раз он вроде как в нападении на продавщицу не участвовал, можно его как свидетеля оформить. Не задаром, конечно. Цену назвал… но где ж нам взять такие деньги?!

На последних словах она вновь едва не сорвалась на крик.

Попрощались сухо. Как понял Федя, именно ради этого, почти выкрикнутого, вопроса — где взять деньги на взятку — мать и звонила. Причем адресован был вопрос отнюдь не в пустоту, а конкретно ему, Феде. Человеку, получающему высшее образование в крупном городе и даже вроде сумевшему в этом городе найти работу. То есть, преуспевшему всяко больше, чем другие члены семьи. А коль так, то кому, как не Феде взять на себя эту заботу: выдернуть младшего брата из-под катка правосудия.

«И сам украл, и брату тюряга грозит, — подумал Федя с досадой, переходящей в печальную иронию, — хороша семейка, что уж говорить. Родители — гордитесь!»

Но сколько ни иронизируй, а вопрос оставался открытым. Вернее, целых два вопроса встали перед якобы преуспевающим Федей: как выручить брата и… зачем вообще это делать.

Последний был вполне объясним. Во-первых, как ни крути, а Леха был преступником. Во всяком случае, участвовал в преступлении… да не в одном, наверняка. Просто на ограблении магазина он, наконец, попался. А если б не попался, то и дальше мог быть уверенным в собственной безнаказанности. Причем уверенность эта может к нему вернуться, если братец и на сей раз избежит наказания. О, тогда он почти наверняка продолжит в том же духе — даром, что в рядах другой шайки взамен арестованных дружков. А значит, рано или поздно попадется вновь. Причем, не исключено, что на преступлении посерьезнее. Тогда и отмазать его будет куда сложнее… дороже. В общем, жизненный путь, избранный Лехой, неизбежно вел его к казенному дому. Невзирая ни на какие усилия — хоть Федины, хоть со стороны кого-то еще.

Во-вторых, что греха таить, дружны Федя с Лехой никогда не были. Младший брат причислял старшего к сонму лохов — пусть и с некоторыми оговорками. А старший давно ожидал, что младшего его образ жизни и круг общения до добра не доведет. Что рано или поздно Леха выкинет что-нибудь эдакое, принеся родителям горе, а старшему брату хоть каплю, но позора.

Проще говоря, Леха вроде бы получал по заслугам. И не Федино дело пытаться это как-нибудь изменить. Но с другой стороны ему было жалко мать. Да и надежда затеплилась — на то что, возможно, оказавшись у опасной черты, Леха, наконец, спохватится и возьмется за ум. Тем более что влияние на него треклятых «корешей» резко ослабнет, если эту шайку упрячут-таки за решетку.

Наивная надежда, иначе и не скажешь! Но Федя не удержался — решил уцепиться хотя бы за нее. Потому что, несмотря на все жизненные невзгоды, начиная с далеко не идиллического детства, привык верить в хорошее.

Осталось придумать, где взять деньги. Особенно в свете того, что работы не было, да и заработать нужную сумму он бы в любом случае не успел. Да, у него есть то, чего нет у простых смертных — Приборчик для искажения временного потока. Но Федя не вполне понимал, как оный Приборчик способен здесь помочь. Ведь задача стояла посложнее, чем вынести корзину продуктов из торгового центра.

Допустим (просто допустим!), Федя попытался бы ограбить банк. С помощью Ярикиного девайса он сумел бы незаметно проникнуть и в само отделение какого-нибудь банка — лучше всего, под покровом ночи; и в его «святая святых» по другую сторону от касс. И с тем, чтобы улизнуть оттуда тоже проблем бы не возникло.

Но имелись здесь целых две трудности.

Первая: как Федя уже убедился, промахнуться мимо пункта назначения при использовании Приборчика не легко, но чрезвычайно легко. А банковские отделения обычно весьма компактные по площади, ведь деньги не занимают много места. Так что, пытаясь проникнуть в банк при помощи Ярикиного изобретения, Федя оказывался в положении парашютиста, надеющегося приземлиться на одиноко дрейфующую льдину. Шансы на успех примерно такие же.

И вторая: ну доберется Федя туда, где хранится наличность — дальше-то что? Хранилище для денег живьем он не видел, а представлял его себе весьма смутно. Причем то, что ему представлялось, ничуть не обнадеживало. Федя был почти уверен, что пачки купюр хранятся в огромном бронированном шкафу-сейфе с множеством отделений. Этаких пчелиных сот, только прямоугольной формы. И как вскрыть хотя бы одну из этих «сот»? Кулаком точно не пробить. А тем более нечего было думать, чтобы телепортироваться из банка, прихватив весь шкаф с собой. И Приборчик вряд ли на такой вес рассчитан, и вопрос «как добраться до содержимого?» даже после переноса остался бы открытым.

Конечно, к каждому сейфу и любой из его ячеек наверняка можно было подобрать ключ… или правильную комбинацию цифр. Не исключено даже, что и первое, и второе хранилось где-то поблизости от самого сейфа. Вот только на поиски тоже требовалось время. А пока ищешь (и особенно если искать недостаточно осторожно) может сработать сигнализация. И призвать на порог банковского отделения бравых ребят в бронежилетах. Уж они-то быстро разберутся, кто такой шустрый подобрался слишком близко к чужим деньгам. Упакуют Федю в два счета, если не успеет телепортироваться подальше — желательно на другой континент. И будет в Фединой семье одним арестантом больше.

В общем, банковское отделение отпадало. И уж тем более не стоило пытаться незаметно проникнуть внутрь инкассаторской машины. Ведь промахнуться мимо нее даже легче, чем мимо хранилища наличности в банке. И это если машина просто стоит на месте — ну а если поедет?.. В последнем случае шансы Феди на успех не просто стремились к нулю, но были строго ему равны. Тем паче, что на карту, используемую приложением Ярика, транспортные средства вообще-то не наносились.

Наверняка, думал еще Федя, кое-какими ценностями можно разжиться в элитных домах, выстроенных в пригородных поселках или на берегу реки, пересекавшей город. Но вряд ли среди этих ценностей будет наличность. Если уж даже домохозяйки все чаще рассчитываются в магазинах банковскими карточками, то чего ждать от богатеев? В виде купюр такие люди видят деньги разве что когда дают взятку или подмазывают всяких криминальных элементов. Да и тогда купюры, наверное, особенные — зеленоватые и с портретами американских президентов.

То есть, конечно, доллары Федю тоже бы устроили. Вернее, они бы наверняка устроили следователя, от которого зависела судьба Лехи. Но в такую удачу Федя не верил. Вероятней всего, его добычей могли стать предметы быта вроде посуды, какой-нибудь модный гаджет или картина в рамке. А с такими трофеями вставал вопрос… нет даже два. Куда это добро сбыть и как не продешевить при этом.

Короче, проникновение в чужой дом отпадало тоже. И что в итоге оставалось? Немного покопавшись в памяти, Федя понял — что.

* * *

Примерно в трех километрах от общаги и где-то на полпути к универу вольготно расположился огромный куб гипермаркета и торгово-развлекательного центра в одном флаконе. Внутреннее пространство — все три этажа — гигантского куба были заняты разнокалиберными магазинчиками, парикмахерскими и кафешками. Имелся там даже кинозал. И кое-какие аттракционы на радость детям, которых родители зачем-то потащили с собой за покупками.

А еще… еще в укромных закутках этого здания находились банкоматы. Не меньше десятка банкоматов всех мало-мальски крупных банков, работавших в городе.

Побывав в том ТРЦ пару раз, Федя так и не понял смысла наличия в нем этих устройств. Ведь если у покупателей есть пластиковые карточки, наверняка лучше расплачиваться именно карточкой. А если карточки нет, то и снимать через банкомат вроде как неоткуда. Наверное, предположил Федя несколько позже, не все тамошние заведения поддерживали безналичный расчет.

Зато при теперешних обстоятельствах наличие где-то банкоматов почти без присмотра могло оказаться Феде на руку.

Занятия — все четыре пары — он просидел как на иголках. Лекции слушал вполуха и почти не записывал; на единственном семинарском занятии (по механике сплошной среды) предпочел забиться на самую дальнюю от доски и преподского стола парту. Так, чтобы как можно меньше попадаться преподу на глаза, чтоб к доске не вызвал. Ибо решить хотя бы простенькую задачку Федя в тот день был не в состоянии. Голова другим занята.

Еще он почему-то опасался встречи на переменах с Яриком Савельевым. Ну, то есть, почему — в общем-то, понятно. Вдруг «легенда Физтеха» подойдет и скажет что-нибудь вроде: «Ну как испытания? Нормально? Хорошо, спасибо, что помог. Теперь я еще хочу устройство доработать…». И невдомек «легенде», что устройство это Феде именно сегодня ох, как нужно.

Но, видимо, фортуна оказалась в тот день на Фединой стороне. Как вариант, Ярик настолько увяз в лаборатории (хоть над дипломом корпел, хоть по другому поводу), что слоняться по коридорам ему было некогда.

После пар Федя не доехал до общаги — вышел из маршрутки возле нужного ему ТРЦ. И, войдя внутрь, неспешно прогулялся по этажам, высматривая уголок поукромнее да потемнее, с обязательным наличием в нем банкомата.

Но, увы! То есть, конечно, уголки-то были, укромные и всякие. Вот только окончание занятий для Феди и других студентов второй смены вновь почти совпало с окончанием рабочего дня для большинства горожан. И теперь целая толпа их буквально наводнила здание-куб. Одинокому прохожему вроде Феди приходилось либо лавировать, обходя каждого покупателя, либо шагать помедленнее, чтобы ни с кем не столкнуться.

Конечно, и в толпе есть свои преимущества для вора… а никем иным Федя и в делах, и в помыслах своих теперь не был. Среди множества народа легче затеряться. Удобнее подобраться к потенциальной жертве, да так, что она не факт, что заметит. И скрыться потом тоже проще.

Но все эти преимущества актуальны, если у тебя нет Приборчика, мгновенно переносящего из одного места в другое. А для Фединой затеи толпа оказывалась невольной помехой. Потому что покупатели не только наводняли помещения магазинов и других заведений — возле банкоматов они тоже крутились. Причем перед одним даже выросла небольшая очередь.

Обстоятельство это обескуражило Федю… но в отчаяние не привело. Узнав, что до окончания работы ТРЦ оставалось около двух часов, он вернулся в общагу, а к гигантскому кубу вновь подъехал минут за двадцать до закрытия.

Этот нехитрый маневр себя оправдал: покупателей осталось несколько человек на все три этажа; многие магазины вообще успели закрыться и были погружены в темноту. Из-за этого в проходах ТРЦ стояли полумрак и тишина.

Прокравшись в заранее присмотренный закуток, Федя подошел к одному из банкоматов — тот стоял у самой стены, благодаря чему оказался наиболее удален от обычных маршрутов покупателей.

Выглядел банкомат массивным. На миг Федя даже усомнился, что у Приборчика хватит силенок перенести эту махину вместе с ним. «Если с банковским сейфом он точно не сладит, то сладит ли с банкоматом?» — таким вопросом задался Федя… но почти сразу отмел его. «Пока не проверишь, не узнаешь, — думал он, — так что толку голову забивать, еще и топчась в шаге от цели? Нечего время терять!» Да и, в конце концов, испытатель он, Федя, или рядом пробегало? Вот, появился повод грузоподъемность Ярикиного изобретения оценить. Будет о чем сообщить Савельеву, когда он вернется и начнет расспрашивать.

Последняя мысль еще и повеселила Федю. После чего он, отринув нерешительность, подошел к банкомату поближе, обнял его обеими руками, едва ли не лег, навалившись. Да одновременно еще и изловчился пальцами одной руки запустить приложение, затем нажать кнопку на экране Ярикиного девайса.

За долю секунды до того, как мир перед ним неузнаваемо исказился, Федя успел заметить яркие вспышки электрических искр. Не иначе, это банкомат отключился от источника питания — грубо; так, что соединявшие их провода не могли не пострадать.

Пункт назначения Федя присмотрел и наметил заранее. То был пустырь на окраине города. С одной стороны на него наползала городская застройка. Ее ближайшие плоды в виде пары кирпичных высоток нависали над пустырем в паре сотен метров от того места, куда перенесло Федю и банкомат. Однако полностью поглотить этот кусок земли, переварив и превратив в среду обитания цивилизованных людей, не смогли пока даже воротилы строительного бизнеса. И покамест сюда банально сбрасывали мусор; то тут, то там вперемежку с его кучами росли какие-то кусты — дикие, неровные и неопрятные, точно последние пучки волос на лысине.

По соседству с пустырем находился пруд, успевший обмелеть и превратиться в заросшую грязную лужу, рассадник комаров в летние месяцы. Зимой пруд, разумеется, застывал, становясь больше похожим на большую яму или котлован. Чем изначально, он, по всей видимости, и являлся, прежде чем наполнился дождевой и талой водой.

Кучки, а то и целые груды мусора, оставленные жителями соседствующих с пустырем домов, привлекали сюда бродячих собак. Целая стая в количестве пяти-шести псин разных размеров с рычанием возилась возле одной из таких куч. На появление словно бы из ничего целого двуногого да с огромным ящиком в придачу, собаки внимания не обратили. А среагировали только, когда Федя посветил вокруг себя фонариком смартфона, пытаясь сориентироваться в темноте.

Сразу две собаки отвлеклись от своего занятия, попав под луч фонарика, и облаяли незваного гостя. Облаяли, впрочем, без энтузиазма и заметной злости — так, дежурно, ради соблюдения некоего, принятого у собак этикета. Вроде как предупредили чужака: не подходи, мол, здесь наша территория. Не трогай, и мы не тронем тебя.

Конечно, ни трогать, ни вообще иметь хоть какое-то дело с четвероногими бродягами Феде не хотелось. Более того, их наличие на пустыре, который он считал укромным местом, оказалось для студента неприятным сюрпризом. Не предусмотрел — к запоздалой своей досаде. Надеялся от людей тут затаиться, чтобы спокойно потрошить банкомат, а о бывших братьях меньших отчего-то не подумал.

Конечно, соседство с рычащей и зубастой стаей приятным назвать было нельзя. Но и отыскивать другое место, где он бы мог возиться с похищенным банкоматом более-менее спокойно, Феде не хотелось. Во-первых, лень, а во-вторых, и в этом случае он не был уверен в успехе. А коль так, Феде оставалось одно: надеяться, что он правильно воспринял «месседжи» четвероногих мародеров. На крайний же случай всегда можно было перенестись с помощью Приборчика куда-нибудь одному, без банкомата.

Склонившись перед этим стибренным вместилищем денег, Федя провел по металлическому корпусу лучом фонарика. Ага, от вожделенного содержимого его отделяла дверца, расположенная в нижней части. Дверца с замком; имелась на ней и скважина для ключа. А вот ручки не было. Да и без надобности была ручка — ни к чему ее дергать, ведь дверца была, разумеется, заперта.

«И как ее открыть?» — вслух вполголоса спросил у себя самого Федя.

Опытом взлома замков он похвастаться не мог, отмычек при себе не имел. Подумал, что могли бы пригодиться слесарные инструменты… отвертка, например. Однако ничего такого Федя с собой не прихватил. Голова была занята самой возможностью умыкнуть банкомат из ТРЦ, а о том, как потом его вскрывать, начинающий похититель как-то не подумал.

Поколебавшись — надолго оставлять банкомат без присмотра было рискованно — Федя решил, что сгоняет за инструментами, если ничего другого не останется. Если не удастся управиться подручными средствами, разжиться которыми он надеялся здесь же, на пустыре, среди многочисленных мусорных куч. Ведь не может быть, чтобы вместе с прочим хламом жильцы окрестных домов не выкинули хоть что-нибудь, что могло бы ему, Феде, помочь.

Движимый этой надеждой, Федя опасливо обогнул по широкой дуге собачью стаю и обошел весь пустырь, оказавшийся довольно обширным — несколько гектаров. Чуть ли не перед каждым более-менее заметным скоплением мусора он наклонялся, проводя лучом фонарика. И еще внутренне радовался тому, что была зима. Окажись он на этой стихийной свалке летом, пришлось бы нос зажимать, чтобы не задохнуться от жуткого смрада гниения.

А в итоге поиски себя не оправдали. Из предметов, которые Федя хотя бы с большой натяжкой мог счесть полезными, ему попался лишь арматурный прут, да лезвие ножа, оставшееся без рукоятки. Более того, возвращаясь к оставленному банкомату, Федя понял, что опасаться на пустыре следовало не только собак или жильцов близстоящих высоток.

Вокруг банкомата сгрудились несколько человек вида совершенно неопрятного, отталкивающего — бомжи, не иначе. Мятая и рваная одежда, заношенная до полной утраты фасона и потому выглядящая на всех одинаково; заждавшиеся шампуня и парикмахера космы, неряшливые бороды говорили сами за себя. Как и запах… вернее, адская смесь из запахов грязного пота, мочи, нечистот и гнили. Да еще перегара для полноты картины.

Но Федя был не в том положении, чтобы поддаваться чувству брезгливости. Нужно было спасать свой трофей, он же надежда на избавление от тюрьмы нелюбимого, но брата. Тем более что бомжи тоже не полюбоваться к банкомату подошли. Из их реплик до Феди успели донестись обрывочные фразы: «Вот подфартило, так подфартило!» и «Да я на зоне за это пять лет чалился… в замках толк знаю».

Особенно Федю встревожили последние слова. С воплем «А ну, пошли на хрен, падлы!», он ринулся на бомжей, вскидывая над головой арматурный прут.

Этим-то прутом он отоварил по немытой башке ближайшего из бомжей. Тот с коротким всхлипом завалился на снег. Его товарищ, подскочив, успел перехватить прут обеими руками. Попытался вырвать… но к несчастью своему безнадежно уступал противнику и в росте, и в физической подготовке. Да и возраст сказался на пару с нетрезвым образом жизни. Федя перетаптывался с бомжом, борясь за прут не более полминуты. А затем, изловчившись, пнул помоечного обитателя в живот, заставив того согнуться и выпустить прут.

Оттолкнув незадачливого противника, Федя снова перешел в наступление. Оставшиеся на ногах бомжи поняли, что дело пахнет керосином и кинулись врассыпную… причем некоторые, увы, не с пустыми руками. Не иначе, тот из бомжей, кто хвастался умением обращаться с замками, успел дверцу банкомата взломать — с отмычкой или без. И теперь его подельники спешно растаскивали хранившиеся за дверцей купюры по принципу «кому сколько досталось».

— Стоять! Ах вы, козлы! — вопил Федя, размахивая прутом и пытаясь настичь хоть кого-то из разбегавшихся бомжей. Но те развили неожиданную прыть для людей немолодых и отравленных паленой водкой.

Впрочем, двоих Федя все же сумел настичь. Одного поверг на землю, ударив по ногам прутом, а второй благополучно запнулся на ходу и повалился в снег сам.

* * *

По итогам дерзкой вылазки в ТРЦ и схватки на пустыре Феде удалось разжиться, ни много ни мало двумястами тысячами рублей. Крупными купюрами. Могло быть и меньше, успей бомжи выгрести из банкомата все содержимое. Но коль действовали они впопыхах, значительная часть наличности осталась нетронутой их грязными пальцами.

Из добытых денег Федя отложил себе тысяч десять… потом, подумав, еще пару красных пятитысячных купюр решил оставить. А остальное пару дней спустя без лишних слов вручил матери, для чего прежде выбрал на карте в Ярикином приложении родной городок и двор, где прошло детство.

— Сколько смог, — пробормотал Федя, поневоле пряча взгляд, отворачиваясь от материнского лица, — приехал… как мог, быстро. Надеюсь, этого хватит.

И сразу повернулся к выходу из квартиры.

— Даже не перекусишь… чаю не попьешь? — со смесью растерянности и грусти спросила мать.

— Какой чай? — Федя с раздражением махнул рукой, — занятия ведь идут. И так пропустить пришлось. Да сессия на носу.

Конечно, дело было не в занятиях. И даже не в необходимости поддерживать «официальную версию». О том, что дражайший отпрыск располагает гаджетом, позволяющим мгновенно переместиться в любую точку на карте мира, родители Федины, разумеется, не знали. Поэтому им полагалось считать, что сын-спаситель прибыл на поезде, а чтобы совершить этот вояж, вынужден был прогуливать занятия. И вообще бросить все дела.

