Макси К.

Гудериан Пер. с англ. И.С. Соколова. – Смоленск: Русич, 2001. – 400 с. – (Мир в войнах)

Серия основана в 1998 году Перевод с английского И.С. Соколова

Публикуется с разрешения автора и его литературного агента. Любые другие публикации настоящего произведения являются противоправными и преследуются по закону.

Военные историки считают генерал-полковника вермахта Г. Гудериана создателем знаменитой стратегии «блицкрига». Именно ему принадлежит выдающаяся роль в деле создания бронетанковых войск – основной ударной силы нацистской Германии. Предлагаемая вниманию читателей биография известного немецкого военачальника освещает ряд малоизвестных страниц его жизни и содержит множество фактов из истории военных компаний, в которых Гудериан принимал участие.

Guderian: Panzer General»

© by Kenneth Macksey, 1992 © Перевод. И.С. Соколов, 2001 © Оформление, разработка серии «Русич», 2001

Предисловие

Из всех организаций, ставших мишенью ненависти и преследования за роль во Второй мировой войне, ни одна не отмечалась на заседаниях международного военного трибунала в Нюрнберге более резко, нежели германский генеральный штаб. Судьи посчитали необходимым добавить характерно высоким моральным тоном: «Они опозорили почтенную военную профессию. Без их военного руководства агрессивные амбиции Гитлера и его сотоварищей-нацистов не получили бы практического воплощения». Эти сентенции относились, разумеется, к небольшому меньшинству, к правящей клике генерального штаба, посты которой предполагали максимальную объективность в работе. В нее входили некоторые старшие военачальники и штабные офицеры, отсутствовавшие на Нюрнбергском процессе, однако в должное время представшие перед судом. Но самый знаменитый из них, создатель танковых войск, единственных из всех родов войск, сделавших возможной быструю и потому в экономическом смысле реальную победу, так и не был привлечен к суду.

Генерал-полковник Гейнц-Вильгельм Гудериан остается загадкой, которой до смерти боялись армии Европы и которая внесла смуту в стройные, дисциплинированные ряды приверженцев консервативной прусской военной науки. С одной стороны, Гудериан отвергал анонимное поведение, являвшееся императивом для всех сотрудников генерального штаба, тем, что стал публицистом, активно распространявшим радикальные идеи. Он был среди зачинателей ожесточенных споров, ставших причиной раскола как в политической, так и в военной сферах. Для всего остального мира он – олицетворение архетипа узколобого пруссака, стремящегося к войне. Германский народ, однако, в дни побед воспринимал его как героя, солдаты также почитали своего командира. С другой стороны, влиятельные противники Гудериана в самом вермахте считали его угрозой святости своей касты, в то время как представители высшей нацистской иерархии видели в нем средоточение наиболее отталкивающих черт армейского офицерства, несмотря на то, что иногда казалось – Гудериан ближе к их образу мышления, чем почти весь генеральный штаб. И никто из них не находился в более запутанных отношениях с Гудерианом, чем сам Адольф Гитлер.

Изложение деяний Гудериана часто искажалось из-за предубеждений, пищу которым давал его импульсивный, бунтарский дух. Естественно, ортодоксы уже заранее были настроены против него. Их ревность вызывалась жертвами – следствие жестокой междоусобной борьбы, имевшей место внутри революционной германской иерархии. Когда пришла к концу эпоха насилия и ненависти, какую убедительную личную защиту мог выстроить генерал, которого без суда продержали за решеткой в течение трех лет?

На страницах «Воспоминаний солдата» Гудериан описал становление танковых войск в нацистской Германии, не забывая при этом обелять собственную деятельность в последующие годы, хотя его трактовка многих ее аспектов открыта для критики, что, впрочем, неудивительно для автобиографического жанра. Несмотря на некоторые ощущения, в целом эта работа соответствует высоким критериям точности, поскольку сохранились семейные архивы Гудерианов. Однако, как ни странно, они не дают достаточно материала для объективного описания этого человека. Частично это объясняется тем, что на время написания своей книги Гудериану были недоступны официальные источники, из которых он мог бы освежить и расширить свои знания. Частично – дефицитом мемуарной литературы. Получилось так, что Гудериан оказался самым худшим адвокатом самого себя, поскольку не дал читателю возможность подробно ознакомиться со своим прошлым и не привел основных фактов, которые показали бы его становление как человека и как профессионала. Вместо этого он уделил своим первым тридцати пяти годам жизни всего лишь пару страниц. Причины такого отношения не так уж загадочны. Гудериан, похоже, всегда считал, что его честь – явление настолько бесспорное, что не нуждается ни в какой особой защите, – представление вполне разумное, но временами приводящее к мысли – все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Хотя семейные документы свидетельствуют в его пользу, Гудериан редко снисходил до того, чтобы предъявить их, и, объясняя некоторые спорные вопросы, такие, например, как различные обвинения в свой адрес или обстоятельства определенных интриг, пускался в отвлеченные рассуждения вместо того, чтобы ясно и кратко дать недвусмысленную отповедь.

Однако нельзя не учитывать, что Гудериану приходилось собирать материалы для своих мемуаров в условиях сильного стресса. В основном эта работа была проделана еще во время нахождения в плену у американцев, которые допрашивали Гудериана, чтобы получить сведения, порочащие как его самого, так и его старших товарищей. Первые дни заключения протекали в крайне дискомфортных условиях, унижавших его человеческое достоинство. Ожидание суда и приговора висело над Гудерианом, как дамоклов меч. Уже после того, как американцы и англичане отказались от судебного преследования, поляки потребовали его выдачи в связи с событиями, происходившими в ходе сражения за Варшаву в 1944 году. Позднее Гудериан начал судебную тяжбу с Фабианом Шлабрендорфом, книга которого «Офицеры против Гитлера» вышла в Швейцарии в 1946 году, а в 1948 году отрывки из нее должны были появиться в одной из западногерманских газет. Некоторые разделы этой книги содержали сведения, наносящие ущерб репутации Гудериана: они не только усилили неприязнь его недоброжелателей, но и вынудили генерала к защите в судебном порядке. Хотя в 1948-м Шлабрендорф публично признал свою неправоту, определенный ущерб уже был нанесен. Первое издание этой книги цитировали и цитируют до сих пор. Несмотря на появление в 1951 году второго издания, где все упоминания о Гудериане были изъяты, и другой книги Шлабрендорфа «Тайная война против Гитлера» (опубликованной в 1956 году, когда Гудериан давно покоился в могиле), где Гудериан совсем не упоминается, многие до сих пор считают вполне достоверными сведения, приведенные в первом издании. В «Воспоминаниях солдата» Гудериан отрицал все, что было написано Шлабрендорфом в связи с его деятельностью по отношению к участникам антигитлеровского заговора, хотя ни в коей мере не прояснил эту историю, как он мог бы сделать со вполне достаточной степенью правдоподобности.

Семейные документы, и в частности переписка с женой, помогают уточнить некоторые неясные места в «Воспоминаниях солдата» и устранить пробелы. И тогда на первый план выходят основные симпатии и привязанности этого человека, его человечность и б неискоренимый патриотизм. Гудериан был честен в том, что никогда не скрывал своих целей, иногда сформулированных с такой пугающей ясностью, что это могло быть опасным для него самого. Письма из прошлого во многих отношениях так непохожи на мемуары многих германских генералов, описывавших события, осмысленные задним числом, и потому представляют историческую ценность. Они помогают проникнуть в суть обстоятельств и фактов, приведших к общенациональному помутнению разума. Очень полезно знать, как в моменты коренной ломки общественных отношений ведут себя люди настойчивые, с творческими способностями, особенно идеалисты с мечтами о могуществе, люди, в дни катастрофы способные сделать выводы, подобные тем, что сделал Гудериан в 1919 г., когда революции сотрясали Европу: «Пусть день станет ночью, пусть солнце воссияет ярко. Я – пруссак, и пруссаком останусь, – добавив: – Сейчас все зависит от верности присяге. Германия погибнет, если каждый скажет: «Пусть это делают другие, но не я». Каждый, в ком есть хоть малейшее чувство, должен вместо этого сказать: «Я помогу!».

Это и есть история пруссака, иногда склонного выглядеть большим пруссаком, чем истинные пруссаки, обладающего широтой кругозора в сочетании с чувством чести и гибкости в реализации современных идей, явившихся антитезисом косности.

Я глубоко признателен генерал-майору Гейнцу-Гюнтеру Гудериану за предоставленную мне возможность воспользоваться документами из семейного архива, которые приводятся здесь впервые, и за то, что он прочитал черновики моей рукописи и дал им оценку в духе своего отца, выступив в роли строгого, но благожелательного оппонента, откровенно указав на слабые места и недочеты. Вальтер Неринг, служивший одно время начальником штаба Гудериана, заметил мне как-то, что, познакомившись с сыном, получишь неплохое представление об отце. По мере того, как шло время, и я все ближе узнавал Гейнца-Гюнтера Гудериана, общение с ним начинало служить стимулом в моей работе.

Я также приношу огромную благодарность всем германским генералам, оказавшим мне помощь, – Вальтеру Нерингу, дуайену штабных офицеров Гудериана и знаменитому историку танковых войск; Герману Балку, одному из самых стойких и храбрых боевых товарищей Гудериана, который не только предупредил меня о том, что для правильного понимания характера Гудериана необходимо понять прусскую дисциплину, но и написал на эту тему эссе; Вилфреду Штрикфельду, генералам Шалю де Болье и Вальтеру Варлемонту, которые ответили на некоторые важные вопросы. Как и в предыдущих случаях, мне оказали помощь доктор Курт Пебаль из австрийского военного архива и мистер Дермот Брэдли. Я также приношу свою признательность генерал-лейтенанту Г.Энгелю, полковнику Г. В. Франку, полковнику Г. фон Белову, Паулю Дирихсу и майору Г. Вольфу за мемуары о Гудериане, генерал-майорам Курту фон Либенштейну и К. X. фон Барзевишу за любезно предоставленные в мое распоряжение военные дневники.

Естественно, было очень важно иметь под рукой качественно выполненные переводы многих немецких книг и документов. В этом отношении мне чрезвычайно повезло, так как мне помогали такие замечательные специалисты своего дела, как Хельга Эшворт, Рейнгольд Преппер, а также Саймон и Урсула Вильямсы, которые потратили много часов на разбор писем и документов.

Фотографии: танк Т-IV в бою в Польше; штабная группа в действии: приказы на марше, Гудериан читает поступающую радиограмму; бой во Франции и Гудериан с фон Рундштедтом после французской кампании взяты из Бундесархива; фотографии «Тигра» и «Пантеры» взяты из имперского военного музея. Все другие фотографии относятся к семейным альбомам Гудерианов и используются с любезного разрешения генерал-майора Гейнца-Гюнтера Гудериана. Я очень благодарен Питеру Чемберлену и Брайену Дэвису за помощь в работе с фотодокументами. Выражаю свою безграничную благодарность сотрудникам различных музеев и библиотек, снабдивших меня многими необходимыми документами и книгами, и преклоняюсь перед их безграничным терпением. Это прежде всего относится к музею английских бронетанковых войск, музею королевских войск связи, имперскому военному музею, библиотеке британского министерства обороны и управлению национальных архивов США. И наконец, как и в предыдущие мои работы, благодарю Маргарет Данн, печатавшую эту рукопись, за ее конструктивную критику, Майкла Хейна за составление карт и свою жену за постоянную поддержку и помощь.

Введение

Меня очень радует факт выхода в свет в издательстве «Гринхилл Букс» этого третьего издания на английском языке биографии генерала Гудериана, выдержавшей три издания крупным тиражом в его собственной стране. Не только из-за возможности привлечь внимание к этому великому германскому полководцу, но и потому, что я хочу объяснить вещи, которые в предыдущих изданиях намерено замалчивались. Конечно же, я имею в виду сомнительное влияние капитана Бэзила Лиддел-Гарта, о котором идет речь на стр. 97.

Мои сомнения по поводу выражения Гудерианом признательности Лиддел-Гарту, имевшей место на стр. 20 английского издания «Воспоминаний солдата», получили свое обоснование задолго до 1973 года, когда в ходе работы над материалами будущей книги я познакомился с его старшим сыном, генерал-майором Гейнцем-Гюнтером Гудерианом. Почти сразу же он указал, что абзац, заканчивавшийся словами: «Итак, я обязан капитану Лиддел-Гарту многими идеями, касавшимися нашего дальнейшего развития», в оригинале «Воспоминаний солдата» отсутствовал. Затем он показал мне всю переписку между его отцом и Лиддел-Гартом, включая два важных письма, которых, как мне уже было известно, не хватало в собственном архиве Лиддел-Гарта, во всем прочем находившемся в образцовом порядке. Письма, в которых Лиддел-Гарт подчеркивал свою роль в издании «Воспоминаний» в Англии и написании предисловия, а также спрашивал, не согласится ли Гудериан добавить несколько строк, подтверждающих заявление Лиддел-Гарта, что он внес значительный вклад в формирование германской танковой доктрины. Он даже предупредительно представил вариант абзаца, который Гудериан, вне всякого сомнения чувствовавший себя в долгу, просто взял и дословно переписал.

Все это не имело бы никакого значения, если бы было правдой, или если бы Гудериан был единственной жертвой такого обмана со стороны Лиддел-Гарта. Однако, как профессор Джон Мирсхаймер убедительно доказал в своей недавно вышедшей книге «Лиддел-Гарт и весы истории», семьи генерала фон Манштейна и фельдмаршала Роммеля также подверглись обработке со стороны Лиддел-Гарта, желавшего, чтобы они подтвердили его амбициозные притязания на первенство в предвидении формы и характера наступательных боевых действий с применением танков до 1939 г. В действительности же, судя по бесспорным документам, которые привел в своей книге Мирсхаймер, с 1935 года Лиддел-Гарт в правительственных кругах и в прессе отстаивал концепцию превосходства обороны над наступлением, согласно которой танки будут якобы нейтрализованы при помощи новейшего противотанкового оружия и устареют. Это часть очень эффективной пропагандистской кампании Лиддел-Гарта (который прежде всего был чрезвычайно тщеславным журналистом), имевшей целью восстановить его пошатнувшуюся довоенную репутацию.

Сын Гудериана и я согласились с тем, что в то время как ссылка на это несоответствие на стр. 20 является необходимой, упоминание о «пропавших» письмах Лиддел-Гарта не имеет смысла. Теперь же, когда все это прискорбное дело стало достоянием гласности, остается лишь спросить, почему Гудериан согласился выполнить просьбу Лиддел-Гарта (хотя фон Манштейн отказался), и как это сказалось на его репутации. Не подлежит сомнению, что Гудериан написал этот абзац по причине своего природного добросердечия и желая отблагодарить Лиддел-Гарта за дружескую помощь – таким он был, и этого у него не отнять. Он мог позволить себе такое великодушие, поскольку, что бы там ни говорил Лиддел-Гарт, ничто не могло умалить великих достижений Гудериана. Но он мог бы и не быть столь сговорчивым, проживи он чуть дольше и стань свидетелем беззастенчивых спекуляций Лиддел-Гарта вокруг этого злосчастного абзаца. Гудериан, видимо, упустил из вида одно обстоятельство: будь он истинным последователем Лиддел-Гарта, то, по логике вещей, в 1939 году выступил против создания танковых дивизий. Однако этого не было, что доказывает самостоятельность Гудериана и то, что он никогда не был ничьим последователем, за исключением генерала Фуллера.

Глава 1

СТРАННЫЙ ПАРЕНЬ

21 мая 1940 года немецкий генерал, невысокого роста, но полный энтузиазма, внешний вид которого носил следы долгих дорожных скитаний, въехал в Абвиль, всматриваясь вдаль, туда, где за многомильной гладью Ла-Манша простиралась Англия. В конце «этого памятного дня», как он впоследствии описал его, в душе возникло ощущение сбывшейся заветной мечты, ведь в городе и его окрестностях размещалось его детище – армейский корпус с множеством грозных боевых машин, занявший эти земли по праву победителя в кульминационном моменте кампании, уникальной в военной истории. Немецкая танковая группировка практически без передышки с боями преодолела сложные по рельефу Арденны, форсировала укрепленный водный рубеж и, пройдя по Франции как нож по маслу, разгромила лучшие вражеские соединения. Еще вполне свежая, она взяла Абвиль, не встретив сопротивления, так как, пройдя за одиннадцать дней почти 220 миль, стремительностью своего наступления оставила силы противника далеко позади. Английские, французские и бельгийские армии, попавшиеся на пути немцев, были разрознены, дезорганизованы и морально подавлены. Все остальные порты на побережье пролива оказались незащищенными и были готовы упасть в руки немцев как созревшие плоды. Обойденные в результате блестящего маневра, те силы союзников, которые еще сохранили организационное единство и способность к сопротивлению, могли лишь бессильно взирать издали, охваченные ужасом от сознания неизбежности полного окружения.

Генерал танковых войск Гейнц-Вильгельм Гудериан достиг зенита своей карьеры. При ничтожных потерях, имея в своем распоряжении всего лишь три дивизии – воздушная поддержка была эпизодической, а помощь соседей оставляла желать лучшего, – он вверг войска союзников в состояние хаоса и в течение нескольких дней достиг того, что германская армия ценой огромных потерь не смогла достичь за четыре года войны, с 1914 по 1918. В годы, предшествовавшие Второй мировой войне, этот генерал стал вторым Густавом-Адольфом[1], в мирное время создав революционную концепцию и оружие и успешно реализовав их в войне. Разница в положении между монархом и офицером невысокого ранга делала его достижения еще более значительными. Созданный им род войск основывался на единстве скорости и броневой защиты бойцов. В танковых дивизиях, которыми командовал Гудериан, доминировал танк, оружие, до 1918 года не успевшее как следует продемонстрировать свой потенциал. 21 мая 1940 года темп наступления Гудериана, заставшего англо-французские армии врасплох быстрым и точным выбором целей, ошеломил и стратегов, и тактиков Великого Германского генерального штаба с их рутинным, традиционным мышлением. Они только на картах наблюдали за тем, как разворачивались события, в которые невозможно было поверить, и слушали радиосообщения, поступавшие от передовых танковых частей.

Однако не следует думать, будто офицеры генерального штаба с трудом воспринимали все новое и прогрессивное в военном искусстве. Несколько поколений генштабистов бились над тем, чтобы поставить последние достижения науки и техники на службу военному мозгу, который с их помощью мог бы принимать быстрые решения на поле боя. Над всем довлела главная цель – решать политические проблемы посредством коротких войн. Как ни парадоксально, но внести последние штрихи в уже выстраданную и почти готовую концепцию танковым войскам мешали именно те, кто доложен был стремиться к обратному. Осторожные военачальники сдерживали Гудериана из опасений, что тот слишком растянет коммуникации, и это в момент, когда еще один быстрый рывок вперед привел бы к полному окружению врага. В конце концов, союзникам позволили спастись через Дюнкерк. В то же время успех Гудериана привел высшую военную иерархию в состояние эйфории. Генерал-полковник Альфред Йодль, начальник штаба ОКВ, писал в своем дневнике, что глава государства и верховный главнокомандующий Адольф Гитлер был «…вне себя от радости и уже предвидел победу и мир». Франция и в самом деле пала, однако триумф оказался неполным. Британия, воодушевленная тем, что ее армии удалось эвакуироваться, отказалась прекратить борьбу. Танки не могли перебраться через Ла-Манш, а авиация, в отличие от сухопутных сил, была не в состоянии привести войну к победному концу только своими силами. Триумф метода Гудериана послужил катализатором катастрофы. После того, как успех, ошеломляющий по своим масштабам, был достигнут с использованием сравнительно минимальных сил, Гитлер и его высшие сановники уверовали в беспредельные возможности своих танковых и военно-воздушных сил. Через непродолжительное время немецкие танки оставят следы своих гусениц по всей Европе, в глубине России и на берегах Северной Африки. Но им больше не удастся поставить на колени ни одной крупной державы. Уроки, которые вызубрил Гудериан, изучая тактику, примененную против Германии в 1918 году, могли повториться. Колоссальный и неожиданный военный дисбаланс, установившийся на полях сражений в 1940 году, должен был быть исправлен.

Дорога, которая привела Гудериана в Абвиль, начиналась задолго до того, когда он ступил на нее. Будучи пруссаком, он принадлежал к племени, в средние века занимавшему территорию между Вислой и Нижним Неманом, чья постепенная экспансия после 1462 года отражала естественную реакцию народа, долгое время испытывавшего притеснения со стороны польского правительства. Тем не менее, несмотря на свои датские или, что менее вероятно, шотландские корни, семья Гудерианов не имела прочных связей с миром профессиональных военных. Она состояла из землевладельцев, которые, как и большинство юнкеров, не имели значительных средств. Что касается подвигов предков на поле брани, то здесь Гудериан мог сослаться лишь на семью своей бабушки Эммы Гиллер фон Гаэртринген, из которой вышло немало прусских генералов, сражавшихся под знаменами Фридриха Великого и в революционных войнах против Франции. Рудольф Фрейгер Гиллер фон Гаэртринген в чине капитана кавалерии участвовал в неудачной кампании 1806 года. Позднее, в качестве командира Неймаркского ландвера, он доблестно сражался против французов в 1813 году, а в 1815 принимал участие в битве с наполеоновскими войсками при Ватерлоо. В 1861 году одному из Тиллеров фон Гаэртринген, кавалерийскому капитану, было приказано спланировать поход на Берлин в поддержку генерального штаба против парламента.

На раннем этапе вызревания прусского милитаризма, культа, который, как современная Спарта, процветал под покровительством Герхарда Шарнхорста, спасителя армии после 1806 года, и его знаменитых преемников – Карла фон Клаузевица, Альбрехта фон Роона и Гельмута фон Мольтке-старшего, семья Гудерианов принадлежала к числу его гражданских сторонников. Такие люди прозябали в относительной бедности юнкерской аристократии и поддерживали военные приготовления из чувства, которое будущий начальник штаба Пауль фон Гинденбург назвал «безысходностью». Естественно, они не были лишены и чувства патриотизма, позволявшего, например, совершить правительственный переворот, при условии, что монарх не будет возражать.

Отец Гейнца Гудериана слишком хорошо познал безысходность. Бабушка рано осталась вдовой с шестью детьми. Чтобы обеспечить детям достойную жизнь, она была вынуждена продать фамильное поместье Хансдорф Нетц в Вартегау. (Гудерианы и по сей день чтят узы родства и придают им первостепенное значение.) Экономить приходилось буквально на всем. Однако, несмотря на то,, что такой шаг был немалой помощью семейному бюджету, в 1872 году юный Фридрих по собственному желанию отправился в кадетский корпус. Его учеба там начиналась в то время, когда еще не успели отзвучать бравурные марши в честь величайшей победоносной кампании Мольтке, в тот момент, когда военная мощь Пруссии находилась в своей наивысшей точке, и Мольтке был занят внедрением технических инноваций. Старая знать противилась этому, а Фридрих Гудериан аккуратно укладывался в схему Мольтке: разбавление старой армейской касты вливанием кадров из средних классов, чтобы заполнить вакансии в технических родах войск. К 1872 году представители титулованной знати составляли лишь две трети офицеров генерального штаба. Во всех вооруженных силах число офицеров – выходцев из среднего класса – неуклонно возрастало. Прежде всего, это касалось войск, где техника играла главную роль, включая саперные, о которых шутили: человек погружается с каждым шагом все глубже и глубже, пока не становится сапером.

Однако Фридрих Гудериан начал службу в легкой пехоте, лейтенантом 9-го егерского батальона, в армии, где наибольшим почетом пользовалась кавалерия, за ней шла гвардейская пехота, легкая пехота и лишь затем артиллерия. Легкая пехота, как и кавалерия, была самой быстрой и мобильной частью вооруженных сил, строившихся на основании доктрины Мольтке – победа в войне достигается за счет высокой мобильности наступательных действий. Придя в армию неоперившимся птенцом, еще не успевшим испытать на себе воздействие традиционных представлений, учивших во всем слепо следовать уставу, Фридрих приветствовал каждое дыхание перемен, и его вовсе не шокировали такие типичные для Мольтке изречения, как «не стройте больше укреплений, стройте железные дороги». Это чувство открытости всему новому с течением времени он передал своим сыновьям.

Год 1888 был очень важным, как для Фридриха Гудериана, так и для Германии. В октябре 1887 года Гудериан женился, а 17 июня 1888 года Бог осчастливил его и его жену Клару рождением первого сына, Гейнца. За два дня до этого, 15 июня на трон взошел новый монарх, кайзер Вильгельм II, и вскоре неприкрыто агрессивная Weltpolitik – мировая политика – сменила хитроумные дипломатические тенета канцлера Бисмарка.

Было бы неверно полагать, что в 90-е годы Германия жила в атмосфере войны. Разумеется, Франция после 1871 года жаждала реванша, а на немецких верфях вовсю кипела работа – Германия намеревалась бросить серьезный вызов британскому военно-морскому превосходству. И все же германская торговля расширялась; промышленные зоны и внешние признаки процветания в главных городах, вкупе с успехами в массовом образовании, начали вытеснять старый, обветшавший аскетизм. Изменение правительственной политики почти не коснулись Гудерианов. Те окунулись в обычную гарнизонную жизнь, как и положено молодоженам, занимающим определенную ступеньку в иерархическом обществе. В октябре 1890 года у Гейнца родился брат Фриц, а в следующем году семья переехала в эльзасский город Кольмар, где жила до 1900 года, когда Фридриха перевели в Сент-Авольд, в Лотарингию.

К тому времени и Гейнц, и Фриц твердо решили стать армейскими офицерами. Отец целиком и полностью одобрил выбор. Впрочем, сомневаться не приходилось, поскольку стесненные материальные обстоятельства заставляли считаться с собой. Кроме того, условия для получения образования в Сент-Авольде, где была школа-интернат, оставляли желать лучшего, в то время как в кадетских училищах в Германии преподавали современные предметы – французский, английский, математику и историю. С 1901 по 1903 годы Гейнц и Фриц посещали кадетское училище в Карлсруэ в Бадене. В 1903 году Гейнца перевели в главное кадетское училище в Гросс-Лихтерфельде, Берлин, где позднее к нему присоединился Фриц.

Здесь они попали под влияние прусской дисциплины в ее самой категорической и сложной форме. В противоположность абсурду внешних проявлений военного режима – мельчайших деталей муштры, мундиров и прочих формальностей – существовало внушение определенной философии и позиции, гибкость, которую не могут постичь те, кто наблюдает пруссачество только в его несгибаемой форме. Параллельно с единообразием обращения шло – главным образом в отношении офицеров – признание права и желательности выражения бескомпромиссных мнений, вплоть до момента отдания приказа. Таким образом, менталитет кадета формировался мыслью о необходимости признания абсолютного авторитета, и не только после того, как все аргументы будут исчерпаны. Можно заметить – здесь нет особого отличия от методов, применяемых в большинстве других армий. Безусловно, большинство других армий скопировало прусскую систему, и разница между ними лишь в степени этого копирования. Именно педантичная немецкая скрупулезность вызывала страх и ненависть у введенных в заблуждение противников. Внешне Гудериан сначала неохотно согласился с системой; его оговорки в отношении духа, если не буквы, позднее, в затруднительных ситуациях, окажутся весьма подходящими. Гибкость реагирования всегда была близка его мыслям и действиям. Гудериан не протестовал открыто, и его успеваемость улучшалась по мере того, как он развивал в себе интерес к предметам, навсегда покорившим его. В одной из своих книг он вспоминал своих инструкторов и преподавателей из Гросс-Лихтерфельде «…с чувством глубокой благодарности и уважения». Однако с инструкторами из военного училища в Меце дело обстояло не так. В 1907 году Гудериан писал: «Эта система не для честолюбивых людей – только для середнячков. Она занудна», – и добавлял, что находит своих старших начальников бесчувственными. Однако из того, что было написано о нем в конце курса, можно сделать вывод – серьезный и думающий о будущем кадет произвел на преподавателей неплохое впечатление. Честолюбивый и благородный, хороший наездник, он, по их словам, обладал сильным характером и обаянием, а также был «чрезвычайно заинтересован в своей профессии и очень прилежен». По иронии судьбы, Гудериан неважно отвечал на выпускном экзамене по тактике, выбрав оборонительный вариант вместо требуемого атакующего.

К неописуемой радости Гудериана, в феврале 1907 года в чине фенриха его направили в Битке для прохождения службы в 10-м ганноверском егерском батальоне под командой собственного отца, которого любили и перед которым трепетали и близкие, и сослуживцы. В январе 1908 года Гудериан стал лейтенантом и погрузился в обычную жизнь типичного молодого офицера, который любит животных, прекрасно ездит верхом, увлекается охотой и стрельбой. Он также обнаружил в себе интерес к архитектуре, научился ценить театр и танцы. Однако музыка оказалась ему недоступна: Гудериана, безнадежно тугого на ухо, исключили из кадетского хора, когда выяснилось, что он поет совершенно невпопад. В этом было, возможно, нечто символическое. В дневнике Гудериана все чаще появляется критика системы, к которой он принадлежал, и здоровый скептицизм, разделяемый лишь очень небольшим числом его современников. Гудериан пишет об изучении военной истории: обладая исключительно хорошей памятью, он мог наизусть цитировать классические и военные произведения. Очень большую пользу принесли батальонные учения под командованием отца. «Я пытаюсь подражать ему», – пишет Гудериан.

На страницах дневника, фиксировавшего не только мимолетные мысли, встречаются и размышления о значении настоящей долговечной дружбы. В июле 1908 года, в момент одиночества, он писал:

«Друзья требуют, чтобы я проводил с ними больше

времени. Если бы они были повнимательнее, между нами не возникло бы отчуждение. Но теперь трудно вернуть упущенное. Они потеряли мое уважение. Они обвиняют меня в том, что я – интроверт… но тому, кто бежит за толпой, нечем гордиться.

Ноябрь 1909 года. Если бы я только, мог найти настоящего друга. Мои товарищи очень хорошие, но среди них нет ни одного, на кого я мог положиться целиком… Повсюду царит недоверие».

Годом позже забрезжил луч надежды, когда в батальон прибыло несколько новых офицеров, и Гудериан уже не был самым молодым. «Развиваются хорошие дружеские отношения… Наши новички, включая Бодевина Кейтеля, производят очень приятное впечатление. Из всех самые большие надежды подает Кейтель, в том числе и как солдат». Уже очевидно, что он гораздо легче сходится с младшими по званию офицерами, нежели со старшими – еще одна тема, которая постоянно возникала в его дальнейшей жизни. Таким образом, между Гудерианом и людьми, которым во многих отношениях суждено сыграть похожую роль в развитии британских бронированных сил – Перси Хобартом и Дж. Ф. С. Фуллером, – имелось вполне очевидное сходство. Хобарт был еще более тонким ценителем искусства и всего себя отдавал избранной профессии, обладал неуемным чувством критики, но формулировал свою точку зрения гораздо грубее. И все же Хобарт провел ранние годы своей карьеры, ничем не нарушая общепринятых стандартов поведения, но он служил в инженерных войсках, элите британской армии. Гудериан считал, что многие из его сослуживцев недостаточно интересуются своей профессией. В этом отношении он вторил Фуллеру, который также служил в легкой пехоте и в умственном плане также оказался изолированным от своих сослуживцев, «…монах в траппистском монастыре, когда утром, днем и вечером все вокруг тебя говорят об одном и том же (лисы, утки и форель), это все равно, что совсем ничего не говорить». Речь Фуллера была такой же раздражительной и неприязненной, какой со временем стала и речь Гудериана. Они выбрали один и тот же способ бегства от серой посредственности – подав рапорт о зачислении в штабное училище.

В октябре 1909 года 10-й егерский батальон был передислоцирован в Гослар, находившийся в горах одного из прелестнейших уголков Германии, и там Гейнц Гудериан встретил и полюбил Маргарет Гоэрне. Однако, когда в декабре 1911 года молодые люди решили пожениться, возникли трудности. Гретель, как звал ее Гудериан, исполнилось всего лишь восемнадцать, и ее отец считал, что она слишком молода для замужества. Гейнца убедили подождать два года, чтобы чувства прошли испытание, хотя официальная помолвка состоялась в феврале 1912 года. Гудериан пришел к выводу, что в Госларе ему оставаться неудобно. К тому же он ощущал необходимость пройти техническую подготовку, чтобы расширить базу своих профессиональных знаний. Представилась возможность выбора между пулеметными курсами и курсами связи. Его отец Фридрих, только что получивший чин генерал-майора и назначенный командиром 35-й пехотной бригады, высказался против пулеметов, «…потому что у них почти нет будущего», однако видел перспективу войск связи, в особенности совершенно новых систем беспроволочного телеграфа, появившихся в начале века, в развитии которых Германия являлась бесспорным лидером. Сын согласился с отцом. 1 октября Гейнц прибыл в радиороту 3-го телеграфного батальона в Кобленце, началась работа, которая приведет его к пику славы.

Весь последующий год, а также следующее десятилетие оказались для Гудериана годами плодотворной и напряженной работы. Время летело незаметно, потому что новый род деятельности заставлял трудиться с полной отдачей. Вот как описывал это сам Гейнц Гудериан:

«Поскольку до этого у меня не было никакого опыта работы в области радиосвязи и вдобавок некоторое время пришлось заниматься обучением новобранцев, мои обязанности ложились на меня тяжелым бременем. Согласно директиве начальника штаба VIII корпуса… офицеры гарнизона в Кобленце вели занятия на подготовительных курсах для поступления в военную академию. Подготовка была очень интенсивной… Инструкторы оживляли атмосферу занятий духом товарищества, делая наши отношения очень приятными. Учебный план включал тактику на уровне усиленной пехотной бригады, полевые занятия, саперное дело и стрелковую подготовку… Мы были вольны в выборе методов изучения языков, географии и истории».

Гудериан получил квалификацию переводчика с французского и научился бегло говорить по-английски. Сдав экзамены в академию с первой попытки, он в двадцать пять лет стал самым молодым из 168 офицеров первого курса. 5 октября 1913 года начались занятия в берлинской военной академии с трехлетним сроком обучения. Успех Гудериана являлся бесспорным доказательством его зрелости. Однако оставалось уладить еще одно очень важное дело. Родители невесты не устояли перед его напористостью и, учитывая блестящую перспективу, открывавшуюся перед женихом, дали согласие на свадьбу. 1 октября он женился на Маргарет. Не зря в будущем ему было суждено заработать прозвище Schnelle Heinz – Быстрый Гейнц. Не случайно Гудериан придерживался правила Мольтке, которое любил цитировать: «Сначала расчет, а затем риск». Он завоюет признание благодаря своему спорному соединению методов, сплаву сосредоточенной мысли, с одной стороны, и внезапного импульса, – с другой. Однако брак был для него глубоко осмысленным шагом фундаментальной важности.

Маргарет, с ее спокойным, уравновешенным характером, приспособилась к частой смене настроений и устремлений мужа и служила прекрасным дополнением молодому офицеру, уже успевшему заработать репутацию страшно беспокойного, постоянно неудовлетворенного собой и другими человека с энергией, бьющей через край. О жене он писал, что она была «идеальной помощницей и товарищем». Их первый сын сказал автору этих строк, что Гудериан не смог бы обойтись без нее. В этой связи нельзя не заметить, что постоянная потребность Гудериана в хладнокровном партнере со временем превратилась в императив для германской армии. Еще большее значение имели честолюбие Маргарет, с течением времени уверовавшей в великую судьбу своего мужа. Ее влияние, как мы увидим, не ограничивалось поддержкой мужа. В те бурные моменты, когда он из-за своего взрывного темперамента мог погубить свою карьеру, она направляет его шаги по более безопасным тропам. И сама свадьба тянулась стрелками-указателями в будущее: на ней присутствовал восхитительный Бодевин Кейтель (троюродный брат Маргарет), брат которого Вильгельм станет главным штабистом Гитлера – судьба распорядилась так, что в течение многих последующих лет оба Кейтеля оказывали на Гудериана определенное влияние.

В военной академии начали собираться еще более важные действующие лица в жизненной драме Гудериана. Среди его современников был Эрих фон Манштейн, ближе всех подошедший к пониманию философии и методов, какие позднее проповедовал и применял на практике Гудериан. Старшим преподавателем на кафедре был полковник граф Рюдигер фон дер Гольц, по свидетельству Гудериана, оказывавший в отношении образования на молодых офицеров еще большее влияние, чем сам начальник академии. Шесть лет спустя их пути еще раз пересекутся, и фон дер Гольц окажет прямое воздействие на своего бывшего ученика. На первом году обучения основное внимание уделялось расширению общего кругозора слушателей. Гудериан говорит, что, наряду с тактикой, главным предметом была военная история, «…особый акцент делался на открытие кампании 1757 года, когда наступление в Богемию осуществлялось отдельными группами, которые соединились перед Пражской битвой. Следующей по важности шла кампания 1805 г.».

Изучение прошлого внезапно прервалось, когда убийство австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда в Сараево 28 июня 1914 года погрузило всю Европу в мрачную атмосферу страха, неопределенности и лихорадочных военных приготовлений. В тот момент Гудериан, вместе со своими сокурсниками, пехотными и кавалерийскими офицерами, находился на стажировке в частях полевой артиллерии. Период стажировки был «вполне достаточным для того, чтобы слушатели приобрели хорошие практические навыки». Одновременно с развитием теории военного искусства германская армия в мирное время всегда уделяла большое внимание практической работе. Теперь, когда разразилась война, спровоцированная кайзером Вильгельмом II, представился случай соединить теорию с практикой.

1-го августа 1914 года была объявлена мобилизация, и первый курс военной академии распустили прежде, чем закончилась стажировка Гудериана. Ему приказали вернуться в часть, с которой он должен был отправиться на фронт. Однако этой частью оказался не родной, 10-й егерский полк, куда он стремился всем сердцем. Поскольку до поступления в академию Гудериан служил в телеграфном батальоне, там, согласно мобилизационному предписанию, и было его место в должности начальника 3-й тяжелой станции беспроволочного телеграфа при 5-й кавалерийской дивизии 1-го кавалерийского корпуса, входившего во Вторую армию. Война случилась в самый неподходящий для семьи Гудерианов момент. Политическая напряженность, нараставшая в Европе все предыдущее десятилетие и, наконец, поставившая ее на край пропасти, куда она должна была вот-вот сорваться, казалась пустяком по сравнению с тем напряжением, которое испытывал Гудериан, зная, что его жене через месяц предстоит разрешиться их первенцем.

Вероятно, двадцати шестилетний офицер, в том августе отправившийся на войну, но мыслями оставшийся дома, был не совсем готов к исполнению своего воинского долга. Однако весьма сомнительно, чтобы многие его сверстники в то время были подготовлены лучше, чем он. Гудериан сформулировал философию, которой обычно придерживался с тех пор, как перед приходом в батальон проанализировал собственный характер. В дневнике, предназначенном скорее для размышлений, нежели повседневных записей, в 1908 году он написал:

«Я странный парень. Иногда я чувствую себя в приподнятом настроении и считаю, что все идет верным путем и нет никаких отклонений. Однако чем дольше живешь, тем больше начинаешь понимать, что все это – иллюзии. Иногда какие-нибудь пустяки приводят в отчаяние. Возможно, мне удастся найти источник мудрости, и тогда все станет легко и просто. И все же, излишнее спокойствие и уверенность, по-моему, не сулят ничего хорошего, ведь тогда человек становится беззаботным и невнимательным». Гудериан в избытке обладал всеми качествами настоящего солдата – высоким патриотизмом, развитым чувством долга и чести, профессионализмом, однако все это не мешало ему критически воспринимать действительность, особенно когда он находился на полевых учениях. Острое критическое отношение выражалось как в поведении, так и в рапортах начальству. Прятать свои личные чувства для Гудериана было почти немыслимо, хотя острота его темперамента зачастую смягчалась юмором.

В ходе весенних маневров 1913 года отрабатывалось взаимодействие подразделения радиосвязи с 5-й кавалерийской дивизией, которой командовал генерал-майор фон Ильземан. На этих первых испытаниях нового вида связи Гудериан приобрел не только бесценный опыт, но и чувство неудовлетворенности тем, как проходили учения. Он часто оставался в бездействии, ибо при планировании операций его станции отводилась незначительная роль, а иногда про нее вообще забывали. Он написал критический рапорт, который попал к генералу, однако, как заметил Гудериан, «…исчез в его письменном столе». На деле оказалось, что радиостанция Гудериана не смогла полностью выполнить свои функции по не зависящим от нее причинам. Из-за частых и ненужных передвижений кони и люди (именно в такой очередности, поскольку без конной тяги тяжелая аппаратура и источники питания обречены на неподвижность) были вконец измотаны. И это генерал, под командованием которого Гудериану суждено служить всю свою первую кампанию!

Проблемы взаимодействия между подразделениями связи и штабами, которым они были приданы, ни в коем случае не касались только Гудериана или генерала Ильземана. В корне проблем лежала неспособность высшего командования разрешить основные противоречия между потребностями и возможностями совершенно новой в технологическом отношении, находящейся еще в младенческом состоянии системы оружия (какой, без сомнения, была радиосвязь, хотя ее еще и не признали как таковую) и общепринятой, давно устоявшейся практикой генерального штаба. И все же здесь не было ничего необычного. Такова судьба любого нового вида оружия, с трудом пробивавшего себе дорогу через рогатки и препоны, чинимые ретроградами, закоснелыми и окопавшимися в безнадежно устарелых инструкциях.

В 1914 году едва возникшие войска радиосвязи не пользовались ни доверием, ни симпатией генерального штаба и потому оказались лишены информации о стратегических намерениях, что не позволяло им проявить свой потенциал в полную силу. Вдобавок, их начальник не обладал необходимой настойчивостью. В результате планирование использования радиосвязи не увязывалось с оперативными требованиями. Тяжелая аппаратура не могла функционировать на марше, к тому же требовалось время, чтобы настроить и подготовить ее к работе. В силу правил, обязывавших полевые радиостанции, типа той, начальником которой являлся Гудериан, устанавливать контакт с центральной, стационарной радиостанцией и работать через нее, а не друг с другом, радиосвязь, смысл которой заключался в оперативности, функционировала далеко не лучшим образом. От этого страдали части, находившиеся в бою, ведь для них оперативная обстановка подчас менялась моментально. Эфир оказывался забитым сигналами полевых радиостанций, которые наперебой пытались связаться с центром, а тот, в свою очередь, жаловался, что ему не хватает времени, чтобы передать массу информации и приказов станциям, поскольку те отключались, когда хотели. Центральная станция не выполняла связующей и направляющей роли. По мере возрастания интенсивности операций все чаще случались поломки, приводившие к хаосу и потере времени, боевые соединения задерживались с выходом к назначенным местам в нужный момент и в должном порядке.

Гудериан стал свидетелем всему этому в то время, когда его натура обладала наибольшей восприимчивостью к острым впечатлениям.

Глава 2

ФАКТОРЫ БУДУЩЕГО

Чтобы понять, как Гудериан сформулировал аргументы, которые позднее использовал для обоснования своего тезиса о необходимости создания механизированных армий, необходимо проследить его карьеру во время Первой мировой войны, а также период непосредственно после нее, когда он находился на восточной границе Германии. Судьба распорядилась так, что Гудериану пришлось побывать почти на всех фронтах, где происходили решающие сражения. Со свойственным ему острым восприятием он имел возможность в сравнительно спокойной обстановке наблюдать и анализировать факты, которые привели к атрофии маневренной войны и тупику, уничтожившему все надежды на быстрое разрешение конфликта.

В 1914 году германская армия вступила в войну под руководством Гельмута фон Мольтке-младшего, представлявшего собой всего лишь бледную тень своего великого дяди и тезки. Принятый им план компании – упрощенная версия плана его предшественника, графа Альфреда фон Шлиффена, военачальника, чья увлеченность военным искусством доходила до такой степени, что он больше ни о чем не мог думать. Шлиффен модернизировал армию, имевшую два вида оружия, которые, как предполагалось, обеспечат техническое преимущество, достаточное, чтобы противостоять огромной оборонительной огневой мощи противника. Тяжелая мобильная артиллерия должна была разрушить любые укрепления и деморализовать полевые войска противника, а радиосвязь была призвана обеспечить быстрый обмен информацией и приказами между штабами и действующими частями и, таким образом, позволить командующим управлять сражением из глубокого тыла. Всякого рода инициативы, которые Мольтке-старший всячески поощрял, теперь подавлялись.

Целью Шлиффена являлся охват противника и создание современных Канн, по типу того, что сотворил Мольтке у Седана в 1870 году. Мобильности планировалось достичь за счет еще более широкого использования железных дорог, о чем во времена Седана могли только мечтать. Однако метод, который мог значительно повысить мобильность германской армии, Шлиффен и Мольтке-младший почему-то проигнорировали. Имеется в виду использование автомобилей, становившихся все более и более популярными, однако ни качеством, ни количеством не удовлетворявших потребности вооруженных сил. В 1913 году генерал-полковник фон Клук, командующий 1-й армией, наступавшей на Париж, и больше всех пострадавший от плохой организации работы тыла, написал, что эти системы нуждаются в дальнейшей обработке. В нужное время молодой офицер из 3-го радиотехнического взвода позаботится об этом.

Четыре немецких армии через Бельгию и Арденны должны были войти в северную Францию. Пришлось совершать долгие, изнурительные переходы в условиях летней жары, маршируя в облаках пыли. После выгрузки частей из эшелонов на конечных станциях вблизи границы, темп наступления зависел от выносливости пехотинцев и лошадей кавалеристов. 1-й кавалерийский корпус генерал-лейтенанта фон Рихтгофена, в состав которого входила и 5-я кавалерийская дивизия вместе с 3-м радиотехническим взводом Гудериана, имел почти уникальную возможность совершить марш по полям сражений до самой Марны. Этот корпус начал свой путь во Францию в полосе наступления 3-й армии и за первую половину августа продвинулся через Арденны к Динану, а затем, совершив переход по тылам 2-й армии фон Бюлова, вступил в сражение на стыке между войсками фон Бюлова и 1-й армией фон Клука, значительно усилив своей маневренной массой правый фланг, там, где тот пробивался мимо Монса на Ле Като и Париж. Стрелы на картах показывают, что перед тем, как 31 августа впервые ввязаться в серьезные бои, первый кавалерийский корпус прошел 160 миль, а если учесть, что приходилось иногда отклоняться от маршрута, то путь фактически превышал 200 миль. С 17 по 20 число Гудериан оставался в Динане вместе с 5-й кавалерийской дивизией и таким образом был свидетелем того, как огромная масса кавалерии, пехоты, артиллерии и обозов стройными колоннами в безукоризненном порядке проходила по извилистым дорогам и переправлялась через Маас – зрелище, которое вызвало бы восторг и у менее впечатлительного по отношению к военному делу ума, но у Гудериана оставило неизгладимое впечатление четкой работы тыловых служб, благодаря которой удалось организовать передвижение по трудной местности такого большого количества войск. Его отряду приходилось передвигаться на гораздо большие расстояния, чем остальным подразделениям дивизии, ведь в нем возникала постоянная нужда, его то и дело передавали из одной дивизии в другую. Зачастую использование отряда оказывалось неэффективным, но не по его вине: либо не давались ясные и четкие приказы, либо его посылали на задания, выполнение которых не требовало обеспечения радиосвязью. И солдаты, и лошади радиотехнического взвода, таскавшие фургоны с тяжелой аппаратурой дальней связи, имевшей радиус действия в 150 миль, вскоре выбились из сил. На их долю выпало больше дорожных мытарств, чем остальным частям 1-й и 2-й армий, также немало измотанным долгими переходами.

В целом, германская кавалерия оказалась в затруднительном положении. 2-й кавалерийский корпус, наступавший по Бельгии в качестве флангового охранения 1-й армии, вскоре начал жаловаться на нехватку фуража, а 12 августа встретил серьезное сопротивление противника у Гаэлена. Плотный пулеметный и ружейный огонь слабых бельгийских отрядов косил кавалеристов как траву. Никогда больше германская кавалерия не сможет наступать с такой беспечной самоуверенностью и отвагой, как делала это в начале войны, хотя ее репутация грозной боевой силы продержится несколько дольше. 31 августа, когда 5-я французская армия продолжала удерживать позиции южнее реки Сер, а британские экспедиционные силы отступили, между ними образовалась брешь. Радиограмма из штаба 2-й армии предписывала Рихтгофену устремиться в эту брешь, повернуть на восток и захватить позиции между Суассоном и Воксальоном, перерезав пути отступления 5-й французской армии. Именно благодаря радиосвязи французы узнали о приказе почти одновременно с Рихтгофеном. Радиообмен между немецкими штабами зачастую шел открытым текстом, но даже если был зашифрован, это не помогало, так как французы расшифровали код немцев через сорок восемь часов после начала войны. Таким образом, Гудериан невольно выковал двустороннее оружие, поскольку защите информации, передаваемой по радио, уделялось тогда очень мало внимания.

Началась гонка. Французы предпринимали отчаянные усилия, чтобы перебросить пехоту по железной дороге, а кавалерию своим ходом, в район, которому угрожали немецкие войска, и остановить наступление немцев, прежде чем те достигнут цели. О глубине продвижения противника французы следили по перехваченным радиограммам, посылавшимся передовыми частями в вышестоящие штабы. Паника нарастала, особенно после того, как англичанам не удалось немедленно выделить дивизию, чтобы отвлечь на себя немецкий клин. Немцы наступали быстро, потому что не встречали никакого сопротивления. И все же, чем глубже они втягивались в «разрыв» (что очень ценно для кавалерии, ибо делает возможным наиболее эффективное использование ее мобильности), тем чаще начинали поступать жалобы на быстрый износ подков. В одной из радиограмм (перехваченной, как и следовало ожидать, французами) содержалась просьба прислать в Нуайон – стартовую точку их наступления – четыре грузовика с подковами и, главное, гвозди. Эта привычка войск, поставленных под удар в мобильных операциях, искать предлоги, избавившие бы их от дальнейшей мобилизации всех сил, – психологическая особенность, которую еще вспомнит Гудериан. В действительности весь корпус благополучно достиг района севернее Суассона, оказавшись в глубоком тылу французов, но затем его отвели назад, якобы по той причине, что высшее командование вознамерилось поставить перед ним задачу продолжить наступление на юг и поддерживать контакт с 1-й армией, ушедшей далеко вперед на правом фланге. В действительности же отход удалось осуществить лишь частично из-за угрозы со стороны противника, кавалерии пришлось спешиться и принять бой, но главная причина все же состояла в том, что корпус связи дал своим войскам лишь поверхностную информацию о силах противника в Суассоне.

Рихтгофен, командир, понимающий значение маневренности, обеспечил ситуацию, о которой кавалеристы могут только мечтать, и настолько опередил врага, что тот просто не успел организовать оборону на пути корпуса. Однако, поскольку Рихтгофен не придал должного значения радиосвязи, вышестоящее командование не знало о выгодном положении, которое заняли его войска. Рихтгофену не хватало современного оснащения армии, обеспечивающего выживание на поле боя в XX веке. Полки, не защищенные от огня, просто не могли в полной мере воспользоваться плодами его умелого руководства. Когда Гудериан в 1937 году начал писать свою книгу «Внимание! Танки!», то в своих выводах привел цитату из Рейхсархива о том, что «…нигде ей [кавалерии] не удалось проникнуть глубоко за вражеские линии и получить представление о сути происходящего там». Это суждение было огульным и, как показывает эпизод у Суассона, вероятно, несколько несправедливым, однако оказалось должным образом зафиксировано как прецедент, который мог пригодиться в формировании будущей стратегии, по мере того как кавалерия все более отодвигалась на задний план, растворяясь в тени прошлой войны.

Нерешительность и непостоянство командующих, приведшие к кризису в битве на Марне, были для Мольтке очевидны, но он не мог решить эту проблему из Люксембурга, где сидел в центре сети перегруженных коммуникаций. Радиограммы и телефонные разговоры не могли компенсировать близкий личный контакт вблизи фронта, а этого Мольтке всячески избегал, пока сражение не было окончательно проиграно. Однако личный контакт зачастую имел огромную ценность. 5 сентября 1-й кавалерийский корпус, увлекая за собой 2-ю армию, ринулся в еще один разрыв, образовавшийся между английскими и французскими войсками. Передовые подразделения выдвинулись за Большой Морен, «…продолжая удерживать инициативу и предпринимая для этого все усилия», как говорится в документе Рейхсархива. Гудериан был с ними, однако не знал, что находился в голове соединения, которое полностью прорвалось через англо-французскую оборону. Больше такого не случится, пока через двадцать шесть лет он лично не поведет войска в наступление. Однако опять никто на немецкой стороне не увидел открывшейся возможности, по обычной причине – Рихтгофен оказался изолирован от 2-й армии. Тем временем, его солдаты, натолкнувшись на очень слабое сопротивление, вынуждены были спешиться, и темп наступления резко снизился. На следующий день, когда для отражения угрозы со стороны французов, ударивших во фланг с запада, 1-й армии пришлось перегруппироваться, у Гудериана впервые возникло впечатление, что дела идут не так, как нужно.

До этого он с интересом разглядывал брошенные французские деревни, как признак увядающей французской мощи, любовался зданиями Суассона и прекрасной долиной Марны. И вдруг все изменилось. За ночь кавалерия перестала быть острием атаки и превратилась сначала во фланговое охранение, а затем, при отступлении, в арьергард, заполняя разрыв между 1-й и 2-й армиями, куда вот-вот должны были устремиться английские и французские войска.

Приблизительно 6 сентября Гудериан в письме к Гретель отметил, что опять находится при штабе 5-й кавалерийской дивизии у Серно – что едва ли было удивительно, поскольку в тот момент деревня находилась на ничейной земле.

На следующий день он был у Буа Мартена: «Пали три загнанных лошади. Лошади и люди совершенно выбились из сил, ко всему этому добавляется неприятное чувство отступления». А вот запись от 8 сентября: «Станция на протяжении трех километров находилась под шрапнельным огнем. Очень неприятная ситуация». На следующий день, 9 сентября, когда разрыв между 1-й и 2-й армиями заполняла лишь одна 5-я кавалерийская дивизия, он записал: «Продолжаем двигаться, вначале без каких-либо событий, совсем одни. Днем, когда мы добрались до дивизии, по колонне был открыт шрапнельный огонь. К счастью, и на этот раз обошлось без потерь… Лошади и люди окончательно вымотались». Наконец, 11 сентября, после получения устного приказа совершить переход к Шери через Кон (письменных приказов так и не получили) пали еще две лошади, пришлось реквизировать недостающих животных у местного населения. Однако вызванная этим задержка оказалась роковой. Внезапно появились французы и захватили станцию, в которой находились все личные пожитки Гудериана. В плен попало несколько менее расторопных солдат. Сам Гудериан чудом спасся, бежав лишь в одежде, какая была на нем. Он находился в Бетенвиле, северо-западнее Реймса, и именно здесь он получил наконец письмо, извещающее о благополучных родах Маргарет. В ответном письме от 16 сентября он пишет: «Моя бесконечно любимая, дорогая жена, сегодня я получил от твоего отца первое известие о твоем благополучии, которое я ожидал с таким нетерпением и тревогой… Он рассказал мне, что ты счастливо разрешилась от бремени нашим дорогим сыном. Питая глубокую благодарность к Богу, защитившему тебя в этот трудный час, я приношу тебе, моя дорогая жена, свои самые искренние поздравления, благодарность за твою любовь и доброту ко мне. Мыслями я все время с тобой и нашим сыном. Оставайся здоровой и бодрой, и если Бог дарует мне возвращение с этой ужасной войны, то пусть он осчастливит нас радостной встречей.

Но теперь, когда я знаю, что ты пережила трудное время в добром здравии, с моего сердца свалился тяжелый груз, и я буду более спокойно относиться к тому серьезному заданию, которое ожидает нас здесь».

Несколько дней спустя прилив нежности утих, и Гудериан, пребывая в очень раздраженном состоянии, пишет Гретель: «Газеты, которые я прочитал, поднимают слишком много шума… Все эти шутки насчет отважного врага – дешевка… Ну а то, что пишут насчет нарушения обещаний… так ведь каждый заботится о себе, и права только сила. Поэтому я считаю всю эту трепотню насчет измены и царя, и англичан смехотворной. Просто получилось так, что наше положение в мире и образ существования не устраивает других. То, что я предвидел такое развитие событий, в некотором смысле доставляет мне удовлетворение».

Гудериана раздражало также и неудачное командование генерала Ильземана, который, похоже, не оправдал его ожиданий. Что касается своих боевых товарищей по 5-й кавалерийской дивизии, то для них Гудериан находил лишь слова похвалы. Это были черты характера, наложившие отпечаток на всю его дальнейшую карьеру, – постоянное ожидание умелого, безупречного руководства войсками от тех, кто находился выше, и чувство сострадания в совокупности с высокой требовательностью к нижестоящим.

Война призвала Гудериана к себе почти тотчас же, и опять на решающий участок фронта – во Фландрию вместе с 4-й армией, которой командовал герцог Вюртембергский. Здесь Гудериану суждено было познать судьбу, почти всегда ожидавшую пехоту, которую бросают в атаку на хорошо укрепленные позиции, оснащенные пулеметами, названными Фуллером «оружием без нервов». Свежие германские соединения бросили на Ипр в попытке опрокинуть фланг союзников и захватить порты на побережье Ла-Манша. О наступлении 20 октября Гудериан был прекрасно информирован, поскольку перед этим его назначили в 14-й радиотехнический взвод при штабе 4-й армии, где очень пригодилось знание средств связи.

Позднее в книге «Внимание! Танки!» Гудериан писал: «Молодые полки шли в бой с пением национального гимна Германии… их потери были очень высоки, но результаты обнадеживали». И затем: «Молодые солдаты возобновили атаки после того, как артподготовка якобы сделала свою разрушительную работу. Резервы устремились вперед, заполняя сильно поредевшие ряды – и лишь увеличивали потери… Горы трупов становились все выше и выше, а наступательная мощь иссякала… Пришлось врыться в землю, прибегнув к шанцевым инструментам».

Маневренная война закончилась. На Западном фронте перешли к окопной, позиционной войне.

И опять Гудериану выпало быть непосредственным свидетелем самых важных нововведений в траншейных боевых действиях. Он сразу же понял, какую ценность представляла собой воздушная разведка, и воспринял новинку с большим энтузиазмом, оказавшись в горсточке первых летчиков-наблюдателей. Гудериан все еще находился на участке фронта под Ипром, когда 22 апреля 1915 года немцы предприняли плохо подготовленную попытку прорыва обороны противника с использованием газа – классический пример преждевременного применения «секретного оружия», когда еще не сделана оценка его потенциала и не выработана надлежащая тактика действий войск в подобных, весьма специфических условиях. 27 января 1916 года Гудериана в качестве офицера разведки прикомандировали к штабу 5-й армии, стоявшей под Верденом, которой командовал крон-принц. В течение шести месяцев Гудериан помогал обобщать результаты первой большой попытки одной из воюющих сторон достичь поставленных целей простым применением силы при полном исключении мобильности. Позднее его выводы разделили все мыслящие солдаты, которые отмечали неспособность артиллерии «…быстро и целиком разрушить укрепления и обеспечить больше, чем простое вклинение» – для эффективной артподготовки требовалось продолжительное время. И все же в первые дни наступления он писал Гретель, возможно, желая подбодрить жену, но, скорее всего, в тон всеобщему чувству оптимизма: наступление «идет хорошо». Конечно, Гудериан всегда был оптимистом – в противном случае, просто невозможно представить, как бы он смог выжить.

Одно важное событие Гудериан пропустил. В июле его опять послали во Фландрию на должность офицера разведки при штабе 4-й армии, поэтому он не смог стать свидетелем дебюта британских танков на Сомме 15 сентября. Но даже если бы Гудериан и оказался там, вряд ли это событие произвело бы на него большее впечатление, чем на его современников. 32 машины, которые ползли по две и по три, конечно, вызвали страх и панику, но в очень локальном масштабе, только в месте своего появления, а затем артиллерия быстро уничтожила те, что продолжали двигаться вперед, и серьезной угрозы немецкой обороне танки так и не создали. Вместе с остальными офицерами германской армии, которые размышляли, а не только повиновались, Гудериан по большей части игнорировал отзывы фронтовиков о танках как о «безжалостном и эффективном» оружии и искал более изощренные комбинации уже испытанных видов оружия, чтобы взломать застывшую линию фронта и возродить маневренную войну. Кстати, сами обладатели нового оружия не возлагали на него больших надежд. Майор Дж. Ф. Фуллер при своем назначении старшим штабным офицером во вновь формируемый британский танковый корпус в конце 1916 года не скрывал скептического отношения к возможностям танков. Он, как и Гудериан, все время искал новые методы использования пехоты и в 1914 году опубликовал интересную статью под названием «Тактика проникновения». Однако, в отличие от Гудериана, он (возможно, и не без задней мысли, как это сделал Гудериан, когда бросил вызов считавшейся незыблемой официальной доктрине) заявил: «…тактика основывается на мощи оружия, а не на опыте военной истории», «командир, который первым уловит истинную суть всякого нового или модернизированного оружия, будет в состоянии преподнести сюрприз противнику, не сделавшему этого». Тем не менее, именно англичане, а позднее французы выдвинули идею использования танков на первый план, и произошло это в немалой степени благодаря тому, что новое оружие вверили попечению энергичных офицеров, обладавших широким кругозором и пробивной силой. В Германии к разработке первого танка приступили в январе 1917 года, однако дело двигалось туго, поскольку во главе его стояли технари и посредственности, а генеральный штаб не проявлял серьезного интереса.

В 1917 году произошли события, повлиявшие на весь дальнейший ход войны, – русская революция, вступление в войну США и демонстрация англичанами несостоятельности наступления, основанного преимущественно на артподготовке. Для немцев это был год, не похожий на предыдущие. Напряженнейшие бои и сражения первых двух лет войны привели к такому сокращению численного состава немецкой армии, что без длительной передышки в обороне, необходимой для восстановления сил, было просто не обойтись. Логические выводы теории Мольтке, гласившие: «Поскольку в бою под огнем обороняющаяся сторона имеет решающее преимущество, у прусской армии тем более есть основание для использования оборонительных методов», применили на практике – соорудили дорогостоящие и сложнейшие укрепленные зоны, защищавшие Западный фронт, а также проложили железные дороги для их обслуживания. В результате сравнительно ограниченные промышленные мощности оказались отвлечены от выпуска наступательного вооружения. Офицеры генерального штаба были озабочены ухудшившимся моральным состоянием войск. Однако тем, кто задним числом пришел к отрицанию такого развития (в том числе Гудериану), более вредной казалась тактическая доктрина «замедляющей обороны», принятая с целью экономии живой силы и техники, неизбежно терявшихся в боевых действиях. Главная особенность доктрины – метод глубокоэшелонированной обороны, который все равно приводил к потерям и того и другого, поскольку обе стороны стремились истощить ресурсы друг друга. Это было обратным последствием наступления под Верденом, по словам Гудериана, «…превратившего прекрасную сельскую местность в лунный пейзаж». Развитие такого метода, по мнению его критиков, являлось антитезой поисков варианта, способного привести к победе в любой войне.

Главная непосредственная задача, вставшая перед немцами в 1917 году, – возмещение потерь, по числу которых рекордным оказался 1916 год. Старая армия была не только обескровлена, но и лишена надежд на вливания свежей крови. И причина тому – ставка на короткую войну, сделанная еще раньше. Потребности затяжной войны просто не приняли в расчет. Повышения в чинах среди офицеров осуществлялись темпами мирного времени, явно недостаточными для возмещения убыли в командном составе. Подготовка нового поколения, включая офицеров генерального штаба, была минимальной. Чтобы хоть как-то исправить положение, новых генштабистов стали готовить следующим образом: бывших слушателей военной академии, распущенной в 1914 году, таких как Гудериан, а также других способных офицеров пропускали через усовершенствованные курсы, имевшие строгую практическую направленность, которые охватили все аспекты штабной работы. Эти курсы включали месячные стажировки на всех уровнях, начиная от группы армий до дивизии, плюс более короткую стажировку в артиллерийской части и, наконец, месячную стажировку на фронте в должности командира пехотным батальоном.

В течение всего апреля Гудериан находился в войсках, занимавших оборону на реке Эна, и, таким образом, стал свидетелем первой попытки французов использовать танки, не имевшей заметных результатов. Затем, с января 1918 года он провел два месяца на курсах офицеров генерального штаба в Седане и в перерывах между напряженными занятиями, несомненно, воспользовался возможностью посетить места, где Мольтке в 1870 году устроил «Канны», и зафиксировал в памяти характер местности, где двадцать два года спустя ему доведется разыграть свой собственный великий гамбит. Короткие откомандирования на стажировку не вызывали у Гудериана особого восторга, но, в целом, для полученной там подготовки он находил лишь слова похвалы. Эта подготовка, по его словам, была «…скрупулезной и всеобъемлющей. Закончив курсы в Седане, я чувствовал себя способным справиться с любыми задачами, которые поставит передо мной будущее. 28 февраля я был причислен к постоянной основе корпуса офицеров генерального штаба». Это один из тех моментов его жизни, которыми Гудериан гордился больше всего. О работе генерального штаба Германии в годы Первой мировой войны он затем скажет: «Позиция Германии, как мировой державы, требовала уверенности в своей военной мощи, находившей свое, пожалуй, самое явственное выражение в подборе офицерского корпуса, являвшегося сгустком интеллекта нации и поставлявшего свои лучшие кадры в генеральный штаб». Не то, чтобы последнее суждение о генеральном штабе некритично – Гудериан был далек от этого. Поразмыслив, он отозвался о нем как о «слишком узкой концепции», хотя до этого подобные мысли его, очевидно, не посещали.

Вне всякого сомнения, неспособность генерального штаба во всем следовать принципам Мольтке, хотя, как утверждает Гудериан, он пытался это делать, привела к тому, что этот мозг армии утратил видение технической перспективы и не смог оценить потенциальные возможности танков. События 20 ноября 1917 года, когда Гудериан работал в штабе группы армий «С» и находился далеко от Камбре, где массированное применение танков привело к первой победе этого оружия, обнажили недальновидность генерального штаба. Гудериан в дальнейшем отметил важность момента, когда «…армии Антанты с помощью танковых сил нанесли мощный, энергичный удар и за одно утро прорвали считавшуюся неприступной линию Зигфрида Гинденбурга у Камбре». Камбре было детищем Фуллера, и не его вина, что плоды этой победы буквально через несколько дней оказались сведены на нет таким же сокрушительным немецким контрнаступлением, в котором также использовались новые методы. По мере того как 1917 год подходил к концу, первостепенное значение для войн будущего имело открытие обеими сторонами методов, которые при комплексном использовании в последующее десятилетие приведут к возрождению маневренности, ключу к быстрому завершению кампании.

В конце концов, немцы осознали, что танки – смертельная угроза, которой в тот момент нечего было противопоставить по причине запущенности технологий. В то же время имелись некоторые основания полагать, что новые тактические методы, которые немцы развивали с тех пор, как генерал-полковник Август фон Макензен и его начальник штаба, полковник Ганс фон Сект нанесли русским поражение под Горлицей в 1917 году, дадут шансы на победу еще до появления на фронте у союзников достаточно большого количества танков и прибытия в Европу миллионов американских солдат, делавших поражение Германии неотвратимым. В 1915 году Макензену и Секту за счет лучшего управления войсками удалось достичь глубокого проникновения в русскую оборону. Они ввели резервы в брешь, пробитую на узком участке фронта, и далее не снижали темпа наступления. Русская оборона рухнула, но следует признать, что до этого она была очень ослаблена серьезными недостатками в командовании войсками и нехваткой снаряжения. А в конце 1915 года тот же немецкий командный тандем разбил ослабленную сербскую армию и практически исключил Сербию из войны. К радости Секта, пехота своими действиями обеспечила успешное применение кавалерии, и это показало – у этого рода войск еще есть будущее на поле боя; ошибочный вывод, однако имеющий большое значение для истории Германии, ведь Сект тоже был человеком будущего.