Но было и кое-что еще, гнавшее Федю с родного порога. Причем даже привычная неприязнь к убожеству «малой родины» отошла теперь на второй план. Главная же причина заключалась в том, что если из-за кражи продуктов в торговом центре Федя просто чувствовал себя скверно, то после истории с банкоматом та скверность казалась мелким душевным неудобством на фоне нынешних его ощущений. А ощущения были — будто помоев хлебнул. Или даже выбрался с трудом из-под навозной кучи, а отмыться не успел.

Особенно Федю угнетала почему-то судьба бомжа, которого он ударил по голове арматурным прутом. Выжил ли он или упокоился там же, на пустыре, став ужином для бродячих собак — Феде оставалось только гадать… или забыть. Причем последнее сделать оказалось труднее всего.

И какой, скажите на милость, после этого чай?!

Сухо попрощавшись, Федя покинул родную квартиру и, отойдя от подъезда подальше, велел Приборчику перенести себя поближе к общаге.

Ну, то есть как — поближе. Федя рассчитывал, что в считающийся нормальным временной поток он вернется, скрытый от прохожих стоявшей недалеко от общаги трансформаторной будкой. О возможности промахнуться он как-то забыл. А потому не подумал, что может ненароком угодить в саму будку и изжариться, вызвав в ней короткое замыкание.

К счастью, последнего (и самого плохого) не случилось. То есть, гаджет Ярика таки промахнулся… но материализовался Федя в привычном мире не внутри трансформаторной будки, а по другую ее сторону. Так, что с крыльца общаги, например, его появление наверняка бы заметили.

Ну и заметили, что печальней всего. Причем не студенты и даже не случайные прохожие. Что тех, что других в тот момент поблизости не оказалось… зато невдалеке от крыльца прохаживался какой-то бугай в пуховике и меховой кепке.

Прохаживался он не просто так — определенно, кого-то ждал. Потому что, едва заметив возникшего, словно из ничего Федю, бугай немедленно зашагал к нему. И вряд ли затем, чтобы по-приятельски поздороваться, выпить вместе пивка или, скажем, сообщить радостную вещь. Что-нибудь вроде: «Вы выиграли главный приз в нашей лотерее!». Или: «С огромным прискорбием сообщаем вам, что умер ваш очень дальний родственник, которого вы не знаете, зато он знает вас, и именно вам завещал все свое состояние».

Увы, внешность бугая к подобным оптимистическим предположениям не располагала. Даже мельком взглянув на него, Федя успел оценить и маленькие поросячьи глазки, и круглое, не отягощенное мыслью, лицо с низким лбом и гримасу, похожую на оскал хищника. Да и саму мрачную целеустремленность, с которой бугай направился к нему, понял правильно. Но вот чего не смог сделать Федя, так это принять верное решение.

Вместо того чтобы убраться от бугая как можно дальше (с Приборчиком или на своих двоих, не важно) Федя почему-то вздумал отыграться на нем все поганое настроение последних дней. Да, выглядел бугай внушительно. Ну, так и Федя хлюпиком не был — в противном случае вряд ли бы выжил в той дыре, где прошло его детство. По росту же, так и вовсе бугай Феде, хоть немного, но уступал.

Потому, оценив расклад и задав сам себе сугубо риторический вопрос: «А с хрена ли мне бояться какого-то быдлоида?», Федя встретил бугая ударом ноги. С размаху ударил — да так, что тот от неожиданности не успел ни парировать атаку, ни даже прикрыться.

Бугай осел, чуть ли не опрокинулся на очищенный от снега асфальт. А Федя уже встал в боксерскую стойку, намереваясь еще и вмазать обладателю поросячьих глазок кулаком по морде. Закрепить, так сказать, успех.

Но не тут-то было.

— Не рыпайся! — грубо прикрикнул голос у Феди за спиной, — мозги вышибу!

Чуть повернув голову, Федя понял, что последняя угроза вполне реальна. С тыла к нему подобрался еще один бугай, как брат-близнец похожий на первого. В руке он сжимал пистолет, наставив дуло на студента.

— Шеф говорил: живьем этого гаврика доставить, — зачем-то сообщил первый бугай.

— А-а-а, так это он… это за ним нас послали, — обрадовался его напарник, — ну охренеть… какая удача!

— А то! Прямо на моих глазах… не было — и на тебе, появился, — проговорил первый бугай, поднимаясь на ноги.

А затем, без предупреждений и прочих расшаркиваний подошел к покорно замершему на месте Феде и со всей силы врезал ему в живот кулаком. Кулак был увесистый, удар — усилен злобой. Федю аж скрутило от боли. Он согнулся, судорожно разевая рот, пытаясь вдохнуть. И, наверное, даже упал бы, не удержи его тот из бугаев, который стоял за спиной.

— За все хорошее, — пояснил свой жест первый бугай, — обратка, если че.

— А не хрен быковать, — словно в оправдание добавил его напарник.

После чего, подхватив обмякшего Федю под руки, оба бугая подтащили его к припаркованному неподалеку джипу и втолкнули на заднее сиденье. Один из бугаев сел на место водителя, второй расположился рядом с пленником, держа наготове пистолет.

— Не рыпайся… мозги вышибу, — снова произнес он. Как видно, других угрожающих фраз его словарный запас не предусматривал.

* * *

Джип привез Федю и пленивших его бугаев в один из пригородных коттеджных поселков; конкретно — к трехэтажному кирпичному дому, который можно было бы, наверное, сравнить с дворцами старинных времен, не будь оный дом слеплен столь безвкусно. Ни дать ни взять, монстр, сотворенный каким-то доктором Франкенштейном от архитектуры.

Пара остроконечных башенок торчала над массивным сооружением, формой более всего похожим на перевернутый кверху днищем корабль. А низенькие окошки второго и третьего этажей, маячивших над кирпичной оградой, подходили, скорее, крепости, чем жилищу. Мало того, сам дом был сложен из красного кирпича, тогда как ограда — из желтого. А вот крыльцо вообще на какой-то ляд было покрыто плитками из бело-розового мрамора, текстурой напоминавшего куски сырого мяса. И вело к двери с полукруглым проемом, над которым еще нависал козырек из коричневой как шоколад металлочерепицы. Выглядела эта «гигантская шоколадка» тем более дико на фоне крыши самого дома. Крытой металлическими листами цвета морской волны.

Немногим лучше оказалось и внутреннее убранство дома. По крайней мере, то ли гостиной, то ли химерного подобия кабинета, куда бугаи и конвоировали Федю.

На паркетном полу этого… помещения был расстелен мохнатый ковер, похожий на шкуру огромного зверя. Под потолком висела люстра, чьи светильники (даром, что электрические) были выполнены в форме свечей. По углам было устроено что-то вроде клумб: из огороженных мраморными бордюрами клочков земли торчало по небольшой пальме в окружении пучков травы.

Облицованные мрамором стены покрывали маловразумительные барельефы — какие-то узоры и диковинные существа вроде зверей с птичьими головами или человеческих тел то с хвостами и головами зверей, то с птичьими крыльями. На фоне одной из стен еще чернел почти вмурованный в нее прямоугольник плазменного телевизора.

А в центре всего этого уродливого великолепия, на апельсиново-оранжевом бархатном диване, формой напоминавшем букву «С», восседал хозяин дома. Коротко стриженный невысокий и плотный мужчина средних лет в алом шелковом халате.

Перед хозяином стоял маленький стеклянный столик, на столике — бутылка… коньяка, судя по бурому цвету. Ну не чая же! Как раз, когда Федю ввели в кабинет-гостиную, человек в шелковом халате на миг приложился к бутылке. Хвастался, не иначе. Смотри, мол, жалкий смерд, каким дорогим бухлом я как бы между делом балуюсь. Вернее, сколько я потратил бабла на предстоящее похмелье.

Федю и его конвоиров хозяин встретил улыбкой — как бы любезной. Вот только взгляд у него оставался холодным, презрительным и оценивающим. Так что вышла улыбочка донельзя фальшивой.

— Доставили его… Аркадий Данилович, — доложился один из бугаев, тогда как второй в нерешительности переминался с ноги на ногу на пороге.

— Вижу уж, — кивнув, отозвался хозяин, — узнал. Можете быть свободны… кроме вас, молодой человек.

Последние слова предназначались уже конкретно Феде.

— Подходите, не стесняйтесь, — продолжал Аркадий Данилович, все еще изображая любезность перед своим пленником, — присаживайтесь… как вас — Федор… Федя? Предлагаю перейти на «ты».

Студент кивнул, мелкими робкими шажками подходя к дивану. Приглашение сесть он принял, но инстинктивно постарался расположиться как можно дальше от хозяина.

«Что надо этому богатому козлу? — пронеслось в Фединой голове, — уж не извращенец ли какой… на аппетитных юношей охотится? Надеется соблазнить…»

Да, не шибко склонный к самоуничижению, Федя считал себя если не красавчиком, то уж точно привлекательным. Не урод же, в конце концов, и не какой-нибудь доходяга-ботан. Однако менее всего ему хотелось, чтобы привлекательность эта была востребована кем-нибудь вроде Аркадия Даниловича. Как и любой другой особью мужского пола. На взаимность, во всяком случае, никто из них рассчитывать не мог.

— Выпить не предлагаю, — говорил между тем хозяин, — вредно в таком возрасте… да и не заработал еще.

А вот эти слова Федя услышал с немалым облегчением. Раз напоить не пытаются, значит, и попыток совращения не будет. Но более всего пленного студента ободрила фраза «не заработал еще». Явно намекавшая на сугубо деловые отношения… вероятней всего — на предложение о трудоустройстве.

Последнее пришлось бы очень кстати. Другое дело, что за какие такие заслуги простой студент удостоился внимания Аркадия Даниловича — не иначе, какой-то большой шишки — Федя не понимал. Что в нем такого особенного? Ничего, если вдуматься… кроме способности мгновенно переноситься с места на место. Способности, свидетелями применения которой, кстати, оказались два пленивших Федю бугая. И успели, как видно, доложиться своему боссу.

Нарождающееся подозрение не преминуло подтвердиться. Со словами «посмотрим-ка кино, Федя… совсем недолго» Аркадий Данилович поднял со стеклянного столика пульт дистанционного управления и нажал несколько кнопок.

Чернота плазменного экрана сменилась видеокадрами.

Картинка была мутноватой, да, вдобавок, черно-белой. Качество записи оставляло желать лучшего, и никакой экран с высоким разрешением исправить это был не способен. Что, впрочем, вовсе не помешало Феде разглядеть происходящее. Разглядеть — и узнать.

Вот он, собственной персоной, хоронится за стеллажами с продуктами в торговом центре. И, одной рукой держа корзину с так и не оплаченными покупками, внезапно искривляется самым неестественным образом — как будто из пластилина сделанный — а затем бесследно исчезает.

«Ну я лошара! — пронеслось в Фединой голове, — про камеры-то забыл!»

За первой записью последовала еще одна. Снова Федя — на сей раз он прижался к банкомату в затененном углу ТРЦ; затененном… но все равно не скрытом от электронных глаз видеокамер. И банкомат, и сам Федя словно размазываются, вместе делаясь похожими на расплывающуюся кляксу. Затем изображение на экране озаряется ослепительно-яркими электрическими вспышками. Летят искры… но даже они не мешают разглядеть, что на месте банкомата и Феди больше нет ни того, ни другого.

Экран снова погас.

— Если интересно, — начал Аркадий Данилович, — то с одним из охранников магазина, где ты на халяву затарился хавчиком, мы вместе мотали срок. Как видишь, дороги наши пошли в разные стороны. Но именно я помог потом ему в охрану устроиться. Респект и ему, что старых корешей не забывает. Пусть даже вспомнил про меня, только когда ты магазин обнес. Но я его понимаю. Деньги лишними не будут… тем более, у пацана семья теперь. И да, он знал, к кому обращаться. Правильно понял, что меня эта история заинтересует.

Отпив еще коньяку из бутылки, хозяин продолжил:

— Теперь насчет банкомата… ловко ты его, отработал, кстати. Тебе в плюс. Правда, тот муравейник для торгашей, откуда ты его умыкнул, подо мной ходит… можно сказать. Ну ладно, гнать не буду: под нами — мной и парой моих партнеров… деловых. А ты… ладно, корзина с хавчиком, это мелочи. Такие вот магазины обносят регулярно, их хозяева знают о риске и закладывают его в ценники. Но при этом делают вид, что ничего такого не происходит. Не слышали, мол.

Но во вторую ходку… тут ведь между делом ты короткое замыкание устроил. Чуть пожар не случился. Сам понимаешь, что подобные случаи — не их рядовых. Скрыть их не легче, чем шило в мешке спрятать. Не говоря уж о том, что ты уже не кучку хавчика отработал, но поднял приличное бабло.

— Не я, — осторожно возразил, будто оправдываясь, Федя, — в основном бомжи все растащили. Да и то, что осталось… следакам пришлось отдать, чтобы братуху отмазать.

Он уже понял — по обмолвкам, характерным речевым оборотам — что перед ним не простой мирный негоциант. Потому и решил упомянуть о брате, которого нужно было спасать от неба в клеточку. Надеялся на понимание.

— Да без базара, — небрежно бросил Аркадий Данилович, — я ведь, если не понял, не с предъявой к тебе. К тому же бабки те не мои, и даже не партнеров. А банка… вот пусть у банка башка и болит. Я же… просто интересуюсь — как это у тебя получается? Ну, бесследно исчезать, прихватив что-нибудь ценное? Полезный талант, согласись.

Успокоившийся было, Федя снова насторожился. Одно дело, когда тебе предлагают работу, желательно высокооплачиваемую. Уж тут-то не избалованный деньгами студент был бы обеими руками за. И даже то, что потенциальный работодатель явно не был чужд криминала, Федю не отвращало. Едва ли даже в этом случае его подпишут на какое-нибудь мокрое дело. Тогда как заповедь «не укради» Федя и без того успел нарушить. Да и необязательно, что Аркадий Данилович мог втянуть его во что-нибудь непременно противозаконное. В конце концов, даже прожженному бандюге нужно что-то есть-пить, нужна чистота в доме, лень самому крутить баранку и все такое подобное. А значит, не обойтись без многих вполне себе мирных и законных профессий.

Но вот беда: Аркадий Данилович не предложил Феде на него работать. Все, чего хотел хозяин этого дома-урода — узнать секрет Фединых мгновенных перемещений. За тем, чтобы овладеть этим секретом и использовать в каких-нибудь своих темных делишках. Деньги похищать… или, скажем, музейные экспонаты — для продажи за бугор. А то и даже людей.

А когда вожделенный секрет станет известен, сам Федя сделается не-нуж-ным. Зато успевшим узнать лишнего. С теми же, кому известно слишком много, но с кого точно нельзя поиметь ни грана выгоды, типы вроде Аркадия Даниловича обычно не церемонятся. Пуля в лоб и концы в воду — таков наиболее вероятный для этих бедолаг исход.

— Поделись, не пожалеешь, — между тем говорил хозяин, — я за халявой не гонюсь… и не кидаю, если че. Расплачусь по-честному. Или хочешь о цене сначала договориться?

Даже эти уверения Федю не успокаивали. Из общения с братом Лехой он успел понять, что для людей, воспринимающих закон как дышло, существует три сорта двуногих: подельники, потом участники других банд — с ними лучше считаться, и, наконец, все остальные. Иначе говоря, лохи. Которых можно и обмануть, и даже убить. Можно… а временами и нужно.

Поэтому лоху по имени Федя (даром, что пока фартовому) Аркадий Данилович мог хоть золотые горы наобещать. Все посулы свои он без малейших терзаний забудет, как только получит желаемое. И будет по-своему прав.

И что Феде остается? Что делать, чтобы избежать несчастливого для себя конца? Сбежать? Что ж, на первый взгляд это было вполне осуществимо, в том числе технически. Обыскать пленника тем двум бугаям-обалдуям отчего-то в их низколобые головы не пришло. Скорее всего, они просто не сочли Федю опасным. Оружия у него при себе точно не было — в этом подручные Аркадия Даниловича хоть косвенного, но убедились, захватив Федю сравнительно легко, почти без боя. До перестрелки ведь дело точно не дошло, студент спасовал при виде единственного, направленного на него, пистолета. Так чего опасаться?

Благодаря этой оплошности бугаев чудо-гаджет Ярика Савельева оставался у Феди. С его помощью пленник Аркадия Даниловича мог в любой момент удрать куда угодно, хоть на другое полушарие. Вряд ли хозяин дома успел бы ему помешать.

Но дальше-то что? Руки у Аркадия Даниловича оказались длинными: он успел не только установить личность человека, умыкнувшего банкомат, но и узнать, где живет этот человек. Ведь бугаев-то он подослал не абы куда, а к крыльцу общаги.

А что еще этот тип знает о Феде? Вдруг ему известно, кто родители плененного студента, где они живут. Тогда он наверняка на них отыграется. Особенно если сам Федя сбежит куда-нибудь за бугор, где его самого достать будет трудновато. Если же Федя останется в этом городе… или даже просто в пределах области или России, тогда и его самого настигнут. Причем наверняка очень быстро.

Итак, бежать окажется себе дороже, а принимать предложение Аркадия Даниловича — значит, конкретно лохануться. В таком случае Феде оставалось одно. Последовать не лишенному здравого смысла изречению одного политического деятеля прошлого века. «Нет человека — нет проблемы». Под человеком, являющимся источником проблемы, понимался в данном случае, разумеется, Аркадий Данилович.

Оставалось продумать детали. Прибить криминального дельца здесь же, на месте, едва ли бы прокатило. И дело было даже не в отсутствии у Феди оружия. В конце концов, в качестве последнего можно было использовать хоть бутылку коньяка, а хоть и даже стеклянный столик, на котором она стояла. Проломить Аркадию Даниловичу голову любым из этих предметов — и финита ля комедия.

Вот только не факт, что сам Федя в этом случае сумеет покинуть особняк-уродец живьем. Что если кто-то из давешних бугаев и вообще из подручных здешнего хозяина караулит под дверью? Тогда, почуяв неладное или услышав подозрительный шум, этот «кто-то» ворвется в комнату и изрешетит Федю пулями — если не в процессе убиения Аркадия Даниловича, то уж точно перед попыткой удрать.

И вот тут-то Федю осенило — так же, как, наверное, когда-то самого Исаака Ньютона после падения тому на голову яблока. Припомненное мимоходом имя великого физика тем более пришлось в тему, поскольку в замысле своем Федя рассчитывал на помощь закона всемирного тяготения.

Но прежде он вспомнил про высотку, видимую из окна общаги. Про то, как в первый день пользования Приборчиком хотел с его помощью попасть на крышу этой громадины, но передумал, поскольку не знал, зачем. Теперь знал. Этажей у высотки было целых двадцать пять. И всякому предмету… включая живое тело, лететь с ее крыши предстояло долго. Причем непременно с фатальными последствиями.

А главное — вряд ли в данном случае кто-то сможет отличить убийство от самоубийства или просто несчастного случая.

Это лихорадочное обдумывание заняло считанные секунды, по истечении которых Федя ответил Аркадию Даниловичу:

— Почему нет, — говорил он медленно и вполголоса, чтобы скрыть дрожь нетерпения и предвкушения, ибо так загорелся посетившей его идеей, — насчет цены… тыща долларов меня бы вполне устроила.

— Ну вот и славно, — хозяин хлопнул в ладоши, — только, пойми… в общем, прежде чем заплатить, я должен убедиться, что оно того стоит. Не в моих правилах вперед платить.

«Во-во, иного и не ожидал, — с мрачным торжеством от собственной догадливости подумал Федя, — сейчас он увидит Приборчик и решит отобрать его и юзать самому, а меня пришить, или просто отобрать, не платя очередному лоху ни копейки».

Как бы то ни было, а допускать, чтоб до этого дошло, студент не собирался.

— Собственно, вот, — произнес он, доставая из-за пазухи Ярикино изобретение, — какого-то особого дара у меня нет… все он. Это с его помощью я перемещаюсь… предметы перемещаю. Не сам по себе, в общем.

— Ну-ка, ну-ка, — Аркадий Данилович подался вперед и присмотрелся к Приборчику.

Затем он протянул к нему руки, но Федя не дал коснуться гаджета. Опасливо отдернул, чуть ли не прижимая его к груди.

— Не доверяешь, — изрек хозяин дома с ноткой укоризны, — да не боись, не кину. Только… не вполне понимаю, что тут может стоить штуку баксов. А главное: как это помогает мгновенно перемещаться? Насколько понял… ну, судя по виду, это очередной новомодный телефон. Из тех, куда любят пихать разные свистелки и перделки, чтоб потом всучить втридорога лохам. И называют еще это «инновациями».