В 1917 году эксперименты немцев по возрождению маневренной войны продолжались, в то время как тактика эшелонированной обороны, как выражение стратегии Германии, оставалась незыблемой. В сентябре того же года еще одна обескровленная русская армия получила парализующий удар – немецкая армия под командованием генерал-полковника Оскара фон Гутьера захватила Ригу. На этот раз техника проникновения пехоты шагнула на более высокую ступень. Вслед за внезапной бомбардировкой, непродолжительной, но мощной, и ни в коем случае не похожей на сутками не утихавший огонь артиллерии под Верденом и бушевавший теперь на Ипрском выступе, в атаку на узком участке фронта были брошены отборные штурмовые подразделения специально обученных солдат. Они взломали русскую оборону, обходя те узлы сопротивления, которые нельзя было уничтожить сразу, и рвались все дальше в незащищенный тыл противника, создавая хаос и панику уже одним фактом своего появления. Изолированные укрепленные точки противника, еще державшиеся, позже уничтожались новыми подразделениями другого типа – командами, состоявшими из пехотинцев, пулеметчиков и легкой артиллерии и созданными накануне наступления. Их формировал командир фронтовой части из отдельных подразделений, имевшихся на его участке. Родилась новая, гибкая идея командной функции: локальный контроль передавался человеку на фронте, тому, кто лучше других разбирался в ситуации. Перед ним ставились задачи лишь в самых общих чертах. Гибкость метода в немалой степени зависела от работы значительно усовершенствованных систем связи, гораздо более лучших, чем те, которые подвели в кампанию 1914 года. Немцы весьма предприимчиво воспользовались всеми возможными техническими новинками. Теперь офицеры связи тесно взаимодействовали на всех уровнях командования и могли оказывать серьезное влияние на ход операций. Немецкие коммуникационные методы еще до этого получили признание как система оружия, однако в техническом отношении эта система оставалась несовершенной. Как указывал Альберт Праун, один из самых способных инженеров-практиков: «Технические проблемы систем адекватной постоянной связи для стратегических и тактических целей во время передислокации частей, телефонных соединений на дальних расстояниях, использования многоканальных телефонных кабелей и беспроволочной связи без помех оставались все еще неразрешимыми».

Даже в таких условиях вновь удалось воспользоваться методами Мольтке-старшего, что сразу же дало великолепные результаты. Под Ригой русские были разгромлены наголову. Месяц спустя то же ждало итальянцев под Капоретто. Италию можно было принудить к выходу из войны, если бы удалось поддержать темп наступления, но это оставалось самым слабым звеном. Плохая работа служб тыла, усталость передовых частей и неспособность контролировать обстановку на поле боя и вводить свежие резервы в нужный момент – все эти факторы привели к тому, что наступление, как уже было на Марне, выдохлось. Методы проникновения штурмовых подразделений и боевых групп, которые применялись у Камбре в качестве ответа на применение англичанами танков, вполне оправдали себя и здесь, однако там не ставилось задачи глубокой инфильтрации, и служба тыла не подвергалась серьезному испытанию. Эти методы в широком масштабе не использовались вплоть до 21 марта, когда немецкие войска под командованием Гинденбурга и генерал-полковника Людендорфа перешли в наступление, которое должно было стать на Западном фронте последним и сокрушительным. Его целью было нанести англичанам и французам окончательное поражение теперь, когда Россия вышла из войны и погрузилась в пучину большевистской стадии революции.

В наступлении Людендорфа использовались именно те методы, которые Гудериан и его современники зимой 1918 года изучали в Седане. Они годились для решения любой задачи, стоявшей перед атакующими соединениями. Что же до танков, то немцы располагали менее чем двумя десятками машин собственного производства, плюс несколько трофейных, и поэтому разработка методов их использования едва ли заслуживала внимания.

Гудериан оказался в таком положении, когда вопросы тактики на какое-то время перестали входить в круг его первоочередных обязанностей и интересов, потому что в мае его назначили квартирмейстером XXXVIII резервного корпуса, он погрузился в мир иных забот, связанных с организацией работы тыла. Это был ценный опыт для того, кому в будущем предстояло потребовать от своих тыловиков работы на пределе их возможностей. Гудериан отвечал за снабжение своего корпуса, обеспечивающего прикрытие фланга во вспомогательном наступлении через реку Эна. Оно началось 27 мая атакой, совершенно неожиданной для противника, в оборону которого немцам удалось вклиниться на 14 миль – самый глубокий прорыв со времен перехода обеих сторон к окопнопозиционной войне в 1914 году. Задача Гудериана была ограниченной, однако в следующий раз ему пришлось потрудиться как следует. Под командованием грозного генерала Гутьера 38-му резервному корпусу приказали атаковать на левом фланге так называемого наступления «Матца», начавшегося 9 июня и имевшего своей целью усилить давление слева, до этого явно недостаточное, и, воспользовавшись плодами предыдущего наступления, разбить французов и создать угрозу для Парижа. К несчастью для немцев, этому наступлению не хватало фактора внезапности, который во многом способствовал успеху первого наступления. Французы находились в полной готовности и предприняли мощную контратаку, заставив немцев повернуть назад. Успех зиждился не только на стойкости французов в обороне. На этот раз они применили тактику массированного использования танков, что явилось крупным отличием от всех предыдущих оборонительных сражений, которые союзники вели в 1918 году.

Танкистам, как и всем прочим, пришлось усвоить новые уроки. Теперь учеба пошла гораздо быстрее, ибо время подгоняло безжалостно. Потребовался целый год, чтобы союзники осознали необходимость концентрации танков в наступлении. Затем прошло всего лишь три месяца, по истечении которых стало ясно, что танк по своей сути является оружием наступления, следовательно, его использование в обороне должно быть обусловлено принципами атаки – той же самой необходимостью концентрации сил вместо их распыления мелкими группками в соответствии со старыми, устоявшимися принципами. Пока 12 июня французы не использовали на широком фронте сразу 144 танка, преобладала тенденция вводить танки в бой небольшими группами: немцы бросили в атаку пять машин 21 марта у Сан-Квентина (это было первое использование танков немцами), англичане вводили их в бой по два и по три. 24 апреля у Виль-Бретонне 13 немецких танков вступили в бой с 10 английскими. Первое в истории танковое сражение закончилось примерно с равными потерями для обеих сторон. 1 июня против французов немцы с незначительным успехом использовали 15 машин, разбросав их по широкому фронту у Суассона и Реймса. Они просто копировали тактику французов, которые в апреле и мае сами редко вводили в бой более шести танков сразу. Нельзя сказать, что первое же более концентрированное применение танков французами у Матца увенчалось огромным триумфом. Из 144 машин 70 было потеряно, потому что приняли недостаточные меры для нейтрализации германской артиллерии, которая спокойно расстреливала разрозненные французские танки. Тем не менее там, где танков не было или они были уничтожены, французская пехота застряла, там же, где танки действовали, – наступала.

Возможно, эти особенности и подметил Гудериан в те редкие минуты, когда обстановка позволяла отвлечься от исполнения обязанностей квартирмейстера, потому что, когда в начале своего крестового похода Гудериан начал писать о танковых сражениях 1918 года, то все прекрасно знал о них. Однако на первом месте стояла работа в штабе, и никто не приказывал Гудериану обратить внимание на новое оружие, в то же время не делать этого было невозможно. Массированные танковые контратаки стали правилом. 28 июня в бою у Кутри со стороны французов участвовали 60 машин; еще 60 были брошены в бой 4 июля. 471 танк был задействован в период между 18 и 26 июля на различных участках фронта, чтобы окончательно сорвать последнюю попытку немцев осуществить прорыв на Марне. Сначала битва была мобильной, потому что «замедляющая оборона», которую практиковали немцы, стимулировала возрождение открытой войны. Танки и пехота союзников, при поддержке артиллерии и авиации, глубоко врезались в оборонительные линии противника, удерживаемые пехотой, которой помогала артиллерия, сосредоточившая свой огонь на танках. Последние несли огромные потери, иногда доходившие до 80%; немецкие орудия вели по ним огонь прямой наводкой. Атакующие продолжали продвигаться вперед, и, потеряв пушки, пехота обратилась в бегство. В эту сумятицу, похожую на кипящий котел, и был брошен XXXVIII резервный корпус, перед которым поставили задачу стабилизировать обстановку на правом фланге немцев. В первую неделю августа этот фланг значительно подался назад, и линия фронта между Суассоном и Веслем приобрела первоначальную конфигурацию. Гудериан пишет, что в этот период его деятельность была связана с «мобильной обороной Марна-Весль». Пять дней спустя его, как и всю остальную германскую армию, потрясло известие о самом крупном танковом наступлении Первой мировой войны, начавшемся у Амьена. Степень концентрации танков была так велика, что в некоторых местах они проходили через артиллерийские позиции, оставляя их у себя за спиной. Пехота оказалась деморализована, и сколько бы потом Людендорф ни пытался принизить значение танковой угрозы, которой ничего не мог противопоставить, с этого момента везде, где бы ни появились эти машины, немецкая оборона становилась зыбкой. Иногда для паники среди немецких солдат достаточно было слухов о мнимом присутствии танков на данном участке фронта. То, что англичане считали средством борьбы с пулеметами и заграждениями из колючей проволоки, для немцев было «оружием страха». Началось наступление союзников, продолжавшееся до заключения перемирия и закончившееся подписанием мирного договора в Версале.

Глава 3

«ЧЕРНЫЕ ДНИ»

Как военный специалист, Гудериан на короткое время стал членом делегации на мирных переговорах в Версале. Он понял и все остальное, причем слишком хорошо: хватался за все, что могло укрепить моральный дух немцев и в то же время привести Антанту в замешательство. К апрелю фон дер Гольц вытеснил Красную армию из Литвы и южной Латвии. Одновременно с военными делами, он не забыл и о политике, назначив премьер-министром Латвии своего ставленника Карлиса Ульманиса. Военные операции сопровождались идеологической чисткой. Казнили не только красных, но и всех, кто подозревался в симпатиях к ним. Был разработан план взятия Риги.

Сект поддерживал этот план еще и потому, что присутствие в балтийских государствах германских войск наряду с белогвардейскими должно было помочь установлению хороших отношений с будущим русским правительством, при условии, конечно, что наступление белых на Петроград увенчается успехом. Преследуя эту цель, белые располагали также поддержкой держав Антанты. Такой мост между Берлином и Петроградом был желателен, поскольку Германия осталась без единого союзника, а этого она никак не могла себе позволить. Ситуация оказалась очень деликатной и требовала постоянного жесткого контроля за действиями фон дер Гольца и Железной дивизии – самой боеспособной единицы среди пестрых по национальному составу частей, пытавшихся наладить взаимодействие в борьбе против красных и в то же время не потерять доверия Антанты. Не следует забывать, что Железная дивизия являлась как бы концентрированным выражением стремления немцев к агрессивной экспансии.

Германское правительство, не имевшее иной альтернативы как согласиться с требованиями Антанты, не могло открыто поддерживать экспансионистские устремления фон дер Гольца. И все же, был найден выход, позволивший Железной дивизии 21 мая участвовать в штурме Риги. 2 июня в эту дивизию в качестве второго офицера генерального штаба направили Гудериана. По мысли Секта и Фрича, это назначение могло усилить влияние генерального штаба в самой чувствительной точке. Оно также было очень показательным в плане того доверия, которое начальство питало к этому молодому офицеру всего лишь тридцати лет от роду. Они положились на его способность здраво оценить положение в момент смертельной опасности, когда патриотические чувства могли легко повлиять на взвешенность суждений. Если бы Гудериан справился с этим заданием, его перспективы продвижения по службе возросли бы многократно: человеком будущего был не только Сект, но и Вильгельм Гейе (новый начальник штаба), и Фрич. Те, кто получал назначения на высокие командные посты, обычно забирали с собой самых способных штабистов, своих любимчиков.

Прошли считанные дни, и 21 июня в бою у Лемзала Гудериан впервые проявил умение в критический момент быстро ориентироваться в сложной тактической обстановке, умение, которое сделает его знаменитым. Главная колонна под командованием капитана Бланкенбурга потерпела неудачу после того, как ее командир был ранен. Гудериан тут же увидел опасность, но одновременно распознал и возможность ее избежать. По собственной инициативе он поднял по тревоге резервный пехотный полк и бросил его в бой, чтобы не снизился темп наступления. И не его вина, что атака, в конце концов, не удалась. Причины провала заключались в недостаточной подготовке и неадекватных ресурсах.

Конечно, ситуация уже выходила из-под контроля немцев, и во многом они сами были виноваты. Падение Риги сопровождалось массовыми убийствами, лежавшими на совести как большевиков, так и немцев и латышей. Гудериан в письме сообщил, что большевики убили свыше четырех тысяч человек, но существует достаточно фактов, подтверждающих, что точно такие же расправы чинили и их противники. Во времена, когда всеми овладевает отчаяние, моральные устои сильно размываются. Один из военнослужащих Добровольческого корпуса писал: «Там, где когда-то стояли мирные деревни, после нас оставались лишь пепел, зола и обуглившиеся балки и прочие деревянные детали строений. Мы развели погребальный костер, в котором горели не только неодухотворенные вещи – там горели наши надежды… законы и ценности цивилизованного мира… а мы возвращались, пошатываясь, пьяные и нагруженные награбленным добром». Бесчинства явно вышли за рамки здравого смысла в то время, когда сдержанность и умеренность могли бы окупиться сторицей.

Ульманис уже пожаловался, что немцы толкают латышей к коммунизму. «…Латвийский народ обнаружил – большевики менее жестоки, чем немцы», – писал он. Фон дер Гольц заменил Ульманиса Андреасом Нидрой, который встал во главе нового правительства, и Антанта, до сих пор безучастно взиравшая на все происходящее в Прибалтике, вдруг осознала, чем пахнут амбиции фон дер Гольца, и спохватилась. С ее стороны было оказано мощное давление с целью прекратить насилие в Латвии. В мае опубликовали условия мирного договора, и 28 июня этот жестокий для Германии документ был подписан в Версале. Он нанес сокрушительный удар по Германии, ее вооруженным силам и надеждам. Германским ВМС запрещалось иметь подводные лодки и линкоры. Армия не могла иметь на вооружении авиацию, тяжелую артиллерию, химическое оружие и танки. Более того, к 3 марта 1920 года численность самой армии должна была сократиться до 100000, а те заведения, где Гудериан постигал военную науку – офицерское училище в Лихтерфельде, Военная академия и генеральный штаб, – ликвидировались. Германия вскоре будет беззащитной, – к такому выводу пришли Гинденбург, Сект и вся высшая военная иерархия. Оптимистические надежды сохранить то, что запретили союзники, пришлось оставить. Чтобы спасти хоть что-то, приходилось изворачиваться и прибегать к хитрым трюкам. Первоочередной задачей Секта, назначенного председателем подготовительной комиссии по переводу армии на штаты мирного времени и исполняющим обязанности Верховного главнокомандующего, являлся вывод германских войск из Прибалтики, неизбежным следствием чего оказался бы подрыв военной мощи Добровольческого корпуса. Именно Сект сразу же убедил фон дер Гольца оставить Ригу, дав ясно понять, насколько беспросветно будущее. В то же время все происходящее было ужасным ударом для таких офицеров, как Гудериан, у которых чувство послушания и воинской дисциплины боролись с чувства патриотизма. Все, что было так дорого Гудериану, в одночасье оказалось разрушенным, возникли эмоции, которые трудно вообразить тому, в ком есть хотя бы грамм патриотизма и кто не пережил позор внезапного поражения. Каждое письмо к Гретель дышит отчаянием и почти невыносимым напряжением. Это очень важно для понимания последующей карьеры Гудериана. 14 мая он выразил свое изумление «пивным спокойствием» восточных пруссаков, как это он назвал, которое не поколебало опубликование условий мирного договора. Их безразличие и инертность Гудериан принял за тупую покорность: «Если мы примем этот мир, с нами будет так же покончено, как если бы мы не сделали этого. Поэтому я за то, чтобы ничего не предпринимать. Тогда Антанта может захватить силой то, что ей нужно. Увидим, насколько далеко они зайдут, потому что они могут нас уничтожить, но не более того. Если бы у нас все еще была армия, наша гордая, прекрасная армия, такой позор был бы невозможен». Однако ему уже было известно, что германские силы в Балтийских государствах, за исключением Железной дивизии, развалились: «…они будут воевать не за отечество, а только за землю, на которой поселились бы». Его переполняло отвращение. 6-го июля Гудериан услышал, что немецкие войска должны оставить Ригу, и в тот же день получил от обеспокоенной Гретель письмо с упреком: «Мне понятен твой гнев по поводу этого позорного договора, – писала она, – и все же горсточка людей ничего не может изменить, их жертва будет напрасна. Ты еще будешь нужен родине, просто момент пока не настал… сейчас, когда мир уже подписан, и условия приняты этим преступным правительством, сделать ничего нельзя. Так что ваша кампания в Балтийских государствах не получит никакой поддержки…»

Маргарет хотела успокоить мужа, но он редко обращал внимание на ее политические советы, несмотря на то, что те подчас бывали очень здравыми, как в данном случае. 12 июня Гудериан написал страстный ответ:

«Ты пишешь, что наша работа здесь безнадежна. Может быть и так. Но кто знает, возможно, из всех этих усилий еще материализуется хоть какой-нибудь небольшой успех? (…) Враг твердо решил нас уничтожить. Ну что ж, посмотрим. Англичане запросто могут заставить нас покинуть эту страну и тем самым прервать единственную связь, которую мы все еще имеем с Россией… Теперь враг в силах навязать свою волю… но, несмотря на это, показывай силу и никогда не сдавайся…»

«Спасение может прийти только от нас самих. Мы сами должны позаботиться о том, чтобы этот позорный мир не стал реальностью, чтобы наша гордая армия не исчезла, и чтобы была сделана хотя бы одна попытка спасти ее честь. Мы попытаемся воплотить в жизнь те торжественные обещания, которые с легкостью давали раньше. Ты знаешь «Стражу на Рейне» и старый прусский марш: «Пока течет хоть капля крови и рука держит меч… Пусть день темный, пусть солнце светит ярко, я пруссак и пруссаком останусь». Сейчас сумерки. Теперь все зависит от того, сумеем ли мы сдержать эту клятву… Каждый, в ком есть хоть малейшее чувство чести, должен сказать: «Я помогу».

«Поверь мне, моя дорогая, превыше всего хотелось бы вернуться к тебе и детям… Я вовсе не безрассуден. Я очень тщательно обдумал этот шаг».

«В Германии офицеру больше нечего делать. Согласно мирному договору, генеральный штаб должен быть распущен. Сомнительно, что следующее германское правительство станет держать на службе реакционных офицеров. С другой стороны, нельзя ожидать, чтобы офицер старой прусской закалки служил преступникам, а потому я подам в отставку. Куда податься? Получим ли мы заслуженную пенсию?.. А не стать ли под надзором французов командиром так называемой «роты» вечно недовольных полицейских и нацепить на фуражку позорную черно-красно-золотую кокарду? Уж этого ты не вправе от меня ожидать – по крайней мере, не теперь, когда еще не исчерпаны все возможности, и я не стал жалким негодяем».

Ближе к концу июля Гудериан, все это время исполнявший обязанности начальника оперативного отдела штаба Железной дивизии в отсутствие такового, написал Бишоффу меморандум. Этот документ очень трудно перевести на другой язык так, чтобы сохранить всю его неповторимую выразительность, поскольку местами Гудериан переходил на драматический стиль. Меморандум начинается с анализа ухудшающейся политической ситуации, отражая цели, поставленные ранее Сектом. Далее Гудериан развивает собственные взгляды, отличавшиеся от официальной политики: «Со всех сторон Германию окружают государства Антанты. Промышленность и торговля контролируются ею же. Реставрация и усиление Германской империи исключены».

«Отсюда возникает вопрос, как держать связь с Россией через Прибалтику?»

«Дивизия не оставила плана установить мост между Германией и Россией, даже несмотря на ухудшение отношений с Латвией. С целью достичь взаимодействия с русскими она установила контакт с белогвардейскими частями в Митаве».

«Перед русскими встают две политические альтернативы. Согласно первой наилучший выход – присоединиться к Антанте. Эта точка зрения преобладает в батальоне Ливена, ориентированном на Англию. Большая часть этого батальона передислоцирована в Ревель для участия в боях на Северном фронте».

Носителем другой точки зрения является полк «Граф Келлер» под командованием Вермонта. Этот полк ориентируется на Германию. Полковник Вермонт считает, что Германская империя достаточно сильна, чтобы помочь русским. Союз с Россией имеет первостепенное значение, поскольку позволяет Германии избежать окружения. Командования «Север» и «Цегрост» поддерживают дивизию. Не будучи полностью убежденными в успехе этого плана, они тем не менее думают, что следует попытаться его осуществить[2].

В этом их поддерживал второй офицер генштаба, капитан Гудериан, лично посетивший командование «Север» в Бартенштейне.

«Германская империя не понесет какого-либо финансового ущерба, передав военное снаряжение русским, так как, по условиям мирного договора, большая часть должна быть передана Антанте для уничтожения».

«Если дивизия останется в Прибалтике против воли правительства, ей, естественно, придется влиться в ряды русских войск.

Этот переход, главным образом, зависит от того, как его профинансируют русские. Дивизия запретила переход отдельных подразделений. Обеспечить удовлетворение законных требований сможет лишь организованный переход всей дивизии. Если к русским уходят офицеры и солдаты в индивидуальном порядке, то делают это на свой страх и риск… Антанта настаивает на скорейшей по возможности эвакуации немецких войск из прибалтийских государств и настойчиво ставит этот вопрос на различных дискуссиях… Англичане опасаются реорганизации Германии в прибалтийских государствах и аннулирования Версальского договора, которое может последовать за этим. Верховное командование уже распорядилось начать эвакуацию…»

Меморандум произвел на Бишоффа сильное впечатление, потому что выражал его собственные взгляды. И все же подобные убеждения вряд ли приличествовали беспристрастному штабному офицеру, посланному Сектой, чтобы держать в узде Железную дивизию. Личное предпочтение Гудериана, несомненно, формировалось под влиянием политической обстановки, вызывавшей тревогу у многих немецких офицеров, стоявших на той же идейной почве. Бишофф заметил, что у него нет никакого желания просить у правительства «так называемой Веймарской коалиции» чего-либо невозможного. «Даже если это правительство не может открыто идентифицировать себя с нами… Это означает, что оно действительно должно работать против нас или ставить нам палки в колеса». Однако, подобно Микоберу, он, Гудериан и остальные ожидали, что произойдут какие-то невероятные события, которые в корне изменят ситуацию в их пользу, ожидали даже тогда, когда уже пришел приказ о начале поэтапной эвакуации. Первые подразделения должны были отправиться в Германию 23 августа.

«Я ехал с капитаном Гудерианом, – писал Бишофф, – …все еще надеясь, что поступит приказ, отменяющий действие предыдущего. Когда я встал перед строем солдат, увидел в их глазах и опасение, что дело зашло слишком далеко, и надежду, что случится чудо и все изменится в противоположную сторону, все мои сомнения отпали. Я был убежден, меня поддержит вся дивизия».

Бишофф отказался начать погрузку войск и призвал их остаться. Солдаты с воодушевлением отреагировали на его обращение, даже отпраздновали это событие факельным шествием – кульминационный момент в переживаниях Гудериана, встряска для всей его нервной системы. 26 июля он ответил на письмо, в котором Гретель упрекнула его в равнодушии к ней и детям. «Чтобы успокоиться и избавиться от этих эмоциональных потрясений, мне нужен мир и покой где-нибудь в глухом лесу, подальше от работы. Эмоции будоражат нервы до такой степени, что начинаешь сходить с ума. Ты должна в очередной раз излечить меня. Я знаю, через несколько дней так и будет». Но в том же письме он спрашивал: «Найдется ли человек, который осмелится совершить хотя бы один поступок, достойный мужчины?» Из его меморандума и других обращений те, кто находился в Бартенштейне, поняли, что Гудериан поддерживал Секта не до конца, хотя Сект в тот момент оправлялся от последнего инфаркта, на время выведшего его из строя. 27 августа он написал Гретель о том, что он пережил 23 августа: «Моя самая дорогая женщина…» – и рассказал о тех муках, которые испытывал: «Мне пришлось принять самое трудное в моей жизни решение и сделать шаг, чреватый последствиями. Пусть господь дарует нам успех. Мы действовали из лучших побуждений, исходя из интересов нашей страны и нашего народа». Письмо завершалось так: «Все висит на волоске, я нахожусь на грани нервного срыва. Положение отчаянное, однако настроение в войсках превосходное, почти как в 1914 году». Гудериан сделал выбор в пользу организации, не имевшей приоритетного права на его лояльность, и тем самым поставил на карту всю свою карьеру. Это решение могло иметь самые печальные последствия, если бы начальство Гудериана в Бартенштейне не размышляло над теми же проблемами. Всемогущий германский генеральный штаб продемонстрировал свое сострадание к молодому штабному офицеру, чьи способности получили высокую оценку[3]. Гудериан был срочно отозван в Бартенштейн и в дальнейшем его и близко не подпускали к Железной дивизии. Очевидно, кто-то на достаточно высоком уровне – скорее всего, этим «кто-то» был полковник Гейе, через несколько лет ставший главнокомандующим, – здраво рассудил: Гудериану нужно дать время, чтобы улеглись страсти, бушевавшие в его душе, и импульсивная сторона его характера, восставшая против несправедливости и ущемления интересов военнослужащих, вошла в рамки дисциплины, органично присущей офицеру генерального штаба. Однако увлечение Гудериана политикой и податливость к соблазнам экстремизма ознаменовали важную фазу в развитии его личности. Если исходить из правил прусского дисциплинарного кодекса, то налицо имелось его нарушение: Гудериан оспаривал уже принятое решение, ослушался приказа, его карьера чуть было не потерпела крах, которого все же удалось избежать. Болезненный опыт, который, однако, показал – при наличии оснований, которые кажутся вескими, правила могут быть нарушены.

Пути армии, возглавляемой Сектом и существующей в рамках, разрешенных Версальским договором, и рыцарей удачи из Добровольческого корпуса, продолжавших сопротивление и вскоре трансформировавшихся в силы, ставшие авангардом нацизма, разошлись. В Бартенштейне Гудериан упорно продолжал подвергать себя риску, отстаивая интересы Железной дивизии. Однако это формирование, лишенное всякой поддержки извне, как и утверждала с самого начала Гретель, было обречено. 27 августа Гудериан пессимистически писал, что не питает никаких надежд остаться в генеральном штабе, численность которого сократили до 120 офицеров, или получить должность в пограничных силах, но уже 31 августа оптимизм возродился, о чем свидетельствуют следующие строки письма: «Вплоть до настоящего времени события в Курляндии развивались в направлении, благоприятном для дислоцированных там войск, которые вполне могут добиться желаемых результатов – т. е. разрешения обосноваться там на жительство, продолжения борьбы с большевизмом и существования национальных сил, способных к самоусовершенствованию. Было бы очень неплохо, если бы во главе войск остался граф Гольц, превосходный военачальник, обладающей незаурядными качествами дипломата и широтой взгляда».

Это письмо – еще одна иллюстрация политической близорукости Гудериана, неспособности правильно оценивать политические факторы и предвидеть развитие политической обстановки – недостаток, который время так и не излечит. 15 сентября он еще мог ободрять Бишоффа: «…Правительство, министерства обороны и иностранных дел не бросят Железную дивизию и другие войска в Балтийских государствах на произвол судьбы». Однако вскоре это убеждение, не соответствующее реальности, развеялось, а собственные позиции Гудериана пошатнулись. Он верил в то, что ему говорили, и не смог проанализировать расстановку политических сил. Численность Добровольческого корпуса стала резко падать, так как все больше солдат, разочаровавшись в деле, которому служили, уезжали на родину, а силы противников, наоборот, возросли, поражение стало неизбежным. В октябре германские войска были разбиты, и дальнейшая поддержка Добровольческого корпуса со стороны немецкого посольства, оказываемая как по официальным, так и по неофициальным каналам, стала бессмысленной.

В конце сентября Гудериана сняли с его должности. Он написал Гретель: «…Пожалуйста, помни, что теперь я погрузился в одиночество». Его направили в место, которое можно было назвать политическим захолустьем, в 10-ю бригаду рейхсвера, расквартированную в Ганновере. Затем, в январе 1920 года, ему предоставили возможность сменить род деятельности, переведя со штабной должности на строевую. Он был назначен командиром роты 10-го егерского батальона, того самого, где начиналась его служба. Будущее представлялось ему в мрачном свете. В «Воспоминаниях солдата» говорится, что он оставил генеральный штаб «…при не самых лучших обстоятельствах». И действительно, над ним явно сгущались тучи! Гудериан отведал хмельного вина идеологического национализма, нашел его соблазнительным, но теперь бокал с этим вином отняли от его губ. Трезвый и респектабельный офицерский корпус, задачей которого было возрождение стабильности и традиционного порядка в Германии, удержал его в своих рядах и, таким образом, заставил сойти с пути к самоуничтожению, по которому двигался Добровольческий корпус. Это устранение от горячих политических контактов оказалось эффективным, если не абсолютным. Почти не приходится сомневаться, что удаление с должности в генеральном штабе явилось для него жестоким и надолго запомнившимся ударом. В будущем всякий раз, когда Гудериан подвергался даже умеренному политическому давлению, он реагировал подобно собаке с рефлексом Павлова и сопротивлялся любым попыткам навязать ему какие бы то ни было политические обязательства, становясь в позу профессионального солдата, интересующегося только военными делами. И все же ему было свойственно хотя бы косвенно вмешиваться в вопросы, с его точки зрения имеющие первостепенное значение. Эту склонность Гудериан оправдывал высшей интерпретацией внутреннего смысла прусской дисциплины, и именно этой его склонности в будущем все более остерегались недружелюбно- настроенные коллеги. Он так и не смог до конца простить Секту роль, которую тот сыграл в санкционировании вывода войск из Прибалтики, несмотря на то, что на словах поддерживал фундаментальные принципы политического поведения Секта. Вскоре после Второй мировой войны в беседе с американцами Гудериан дал краткую характеристику Секта, которая в определенном отношении скорее открывала черты его собственного характера. Сект, сказал он, «…был осторожной, склонной к размышлению, хладнокровной и почти робкой личностью». Это место я выделил курсивом, поскольку с моей точки зрения утверждение уникально, так как отличается от последующей оценки Секта Гудерианом как «бесстрастно расчетливого». Оно расходится с мнением, которого единодушно придерживались германские генералы. Манштейн, старый товарищ Гудериана по Военной академии, служивший под командованием Секта как в военное, так и в мирное время, писал о «…внутреннем огне, который воодушевлял Секта, и о железной воле, сделавшей его вождем солдат».

Сект был новым главнокомандующим и столкнулся со сложнейшей задачей перестройки армии, глубоко завязшей в политике в то время, когда слабому правительству угрожали серьезные внутренние беспорядки. Едва он оправился от последствий инфаркта, как пришлось иметь дело с первым серьезным вызовом – намерением изолировать армию от политики, вызовом, который исходил вовсе не от остатков Добровольческого корпуса, вернувшихся из Прибалтики, обозленных и готовых в каждом встречном видеть виновника своих неудач. И конечно же, в их гуще находился честолюбивый фон дер Гольц. Официально корпус распустили, хотя многие его солдаты все еще находились в Прибалтике и в течение нескольких последующих лет возвращались в Германию более или менее организованными группами, создавая свои объединения. Таких людей, как фон дер Гольц, не так-то просто было вытеснить из политики. В марте 1920 года произошел переворот, которого так долго ждали и боялись. Подразделения Добровольческого корпуса с различных сторон повели наступление на Берлин и выступили в некоторых других городах в поддержку путча, организованного Вольфгангом Каппом, гражданским служащим, в политике оказавшимся дилетантом. При поддержке Людендорфа Добровольческий корпус и те, кто по-прежнему видел в нем силу, способную спасти Германию, оказали сильное давление на правительство и создали в Берлине свой собственный марионеточный режим. Сект отказался выполнить просьбу правительства использовать рейхсвер против Добровольческого корпуса, сказав: «Неужели вы стали бы устраивать у Брандербургских ворот сражение между войсками, еще полтора года назад плечом к плечу сражавшимися против общего врага?» Он взял продолжительный отпуск и тем самым недвусмысленно подтвердил свое намерение сделать армию аполитичной структурой. На его место Капп назначил фон дер Гольца, однако все это оказалось бесполезным. Всеобщая забастовка, объявленная по призыву законного правительства, быстро привела хилый режим Каппа к краху, и Сект смог вернуться к работе по реорганизации армии, которую теперь повел еще более решительно.

Несмотря на поход Добровольческого корпуса на Берлин и его ощутимое присутствие в других частях Германии, крови во время путча Каппа было пролито немного. 10-й егерский батальон, и вместе с ним Гудериан, находился в состоянии боевой готовности. Почти все ротные командиры были захвачены мятежниками в Гильдесгейме, однако им удалось отнять у мятежников оружие. Через пять дней все было кончено. Здравый смысл помог Гудериану преодолеть соблазн присоединиться к Каппу и фон дер Гольцу в их попытке установить военную диктатуру. Год спустя, во время беспорядков Макса Хельца, и в 1923 году, во время гитлеровского путча в Мюнхене, Гудериан продолжал быть лояльным к Секту и новому рейхсверу, который превращался в отдельный инструмент государства, контролируемый Главнокомандующим армией и действующий в интересах республики, а не против нее, тем более что рейхсвер принял присягу на верность новому строю.

Тем не менее, 8 апреля 1920 года Гудериан резко осудил «не слишком энергичные действия» после путча Каппа и «…трусость, глупость и слабость этого жалкого правительства… когда же, в конце концов, явится спаситель?.. Я все более проникаюсь пессимизмом относительно надежды на мир. Мы посредине тридцатилетней войны. Печально, но факт. Наши дети будут знать слово «мир» только по учебникам». Вскоре он получил ответ в виде безжалостной расправы с коммунистами в Руре, которую учинили армейские части и отряды Добровольческого корпуса под командованием Риттера фон Эппа.

Реорганизуя рейхсвер, Сект ставил перед собой двоякую цель – не только стремился к политической изоляции вооруженных сил, но и хотел создать силы обороны, принципами своего построения способные заложить основу для возрождения германской армии, когда для этого придет время. Численность рейхсвера не должна превышать 100000 человек. В основном это офицеры и унтерофицеры, составлявшие костяк командных кадров армии, которую предстояло развернуть в будущем. Хотя генеральный штаб был запрещен, его функции перешли к Truppenamt – военному министерству, занимавшемуся вопросами обороны, организации, разведки и боевой подготовки. Помимо этого гражданский департамент, руководимый бывшими офицерами генерального штаба, занимался исследованиями в области боевой науки, обобщал опыт прошлого и прогнозировал характер боевых действий в будущей войне. В тени поражения новая организация анализировала ошибки, допущенные немецким командованием всех уровней, и разрабатывала всевозможные планы модернизации, какие только возможно было реализовать в рамках Версальского договора или даже преступив их. Офицеры германской армии выполняли свои задачи в атмосфере, совершенно не похожей на ту, в которой трудились их предшественники. Гудериан констатировал, что ради того, чтобы спасти их родину от угрожавшего затопить ее потока азиатского большевизма, им пришлось отказываться от многих привилегий и бережно лелеемых традиций. Веймарской республике не удалось превратить этот брак по расчету в брак по любви[4]. Отношения между офицерским корпусом и новым государством были сдержанными, если не прохладными.

До конца 1921 года Гудериан занимался одним-единственным делом – несложным, но фундаментальным – боевой подготовкой пехотной роты. Он давно уже, с 1914 года, не командовал солдатами (за исключением месячного пребывания в должности командира батальоном в сентябре 1917 года) и соскучился по этой работе, окунулся в нее с головой и заставлял своих солдат выкладываться до изнеможения. Для него это было первой возможностью вплотную заняться учениями на самом низком уровне с учетом уроков 1918 года. В 1921 году в Гарце близ Гослара проводились экспериментальные маневры с привлечением механизированных войск. Задача была дорога его сердцу, потому что позволяла установить более тесные отношения с солдатами, что соответствовало политике Секта, стремившегося ликвидировать или хотя бы сделать менее заметной пропасть между солдатами и офицерами. Подчас Гудериан бывал резок с нижними чинами, еще более резок с офицерами, и его едкий язык мог ранить очень больно. И все же он был справедлив, последователен, тщателен до мелочей и стремился внедрять в систему боевой подготовки все новое и прогрессивное. Его требования всегда были обоснованы. Солдат знал, зачем он выполняет ту или иную учебную задачу. Результат такой неустанной, самоотверженной, творческой деятельности мог быть только один – блестящая боевая выучка, спаянность, безупречная дисциплина и высокое моральное состояние подразделения, которым командовал офицер, придававший одинаковое значение как принуждению, так и убеждению. Бывшие подчиненные Гудериана никогда не забывали о нем и всегда радушно принимали его.

Когда Гудериану пришло время уезжать на новое место службы, они выразили свои чувства в стихотворении, как бы подытожившем его труды:

Именно вы, гауптман [капитан] Гудериан,

Видели в солдате не только инструмент,

Но и научили нас всем «почему»

Такого тяжкого труда.

И если подчас приходилось туго,

Так ведь солдатская служба не сахар!

Ничто не устрашит бойца!

И рота благодарна вам.

Глава 4

ПОИСКИ СПАСИТЕЛЯ

С 1921 года красной нитью через всю деятельность Ганса фон Секта в области строительства германских вооруженных сил проходило восстановление старинных, традиционных кодексов чести и поведения и их соединение с современными передовыми взглядами на вопросы стратегии и тактики, обусловленные развитием техники. Сект, как и многие его предшественники и современники, был человеком раз и навсегда установленных правил и принципов. Относительно чести солдата, понятия, требовавшего от офицера, например, чтобы тот при всех обстоятельствах защищал не только свое доброе имя, но и достоинство своей жены, Сект был непреклонен: «В этом заключается новая и серьезная обязанность командира, обязанность быть суровым ради чести», – писал он. Отнюдь не новое требование, но Сект считал, что его следует повторять снова и снова. Не блещет оригинальностью и его следующее утверждение:

«Чем эффективнее эта [регулярная] армия, чем больше ее мобильность, чем решительнее и более компетентно командование, тем больше шансов разбить силы противника». Он требовал: «Высокой мобильности, достигаемой использованием многочисленной и высокоэффективной кавалерии, как можно более полным применением автотранспорта и способностью пехоты совершать быстрые марш-броски на значительные расстояния; самого эффективного вооружения и постоянного пополнения живой силой и техникой».

Сект не исключал возможности использования танков, хотя те и не были здесь упомянуты: он полагал, что танки разовьются в отдельный «род войск» помимо пехоты, кавалерии и артиллерии – важное умозаключение, позднее вызвавшее много споров.

В дополнение к министерству вооруженных сил «Truppenamt» и соответствующим центральным органам рейхсвера были учреждены инспектораты, в задачу которых входил контроль и исследование вопросов, имевших, по мнению Секта, первостепенное значение для будущего. В их число входил инспекторат автомобильных войск, возглавляемый генералом фон Чишвицем, чьи широкомасштабные задачи охватывали как их тактическое применение, так и многообразные и сложные проблемы управления и технического обеспечения – снабжение горюче-смазочными материалами, ремонт и техобслуживание, а также строительство дорог. Прежде всем этим вопросам уделялось недостаточное внимание, за исключением организации снабжения стабилизировавшегося фронта. Именно в этот инспекторат в 1922 году и назначили Гудериана. Однако форма, в которой состоялось назначение, лишила его уверенности в будущем. Осенью 1921 года у него состоялся разговор весьма неопределенного характера со своим полковником, и тот поинтересовался, как бы отнесся Гудериан к возвращению на работу в генштаб. Затем – долгое молчание. В январе ему позвонил подполковник Иохим фон Штюльпнагель и предложил поехать в 7-й [баварский] автотранспортный батальон в Мюнхене, где появилась штабная вакансия. Подозрительный Гудериан тут же потребовал объяснений. Что происходит? Каковы его перспективы? В то время продвижение по службе шло очень медленно, и назначение в находившийся на отшибе автобат не сулило ничего хорошего, скорее настоящий тупик, и никак не подходило Гудериану, привыкшему быть в центре событий, там, где принимались кардинальные решения. Для честолюбивого офицера, жаждущего сделать карьеру, Мюнхен в качестве трамплина явно не подходил.

Штюльпнагель поспешил объяснить, что Гудериану предстоит служить офицером генштаба у Чешвица, а в Мюнхен его посылают лишь затем, чтобы набраться опыта службы в транспортных войсках, т. е. как бы на стажировку. В дополнение 16 января Штюльпнагель отправил Гудериану письмо, в котором утешал и давал здравый совет:

«…Назначение вас в инспекторат моторизированных войск является своего рода признанием ваших заслуг. Говоря конфиденциально, в вашу задачу будет входить передача установок генерального штаба механизированным войскам… Вам нетрудно догадаться, что кое-кому из специалистов ваш приход придется не по сердцу. И для вас тем более важно вести себя с тактом и пониманием, с учетом высших интересов, и завоевать признание специалистов».

В то время в каждой армии существовала пропасть, разделяющая, с одной стороны, и строевых и штабных офицеров, а с другой – в германских вооруженных силах оказавшаяся особенной широкой в силу распространенного презрения к «чумазым механикам».

Гудериан не разделял подобного высокомерия. А если таковое когда-то и существовало, то служба в войсках связи не оставила от него и следа, и решение вышестоящего начальства возложить новую задачу на Гудериана следует признать исключительно удачным. Майор Освальд Лутц, командир автобата в Мюнхене, который должен был за три неполных месяца посвятить Гудериана во все премудрости транспортной службы, вызвал у него чувство неподдельного восхищения. Лутц, по образованию инженер-железнодорожник, обладал исключительно ясным и трезвым умом и был восприимчив к новым идеям. Ему также оказались присущи чувства, вполне сочетающиеся с добродушным подшучиванием в стиле Гудериана. Однажды он приказал курсантам учебного подразделения залезть на деревья, и когда те вернулись на землю, объяснил, что сделал это с единственной целью – посмотреть, «залезет ли их командир взвода на дерево ради меня». Тот полез вместе со всеми!

Гудериан находился на пороге последнего спокойного периода своей военной карьеры. Впереди открывалось десятилетие, посвященное исследованиям, развитию революционных идей и погоне за знаниями, стимулом для которой послужила необходимость заняться преподавательской деятельностью. Ему пошло на пользу то, чему он сначала не придал большого значения. В начале службы Гудериана в инспекторате, начальник штаба Чешвица, майор Петтер убедил генерала изменить решение относительно характера работы, которую хотели поручить Гудериану. Ничего из ряда вон выходящего здесь не было. Каждый начальник штаба в германских вооруженных силах имел полное право так поступить. Вместо того, чтобы направить энергию Гудериана на исследование вопросов, связанных с организацией моторизированных войск и их использованием в бою, ему поручили курировать проблемы материально-технического обеспечения. Такая перспектива привела его в ужас. Гудериан запротестовал, однако к нему не прислушивались. Он попросил о переводе назад, в 10-й егерский батальон, но ему приказали не спорить, а заняться порученным делом. Лучшего варианта нельзя было придумать даже нарочно. Это поубавило чересчур раздутое эго Гудериана и прояснило ум, так что он смог приобрести совершенно новый для себя опыт, начиная с азов, работая на тех, кто твердо решил быть хозяевами в своем доме. Генеральный штаб, даже в новом, замаскированном виде, оставался на удивление плотно скомпонованной организацией, прямо или косвенно извлекавшей максимум пользы из всех, кто попадал в сферу ее влияния. Возможно, Сект желал, чтобы поведение сотрудников генштаба соответствовало стандартному кодексу в добавление к стандартизированным методам работы, однако, в конечном счете, главное внимание уделялось тому, чтобы каждый человек был на своем месте. Остается лишь гадать, воздержалось ли бы начальство в 1922 году от назначения молодого Гудериана на не совсем подходящую для его характера работу, если бы предвидело все последствия такого шага. Ведь Гудериан жаждал инноваций в таком масштабе, от которого в будущем захватит дух не только у генштаба, но и у всего мира.

С динамичным трудолюбием и прилежанием, к тому времени ставшими органичной частью его характера, Гудериан усовершенствовал кабинетную работу, передав все второстепенные, рутинные вопросы в ведение клерков. Освободившись от текучки, угрожавшей затащить его в свое болото, он смог весь талант направить на изучение проблем, касающихся стратегии и тактики моторизированных войск. Именно такую роль Гудериана всегда имел в виду Чешвиц, взявший на себя функции придирчивого, строгого распорядителя. Гудериан погрузился в академический мир, почти полностью оторвавшись от тревожной действительности с ее политической и экономической неразберихой: переворотами и контрпереворотами; губительными для немецкой экономики последствиями репараций, выплачиваемых союзникам; оккупацией Рура французами в 1923 году и безудержной инфляцией марки, нанесшей ужасный ущерб тем слоям общества, от которых зависела его стабильность, и подорвавшей промышленность; увеличением численности реакционных вооруженных формирований – Стального Шлема, штурмовиков и им подобных; постоянные шатания неокрепшей демократии перед лицом угрозы со стороны сильных личностей и корпораций. Гудериан внимательно следил за политическими событиями, однако всячески избегал непосредственного участия в них, поскольку его работа и доход оставались неизменными. И все же устремления определенных политических кругов вызывали у него симпатии, и это вело к формированию политических привязанностей, несмотря на то, что, как офицер, Гудериан не мог ни заниматься политикой, ни даже голосовать. В душе он оставался патриотом, ждущим прихода спасителя, нового Бисмарка, и когда в 1925 году рейхспрезидентом стал убежденный монархист Пауль фон Гинденбург и вместе с Сектом и Густавом Штреземаном заложил основы стабильности и правопорядка, казалось, божество, которое он искал, наконец, найдено. В письме к матери от 21 сентября 1925 года Гудериан писал о том, что Гинденбургу, посетившему ежегодные армейские маневры, устроили торжественную встречу. Энтузиазм, с каким солдаты и офицеры принимали этого человека, факельные шествия и специально сочиненные стихи, напоминавшие о славных делах прошлого, свидетельствовали о непоколебимом авторитете Гинденбурга. Гудериан почти не упоминал о политике Штреземане, чьи достижения были значительными. Ему, как политику, он отводил место гораздо ниже, чем президенту, являвшемуся, с его точки зрения, чуть ли не божеством.

Однако армия, в прошлом принесшая Германии столько славы, теперь являлась дряхлым организмом, имевшим на вооружении такую технику, от которой в войне было бы мало толка. Не годилась она и для экспериментов с прицелом на будущее. Колесные транспортные средства, двигавшиеся колоннами, не обладали мощностью двигателей и подвижностью, достаточной для передвижения по пересеченной местности, без чего нечего и думать о создании высокомобильных войск. Кроме того, они были еще более уязвимы, чем кавалерия и пехота, скопления которых в ходе недавней войны часто расстреливались на дорогах артиллерией противника. Необходима была какая-то защита, транспортное средство с броней, поскольку на людей броню одеть нельзя, и это уже давно стало ясно Гудериану, хотя в книге «Воспоминания солдата» он напускает много тумана, описывая эволюцию своих взглядов, а позднее пожалуется, что официальный исторический отдел оказался не на высоте, потому что не снабдил прогрессивными директивами Управление военных архивов, работавшее над историей Первой мировой войны: «Проблемами ведения современной войны, проблемами, ставившими под угрозу операции с применением авиации и бронетехники, нарочно пренебрегали, историки проявили оплошность при выполнении поставленной задачи». Хотя он был несколько несправедлив (историки описывали историю войны в хронологическом порядке), замечание, что к началу Второй мировой войны историки еще не добрались до танкового сражения у Камбре, попало не в бровь, а в глаз. Справедливости ради следует упомянуть, что и британская официальная историография, двигаясь черепашьими темпами, к 1939 году не достигла еще этого периода. Поэтому в поисках прецедентов Гудериану пришлось обращаться к немногим уцелевшим немецким танкистам, самым опытным из которых был лейтенант Эрнст Фолькхайм. В его распоряжении имелись также пара немецких наставлений. Кое-что почерпнул он и из опыта французских и, прежде всего, британских практиков.

В 1923 году англичане первыми выделили танки в самостоятельный род войск наряду с пехотой, кавалерией и артиллерией. Это стало результатом выражения независимого мышления тех, кто в конце 1918 года создал танковые подразделения, способные повлиять на исход боя, и разработал схемы, вплотную подходившие к тому рубежу, за которым начиналось создание особых, танковых армий. Все эти идеи родились в мозгу Фуллера, чей талант в области анализа и организации выделил его как штабиста и реформаторского военного гения чистейшей пробы. Сразу же после войны Фуллер написал очень проницательные статьи, в которых подробно излагал свои взгляды на будущее механизированной войны, где доминирующей силой стали танки и самолеты. В то же самое время братья Уильямс Эллис опубликовали в 1919 году хорошую книгу о танковом корпусе. И тогда же капитан Лиддел-Гарт начинал создавать себе имя лекциями и трудами по тактике пехоты, очень схожей с тактикой, применявшийся в немецкой армии. Однако именно Фуллер служил для него главным авторитетным источником сведений о танках, и именно к Фуллеру, точнее, к его трудам, обратился Гудериан, когда начал вплотную заниматься проблемами ведения боевых действий с применением бронетехники – несмотря на намек, содержащийся в одном из абзацев книги «Воспоминания солдата», что главным источником вдохновения для Гудериана послужил Лиддел-Гарт. В действительности, этот параграф появился лишь в английских изданиях «Воспоминаний солдата» (английское издание вышло под названием «Panzer Leader»), для которых Лиддел-Гарт написал предисловие. В немецком же оригинале «Воспоминаний солдата» этого абзаца нет. Более того, в библиографии к книге Гудериана «Внимание! Танки!» нет упоминания о работах Лиддел-Гарта, хотя в тексте его имя встречается наряду с именами Фуллера, Мартеля и Де Голля, а их книги включены в библиографию. Старший сын Гудериана пишет: «Насколько я знаю, именно Фуллер являлся автором большинства идей. Однажды, еще до войны, мой отец посетил его. Фуллер, как офицер, принимавший участие в боевых действиях, был более компетентен, чем капитан Б. Лиддел-Гарт… Во всяком случае, мой отец часто говорил о нем [о Фуллере]. Я не могу припомнить, чтобы он в то время [до 1939 г.] упоминал о ком-либо еще… Большее внимание Лиддел-Гарту он начал уделять после войны, в силу личных контактов, развившихся между ними».

Если не залезать в дебри терминологии, то можно сказать, что Фуллер предвидел создание танковых армий, способных при поддержке авиации и артиллерии прорвать оборону противника и глубоко проникнуть в его тыл, уничтожая артиллерийские позиции, штабы, захватывая полевые склады, перерезая коммуникации и сея хаос и панику в наименее защищенных частях вражеского тыла. Главная цель – подавить противника морально, не дать опомниться, дезорганизовать доставки резервов и подорвать волю к сопротивлению. Для осуществления операций такого рода, по мнению Фуллера, требовались тяжелые танки, вместе с пехотой и артиллерией взламывающие оборону противника. Развивать наступление в глубину должны более легкие и быстроходные машины со скоростью в 20 миль в час и радиусом действия 150-200 миль, поддерживаемые мобильной артиллерией, моторизированной пехотой и кавалерией – если у последней хватит выносливости совершать походы по 20 миль в день в течение 5-7 дней.

Для практических экспериментов англичане, вдобавок к тем неуклюжим машинам, на которых воевали в Первой мировой войне, располагали семейством гораздо более маневренных тяжелых, средних и легких танков, а также бронеавтомобилями, грузовиками-вездеходами, войсковым транспортом и самоходной артиллерией. В основном эти машины существовали лишь в прототипах, но к середине 20-х годов появилось значительное количество средних танков «Викерс», обладающих тонкой броней, уязвимой даже чуть ли не для обычных пуль, но вышедших на новый уровень по таким параметрам, как скорость и надежность (последняя, впрочем, оставляла желать лучшего). Они отличались также лучшей компоновкой боевого отсека, позволявшей экипажу более эффективно использовать 47-мм скорострельную пушку, установленную во вращающейся башне, и несколько пулеметов. До начала 30-х годов ни одно государство мира не имело подобной боевой техники, и англичане смогли занять ведущие позиции, как в области конструктивной мысли, так и производства. Летом 1927 года англичане провели на равнине Солсбери маневры, в которых, с одной стороны, были задействованы моторизированные силы всех родов, а с другой – традиционная группировка из пехоты и кавалерии. Последняя безнадежно проиграла, несмотря на то, что моторизированные силы уступали ей в количественном отношении, не имели отработанных тактических схем и были практически лишены радиосвязи. В других странах внимательно наблюдали за маневрами и пытались копировать британский опыт.

По условиям Версальского договора (в Германии это называли диктатом) немцам разрешалось лишь следить за развитием военной мысли и техники, брать все на заметку и ждать – любой неверный шаг тут же пресекался членами контрольной комиссии, следившими за примерным поведением своих подопечных.

Однако уследить за всем просто невозможно, а в договоре оказались определенные лазейки, и немцы старались их использовать. Версальский договор не запрещал Германии иметь союзников. Это означало, что следовало заключить союз с другой «изолированной державой», с которой Антанта находилась во вражеских отношениях. Когда в 1921 году Ленин предложил заключить германо-русский договор о сотрудничестве, Сект приветствовал новый «мост», поскольку еще в 1919 году вместе со своими единомышленниками пытался основать союз с Россией. Более того, Сект, как глава силовых структур, обладал значительным политическим весом, чтобы протолкнуть Рапалльский договор, подписанный 17 апреля 1922 года, возрождающий сотрудничество между обеими странами-участницами и среди прочего предусматривающий кооперацию в области передовых военных технологий, таких как танки, газ и авиация. В должные сроки в России были созданы три экспериментальных учебных центра, где испытывались машины, отрабатывалась методика, и готовились кадры специалистов. Конструкторы работали не только над усовершенствованием русских танков МС-1 и МС-II с 37-мм пушкой, но и над некоторыми немецкими проектами, в том числе и над 9-тонным легким танком («легкий трактор»), вооруженным высокоскоростной 37-мм пушкой, установленной в башне, которая могла поворачиваться на 360°. С 1926 года он тайно выпускался на заводе сельскохозяйственного машиностроения фирмы Рейнметалл и в разобранном виде доставлялся в Россию. По своей конструкции он походил на английский средний танк. В 1929 году появился тяжелый 20-тонный «большой трактор», вооруженный короткоствольным орудием с низкой скорострельностью, установленным в башне с углом поворота 360° на шасси экспериментального танка А7V(U), созданного еще в 1918 году. Тайное производство этих танков в Германии и доставка на танковый полигон на реке Кама в России позволили немцам обойти ограничения, наложенные Версальским договором. Таким образом, в германской промышленности возникли небольшие танковые конструкторские бюро, занимавшиеся оптикой, вооружением, броней, двигателями, трансмиссией, подвеской и гусеницами. На этой стадии к исследованиям подключились Крупп и Бенц. Не выпускали из вида также и шведский танк М-21, производившийся компанией Бофорс, имевшей договоренность с Круппом. М-21 – модификация немецкого LK-II, который, в свою очередь, в 1918 году скопировали с британского танка [«Уиппет»]. Он устарел, но, по крайней мере, был немецким.

Чешвиц и Лутц дали Гудериану зеленый свет, а Петгер удерживал его в рамках реальности. Такой благоприятный климат способствовал раскрытию творческого потенциала многообещающего офицера, который, видя в моторизации армии будущее, с кипучей энергией принялся за работу. И теперь его способность мыслить критически, но конструктивно, ранее находившая применение в решении текущих, второстепенных дел и более нигде, что было обусловлено военным стрессом и раздорами в обществе, получила возможность раскрыться во всей своей полноте. Это привело к рождению совершенно новых концепций. Война не оставила на Гудериане никаких следов. Он был свободен от комплексов, типичных для солдат с парализующим опытом траншейной войны, ни разу не был ранен и практически не изведал страха, возникающего у тех, чей тактический кругозор был до ужаса обеднен многомесячным сидением в окопах, поэтому мог нарисовать себе контуры будущей войны, не будучи скованным воздействием неизгладимых впечатлений. Гудериан начал смотреть на себя как на 62 хранилище информации для строительства новых концепций ведения боевых действий, затрагивающих во многом неисследованную область оперативного искусства. В тридцать пять лет поздновато искать оригинальные вдохновенные идеи, однако сделать это раньше Гудериану помешала война. Как бы там ни было, но теперь он с необычайно обостренной проницательностью распознавал все недостатки принятых тогда боевых методик и пути, по которым следовало двигаться к фундаментальным переменам. Гудериан тратил много времени на изучение древней и современной истории и приходил к глубоким и далеко идущим выводам. Любимым чтением в тот период стали труды теоретиков старого прусского генерального штаба, в которых он почерпнул немало полезного. Затем и сам взялся за перо. При поддержке генерала фон Альтрока, редактора «Военного еженедельника» («Militar-Wochenblatt») Гудериан написал статьи (некоторые из них были анонимными), в которых выкристаллизовывались его мысли и стиль. В дебатах, касавшихся причин поражения Германии в Первой мировой войне, сталкивались противоположные точки зрения, и порой бывало трудно понять, из-за чего оппоненты с ожесточением ломают копья. Своей четкостью и ясностью изложения позиций по кардинальным вопросам Гудериан завоевал определенный авторитет и одновременно нажил врагов, поскольку на этой ранней стадии приверженцы танков стали призывать к преобразованию кавалерийских дивизий в механизированные.

Среди германских генералов были и такие – и к их числу относился фон Куль, – кто утверждал, что победу союзникам принес танк, и именно нехватка танков сыграла главную роль в поражении Германии – преувеличение, достаточно эмоциональное, чтобы противостоять любой серьезной попытке опровергнуть его. По существу Гудериан открыл свой ум будущему. Позднее Гюнтер Блюментритт заметит: «Если Гудериану предложить революционные идеи, то в 95 процентах случаев он сразу же скажет «да». Однако это тоже являлось преувеличением. Зимой 1923-1924 года состоялись учения, на которых моторизированными войсками командовал полковник Вальтер фон Браухич. Здесь механизация подверглась более тщательной проверке, чем в Гарце. Помимо дисциплины на марше, управления и связи оправдалось взаимодействие с авиацией. Теперь капитана Гудериана все чаще приглашали на учения и различные совещания в качестве эксперта по танкам – очень существенная деталь, если учесть, что Германия пока принадлежала к догоняющим странам. Точные и убедительные объяснения Гудериана, перемежающиеся остроумными ссылками на исторические прецеденты и безупречно аргументированные, всегда производили на аудиторию сильное впечатление. Глубокий анализ и неиссякаемый энтузиазм сделали его выступления настолько популярными, что Гудериан превратился в своего рода звезду. Начали вырисовываться и перспективы продвижения по службе: в 1924 году ему предложили преподавать тактику и военную историю – большой успех для человека, который самостоятельно смог выкарабкаться из ямы, в которую упал. Не менее важно и то, что его начальником должен был стать старый командир, фон Чешвиц, чья непредвзятость и открытость всему новому гарантировали Гудериану самое благожелательное отношение к внедрению его идей.

До 1941 года фон Шлиффен искал исторические прецеденты, которые могли бы послужить обоснованием его теории атаки. Однажды, характеризуя его, Гудериан написал, что фон Шлиффен был умным, хладнокровным и саркастичным генералом, «…четкостью и жесткостью в планировании военных операций… старавшимся компенсировать неопределенность и нерешительность политиков». Гудериан тоже искал прецеденты, чтобы оправдать создание новой теории атаки, которая смогла бы стремительно преодолеть барьеры, воздвигнутые тогдашней оборонительной практикой. Однако показательно, что, будучи убежденным оптимистом, Гудериан тщательно исследовал неудачные примеры в истории, находя в них аргументы в пользу перемен, в то время как фон Шлиффен связывал свои надежды с успехами, победой Пруссии при Лейтене и, позднее, с шедевром полководческого искусства – победой Ганнибала при Каннах, показывая, как полное окружение сил противника может закончиться выигрышем сражения, и забывая при этом упомянуть, что ни одна из этих побед не решала исхода войны.

Гудериан обращался к поражениям для большей объективности. Его лекции и статьи пестрели замечаниями и цитатами, скорее сардоническими, а не саркастическими, всегда бьющими точно в цель. Стоя перед классом слушателей, с глазами, горящими энтузиазмом, пользуясь минимумом наглядности, Гудериан методично, по пунктам, в очень доходчивой форме излагал материал, добиваясь полною понимания объясняемого исключительно силой своей убежденности и богатой эрудиции. Как и все прирожденные учителя, он обнаружил, что раскованная атмосфера общения сама по себе является чудесным стимулятором оригинальной мысли. В его случае стремление к совершенству, желание превзойти свои и без того высокие стандарты были вызваны необходимостью преодолеть скептицизм критически настроенных слушателей, элиты рейхсвера, по отношению к новым, непривычным для них концепциям. Подай этим хорошо информированным офицерам слабый аргумент, и они не оставят от теории камня на камне. Но убеди их, и эти офицеры станут твоими последователями. Так рассуждал Гудериан.

Центром его программы была тема ударной силы и влияние, которое она оказала на оружие в прошлом и настоящем. Рассуждая о неудачной кампании Пруссии против Наполеона в 1806 году, Гудериан задавался вопросом, имея в виду настоящее: «Совершим ли мы ту же самую ошибку, что и они, а именно: «гордо сойдемся, не сделав ни одного выстрела, потому что ведение огня залпами. потребует прицеливания, а это может отразиться на безукоризненном строе батальонов, идущих в атаку». Иными словами, будем ли мы искать укрытия от огня противника?» Он насмехался над штыком: «Тот, кто осмеливается посягнуть на этот священный символ ударной силы пехоты, до сих пор считается еретиком» – и призвал на помощь Мольтке-старшего, цитируя правило учителя: «В ходе наступления против врага необходимо вести огонь, чтобы ослабить его еще до того как начнется штыковой бой», продолжая язвительно цитировать дальше: «…день славы при Гегельберге в 1813 году, когда знаменитая штыковая атака обошлась врагу всего-навсего в 30-35 убитых». Эта деструктивная фаза Гудериана предшествовала началу созидания.

Потому что затем он демонстрировал процесс технологических изменений, которые претерпевала ударная сила. В 1914 году она выражалась в огневой мощи, «…то есть в пехотном пулемете и другом тяжелом вооружении, но главным образом, в дивизионной артиллерии. Если ударная сила была достаточной, наступление развивалось успешно, как это было на Востоке, в Румынии, в Сербии и Италии. Если она была слабой, как на Западном фронте, наступление не достигало намеченной цели… Мировая война показала, что ударная сила зависит не только от огневой мощи…

Орудия следует подтягивать поближе к вражеским линиям… чтобы на близкой дистанции распознавать точечные цели и затем уничтожать их огнем прямой наводкой». Кавалерийские сабли Гудериан отметал с той же лихостью, с какой расправлялся со штыком: «Знаменитые атаки Вайрейстских драгун при Гоген-фридберге и кавалерии Зейддица при Россбахе были направлены против уже дрогнувшей пехоты. Атаки против свежей пехоты не принесли решающего успеха, что подтверждает битва при Цорндорфе».

С этого отправного пункта Гудериан мог начать подробный разбор средств «приближения огня к линии противника» путем быстрого маневрирования. «Здесь, – говорил он, – могло бы оказать существенную помощь лишь возрождение брони. Броня впала в немилость не потому, что ее нельзя было сделать достаточно толстой, чтобы она защищала от винтовочных выстрелов, а потому, что ни человек, ни конь не обладали достаточной силой, чтобы нести ее на себе». В этот момент Гудериан мог возвестить о том, что наступило время танков, только они могли помочь в сложившейся ситуации, и с пафосом произносил: «Ибо что такое ударная сила? Это сила, которая позволяет солдату в бою приблизить оружие к линиям противника на расстояние, позволяющее его уничтожить. Лишь войска, которым такая мощь присуща органически, обладают ударной силой и вместе с ней способностью атаковать. И если мы утверждаем, исходя из нашего военного опыта, что из всех сухопутных сил лишь танковые обладают наибольшей ударной силой, то для этого у нас есть определенные основания». И с этого момента, по мере того как шло время и убеждения Гудериана крепли, преподавание истории начало отходить на задний план, уступая место пропаганде танков, в которой он уже поднаторел.

Так проходили безмятежные дни, когда можно было спокойно обдумывать во всех деталях проблемы, в обозримом будущем не слишком существенные для армии, мыслительные процессы в которой зашли достаточно глубоко, хотя внешне это никак не проявилось. Гудериан был в курсе всего, что предпринял в последнее время инспекторат транспортных войск, принимающий все более активное участие в сотрудничестве рейхсвера с Россией, и разместил в 1926 году первые заказы на легкие танки [Leichter Traktor], о которых упоминалось выше. В том, что эти небольшие, но имевшие значение для будущего шаги в направлении возможного перевооружения предпринимались именно тогда, когда Западная Европа вошла в полосу затишья, какого не знала вот уже более двух десятилетий, скрывалась определенная ирония. В 1925 году был подписан договор в Локарно, с которого началась постепенная реабилитация Германии и непродолжительная эпоха взаимной безопасности в международных отношениях. В 1926 году Германию приняли в Лигу Наций, в 1927 году ликвидировали Контрольную Комиссию, а в 1930 году были выведены последние войска союзников. С другой стороны, именно англичане в порядке эксперимента первыми создали отдельное соединение бронетанковых войск в 1927 году, когда полным ходом шла подготовка к конференции по разоружению. Таким образом, в то время, как политики изо всех сил стремились сохранить мир, военные тщились доказать, что победа достижима в результате короткой кампании, и делали это в нарушение международных соглашений (со стороны Германии). Русские же быстро перенимали все, чему можно было научиться у немцев или у кого-либо другого. Вполне вероятно, что они извлекли из Рапалло куда больше пользы, чем немцы.

В январе 1927 года Гудериан наконец-то получил чин майора в маленькой армии, где естественные обстоятельства сдерживали честолюбивые порывы. В октябре того же года пришлось ограничить преподавательскую деятельность – Гудериан был переведен в военное министерство и назначен в генеральный штаб, в транспортное отделение, являвшееся частью оперативного отдела, где он должен был заниматься проблемами транспортировки войск грузовыми автомобилями. И опять очень удачный выбор, потому что к тому времени Гудериан превратился в штабиста с техническим уклоном. Эта работа требовала как технической, так и оперативной подготовки. То, что Гудериан не был инженером, не имело значения. Он прекрасно разбирался в технике, это и являлось главным. Такая яркая, одаренная личность, притом обладавшая колоссальной работоспособностью, – редкость для любой армии того времени. Оставались проблемы: прибытие Гудериана в военное министерство практически совпало с назначением туда нового министра, генерал-полковника Вернера фон Бломберга, чья судьба вскоре будет связана с германской революцией иного рода.