— Э, не совсем, — возразил Федя, пытаясь придать лицу выражение оскорбленной невинности, — точнее, когда-то это и вправду было просто смартфоном. Но один гениальный, хоть и молодой изобретатель…

— …у которого такой реальный пацан эту штуку отработал, — с иронией перебил Аркадий Данилович, — поначалу приняв за обычную мобилу. Предлагаешь тебе поверить?

— Да я показать могу! Продемонстрировать! — голос Феди звучал чуть ли не умоляюще… и вроде бы вполне искренне.

— И сбежать у меня из-под носа, — хмыкнул хозяин, — на всякий случай: не советую.

— То есть все-таки верите? — продолжал ломать комедию, будто бы упорно настаивая на своем, Федя, — допускаете возможность, что эта штука может переносить?

А про себя радовался — немудрящий план успешно претворялся в жизнь. В точности, как и задумывалось.

— Допускаю? Нет, скорее, не отметаю с порога, — сухо молвил Аркадий Данилович, — но, как говорится, доверяй, но проверяй. Я бы предпочел сам испытать… это.

— Я называю его Приборчиком, — сказал Федя. И еле удержал в себе торжествующее «Да-а-а-а!», готовое вырваться из глотки.

— Этот Приборчик, — хозяин кивнул, — объяснишь, как пользоваться?

И снова рев торжества едва не вырвался изо рта Феди. Но студент из последних сил сохранял по-деловому спокойный вид.

— Вот, смотрите, — произнес он, пододвигаясь к Аркадию Даниловичу поближе и протягивая Ярикино изобретение ему в руки.

А сам водил пальцем по маленькому экрану.

— Сперва запускаем специальное приложение… вот так. Теперь выбираем на карте, куда хотим перенестись. И, наконец…

— Погоди! — веско перебил хозяин, следивший за Федиными манипуляциями, — куда это ты собрался… что это ты выбрал?

Федя выбрал достопамятную высотку, Аркадия Даниловича это, похоже, совсем не устраивало, но он ничего не успел сделать. Юрким движением пальца Федя ткнул в кнопку запуска, а затем одной рукой схватился за Приборчик, а другой вцепился в запястье хозяина дома.

Мгновение — в течение которого оба смотрели на окружающий мир будто через отражение на волнующейся воде — и гостиная-кабинет в доме Аркадия Даниловича сменилась крышей высотки: промаха не случилось.

На высоте двадцати пяти этажей гулял ветер. Да и про декабрьский мороз не следовало забывать. Федя зябко поежился и запахнул пуховик. Его невольному спутнику приходилось куда хуже — шелковый халат давал не больше тепла, чем папиросная бумага.

— Че еще за канитель?! — попробовал угрожающе рявкнуть, но на деле лишь дрожащим от холода голосом пролепетал Аркадий Данилович, рефлекторно обхватывая себя руками. Приборчик, правда, успел выхватить и не выпускал.

— А вот что! — куда более уверенным голосом выкрикнул Федя и врезал хозяину дома-химеры кулаком в нос. Тот, растерянный и мгновенно продрогший, даже блок выставить не успел.

Удар вышел не слишком сильным — Аркадий Данилович просто отшатнулся, но на ногах устоял. Зато хватка его ослабла, так что в следующий миг Федя вырвал Приборчик у него из рук.

— И вот еще что, — свободной рукой студент ухватил Аркадия Даниловича за шею и потащил к краю крыши. Криминальный делец сопротивлялся, пытался вырваться, даже едва не достал своего противника ударом локтя… но прошел удар вскользь.

На эту судорожную попытку отпора Федя ответил ударом ноги по босой ступне жертвы. Тот взвыл от боли. Не давая ему опомниться, Федя швырнул Аркадия Даниловича спиной в направлении края крыши, до которого осталось меньше метра. И, наконец, со всей силы толкнул дельца в грудь обеими руками.

Попятившись от толчка на шаг, другой, Аркадий Данилович споткнулся о низенькую загородку и, отчаянно завопив, полетел вниз. Ничего в его крике, больше похожем на блеяние козла, уже не напоминало прежнего «хозяина жизни» при деньгах, особняке и вооруженных подручных.

— Ну и кто теперь лох? — пробормотал Федя, подойдя к загородке и наблюдая за падающим телом. На лице сброшенного человека он успел разглядеть выражение обреченности и ужаса.

* * *

Дожидаться, пока Аркадий Данилович достигнет асфальта, Федя не стал. Отошел от бортика и принялся водить пальцем по карте города, выбирая, куда переместиться на этот раз. В общагу? Или завалиться в кабак — разбавить спиртным то чувство тоскливой опустошенности, что пришло к нему после первого его… убийства. Убийства! Даром, что жизни Федя только что лишил человека далеко не безвинного.

В итоге студент решил отправиться на городскую набережную. Просто побродить, отрешившись от мира суеты и предаваясь неторопливым размышлениям о всяких пустяках. Федя поступал так и прежде — хоть и при обстоятельствах куда менее драматичных. Но все равно надеялся, что психотерапия посредством прогулки по набережной сработает и на этот раз.

Нажимая на кнопку, Федя устало прикрыл глаза. А когда открыл вновь — сразу понял: произошло что-то не то. Вместо открытого всем ветрам простора набережной вокруг высились, теснясь, серые бетонные дома… нет, какие-то нежилые здания вроде складов, без единого окошка.

Между бетонными строениями пролегала полоса асфальта — частично искрошившегося и заждавшегося ремонта. Стояла тишина, людского присутствия Федя не заметил… за исключением фургончика, вроде тех, на которых ездят съемочные группы с телевидения. Только логотипа ни одной из известных Феде телекомпаний на корпусе фургончика не было. Зато антенна имелась: параболическая, она торчала над крышей, словно корона на голове.

Фургончик припарковался в паре метров от места, куда занесло Федю. Дверца в задней части кузова была приоткрыта… студент увидел, как отворив ее, наружу вылез немолодой мужчина в сером пальто. Головного убора на нем не было, несмотря на мороз. Видимо, в фургончике имелось хорошее отопление. Волнистые волосы мужчины были светлы от изрядной седины. А вот лицо оказалось на редкость неприметным. Не сильно узкое, но и не широкое, ни пухлое, ни худощавое. А также без усов, бороды, густых бровей и иных, бросающихся в глаза, черт.

Человек в пальто приветственно помахал Феде.

«Ну ёпрст! — с досадой подумал тот, — ну кому чего опять от меня надо? Неужели снова… из-за Приборчика?»

Схватив в очередной раз Ярикино изобретение, Федя… нет, не швырнул его в сердцах о бетонную стену. Чай, не баба какая-нибудь истеричная. Владел собой — по крайней мере, в достаточной степени, чтобы отвечать за доверенные ему вещи. И потому просто принялся искать на карте общагу.

— Не стоит, — окликнул Федю человек в пальто, — только время потеря…ем мы оба.

А затем, обернувшись, проговорил что-то в дверцу фургончика. Не иначе, обращался к находившимся внутри спутникам-коллегам.

Предупреждения человека в пальто Федя не послушался — все-таки активировал приложение Приборчика. На мгновение мир вокруг мигнул весь разом, подернулся рябью… но ни серые бетонные стены, ни изуродованный асфальт никуда не делись. Как и фургончик с антенной да вылезший из него тип с седыми волосами.

О предназначении антенны, кстати, Федя уже смутно догадывался. Как-никак на Физтехе учился, а не на филфаке, скажем, или в Институте культуры. Но не всегда стоит демонстрировать свою осведомленность и сообразительность. Да и убедиться не мешало — заодно прикинувшись глупее, чем было на самом деле.

— Как… почему? — воскликнул Федя, недоуменно осматриваясь.

— Как парень смышленый, — проговорил в ответ седеющий типчик, неспешно направляясь к нему, — технически грамотный, вы вряд ли удовлетворитесь ответами типа «магия» или «это все карма» или «черная полоса, не тот день»…

На последних словах он еще иронически усмехнулся.

— …поэтому напомню кое-какие истины, для таких людей как вы настолько очевидные, что вспоминать о них лишний раз как-то не принято. Итак, истина первая. Любым высокотехнологичным устройством с возможностью программирования можно управлять программными методами. Знаете, например, что компьютер лучше выключать, запустив соответствующую процедуру в операционной системе? А еще определенная опция в той же системе позволит запретить выключение компьютера через нажатие соответствующей кнопки.

Ну а теперь истина номер два. Если наше устройство способно соединяться с другими устройствами, в том числе дистанционно, любой, управляющий им, программный код может быть дистанционно же изменен. Возможно и вмешательство в его выполнение — путем корректировки входных параметров. А смартфон… и, соответственно, гаджет на его основе обычно имеет и соединение с Интернетом, и подключение к мобильным сетям, и доступ к GPS. Точнее, это GPS имеет доступ к нему.

Собственно, с помощью Системы Глобального Позиционирования мы и отслеживали ваши перемещения. Не лично я и мои сотрудники… просто наша группа оказалась к вам ближайшей. И получили сигнал, принялись разбираться — после того, как по чистой случайности обнаружилось, что некий житель этой страны способен бесследно исчезать, а затем появляться из ничего.

Говорил человек в пальто без малейшего акцента. Но Федя все равно почувствовал в его голосе, взгляде и манере держаться что-то чуждое, непривычное для этих мест. Едва уловимую, но стойкую уверенность человека, который, где бы, в каком бы уголке планеты ни оказался, всегда чувствовал за своей спиной целую сверхдержаву — с крупнейшей экономикой, с кучей военных баз по всему миру и, конечно, с почти десятком авианосцев, готовых-де в случае надобности двинуться ему на помощь.

— Вы шпион, — полувопросительно проговорил Федя, но человек в пальто, казалось, не услышал этих слов.

— Способ, каким вы это делаете, мы установили, как вы успели убедиться, — говорил он, — хоть и в довольно общих чертах. А еще раньше мы узнали о том, как именно вы воспользовались такой фантастической возможностью. Как и о проблемах с Шигиным, в определенных кругах известным как Каштан.

— Аркадием Даниловичем? — уточнил Федя, и его собеседник кивнул, — о, это уже не проблема. Только что сбросил его с крыши… с двадцать пятого этажа. После такого полета обычно не выживают.

— Эх, забыл, что разговариваю с молодым парнем, — седеющий человек в пальто вздохнул, — который слишком легкомысленный и не ведает о некоторых важных вещах. Например, о том, что у меня на родине называют «омертой», а в этих краях — «понятиями».

Федя насторожился, а тип в пальто продолжал:

— Поясню применительно к вашей ситуации. Вы убили человека, пользующегося авторитетом в криминальных кругах. Теперь его подручные и те, с кем он вел дела, должны отомстить — в противном случае они сами потеряют авторитет. Особенно в свете того, что убил Каштана… ничего личного, но какая-то мелкая сошка. Лох залетный. Надо ли объяснять, что если попадетесь — синяком не отделаетесь?

От Феди не укрылось, что его визави сказал «если», а не «когда». Значит, дело не так безнадежно.

— Но могу и не попасться, — вслух сказал он.

— Все в ваших руках, Федор, — на лице человека в пальто появилась легкая улыбка, — шанс есть всегда… особенно если не отмахиваться от людей, заинтересованных в вас. Но, напротив, принимать их помощь.

Не буду долго распространяться, просто скажу: если вы согласитесь сотрудничать с нами, то и мы готовы предоставить вам убежище. Настолько далеко, что люди покойного Каштана до вас ни в жизнь не доберутся.

— Грин-карта? — робко предположил Федя.

— Можно и полноценное гражданство оформить, — его собеседник улыбнулся, — и повторяю: мы в вас заинтересованы. Точнее, в том, чтобы возможность мгновенно исчезать и перемещаться с места на место… стала доступна и нашей стране тоже.

— Важное уточнение, — без энтузиазма ответил на это Федя и поиграл Приборчиком в руке, — вы ведь и так поняли, благодаря чему я это делаю. С помощью этой штуки. Так что мешает ее отобрать, а меня укокошить за то, что слишком много знал?

Улыбка человека в пальто сделалась грустной. Омрачилась укоризненной жалостью к собеседнику, по неведению, не иначе, ляпнувшему какую-то непристойность. Или тоской по родной, но далекой-далекой Стране Возможностей, она же Цитадель Свободы. Где условия сделки священны, а их нарушение — тягчайший из грехов.

На голосе его, впрочем, на тоне это никак не отразилось.

— Если бы мы поступали подобным образом, — произнес человек в пальто все так же спокойно, но твердо, — нам бы не доверяли. Если бы нам не доверяли, охотников сотрудничать с нами просто бы не нашлось. А они находятся… еще как находятся. Про «утечку мозгов» когда-нибудь слышали?

Федя кивнул, а седовласый продолжил:

— Взять, например, физика Абрикосова: к нам иммигрировал, и получил Нобелевскую премию. Или основателя компании «Гугл» — он тоже был вашим соотечественником. Уверен, большое будущее может ждать и вас… если согласитесь. Здесь вы, максимум, на что можете рассчитывать, это протирать штаны в качестве офисного планктона. Или гаджеты в мастерской починять. У нас же вы имеете шанс возглавить лабораторию по изучению… по разработке промышленного прототипа устройства, с помощью которого вы перемещаетесь. Только представьте: целая лаборатория в вашем распоряжении!

«Ишь, мягко стелет, — подумал Федя, — уж не думает ли, что это я собрал Приборчик? Наверное, иначе бы не церемонился так. Целый изобретатель-то всяко ценнее будет, чем одна его уворованная поделка. Даже если этот изобретатель молод… до неприличия молод».

Но опровергать собеседника не стал. Ошибка этого резидента позволяла ему, Феде, набивать себе цену — так вот пусть и ошибается себе на здоровье. Если готов поверить, что в России даже студент способен чудо техники в подвале собрать. Впрочем, здесь-то человек в пальто был бы, пожалуй, недалек от истины. В конце концов, кто такой Ярик Савельев, истинный создатель чудо-девайса, если опять-таки не студент. Как, говорится, дыма без огня не бывает.

Но кое-что тревожило Федю. О чем он высказался вслух:

— А как насчет родителей? И брата Лехи… родня, какая ни на есть. Боюсь, что если я уеду за границу, те бандиты отыграются на них.

— Вполне вероятно, — вздохнув, согласился человек в пальто, — что ж, возможно, и вашей семье мы поможем перебраться. По крайней мере, постараемся решить этот вопрос. Но, так или иначе… с вашей стороны, Федор, я не советую тянуть. Вспомните, как быстро вас нашли люди Каштана. Но если вы согласитесь сотрудничать, мы сразу, с того момента готовы обеспечивать вашу безопасность. Так как?

— Хорошо, — Федя тоже вздохнул и протянул седеющему собеседнику руку, — догово…

Закончить последнее слово ему не удалось. Неожиданно все вокруг залил яркий, до белизны ослепительный свет.

— Что за черт? — тревожно вскрикнул человек в пальто. Даже испуганный, он удержался от того, чтобы перейти на родной язык — вот что значит опыт!

Свет поглотил щербатый асфальт и бетонные стены складов; поглотил и фургончик, к которому, как к последнему оплоту, бросился человек в пальто.

Федя, устремившийся было следом, очень скоро потерял своего давешнего собеседника — тот тоже растворился в абсолютном, непроницаемом свете.

Вокруг не стало ничего, кроме света. Кроме белизны.

* * *

Федя покрутил краны, ослабляя поток воды из душа. А с ним и тот шум, который она издавала. Прислушался… и понял, что стук ему померещился. Во всяком случае, никаких посторонних звуков снаружи не доносилось. Да и неоткуда было им взяться. Соседи, с которыми Федя делил комнату в общаге, ушли на занятия. И вернуться должны были разве что после обеда.

Конечно, кроме них мог постучаться кто-то из обитателей других комнат. А то и сама коменда пожаловала. Или вообще кто-то посторонний, в общаге не проживающий. Ну да не все ли равно. Раз стучать перестали, раз не настаивают, чтобы их пустили, значит, не очень-то и нужно было.

И лишь потом, выйдя из душа, вытершись и одевшись, Федя заметил прислоненный к стеклу окна, выходящего на лоджию, листок бумаги. Обычный двойной листок из тетради в клеточку, густо исписанный синими чернилами. Когда Федя, поддавшись любопытству, достал его, оказалось, что листок был запиской, адресованной лично ему.

«Дорогой и уважаемый Федор, — гласила она, — не знаю, поверишь ли ты в то, что здесь написано. Как бы то ни было, я считаю своим долгом объясниться — хотя бы напоследок.

Наша цивилизация многого достигла. Мы покорили космическое пространство, приручили время, научились продлевать себе жизнь чуть ли не до бесконечности. Не хватало нам только одного: братьев по разуму. Зародившись на краю галактики, где очень мало планет, хотя бы просто пригодных для жизни, мы чувствовали себя донельзя одинокими до тех пор, пока, после столетий поисков, не обнаружили вас. Таких же людей как мы, только очень отсталых.

Мы готовы были протянуть вам руку помощи… и, быть может, протянем ее когда-нибудь. Но пока ты должен знать: на своем пути, тропе прогресса, мы совершили множество ошибок. Таких, что наша родная планета ныне стала непригодной для жизни, а само человечество еле избежало поголовной мутации и вымирания.

Мы не хотим, чтобы и вам пришлось пройти через что-то подобное. Плоды прогресса, как мы осознали по собственному горькому опыту, способны не только улучшать жизнь. В плохих или просто неловких руках они не приносят ничего, кроме бед. Поэтому мы и решили провести проверку — оценить, насколько наши технические достижения могут быть полезны или, наоборот, опасны для жителей вашей планеты.

Для испытания мы выбрали одно из важных достижений нашей цивилизации — и среднего представителя вашей. Человека, лишенного выдающихся качеств, но и не ущербного; не невежду и не явного негодяя.

Теперь, подводя итоги, с сожалением сообщаем: испытание наше ты, Федор не выдержал — а, следовательно, не выдержало и все человечество вашей планеты. Планеты, где даже неплохие и неглупые люди, получив любое преимущество перед себе подобными, используют его ради утоления сиюминутных прихотей или чтобы избежать заслуженного наказания. И готовы хоть украсть, хоть даже пойти на убийство, даром, что прежде себе подобного не позволяли.

Потому мы решили не торопиться с официальным контактом и, тем более, с оказанием вам помощи в развитии. Подождем, когда вы станете другими. Будем надеяться, что прежде вы не уничтожите сами себя.

А надежда есть всегда. И кстати, фраза «пока дышу — надеюсь», фраза, с которой лично я полностью согласен, родилась именно на вашей планете.

На том и закончим. Искренне ваш, Ярослав Савельев, легенда Физтеха».

«Ерунда какая-то… розыгрыш», — с досадой подумал Федя, сминая листок.

То есть, поверить в существование инопланетян он еще худо-бедно был готов. Как и в их стремление установить с землянами контакт. Но чтобы представители высокоразвитой цивилизации — и писали чернилами на листочках в клеточку, в голове как-то не укладывалось. Даже для розыгрыша это выглядело слишком топорно.

Да и о каком испытании шла речь — до Феди как-то не доходило. И, хоть убей, не знал он никакого Ярослава Савельева, вдобавок щеголяющего столь претенциозным титулом. То есть, имя с фамилией показались Феде вроде знакомыми, но знакомыми смутно. Как оставшийся в памяти обрывок сна. Где именно он их слышал, какому человеку они принадлежали — вспомнить не получалось.

«Ну да ладно, — про себя решил Федя, бросив записку в мусорное ведро, — не буду заморачиваться. Мы, рыцари естественных наук, всяким легендам не верим. Да и без того забот хватает».

22 января — 3 февраля 2018 г.

Двуногое в перьях, двуногое без перьев

Происходящее на экране напоминало не то светский раут, не то рыночную площадь в разгар базарного дня… правда, без людей.

Толпясь, но друг дружку вроде ни разу не толкнув, голуби неспешно прохаживались по газону. Собственно, газон различить было трудно: сплошь заполоненный пернатыми, он лишь изредка проглядывал зеленоватыми пятнышками между многочисленными сизыми спинами.

Ежесекундно обмениваясь короткими репликами на своем воркующем языке, голуби то тут, то там сбивались в кучки, привлеченные своим любимым лакомством — хлебными крошками, россыпью падавшими откуда-то сверху. Сыпались крошки во множестве; ни дать ни взять, снежные хлопья в метель. Но каждый из голубей, не иначе, все равно опасался, что лично ему угощения может не достаться. Уж очень много столпилось на газоне его крылатых собратьев.