Новое назначение стало вызовом для Гудериана. Военное министерство, придерживающееся прежних позиций Секта, согласно которым кавалерия и пехота играли главенствующую роль, а автомобильному транспорту отводилась только вспомогательная, было склонно видеть в услугах последнего дополнение, хотя и более глубокое, к железной дороге. Похоже, они уже заранее сформулировали правило: то, что уже перевозится по железным дорогам, в будущем должно перевозиться и по шоссе, но упустили из виду то обстоятельство, что соседние страны Европы обладали куда более развитой сетью железных дорог, по сравнению с сетью немецких автобанов, и совершенно не были готовы к признанию того, что в будущем составы боевых соединений в значительной степени изменятся. В результате выдвигалось требование: грузовой автотранспорт должен перевозить те же грузы и таким же образом, что и железные дороги, и эти грузы будут состоять из всего, чем обладает кавалерийская или пехотная дивизия – амуниции, солдат и лошадей. То есть военные хотели использовать автотранспорт как грузовое такси, и в противоположность тому, на чем настаивал Гудериан, не допуская и мысли, что концепции прошлого устарели и требуют полного пересмотра. По его словам, состоялось много жарких дискуссий, и в то, что удастся найти компромисс, верили немногие. Дни безмятежного спокойствия миновали. Резко выступив против обветшавших представлений, в корне противоречащих тому, что он считал существенно необходимым, Гудериан тем самым поднял на мачту свой флаг и взял курс, существенно изменивший историю.

Одновременно с началом укрепления связи с Россией, возникла потребность в подготовке новых кадров. Отдел транспорта учредил свои собственные курсы для обучения автоделу офицеров, гражданских служащих и унтер-офицеров. В 1928 году добавили тактическое отделение, слушатели которого должны были изучать принципы применения танков и их взаимодействие с другими родами войск. И кто мог лучше наладить подобную работу, как не Гудериан. Однако осенью 1928 года, когда предложение одобрили, он еще ни разу не побывал внутри танка. Вскоре упущение было исправлено. В 1929 году Гудериан вместе с Гретель отправился в Швецию через Данию. Как он писал в «Воспоминаниях солдата», ему представился редкий случай удовлетворить свою тягу к прекрасному – насладиться сельскими пейзажами и видами скандинавских городов. Этот род удовольствия был недоступен таким солдатам, как Шлиффен и Эрвин Роммель. В Швеции Гудериан посетил танковый батальон, оснащенный танками М-21 германского происхождения. Он лично водил танк, оценив его достоинства и недостатки, и присутствовал на небольших учениях, на которых танки наступали под прикрытием дымовой завесы и во взаимодействии с другими родами войск. Конструкция М-21 изобиловала многими недостатками, однако опыт, приобретенный Гудерианом на этом танке, обозначил еще один поворотный пункт в его карьере. Вероятно, он излишне драматизирует свои выводы, когда говорит, что именно в 1929 году убедился – танки, действуя сами по себе или во взаимодействии с пехотой, никогда не смогут достичь решающего преимущества, поскольку, читая его более ранние конспекты лекций и статьи, никак не приходишь к выводу, что Гудериан был убежден в возможности успешного танкового сражения без поддержки других видов войск. Однако в том году он составил сценарий будущего сражения и представил его на совещании в генеральном штабе и на полигоне. Летом 1929 года он руководил полевыми дивизионными учениями, в которых участвовала боевая группа из подразделений всех родов войск, какие только может развернуть бронетанковая дивизия. В этом Гудериан следовал по пути, проложенному англичанами, и которым теперь одновременно с немцами шли американцы и русские.

Приоритет в разработке концепции бронетанковой дивизии, соединения, состоящего из сбалансированных по численности подразделений танков, бронемашин, моторизованной пехоты, артиллерии и саперов, ни в коем случае не принадлежал немцам. Эта идея уже давно выдвигалась английскими и французскими поборниками танковых войск, видевшими в танках доминирующее оружие. Концепцию обсуждали открыто и разрабатывали в книгах о танках, которые начали издаваться во все больших количествах. И действительно, в литературе, посвященной этой теме, не было недостатка, так что инспекторат автомобильного транспорта даже встал перед проблемой выбора, прежде чем дать какие-либо рекомендации. Русские тяготели к созданию независимых танковых соединений, которые можно использовать в традиционной стратегической роли кавалерии. Французы отводили танку лишь роль вспомогательного средства поддержки пехоты, считая, что танки должны двигаться со скоростью пехоты на марше, а бронеавтомобили должны использоваться для разведывательных функций, подобно кавалерийским разъездам. Англичане стремились к созданию сбалансированных бронетанковых сил, как это отчетливо показали их эксперименты в 1927 году, однако не отрицали возможности использования бронеавтомобилей для рекогносцировочных целей, а тяжелых танков – для поддержки пехоты. Из соображений экономии немцы могли позволить себе взять за образец лишь какую-то одну систему. Хотя в 1926 году Секта на посту главнокомандующего сменил генерал-полковник Вильгельм Гейе (не совсем убежденный его последователь), заповеди Секта оставались незыблемыми: «Чем меньше армия, тем легче оснастить ее современным оружием». И хотя Сект в 1930 году писал, что у него в голове не укладывается, как «…мотопехота полностью заменит кавалерию и броневики», общее течение его мысли проходило довольно близко к идеям, высказанным Гудерианом, когда тот добавлял: «Мы не будем, подобно Фридриху, в конце сражения бросать наши эскадроны на пошатнувшегося врага. Современный Зейдлиц поведет свои отлично выпестованные войска с подвижной артиллерией в обход фланга неприятеля и зайдет к нему в тыл, чтобы соединиться с наступающей пехотой и другими частями и обеспечить окончательную победу». Хотя в этом высказывании отсутствовало провоцирующее слово «танк», по сути, оно являлось квинтэссенцией идей Фуллера и Гудериана.

Концепции Фуллера оказали на немцев сильное влияние. В 1936 году Гудериан публично откровенно признал тот факт, что немецкими высшими инстанциями принято решение полагаться в основном на наблюдения, содержащиеся в части II «Временных наблюдений по подготовке танкистов», опубликованных в 1927 году в Англии. Этот документ носил отпечаток идей Фуллера и включал выводы, извлеченные из опыта Первой мировой войны и из трехлетних экспериментов с последними моделями танков. «Временные наблюдения» можно было купить за девять пенсов в канцелярии Его Величества. Затем в 1929 году в свет вышли «Механизированные и бронетанковые соединения» и в 1931 году «Современные соединения», уже имевшие гриф «Секретно». Они не должны были «ни в прямой, ни в косвенной форме передаваться прессе либо какому-либо лицу, не состоящему на службе Его Величества». Тем не менее, «Современные соединения» попали в руки немцев. В наставлении 1927 года, по словам Гудериана, содержались «…основные правила… четко выраженные… так, что можно было их проверить на деле, но в то же время они обладали необходимой гибкостью для дальнейшего усовершенствования. Совсем не так обстояло дело с хорошо известным французским уставом, чинившим препоны дальнейшему усовершенствованию тем, что жестко привязывал танки к пехоте. Рекомендация к использованию английского устава была одобрена штабом рейхсвера, и на его основе до 1933 г. обучались офицеры моторизированных войск, затем служившие в танковых войсках».

Танковые учения 1929 года, которые из-за отсутствия настоящих танков были далеки от реальности и учили совсем не тому, чему следовало бы, все же сыграли и положительную роль, укрепив энтузиастов в их вере. Небольшие автомобили, благодаря надстройке из парусины и листового железа выглядевшие как танки, производили неважное впечатление. Пионерам танковых войск пришлось выслушать немало укоров и насмешек, когда пехотинцы пропарывали штыками парусину.

Да и сами «псевдотанки» могли двигаться разве что по хорошо накатанной колее. Было нелегко сделать какие-то систематизированные выводы, но, к счастью, Гудериану хватило оптимизма, решительности и воображения, чтобы убедительно ответить на все заковыристые вопросы и заставить своих коллег поверить в будущее этого нового рода войск. «Несмотря на эти недостатки, – писал Гудериан, – идея необходимости иметь командование танковыми войсками пустила корни. Те, кто участвовал в испытаниях, получили неплохое представление о его будущих функциях.и организации». В том же году было тайно приказано приступать к проектированию тяжелого танка с орудием большего калибра.

Гудериан увлек своими идеями Лутца, в 1931 году ставшего инспектором автотранспортных войск. Несмотря на то, что Лутц был великолепным организатором и умел облекать сложные мысли в ясную форму, все же в этой связке он являлся лишь партнером, и, судя по достижениям, младшим партнером. Майор Шаль де Болье, служивший вместе с Гудерианом с 1931 по 1933 гг. и с 1935 по 1937 гг., говорит: «Гудериан был главным мозговым центром, обо всем, что могло иметь какое-то значение или необходимость, он думал наперед – о кадрах, технике и командирах… он был идеальным лидером». На долю Лутца выпало, с присущим ему тактом и используя свой авторитет, проталкивать планы Гудериана на совещаниях более высокого уровня. Он также обеспечивал назначения Гудериана на нужные должности в нужное время. В январе 1930 года он послал его командовать 3-м (прусским) автотранспортным батальоном, сделав это, вне всякого сомнения, по личной просьбе Гудериана. Автотранспортный батальон, по сути, являлся уменьшенной копией будущей бронетанковой дивизии со всеми ее подразделениями, за исключением полевой артиллерии. Там была рота танков-макетов и рота противотанковых орудий, также деревянных – в действительности лишь бронеавтомобили разведроты и мотоциклы 4-й роты были настоящими. Не хватало еще одного жизненно важного элемента, без которого немецкая танковая дивизия просто немыслима – радиосвязи.

Составляя в 1916 году первую тактическую директиву для английских танков, полковник Эрнест Суинтон предложил, чтобы каждый десятый танк был оснащен небольшой радиостанцией, другие, по мере наступления, тянули за собой телефонный кабель, а остальные держали связь визуально и обозначали свои позиции дымовыми ракетами. В то время не было больших портативных радиостанций, а прокладка кабеля дело долгое, и, ограничивая маневренность, годится разве что на очень короткие дистанции. Что касается подачи сигналов с башни танка, то любой, кто пытался воспользоваться этой системой, засвидетельствует ее полную несостоятельность. А те немногие, кто делал это в бою и уцелел, навряд ли захотят повторить подобный эксперимент: стоило танкисту показаться из башни, как противник начинал стрелять по нему из всех видов оружия. В конце Первой мировой войны на нескольких танках установили рации, и такие танки участвовали в боях, однако стали специализированными машинами, так как не могли обеспечить удовлетворительный обмен радиограммами во время передвижения. Обычно их использовали как передающие центры.

20-е годы были отмечены быстрым прогрессом средств радиосвязи, немцы тоже стремились не отставать от остальных, тем более, что в этой сфере военной деятельности Версальский договор не накладывал на Германию суровых ограничений, и здесь обойти его оказалось куда легче. В любом случае, уже во время Первой мировой войны средства радиосвязи шагнули далеко вперед и после ее окончания нашли широкое применение в полиции и коммерции. Речь становилась таким же обычным средством коммуникации в радиоэфире, как и морзянка. А когда изобретатели перенесли акцент исследований в диапазон более высоких частот, оказалось, что речь даже более устойчива к помехам. Рации со временем стали более мощными, компактными и простыми в обращении, особенно после того, как авиаторы предъявили жесткие требования в отношении веса аппаратуры. Новую эру в радиосвязи открыло изобретение в начале 20-х задающих генераторов с кварцевой стабилизацией частоты.

В 1931 году в Англии провели первые опыты по управлению танковым соединением на марше из одного, ведущего танка. Исследовались рации с кварцевой стабилизацией частоты. Своими успехами в разработке аппаратуры, обеспечивающей устойчивую радиосвязь между танками, немцы были обязаны прежде всего настойчивости Гудериана. Опыт, приобретенный им в 1914 году, не оставил сомнений, что успех быстротечных операций, проводимых на значительном удалении от базы, основой которых является скоординированость действий, зависит от бесперебойной и четкой работы радиосвязи между командованием на высшем уровне и исполнителями приказов на самом низшем уровне. Степень распространенности зависела от технических характеристик раций, которые можно было сконструировать, и наличия денег для их покупки. Сначала Гудериан и его сотрудники поставили перед конструкторами задачу обеспечить связь со штабами танковых рот, хотя им было известно, что англичане пошли еще дальше, работая с отдельными танками. Вальтер Неринг, много лет бывший одним из главных помощников Гудериана, рассказал автору, что с самого начала существовало ясное понимание, что без сети радиокоммуникаций, гарантирующей надежную связь сверху донизу, концепция высокой мобильности и глубокого проникновения таковых дивизий просто немыслима. Де Болье добавляет: «Именно Гудериан сразу настоял на том, чтобы для передачи команд одиночным танкам в бою использовалась радиосвязь. Он обладал способностью видеть главное и в то же время знал, когда пустить в ход свою пробивную силу, чтобы достигнуть цели. Это очень важная черта характера. Немногие люди способны распознать подходящий момент».

Следует подчеркнуть тот факт, что развитию средств связи уделялось не меньшее внимание, чем самим боевым машинам, и связисты с воодушевлением приняли этот вызов. Уже во время Первой мировой войны немцы занимали в этой сфере ведущее положение и ясно представляли себе проблемы, стоящие перед ними. В 1926 году им хватило здравого смысла понять, что их наиновейшие рации совершенно не удовлетворяли современным требованиям, особенно предназначавшиеся для гражданских целей. Началась работа над созданием нового поколения радиостанций, компактных, не демпфированных и способных обеспечить связь из движущихся танков. Однако, ввиду риска перехвата радиосообщений противником и расшифровки им кодов, даже в случае применения шифровальных машин, немцы продолжали уделять значительное внимание развитию полевой телефонной связи. Главное требование, предъявлявшееся к ней, – вести прокладку кабелей с очень высокой скоростью, примерно 100 миль в сутки, так, чтобы не отставать от наступающих соединений. Части, вынужденные в силу обстоятельств полагаться исключительно на радио, предупреждались, что противник почти наверняка расшифрует их радиограммы, несмотря на коды и использование условных обозначений, поэтому по радио следует говорить только о планах на самое ближайшее время, чтобы противник не успел принять контрмеры. Одновременно создавались мощные службы радиоперехвата для сбора всевозможной информации о противнике на всех стадиях развертывания его сил. Гудериану еще не раз придется обращаться к службам радиоперехвата в критические моменты. С учетом всех ограничений, германские энтузиасты быстрых операций приступили к проведению интенсивных учений на базе 3-го (прусского) автотранспортного батальона с его «наисовершеннейшей» техникой. Отрабатывались все фазы операций – наступление, оборона, отступление, фланговая атака, фронтальная атака при поддержке пехоты и кавалерии, взаимодействие с артиллерией и авиацией. Как говорит Гейнц-Вернер Франк, служивший в то время лейтенантом в 3-м автобате: «Мы стали настоящими фанатиками, отстаивающими идею моторизации и создания танковых войск, последователями Гудериана, обладавшего страстным даром убеждать». Однако именно это и было одной из задач командира – воспитание верных последователей, – о чем Гудериан поведал им однажды после лыжной подготовки. Молодые офицеры восприняли его слова на ура, хотя до того вечера разговоров на эту тему не велось. Затем, за столом, Гудериан, с лукавым огоньком в глазах, мимоходом обронил: «В танковых войсках командир всегда впереди, а не сзади!» Учения, проведенные в 1931 году, позволили составить перечень требований, которым должно было соответствовать самостоятельное командование танковых войск, крайне необходимое, по мнению Лутца и Гудериана. Однако теперь их дальнейшие шаги стали наталкиваться на сопротивление, потому что требовали пересмотра традиционных взглядов на роль пехоты и кавалерии. Разразившийся тогда же мировой экономический кризис предъявлял свои требования, накладывавшие ограничения в отношении финансов и численности личного состава, а это означало, что взамен чего-то нового необходимо расстаться с чем-то старым.

Первой пришлось потесниться кавалерии, за счет которой свой кусок оперативного пирога пыталась урвать интендантская служба, но потерпела неудачу, поскольку против свидетельствовали память и история в лице рейхсархива, в то время как аргументы Гудериана были неопровержимы. В 1932 году, когда перед кавалерией встал вопрос, в чем та видит свои функции в будущем, выбор сделали в пользу обособления, что казалось вполне реальным в свете недавней истории, то есть речь шла о роли «тяжелой силы», наносящей решающий удар, подготовленный действиями других родов войск. Нехотя и в атмосфере все возрастающей ревности кавалерия рассталась с функцией разведки, передав ее моторизированным войскам. В прошлом эта функция выполнялась ею неизменно неудовлетворительно.

Уступки со стороны кавалерии были не такими уж значительными в свете больших изменений, происходивших в мире, в политической и экономической эволюции Германии. Цепь событий вела страну прямиком к кризису. По мере того, как спад в мировой торговле превращался в экономический ураган, мелели реки иностранных инвестиций, вливавшихся ранее в германскую промышленность. Безработица выросла до почти беспрецедентного уровня, и экстремистские элементы, которых всегда хватало в политической жизни Германии, своим звериным нюхом почуяли, что настал их час, и начали усиленно готовиться к захвату власти. На выборах коммунисты соперничали с нацистами. Правительству постоянно угрожало падение, а политические убийцы с каждым проходившим месяцем умножали список своих жертв. К 1932 году, когда армия по-прежнему следовала своей линии невмешательства в политику и главную задачу видела в увеличении своей численности и мощи, сторонники Адольфа Гитлера, объединенные в НСДАП, были готовы к тому, чтобы отказаться от насилия только в том случае, если конституционный способ гарантирует их приход к власти или, по меньшей мере, ключевые посты в правительстве.

Гудериан старался держаться от всего этого подальше. События 1919 года оставили в его памяти след, то и дело дававший о себе знать. Многие бывшие сослуживцы по Добровольческому корпусу вступили в НСДАП или в СА, некоторые из его друзей также были нацистами. В отличие от большинства своих коллег Гудериан не был закрыт для контактов с внешним миром, но наблюдал и ждал в надежде, что рейхсвер сыграет решающую роль в обеспечении «справедливого решения» для Германии, как это уже было однажды при Секте. А пока Гудериан довольствовался тем, что рейхспрезидентом был Гинденбург, и потому не стал протестовать, когда в 1927 году Гейе, новый главнокомандующий, отказался допустить нацистов в армию, или когда в 1930 году генерал-полковник Курт фон Гаммерштейн (преемник Гейе) начал выражать сильные антинацистские чувства. Будучи младшим офицером, Гудериан был не только далек от мыслей главнокомандующего, но и не видел причин думать, что нацисты могут прийти к власти, или что Гитлер в будущем станет сильным человеком, а также хорошо это для страны или нет. Однако в 1930 году в деятельности министра обороны генерала Вернера фон Бломберга начали ощутимо проявляться новые тенденции. В 1928 году в рамках различных проектов сотрудничества с Россией Бломберг посетил эту страну. Первоочередное внимание, уделявшееся советским политическим руководством нуждам и проблемам вооруженных сил, произвело на него глубокое впечатление, тем более, что германская армия в то время могла только мечтать о таком статусе. Позднее Бломберг заметил: «Я был недалек от того, чтобы вернуться домой законченным большевиком!» Однако в 1930 году он попал под влияние Гитлера – одного из самых заклятых врагов коммунизма, потому что тот казался человеком, который сможет удовлетворить запросы рейхсвера и сделать его сильным.

Стремясь к личной власти, Гитлер уже демонстрировал свою магнетическую способность убеждать, обещая всем слоям населения, что они получат от него все, что им нужно; и пока еще никто, за исключением тех, кто сталкивался с ним очень близко, не разглядел в нем олицетворение зла. Но он знал, что генералы преисполнены решимости возродить армию не только как силу, способную защитить границы Германии – в особенности восточные, – но и как фактор стабильности и порядка внутри страны. И поэтому он объявил о своей поддержке армии и ее устремлений. Какова же была позиция Бломберга? По мере углубления экономического кризиса и роста безработицы, он все отчетливее понимал, что страну может спасти лишь объединение всех политических партий, и был готов к использованию для этой цели националистических элементов, а если это не поможет, то самой сильной партии. Тем не менее, следует сказать, что многие генералы критиковали его за выбор если не цели, то средства ее достижения.

Политические связи Гудериана с нацистами и Гитлером, как и у Бломберга, покрыты тайной. Гудериан проводил четкое разграничение между партией и ее лидерами. Роялист в глубине сердца, он лелеял прошлые связи с домом Гогенцоллернов. Разве он не служил в 1916 году в штабе кронпринца? Однако Гудериан отдавал себе отчет, что возврат к монархии не имеет смысла, и, точно так же как и все остальные немцы, разочаровался в правительствах, слишком часто сменявших друг друга. Они, по его словам, «…были неспособны привлечь на свою сторону офицеров или вызвать энтузиазм к республиканским идеалам». К коммунистам Гудериан питал стойкое отвращение и надеялся на появление на политическом небосклоне фигуры, равной по масштабу Бисмарку. Но не все офицеры думали так, как он. В 1947 году Гудериан писал: «Когда на сцену со своими новыми националистическими лозунгами вышел национал-социализм, молодые офицеры быстро прониклись симпатией к патриотическим идеям, подброшенным им пропагандой национал-социалистической германской рабочей партии. Многие годы совершенно недостаточное вооружение рейха было настоящим кошмаром для офицерского корпуса. Неудивительно, что принятие программы перевооружения, за которую горячо ратовал Гитлер, явилось решающим фактором в определении политических симпатий станового хребта армии. Ведь этот человек обещал вдохнуть в вермахт новую жизнь после пятнадцати лет стагнации».

В то время никто не имел ни малейшего представления, что уготовано Германии в будущем. Нацисты были частью обстановки страха и беспорядков, угрожающих кровавыми потрясениями. Сначала в разговорах с младшими офицерами, принявшими сторону нацистов, Гудериан оспаривал притязания последних. Подобно многим своим сверстникам, он чтил Гинденбурга, написав после его смерти: «Он обладал доверием мира». И так же как и многих офицеров в 1932 году, его раздражал тон кампании Гитлера. Все они пришли бы в ужас, если бы узнали, что в декабре Гитлер рассматривал возможность устранения Гинденбурга с поста президента. Не догадывались и о комплексе неполноценности, который испытывал Гитлер, имея дело с генеральным штабом, что обеспокоило бы их еще больше. В конце концов, в тот момент Гитлер лез из кожи вон, чтобы задобрить генеральный штаб своими постоянными публичными дифирамбами в адрес армии!

Шесть миллионов безработных и растущая угроза победы коммунистов на выборах явились тем фактором, от которого нельзя легко отмахнуться. Отчаянная ситуация требовала драконовских мер или козла отпущения. Люди типа Гудериана думали, что Гитлер сможет править железной рукой, но в то же время находиться под контролем армии. Последний солдат-канцлер, прожженный интриган Курт фон Шлейхер, запутался в собственных тенетах, и 30 января ему на смену пришел Гитлер. Несколько часов спустя Гинденбург назначил министром обороны Бломберга, а тот в свою очередь выбрал на должность главы ведомства, функция которого заключалась в координации деятельности всех видов вооруженных сил – сухопутных, морских и воздушных, – генерал-лейтенанта Вальтера фон Рейхенау. Возвышение этих людей, открыто симпатизировавших нацистам, встретило одобрение Гудериана. О Бломберге он был высокого мнения, а Рейхенау считал «современным солдатом», хотя и «очень политизированным». С ними его объединяли два обстоятельства: первое – рейхсвер должен сотрудничать с самыми патриотическими элементами, и второе – поощрялось развитие танковых войск, сторонником которых выступал Рейхенау, постоянно искавший применение новым идеям.

Политическая позиция, которую занял Гудериан в момент политического брожения, характеризовалась двойственностью. Вкратце это можно выразить так – лишь бы было лучше для Германии и армии. В душе Гудериан оставался приверженцем принципа непричастности к политике, выдвинутого Сек-том, и одновременно одобрял действия таких генералов, как Шлейхер, Бломберг и Рейхенау, увязших в политике, потому что изо всех сил стремились к экспансии, что как нельзя лучше соответствовало интересам армии. Гудериан поддерживал контакты (как и многие армейские офицеры) со старыми товарищами по Добровольческому корпусу, такими как Адольф Хюнлейн, входивший в руководство штурмовых отрядов СА, и с течением времени смог мысленно отделить Гитлера от остальных членов нацистской партии.

Гудериан, похоже, никак не реагировал, когда Шлейхер в 1932 году наложил на деятельность СА запрет, впрочем, совершенно неэффективный. Одна: ко в 1933 году Гудериан был простым подполковником, как и подавляющее большинство армейских офицеров, не имеющим никаких личных контактов с Гитлером. Откуда им было знать тайны этого человека, если даже ближайшим соратникам по партии доступ в его сокровенные мысли был заказан. Да и на совещания высшей армейской иерархии их тоже, естественно, не приглашали.

И все же эволюция чувств Гудериана к Гитлеру имеет немаловажное значение. Этот процесс можно проследить по письмам его жены, отражающим также настроения в семье Гернов, ее родителей. Изначально Герны, как показывают выдержки из писем, не испытывали к нацистам никаких симпатий, однако Гретель не оставляет никаких сомнений относительно их взглядов на роль Гитлера. 23 марта 1933 года, после того, как Гитлер получил диктаторские полномочия, она описывала матери свой восторг: «…наконец-то, после всей этой ужасной неразберихи последних лет, у нас возникло ощущение благоговейного трепета и величия». Гретель расхваливала также его «…великолепные манеры речи, железную волю, энергию и добрые слова в адрес армии». Поклонник Бисмарка едва ли мог бы сказать лучше о своем кумире. А на следующий день ее отец пишет, как прекрасно, что новое правительство навело порядок: «Все будет достигнуто безболезненно». Годом позже, 3 июня 1934 года, Гретель в письмах к матери все еще продолжала, как почти все немцы, петь дифирамбы: «Я так рада, что Гейнц с энтузиазмом писал тебе о Гитлере. На всех, кто имел случай познакомиться, его личность производит большое впечатление. А главное – его глаза и взгляд. Мысли, которые в них читаешь, доходят до самого сердца… Не думаю, что нам удалось бы найти более мужественного и лучшего вождя, чем этот».

Конечно, к тому времени Гудериан уже поверил, что Гитлер поможет ему создать командование танковыми войсками, и потому его энтузиазм был обусловлен честолюбием и надеждой. В 1945 году он напишет: «…политику определяли не солдаты, а политики, и армия должна была принимать политическую и военную ситуацию такой, какой та являлась на самом деле». Затем следует довольно обыденное добавление, подтверждающее антипатию Гудериана ко всем партийным функционерам: «В этом и была наша беда, потому что политики редко подвергали себя опасностям войны, обычно оставаясь дома, в тылу». Но тогда Германия уже лежала в руинах.

Легко критиковать немцев задним числом и забыть, что в то отчаянное время в фашистских партиях по всему миру состояло немало уважаемых и известных людей, и почти все они были одурачены Гитлером. В момент жесточайшего экономического кризиса Германия избрала своим спасителем неразборчивого в средствах диктатора. Франция пребывала в смятении, англичане сформировали так называемое национальное правительство, а американцы наделили президента Рузвельта беспрецедентными полномочиями. В конечном счете, выбраться из глубин экономического кризиса каждой европейской державе помогла программа перевооружения. После разгрома Франции в 1940 году Британия висела на волоске, оборваться которому не давала лишь властная рука Черчилля, ставшего на время фактическим диктатором. Американцы своим процветанием в годы войны были обязаны конституции, которую использовали для того, чтобы ограничить, но не ликвидировать вовсе чрезвычайные полномочия Рузвельта.

Гудериан говорил как за себя, так и за других, когда писал об этом периоде: «Литературная продукция не достигла по качеству довоенного [до Первой мировой войны] уровня из-за быстрого расширения армии, что вело к исключительной загруженности работой генерального штаба и не оставляло времени для неофициальных сочинений». Высшие армейские чины, сжигаемые честолюбием и стремившиеся как можно быстрее нарастить рейхсвер, чего требовали задачи обороны границ, в особенности восточных, настолько увлеклись, что потеряли чувство реальности и позволили преступникам пробраться к власти и творить черные дела. И лишь затем, когда было уже поздно, они осознали все последствия. Нейтрализовав армию как политическую силу и имея ее на своей стороне, Гитлер мог совершенно не опасаться интеллектуалов и промышленников, а народ радовался и благодарил его за создание новых рабочих мест.

Глава 5

СОЗДАНИЕ ТАНКОВЫХ ВОЙСК

Когда события колоссальной важности, происходящие в ходе столкновения революционных по своему характеру причин, отбрасывают тень на дипломатическую и политическую сцену, привлекая к себе всеобщее внимание, это симптом того, что происходят и другие события, хотя часто остающиеся незамеченными в силу своей тривиальности и эндемичности, но, тем не менее, имеющие немалое значение.

Наряду с яркими проявлениями борьбы Гитлера за абсолютную власть в Германии, окрашенными в тона расовых предрассудков, выходом Германии из Лиги Нации, расправой над диссидентствующими элементами, убийством нацистами австрийского канцлера в июле 1934 года и снятием секретности с существования люфтваффе в марте 1935 года (всего за несколько дней до объявления о введении всеобщей воинской обязанности и о восстановлении генштаба) происходили также значительные, хотя и менее заметные сдвиги в распределении власти и влияния. Например, упадок СА привел к росту значения гиммлеровских СС, ставших инструментом реализации внутренней политики нацистской партии, причем СС уже начали создавать свое военное крыло – Ваффен СС, – которым в будущем предстояло сыграть огромную роль. Одновременно с этим деятельность Бломберга и Рейхенау вела к снижению роли сухопутных сил. Оба стремились к созданию центральной оборонительной организации, позднее ставшей именоваться вермахтом. Сухопутные войска, флот и авиация должны были стать зависимыми структурами, подчиняющимися новому центральному штабу. Гитлер начал проявлять завуалированные признаки враждебности по отношению к сухопутным силам; впрочем, и некоторые армейские офицеры также выражали недовольство порядками, существовавшими в их структурах. Таким образом усилия Лутца, всего лишь генерал-лейтенанта, и его начальника штаба, Гудериана, 1 апреля 1930 года ставшего полковником, создать новое командование (армию внутри армии, как полагали некоторые, поскольку это командование объединяло подразделения всех существовавших тогда родов войск) являлись небольшой частью кардинальной ломки, хотя и имели больше шансов на успех, поскольку внимание их потенциальных противников было отвлечено другими делами. Пользуясь этим, Лутц и Гудериан на заседаниях комитета могли вести дебаты в относительно спокойной обстановке и рациональными аргументами набирать очки.

Однако тешиться надеждами и временными преимуществами не в характере неугомонного Гудериана. Ему нужна была немедленная и позитивная поддержка на самом высоком уровне. Бломберг, как военный министр, сочувственно относился к его планам, но был далек от интриг в главном командовании армией. Гудериан почувствовал, что Гитлер будет для него более доступен. В «Воспоминаниях солдата» он писал: «Я был убежден, что глава правительства одобрит мои предложения по организации современных вооруженных сил [вермахта], если мне только удастся изложить ему свои взгляды». Это замечание явилось результатом первого смотра новой техники в Куммерсдорфе в начале 1934 года, на котором присутствовал Гитлер. Тогда Гудериану позволили в течение получаса продемонстрировать основные элементы танковой дивизии – мотоциклетный взвод, взвод противотанковых орудий, взвод первых экспериментальных легких танков (T-I, конструкции Виккерса, замаскированных под названием «Сельскохозяйственный Трактор»), и несколько разведывательных бронемашин; в этом заключалась радикальная концепция Гудериана, предусматривающая создание сил обороны с иной структурой, в которой объединенное командование танковыми войсками стало бы такой же доминантой, как пехотное и артиллерийское. В то же время, часто цитируемое замечание Гитлера: «Это то, что мне нужно! Это то, что я хочу иметь», может быть неправильно истолковано в том отношении, что Гитлер не обязательно сказал «почему» или в каком количестве ему нужны танки. Рядом с ним в тот день стоял Герман Геринг, министр, облеченный огромными полномочиями, создавший люфтваффе. Последние, разумеется, имели приоритет над всеми остальными родами войск в отношении выделяемых ассигнований и ресурсов. Хотя в Куммерсдорфе Гитлер увидел кое-что современное, быстрое и сенсационное, то, что должно было повысить престиж германских вооруженных сил, но не произнес ничего, что свидетельствовало бы о том, что у него сложилось цельное представление о революционных изменениях в способах ведения наземных боевых действий. Наиболее вероятно, что он увидел силу, которая поможет ему драматизировать угрозы при розыгрыше карт в европейской геополитике. В результате танковые войска не получили никакого приоритета, и Гудериану пришлось и дальше бороться за их признание[5].

Над всеми прочими соображениями в связи с расширением армии до 36 дивизий – цель, которую Гитлер поставил в начале 1934 года и сделал публично известной в 1935 г., – довлело желание создать силы, способные защитить границы Германии. Оккупация Рура в 1923 году французами, не встретившая сопротивления, поскольку сопротивляться было практически нечем, вызвала к жизни постоянный страх вторжения с запада, который слегка оттесняла на задний план лишь угроза со стороны вновь созданных государств, Польши и Чехословакии, с момента своего возникновения в 1918 году то и дело пытавшихся поживиться территорией за счет соседей, причем Польша проявляла больше активности в этом плане, чем Чехословакия. Нет никаких доказательств, что генеральный штаб рассматривал планы наступательных операций, как до начала перевооружения, так и на первой его стадии. Причины очень просты: все военные приготовления Германия могла закончить лишь к 1943 году. Давая такую оценку, генштаб исходил из реального состояния финансов страны и возможностей ее промышленности. Решение о принятии любой дорогостоящей программы было делом мучительным, ибо принималось в свете ограничений, к которым примешался страх перед возможным финансовым кризисом, если процесс пройдет слишком быстро. Экономия, экономить на всем, экономить везде. Под этим девизом Германия приступала к укреплению своей обороны. В таких условиях думать о наступательных вооружениях приходилось в последнюю очередь. В 1936 году на страницах своей книги «Внимание! Танки!» Гудериан, несомненно, изложил свои истинные убеждения, заключавшиеся в том, что Германия может позволить себе только короткую войну в надежде привести ее к выгодному для себя завершению, прежде чем ресурсы истощатся, и армия будет разбита. Такие убеждения не типичны для человека, жаждущего войны.

Начальная концепция танковой дивизии, изложенная Гудерианом в книге «Внимание! Танки!», имела ярко выраженный оборонительный характер. Нападение на французов он считал бессмысленным. Куда больше Гудериана страшила угроза с востока, поэтому он стремился к созданию высоко мобильных сил, способных, если возникнет необходимость, выбить дух вон из поляков и чехов и задержать французов на западе. На учениях в течение всего 1933 года Гудериан экспериментировал с оборонительными операциями, которые, по его словам, «…во многом прояснили отношения между различными видами оружия и укрепили меня в моих убеждениях, что танки проявят себя в полную силу в рамках современной армии, если их будут считать главным оружием этой армии и поддерживать полностью моторизированными подразделениями других родов войск». Эти подразделения поддержки, настаивал Гудериан, «должны быть постоянно приданными».

Задача будущих танковых дивизий, которым, по замыслу Гудериана, предстояло стать краеугольным камнем сухопутных сил, была определена в листовке, распространенной в конце 1933 года: «…Атака широким фронтом во фланг или тыл противнику, не дожидаясь подхода других, более медленных частей; однако значительный успех возможен при фронтальном прорыве. Танки могут быть использованы и для преследования бегущего противника, внося дополнительную панику и смятение в его ряды. С другой стороны, танковые войска менее приспособлены для удержания захваченной территории; для этой цели целесообразнее использовать моторизированную пехоту и артиллерию. Танки должны применяться не в затяжных боях, а в коротких, проводящихся в удачно выбранный момент операциях, которым предшествует краткий инструктаж. Принцип состоит в том, чтобы использовать боевые танки в самой гуще операций, сконцентрировать основные боевые силы там, где решается исход боя… по принципу неожиданности, чтобы противник не успел принять оборонительные контрмеры».

Нельзя сказать, чтобы идеи Гудериана встречали полное понимание, и их внедрение шло по пути, устланному розами. Зачастую Гудериану приходилось черпать силы лишь в собственном неиссякаемом оптимизме. Увы! Его терпение не всегда было на высоте, и склонность к раздражительности в моменты стресса стала проявляться все более отчетливо. Те из его современников, кто говорил о нем как о «быке», не принимали в расчет разочарования и огорчения, преследовавшие Гудериана на его пути, и сами перестали следовать старой прусской традиции «абсолютной откровенности, даже по отношению к королю». Многие с удовольствием вспоминают о его готовности всегда выслушать их с терпением и пониманием.

По мере того, как Гудериан все более погружался в хлопоты, связанные с проталкиванием своих инноваций, у него оставалось все меньше времени для самоанализа, и все же, когда 2 августа 1934 года он давал присягу на верность лично Гитлеру, а не конституции, у него оставались некоторые сомнения. Он писал Гретель: «Я молю Бога, чтобы обе стороны в равной степени соблюдали свои обязательства ради блага Германии, армия всегда оставалась верна своим клятвам. Пусть Армия поступит также и на этот раз». Гретель подняла эту же тему в письме от 19 августа к своей матери: «Только что по радио я слышала, как Гитлеру устроили овацию… Мы нуждаемся в единстве больше, чем когда-либо, только это может произвести впечатление на заграницу… Вера Гитлера в то, что на него возложена миссия по спасению Германии, и вера народа в него способны сотворить чудеса. Но иногда начинаешь немного опасаться излишней эйфории». Это были первые опасения, что события принимают рискованный оборот, однако они едва ли могли испортить радужные впечатления от фюрера, чей авторитет в тот момент казался неоспоримым. Гудериан смотрел на фюрера как на спасителя. Будучи искренним приверженцем Единой Лютеранской Церкви, он не часто посещал богослужения, поскольку, по словам его сына, и в религии постоянно искал новые идеи. В итоге, чем более сильному давлению подвергался Гудериан в процессе творческого поиска, тем яростнее расчищал завалы на своем пути, культивируя в себе суровый дух независимости.

А завалов, или разочарований, оказалось предостаточно. В 1933 году, уже при Гитлере, финансовые затруднения вынудили значительно сократить масштабы крупных маневров сухопутных сил. Правда, это случилось в последний раз. Гитлер также отменил все договоренности о военном сотрудничестве с русскими, которое было очень плодотворным. В результате немецким танкистам и летчикам пришлось покинуть российские учебные центры еще до того, как заработали в полную силу аналогичные немецкие центры в Вюнсдорфе и Путлосе. Вдобавок, Лутцу пришлось вести крайне деликатные переговоры с русскими о возвращении оборудования, застрявшего на Камском полигоне.

С другой стороны, Гаммерштейна на посту главнокомандующего сменил Фрич, прежний начальник Гудериана по Бартенштейну. Это было ударом для тех немногих, кто пытался сопротивляться Гитлеру, ведь Гаммерштейн, несмотря на свою лень, был способным, честным и решительным человеком, и эти качества можно было поставить на службу заговору с целью свержения фюрера, пока тот еще не успел утвердить свои позиции. Как бы то ни было, но Гудериан приветствовал назначение Фрича, ценя его как исключительно благоразумного солдата, который «…нашел время, чтобы отправиться в командировку с целью изучения танковой дивизии». У них было много общего, хотя следует заметить, что ни один, ни другой не стали тем центром, вокруг которого формируется круг близких друзей. Исключение составляли лишь старые полковые товарищи, дружбе с которыми оба оставались верны до конца своих жизней.

В последующие годы нацистская верхушка использовала Гудериана, но не будем забывать, что и Гудериан использовал нацистов, когда потребовалась поддержка его планов. Поскольку ему не удалось завербовать достаточно соратников внутри сухопутных сил, он искал помощь везде, где только мог, и получил ее среди прочих от главы полувоенной организации, Национал-социалистического автомобильного корпуса, Адольфа Гюнлейна, занимавшего видный пост в руководстве СА. В «Воспоминаниях солдата» Гудериан говорит, что заслуга Гюнлейна была невелика, дескать, тот всего-навсего отвел его на собрание членов НСДАП в 1933 году. Гюнлейна он называет «порядочным, прямым человеком, с которым было легко работать». Однако главный вклад командира нацистского автокорпуса в реализацию амбиций Гудериана был весьма значителен. С 1933 по 1939 год в автоспортшколах корпуса подготовили 187000 водителей танков и грузовиков, что во многом позволило решить проблему кадров для моторизированных частей. Это явилось результатом сотрудничества с СА, развивавшегося после чистки в руководстве этой организации, проведенной в июне 1934 года.

Основные помехи идеям Гудериана исходили из трех источников. Во-первых, от нового начальника возрожденного генерального штаба, генерал-полковника Людвига Бека, который, как и Фрич, был артиллеристом, но очень медлительным и нерешительным человеком, полной противоположностью Фричу в том, что касалось философских воззрений. Хотя большинство германских генералов, по словам сэра Джона Уилера Беннета, «…не считали войну главным занятием солдата, но полагали, что целью перевооружения Германии должно быть снижение, а не повышение уровня военной опасности. Оно должно было отбить у потенциального противника охоту нападать на Германию, поскольку такое нападение не осталось бы безнаказанным». Бек интерпретировал это по-своему, в качестве достаточно сильного аргумента в пользу доктрины «замедляющей обороны» или, как ее называл Фрич, «организованного бегства». Последнее слово осталось за Фричем, и традиционная прусская доктрина атаки восторжествовала – к нескрываемой радости Гудериана.

Высказывались мнения, что Бек, как человек, преданный делу сопротивления гитлеровской диктатуре, мешал созданию танковой дивизии, потому что сразу понял огромный потенциал нового орудия войны, способного многократно усилить агрессивные возможности Гитлера. Однако доказательств, подтверждающих это предположение, нет. Едва ли в 1934 году какой-либо высокий чин из генштаба мог по достоин--ству оценить потенциал бронетанковых сил. Сохранившиеся документы говорят скорее об обратном. Приводимый ниже фрагмент беседы Гудериана с Беком, состоявшейся в то время, когда еще только выдвигались предположения о создании танковых дивизий, является яркой иллюстрацией косности взглядов, типичных для многих высших военных чинов в те дни.

Бек: Сколько же вам нужно этих дивизий?

Гудериан: Для начала две, а позже двадцать.

Бек: А как вы будете управлять этими дивизиями?

Гудериан: С фронта – по радио.

Бек: Чушь! Командир дивизией сидит в тылу, в штабе и, получая донесения по телефону, следит за развитием обстановки по картам. Все остальное – утопия!

Вторым источником помех являлась кавалерия, продолжавшая претендовать на выделение ей значительной части людских резервов и материальных ресурсов. В идеях Гудериана кавалеристы видели угрозу своему существованию, но оппозиция лишь отсрочила неизбежное, поскольку те, кто находился на самом верху, уже приняли решение в пользу прогресса. Люди, заявляющие, что германская военная верхушка была против создания танковых сил, ошибаются; но будучи настоящими профессионалами, высшие военные чины вполне справедливо требовали убедительных доказательств прежде, чем браться за крупномасштабное и дорогостоящее предприятие в период жестоких бюджетных ограничений. Гудериан должен был представить убедительные доказательства необходимости нового начинания, но уже многие кавалерийские офицеры, принадлежащие по большей части к молодому поколению (и не только в германской армии), приветствовали перспективы, открываемые механизацией, давно уже потеряв веру в оперативную роль своего рода войск. Они, а также нижние чины, видели практические преимущества в переходе на механический транспорт в век двигателя внутреннего сгорания. Антипатия Гудериана к кавалерии, очевидно, приняла слишком крайние формы – но его терпение имело свои пределы, обозначенные непримиримостью оппонентов. Гудериан выступал против включения бывших кавалеристов в состав будущих танковых войск, аргументируя это узким, закостенелым мышлением последних, которое не позволит им перестроиться в полной мере, чтобы соответствовать новым высоким требованиям так, как соответствовали им проникшиеся насквозь доктриной механизации офицеры службы автомобильного транспорта. И вместе с тем Гудериану удалось в индивидуальном порядке переманить к себе многих кавалерийских офицеров. Вскоре они составили около 40 процентов офицеров танковых войск. Рейхенау, разумеется, был полностью в курсе возражений Гудериана против массового перевода кавалеристов в новый род войск и, должно быть, с облегчением вздохнул, когда, ввиду одновременного отсутствия Лутца и Гудериана, в Берлине в апреле 1934 года представилась возможность избежать конфронтации. Разработка планов наращивания вооруженных сил достигла критической точки. Вызвав Вальтера Неринга, старшего офицера штаба Лутца, Рейхенау выдвинул довольно оригинальное и неожиданное предложение – в качестве основы при создании танковых войск взять целиком 3-ю кавалерийскую дивизию. Неринг тут же согласился, и хотя этот план так и не был реализован в полной мере, дело все-таки сдвинулось с мертвой точки.

Третьей в группе оппонентов была артиллерия, и не потому, что ее статусу или численности угрожала опасность, а потому, что сомнению подвергались ее методы. Требования пехоты к артиллерийской поддержке были почти такими же, как и в 1918 году – последняя должна стать более продолжительной и мощной, а это означало количественное увеличение, ведущее к расширению штатов и более быстрому продвижению по служебной лестнице. Однако командование танковыми войсками требовало от артиллеристов учета специфики танкового боя. Как писал Гудериан, «…артиллерия должна была участвовать в развитии атаки танков, отличавшейся стремительностью. В результате уже в 1934 году заговорили о необходимости создания самоходных артиллерийских установок. Однако артиллеристы не верили в них. За пять сотен лет они привыкли к конной тяге, к тому, что орудия нужно везти на передах дулами назад, а затем снимать с передков и изготавливаться к бою, и потому успешно сопротивлялись этому предложению, пока горький опыт войны не подсказал им, что лучше последовать предложениям генерального инспектора…» Сопротивление артиллеристов встречалось на всех уровнях, но особенно ожесточенным было на самом верху. В Первой мировой войне артиллеристов погибло меньше, чем пехотинцев и кавалеристов. Это обстоятельство, вкупе с более высокими интеллектуальными качествами кадров, означало, что при заполнении открывавшихся вакансий высших должностей претендентов-артиллеристов всегда оказывалось больше, нежели из конкурирующих родов войск. Так было в 30-е годы. Все три генерала, занимавшие высшие посты в ОКВ после 1938 года и в течение Второй мировой войны, были артиллеристами – Вильгельм Кейтель, Альфред Йодль и Вальтер Варлимонт. Артиллеристами являлись также Фрич и Бек из главного командования сухопутных войск – ОКХ, и Гальдер, сменивший Бека на посту начальника штаба в 1938 году. Нельзя не отметить и тот интересный факт, что после 1938 года ни один высший военный руководитель в гитлеровской армии не принадлежал к титулованной знати, а Франц Гальдер, интеллектуал из Баварии с манерами школьного учителя, стал первым выходцем из другой области, нежели Пруссия, возглавлявшим генеральный штаб. Эти люди и составили высшую апелляционную инстанцию при Гитлере. Имея к нему прямой доступ, они пользовались этим правом для отстаивания интересов артиллерии всякий раз, когда той угрожало что-либо со стороны Гудериана и его сподвижников. И все же, в 1934 году они не смогли помешать созданию танковых войск. Нельзя не отдать должное Бломбергу, Рейхенау и Фричу, содействовавшим внедрению этой инновации.

Создание в 1934 году танковых войск под командованием Лутца и начальника штаба Гудериана пробило брешь в обороне оппонентов, но не более того. Гудериан так и не смог убедить Бека в необходимости принять устав танковых войск, регулирующий вопросы боевой подготовки, написанный Гудерианом и его офицерами. Возможно, начальник штаба считал, что эти вопросы следует решать в рабочем порядке, но как бы то ни было, а к 1939 году большая часть необходимых наставлений так и не поступила в войска. Конечно, Бек вообще не видел нужды создавать танковые войска, ведь танки, по его мнению, годились лишь как вспомогательное средство, подчиненное пехоте. Такая же точка зрения господствовала во французской армии. Действительно, вид первых легких танков – T-I, предназначенных лишь для учебных целей и составивших в 1934 году 1-й батальон под командованием майора Гарпе, внушал мало доверия. T-I, имея на борту лишь пулеметное вооружение и ограниченную проходимость по пересеченной местности, не походили на оружие, доминирующее на поле боя. И все же, в августе 1935 года этот батальон, еще один, плюс различные мелкие подразделения – настоящие и псевдо, из которых Лутц и Гудериан в течение последних пяти лет формировали различные экспериментальные части, – приняли участие в специальных маневрах, и за четыре недели интенсивных экспериментов подтвердили жизнеспособность единой системы, которую представляли. Маневры также показали безграничную веру всех участвовавших в них танкистов в новый способ ведения боевых действий. Основные сбои происходили в мобильных ситуациях, когда давали о себе знать ограниченные возможности средств связи. Совершенно очевидно обозначилась необходимость разработки новых, более надежных систем радиосвязи. Но формирование командования танковыми войсками было тогда всего лишь формальностью, и официально эта идея в октябре воплотилась в реальность. Лутц стал первым генералом танковых войск. Сформировали три танковых дивизии – без танков, поскольку техники еще почти не было, а офицеры и солдаты должны были пройти соответствующую подготовку. Даже тогда этот проект был значительно урезан в правовом отношении.

Бек отказался предоставить новому командованию равный статус с пехотным и артиллерийским. Назначение же Гудериана командиром 2-й танковой дивизией удалило его от деятельности, являвшейся стержнем прогресса. Теперь Гудериан не мог оказывать влияние на принятие решений, определявших развитие нового рода войск. Убрав его, Бек сразу же и почти без противодействия сформировал танковую бригаду, задачей которой было тесное взаимодействие с обычными, медлительными кавалерийскими и пехотными дивизиями – задача, которую Лутц и Гудериан в своем докладе в 1935 году определили как одну из многих функций танков. Это первый, но никак не последний случай, когда начальник генштаба хитро обошел Гудериана.

Не следует, однако, думать, что Бек был одинок в своем противостоянии командованию танковыми войсками, или что последнее являлось единственным новшеством, введению которого он сопротивлялся. Просто Бек представлял собой фокусную точку, где сосредоточилось сопротивление тех влиятельных сил в генеральном штабе, которые не были убеждены в жизнеспособности новых видов вооружения и систем – будь то танки, самолеты или новый главный штаб вермахта, бросивший вызов старому господству генерального штаба. Гудериан вовсе не кривил душой, когда уже после 1945 года заметил, что этот тип генерала «…доминировал в армейском генеральном штабе и преследовал личные цели. Такая политика вела к тому, что ведущие позиции генерального штаба в центральном руководстве были всегда заняты людьми их образа мыслей». Знакомая история. В большинстве армий дело обстоит так же. Однако это провоцировало людей нетерпеливых и энергичных, таких как Гудериан и Гитлер, тоже преследовавших свои личные цели. Каждый протагонист этой драмы был полон добрых намерений по отношению к самому себе.

Тем не менее, даже без Гудериана, опытного рулевого, сильная организация, созданная им, продолжала расти. Офицеры, получившие подготовку в России, штаб, состоявший из энтузиастов, горячо воспринимавших идеи Гудериана и ставших их проводниками; готовая программа, – все это ждало своего часа. Инструкторы и военнослужащие в нижних эшелонах уже заразились энтузиазмом своих начальников. Оставалось только выделить средства и дать новую технику. Танковая промышленность также работала в рамках программы, согласованной с Лутцем и Гудерианом. Правда, пока еще слишком много времени уходило на исследования и развитие, и танки требуемых типов сходили с конвейера в недостаточном количестве. Однако это было естественным явлением, потому что промышленность осваивала совершенно новую для себя сферу. На этой начальной стадии возникало много проблем, например производство и установка броневых плит на корпус танка.

У разработчиков других типов средств поддержки повышенной проходимости имелись свои трудности, уходившие корнями в неадекватные спецификации, выдававшиеся генеральным штабом. Гудериан запомнился своей безрассудной смелостью. На одном из неудачных смотров такой легкой бронетехники в 1937 году он, отбросив всякую субординацию, подошел прямо к главнокомандующему Фричу, жестоко раскритиковал броневики с приводом лишь на два колеса, сказав в заключение: «Если бы последовали моему совету, то сейчас у нас были бы настоящие бронетанковые силы». Это замечание, по форме являвшееся грубым нарушением субординации, по существу было справедливым. Требуя не только укомплектовать первые бронетанковые дивизии техникой полностью по штатному расписанию, т. е. дать им 561 танк, но также оснастить их и бронетранспортерами, Гудериан был настоящим последователем Фуллера, которого неизменно и справедливо критиковали за предъявление завышенных требований к танкам. Как Фуллер, так и Гудериан мыслили категориями настоящих бронетанковых сил, хотя Фуллер, пожалуй, слишком вольно обращался с термином «танк», применяя его в отношении и другой бронетехники. В будущем походе по России нехватка полноприводных транспортных средств окажется гибельной для германской армии.

Слишком долгие дебаты о том, какой тип танка нужен, задерживали промышленность. Последние спецификации не удовлетворяли всем требованиям Гудериана. Хотя он придавал большое значение скоростным машинам, но в 1936 году высказал мнение о необходимости создания тяжелого танка, «…чтобы штурмовать долговременные укрепления или укрепленные полевые позиции». Такие танки должны были иметь «…хорошие характеристики в том, что касается разрушения препятствий, преодоления глубоких ям и водных преград, а также мощную броню и вооружение вплоть до калибра в 150 мм». Такие машины, по мнению Гудериана, должны весить от 70 до 100 тонн и могли стоить слишком дорого. Они действовали бы самостоятельно, небольшими группами, говорил он, но «они чрезвычайно опасные противники и их нельзя недооценивать». Гудериан с тревогой высказывал предположение, что броня тяжелых французских танков 2С окажется неуязвимой для 75-мм пушки.

Но из-за ограничений средств и необходимости выпускать танки в большом количестве, Гудериану пришлось пойти на уступки. Приняли решение в пользу более легких, быстрых и дешевых машин. Их вес не должен был превышать 24 тонны. Именно такую нагрузку могли выдержать мосты, возводимые саперами. В 1934 году остановились на двух типах танков: 1) легкий танк для разведывательных целей, способный развивать скорость до 35 миль в час и оснащенный 20-мм пушкой. Он именовался Т-II; 2) средний боевой танк (позднее названный Т-IV) с начальным весом в 18 тонн, максимальной скоростью в 25 миль в час и короткоствольной, довольно неточной 75-мм пушкой в качестве основного оружия. Главным назначением являлась прямая поддержка, а не бой с танками противника. Вначале ни один из танков не имел броню толщиной свыше 30 мм, а это означало, что они обеспечивали защиту лишь против стрелкового оружия и осколков снарядов, но не от прямых попаданий полевой артиллерии и специальных противотанковых орудий, к тому времени уже находившихся на вооружении. Более того, ни 20-мм, ни короткоствольная 75-мм пушки непосредственно в бою не могли бороться против тяжелого французского танка. Однако, несмотря на все надежды на противотанковые орудия мотопехоты, уже в 1935 году бой танков с танками считался неизбежностью. Предложили третий тип боевого танка – Т-III, слегка уменьшенный вариант Т-IV. Его главная цель – истребление танков, так как ни 50-мм пушка, предложенная Гудерианом, ни 37-мм пушка, принятая на вооружение по инициативе начальника артиллерийско-технического управления, не могли произвести выстрел такой же мощности как 75-мм пушка, установленная на Т-IV. Следовательно, танковые дивизии должны были вооружаться тремя типами танков, ни один из которых не мог тягаться на равных с тяжело вооруженными и имевшими мощную броню французскими танками. К тому же стандартное пехотное противотанковое орудие устарело еще до того, как поступило на вооружение. Дизайн танков Т-III и Т-IV в целом был хорошим. Оба допускали, в случае возникновения необходимости, возможность установки более мощного вооружения, брони и двигателя. История и простой здравый смысл подсказывали Гудериану, что так и произойдет. Расположение мест экипажа также было удобным. Оптические приборы для башенных артиллеристов были простыми и надежными в пользовании. Словом, боевые качества этих машин оказались высокими, как и моральное состояние экипажа, о котором конструкторы позаботились, предусмотрев великолепные запасные люки.

Но хотя предложенные танки сами по себе не внушали доверия, существовала одна очень важная сфера, в которой немцы далеко опережали своих будущих соперников, – это превосходная методика командования и контроля в совокупности с революционной, уникальной философией. Даже самые смелые новаторы других армий и подумать не могли о чем-либо подобном. Глобальный, дерзкий масштаб германской военной мысли выражался в статье, написанной Гудерианом в 1935 году с целью доказать несостоятельность критики механизации, появлявшейся в военных и невоенных изданиях, например в «Журнале Берлинской фондовой биржи». В этой статье Гудериан размышлял о призыве фон Шлиффена, сделанном в 1909 году, выработать методы, делающие возможным существование «современного Александра». Он развил это предложение, заявив: «Лишь командиры, которые мчатся впереди войск, окажут влияние на исход битвы – так поступали лучшие авиаторы и так поступил британский генерал Эллис на подступах к Камбре». Гудериан начинал кампанию за повышение радиуса действия раций, чтобы радиосвязь доходила не только до ротного уровня (как это было до 1936 года), но чтобы каждый танк имел свою рацию. «Современный Александр должен подчинить современную технологию своей воле и приучить к ней своих солдат… Если он, чтобы защитить свободу и честь своего народа, выкует меч твердым, ясным умом, то это задача, поставленная перед ним судьбой». Полковник Фриц Фелльгибель, инспектор корпуса связи, одобрил эту статью, заявив, что современные системы связи являются единственным средством, которое сделает применение танков эффективным. Однако язвительное предложение в середине статьи является дополнительным штрихом, помогающим лучше проникнуть в характер Гудериана. Замечание «Александр был царем, а не простым командиром дивизии», чрезвычайно экспрессивное, дает представление о той тяжелой борьбе, которую он вел, потому, что Бек, как обычно, придерживался противоположной точки зрения: для него человеческие существа, а не машины, являлись подлинными орудиями войны. Так он сказал в речи, произнесенной в присутствии Гитлера в октябре 1935 года.

Радиосвязь, разработанная Фелльгибелем для танковых войск, имела характеристики, удовлетворявшие специфике дальних операций, которые предвидел Гудериан. Оба работали в тесном взаимодействии.

Эти рации были простыми в обращении и надежными. Они состояли из блоков, легко крепившихся к панелям, или соединялись друг с другом, что позволяло быстро собирать и разбирать их. Удачная конструкция обеспечивала отличное функционирование в заданных параметрах даже в танке с сильной вибрацией при движении. Не за горами было то время, о котором Альберт Праун, тесно сотрудничавший с Гудерианом и ставший затем начальником войск связи вермахта, заявит следующее: «Стало возможным поддерживать непрерывный стратегический и тактический контроль над бронетанковыми частями, какие бы передвижения те ни совершали. Этот контроль стал проще, более гибким и более надежным, чем контроль немеханизированных частей». Парадоксально, но это было главным камнем преткновения для многих офицеров, веривших в Гудериана: масштаб его дальновидности и опыта простирался далеко за пределы их ограниченного воображения.

Парадоксально, но пехота, несмотря на равнодушие ее главных опекунов, также, жаждала механизации. Пример подала моторизация ее противотанковых рот, проведенная вопреки совету Гудериана, опасавшегося распыления и без того ограниченных ресурсов: эти пушки, доказывал он, должны быть на конной тяге, потому что передвигаются вместе с пешими солдатами. По/гой же причине в 1938 году Гудериан возражал против оснащения пехоты штурмовыми орудиями, противодействуя тем самым диверсификации промышленной продукции. Но эти отклонения не шли ни в какое сравнение с расслаблением, наступившим после того, как Гудериана назначили командиром дивизией, а его должность начальника штаба у Лутца занял бесстрастный и более уступчивый полковник Фридрих Паулюс. Без Гудериана Лутц не смог предотвратить эрозии танковых войск, как результата групповых интересов. Гудериан, скорее всего, сумел бы сохранить единство всех бронетанковых сил, к которому всегда стремился, а вот его преемники допустили распыление этих сил. Так, например, разведывательные части передали кавалерии, а мотопехотные части – пехоте, вместе с формированием моторизированных пехотных дивизий. В качестве дальнейшей диверсификации были сформированы легкие дивизии с небольшим количеством танков. Их подчинили кавалерии, хотя и с условием, что в будущем, после получения достаточного количества танков, они приобретут полный статус танковых дивизий. Танковые войска подверглись сокращению и имели в своем составе лишь чисто танковые части. Для руководства всеми тремя танковыми дивизиями был создан штаб 16-го корпуса. Его вместе с двумя другими корпусами подчинили командованию особой 4-й группы, куда входили все легкие дивизии и моторизированная пехота. Этой группой командовал генерал-полковник фон Браухич, руководивший первыми экспериментами в 1923 году и поставивший задачу изучать оперативное использование механизированных соединений.

Все это, по мнению Гудериана, было не слишком серьезно, тем более времени для экспериментов уже почти не оставалось. В 1936 году Гитлер окончательно толкнул Германию на путь агрессии, который можно было уподобить ходьбе по туго натянутому канату над глубокой пропастью. В марте, когда заводы поставили производство современной военной техники на поток, правда, пока еще недостаточный, и танковые дивизии перестали быть только номерами на бумаге, он решил размять мускулы и ремилитаризовал Рейнскую область. К концу того же года до генералов из ОКХ, которые были информированы лучше остальных, дошло, что фюрер бесповоротно встал на тропу войны. В целях пропаганды Гитлер пустил в оборот слово «блицкриг» – молниеносный удар воздушными и сухопутными силами по намеченной стране. Кампании должны завершаться в максимально короткие сроки, ибо Гитлер, по словам генерала Томаса, «…всегда отвергал любые меры подготовки к длительной войне (мобилизацию экономики) ради создания новых дивизий», а также в целях пропаганды. В прессе, в военных периодических изданиях и на публичных лекциях Томас выступал против теории блицкрига, «…потому что во мне крепла уверенность, что новая война в Европе будет означать новую мировую войну, для которой экономических ресурсов одной Германии, без сильных союзников, будет недостаточно». Но Гитлер надеялся осуществить территориальные приобретения без войны.

Гудериан принадлежал к числу тех, кто не разделял мнение Томаса относительно блицкрига: он верил в него. До 1937 года Гудериан направлял все свои усилия на сохранение танковых войск как части сил обороны – хотя к этому времен их ценность как ударной наступательной силы стала уже очевидна. Осенью 1936 года Лутц предложил написать книгу, в которой ясно излагались бы взгляды на причины создания танковых дивизий и их роль. Цель – генерировать поддержку возможно большего числа единомышленников. В ту зиму Гудериан в большой спешке – ведь у него было много и других дел – писал «Внимание! Танки!». Эта книга представляла собой подборку его лекций, вместе с лучшими статьями и аргументами последнего десятилетия. В результате стиль книги получился неровным. Но произведенное впечатление оказалось значительным. Книга стала военным бестселлером, и на доход от нее Гудерианы купили свой первый автомобиль. Ее изучали разведотделы генштабов многих стран мира. С 1937 по 1939 год она являлась, наряду с книгами Фуллера (но не Лиддел-Гарта), одним из основных пособий в Военной академии австрийской армии, чей ведущий эксперт по танкам Людвиг фон Эймансбергер также выступал за создание танковых дивизий, базируясь на доктрине Фуллера.

Книга «Внимание! Танки!» не раскрывала никаких секретов – танки Т-III и Т-IV в ней не упоминались, – а последние мысли об амбициозной роли танковых дивизий в глубоком прорыве высказывались не слишком явно. Однако в некоторых разделах явно проявляется поддержка Гудерианом Гитлера в той мере, в какой политика последнего помогала ему в достижении своих целей. Гудериан цитировал речь фюрера на смотре автотехники в 1937 году: «…Именно благодушие, если не сказать праздность, громко протестует против всех революционных инноваций, требующих новых усилий от ума, тела и духа». «Уж это неопровержимо: замена конной тяги моторами ведет к самым радикальным техническим и, следовательно, экономическим изменениям, которые когда-либо происходили в мире». Чтобы ликвидировать зависимость Германии от импорта нефти и каучука, был разработан и введен в действие четырехлетний план, ответственность за выполнение которого нес Герман Геринг. Это позволяло снять возражение против создания механизированных сил со стороны оппонентов, утверждавших, что во время войны Германия не сможет обеспечить их горюче-смазочными материалами и покрышками. Однако в своем резюме Гудериан шел гораздо дальше призыва к созданию сил обороны: «Одно ясно, лишь сильные нации продолжат свое существование, и воля к самоопределению может стать реальностью, только если будет опираться на необходимую мощь. Обязанность политики, науки, экономики и вооруженны сил – стремиться к установлению политического могущества Германии. Мир может быть сохранен только в том случае, если армия будет обеспечена самым современным и эффективным оружием, техникой и толковыми командными кадрами… Однако неоспоримым фактом является то, что, как правило, новое оружие требует новых тактических и организационных методов. Новое вино не наливают в старые бутылки. Дела более важны, чем слова. Богиня сражений увенчает лаврами лишь самых отважных». 30-е годы были эпохой пропагандистов во главе с доктором Йозефом Геббельсом: Гудериан многому у него научился.

Эта книга польстила тщеславию Гитлера. Очевидно, ее автор именно на это и рассчитывал. Вальтер Неринг указывает, что до 1939 года Гудериан не часто встречался с Гитлером, да это было бы и удивительно для офицера такого невысокого ранга, ведь генерал-майором Гудериан стал только в августе 1936 года. Тем не менее, в этом отношении дела у него обстояли лучше, чем у начальника генерального штаба. Оппонент Гудериана, Бек, похоже, за все время пребывания в этой должности с 1935 по 1938 год имел всего лишь одну приватную встречу с Гитлером, и это, должно быть, больно било по самолюбию Бека.

По мере того, как Германия приближалась к Армагеддону, генералов раздирали все более противоречивые чувства. В ноябре 1937 года Гитлер объявил Бломбергу и Фричу о предстоящей экспансии на восток. Если потребуется, мы будем воевать, сказал он. Их ужас удивил его. Потеряв к ним доверие, Гитлер избавился от них. Предлогами послужили нарушения норм морали и нравственности. Причем обвинение против Фрича было шито белыми нитками. Отставка Бломберга и диффамация Фрича 4 февраля 1938 года глубоко обеспокоили Гудериана. Однако последующее возложение Гитлером на себя обязанностей Верховного Главнокомандующего, назначение Вильгельма Кейтеля главой ОКВ, Браухича – главнокомандующим сухопутными силами, а Рейхенау – командиром 4-й армейской группы и, следовательно, ответственным за развитие механизированных войск, едва ли вызвали у него неудовольствие. В отношении карьеры Кейтель мог сослужить ему неплохую службу, поскольку, помимо семейных связей, брат Вильгельма, Бодевин, служивший когда-то в одном полку с Гудерианом и приходившийся ему родственником по линии жены, теперь был генералом и возглавлял отдел кадров сухопутных войск. Все назначения и повышения в чинах проходили через него, так что Бодевин пользовался большим влиянием. И то, что Вильгельм Кейтель был простым подхалимом Гитлера (которого фюрер избрал с восклицанием: «Это именно тот человек, который мне нужен», после того, как Бломберг, тесть Кейтеля, заявил, что Вильгельм «человек, который управляет моей канцелярией, и больше ничего»). Им можно было воспользоваться в качестве еще одного канала прямой связи с фюрером, в особенности теперь, когда Гитлер явное предпочтение отдавал штабу ОКВ, сделав его своим личным инструментом. Штабу же сухопутных сил отводилась второстепенная роль. Гудериан приветствовал приход Рейхенау как «прогрессивно мыслящего, умного солдата, к которому я испытывал чувство товарищеской дружбы». Не могло не обрадовать его и собственное повышение в чине и должности. Он стал генерал-лейтенантом и командиром 16-м корпуса. Паулюс был у него начальником штаба.