От нетерпения некоторые из голубей пытались взлететь. Как видно, надеялись таким способом оказаться ближе к лакомству. Да только голубь, увы, не орел: ни удержаться в воздухе дольше, чем на секунду, ни набрать мало-мальски значительную высоту у этих отчаянных не выходило.

Такая вот будничная, не лишенная забавности, сцена. Почти идиллическая даже.

Когда камера отодвинулась в сторону, забавности с идиллией на экране поубавилось. В кадр попали другие голуби — этим повезло меньше. Места на газоне им не хватило, так что не осталось ничего другого, кроме как топтать соседствующий с газоном асфальт. В ожидании, что и туда них долетят вожделенные крошки. Последнее, кстати, случалось, но редко. Очень, очень редко.

Неожиданно на занимаемый голубями пятачок асфальта пала тень; затем показался, блеснув на солнце, бампер приближающегося автомобиля. С шумом затрепетав крыльями, голуби как один взметнулись вверх, опасаясь попасть под колеса. Но взлетели под стать собратьям на газоне, давеча тянувшимся к угощению — грузно, даже как-то неохотно. Словно по принуждению выполняли какую-то тяжелую, заведомо нелюбимую работу, которую сами полагали бесполезной.

Что до голубей на газоне, то эти даже взлететь не удосужились. И вообще не сочли проехавшую совсем рядом машину событием, достойным внимания.

Более того. Когда автомобиль, наконец, проехал, оказалось, что и некоторые из топтавших асфальт голубей не восприняли его как нечто опасное, понуждающее спасаться бегством. Целых две птицы остались валяться раздавленные, кучками перьев на асфальте. Еще одному голубю, похоже, посчастливилось проскочить между колесами. И теперь этот везунчик разгуливал себе, как ни в чем не бывало. Небось, даже не понял, что случилось… вернее, чего ему повезло избежать.

Что до остальных птиц, то они, едва машина скрылась из виду, снова приземлились на асфальт. Причем в спешке, резко контрастировавшей с той неохотой, что пару секунд назад сопровождала их взлет.

И вновь голуби принялись бродить в ожидании угощения — соседство погибших собратьев их не смущало. Не факт, что птицы вообще восприняли смерть двоих из них своими крохотными мозгами.

Секунда темноты — и сцена на экране сменилась другой. Куда менее обыденной… хотя это как посмотреть. Глянцевый, обтекаемый, похожий на торпеду, спортивный автомобиль несся по трассе, презрев и ограничения скорости, и, похоже, правила движения как таковые. На полном ходу автомобиль лоб в лоб столкнулся с ехавшим навстречу грузовиком. Да буквально въехал ему в кабину. Обе машины загорелись; о судьбе их водителей оставалось только догадываться.

Снова трасса, снова автомобиль с водителем-лихачом — впрочем, разумеется, уже другой. Этому не посчастливилось столкнуться с другой легковушкой, от чего последнюю отбросило, резко развернуло… и швырнуло в направлении автобуса, ехавшего в соседнем ряду. Автомобиль влетел автобусу в бок, проламывая металлический корпус. И не щадя пассажиров, имевших несчастье оказаться внутри.

Секундная пауза… еще один участок трассы. Здесь на нее выскочил, невзирая на проносящиеся туда-сюда автомобили и отсутствие «зебры» какой-то торопыга-пешеход. Рассчитывал, не иначе, проскочить, оказавшись по другую сторону асфальтовой полосы. Возможно, до сих пор подобные рывки ему удавались… вот только не на этот раз. Неосторожного пешехода не просто сшибла на ходу проносившаяся легковушка, но даже подбросила его, закинув себе на капот.

Сцену на трассе сменило зрелище трех подростков. Посмеиваясь и гримасничая, они потрясали смартфонами, зажатыми в руках, стоя на каком-то мосту. Один из ребят что-то сказал двум другим, после чего сам забрался на бортик моста; смартфона он при этом из руки не выпустил. Недолго помешкав, еще один подросток последовал за своим отчаянным товарищем. Затем камера развернулась и отъехала… поймав на мгновение в кадр сорвавшуюся с моста человеческую фигурку.

Еще секундная пауза с пустым экраном — и теперь перед зрителями предстали кадры съемки в торговом центре. Покупатели толпой стекались к кассам, держа в руках корзины или толкая перед собой тележки с покупками и ожидая, когда их обслужат. Затем в кадре появился, ворвавшись в магазин, какой-то мужчина, пришедший явно не покупать. Вскинув ружье в руках, он выстрелил в одного покупателя, в другого. Остальные в ужасе повалились, пригибаясь, чуть ли не прижимаясь к полу, и пытались спрятаться, кто за стойками касс, кто за стеллажами с продуктами.

Другой стрелок — на этот раз с пистолетом — вздумал показать граду и миру свою меткость в каком-то офисе. Пуля угодила в грудь девушке, сидевшей за одним из столов; по белой блузке расплылось темное пятно. Оно было особенно заметным еще и потому, что жертва стрелка упала на спину, а съемка велась сверху. Коллега убитой девушки забилась под стол, зачем-то накрыв голову руками. Еще одна с искаженным ужасом лицом и, наверняка, с визгом (звука не было) выскочила за дверь. Человек с пистолетом выстрелил ей вслед, а попал или нет, осталось за кадром.

Со спины к стрелку подобрался парень в белой рубашке и галстуке. Близко подобрался — надеялся обезвредить. Но в последний миг тип с пистолетом, почуяв неладное, резко обернулся. И выстрел почти в упор снес офисному смельчаку пол-лица. А ведь еще миг назад этот бедолага наверняка считался красавчиком!

Секундная пауза, темный экран — и теперь на нем желтел пустынный пейзаж под чистым, без единого облачка, небом. Группа людей, замотанных в тряпье, потрясали над головами автоматами, грозя этому небу, и что-то яростно выкрикивали да время от времени постреливали в воздух. Затем показали крупным планом, как один из этих людей прицепляет себе к животу и груди какую-то конструкцию из проводов и небольших цилиндров.

На предназначение этой конструкции намекнула следующая сцена. Некто… возможно, тот самый, один из вооруженных оборванцев, но теперь одетый вполне цивильно, входил в какое-то кафе. Где встал посреди зала, окруженный столиками с мирно трапезничавшими да беседовавшими посетителями; сунул руку за пазуху — и миг спустя превратился в эпицентр взрыва. Взрыва, его самого разорвавшего в клочья, а следом разметавшего столики и сидевших за ними людей.

Следующие эпизоды сменялись с калейдоскопической быстротой.

Рука с ножом перерезает горло стоявшему на коленях человеку.

Самолет на ходу влетает в небоскреб, взрывается — и здание рушится, оседая в дыму и пламени.

С палубы авианосца один за другим взлетают несколько истребителей. От одного из них, уже ставшего точкой в небе, отделяется ракета, оставляя за собой дымный след.

Над горизонтом вырастает, клубясь, подсвеченный снизу гриб ядерного взрыва.

Куда-то поспешно движется группа людей в похожих на скафандры костюмах не то химической, не то радиационной защиты.

Над площадью клубится черный дым от горящих автомобильных покрышек. Беснуется толпа: люди, кто дергается, вскидывая вверх кулаки, кто то и дело подскакивает, а кто-то с остервенением бешеных собак набрасывается на выстроившихся вокруг площади людей в масках, бронежилетах и прикрывшихся металлическими щитами.

Ребенок, чей возраст угадать сложно из-за полного отсутствия волос, осторожно переступает, едва удерживаясь на ногах. У ребенка открыт всего один глаз, да и тот похож на узкую щель.

Очередной стрелок — теперь подросток — врывается в класс в разгар урока и палит по сидящим за партами ученикам. Досталась пуля и учителю, вроде бы попытавшемуся его урезонить. Уговорить прекратить пальбу.

И, как апофеоз демонстрации этой череды кадров с трагическими сценками — снова два раздавленных голубя на асфальте, показанные крупным планом. С минуту голуби задержались на экране, вроде как для пущего закрепления в памяти. А затем в аудитории зажегся свет. И, поднявшись, за кафедру встал главный виновник торжества. Несмотря на моложавый и пока еще энергичный вид, то был уже профессор, более того — светило биологии. Пришедший в эту аудиторию, чтобы выступить с публичной лекцией.

— Господа… дамы, — обратился профессор к сидящим перед ним студентам и даже нескольким преподавателям, что также сочли выступление именитого коллеги для себя небесполезным, — поговорим о естественном отборе. И о таких его составляющих, как размножение и инстинкт самосохранения.

Наверняка если не все, то большинство из вас знает: численность популяции многих организмов не растет… не может расти бесконечно. Фразу про зверей, которые в неволе не размножаются, слышали даже люди, далекие от биологической науки. Не берусь судить, что именно притупляет в данном случае инстинкт продолжения рода, не зря называемый «основным инстинктом». Сказывается ли шок или подавленное настроение из-за отсутствия привычной среды обитания… а может, всему виной плохая кормежка. Кстати, для дикого зверя любая кормежка плохая и неполноценная, кроме той, которую добыл он сам. Как вариант, животное не чуждо, в том числе и чувства любви. Любви даже к собственному не рожденному потомству. Да-да, предположим, звери заранее предвидят, что их детенышам в клетке или вольере ничего хорошего не светит. Что жизненного пространства с их рождением будет меньше, зато больше грязи и поводов для конфликтов.

Но не только наши с вами собратья по классу млекопитающих понимают, когда можно продолжать род, а когда лучше бы воздержаться. Даже для существ более низкого уровня — членистоногих или микроорганизмов — существует предельная численность популяции, способной прокормить себя в пределах ограниченного ареала.

Пока численность популяции во много раз меньше предельной, первая растет почти в геометрической прогрессии — с рождаемостью, близкой к постоянной величине и с постоянной же, но значительно меньшей, смертностью. Но по мере приближения к предельной численности рост замедляется. Математически данная закономерность, как вы знаете, была описана Ферхюльстом. Но что же за ней стоит?

Поскольку смертность зависит от продолжительности жизни средней особи и является стабильной величиной, правильным будет предположить, что замедляется рост не иначе как за счет снижения рождаемости. Иначе говоря, даже лишенные намека на разум живые крохи способны держать себя под контролем… воздержаться от действий, способных завести их в тупик или привести к катастрофе.

Профессор вздохнул, отпил воды из стоявшего перед ним стакана, а затем продолжил — причем с выражением лица, куда более серьезным, даже мрачным, чем секунду назад:

— Но то, на что способны даже низшие организмы, почему-то оказалось недоступно нашему с вами виду, носящему гордое имя «человек разумный». Население Земли… человеческое население, я имею в виду, прибавляет по миллиарду каждые десять-пятнадцать лет — тогда как жизненного пространства, доступного нам, больше не становится! Да, до поры до времени рост числа людей компенсируется сокращением численности других живых существ… вымиранием целых видов. Но как долго это может продолжаться? Ведь нарушается природное равновесие на планете в целом, разрушаются пищевые цепочки; исчезновение одних видов обрекает на вымирание другие. Цепная реакция, иначе и не скажешь.

Но, к добру или к худу, а природа оказалась мудрее нас — несмотря на весь наш хваленый разум. Природа защищается. А коль и мы сами являемся частью природы, то ничего не можем противопоставить этой защите. Суть которой заключается в том, что коль мы не можем обуздать инстинкт продолжения рода, у нас притупляется другой инстинкт, причем тоже важный.

А на вывод такой меня навели результаты наблюдения за голубями. Помните ли вы… те, кто постарше, наверняка помнят, что в прежние времена многочисленные сборища голубей можно было встретить лишь в парках и на площадях. Теперь же редкий двор (самый обычный!) обходится без стай пернатых, избравших его для своих прогулок.

Объяснить эту перемену несложно. Было время, когда жизнь голубей… как, впрочем, и воробьев была сопряжена с опасностью. Озорные дети гоняли птиц, вспугивая с насиженных мест. И тем самым заставляли тратить силы на поиски нового пристанища. Для особо невезучих голубей и воробьев встреча с детьми вообще заканчивалась гибелью — от меткого выстрела из чьей-нибудь рогатки. Голубям, кстати, доставалось чаще, ибо они крупнее, а значит, и попасть по ним легче. Я знаю, ибо сам в нежном возрасте грешил подобными развлечениями.

Но что теперь? Те дети, что прежде пугали птиц и обстреливали из рогаток, уже повзрослели — как, например, ваш покорный слуга. Тогда как новое поколение детей, если и стреляет из рогатки, то разве что из виртуальной. Нарисованной на экране смартфона или планшета. Причем не по птицам, а, как ни странно, наоборот, птицами… которые еще почему-то называются «злыми».

Благодаря этому смертность настоящих птиц снизилась. А рождаемость, напротив, даже могла повыситься. Ведь, правда: почему бы не плодиться, не забывая наслаждаться жизнью, если тебе не досаждают, не пытаются подстрелить, да еще и подкармливают?

Но вот беда: чем больше популяция, тем труднее ей оказывается прокормиться. Плюс низкая смертность позволяет оставаться в живых и даже дать потомство тем из особей, которые прежде были обречены на гибель. Наименее шустрым, наименее сообразительным, слишком беззаботным.

Со временем доля таких вот беззаботных увальней в популяции возрастает. И тогда-то приходит заслуженная кара — как вы все и могли видеть в первом из представленных роликов. Инстинкт самосохранения ослаб — и особь гибнет при обстоятельствах, при которых ее предкам хватало и ловкости, и быстроты реакции избежать трагедии… тех же колес автомобиля, например. Тем самым равновесие в природе более или менее восстанавливается. Во всяком случае, имеют место попытки восстановления.

Так вот, нечто подобное происходит теперь и с человечеством. Современная медицина сохраняет жизнь тем из наших собратьев по биологическому виду, которые в старые времена считались нежизнеспособными. Инвалидам, людям с врожденными или хроническими заболеваниями, умственно отсталым. Это первое. Второе: на нас почти не влияют климатические условия: холоду мы научились противопоставлять искусственные жилища с отоплением, жаре — кондиционеры и источники доступной воды. И уж тем более мы не испытываем опасности со стороны других биологических видов. Их мы употребляем в пищу, либо, как уже говорилось, вынуждаем тесниться.

И вот результат: главным источником опасности для человека разумного становится сам человек… причем необязательно речь идет о другом представителе биологического вида. Проливая крокодиловы слезы над судьбой уссурийских тигров или других исчезающих видов, мы все меньше ценим человеческую жизнь — хоть чужую, хоть даже свою. Участились войны… вы знаете, что сегодня на Земле одновременно ведутся десятки военных конфликтов по самым разным поводам? Нарастает волна терроризма, достигшего невиданного прежде размаха. А ведь борьба с этим злом ведется вроде бы всем мировым сообществом.

Да что там война и террористы! Даже просто идиотские поступки, вроде пьянства и лихачества за рулем, поступки самоубийственные и опасные для окружающих, похоже, становятся нормой. Чуть ли не в моду входят.

— Простите, профессор, — перебивая, с места обратилась к нему хорошенькая студентка, кудрявая блондинка, на школьный манер подняв руку, — и к чему на ваш взгляд это приведет?

— Трудно сказать что-то определенное, — ответ свой светило биологии произнесло с ноткой смущения, — мне кажется, возможны два варианта развития событий. Либо мы возьмемся за ум и поймем, что планета наша, так сказать, не резиновая — либо в нарастающем безумстве, по мере утраты инстинкта самосохранения, мы уничтожим и себя, и, возможно, все живое на Земле. Ведь люди с ослабленным инстинктом самосохранения, помимо прочего, могут прийти к власти. Хоть захватив ее силой, хоть соблазнив избирателей, коим может импонировать крутой нрав таких людей. Ну и представьте, если в руки кому-нибудь из них попадет ядерный чемоданчик.

Не стоит, я думаю, исключать и промежуточного сценария. Например, гибели значительной части нынешнего населения Земли, после чего все более-менее придет в норму.

— Спасибо, профессор! — это выкрикнул, опять-таки с места, худощавый парень с блеском в глазах. Светилу биологии, стоявшему за кафедрой, еще очень не понравился, инстинктивно не понравился этот блеск.

И, как вскоре оказалось — справедливо.

— Вы совершенно правы! — продолжал парень, поднимаясь и под хмурым взглядом и профессора, и других присутствовавших в аудитории подходя к кафедре, — на Земле стало многовато народу. Лишнего народу. А, как говорится, больше народу — меньше кислороду. Или наоборот? Ну да не суть важно. И, поскольку люди глупы и недальновидны… в большинстве своем, существует всего один способ исправить это положение. Так что еще раз, спасибо, профессор! Спасибо… и прощайте!

С этими словами новоиспеченный оратор достал из внутреннего кармана мешковатого пиджака пистолет. И первую пулю всадил в лицо человеку за кафедрой. Окровавленный профессор еще падал на пол, а парень уже сделал следующий выстрел — в давешнюю кудрявую студентку-блондинку, успевшую соскочить с места и броситься к выходу.

Пуля попала в спину. Студентка упала и растянулась на полу в какой-то паре шагов от спасительной двери.

Следом упал, сраженный другой пулей, какой-то пожилой толстенький доцент в круглых очках. Этот едва успел подняться на ноги, чтобы удрать. А лучше бы попробовал спрятаться под столом.

Всего в обойме пистолета было восемь патронов. Первую пулю, как уже говорилось, получил профессор, светило биологии, шесть досталось шестерым из тех студентов и преподавателей, которые пришли на его лекцию. Восьмой выстрел парень с пистолетом оставил себе. Путь свой жизненный он закончил не без мелодраматизма и банальности, приставив дуло к виску.

Так на перенаселенной Земле стало на восемь человек меньше. Что, впрочем, было каплей в море, коль счет давно шел на миллиарды.

27–28 февраля 2018 г.

Паранойя

Все события рассказа являются вымышленными. А потому прошу и даже умоляю не проводить параллелей и уж тем более не ставить знак равенства между автором и героем-рассказчиком.

Хочу рассказать вам историю своего падения. Не с небес на землю, как мог бы кто-то не без ехидства предположить. Но с земли, на которой подавляющее большинство людей твердо стоят обеими ногами — и прямиком в бездну, из которой нет возврата. Или, скорее, в выгребную яму. В обычном содержимом которой я успел увязнуть по уши.

Довольно благодатная тема, наверное. Для мастера слова — более чем подходящий повод сотворить даже увесистый том. А впоследствии и, чем черт не шутит, прописаться среди классиков. Да взирать одновременно строго и мудро с портрета в школьном кабинете литературы на сидящих за партами беспутных потомков.

Что до меня, то я тома кропать ни времени не имею, ни, так сказать, технической возможности. Пишу там, где для этого замечаю хотя бы малейшую возможность. Сперва черкал куском угля на стенах камеры, затем фломастером — на неровных грубых листах оберточной бумаги. И наконец, догадался тем же фломастером писать на обратных (чистых) сторонах рекламных листовок. Уж хотя бы в этих, последних я недостатка не испытываю. Забрасывают мне их в камеру каждый день примерно по десятку за раз.

Что до остальных письменных принадлежностей, то их по моей просьбе доставил адвокат, передав через надзирателя. Оба, что надзиратель, что адвокат смотрят на меня примерно как на навозную кучу посреди банкетного зала, но деньги способны смягчить и более суровые сердца. Хотя бы на время.

Возможно, будь я немного щедрее, писал бы не углем и фломастером, но более удобной ручкой или хотя бы карандашом. Каковые в местах не столь отдаленных проходят как «колющие предметы», а значит, запрещены… вроде бы как. Но фишка в том, что на деле запретные предметы, что колющие, что режущие, все равно чудесным образом просачиваются в руки местного контингента. Способствуя порой даже некоторому сокращению его численности.

Почему так происходит — нетрудно догадаться. Лично я еще на воле успел узнать, что у каждого запрета своя цена.

Но лично мне по большому счету все равно, чем выводить буквы. Так что доплачивать за некоторое удобство, которое способна принести ручка по сравнению с тем же фломастером… нет, мне не столько жалко, сколько не вижу я в том хоть малейшего смысла. Принявшись за эту писанину, я в последнюю очередь думал об удобстве. Если думал вообще.

И в классики, кстати говоря, тоже не мечу. А чего добиваюсь — сам не до конца понимаю.