Гудериан пришел на место Лутца, которого заставили уйти в отставку. Это обстоятельство не очень огорчило Гудериана. И все же письмо, написанное Гретель 7 февраля, передает смутную тревогу, хотя из него и явствует, что Гудериан ни на секунду не подозревает Гитлера в причастности к тому, что произошло:

«Каким бы приятным и почетным ни было мое новое назначение, я принимаю его с легким сердцем, потому что нам предстоят серьезные и настоящие дела, и борьба мнений потребует сил и выдержки. Мне придется проявить хладнокровие. Доклад Гитлеру [в связи с делами Бломберга и Фрича] позволил разобраться в тех событиях, которые, к сожалению, произошли. Фюрер, как обычно, проявлял тончайший такт и деликатность. Остается надеяться, что решение будет одобрено его коллегами [нацистскими вождями]».

Это письмо следует сравнить с высказываниями Гудериана в «Воспоминаниях солдата», где он говорит о 4 февраля как о втором, самом черном дне за все время существования главного командования германской армии, защищает Фрича и критикует Браухича за то, что тот предпринял серьезные шаги, не став ждать официального заключения следственной комиссии по делу своего предшественника. В то время он указывает, что «для большинства [германских генералов] истинная суть дела осталась неясной». Это письмо свидетельствует также о том, что Гудериан рассматривал Гитлера отдельно от партии.

Вскоре подоспело и первое «серьезное и настоящее дело» – приказ командовать войсками, которые должны были первыми перейти австрийскую границу 12 марта 1938 года. Эта честь вызвала у Гудериана беспредельное волнение. Волновался он еще и потому, что наконец-то представлялась возможность продемонстрировать танковые войска и их настоящий потенциал в длительном периоде. Такая же возможность показать себя представилась соединению войск СС. По предложению Гудериана, переданному Гитлеру Зеппом Дитрихом, командиром «Лейбштандарта», машины были украшены флагами и зелеными ветвями «в знак дружеских чувств». Гудериан испытывал дружеские чувства и к Дитриху, бывшему ландскнехту, представлявшему собой еще один канал прямой связи с Гитлером. Последний называл Дитриха «одновременно хитрым, энергичным и жестоким» – описание, подходящее большинству лучших военачальников мира.

Гордо стоя возле Гитлера на балконе в Линце, когда фюрер обратился к народу, Гудериан был глубоко тронут единением германской нации. Такие же чувства испытывала и его жена, писавшая в те дни своей матери:

«Трудно поверить, что Австрия стала частью Германии. Один Рейх, один народ, один фюрер. Тому, кто не понимает, что Гитлер – великий человек и вождь, ничем не поможешь. Я глубоко растрогалась и плакала от радости… Я ощутила невероятную гордость оттого, что моему мужу довелось пережить это историческое событие в непосредственной близости от фюрера. Фюрер в нескольких случаях тепло пожимал ему руку и был очень доволен на удивление быстрым маршем по Австрии. Танковые войска удостоились особой похвалы». А затем она приготовилась возглавить жен гарнизона, приветствовавших цветами австрийские войска, когда те прибыли в Германию на переподготовку.

Отгремела медь праздничных оркестров, и Гудериан с обычным рвением принялся за устранение выяснившихся недостатков. А те были довольно значительными. Из-за различных неисправностей на марше из строя вышло около 30 процентов танков. Возникли проблемы и со снабжением горючим. Гудериан работал в лихорадочном темпе, стараясь повысить уровень боеготовности трех танковых дивизий своего 16-го корпуса. На политическом небосклоне появились новые тучи, на этот раз сгустившиеся над Чехословакией. Яблоком раздора стало немецкое меньшинство в Судетах. Учения осени 1937 года, на которых Гудериан выступал в качестве посредника, выявили серьезные упущения в деятельности тыловых служб, повторившиеся и во время марша по Австрии. Война осенью 1938 года казалась вероятной (в мае Гитлер отдал Кейтелю приказание готовиться к вторжению в Чехословакию), и нельзя было терять ни дня. Однако в строю находилась лишь малая толика танков Т-III и Т-IV, а их оснащение рациями продвигалось явно недостаточными темпами.

Как обычно, теория танковых операций далеко опережала практические возможности. В работе, написанной в 1937 году в ответ на критику, прозвучавшую на страницах официального издания Генерального штаба «Военно-научного обозрения», формулировалась оригинальная концепция создания быстрых танковых групп, оперировавших самостоятельно. Гудериан поставил на обсуждение тему: «…Пока наши критики не предложат новый и лучший метод успешной наземной атаки, не являющейся самоубийством, мы будем и дальше полагаться на танки, использованные надлежащим образом…» Его вера основывалась на стратегической скорости: «…Быть способным двигаться быстрее, чем прежде, продолжать движение, несмотря на огонь противника, и, таким образом, затруднять ему создание новых оборонительных позиций». Это существенно отличалось от доводов, обычно приводимых другими, – о скорости как средстве тактической защиты от огня противника, чему Гудериан никогда не придавал особого значения, считая, что «…лишь при исключительно неблагоприятных обстоятельствах неприятельская артиллерия сможет оказать серьезное воздействие на передвижение танков». Как обычно, он не мог сдержать свое сардоническое остроумие:

– Говорят «Мотор – это не новое оружие, а просто новый метод перевозки оружия вперед». Хорошо известно, что двигатели внутреннего сгорания не стреляют пулями…

Такие уколы на совещаниях или в статьях не прибавляли ему друзей из числа оппонентов в высоких чинах, у которых напрочь отсутствовало чувство юмора.

Донесения с мест, где в 30-е годы происходили танковые бои, не очень благоприятствовали делу Гудериана. В 1935 году итальянские легкие танки плохо зарекомендовали себя в войне со слабо вооруженными эфиопами. То же самое – ограниченный опыт японцев на Дальнем Востоке, имевших танки высокого качества, и в Испании, где в бой бросили устаревшие T-I, входившие в состав легиона «Кондор». Это было сделано по совету майора риттера фон Тома и принесло плачевные результаты. И фашисты, и республиканцы применяли танки, первые – немецкие и итальянские, а вторые – русские, в небольших количествах. Танковым войскам не оказывалось должной поддержки, а потому те не могли достигнуть серьезных успехов.

Тома, баварец и холостяк с очень переменчивым настроением, слал Гудериану раздражавшие того донесения, в которых сообщалось, что танки не оправдали себя, и нет никакой надобности оснащать рацией каждую машину. Донесения поступили в тот критический период, когда Гудериан с огромным трудом выбивал фонды на закупку нового оборудования, и мешали его усилиям по наращиванию мощи танковых войск. Гудериан упорно доказывал, что танки в Испании применялись там, где их не следовало применять. В книге «Внимание! Танки!» он заявлял: «Ни война в Абиссинии, ни гражданская война в Испании не могут считаться, по нашему мнению, «генеральной репетицией» относительно эффективности бронированных боевых машин». Однако с его стороны это было лишь попыткой обструкции. Факт оставался фактом, операции сестры танковых войск, бомбардировочной авиации, рассматривались именно в этом свете, как демонстрация наилучшего средства, способного принести победу в войне. Леденящие кровь репортажи о воздушных налетах, в результате которых погибли тысячи людей и разрушались сотни зданий, печатались на первых страницах мировой прессы и усиливали позиции теоретиков воздушной войны, утверждавших, что с помощью ударов по гражданскому населению можно достичь решающего перелома в ходе войны. Танки не могли похвастать подобными достижениями и потому пользовались гораздо меньшим почетом и при распределении приоритетов в отношении финансирования стояли гораздо ниже авиации.

Гудериан искренне уверовал в справедливость своих требований и опасался, что оппоненты отнимут у Германии плоды его трудов. Вне всякого сомнения, он присвоил себе роль военного апостола. Иногда поступки Гудериана были нетипичными для него, и объяснялось это неимоверно возросшим нервным напряжением. Так, в 1938 году на учениях в присутствии Гитлера случилась ужасная путаница, причиной которого были бессмысленные приказы командира штаба 1-м танковым полком. Гудериан был в бешенстве. На разборе учений Браухич и генерал фон Бласковиц ограничились тем, что слегка пожурили офицеров, проявивших некомпетентность, а возможно, даже втайне позлорадствовали, став свидетелями подобного провала в одной из частей Гудериана. Однако Гудериан построил своих нерадивых подчиненных в шеренгу и без обиняков высказал все, что о них думал. Там присутствовал и его старший сын, тогда молодой офицер. По его воспоминаниям, сцена была ужасной. Отец метал громы и молнии, однако младшие офицеры, сослуживцы сына, восприняли это как должное. Необычным оказалось и то, что вслед за этим разносом Гудериан понизил в должности несколько старших офицеров, к чему прибегал весьма редко. Он привык извлекать максимальную пользу из всего, что было в его распоряжении – людей, пространства и техники.

Стрессы и перегрузки, которым подвергались начальники Гудериана, начали теперь отражаться и на нем самом. Бек, трагическая фигура, не сумевший превратить свои убеждения в дела, принадлежал к числу тех очень немногих старших офицеров, которым хватило проницательности, чтобы понять – Гитлер представляет собой угрозу для Германии. Бек не оставлял попыток убедить Браухича занять твердую позицию в деле Фрича, в феврале 1938 года ложно обвиненного в скандальном поведении. Браухич отклонил предложение Бека. Убежденный, что нападение на Чехословакию явится непоправимой ошибкой, Бек осмелился возражать самому Гитлеру на том основании, что Германия не готова к войне. Однако Браухич и здесь не решился бросить вызов избранному представителю народа и предал Бека. С этого времени, что бы ни делали генералы, ничего, кроме открытого мятежа, не могло остановить Гитлера. Бек подал в отставку, начались поиски более покладистого начальника штаба. Возможным преемником Бека в течение некоторого времени считался Гудериан. Об этом вспоминал генерал Вермонт, с 1933 по 1939 год часто встречавшийся с ним и вынесший из этих встреч впечатление о нем как о «…страстном танкисте – и ничего больше». Вряд ли кандидатура Гудериана на авторитетный и очень высокий пост начальника генштаба рассматривалась всерьез. Уже одно упоминание об этом не могло не вызвать антагонизма среди встревоженных генералов. Гудериану не только не хватало необходимого генеральского стажа и престижа для такой августейшей должности, но вдобавок он был 138 представителем фракции военного меньшинства и явным фаворитом Гитлера. В конце концов, дела у Бека принял Франц Гальдер и продолжил линию оппозиции Гитлеру, хотя и с меньшим рвением.

Диалог между Гитлером и Гудерианом теперь приобрел характер личных контактов. Приглашения на обед или в оперу неизменно приводили к дискуссиям о проблемах танковых войск. Привычка отводить Гудериану ведущую роль в военных операциях стала почти формальностью. Так, 16-му корпусу после Мюнхенского соглашения, отсрочившего войну, поручили оккупировать Судетскую область. 5 октября Гудериан писал Гретель о тех «страданиях и преследованиях», которые пришлось вынести немцам при чешской власти – они «потеряли всякую надежду». В «Воспоминаниях солдата» он повествует о восторженных толпах, приветствовавших фюрера и его войска. Когда Гитлер сел в автомобиль Гудериана, «он в очень дружеской манере пожал мне руку… Очень великий человек!» – писал Гудериан. «Такая победа без единого взмаха меча – пожалуй, беспрецедентное явление в истории. Разумеется, это стало возможным только благодаря тому, что в наших руках был новый, острый меч, и мы проявили твердую волю пустить его в ход, если бы мирные средства оказались исчерпанными. Этот отважный человек преследовал очевидные цели, не оставляя ни у кого ни тени сомнений».

Далее он рассказывал об оккупации: «…укрепления противника оказались не такими сильными, как о них думали, но все же лучше брать их таким способом». О «…нескрываемом удовлетворении каждого, включая министра иностранных дел, фон Риббентропа, что войны удалось избежать». Говорил и о том, что с Рейхенау у него нет никаких расхождений: «Мы пришли к полному согласию. От его штаба было мало пользы. Жаль!» В тот момент в Германии, пожалуй, мало кто не согласился бы с Гудерианом в его оценке Гитлера. Несправедливый Версальский договор был ликвидирован, и при этом не пришлось пожертвовать ни одной человеческой жизнью. Однако долговременные последствия этого шага оказались более зловещими. Тогда Гудериан не придавал им особого значения, настолько некритичным было его отношение к фюреру.

Когда программа перевооружения стала набирать темпы, выяснилось, что ресурсов катастрофически не хватает. Австрийский ломоть оказался не по зубам германской экономике, и на горизонте замаячил призрак инфляции, тем более что Гитлер, проглотив Судеты, готовился к захвату всей Чехословакии. Политика министра экономики, доктора Шахта подвела финансы страны к пропасти. Присоединение Австрии и Судет скорее увеличило, а не уменьшило долг Германии. В 1937 году Шахт установил ограничения на военные расходы как по времени, так и по количеству, и в январе 1939 года, будучи президентом рейхс-банка, предложил министру экономики объявить Рейх банкротом, отказавшись предоставить очередную ежемесячную ссуду. По словам Геринга, уполномоченного по выполнению четырехлетнего плана, Шахта сразу же уволили. Однако мировое общественное мнение уже было настроено против Германии, и Гудериан, посетивший Британию в это время, должен был почувствовать такую перемену.

Когда в марте 1939-го была оккупирована вся Чехословакия, и Гитлер стал оказывать давление на Польшу, в умах генералов уже не оставалось сомнений относительно того, по какому пути их ведут. По отношению к гитлеровскому режиму и его политике сотрудников генштаба, как и гражданское население, можно было условно разделить на три категории. К первой категории относились такие, как Гудериан, те, кто приветствовал гитлеровский режим как средство возрождения престижа и авторитета Германии, кто гордился армией, которую они строили заново, и кто был зачарован новыми видами оружия. Вполне понятно, что это чувство обостряло честолюбивое желание увидеть свои идеи воплощенными в действительность. Эта группа, пожалуй, очень опасалась поляков и ненавидела коммунистов. Западные державы являлись противовесом для их весьма агрессивных устремлений, потому что были слишком сильны. Вторая категория включала военных и гражданских лиц, при Гитлере лишившихся своих должностей или третировавшихся им, и потому питавших к нему неприязнь – например, Гаммерштейн-Экварт и Шахт, а также Бек, выступавший за мир главным образом потому, что считал, что Германия не готова к большой войне. В этом отношении Гудериан был с ним согласен, потому что слишком хорошо знал несовершенства танковых войск и всей остальной армии. И, наконец, третья категория – огромное большинство, те, на кого Гитлер одел свой хомут, кто соглашался со второй категорией, но не подали в отставку, не были уволены и продолжали тянуть лямку, стараясь не слишком глубоко вникать в суть дел, которыми они занимались. Бек и его единомышленники постепенно создадут движение активного сопротивления. Гальдер будет обсуждать с заговорщиками планы убийства Гитлера, когда наступит подходящий момент, и при этом станет лавировать и давать туманные обещания, а когда дойдет до дела, пойдет на попятную, ссылаясь на присягу на верность Гитлеру, принятую войсками 3 августа 1934 года, или на чувство долга перед армией в надежде, что, оставаясь на службе и не уходя в отставку, удастся сделать что-нибудь полезное. Однако, оспаривая некоторые планы Гитлера, тем не менее, Гальдер выполнял его приказы и продолжал заниматься подготовкой войны.

Такой же линии придерживался и главнокомандующий фон Браухич, вторая жена которого очень симпатизировала нацистам. Фон Браухич безучастно наблюдал, как генеральный штаб из мозга армии превращается в механизм исполнения решений политического руководства. Он лишь изредка делал попытки навести относительный порядок в армейской иерархии, пресечь кумовство и коррупцию. В Австрии и Судетах он вместе с Гитлером наблюдал за триумфом Гудериана и решил того попридержать, сначала в союзе с Беком, а затем с Гальдером, то ли из страха, что Гудериан, сочувствовавший нацистам, может оказаться опасным соперником, то ли просто из зависти. Точной причины мы теперь уже не узнаем. Однако с этого времен становится очевидным, что противники Гудериана перенесли центр тяжести своей критики с его идей на личность автора.

Существовал еще один фактор, который не могли игнорировать ни военные, ни гражданские деятели, хотя его значение временами преувеличивали. Имеется в виду культ личности Гитлера. Немалая часть населения смотрела на него как на бога, поднявшего Германию из глубин депрессии, сократившего безработицу и вернувшего народу чувство гордости за свою родину. Геббельс поддерживал эту идею. Низшие слои германского общества относились к чести своей страны с не меньшим благоговением, чем высшие. Политическое чутье, которым генеральный штаб никогда особенно не отличался, на этот раз не подвело его диссидентствующих сотрудников, понявших, что без поддержки народа любая попытка обуздать Гитлера обречена на провал. Они еще не забыли вид революционных солдат и толп в 1918 году, а Гитлер, пожалуй, был самым способным демагогом своего времени, обладавшим даром наэлектризовывать многотысячные толпы. Он очень ловко облекал все, что делал, в одежды кажущейся законности и справедливости.

Но даже в этом случае старшие германские офицеры, наблюдавшие методы его Добровольческого корпуса вблизи и знавшие, что ядро нацистской партии состояло из закаленных ветеранов, неспособных реадаптироваться к нормальной жизни, не должны были питать иллюзии относительно дел, которые эти люди могли натворить. Уж о преследованиях евреев они не могли не знать. Есть данные, подтверждающие, что Рейхенау, например, одобрял подобную политику. Гудериан уклонялся от этой темы. Во всяком случае, его причастность к расовым преступлениям не задокументирована, что, впрочем, едва ли должно удивлять. Хоть Гудериан и ненавидел коммунистов и с опасением следил за возрождением Польши, ему нельзя приписать какие-либо расовые или религиозные предрассудки. Ничего в его произведениях не дает оснований для предположений на этот счет, скорее наоборот. Можно с полной уверенностью заявить, что немецкие офицеры были совершенно слепы, если в 1938 году не могли распознать надвигающуюся опасность мировой бойни. В то же время они, конечно, не могли предвидеть «Конечного решения» и всех его ужасных последствий, потому что в то время этот кошмар был просто невообразим.

Существовал рубеж, перейдя который Гитлер и его соратники не могли не потерять авторитет Гудериана. Речь идет в данном случае о деле Фрича. Возмущение Гудериана тем, как обошлись с покойным Главнокомандующим, беспардонной клеветой и невнятным оправданием, сквозь зубы произнесенным Браухичем, не предназначалось только для страниц «Воспоминаний солдата». Та откровенность, с которой Гудериан выразил свое уважение к Фричу на параде в Гросс-Борне в августе 1938-го, устроенном в честь бывшего главкома, ни у кого не вызывала сомнений относительно того, на чьей стороне его симпатии. Несмотря на присягу, данную Гитлеру, Гудериан упрямо соблюдал старые прусские традиции – воздерживался от одобрения захвата Гитлером остальной части Чехословакии в марте 1939 года, однако, как обычно бывало в сложных политических ситуациях, в действие вступил механизм личной безопасности. В «Воспоминаниях солдата» нет комментариев, просто рассуждение о его отношении к военным обязанностям и описание работы по отбору из чешских арсеналов военной техники и снаряжения для нужд вермахта. Воздержавшись от протеста, позднее Гудериан не стал задним числом оправдывать зло, причиненное негерманскому народу. С другой стороны, Гудериан был слишком доверчив. Его старший сын вспоминает: «Мы были настроены скептически, потому что Германия свернула с законного пути объединения всех немцев в одно государство». Позднее он задал отцу вопрос, и, отвечая на него, Гудериан воспользовался «…аргументом, я думаю, исходившим от Гитлера, что необходимо уничтожить авианосец в середине Германии, принимая во внимание отношение западных стран». В 1939 году Гудериан слишком охотно поверил складным басням Гитлера.

Что касается Гретель, то в самый пик кризиса в сентябре 1938 года та заняла иную, более сдержанную позицию. Часть эйфории улетучилась к 29 сентября, когда она писала: «Самым чудесным подарком было бы сегодня известие из Мюнхена, что мир сохранен. Если это не удастся, нам понадобится вся наша храбрость и вера. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы быть достойной женой и матерью воинов». Конечно, Гудериан, сталкиваясь с проблемами в личных делах, неизменно полагался на поддержку жены, однако нет основания думать, что он внимательно прислушивался к ее суждениям по политическим вопросам. В это время он вот-вот должен был стать инструментом политического маневра, одним из нескольких невольных пособников Гитлера, задумавшего разрушить военную иерархию. Одним из залогов политического успеха Гитлера являлась раздача обещаний, на которые тот не скупился, одним обещая одно, а другим совершенно противоположное. Продолжая эту политику, фюрер, похоже, смог вбить клинья между различными группами работников генерального штаба. Трудно сказать, имел ли он в виду какую-то определенную цель, или сделал это просто так, на всякий случай. Не исключено, что, увидев в Гудериане и командовании танковыми войсками источник раскола в вооруженных силах, он воспользовался ими, чтобы расширить существовавшую брешь. В октябре 1938 года Гитлер предпринял вмешательство в военные дела, якобы для укрепления командования танковыми войсками, и предложил (очевидно, с подачи Браухича и при поддержке последнего) создать пост начальника мобильных войск, которому бы подчинялись все моторизированные войска – танки, пехота и кавалерия. Гудериан, не зная, что изменения уже одобрены Гитлером, отказался, поскольку этот пост не давал ему достаточно власти, чтобы преодолеть сопротивление ретроградов в Верховном Командовании. Свои соображения он подробно изложил Гитлеру (после того как вмешался Бодевин Кейтель), тот успокоил его, пообещав предоставить возможность личного обращения к фюреру, если ему начнут чинить препятствия. Чтобы окончательно умаслить Гудериана, ему присвоили звание генерала танковых войск, однако, как он писал впоследствии: «Естественно, о том, чтобы я напрямую обратился в письменном виде к Гитлеру, никогда даже не возникало и вопроса, несмотря на трудности, появившиеся сразу же».

Такова суть версии, изложенной Гудерианом в «Воспоминаниях солдата». Однако его старый друг, Герман Балк, работавший в то время в штабе в отделе In6 и занимавшийся вместе с полковником фон Шеллом моторизацией, говорит, что пост начальника мобильных войск был создан по подсказке Шелла в рамках козней Браухича и Бека (линию которого затем продолжил Гальдер), не желавших, чтобы Гудериан играл значительную роль. Шелл, позднее ставший помощником статссекретаря, свел на нет попытки Балка скоординировать политику в отношении танков и моторизированных войск, и тогда Балк попытался устроить встречу для устранения разногласия. Усмехнувшись, по словам Балка, Гудериан согласился, а вот Шелл отказался наотрез. Этот отказ был неизбежен, если подобные козни действительно имели место, и если он действовал по указке главнокомандующего. Доказательств в поддержку этой версии пока нет. Гудериан, похоже, не знал об этих кознях, хотя, с течением времени, несомненно, понял, что кое-кто в военной верхушке вставляет ему палки в колеса. Интересно, однако, что он не держал зла на Шелла и позже даже помог ему, когда тот попал в беду. Но это была уже вторая попытка увести Гудериана в сторону, последовавшая сразу же после того, как пошли слухи о его возможном назначении главой генерального штаба.

Гудериан вполне обоснованно считал, что, будучи генерал-лейтенантом и командиром 16-го корпуса, сможет добиться более внушительных успехов. Как и следовало ожидать, все его усилия добиться скоординированности действий кавалерии и танковых соединений наталкивались на неослабевающее сопротивление. Гудериан стал политическим катализатором, а не военным коагулянтом. В то же время он начал завоевывать признание даже у своих противников, как человек, к мнению которого прислушивался сам фюрер, и который в трудную минуту мог выступить в роли посредника, чтобы уменьшить все увеличивавшийся разрыв в отношениях между ними и главой государства. Пока что противники пытались держать его под башмаком, давая возможность заниматься стерильной в политическом отношении деятельностью, имея в виду политику принятия больших решений. Гудериану позволили тратить как угодно энергию свою и своего небольшого и преданного штаба на бесплодные усилия объединить еще не сформированные как следует танковые войска и кавалерию. Его подход к проблеме был бескомпромиссным в главном. Гудериан пытался поставить перед кавалерией новые задачи, вытекавшие из ее современной роли, позволившие ей действовать эффективно в такой войне, какую он себе представлял. Однако наставления и уставы, которые Гудериан привел в соответствие с современными требованиями и убеждал генштаб принять, были отвергнуты. Кавалерия успешно уклонялась от любых предложений по модернизации, так как не хотела пересаживаться с лошадей на технику, и ощущала поддержку главнокомандующего и начальника генштаба.

Было объявлено, что в случае мобилизации Гудериан займет пост командира резервного пехотного корпуса. Это обрекало его на роль статиста и изолировало от бронетанковых войск, одним из основателей которых он являлся. Либо хорошо рассчитанное оскорбление – вполне логичный шаг со стороны тех, кто строил против него козни, – либо глупость, подлившая масла в огонь. Гудериан пишет: «Потребовалось приложить немало сил, чтобы добиться отмены этого приказа». В этом не приходится сомневаться. Скорее всего, это Гудериану пришлось пустить в ход свою дружбу с Кейтелем. Однако сам он по этому поводу хранит молчание, и нам остается лишь строить догадки, как именно обстояло дело. Не удивительно, однако, что в этот сложный момент труды, вышедшие из-под его пера, отражают пессимистические тенденции, крайне нехарактерные для Гудериана. Возможно, он чувствовал, что традиции слишком сильны.

Лето 1939 года прошло в суматохе интенсивной подготовки к войне, в которой Германия могла победить лишь чудом. Парады в Берлине, когда танки Гудериана шли фалангой по улицам и площадям под одобрительные крики сотен тысяч обывателей, вызывая уважение иностранных наблюдателей, а самолеты Геринга с воем проносились над головами, являлись лишь фасадом, скрывавшим реальное положение дел. Однако они должны были создать впечатление, которое было частью огромного блефа, задуманного Гитлером. Гудериан же, не вникая в политические мотивы, коротко отозвался об этом бряцанье оружием как о «скорее утомляющем, чем внушительном» зрелище. Как и многие представители новой механизированной армии, он уделял мало внимания внешней стороне дела, хотя и понимал, насколько важно иметь удобную и красивую форму, которая нравилась бы солдатам. Его танкисты были одеты в эффектные черные комбинезоны и такие же береты. Во многом схожую форму приняли в танковых войсках Великобритании.

Кризис нарастал, и Гудериан вскипал всякий раз, когда видел, как впустую тратятся время и силы. Честолюбие подстегивало его, соперники из армейской верхушки держали его на коротком поводке и не давали достичь даже ближайших целей. И все же, хотя в этой борьбе Гудериан тратил, казалось бы, всю энергию, он умел находить возможность расслабиться. На военные дела уходило практически все время, однако, когда подворачивался случай, он отодвигал работу на задний план, правда, ненадолго. В отличие от Шлиффена Гудериан не мог не получить удовольствие от вида красивой долины, «не имевшей никакого значения в военном отношении». Не мог, как Роммель, сидеть в опере и в то же время размышлять о том, как в предстоящем наступлении развернуть лишний батальон. У создателя танковых войск было много общего с его британским коллегой, Перси Хобартом, человеком неистощимой энергии, таланта и рвения, зачастую расходуемого на борьбу с ветряными мельницами. Ему тоже ставили палки в колеса и пытались направить по ложному пути. Каждый из них в моменты серьезнейшего стресса мог писать трогательные, нежные письма своей жене и сбрасывать с плеч тревоги и волнения военной службы, переступив порог родного дома.

Однако в августе 1939 года путь к дому становился все более далеким. Событие, которое потребует неимоверного напряжения всех сил и способностей, должно было вскоре поглотить их всех.

Глава 6

РЕВАНШ В ПОЛЬШЕ

В течение всего лета напряжение в отношениях с Польшей росло, во многом благодаря усилиям германских спецслужб. Гудериан и его штаб были заняты разработкой планов больших учений, на которых механизированным дивизиям предстояло подвергнуться очень серьезной, по сравнению с предыдущими, проверке. Эти маневры требовали проведения первых стадий мобилизации. Во всех частях никак не заканчивалось обучение экипажей. В учениях предполагалось задействовать свыше 3000 танков, но лишь 98 из них – Т-III, и 211 – Т-IV, т. е. большую часть составляли танки устаревших типов, легкие Т-I и Т-II. Однако почти во все части уже поступили системы связи, оснащенные самой современной техникой. Значительно улучшилась и работа частей тылового обеспечения. Затем произошли изменения, которые вряд ли можно назвать неожиданными. 22 августа Гудериану приказали принять командование вновь сформированным 19-м корпусом, начальником штаба которого являлся Неринг. Этот корпус дислоцировался в Гросс-Борне под кодовым наименованием «Штаб укрепрайона Померания», и занимался строительством полевых укреплений вдоль границы с Польшей. На следующий день Гитлер объявил о подписании с Советской Россией пакта ненападении и приказал своим вооруженным силам 26 августа атаковать Польшу. Подготовка была еще в самом разгаре, мобилизация только начиналась, но механизированные части находились уже в полной боевой готовности. Некоторые из них еще в июле доукомплектовывались резервистами.

Способность Польши защищать себя главным образом базировалась на яростной решимости отстоять вновь обретенную, причем совсем недавно, независимость. Современного оружия у нее почти не имелось, только 255 танков, в основном устаревших типов, и 360 самолетов против 1250 у Германии. Что касается методов ведения боевых действий, то польское командование полагалось на линейную оборону и позиционную войну с участием конницы и пехоты так, как в 1920 году. Подобных методов придерживались и западные союзники Польши – французы и англичане. Быстрой помощи от них ожидать не приходилось, поскольку для мобилизации огромных армий, унаследованных от предыдущей эпохи, им требовались недели. Да и сама Польша никак не могла успеть мобилизовать все свои вооруженные силы, которые по штатам военного времени должны были состоять из 45 дивизий и 12 бригад. Немцы просто не дали для этого времени. Всему остальному миру, к своему огромному удивлению, предстояло узнать, что у Польши не осталось ни малейших шансов – шесть танковых и четыре легких дивизии при массированной поддержке с воздуха смогли за несколько дней достичь того, на что остальным 45 немецким кавалерийским и пехотным соединениям потребовались бы недели и даже месяцы. Как выразился профессор Майкл Говард: «В 1939-40 гг. немцы достигли почти уникальных успехов, если учесть, что практический опыт был минимален… они сумели по-настоящему оценить значение технических новинок для военной науки, взяв их на вооружение и создав новую доктрину. Мне трудно вот так, экспромтом, подыскать аналогичный пример из истории. Обычно обе стороны начинают одинаково и делают ошибки». Если бы Говард вместо слова «немцы» употребил «Гудериан и его приверженцы», то был бы совершенно прав.

По иронии судьбы, Гудериану не довелось принять участие в первом, основном, ударе бронетанковых сил, действующих в составе группы армий «Юг», которой командовал генерал-полковник Герд фон Рунштедт (начальник штаба – фон Манштейн). Удар на Варшаву наносили две танковых и три легких дивизии из Силезии. Местность благоприятствовала продвижению танков. В авангарде находился 16-й корпус, выпестованный Гудерианом. Теперь им командовал генерал кавалерии Эрих Гепнер. Наступление развивалось стремительно с первого же дня войны, 1 сентября. По дипломатическим причинам война началась на четыре дня позже – а должна была начаться 26 августа. 19-й корпус Гудериана, имевший в своем составе три дивизии – 3-ю танковую и 2-ю и 20-ю моторизированную (причем последние две не имели ни единого танка), – возглавлял наступление группы армий «Север» (генерал-полковник Федор фон Бок) и 4-й армии (генерал артиллерии Гюнтер фон Клюге) и встретил гораздо более сильное сопротивление в «Польском Коридоре», выполняя задачу потенциально менее выгодную. Поляки располагали сильно укрепленными позициями, вдобавок продвижение немцев затруднялось двумя естественными водными преградами – реками Вислой и Браке. И все же именно масштаб этой сложной задачи дал Гудериану возможность продемонстрировать универсальность и маневренность своего детища при минимуме времени на подготовку.

Польская кампания

24 августа – в канун сражения, как он ошибочно полагал, – Гудериан написал бодрое письмо Гретель: «Нам нужно держать ухо востро и готовиться к напряженнейшей работе. Надеюсь, все пойдет хорошо и закончится быстро… Что касается западных держав, не ясно, что они предпримут, хотя сюрпризы исключить нельзя, но теперь у нас есть, что этому противопоставить.

Ситуация в целом улучшилась, мы можем приступить к работе, уверенные в победе…» Одобрительная ссылка на пакт с СССР, который Гудериан приветствовал, как начало наведения мостов с Россией. Он понимал, как волнуется сердце матери за своих двух сыновей, ведь оба служили в армии и вскоре вместе с остальными танкистами должны были принять крещение огнем. Однако: «Пожалуйста, будь мужественной женой солдата и, как это часто бывало и раньше, примером для других. Мы сами связали свою судьбу с военными тревогами и теперь должны с этим мириться».