Может, предостеречь я хочу тем самым? Предупредить? Поделиться опытом, давая возможность кому-то другому поучиться на моих ошибках? Даже не смешно. Меня, знаете ли, тоже много чему учили и много от чего предостерегали. Но что толку — коль пребываю я далеко не в шоколаде?

Тем более я не надеюсь облегчить собственную участь. О, на это не стоит рассчитывать даже в приступе нездорового оптимизма. Во-первых, вину свою в совершенном преступлении я не собираюсь отрицать ни единой буковкой. Во-вторых, отрицать все равно без толку. Ведь взяли-то меня на месте преступления. Тепленьким! Факт (свежий труп то бишь) — на лицо. Лежал неподалеку, и вроде даже остыть до конца не успел.

А при таком раскладе положение мое совершенно безнадежно. Сколько бы букв я ни оставил на стенах, листах оберточной бумаги и злополучных листовках. И хотя смертная казнь у нас в стране вроде бы отменена, статья мне светит такая, что живьем место заключения не покинуть. Какие бы подлые жулики и жестокие бандюги ни населяли мир по эту сторону решетки, у многих из них наверняка есть дети. Коих эти падшие люди, хоть по-своему, но любят. И любой из их отпрысков — думают они — мог оказаться на месте моей жертвы.

Добро, хоть после ареста и первой же драки с моим участием… точнее, моего избиения, кому-то хватило ума перевести меня из общей «хаты» с почти сотней обитателей в одиночную камеру. Повторяю, хватило именно ума, а не сострадания или иных гуманных соображений. Не вызывает сострадания человек со статьей как у меня — даже у близких. Во всяком случае, никто из родственников и друзей, не говоря уж про бывшую жену, так меня ни разу не навестил. Замараться опасаются будто.

А спасает… до поры меня лишь то, что в недрах следственных органов кто-то из начальства смекнул: если оставить мое пребывание в СИЗО на самотек, то вместо успешного закрытия уголовного дела можно получить лишний труп. То есть дополнительное дело — дополнительную работу. Чего допускать было попросту неразумно… тем более что на одного подследственного можно и другие жертвы (другие дела, из нераскрытых!) повесить.

В общем, я не обольщаюсь. И не забываю, что любое следствие рано или поздно должно закончиться. А с ним придет конец моей нынешней относительной безопасности. Я отбуду мотать срок… и не домотаю его до конца. Те, с кем я окажусь по соседству, наверняка об этом позаботятся.

А могут желающие позаботиться об избавлении от меня рода людского и раньше. Например, когда нас куда-нибудь поведут… или повезут: на допрос, ну или в суд. И этот желающий окажется ко мне достаточно близко — причем с колющим или режущим предметом в руке.

Потому я тороплюсь. Потому не обращаю внимания на неудобства. Стремлюсь довести свою историю до конца, прежде чем настанет конец всей моей жизни. Почему? Потому что просто… привык доводить до завершения все, за что берусь. А зачем? На этот вопрос, как я уже говорил, нет четкого ответа.

Наверное, это просто моя прихоть такая, последняя. Вроде последней сигареты или последней трапезы перед казнью. Нет, скорее беседы со священником. Попытка облегчить если не судьбу, то хотя бы душу.

А потому не откажите мне в утолении моего последнего желания: рассказать историю своего падения. Много времени я не займу — поскольку спешу сам.

* * *

Вначале, как водится, было слово. В данном случае это звонкое как упавшая на пол посуда или сброшенные кандалы словечко «задолбали». Как нельзя точно передающее суть жизни в цивилизованном обществе.

А суть такова.

Что зверь, что недалеко ушедший от зверя дикарь может позволить себе удовлетворять сиюминутные потребности на ходу, чуть ли не сразу после их возникновения. Захотел — справил нужду прямо, где стоял, ни от кого не таясь. Захотел — оприходовал первую же подвернувшуюся самку. А другого зверя или дикаря так же, просто захотев, убил любым доступным способом. Ну, или хотя бы сбежал, если очередной супостат показался сильнее.

Человек же более-менее цивилизованный, живущий не в племени, не в стаде, но в обществе, ничего подобного позволить себе не может. Свои желания, симпатии и антипатии он вынужден усмирять, держать под контролем, считаясь с потребностями других людей. Проще говоря — терпеть. Терпеть то, что вызывает у него дискомфорт.

Но любому терпению рано или поздно приходит конец. Тогда-то и выходит на сцену заветное словечко на букву «З».

Насчет себя скажу: я не просто жил в обществе — я был связан… нет, спаян с ним прочнее связки вагонов в железнодорожном составе. А именно это считается если не синонимом понятия «успех», то, по крайней мере, обязательной его предпосылкой. И покуда локомотив под названием «экономика» держал путь в гору, шли в гору, в том числе мои дела.

Я, конечно, не попал в список «Форбс», как не был и звездой шоу-бизнеса или влиятельной политической фигурой. Но готов поспорить на что угодно: жилось мне все равно лучше, чем подавляющему большинству. Я говорю о тех, кто обитает в хрущевках и иных уродливых строениях с зассанными подъездами и крохотными квартирками. Тех, кто ни разу в жизни не отдыхал на заграничных курортах. И тех, наконец, кто ездит на работу не на «крузаке», а на автобусе или, в лучшем случае, на какой-нибудь легковушке-малолитражке. Если она, конечно, имеется — работа.

Но, как говорил один деятель прошлого, жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. И даже я при всем своем относительном благополучии не был освобожден от необходимости терпеть… много чего. А значит, появление у меня в голове, душе и на устах слова «задолбали» было лишь вопросом времени.

Более того! Про себя я даже пытался классифицировать вещи и явления, которые приходится терпеть, в зависимости от мотивов, к терпению побуждающих.

Так, что-то мы терпим чисто машинально — привыкнув считать до того незначительным пустяком, что принимать это близко к сердцу столь же оправданно, как палить по воробьям из тяжелых орудий. Сюда, например, можно отнести девочек (и реже мальчиков), раздающих рекламные листовки на улицах. Раздатчиков этих малолетних я встречал чуть ли не каждый день. То в обеденный перерыв, на пути от офиса до ближайшей кафешки, то на парковке перед торговым центром, где я обычно закупаюсь.

Так вот, так же обычно, по привычке и едва ли не рефлекторно, я брал протянутые этими девочками и мальчиками листовки. Даром, что умом понимал: рекламируемые в них товары или услуги мне за редким исключением даром не сдались. И отправлял большинство этих бумажек в ближайшую же урну. Отправлял… но все равно продолжал принимать макулатуру мелкой расфасовки из детских рук. Подсознательно, как видно, считая: почему нет, если сколько-нибудь заметных усилий от меня при этом не требуется. Взял, глянул, бросил в урну — куда уж легче. А девочкам и мальчикам, хоть по мелочи, но помог. У них ведь заработок от количества розданных листовок зависит. Ну и пусть зарабатывают. Кому от этого плохо?

А изменил я впервые этому своему обыкновению — угадайте, когда! Незадолго до начала этой истории, приведшей меня на нары. Теперь думаю, что это был первый звонок, предвещавший приход в мою жизнь рокового словечка.

— Нет, — вполголоса, но твердо заявил я тогда, отстраняясь от протянутой мне очередной листовки-рекламки, — меня не интересует… лазерная микрохирургия глаза. На зрение не жалуюсь.

Ну, последней фразой я, допустим, слукавил. Работа с документами — хоть бумажными, хоть электронными — глазам на пользу отнюдь не идет. Однако слово «хирургия» смущало, навевая ассоциации с каким-то тяжелым и запущенным недугом, каковой, собственно, и требует хирургического вмешательства. Зрение же у меня, хоть и далеко не орлиное, но настолько аховым его состояние я таки не считал.

В ответ на мой жест и реплику отказа, девчонка, рекламировавшая лазерную микрохирургию, отступила на шаг, напоследок взглянув на меня с выражением оскорбленной невинности. Зато почти в то же мгновение передо мной выскочила другая, подозрительно похожая на нее, девочка, буквально сунувшая мне в руку рекламку очередной стоматологической клиники.

— Протезирование зубов, — выпалила она, не иначе наизусть запомнив немудрящий текст с листовки, — восстановление эмали. Весь месяц скидки…

Эту листовку я взял. Про себя признавая, что под разными предлогами откладывал визит к дантисту. То времени не было (работы много!), то просто опасался, что состояние моих зубов окажется даже хуже, чем я предполагал. А оно, я уверен, окажется… со слов дантиста, который только рад будет мне предложить длительное и, главное, дорогостоящее лечение.

Здесь, думаю, вы меня поймете. Не мне одному не хотелось бросать деньги на ветер. Тем более что доставались они мне тоже далеко не по щучьему велению. Возможно, для кого-то это прозвучит странно из уст обладателя «крузака» и квартиры метражом за сотню квадратов, но работу свою мне тоже приходилось терпеть. Терпеть, потому что это (барабанная дробь!) вы-год-но. Но именно терпеть, а не любить.

Попробую объяснить. Благодаря сомнительным фильмам и совсем уж недалеким сериалам при словах «работа в крупной компании на руководящей должности» многим представляется, как ваш покорный слуга перепархивает от зала для совещаний, где решаются чьи-то судьбы, в личный кабинет с окошком в полстены, откуда открывается живописная панорама большого города. А по дороге между залом и кабинетом то кофе попивает с видом аристократа, то ведет светскую беседу с коллегами — такими же солидными людьми в красивых костюмах, то клеит молоденькую сотрудницу с модельной внешностью.

Так вот! Все перечисленное — эталон бесстыдного вранья, так и просящийся в палату мер и весов.

Начнем с того, что перепархивать не получается. И вообще ассоциация хоть с беззаботной птахой, хоть со столь же беспечным насекомым, вроде бабочки или попрыгуньи-стрекозы в моем случае совершенно не катит. Скорее уж, таких как я надо сравнивать либо с муравьями, чье жилище кто-то или что-то пытается разрушить, либо с взмыленными конями. То есть не перепархиваю я, но, скорее, ношусь как ошпаренный.

Насчет совещаний… они у нас, конечно бывают. Причем часто. Порой, даже слишком часто. Но лично мне трудно представить более бестолковое времяпровождение. Особенно напрягало, что посовещаться высокому начальству могло приспичить хоть рано утром, хоть поздно вечером. А я обязан был присутствовать — невзирая ни на аврал, ни порой даже на состояние здоровья. И то, и другое большие шишки, совещания собиравшие всегда готовы были с радостью усугубить.

Вдобавок, если чья судьба и решается на подобных сборищах, то разве что моя… ну или людей, занимающих в корпоративной иерархии аналогичное положение. Раз за разом мне приходилось доказывать, что и я, и вверенный мне отдел из пары дюжин человек хоть чего-то делаем. Что мы не какие-нибудь дармоеды, штаны просиживающие, а приносим компании пользу, причем на пределе собственных сил. Ворох цифр, графиков, слайдов и распечаток, подготавливаемых к каждому совещанию, призваны были служить тому порукой.

И никак иначе. Корпорация — не богадельня, дармоеды ей без надобности. И если в очередной раз не получилось доказать, что ты не верблюд… то есть, не дармоед, кто-то большой и важный, высоко сидящий, мог произнести волшебное заклинание: «Крэкс, пэкс, фэкс, оптимизация, реорганизация!» После чего большей части злополучного отдела вместе с его руководителем только и оставалось, что понуро ковылять в направлении биржи труда. И лишь немногие счастливчики имеют шанс отделаться переводом на другие должности да в смежные подразделения.

А главное: совещания могли растягиваться не на один час… притом, что, собственно, работу тоже когда-то выполнять надо. Время выкраивать, хе-хе, в промежутках.

Вот мы и выкраивали всем отделом. И худо-бедно выполняли. Вот только домой возвращаться доводилось, порой, даже за полночь.

И, кстати: никакого личного кабинета с огромным окном и красивым видом мне, даром, что на руководящей должности, не обломилось. Вместе со всем отделом мы ютились в помещении, изначально более-менее просторном, но из-за обилия рабочих столов превратившемся не то в подобие полосы препятствий, не то в лабиринт. Хорошо еще, что для себя я сумел отгородить уголок за шкафом — сделавшись не то минотавром в этом лабиринте, не то кем-то вроде домового.

Да и эта вольность мне дозволялась ровно до того момента, пока кому-нибудь из больших шишек… или даже их особо ретивым миньонам не пришло бы в голову, что, забившемуся в уголок за шкафом, мне сложно уследить за вверенными сотрудниками. А коль так, то какой уж тут тогда личный кабинет? Из него-то за подчиненными приглядывать было бы еще труднее.

Хочу также сказать, что приглядом за парой с лишним десятков подчиненных обязанности руководителя отдела отнюдь не исчерпывались. Рабочий стол у меня редко не был завален бумагами, ждущими моей подписи, а день начинался если не с совещания, то с кучи непрочитанных писем в электронном ящике корпоративной почты. Помимо заданий и поручений, которыми нас «награждали» на очередном совещании, через меня проходили запросы из других подразделений, встречные запросы в другие подразделения, а также заявки, справки, служебные записки и тому подобное.

Весь этот поток макулатуры требовалось прочесть, в каждую бумажку — вникнуть, а уже потом ставить согласующую визу. Во всяком случае, лично я поступал именно так. Подмахивать не глядя не осмеливался — вдруг в очередную бумажку закралась какая-нибудь ошибка. И когда бы это обнаружилось, меня перво-наперво ткнули бы в нее носом, как оконфузившегося щенка. А затем служебная лестница могла превратиться для меня в ледяную горку. С которой я бы покатился кубарем, опережая звуки собственного визга и воя.

В общем, после всего сказанного вы, я надеюсь, поймете, что работу свою я именно терпел, а не любил. Терпел, считая, что терпение это себя окупает. Терпи, мол, казак — атаманом будешь. Сиречь руководителем более высокого ранга.

А кабы думал иначе — пошел бы подметать дворы, разгружать грузовики и вагоны, учить детей или болезни лечить. Профессий много, выбирай, что называется на вкус. Только вот я не уверен, что есть хоть одна работа, где терпение было бы лишним.

Но терпение ради выгоды можно было оправдать хотя бы, собственно, выгодой, получаемой при этом. Однако есть вещи, испытывающие терпение не в меньшей или в ненамного меньшей степени — но при более чем сомнительной отдаче. Здесь я назову в первую очередь то, что мы терпим… ну, потому что так-де принято, чтобы быть «как все», считаться нормальным человеком. А не хреном на блюде, с которым иметь дело даже боязно как-то.

Речь идет о так называемых «семье» и «друзьях». В кавычки я взял эти слова не случайно. Потому что под семьей мои сверстники обычно подразумевают ту бабу, что ухитрилась подобраться к тебе достаточно близко, чтобы заманить (или даже затащить) в ЗАГС. А в придачу к ней нередко — общего с ней отпрыска: некое вопящее, пачкающее пеленки, и, главное, способное поглотить любую сумму денег создание. Да, со временем «цветочек жизни» отучается пачкаться, зато денег ему требуется с каждым годом все больше. А уж завопить при желании сможет столь громогласно, что весь дом проснется.

И что самое обидное — что женушке, что дитю глубоко плевать на своего супруга и папу. Плевать, насколько я устал на той же работе. Все, что их интересовало, это деньги, что я приносил в так называемую семью. Причем, сколько бы ни было денег, я заметил, их почему-то все равно не хватало. И на факт сей супруга никогда не упускала случая пожаловаться. Скоро к ней и сыночек должен был присоединиться. А что, третий годик уже пошел, разговаривать научился.

Мало того! Вдобавок, я за свои же деньги вроде как был обязан проявлять к жене и ребенку заботу и внимание. Именно это подразумевала супруга, когда спрашивала меня, если я возвращался домой слишком поздно: «Почему так долго?» и «Ты знаешь, который час?» Не с заботой спрашивала — с едва скрываемой претензией. Допрашивала, можно сказать.

И если не получалось ответить достойно, если, тем паче, я отмахивался от этих вопросов с усталым раздражением, то непременно становился в глазах жены черствым эгоистом, коему на нее, любящую и верную, начхать.

С друзьями не лучше. Как по мне, настоящая дружба закончилась в детстве. Оставшись в тех беззаботных временах, когда можно было играть и гулять сколько душе угодно. И никаких забот о пропитании, никаких «дел», поглощающих все твое время — уроки не в счет… почти не в счет. А главное: не требовалось хитрить, изворачиваться и толкаться локтями; можно было и искренним быть, и бескорыстным. Да-да, только тогда мы себе такое и позволяли.

Но детство проходит, треклятые «дела» наваливаются, обступая со всех сторон. Хочешь, не хочешь, а включаешься в борьбу за существование — эту единственную, теперь доступную тебе игру; игру в которой вполне можно умереть по-настоящему. А если проиграешь… ну вот как я теперь, то переиграть не удастся, сколько ни проси. И ни слезы не помогут, ни лепет вроде «мирись-мирись-мирись и больше не дерись».

Вот тогда на смену друзьям приходят коллеги, деловые партнеры и, увы, конкуренты. Все те, кого нельзя любить, но приходится терпеть в одном комплекте с работой — ради материальной выгоды. А еще тьма самых разных двуногих, до которых тебе вроде бы нет никакого дела. Как и им до тебя.

Но даже с таким положением дел смириться можно. Приняв как должное, что взрослый человек одинок, что с кем-то сближаться ему не с руки. Но вот незадача: коль человек — животное общественное, то быть одиноким ему вроде как неприлично. И чтобы не быть одиноким… вернее, не выглядеть одиноким, нет, даже, скорее, казаться не одиноким, каждой повзрослевшей особи вида Homo Sapiens предлагается рецепт, проверенный тысячелетиями.

Жениться или выйти замуж, создать так называемую семью — раз. И два: среди тех же коллег, соседей или просто случайных знакомых найти кого-то, кто хотя бы со стороны сойдет за друзей. Дабы, если выдалась свободная минутка, не в одиночестве болтаться, а посидеть с так называемыми «друзьями» в кафе или дома; попить пива иль чего покрепче, поболтать, футбол посмотреть. Ну, или, как вариант, попыхтеть-покряхтеть в тренажерном зале, погреться в сауне.

При этом, как и в случае с женитьбой, чувства и пристрастия твои — дело десятое. Не имеет значения, нравится тебе проводить время подобным образом или ты предпочел бы что-то иное. Важно лишь, что так принято, что все так живут, значит, должен и ты. «Надо, Федя, надо», — как выразился герой одной старой кинокомедии.

А раз надо, приходилось и эту так называемую «дружбу» — терпеть. Терпеть, в том числе переливание из пустого в порожнее, когда очередной дружбан-приятель начинал делиться с тобой впечатлениями. А точнее, вываливать эти самые впечатления тебе на голову, рассказывая, какая у него запарка на работе, сколь своеобразен, мягко говоря, характер его если не супруги, то тещи и какие противоречивые чувства оставила в душе очередная поездка на очередной курорт в очередной отпуск.

А если у кого-то кто-то родился или, наоборот, отправился в лучший мир — об этом тоже полагалось, как минимум, сообщить, а как максимум, еще и выпить по такому поводу.

А ты пей, сиди и слушай. Терпи. Утешая себя мыслью, что и сам сможешь когда-нибудь выговориться в ответ. Будет и на твоей улице праздник… в рамках нескончаемого круговорота пурги в природе.

* * *

А теперь самое время перейти к тем сторонам жизни, которые мы просто терпим. Не потому, что почти не замечаем их, как раздающих рекламные листовки школяров; не оттого, что нам это выгодно и лишь в незначительной степени — для того, чтобы соответствовать каким-то, царящим в обществе, неписаным нормам. Нет, все дело в том, что некоторые вещи мы просто вынуждены терпеть. Не имея возможности от них избавиться… ну, разве что за редким исключением.

Сюда, помимо плохой погоды или отсутствия интересных передач по телевизору, лично я отношу… по большому счету саму необходимость двадцать четыре часа в сутки находиться в окружении людей. Множества людей в шаговой от тебя доступности — такова оборотная сторона жизни в городе, особенно в крупном. А люди, как известно, бывают разные. И у каждого из них свои интересы, желания, потребности. Законные, в подавляющем большинстве случаев. Да только разве от этого легче?

Вот кто-то куда-то очень спешит — и потому обгоняет (вынужден обогнать) на трассе, в том числе и тебя. Да нестись во всю прыть, взметая грязь и рискуя в кого-нибудь или во что-нибудь врезаться.

Вот кто-то, проснувшись однажды утром, решил вдруг, что его квартира недостаточно хороша и затеял ремонт — опять-таки спозаранку. Задействовав дрель, перфоратор, электрический лобзик и другие орудия, увидев… точнее, услышав которые, средневековые инквизиторы могли бы лопнуть от зависти. А на беду квартира эта, недостаточно-де хорошая, расположена по соседству с твоей.

И наконец, кто-то просто жить не может без музыки. Вернее, без шумового фона — чем громче, тем лучше; в идеале, чтоб вся округа могла оценить музыкальные пристрастия очередного такого фанатика-маньяка.

Именно эти любители шума и грохота, вымораживали меня больше всего. Именно одному из них я обязан слову «задолбали», сорвавшемуся-таки, в конце концов, и с моих губ. Так что именно тот маньяк-меломан стал первым камушком, породившим лавину, снесшую меня туда, куда не светит солнце.

Да, признаться, я и сам был не без греха. Когда ехал на работу, а с работы — тем более, я тоже не прочь был включить магнитолу своего «крузака». Но выбирал при этом какую-нибудь плавную и изящную, медитативную мелодию, пытаясь с ее помощью успокоить нервы.

Но это я! Со своими вкусами, которые вряд ли можно назвать эталонными. А коль люди бывают разные, то так же могут разниться и их музыкальные пристрастия. Уходя порой в такие сумеречные зоны, о существовании которых я прежде и не догадывался.

Вот как в тот раз.

Началось это где-то после обеда, когда я, уже сидя за рабочим столом, чахнул как Кощей над златом, над очередной служебной запиской, пытаясь врубиться в ее содержание, а главное — понять, какое отношение она имеет ко мне и возглавляемому мной отделу… и имеет ли вообще. В противном случае следовало эту бумажку, как принято говорить у канцелярских крыс, «завернуть». То есть послать обратно отправителю.

И вот когда я почти дочитал записку, грянул… нет, не гром среди ясного неба. Но лучше бы, чес-слово, это был гром! Даже сквозь стены и пластиковые окна (пластик оттого даже завибрировал) до меня донеслись звуки одновременно грохочущие и протяжные: «Бу-у-ум! Бу-у-ум! Бу-у-ум!». А за ними — какой-то речитатив; какой-то как бы рэп, произносимый невнятным голосом пьяного забулдыги, но почему-то столь торопливо, что слов было не разобрать.

Хотя нет! Отдельные словечки в этой с позволения сказать песне я все-таки уловил — но, увы, сплошь матерные.

Оставалось лишь диву даваться, что эту беспримесную гадость кто-то считает музыкой. Что кому-то она может нравиться, дарить эстетическое наслаждение.

От работы что меня, что других сотрудников отдела жуткий речитатив под протяжный грохот отвлекал минуты три. После чего источник шума убрался на хутор бабочек ловить, взревев напоследок шинами.

Тогда, в первый раз, я не придал тому значения. Тем более, трудовые хлопоты, отдадим им должное, хотя бы такие вот мелкие неприятности способны из головы и из сердца вон вытеснить. Вообще забыл бы этот протуберанец дурного вкуса. Вот только снова услышать громоподобный матерный эрзац-рэп (полный эрзац!) мне пришлось уже тем же вечером. Я как раз поглощал припозднившийся ужин. И чуть не подавился от неожиданности, когда с улицы донесся этот, знакомый уже, выкидыш музыкальной индустрии.

Раздраженный… но в то же время не без любопытства я выглянул в окно. И хмыкнул. Почти у самого подъезда припарковался — что бы вы думали? «Жигуленок», древний и помятый, местами облезлый… зато с тонировкой на стеклах. От доносившихся изнутри громоподобных звуков он аж содрогался; того и гляди, на куски развалится.

«Вот, конечно! — подумал я тогда со злым сарказмом, — просто-таки крутая тачка для гангстеров и прочих крутых парней!» Ведь именно на такую публику, крутую и криминальную, была вроде как рассчитана музыка в стиле рэп.

Я представил себе какого-нибудь киношного мафиози… дона Корлеоне, например, выбирающимся из такого «жигуленка». Потом вообразил себе сразу несколько «жигулят», выезжающих на свет под музыку из сериала «Бригада». Представил — и рассмеялся даже в голос.

Тем временем из «жигуленка» вылез настоящий его хозяин, оказавшийся своей машине под стать. Какой-то долговязый дрищ лет восемнадцати, по случаю жаркой погоды облаченный в футболку, шорты и бейсболку. Куплено все это, не иначе, было в одном из тех магазинов, что любят хвалиться низкими ценами в качестве своего главного… а часто и единственного достоинства.

— Поше-е-ел нах! — каким-то нервным фальцетом, почти визгливо, выкрикнул хозяин «жигуленка», стараясь перекричать собственноручно сотворенный грохот. И озираясь при этом по сторонам, как пулеметчик, с огневой позиции обозревающий сектор обстрела. Криком своим, не иначе, он заранее упреждал все вероятные к себе претензии.

А я задался вопросом: как эти два убожества — что двуногое, что на четырех колесах — смогли подобраться к моему подъезду. То, что дрищ на «жигуленке» был не из местных, я не сомневался ни секунды. Ибо жилой комплекс, в котором я обитал до недавнего времени, рассчитан был совсем на другой уровень достатка. А территория вокруг огорожена как раз от таких нищебродов на ржавых авто.

Наверное, заключил я, где-то здесь у владельца «жигуленка» жила любимая девушка. Или, как любят выражаться сами подобные ребята, «тру гангста» из себя корчащие — «чикса», она же «телка». Она и открыла возлюбленному ворота, за что отдельное спасибо пульту дистанционного управления.

Догадка моя подтвердилась.

— Э! Долго ты там? Жду! — вопил приехавший на «жигуленке» парень уже в мобильный телефон, все так же напрягая голосовые связки. На самом деле то были не все слова, которые он произнес. Но эти — единственные, что были достойны записи.

Что ж, и впрямь светлое чувство родилось, невзирая на преграду — различие в социальном положении. Ромео и Джульетта отдыхали. И можно было порадоваться за них обоих… если б манеры новоявленного «Ромео», в том числе манера общения со своей возлюбленной дотягивали до стандартов хотя бы шекспировских времен.

Встречи влюбленной парочки я уже не застал — предпочел вернуться к ужину. Зато вполне мог бы увидеть окончание свидания. Потому как был разбужен тем же гребаным речитативом под «Бу-у-ум! Бу-у-ум!» посреди ночи.

«Блин! С-сука! Он что, других песен не знает?!» — сквозь сон подумал я, толком не очнувшийся, но жутко раздраженный, имея в виду хозяина «жигуленка».

Прежде чем «жигуленок» отвалил восвояси, я успел окончательно проснуться. А слово «задолбали», адресованное как этому драндулету и его хозяину, так и миллионам других любителей пошуметь, невзирая на время суток, вспыхнуло-таки у меня в душе яркой искоркой.

Затем еще меня осенило: я ведь успел запомнить и номер «жигуленка» — тогда, в прошлый его визит — и, тем более, как это ведро с гвоздями выглядит. На память никогда не жаловался, в противном случае просто не смог бы задержаться на своей работе. А о руководящей должности не смел бы мечтать.

На секунду еще выглянул в окно — убедиться, что номер уже отъезжавшего и озаренного светом фонарей «жигуленка» запомнил правильно. А в голове тем временем уже зарождался план мести.

Ну ладно, не план, а скорее, только замысел. Пока.

* * *

Перво-наперво я пробил номер «жигуленка» через поисковые системы по базам данных, которые какие-то доброжелатели сливают в Сеть. Увы, ничего полезного там не нашел — полезного мне, я имею в виду. Разве что с техническими характеристиками познакомился да на снимки «жигуленка» лишний раз полюбовался. Но как выглядит эта консервная банка на колесах, я помнил и без того.

А вот хотя бы на вопрос, в каком городе зарегистрировано это авто, базы, мною использованные, противоречили одна другой. И только одна из них выдала правильный ответ. Видимо, бурная жизнь выдалась у «жигуленка», насыщенная. Коль он во стольких городах успел побывать.

О том же, чтобы найти через базы номеров хотя бы район, где проживает хозяин этого драндулета, не могло быть и речи. Но я не отчаивался — уцепился за одну обнадеживающую мысль.

Рассуждал я следующим образом. Если где и могли встретиться да познакомиться те двое, что влюбились, несмотря на разницу в социальном положении, то только в школе. Не в универе — ибо возлюбленная парня на «жигуленке» наверняка учится на родительские денежки, постигая какую-нибудь престижную профессию, вроде юриспруденции, а сам он не факт, что вообще сподобился высшему образованию. Какой-нибудь захудалый техникум — вот потолок образовательных амбиций таких «тру гангста» с ржавыми тачками.

То есть пересечься, будучи студентом и студенткой одного ВУЗа наш возмутитель спокойствия и его пассия не могли. Как едва ли имели шансы встретиться на какой-нибудь тусовке… вернее, тусе, как принято выражаться у их поколения. Ежу понятно, что тусы пацанчик на «жигуленке» и дочка обеспеченных родителей посещали разные. По крайней мере, до того, как у них все закрутилось.

Зато школы остаются общими и одинаково открытыми для отпрысков из всех социальных слоев. За что всеобучу, этому наследию советских времен, скажем отдельное «мерси».

А набирают школы учеников обычно в зависимости от места жительства. Из чего следует, что если любитель матерного рэпа и его пассия ходили или до сих пор ходят в одну и ту же школу, то и жить обладатель древнего «жигуленка» должен где-нибудь неподалеку. И от возлюбленной своей… и от нашего с ней общего жилого комплекса.

Каюсь, дедукция на уровне «так себе». Шерлока Холмса, во всяком случае, не впечатлила бы. Да и не объясняла моя версия, почему этот «гангста» уцененный подъезжал к своей пассии на машине, раз живет недалеко. Разве что для понту — что он из тех людей, которым даже в ближайший магазин западло добираться иначе как за рулем.

Последнее объяснение и мне самому казалось немного притянутым. Тем не менее, предположение свое я решил хотя бы проверить. Для чего, просыпаясь сперва на полчаса, потом на час раньше обычного, принялся каждое утро прогуливаться до соседствующих с жилым комплексом пяти- и девятиэтажных домов еще советской постройки; пансионатов, изначально бывших рабочими общежитиями. И внимательно обследовать прилегавшие к ним дворы.

Жене, поинтересовавшейся причиной этих моих ранних вылазок, я сказал, что решил бегать по утрам. Не знаю, поверила ли она, но хотя бы пожала плечами и отвязалась.

Удача мне, каждое утро расширявшему область поиска, улыбнулась только на четвертый день. Злополучный «жигуленок» обнаружился на парковочной площадке возле старого панельного дома с балкончиками до того крохотными, что на них, наверное, даже в одиночку тесно стоять.

С местью я решил не тянуть. Тем более что трудно придумать более подходящее время, чтобы подгадить ночным тусовщикам, чем утро. Когда, усталые от возлияний и разврата, не говоря уж о громоподобной музыке, эти герои ночных улиц, наконец, заваливаются спать.

Перво-наперво я обошел «жигуленок», оглядел его, как мог внимательно, в том числе всматриваясь внутрь сквозь тонированные стекла. И вздохнул с облегчением: видеорегистратора не было… сигнализации вроде тоже. Во всяком случае, я не заметил в салоне дополнительных проводов, которые бы на ее наличие указывали.

Собственно, иного и ждать не стоило. Эти современные девайсы наверняка стоили больше чем сам «жигуленок». Но и подстраховаться лишним не было.

Затем я поглядел по сторонам, задержав взгляд, прежде всего на доме, его балкончиках и окнах. Ввиду раннего часа никого из жильцов в поле зрения не попало — как не попал, надеялся, и я сам им на глаза. А потому, ободренный, приступил непосредственно к исполнению приговора.

Будь у меня ключи или иная возможность проникнуть внутрь «жигуленка», вкупе с острым желанием сходить в туалет, я бы превратил в этот самый туалет злополучную машину. Прихвати я кувалду и будь отмороженным настолько, чтобы не думать ни о шуме, ни свидетелях, коих он может привлечь — расколошматил бы стекла «жигуленка» в мелкие кусочки, вложив в удары всю свою русскую необузданную дурь. А если б отморожен был еще больше, то мог бы даже эту жестянку на колесах поджечь. И по фиг, что при этом пострадали бы другие машины, стоявшие по соседству с «жигуленком» на той же парковочной площадке. Отмороженные — они такие: о невинных жертвах и прочих последствиях не думают.

Но я даже сейчас, несмотря ни на что, считаю себя человеком здравомыслящим. Даром, что прокурор, следователь и иже с ними наверняка полагают иначе. Как, вероятней всего, и ты, читающий мою писанину. Но тем не менее…

Здравомыслящий человек, к добру или к худу, склонен к банальным решениям. Такой же банальной в итоге оказалась и моя месть хозяину «жигуленка».

Склонившись к колесам да присев на корточки, я достал из внутреннего кармана ветровки небольшой, но основательно наточенный нож и ткнул им в боковую часть шины ближайшего колеса. Резина, казавшаяся твердокаменной, поддалась заостренной железке легче, наверное, чем Рапунцель Тарзану, заберись тот ненароком в ее башню.

Коротко свистнув, воздух вырвался из шины, отчего та опала, мигом сделавшись меньше размером и бесформенной как квашня.

«Вот и покатайся теперь, сосунок, — прошептал я так тихо, что сам себя еле слышал… и так же тихо усмехнулся, осознав, сколь двусмысленно звучит последнее слово, если понимать его в меру испорченности того же владельца «жигуленка», — покатайся… чиксу свою покатай! Музончик вместе послушайте. Задолбали… как же вы все меня задолбали! Ну что ж вам не спится-то по ночам? Днем что ли заняться нечем?»

Между тем я смекнул, что одна проколотая шина — не ахти какой серьезный урон, если есть запаска. Пришлось передвинуться к соседнему колесу… что получилось, увы, недостаточно ловко.

Ноги не удержали, я завалился назад — спиной прямо на соседнюю с «жигуленком» машину.

Выглядела та посолиднее — «шкода», хоть и тоже не первой свежести. И вот она-то сигнализацией оказалась оборудована; едва коснувшись борта «шкоды», я услышал резкий не то взвизг, не то всхлип, особенно громкий в утренней тишине.

Вот гадство!

Рывком вскочив на ноги, я с неожиданной для себя прытью ринулся наутек, чувствуя, как неистово забилось сердце в грудной клетке.

Никогда не бежал так быстро. А ворот жилого комплекса достиг, потный и задыхающийся. Добро, хоть нож прихватил, не бросил впопыхах. Вместе с отпечатками собственных, совершивших злодеяние, пальцев.

* * *

И что же? Думаете, мне полегчало? А вот хренушки! И не только потому, что план мести я исполнил лишь частично — успев проколоть всего одно колесо.

Вдобавок, помимо воли я начал обращать внимание на музыку из автомагнитол даже когда машины, из которых она доносилась, проезжали достаточно далеко, чтобы не мешать мне и почти сливаться с общим шумовым фоном. Теперь мои уши реагировали даже на малейшие отклонения от этого фона. А мозг с усердием, достойным лучшего применения фиксировал: вот это проехали любители блатняка, в наших краях почему-то носящего забугорное погоняло «шансон»; вот кто-то слушает бессмысленно-веселую или столь же по-глупому слезливую попсу, а вот зазвучали какие-то не то кавказские, не то восточные мотивчики вроде некогда популярных «Черных глаз».

Мозг фиксировал — а я всякий раз испытывал толику раздражения. Как на лесном пикнике, когда слышишь под ухом звон комара.

По всей видимости, это не давало мне покоя подсознание. Подсознание человека, однажды надкусившего запретный плод — оно подталкивало меня теперь потянуться за добавкой. И словно нашептывало при появлении поблизости очередного любителя проехаться не только с ветерком, но и с музыкой: «Вот еще один враг показался. Еще один, вздумавший помешать тебе, подействовать на нервы. Иди и сделай с ним то же самое, что и с тем… первым… который на «жигуленке» гонял и матерную дрянь слушал».

«А еще они называли тебя земляным червяком!»

Считается, что запретный плод сладок. Но и вреден, скорее всего, тоже. Потому что сознание мое, в свою очередь, тянуло прямо в противоположную сторону. А тут не надо быть психологом, чтобы понять, что подобный конфликт в рамках одной личности чреват душевным расстройством. А впоследствии и болезнью. Да и, в конце концов, будь это не так, вряд ли я довел бы себя до казенного дома.

Так вот, сознание мое почти сразу после попытки отомстить владельцу «жигуленка» заставило меня задаться целым выводком вопросов. Видел ли кто-нибудь, как я колесо прокалываю — например, некто привлеченный звуком сигнализации? Или случайный прохожий? Или просто один из жильцов, мучающийся от бессонницы и вдруг вздумавший либо в окно выглянуть, либо на балкон вылезти?

И главное: а был ли среди этих «кого-то» сам этот дрищ, любитель матерного рэпа и обеспеченных девушек? Ну, или кто-то, кто мог ему сообщить?

А если да, то сможет ли владелец пострадавшего «жигуленка» меня вычислить? Выяснить, как зовут? Найти? Узнать в толпе? И ежели сможет — что предпримет в качестве ответного удара? Обратится в суд? К презираемым (на словах, конечно же, на словах!) всеми «тру гангста» ментам?

Такого поворота событий мне не хотелось. С уголовным делом, даже не доведенным до логического конца, я вылетел бы с работы в два счета. О репутации своей компании, вроде той, где я возглавлял отдел, заботятся ревностно… пускай и несколько своеобразно. В том смысле, что мухлевать с налогами они считают для себя допустимым, а вот держать в штате сотрудника-уголовника — ни-ни.

Но даже если хозяин «жигуленка» вздумает обойтись без суда — разобраться со мной самостоятельно, что называется, по-пацански — такой вариант не радовал тоже. Да, несмотря на свою напускную задиристость, достойную деревенского петуха… гы-гы, опять слово, которое в меру испорченности он мог бы понять превратно. Так вот, несмотря на попытку изобразить из себя крутого, шибко грозным паренек не выглядел. Дрищ, как я уже говорил. Такого, наверное, даже ветром унести может. По крайней мере, очень сильным. Вот только этот дрищ мог прихватить с собой против меня нож, бейсбольную биту, монтировку или хотя бы пустую бутылку. Либо, как вариант, целую свору дружков.

Это сейчас мне смешно вспоминать свои тогдашние треволнения. Фига ли, терять-то нечего… уже нечего. Можно и посмеяться. Но в ту пору проклятые вопросы и высасываемые из пальца предположения терзали меня, мешая спать по ночам. А днем тем более не давали покою.

Я и прежде не так много ходил по улицам пешком, но после атаки на «жигуленок» и вовсе постарался свести эти походы к минимуму. Очередная вылазка в торговый центр, например, прошла в трусливой суете, с поминутными оглядками да судорожными перебежками между стоянкой и входом.

На обед я уже не ходил к ближайшей кафешке. Но бежал изо всех сил. Что не очень-то легко для человека, занимающегося сидячей работой, да к тому же не гнушающегося ни пива выпить, ни закусить какой-нибудь вредной пищей. Тем более напрягало меня бегать обратно в офис после обеда — с полным желудком. Понятно, что никакого удовольствия от прошедшей в таком режиме трапезы я не получал. Да и польза для организма была очень сомнительной.

Потом я попробовал подъезжать на «крузаке» чуть ли не к самому входу в кафешку. Что не только выглядело нелепостью, барской прихотью — типа, несколько сот метров трудно пешком пройти — но и тоже бывало затруднительно, если аналогичная идея приходила кому-то еще. И он успевал занять заветное место раньше.

А когда в очередной раз парковочные места у заветного входа оказались сплошь заняты, я… нет, не оставил дурацкую на мой теперешний взгляд затею ездить на обед за рулем. Но принялся объезжать центральную часть города и перебирать одно за другим заведения общепита. Где-то приткнуться да удавалось. Вот только времени я на эти передвижения тратил с каждым разом все больше, из-за чего даже опоздал пару раз с возвращением на рабочее место. И если первое опоздание осталось незамеченным, то после второго раза меня вызвал к себе сам руководитель сектора, включавшего помимо прочих и мой отдел. Вызвал и принялся распекать, не пожалев на это занятие почти получаса.

Так что пришлось мне, тратя все больше времени на поездки, все меньше его расходовать, собственно, на поглощение пищи. Есть второпях. И не скажу, что мне это нравилось.

Но что хуже всего: и в очередном заведении, выбранном для обеда, и при перемещении по залам и закуткам торгового центра, и сидя за рулем, и в краткие мгновенья нахождения на улице я не забывал озираться по сторонам. И вздрагивал — то от визга шины неподалеку, то от звуков высокого, но мужского голоса, то при виде в поле зрения старой машины, окраской похожей на злополучный «жигуленок».

Однажды я вскочил среди ночи на супружеском ложе, заодно разбудив и жену, просто из-за того, что услышал, как откуда-то неподалеку доносятся звуки, похожие на «Бу-у-ум! Бу-у-ум!» с тем гребаным речитативом. Правда, испугался я в тот момент не столько за себя, сколько за «крузака» — он-де мог пострадать аналогично «жигуленку». Про камеры видеонаблюдения, натыканные чуть ли не через каждый метр территории жилого комплекса (курите нервно в сторонке, Оруэлл и создатели проекта «Дом-2»!) я тогда отчего-то не подумал.

Еще однажды, едва я выбрался из «крузака» на парковку перед офисом, как мне навстречу выскочила худощавая фигура… оказавшаяся, впрочем, всего лишь очередным подростком, раздающим рекламки. Но прежде, чем заметить сей факт, я едва не врезал этому парнишке кулаком если не в нос, то в челюсть. Чисто на рефлексах, усиленных копящимся напряжением.

Добро, подростку хватило проворства вовремя отскочить. Не то бы, наверное, либо на асфальт грянулся и позвоночник сломал, либо голову бедняжке снесло с одного удара — весу-то в нем было примерно вдвое меньше, чем во мне… тогда.

А вот листовки паренек не удержал в руках, выронил. И пока я, пробурчав «извините», шел к офисному крыльцу, собирал их, обескураженный, присев на корточки.

«Интересно? — ехидно вопрошала по дороге к рабочему месту совесть, — будь там, с рекламками, девчонка, ее бы ты тоже… так? Хуком правой?»

* * *

Когда мне надоело мотаться по городу в поисках хотя бы последней из рыгаловок, но со свободным парковочным местом, я решил брать еду из дома и обедать прямо за рабочим столом. Да, время при этом экономилось, спешить, заглатывая пищу, больше не требовалось, да и вероятность опоздания снизилась до нуля. Но… продолжалась такая лафа чуть больше недели. А потом я получил втык аж от руководства филиала, коему в количестве целых трех человек приспичило навестить наш отдел. Не иначе, думал я тогда, донес кто-то из сотрудников — офисных не хомячков, а самых настоящих крыс. Что, как известно, не гнушаются жрать друг друга. Хотя с тем же успехом сигнал мог поступить от уборщиц, обнаруживших на столе крошки.

Как бы то ни было, а обед за рабочим столом считался у нас в компании нарушением внутреннего распорядка. Увы и ах! Так что пришлось восполнять недостаток калорий на ходу, всякой дрянью вроде чипсов и шоколадных батончиков. Запихивать их в себя по дороге через коридор в туалет или курилку. В лучшем случае удавалось перекусывать возле кофейного автомата.

Со стаканчиком кофе в одной руке и каким-нибудь «сникерсом» в другой я почти не спешил, не давился. Вот только злоупотреблять походами за кофе тоже было чревато. Не безвредно даже без прямого запрета — просто с точки зрения производительности. Ведь пока я глушу кофе и перекусываю, никто за меня мою работу не сделает.

И, кстати, о производительности. Недоедающий, с беспокойным сном и головой, занятой тревожными ожиданиями, я стал тем еще работником. Рассеянным, раздражительным — и, как следствие, все чаще проявлял небрежность в делах. Все больше документов, проходивших через мои руки, я подписывал механически. Потому, в том числе, что даже при всем желании оказывался не в силах вникнуть в их содержание. Видел фигу, проще говоря.

Вероятность ошибки, была, конечно, минимальная — бумажки те тоже не дураки составляли, и направляли их в отдел тоже не глупые люди. То есть, в большинстве случаев, если документ попадал на мой стол, то имел ко мне и моему отделу хотя бы малейшее отношение. Однако закон Мерфи неумолим: если что-то плохое может случиться, оно случается. Рано или поздно.

В моем случае из-за небрежного обращения с документами плохое успело произойти трижды.

Первый раз, когда я утвердил заявку на командировку сотрудника, который на деле числился в другом отделе. Как эта заявка угодила на мой стол — ума не приложу, но руководитель сектора на пару с главным бухгалтером филиала нашли здесь достаточный повод немножко потрахать мои мозги.

Вторым случаем ошибки стала заявка на замену картриджа для принтера притом, что старый картридж со своими обязанностями вроде справлялся. Руководитель сектора так и сказал: «работает же вроде», когда не поленился лично заглянуть к нам в отдел и проверить работу принтера. И парень из техподдержки, сопровождавший его, это подтвердил. Так зачем деньги компании на ветер швырять?

Все бы ничего, но последнему вопросу руководитель сектора придал такое колоссальное значение, что целую нотацию прочитал и мне, и всему отделу заодно — насчет того, сколь важно беречь деньги компании и сколь недопустимо сорить ими по разным ничтожным поводам.

За третий случай промаха Акеллы — составленный с кучей ошибок документ — меня целых десять минут распекали на очередном совещании. В ответ я кивал, склонив повинную голову, обещал исправиться. Понимая, впрочем, в глубине души, сколь мало соответствует такое обещание действительности. Еще я понимал, что с карьерным ростом придется попрощаться — возможно, надолго. Видать, безнадежным оптимистом был, если думал, что меня просто обойдут с очередным повышением, и этим все ограничится.

Когда мое ухудшающееся состояние — бледное, осунувшееся с голодухи лицо, красные от недосыпа глаза, резкие движения, а частенько и резкий, раздраженный голос — уже трудно было не заметить, один из сотрудников отдела предложил мне успокоительное принимать. А еще лучше сходить к врачу.

Не знаю, что двигало этим сотрудником, искренняя ли забота или попытка подлизаться к начальнику. Но, молвив спасибо, оба предложения я отверг. Не хотелось помимо прочего обзавестись еще и зависимостью от таблеток — а ничем иным систематический прием успокоительного и не был. Да и к врачу идти что толку? Против моих проблем медицина была не просто бессильна, но не имела к ним ни малейшего отношения.

Вообще, лучшим выходом из ситуации для меня было пойти в полицию и чистосердечно признаться в своем, на тот момент, все-таки незначительном, если подумать, преступлении. Вот тогда бы гордиев узел, затягивавшийся на моей шее, был разрублен, и я бы больше не ждал неприятностей, сам не зная, с какой стороны. Не ждал, не трясся, не гадал.

Эх, все мы крепки задним умом! Возможно, я так бы и поступил, если бы хоть на минуту позволил себе подумать холодной головой. Что мне грозило? Штраф… не такой уж большой? Арест на пятнадцать суток и принудительные работы? Необходимость ущерб возместить? Семечки же — по сравнению с моим теперешним положением.

Но человеку нервному и голодному трудно мыслить ясно. Вообще мыслительный процесс затруднен. Зато мнительность цвела в таких условиях пышным цветом. Идти в полицию я попросту боялся. Боялся, что на меня повесят не только одно проколотое колесо, но и целый букет подобных происшествий, случившихся в городе, как минимум, за последний год. Боялся, что хозяину «жигуленка» и его гипотетическим дружкам благодаря явке с повинной будет легче со мной разобраться. Ну и, конечно, я боялся из-за проблем с законом потерять работу.

И вот последнее опасение, как показали дальнейшие события, было совершенно напрасным. Не в том смысле, что меня не уволили… а в том, что без работы я остался даже несмотря на то, что в полицию не пошел.

Причина проста: когда ты голоден, а организм от безысходности начинает потихоньку пожирать сам себя, в последнюю очередь тебе хочется проявлять трудовое рвение. А в первую — поскорее попасть туда, где чувство голода будет утолено. Ничего личного, просто взгляните на пресловутую пирамиду Маслоу: физиологические потребности там стоят на первом месте, в качестве основы всего.

А коль так, я все реже и все менее охотно задерживался на работе допоздна. Предпочитал слинять по окончании официально установленного трудового дня… а порой даже на несколько, на десять-пятнадцать минут, на полчаса раньше. Оставляя сотрудников исполнять служебные обязанности без своего начальственного присмотра, и наивно утешая себя, что они, мол, не малые дети, сами-де разберутся, что делать. А не станут бить баклуши и не разбегутся по домам вскоре после моего ухода.

И должен признаться, какое-то время такое поведение сходило мне с рук. Пока однажды вечером, когда я успел отъехать от офиса на пару кварталов и остановился у перекрестка, мне на мобильник не позвонил руководитель сектора.

— Куда подевался-то? — вопрошал он без присловий и расшаркиваний, зато с ощутимой тревогой в голосе, — после девятнадцати ноль-ноль… ну, то есть, семнадцати по Москве совещание. Вице-президент компании будет… по конференц-связи. Презентация, кстати, готова?

— Презентация? — переспросил я, судорожно напрягая усталый, истощенный от голода и истерзанный тревожными мыслями мозг.

— Презентация к совещанию с участием вице-президента, — отчеканил руководитель сектора, — вам же поручили ее три дня назад. Я сам при этом присутствовал. Ну?

«Загну», — хотелось брякнуть мне в ответ, но хотя бы здесь я смог сдержаться.

Вообще, разумнее всего мне в тот момент было развернуть «крузак», влететь на крыльях не любви, но служебного рвения в офис да потрясти сотрудников отдела — вдруг презентация для вице-президента готова и просто где-то завалялась на чьем-то компе. А если и не готова, если не завалялась, то хотя бы стоило побарахтаться, как той лягушке, в крынку упавшей. Попробовать всем вместе за оставшийся час быстро-быстро сварганить то, что могло бы за презентацию худо-бедно сойти.

Разумнее, ага! Но основа пирамиды Маслоу взяла свое — пустому желудку голос разума не указ.

— Да задолбали вы со своими совещаниями в поздний час! — прорвалось из меня, просто-таки стошнило словами, — как вы все меня задолбали!

И едва красный сигнал светофора сменился зеленым, я нажал на газ.

* * *

После этой вспышки судьба моя профессиональная решилась быстро. Как и большинства сотрудников вверенного мне отдела. Мелкий, гаденький, но все-таки повод для радости, да. Как обычно, если человек растет и развивается, он интересуется чужим опытом, а когда падает, когда катится по наклонной — предпочитает радоваться чужой беде.

Впрочем, о падении своем я догадался не сразу. Подобно тому, как, помнится, не сразу заметил беременность жены, законной супругой мне тогда еще стать не успевшей.

По большому-то счету, падение мое началось еще, когда я вздумал поквитаться с «жигуленком» и его хозяином, чьи музыкальные вкусы у меня только что рвоту не вызвали. Теперь я это понимаю. Но в день, когда я из руководителя отдела в крупной компании превратился в безработного, я продолжал верить в хорошее. Как и несколько последующих дней. Таковы уж издержки прошедшего успеха — внезапные неприятности просто не удается оценить в полной мере.

Напротив, напряжение, державшее меня последние месяцы, несколько ослабло благодаря оставившим меня трудовым хлопотам. И, успокаивая себя, что на компании той свет-де клином не сошелся, ипотека закрыта, а кредитов набрать наша семья не успела, я составил резюме и разослал по всем более-менее крупным фирмам, работавшим в нашем городе.

Результат меня обескуражил. Резюме, конечно, читали, обещали позвонить… но на этом мой контакт с очередным потенциальным работодателем, увы, обрывался. Я даже грешным делом заподозрил, что вместе с увольнением получил невидимый «волчий билет» — что уволившая меня компания предупредила на мой счет других работодателей. Предупредила и предостерегла: не связывайтесь, мол, с этим человеком. Он неадекватен как пьяная обезьяна.

Но даже тогда я не отчаялся. А решил обратиться за помощью в Интернет.

Перво-наперво я заглянул на свои почти заброшенные странички в социальных сетях. Завел я их несколько лет назад в надежде найти друзей детства, одноклассников, приятелей по универу. Рассчитывая при этом, что общение с ними будет более интересным, чем с нынешними суррогатами друзей.

С первым пунктом я, допустим, справился. Но вот со вторым… как вскоре сложилось у меня впечатление, старые друзья испытывали примерно такие же проблемы, что и ваш покорный слуга. В том смысле, что рады бы поговорить, но говорить по большому счету не о чем.

Свои странички они как один заполняли фотографиями тех мест, где отдыхали и себя на этом фоне; снимками своих чад, под которыми полагалось оставлять восторженно-умилительные комментарии. То есть занимались примерно тем же, что и нынешние мои «друзья» в реале — тот же круговорот пурги. Только посредством изображений, а не слов.

Еще в порядке разнообразия кто-то мог захламлять свою страничку смешными картинками… смешными по его мнению, а по чьему-то чужому — чаще глупыми. Но не скажешь же об этом напрямую! Зачем обижать человека?

Надо ли говорить, что такое общение мне быстро наскучило. Зато став безработным, я не упустил возможности и здесь помощи поискать — обратившись к своим не друзьям, но «френдам»; почему-то у пользователей соцсетей в ходу именно это заграничное словечко. Притом, что в английском-то языке слово «friend» обозначает не столько друга, сколько… полового партнера. Ну, из-за контекста: «boyfriend», «girlfriend». Но это так, лирика.

Каждому из френдов я задавал вопросы в стиле: «Нет ли случайно у тебя знакомых, которые случайно обмолвились, что в их конторе требуется специалист с опытом руководящей работы в крупной компании?» Ответа я либо не получал вовсе, либо получал столь же уклончивый. Мол, вроде что-то есть, я там о тебе расскажу, скажи, как связаться…

Но и в последнем случае никто со мной на связь выходить не спешил.

Еще больше меня обескуражили только результаты обсуждения вопросов трудоустройства и зарплаты на форуме и одном паблике, где я зарегистрировался. На обоих этих ресурсах мне дали понять, что, во-первых, мое прежнее место работы, оказывается, было теплым как пляжный песок где-нибудь на Крите — большинство юзеров только мечтали о такой карьере. Ну а, во-вторых, найти еще одно подобное местечко с эквивалентной зарплатой теперь нечего и думать. Из-за первого пункта… но, увы, не только.

Главная же причина заключалась в том, что экономический локомотив, оказывается, больше не шел в гору. Мнения о его состоянии, правда, разнились. Кто-то утверждал, что он топчется на месте, оказавшись на распутье и не зная дальнейшего маршрута. Кто-то пугал, что вот-вот локомотив сорвется и ухнет в пропасть, увлекая за собой всех, кто имел глупость к нему прицепиться. Ну а кто-то пытался утешать народ, говоря, что не пропасть-де это, а ямка, причем не сказать, что сильно глубокая. Причем поезд уже достиг ее дна и вот-вот должен начать подъем.

Сколь ни противоречили одно другому эти мнения, каждое из них провозглашавшие их юзеры умудрялись подкреплять ссылками на разные, но непременно авторитетные источники. Авторитетными эти источники были, прежде всего, для них самих, но главное я из всего этого многообразия уловил. Неутешительный вывод: тянуть меня к новым вершинам оказалось некому.

Пока я искал работу, но больше кормился сентенциями интернет-хомячков, не преминула меня настичь еще одна потеря… впрочем, не сказать, что тяжелая. Мой брак ненамного пережил мой статус руководящего работника. Благоверная моя выходила замуж за успешного карьериста… и, по всей видимости, женою успешного карьериста решила остаться. А чтобы этого карьериста найти, следовало для начала избавиться от балласта — жалкого безработного, замужем за которым она оказалась не иначе как по недоразумению.

На развод я согласился почти с радостью. Точнее, со злорадством. Себе, мол, хуже делаешь — кто тебя теперь кормить будет? И то, что с дражайшей супругой должен был остаться наш общий ребенок, не столько расстраивало меня, сколько заставляло вздохнуть с облегчением.

Да, женушка претендовала отнюдь не только на ребенка. Еще мне грозил геморрой под названием «раздел совместно нажитого имущества». Но в моем случае за этими четырьмя зловещими словами стояло не так уж много. Женился я поздно — был увлечен карьерой; в браке пробыл недолго. Так что и квартира, и почти все, в ней находившееся, было куплено на мои деньги. Без всякой совместности.

Была правда ложка дегтя: по закону наш общий ребенок имел право до совершеннолетия жить в моей квартире. А значит, такое же право имела его мать и моя супруга, даром, что бывшая. Но и здесь я нашел способ решить дело миром — предложив квартиру продать, а деньги (немаленькие) поровну разделить.

И конечно, жена согласилась. Ведь переехать она могла хоть к родителям, хоть снять себе чего-нибудь… ну, поскромнее. А сумма, доставшаяся после продажи квартиры, позволяла не умереть с голоду и не торопиться с выходом из декрета.

Что до меня, то вашего покорного слугу такой вариант устраивал тем более — в противном случае я бы его просто не предложил. За жилплощадь, даром, что политую трудовым потом, не стал держаться… поскольку не видел в том резона. Уже не видел. Ибо продолжая шарить по Интернету, переходил по ссылкам, раскидываемым хомячками на форумах, потом по ссылкам на тех ресурсах, куда вели предыдущие ссылки. И так далее. Благо, потеря работы обернулась избытком свободного времени.

И вот, копаясь в виртуальном пространстве, как археолог в культурном слое или патологоанатом в свежем трупе, достаточно быстро я понял: на носу такая неприятность, что все предыдущие рядом с ней просто меркнут. Что пресловутый «квартирный вопрос», что сложности с трудоустройством, что, тем более, какой-то там пострадавший от моих рук «жигуленок» и его кретин-хозяин. Об этих двоих последних я вообще почти забыл — поглощенный мыслями о новой беде, что надвигалась на меня… на всех нас, словно огромная грозовая туча.

* * *

Попытки разобраться в происходящем, в причинах, препятствующих мне найти работу, а также причинах причин завели меня в конечном итоге на страницы ряда публикаций — в блогах и на небольших сайтах, претендовавших на статус независимых СМИ, размахивавших этим своим самозваным титулом, как боевым знаменем. Если верить тем публикациям, экономические неурядицы, задержавшие меня в статусе безработного, были лишь цветочками. Тогда как на подходе ожидались разнокалиберные ягодки. А еще, по всей видимости, грибочки… ядерные.

«Имеющий глаза, да увидит, — вещал автор одной из таких публикаций, и между прочим, один из топовых блогеров, — неспроста капиталы утекают из страны! Так крысы покидают тонущее судно, а звери — горящий лес. Просто инстинкт самосохранения! Никто не станет вкладывать свои кровные денежки в территорию, которая не сегодня-завтра превратится в радиоактивный пепел».

На закономерный вопрос в комментариях — что в тот же пепел может превратиться и Америка с Европой, или кто еще решится поднять на нас меч — блогер тот ответил следующим образом. Сил на ответный удар у нашей страны, дескать, нет. Нечем в пепел превращать. Свое ядерное оружие давно ликвидировано, а все учения и тому подобное — показуха и распил бабла, не более.

В похожем ключе трактовал перспективы ядерной войны и еще один автор, назвавшийся военным обозревателем, причем в ранге майора. В статье на одном из «независимых» сайтов-СМИ он, правда, не так сгущал краски — по его словам, кое-что из советских ядерных арсеналов еще осталось и даже боеспособно. Вот только американская противоракетная оборона настолько совершенна, что без труда перехватит все пущенные нами ракеты.

Автор третьей публикации утверждал, что кто-то могущественный — не то «мировая закулиса», не то инопланетяне — под предлогом войны готовят зачистку одной восьмой части суши, чтобы освободить ее для выходцев из перенаселенных азиатских стран. И никакие ракеты, не говоря уж про танчики-самолетики вкупе с грозными речами официальных лиц такого исхода не изменят.

Была и четвертая публикация. Ее автор, хоть и писал на русском языке, был эмигрантом во втором поколении, проживал в Калифорнии, и потому, видимо, о возможной третьей мировой войне распространялся совсем на другой лад. В отличие от трех предыдущих сетевых ораторов, этот заявлял, что войну развяжет как раз Россия. Что она-де стала вторым Советским Союзом, воплотив в себе худшие его черты. И того гляди двинет войска на завоевание Европы. «Украина, Беларусь и Молдова, не говоря уж про страны Прибалтики, уже обречены, — вещал этот самодеятельный пророк, — судьба западных стран под вопросом. Но на этот вопрос может прийти неутешительный ответ по вине горе-стратегов из Брюсселя и Вашингтона, из-за их безалаберности, недальновидности и шапкозакидательства».

Но и эмигрант предсказывал, что дело рано или поздно дойдет до ядерного оружия, которое обязательно применит не та, так другая сторона. В конце концов еще Станиславский утверждал, что если есть оружие, оно должно выстрелить.

А пятая публикация оказалась интервью. В нем кто-то не столь умный, сколь самоуверенный, рассуждал в таком духе, что-де война, несомненно, случится, что мы ее, разумеется, проиграем. А большинство народа, безусловно, погибнет — не от бомб и ракет, так впоследствии от голода или пуль оккупантов-карателей. Кроме тех, кто сумеет выжить и приспособиться, конечно. На выживании и сделан был основной акцент в интервью. Нашел я там даже несколько практических советов.

Отдельно в том интервью коснулись таких вопросов как неизбежное при ядерных ударах радиоактивное заражение — опасное не только местному населению, но и захватчикам, а также ядерная зима. Каковая все равно наступит по всей Земле независимо от того, кто победитель, а кто проигравший и чьи ракеты в кого попали.

По поводу радиации интервьюируемый заявил, что в современных ядерных боеприпасах используются элементы и изотопы, чей период полураспада пренебрежимо мал. А это значит, что заражение, оставшееся после ядерных ударов, рассосется, самое большее, в течение суток.

Ядерная же зима, как тот же тип утверждал, на самом деле не более чем гипотеза, причем непроверенная. Попробовал бы кто ее проверить, ага! К тому же автор этой гипотезы, Карл Саган, вроде был евреем — и факт сей для нашего эксперта по выживанию, как видно, все объяснял.

Это сейчас я дошел до той черты, когда могу ничего не бояться, а значит спокойно рассуждать и даже задаваться вопросами. Вот например, зачем освобождать территорию, если народу в стране и без того не так уж много? Авось, не потеснит. К тому же огромные пространства никем или почти никем не заселены, и людей туда не загонишь даже обещаниями халявной земли — тем, что в свое время подвигло американцев осваивать Дикий Запад. Видимо, условия в ненаселенных уголках нашей страны еще хуже. А коль так, то захотят ли те же азиаты там селиться?

Но тогда я не мог отмахиваться от этих мрачных прорицаний. Вернее, не смог. Мне еще было, что терять… думал я. А значит, в душе оставалось место для страха. Тем более что СМИ (даже обычные!) тоже внесли свою лепту, подогревая мои опасения.

Тревожные новости сыпались одна за другой — и это только по телевизору и на лентах информационных агентств, знаменем «независимости» не размахивавших! Вот армия поднята по тревоге на внеплановые учения. Вот в Прибалтике создаются новые базы НАТО, разворачиваются системы ПРО. Вот американские авианосцы и эсминцы движутся к берегам одной южной страны, у которой, на беду, с нашей страной какой-то договор. И наши боевые корабли тоже отправляются в ту сторону. Вот в Штатах поднят «самолет судного дня», а президент ихний просто-таки фонтанирует угрозами перед объективами телекамер.

И в качестве вишенки на торте — очередное падение на московской бирже при очередном росте на бирже нью-йоркской. Как бы показывающий, в чью победу верят обладатели большого бабла, без чутья повышенного оное бабло вряд ли бы заработавшие.

Все эти новости блогеры, вещавшие о близком приходе Полярного Лиса, охотно у себя публиковали, ссылки ставили и подкрепляли соответствующими комментариями.

И я сдался под этим информационным прессом.

И я понял, что нет резону не только работу искать, но и держаться за свою недвижимость и прочее имущество… как и вообще оставаться в большом городе. Ведь именно крупные города будут главными целями для ядерных ударов. Или удобно оборудованными бойнями, если принять версию о зачистке территории.

А коль так, то дабы повысить шансы на выживание, я приобрел домик в одной дышащей на ладан деревушке примерно в полусотне километров от черты города. Да на отшибе, вдобавок. Последние жильцы дома померли, а родственник-наследник уступил его мне за сущие копейки. Прежде я даже не подозревал, что бывают такие цены на недвижимость.

Следом я узнал, насколько дешевле могут обойтись продукты, если закупать их оптом на складе. Собственно, именно так я и формировал свои запасы продовольствия на черный (или на судный) день — закупая оптом консервы да свозя их на «крузаке» в деревню; заполняя банками с тушенкой подпол своего нового жилища.

Кроме того, следуя совету из Сети, я разжился металлической переносной мини-печкой — не прожорливой в отличие от махин, отапливающих, как правило, деревенские дома. Неприхотливость такой малышки, среди знатоков еще прозванной «щепотница» вкупе с ее более чем скромным аппетитом пришлась бы очень кстати в случае нехватки дров.

Ну и, конечно, не забыл я вооружиться — в охотничьем магазине приобретя ружье, способное с одного выстрела уложить медведя, прицел к этому ружью, запас патронов. Без оружия, понимал я, все прочие приготовления превращались в сизифов труд: любой коллега по несчастью, менее предусмотрительный, но при стволе, мог наложить на мои запасы лапу. Без труда и лишних разговоров.

Деньги, оставшиеся после закупок, я перевел в доллары. С тем расчетом, что хоть в деревеньку, куда переехал, вряд ли прилетят бомбы с ракетами, но почти наверняка прибудут оккупанты — рано или поздно. И тогда, надеялся я, наличие у меня главной мировой валюты может облегчить мою участь. Ведь я вроде как тоже встал на службу верховному американскому божеству. А значит, такой же цивилизованный человек, как эти, которые на «брэдли» и «шерманах» приедут. Ну, или почти такой же. Хотя бы разговаривать с таким будут… позволят откупиться… наверное.

* * *

А пока я носился между складами, магазинами и обменными пунктами, успела посетить мою голову еще одна тревожная мысль. Не слишком ли странно, подозрительно я себя веду? И, главное: не заинтересуется ли этой странностью кто-нибудь, кому проявлять интерес к людям положено по службе? И не сочтет ли этот «кто-нибудь», что ваш покорный слуга слишком много знает? Недопустимо много — для простого обывателя, безответной игрушки в руках сильных мира сего… или «князя мира сего».

Наверное, думал я, если б в стаде, которое собирались пустить под нож, обнаружился такой же, шибко беспокойный бык или баран, его бы отправили на тот свет первым. Не желая для себя аналогичной участи, я, как мог, осторожничал и проявлял бдительность.

Стоило мне заметить, что какой-нибудь человек слишком внимательно на меня смотрит или идет в том же направлении — и я спешно сворачивал в сторону, пробовал затеряться в толпе или воспользоваться любым, имеющимся в поле зрения, укрытием. Начиная от родного «крузака» и заканчивая любым ближайшим магазином или просто углом здания.

Не обошли стороной мои подозрения и подростков, раздающих рекламки. Уж очень часто они стали попадаться у меня на пути. Гораздо чаще, чем обычно. Едва я вылезал из «крузака» возле хозяйственного магазина, скажем, или пункта обмена валют… или просто у общественного туалета, коль приперло во время очередной вылазки в город — как эти девочки и мальчики оказывались тут как тут со своими листовками. Как чертики из коробочки. Да еще целыми ватагами набегали — по три-пять человек за раз. И даже если я останавливался в том месте, где этих ребят вроде бы не было, они тотчас же окликали меня из-за спины или выходили из ближайших дверей, стоило мне ступить на тротуар.

А еще помимо воли я замечал: какими-то похожими выглядели эти, что девочки, что мальчики. Даже одевались порой почти одинаково. Во всяком случае, иначе я не мог объяснить, почему, проигнорировав одну девчонку с листовками на какой-нибудь улице, я на другой улице, в нескольких километрах от предыдущей, натыкался на такую же девчонку. Ну, или почти на такую.

В любом случае этих настырных малолеток я старался избегать. И не брал их гребаные листовки; отмахивался, даже когда они мне их прямо в руки или в карманы совали.

Не забывал я и о мерах предосторожности в виртуальном пространстве. И прежде всего, перестал заходить на форумы со своих аккаунтов, предпочитая просматривать материалы сайтов анонимно. А в социальные сети вообще больше не заглядывал. Ни одной учетной записи при этом не удалил — это тоже могло вызвать подозрения. Просто не пользовался ими и все.

Кроме того, насколько я слышал, запеленговать человека по сигналу мобильного телефона и узнать его местонахождение не легко, а очень легко. Если память не изменяет мне, благодаря такой возможности еще в далеком девяносто шестом был уничтожен один мятежный генерал. А сейчас на дворе двадцать первый век, технология наверняка шагнула вперед. И чтобы не быть обнаруженным, я, во-первых, выбросил старую симку, а новую приобрел в каком-то ларьке у небритого, плохо говорящего по-русски типчика, не склонного задавать вопросы. Ну а во-вторых, в Интернет я теперь выходил через точки бесплатного «вай-фая», не используя одну и ту же точку хотя бы два раза подряд.

Что до деревни, куда я переехал, то туда сигналы мобильных сетей не доходили вовсе. Но и там расслабляться не стоило. Потому как, едва я мало-мальски обжился и разделался с закупками, как к калитке моей зачастили гости. И наверняка неспроста.

Первым был какой-то худой старикан в замызганном спортивном костюме, кепке и валенках. О роде занятий его лучше всяких слов говорил заметно покрасневший нос.

— Приветствую! — окликнул меня старикан, постучав костяшками пальцев о дощатую калитку, — недавно переехали, да? А я рядом живу! Ну… через дорогу. Выходит, соседями будем. Эта… дядей Петей меня здесь зовут… все… кстати. Ну… так как? Пойдем, может… эта? Выпьем, а? Познакомимся заодно.

— Не пью, — огрызнулся я, не открывая калитку.

Старикан… или кто-то, выдававший себя за старого деревенского пьяницу, потоптался с полминуты и шаркающей походкой побрел прочь.

Следующим пожаловал фургончик с логотипом некой телекомпании. Фургончик, способный, на мой взгляд, вместить хоть некое хитрое оборудование для слежки, хоть группу захвата. Ну ладно, не группу, но пару-тройку оперативников точно.

Оперативники, впрочем, показываться не спешили. А к калитке подошли только молодая женщина в деловом костюме и с микрофоном в руке, да парень с телекамерой на плече.

— Здравствуйте! — чуть ли не выкрикнула женщина в микрофон, а затем назвала телекомпанию, логотипом которой был украшен фургончик, — мы снимаем специальный репортаж о дауншифтинге. Насколько нам известно, именно здесь проживает человек, променявший успешную карьеру в крупной компании на скромную деревенскую жизнь. Не могли бы вы ответить на несколько вопросов?..

Да, не такая уж успешная была моя карьера. И закончилась она отнюдь не по моему желанию — по крайней мере, де-юре. Ведь меня уволили, а не я уволился сам. И все равно. Даже несмотря на эти ошибки (возможно даже сделанные нарочно, чтобы усыпить мою бдительность) осведомленность телевизионщиков внушала опасения.

«Ах, вам известно! И откуда ж вам известно, болезные?» — так и подмывало меня спросить. Но я не то что промолчал, не то что не удостоил эту парочку хотя бы формальным приветствием — я вообще затаился в доме, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Путь думают, что хозяин куда-то уехал.

Даже дышал я как можно тише. Ну и, естественно, прижимал к себе ружье — на самый-самый крайний случай.

Впрочем, попытаться проникнуть в дом эти подозрительно осведомленные журналюги не решились. Но потоптались-потоптались у калитки, да и уехали, погрузившись в свой фургончик.

Еще как-то раз среди ночи меня разбудило едва не забытое громоподобное «Бу-у-ум! Бу-у-ум!» с матерно-невнятным речитативом вперемежку, а в одно из окон дома ворвался свет фары — особенно яркий на фоне беспроглядной деревенской ночи.

Не представляю до сих пор, как тот дрищ на «жигуленке»… или кто это был, нашел меня в этой глуши. И какую цель преследовал своим визитом. Но в любом случае, напугать меня у него не получилось. Неподходящее выбрал время и место.

«Ну, давай, козлина! — шепотом приговаривал я, выходя во двор с ружьем наготове, — подъезжай ближе… пулей угощу. Места тут глухие, ментов нет. Только ты, я… и мой ствол. Никто не найдет, если что. Даже тела, хе-хе!»

Затем решив, что нет смысла ждать каких-то движений от владельца «жигуленка», я сам проявил инициативу — выстрелил первым. Правда, лишь в воздух, но лишь до поры.

Даже на фоне грохота, доносившегося из магнитолы «жигуленка», выстрел прозвучал и громко, и веско. Так что владелец ископаемого авто счел за лучшее не лезть на рожон.

Световые круги от фар полоснули по стенам дома… напоследок: «жигуленок» развернулся и покатил, шурша шинами по проселку. Звуки «Бу-у-ум! Бу-у-ум!» и матерного рэпа постепенно стихали.

* * *

А четвертым моим визитером, нежданным и незваным, стала девочка. Обычная девочка десяти лет… то есть, не очень-то обычная для этих мест, откуда, наверное, всяк моложе сорока лет успел свалить в город.

Аккуратное платьишко, косички, белые носочки — Красная Шапочка, да и только. Только головного убора одноименного не хватало, ну и еще корзинки. Или маленькая принцесса… или примерная школьница, хоть сейчас на фотографию для стенгазеты.

То есть, выглядела она, конечно, необычно, подозрительно прилично для полузаброшенной деревни. И в то же время совершенно безобидно. Можно было теряться в догадках, как сюда занесло эту, почти наверняка городскую, девочку. Но опасаться ребенка мне просто в голову не пришло.

— Извините! — позвала девочка, робко, но часто-часто постукивая пальцами по калитке, — есть тут кто? Вы мне не поможете?

Голос ее звучал растерянно и смиренно, чуть ли не жалобно.

— Что случилось? — отозвался я, стараясь придать своему тону хоть толику мягкости и приветливости.

— Мне нужна помощь, — отвечала девочка, — пожалуйста. И… вы меня не пустите?

«Ну почему бы не пустить, — про себя ответил я на последний вопрос, — это ж всего лишь девочка… не съест же она меня». Наверняка у бедняжки какие-то неприятности, какое-то несчастье стряслось, раз такая милая, чистенькая — и оказалась столь далеко от города.

— Ну что тебе? — как можно мягче спрашивал я, открывая калитку и пропуская девочку во двор, — поесть? Попить? Позвонить… вот это, прости, не могу. Не ловит здесь телефон. Могу отвезти… куда-нибудь.

Спрашивая, я направился к дому. Робко переступая, девочка прошла следом… не спеша отвечать на мои вопросы. Разве что кивнула разок — сам не понял, по какому поводу.

— Ну, так что же? — вопрошал я, когда мы оба уже оказались на кухне.

Одновременно повернулся… и мне чуть плохо не стало. В руках девочка держала целый ворох рекламных листовок.

— Ювелирная сеть, — методично перечисляла она, перебирая листовки, и голосом напоминая уже не живого ребенка, а какой-то автомат, — порадуйте своих близких. Магазин модной одежды — мы открылись. Приглашаем вас в наше кафе. Блюда восточной кухни…

— Вот что! — рявкнул я, перебивая девочку и еле удерживая на языке непечатные словечки, — иди-ка ты отсюда. Только тебя… таких как ты здесь не хватало! И заруби на носу… все зарубите… там… у себя: ничего из этого мне не нужно.

С этими словами я довольно грубо схватил ее за плечо, развернул спиной к себе и потащил перед собой к двери, на выход.

Точнее, попытался потащить. Я успел сделать всего один шаг, прежде чем голова девочки развернулась вокруг оси… я и не знал, что голова способна так поворачиваться! По крайней мере, человеческая голова.

Затем ее рот широко раскрылся — неестественно широко, точно разорванный взрывом; превратился в дыру неправильной формы. И зубы: множество мелких и острых зубов показались внутри.

Голова потянулась ко мне, и все эти зубы-гвоздики впились в кисть моей руки. Заорав от боли, я рефлекторно потянул руку на себя, потряс, силясь отцепить эту жуткую зубастую пасть от себя.

Но зубы впились крепко. А главное — глубоко. И на руке уже выступили первые капли крови.

Только пинком по ногам я смог заставить это существо, притворявшееся девочкой, разжать чудовищные челюсти.

Существо шлепнулось на пол, но уже мгновение спустя снова подскочило на ноги и развернулось. Ее голова встала на место — повернувшись правильной стороной, как у людей. Но вот в лице, обращенном ко мне, не осталось ничего человеческого. Глаза пылали ненавистью, черты неузнаваемо исказились, а чудовищная пасть раскрылась настолько, что в ней бы, наверное, шар для боулинга поместился.

Но я уже пятился в комнату, где я спал… а еще оставил ружье.

Несмотря на несколько секунд форы, в комнате мы оказались почти одновременно — тварь, бывшая девочкой, преодолела разделявшее нас расстояние одним молниеносным рывком.

— Сеть салонов бытовой техники, — не то проскрипела, не то прохрипела она, — объявляет скидку на новые телевизоры.

— Иди нах! — огрызнулся я, хватая ружье.

Первый выстрел — в упор, в грудь — отбросил тварь на несколько шагов, выкинув из комнаты. Но едва я успел перевести дух, как существо, бывшее девочкой, поднялось с пола кухни и снова двинулось в мою сторону. Даром, что уже без прежней прыти.

— Магазин кожи и меха, — скрипела на ходу тварь, обнажая множество мелких зубов.

Но я не дал ей закончить даже эту фразу.

Новый выстрел пришелся аккурат в голову — и буквально смел ее с тела. Налету голова врезалась в кухонный буфет, разбивая стеклянную дверцу и опрокидывая посуду.

А тело твари, обезглавленное, окровавленное и повергнутое на пол, еще немного пошевелило конечностями, словно пыталось ухватить пальцами воздух, и только через минуту затихло.

Отложив ружье, я, ошеломленный, присел на кровать, баюкая прокушенную руку.

* * *

Никакой заразы или яда мне этим укусом тварь не занесла, но утешение было слабое. Меня взяли на месте преступления, быстро взяли… подозрительно быстро. Возможно, тому поспособствовали звуки выстрелов. В деревенской тишине они звучали поистине громоподобно — даром, что дом стоял на отшибе. Небось, полдеревни внимание обратило. И кто-то решился вызвать полицию… но как бы это ему удалось, если нет связи?!

Не иначе, люди в погонах заблаговременно прибыли в деревню. И просто ждали подходящего момента. Другого объяснения найти не могу… лично я. А вы?..

Как бы то ни было, я не успел ни от тела избавиться, ни от оружия. Ни, тем более, куда-то сбежать. Да и куда бежать-то — мой последний оплот пал.

Отпираться было бессмысленно. Я, впрочем, и не пытался. Обезглавленное тело… ребенка десяти лет… девочки в платьице говорило само за себя. Как и ружье. Как и пули, извлеченные из тела. На руку же прокушенную и вроде как способную послужить смягчающим обстоятельством, полицейские едва взглянули. Оно и понятно: какое уж тут «смягчающее обстоятельство». Какая самооборона — здоровенного мужика против девочки, не достающей ему до плеча.

И вот я здесь. В камере; добро, хоть в одиночной. Конец света, о скором приходе которого твердили сетевые кликуши, еще не наступил, но мой личный финал близок.

И я пишу эти строки — историю своего падения. Единственное занятие, доступное мне, пока идет следствие. Вообще единственное занятие, в котором я вижу сейчас хоть малейший смысл.

Но вот слышен лязг отворяющегося запора на тяжелой железной двери в камеру. Кто это? Надзиратель? Или опять на допрос повели? А может, кормить пора? Вопросы, угадать ответ на которые не в моих силах. Я ведь даже не знаю, который час. В этой полутемной камере с тусклой лампочкой под потолком и крохотным оконцем, выходящим на серую стену, трудно следить за временем — даже за сменой дня и ночи.

Дверь со скрипом открывается. Порог камеры переступают пять девочек… лет примерно десяти… и почти одинаковые. Косички, платьица, белые носочки. Выстроившись передо мной в ряд, они терпеливо ждут, пока я закончу последнюю строчку.

А потом одна выступает вперед, держа перед собой ворох рекламных листовок на манер веера. Ее рот раскрывается, превращаясь в неправильной формы дыру с рваными краями, полную мелких острых зубов.

11–14 августа 2018 г.

Content

Тимофей Печёрин
Паранойя
(авторский сборник)

Переход

Кошмар

Не забудьте выключить телевизор

Испытание

Двуногое в перьях, двуногое без перьев

Паранойя