Гудериан нигде не показывает, что его мучают угрызения совести в связи с нападением на Польшу. Было бы удивительно, если бы он испытывал что-либо похожее. Для многих пруссаков Польша являлась неестественным, уродливым образованием, наростом, нацией, появившейся на свет за счет коренных прусских земель. С 1918 года она представляла постоянную угрозу для восточной границы Германии. Немецкой пограничной охране на востоке приходилось отражать набеги как большевиков, так и поляков. Особое удовольствие Гудериану доставляло обстоятельство, что предостояло принять участие в возвращении прежней семейной собственности. В письме к Гретель он говорит: «…Старые семейные поместья, Гросс-Клония, Кульм приобретают теперь особое значение… Случайно ли эта роль отведена мне?» Однако Гудериан не присутствовал на совещании главнокомандующих, которое проводил Гитлер 22 августа, хотя, вне всякого сомнения, он был в курсе того, что Браухич обещал фюреру «быструю войну». И хотя слухи, ходившие в высших военных кругах о том, что англичане и французы на этот раз не пойдут на компромисс, вероятно, не обошли Гудериана стороной, о секретном приказе Гитлера также от 22 августа он вряд ли мог слышать: «Я приказал перебросить на восток мои части «Мертвая голова» с заданием убивать без жалости и пощады всех мужчин, женщин и детей польской национальности или польскоязычных». И если бы даже знал, все равно ничего не смог бы этому противопоставить, ведь политические и военные круги Германии в своей деградации уже миновали ту точку, до которой поворот на 180° еще был возможен. Генералы и офицеры, у которых варварские расправы над мирным населением вызывали отвращение, могли лишь в некоторой степени смягчить худшие проявления зла, творившегося чудовищем, появившимся с их благословения и при их поддержке. Для восстания или каких-либо актов открытого неповиновения эти офицеры были слишком неорганизованны, кроме того, такие действия шли в разрез с традиционным менталитетом большинства из них. Те, кто никогда не оказывался в ситуации, подобной сложившейся в 1939 году в Германии, склонны утверждать, что поведение генералов должно было быть иным, но следует взглянуть на ситуацию с точки зрения генералов и задать себе вопрос, сколько генералов англо-американских войск осмелилось бы заявить открытый протест, столкнувшись с акциями, вызывавшими их неприятие, такими, как бомбардировки гражданских объектов, означавшими тотальную воздушную войну против гражданского населения?

Гудериан, как и следовало ожидать, решил нанести главный удар на правом фланге своего 19-го корпуса силами 3-й танковой дивизии, которая могла проникнуть глубоко в тыл противника, используя выгодный ландшафт местности. С обоих флангов полоса наступления дивизии проходила между двух рек. Действуя таким образом, Гудериан сможет быстро захватить семейный очаг в Гросс-Клонии. Обе моторизированные дивизии должны были наступать в менее выгодных условиях – чувствуется, что Гудериан придавал их роли мало значения.

Он находился в передовой колонне 3-й танковой дивизии в штабном бронеавтомобиле новейшей конструкции, оборудованном радиостанцией, позволявшей поддерживать связь как со штабом корпуса, так и с любыми другими частями, входившими в его состав. Описание первого дня боевых действий, данное в «Воспоминаниях солдата», изобилует драматическими ситуациями, когда негодование и нетерпение Гудериана достигли критической точки. Все недостатки, выявленные в предыдущие десятилетия на учениях, которых он так опасался, никуда не исчезли. Первыми гнев Гудериана вызвали артиллеристы, в утренний туман открывшие без приказа пальбу наугад. Его броневик попал в вилку, и водитель, испугавшись, свернул в кювет. Затем он прибыл к реке Браке и обнаружил там полный застой. Наступление приостановилось, и на месте, чтобы отдать необходимые распоряжения и возобновить движение, не оказалось ни единого старшего командира. Когда до семейного поместья Гудерианов было уже рукой подать, командир 6-м танковым полком вдруг остановился, посчитав, что водный рубеж слишком сильно укреплен, командира же дивизии, Гейра фон Швеппенбурга нигде невозможно было отыскать. Гейра, по его словам, вызвали в штаб группы армий на совещание: непростительное легкомыслие со стороны командира необстрелянной, совершенно не имеющей боевого опыта части, нуждающейся в его личном руководстве, которую нельзя было ни на миг бросать на произвол судьбы. Пример подал молодой командир танка, обнаруживший уцелевший мост, очевидно, впопыхах не взорванный поляками. Его инициатива, одобренная командиром 3-й мотопехотной бригады, опять привела войска в движение. Вскоре пехота при поддержке танков переправилась через реку практически без потерь. Пострадала лишь уязвленная гордость Швеппенбурга, громкие протесты которого против вмешательства Гудериана были слышны еще много лет спустя. Швеппенбург, разумеется, завидовал Гудериану, обогнавшему его в плане карьеры. Его жалоба на то, что 1 сентября 1939 года с ним обошлись несправедливо, полностью безосновательна, ведь в решающий момент его не оказалось в нужном месте, он не выполнил приказ командира корпуса.

Его штаб, а также пехотные офицеры побаивались польской кавалерии, и это беспокоило Гудериана, который объезжал войска, появляясь то здесь, то там, и пытался вселить уверенность в солдат и офицеров, впервые оказавшихся под огнем неприятеля. Командир, приказавший отступать при известии о приближении польской кавалерии, вызвал у него презрение. Строки, в которых Гудериан описывает охватившие его при этом чувства, вызывают улыбку: «Когда ко мне вернулся дар речи, я спросил командира дивизией, слышал ли он, чтобы кавалерия противника когда-либо смогла обратить в бегство померанских гренадеров». Последовало заверение, что позиции будут удержаны. Лишь благодаря личному руководству Гудериана, все время находившегося в авангарде атаки, удалось организовать наступление мотопехотной дивизии на Тухель. Этот первый двадцатичетырехчасовой опыт имел жизненно-важное значение для обретения танковыми войсками уверенности. Гудериан, ни на минуту не выпускавший нитей командования на передовой из своих рук и не вылезавший из гущи боев, своим бесстрашием и безусловным авторитетом сделал победу просто неизбежной. Несмотря на ворчание некоторых старших офицеров, большинство солдат и офицеров по достоинству оценили заслуги своего командира. Его талант произвел на них глубокое впечатление. На фотографиях, сделанных после 1-го сентября, на лицах солдат, разговаривающих с Гудерианом, легко читается откровенное обожание.

Поляки дрались отчаянно, но их сопротивление было все же разрозненным. Так, Поморская кавалерийская бригада отважно атаковала танки 3-й танковой дивизии. Это было одной из многих бесполезных попыток предотвратить катастрофу. Развертывание поляками своих войск сразу же затормозилось из-за налетов немецкой авиации на центры коммуникаций. Воспользовавшись этим, немецкие танки могли, почти не встречая сопротивления, совершать глубокие рейды и уничтожать колонны противника прямо на марше, помогали пехоте и саперам штурмовать укрепления, передвигались по пересеченной местности, обходя противников с фланга всякий раз, когда фронтальная атака терпела неудачу. Танки постоянно были в движении и действовали совершенно самостоятельно в рамках организационной структуры танковой дивизии со всеми службами. Не баловала их поддержкой и бомбардировочная авиация, совершавшая налеты главным образом на объекты в глубоком польском тылу. Средства, обеспечившие непосредственный контакт между наземными войсками и ВВС, еще находились в зачаточном состоянии. Не удивительно – люфтваффе не очень-то горели желанием оказывать прямую поддержку армии. В параграфе 16 полевого устава ВВС говорилось: «Задачей люфтваффе является служить этой цели [разгрому вооруженных сил противника и подавления воли противника к сопротивлению] ведением войны в воздухе как части общего ведения войны». Генерал-лейтенант Вольфрам фон Рихтгофен, экспериментировавший с тесной воздушной поддержкой наземных вооруженных сил в Испании и позднее завоевавший себе репутацию командующего воздушным флотом, осуществлявшим самые эффектные, опустошительные операции в тесном контакте с танковыми дивизиями Гудериана, был противником пикирующего бомбардировщика.

Трудности, с которыми столкнулась 3-я танковая дивизия, явились, скорее, результатом плохой организации работы тыловых служб, а не сопротивления противника. Небольшие танки Т-I и Т-II с их слишком тонкой броней не могли выдержать попадания снарядов даже легкой полевой артиллерии поляков и огня из противотанковых ружей. Танков T-I II и Т-IV было очень мало, хотя обслуживали их экипажи из парадных частей, что давало несомненное преимущество. Однако вечные проблемы с запчастями и горючим на восточном берегу реки Браке рассекли 3-ю танковую дивизию надвое, чего вполне можно было бы избежать, если бы танки не встали намертво с пустыми баками, а в это время колонны автоцистерн с горючим простаивали в ожидании приказа двигаться вперед, к танкам, израсходовавшим горючее к концу первых суток. Штаб корпуса во главе с Нерингом, а также дивизионные и полковые штабы не оставляли без внимания ни одну неувязку или поломку, стараясь решать все проблемы на месте своими силами, когда сопротивление поляков в «Коридоре» было сломлено к 5 сентября, и в боях наступило временное затишье. Решающий вклад в победу внес корпус Гудериана, отрезавший пути отхода для основных польских формирований и отразивший все их попытки вырваться из окружения. Таким образом, бронетанковые войска сделали все, на что, по утверждению Гудериана, были способны – прорвали лобовой атакой оборону противника, вели преследование его отступающих частей и удерживали позиции, подвергаясь давлению противника – и все это совершалось в том молниеносном темпе, который, как настаивал Гудериан, ни в коем случае нельзя терять.

Описывая в письме к Гретель от 4 сентября первый день боев, он подшучивает над своими успехами, скорбит о павших и отдает должное неприятелю. «Серьезные потери были нанесены нам у Гросс-Клонии, где танковая рота потеряла одного офицера, одного курсанта и восемь солдат из-за внезапного исчезновения утреннего тумана [несмотря на воздушные налеты, польские артиллеристы часто дрались до конца]. В решающий момент я вмешался и взял на себя руководство боем, поскольку наши войска были немного оттеснены назад. Первой достигла рубежа ночью 3-я танковая дивизия. Остальные не смогли так быстро преодолеть сопротивление ожесточенно сражавшихся поляков… бои в лесистой местности привели к большим потерям. Введя в бой еще одну пехотную дивизию и преодолев еще несколько кризисов в тяжелых боях, нам удалось полностью окружить противника в лесах к северо-западу Швеца. 4 сентября кольцо окружения стянулось туже. Было захвачено несколько тысяч пленных, батареи легкой и тяжелой артиллерии и много амуниции. В этих огромных лесах бродит еще огромное количество разрозненных групп поляков, потому стычки будут продолжаться еще некоторое время. Войска дрались великолепно, их боевой дух высок». Затем следует перечисление фамилий павших офицеров и упоминание о восторге, охватившем Гудериана при встрече с младшим сыном Куртом в том месте, «откуда были видны башни Кульма», его родины.

Лейтенант Гейнц Гудериан. 1908 г.

Г. Гудериан с женой и сыном в 1915 г.

Радиостанция германской армии, 1914 г.

Этим шведским танком LK II управляет Г. Гудериан. 1928 г.

Во время учений в Куммерсдорфе: Бломберг, Гитлер, Геринг, Гудериан.1934 г.

Оперативный штаб в действии. Польша, 1939 г.

Штабная деятельность. Гудериан читает поступающие донесения. Польша, 1939 г.

Танкисты вермахта во Франции. 1940 г.

«Гнев вызывает жажду» Во время марша к границам Швейцарии. Франция, 1940 г.

Гудериан и Рундштедт после французской кампании. 1940 г.

Война в России: Гудериан после поездки на линию фронта. Лето 1941 г.

После налета советских бомбардировщиков. Лето 1941 г.

«Тигр»

«Пантера»

Первая встреча с советскими Т-34

Начальник Генерального штаба вермахта с бойцами «Гитлерюгенда».1944 г.

Гудериан и Венк. Осень 1944 г.

Гретель уже уловила возбужденное настроение мужа и 5 сентября написала: «Я знаю, что мои мужчины – лучшие солдаты. Пусть Бог вернет их мне с Победой, чтобы Германия смогла, наконец, обрести мир… Я сгораю от желания знать, где и как сражаются твои войска… Я следила за тем, как ты трудился, не щадя своих сил и здоровья, и теперь пусть Бог вознаградит тебя неоспоримым успехом».

Важное, имевшее значительные последствия для карьеры Гудериана событие произошло 5 сентября, когда представился случай показать Гитлеру, Гиммлеру и их свите места, где еще пару дней назад шли тяжелые бои. Приехавших опекал офицер, когда-то командовавший 10-м егерским, – Эрвин Роммель. Теперь Роммель являлся начальником полевого штаба Гитлера. Впервые фюрер получил возможность наглядно увидеть суть современной войны. Он избавился от некоторых иллюзий, но образовательный процесс оказался поверхностным – так покажет время. И все же, в его вопросе, заданном Гудериану при виде разбитой вдребезги польской артиллерии, заключался глубокий смысл: «Это сделали наши пикирующие бомбардировщики?» На что последовал гордый и выразительный ответ Гудериана: «Нет! Наши танки!» Потери его корпуса убитыми составили лишь 150 человек. В сознании фюрера начала происходить ломка стереотипов, установившихся под влиянием Геринга с его тезисом о всемогуществе авиации. Теперь у Гитлера возникла мысль, что на суше истинным доминирующим оружием являются все-таки бронетанковые войска. Ему показали, что танки вездесущи, и экипажи, находящиеся в них, неплохо защищены, а воздушная мощь имеет свои пределы. В пользу такого вывода говорило также быстрое продвижение других бронетанковых соединений к самым воротам Варшавы и в гористой местности на юге. У каждого человека с непредвзятым суждением не оставалось и тени сомнения, что даже на местности, не благоприятствующей применению танков, танковые дивизии могут оказать решающее влияние на исход боевых действий.

Однако кампания, хотя уже и выигранная, была еще далека от завершения. На следующий день 19-й корпус переправился через Вислу и пересек Восточную Пруссию, пройдя близ Барнштейна. Сосредоточившись на немецком левом фланге, он изготовился к броску на юг, в направлении Брест-Литовска. Командир корпуса получил возможность немного расслабиться, пока штаб занялся черновой работой. Это было неотъемлемой частью характера Гудериана – умение быстро и на короткое время забывать о серьезных делах, – ставшее его стилем жизни. Ночь 6 сентября он провел в кровати, на которой когда-то спал сам Наполеон, в замке Финкенштейн, что в немалой степени польстило самолюбию. Следующим вечером, пока войска подтягивались к исходным позициям, он отправился охотиться на оленей и подстрелил огромного старого самца. Гудериан не контролировал своих штабистов, предоставив возможность спокойно заниматься своим делом, и те справедливо считали, что им очень повезло с таким командиром. Через несколько часов Гудериан опять принялся за составление планов. Приказ от Бока начать наступление уже поступил, и теперь Гудериан стремился внести некоторые изменения, чтобы полностью использовать ударный потенциал своего корпуса, возросший после того, как в его состав взамен 2-й моторизированной дивизии была включена 10-я танковая. Он хотел получить определенную свободу действий. Первоначальный план, разработанный ОКХ для группы армий «Север», которой командовал фон Бок, не предусматривал стремительных атак танковых соединений. 19-й корпус должен был поддерживать 3-ю армию и продвигаться со скоростью пехоты. По оценке ОКХ, польская армия уже потеряла способность оказывать организованное сопротивление, потому необходимость посылать крупные немецкие группировки еще дальше на восток отпала. Верховное командование сухопутных сил вздохнуло с облегчением еще и потому, что опасалось активизации англо-французских сил на Западном фронте. Тот факт, что союзники Польши до сих пор не сделали этого, упустив выгодный момент, когда основные силы Германии были заняты в Польше, удивил германских генералов. И все же ОКХ запретило своим войскам заходить восточнее линии Острув Мозовецки – Варшава. 8 сентября Гудериан представил Боку свои возражения против этих ограничений, однако внезапно обнаружилось, что группа армий «Юг» еще не захватила Варшаву и не форсировала Вислу, как утверждалось в первых преждевременных донесениях из штаба. Поляки крепко потрепали 4-ю танковую дивизию, потерявшую 57 из 120 танков и пытавшуюся с ходу ворваться в польскую столицу. По некоторым признакам польское командование готовило крупное контрнаступление на запад по реке Бзура. В этих изменившихся обстоятельствах Бок получил разрешение поставить перед 19-м корпусом более широкие задачи и передал его в подчинение 3-й армии, поставив ее на левый фланг и нацелив на Брест-Литовск, находившийся значительно восточнее Варшавы, по сути, в глубоком тылу поляков. Пока Рундштедт и Манштейн готовили тактический охват на Бзуре, Гудериану представилась возможность, о которой он давно мечтал, – стратегический охват с севера на юг большой массой танков.

21-й корпус уже начал наступать и форсировал реку Нарев, преодолевая отчаянное сопротивление Наревской группировки противника. Первоначально ему оказывала поддержку 10-я танковая дивизия. Однако, как только эту дивизию перебросили на левый фланг, где 19-й корпус развивал стремительное наступление, темпы продвижения 21-го корпуса значительно замедлились. Здесь, как и повсюду, пехота, не имевшая поддержки танков, медленно подавляла оборону противника, державшегося до последнего. Туго пришлось и пехотному полку 10-й танковой дивизии. Изменения плана в последнюю минуту вызвали некоторое замешательство в 19-м корпусе, чьи неопытные войска не имели стратегического опыта. К тому же, передовые части посылали по радио сообщения, в которых преувеличивали свои успехи, что создавало ложную картину происходящего. В результате начало операции оказалось очень рискованным. С 10-й танковой дивизией произошла та же история, что и с 3-й танковой в первый день войны. Ее командиры находились слишком далеко в тылу, чтобы разобраться в ситуации и держать ее под контролем. Ввиду отсутствия управления наступление застопорилось. Танки оставались на своем берегу реки, ожидая паромов или наведения переправы, пехота не могла продвинуться дальше ни на шаг. Лишь к 6 часам вечера 9 сентября на другом берегу оказалось достаточное количество танков, чтобы пехота поднялась в атаку, которая сразу же принесла успех. Гудериан прибыл туда и приказал соорудить мосты для переправы танков на следующий день.

После его отъезда в штаб корпуса, на передовой опять наступило замешательство. Ночью командир 20-й моторизированной дивизии, которой приказано было форсировать реку справа от 10-й танковой, потребовал, чтобы в его распоряжение предоставили мосты, предназначавшиеся Гудерианом для танков. Это требование было удовлетворено. Из-за сильного сопротивления 18-й польской пехотной дивизии, с которой 21-й корпус уже имел неприятное знакомство и которая теперь с боями отступала на юг, продвижение осуществлялось медленно. Теперь настал черед 20-й моторизированной дивизии соединиться с 18-й, обе танковые дивизии начали наступать к реке Буг. И тут же оказалось, что лишенная брони пехота, совершая глубокий рейд, подвергается большому риску. Почти сразу же 20-я моторизированная дивизия запросила помощи, и 10-ю танковую пришлось повернуть ей на выручку. Тем временем, 3-й танковой дивизии, двигавшейся впереди на левом фланге, стала угрожать опасность от остатков Наревской группировки и Подлясской кавалерийской бригады, притаившейся на левом фланге и в тылу в районе Гродно и Белостока. В «Воспоминаниях солдата» Гудериан игнорирует эту угрозу, однако журнал боевых действий 19-го корпуса расценивает ее по-иному. Неринг сразу же встревожился, тем более, что в ночь с 10 на 11 сентября ему со штабом не удалось присоединиться к Гудериану, потому что польские войска перерезали дорогу.

Гудериан признает, что преждевременно перебазировал штаб за Нарев: в этом не было нужды, ведь рации обеспечивали вполне надежную связь, а при переезде штаба управление обычно нарушается. Более того, командир, постоянно передвигающийся по дорогам там, где идут боевые действия, подвергается значительной опасности, а в тот момент эта опасность возросла, так как поляки активизировали свое контрнаступление. Сам Гудериан также был отрезан от дивизии, и его пришлось спасать подразделению мотоциклистов, а 12 сентября отрезанным на несколько часов оказался уже командир 2-й моторизированной дивизией, мчавшийся впереди своего соединения, переданного под командование Гудериана. Так наказывалась самоуверенность вкупе с неспособностью понять, что в районе ожесточенных боев с сильным противником даже танковые дивизии так же уязвимы, как и другие войска, а сравнительная безопасность, присутствующая при передвижении большой массы войск, сводится к нулю, пока не будут воссозданы условия неограниченной мобильности.

Подобные условия восстановили в полной мере 13 сентября, когда 18-я польская дивизия капитулировала. Теперь ОКХ воспользовалось выгодным положением 19-го корпуса, оказавшегося на востоке в глубоком польском тылу. 19-й корпус должен был прикрывать с фланга остальные немецкие силы, находившиеся западнее. Чтобы обезопасить его от фланговой атаки из лесного массива восточнее, на помощь перебросили 21-й корпус. Тут же возникли проблемы, связанные с регулировкой дорожного движения. Дело не только в огромном потоке автомобилей и бронетехники 19-го корпуса, устремившемся с севера на юг по плохим дорогам к Брест-Литовску, но и в том, что этот корпус под прямым углом пересекал другой полк транспорта, более медленный, в основном на конной тяге, принадлежавший 21-му корпусу, двигавшемуся с запада на восток. Система регулировки дорожного движения была разработана задолго до войны. Штабы взяли функционирование этого механизма под жесткий контроль, и вся операция была осуществлена с минимумом заторов. 19-й корпус вышел на оперативный простор и 14 сентября достиг Брест-Литовска. Обе танковые дивизии шли впереди, а моторизированные двигались, чуть поотстав, на флангах. Залогом победы была скорость. 3-я танковая дивизия ворвалась в Забину, когда польские танки еще только разгружались из эшелона, и уничтожила их.

Польский гарнизон Бреста отказался капитулировать, надеясь на неплохо сохранившиеся форты старой крепости. Гудериану представилась еще одна возможность продемонстрировать универсальные качества танкового корпуса, организовав полномасштабный фронтальный штурм, нисколько не уступавший по мощи штурмам, проводившимся в прошлом пехотой при поддержке тяжелой артиллерии. 16 сентября танки, артиллерия и пехота 10-й танковой и 20-й моторизированной дивизий были брошены в хорошо подготовленную атаку на крепость, а 3-я танковая и 2-я моторизированная дивизии продолжали наступать в южном направлении, выполняя задачу, поставленную перед корпусом. Но если этому наступлению ничего не могло помешать, то преодоление брестских фортификационных сооружений оказалось непростым делом. Поляки сражались с отчаянием обреченных, кроме того, имел место случай, когда огонь германской артиллерии накрыл свою же пехоту, которая в результате произошедшего замешательства не смогла следовать по пятам огневого вала, который был точен. На следующий день возобновившийся штурм совпал с попыткой поляков прорваться из крепости. Это, как писал Гудериан, означало конец кампании. Осажденные гарнизоны по всей стране еще продолжали сражаться некоторое время, спасая честь польского оружия, однако вторжение русских войск в восточную Польшу перечеркнуло все возможные надежды поляков на организацию плотно сцементированной обороны.

На заключительном этапе слышались раскаты еще одной грядущей бури. 15 сентября Бок решил разделить 19-й корпус на две части. Одна должна была двигаться в северо-восточном направлении на Слонин, а другая в юго-восточном направлении. Пехотному корпусу на выполнение этой задачи, по оценке Бока, потребовалось бы восемь дней, но моторизированные войска могли справиться гораздо быстрее. Координировать действия 19-го и 21-го корпусов должен был штаб 4-й армии под командованием Клюге. Гудериан пылко возражал против разделения своего корпуса на том основании, что оно нарушало принцип концентрации, священный в его философии танковой войны.

Это, как указывал Гудериан, сделало бы управление войсками почти невозможным. События, однако, предупредили планировавшуюся операцию, тем не менее, именно тогда у Гудериана зародилось недоверие к Клюге, тень которого омрачала в течение последующих пяти лет его отношения с ним и с Боком. И все же именно они порекомендовали наградить его рыцарским Железным крестом – честь, которую он воспринял с благоговением, поскольку «…она показывала мне признание моих заслуг в долгой борьбе за создание новых бронетанковых войск». Вполне вероятно, что Бок и Клюге руководствовались личными соображениями и рассчитывали, что часть лучей славы Гудериана падет и на них. А его достижения действительно оказались значительными. Он – и вместе с ним Бок и Клюге – мог гордиться тем, что его корпус за 10 дней прошел с боями, зачастую тяжелыми, 200 миль и, несмотря на ожесточенное сопротивление противника, понес потери меньшие, нежели другие подобные соединения. С 1 сентября он потерял 650 человек убитыми и 1586 человек раненными и пропавшими без вести – всего 4 процента списочного состава. Все потери вермахта в польской кампании составили 217 танков и 8000 военнослужащих убитыми. Наибольшие потери понесла пехота, причем группа армий «Север» потеряла лишь 1500 человек.

Быстрое и сокрушительное поражение Польши породило эйфорию, которая, однако, не могла заслонить понимание того, что решение самых серьезных проблем просто отодвинуто. Гудериан разделял разочарование солдат в том, что не сбылись прогнозы фюрера относительно автоматического выхода из войны западных держав после победы Германии, хотя это едва ли удивило его. В письме к Гретель от 4 сентября он пишет: «Тем временем политическая ситуация развивалась таким образом, что новая мировая война стала неизбежной. Все это продлится очень долго, и мы должны закалить свою волю и быть готовыми ко всему». Предстояла наступательная кампания на Западе, которой немцы побаивались, тем более, даже план еще не был разработан. Прежде всего, необходимо было быстро передислоцировать на запад армию, которая нуждалась в отдыхе и пополнении людьми и матчастью после передряг польской кампании. Первоначально это рассматривалось в качестве оборонительной меры против ожидавшегося, но так и не состоявшегося наступления французов. По меньшей мере, половина танков нуждалась в переборке ходовой части и двигателей. Вывод германских войск из зон, передававшихся русским, проходил в спешке, и некоторое снаряжение пришлось бросить, зато основная часть армии (включая Гудериана) не стала невольными свидетелями ужасов, творимых зондеркомандами СС в той части Польши, которая сохранилась за Германией. Гейнц Гудериан оставался там два месяца и вспоминает о том «отвратительном впечатлении», которое на него произвели еврейские гетто в Варшаве и Люблине.

Из польской кампании следовало извлечь вполне определенные и очевидные выводы, однако, несмотря на то, что немцы деятельно, с присущей им дотошностью, принялись за ликвидацию мелких недостатков и огрехов в работе тыловых служб, в методах и организации, было совершенно ясно – истинное значение достигнутого в Польше ускользнуло даже от их собственных командиров. В корне неверного понимания проблем лежало всеобщее убеждение, будто у поляков изначально не оставалось ни малейшего шанса, что им нечего было противопоставить огромной военной мощи Германии, – разумеется, с течением времени та, действительно, имела бы подавляющее превосходство над Польшей. Такое убеждение соответствовало тщательно отработанным аргументам, которыми оперировали представители противоборствующих лагерей в высшем командовании. Танковые войска и люфтваффе старались, каждый себе, урвать побольше ассигнований и фондов. История свидетельствует, что в рамках всеобъемлющей концепции воздушной мощи авиация в качестве инструмента силы играла важную роль. Но та же история напоминает нам, что захват и контроль территории противника осуществляются лишь наземными силами. Именно это и сделали танковые войска, причем с такой скоростью и эффективностью, что польское сопротивление просто не имело шанса адаптироваться к постоянно изменяющимся обстоятельствам. Объектом наибольшей критики при анализе боевых действий в Польше стала пехота, на которую по различным причинам валили все неудачи и промахи. Указывалось, что ей не хватало боевого пыла предков, и можно было предположить, что если бы сухопутные силы вели войну по-дедовски, на конной тяге и пешими переходами, как того хотел Бек, то кампания затянулась бы надолго, и за это время союзники успели организовать сокрушительное наступление на Западе. Отсюда можно было выдвинуть аргумент, что если бы не Гудериан с его идеей использования танковых групп для разгрома основных сил противника, война закончилась бы с иными для Германии последствиями. Кое-кто из военачальников оперировал в дискуссиях этим аргументом, но Гитлер сделал свои собственные выводы.

Тем временем Бок подверг серьезной критике действия пехотных дивизий (пытаясь, в частности, возродить в них чувство целеустремленности и решительности). Он также жаловался на неразборчивость и медлительность артиллерии, запаздывавшей с огневой поддержкой пехоты. Исходя из этого, Бок потребовал, чтобы артиллерия не задерживала пехоту и, более того, оказывала бы ей поддержку огнем прямой наводкой на передовой. По сути дела Бок повторял ранние аргументы Гудериана в пользу танка. Манштейн пошел еще дальше: «Требуются самоходные, гусеничные штурмовые орудия», – сказал он. Именно после этого приняли решение снять с вооружения танки T-I, как не отвечающие современным требованиям, и на базе их шасси установить чешские орудия большего калибра, защищенные броней и имевшие ограниченный угол поворота по горизонтали.

Гудериан не оспаривал эти решения, хотя противился любому отходу от башенного танка, считая это шагом назад. Он знал, что его танки не уступили в боях польским, многие из которых были лучше вооружены, и поэтому требовал усилить огневую мощь и вооружение германских танков и выражал неудовольствие командованием на низших уровнях. Легкие дивизии, почти не имевшие танков, проявили себя, как и ожидал Гудериан, неудовлетворительно, однако теперь, когда ежемесячный выпуск танков достиг 125 машин, и в распоряжении немцев были хорошо оснащенные чешские заводы, стало возможным подтянуть эти дивизии до уровня танковых. В то же время с легкостью удалось отразить наглое требование кавалерии усилить ее, хотя конные формирования продемонстрировали в последней кампании свою ужасную уязвимость. И все же «Большие маневры» в Польше не оказали серьезного влияния на фундаментальные возражения всему тому, что отстаивал Гудериан.

Единственное, что Гудериан был в состоянии сделать – это рекомендовать. Он лишился непосредственной власти, поскольку пост «начальника мобильных войск» упразднили в самом начале войны и представлять интересы танковых войск поручили командующему армией резерва, генерал-полковнику Эриху Фромму, человеку, не слишком расположенному к этим войскам. По мнению Гудериана, люди, на плечи которых возложили ответственность за танковые войска, «не всегда соответствовали важности задач, стоявших перед ними в современной войне». Тем не менее, если образованные немецкие военные специалисты не желали соглашаться с изменениями в военном искусстве, внесенными в него «маленькой войной» Гитлера в Польше, – а доказательствам в поддержку точки зрения Гудериана было несть числа, – то весь остальной недоверчивый и плохо информированный мир был еще менее склонен это сделать. Конечно, главные военные державы, в особенности соседи Германии, понимали, что первостепенную роль в разгроме Польши сыграли танки и авиация, но старались принизить их значение на основании неравенства сил сторон, выставляя Польшу беспомощной жертвой. Говорилось, что с Францией такие штучки не пройдут. Если бы Гитлер настоял на своем, то им бы не пришлось долго пребывать в сомнении, ибо Гитлер чувствовал себя на седьмом небе от своего успеха. Его самоуверенность раздулась до угрожающих размеров. Он видел действие своего нового оружия – это был вовсе не блеф. Не успели отгреметь последние залпы сражений в Польше и улечься пыль от гусениц танков, как фюрер 27 сентября отдал приказ готовиться к вторжению в Западную Европу, намерение, так встревожившее некоторых германских офицеров. Они отвергли его напрочь как сумасбродное, которое наверняка повлекло бы за собой начало Второй мировой войны, и реанимировали заговор с целью убить Гитлера. Среди диссидентов были Гаммерштейн, Бек и несколько гражданских лиц.

Гудериан не входил в число заговорщиков – он был последним, кому бы те могли сделать предложение присоединиться, – однако совсем не был удовлетворен тем, как шли дела в армии вообще, и в танковых войсках в частности. В октябре Гудериан обедал у фюрера после торжественной церемонии вручения Рыцарского креста, и ему показалось, что Гитлер уловил его настроение. Сидя по правую руку от фюрера, Гудериан с солдатской прямотой ответил на вопрос последнего, как он воспринял подписание с СССР пакта о ненападении. Гудериан сказал, что у него возникло ощущение безопасности, ведь пакт уменьшил вероятность войны на два фронта, которая погубила Германию в Первой мировой войне. В «Воспоминаниях солдата» он выразил удивление, что Гитлер посмотрел на него с изумлением и неудовольствием. Гудериан говорит, что только позднее до него дошло, как люто Гитлер ненавидит Советскую Россию. Впрочем, не исключено, что ответ Гудериана в действительности понравился фюреру, который пришел к убеждению, что большинство его генералов всем сердцем против войны, и, значит, против пакта. Наверное, фюрер даже обрадовался, что появился еще один человек в немногочисленном стане тех, кто признавал мудрость его дипломатии и не уклонялся от драки. Однако Гудериан, в отличие от столь многих его кол-лег-профессионалов, уверовал в непобедимую мощь Германии и в беседе, состоявшейся накануне следующего раунда битв, передал эту уверенность. Дело в том, что на 12 ноября было назначено начало наступления на Западном фронте, и генералы-диссиденты нажимали на Гальдера и Браухича, чтобы те заявили решительный протест против шага, казавшегося им фатальным.

5 ноября Браухич в докладе Гитлеру высказался против вторжения, точнее, за его отсрочку. Главным аргументом служили неблагоприятные погодные условия, с чем Гудериан, скорее всего, согласился бы, ведь раскисшие после долгих проливных дождей дороги остановили бы или, по меньшей мере, замедлили продвижение танков. Однако Браухич к тому же бросил тень сомнения на боевые качества немецкой пехоты, чем привел Гитлера в бешенство.

Главнокомандующий сухопутными силами стал мишенью для ожесточенных нападок. Гитлер обвинил как его, так и весь генеральный штаб в нечестности. Захлебываясь от злости и брызжа слюной, он, по словам Герлица, выкрикнул Браухичу в лицо, что знает о генералах, планирующих «еще кое-что помимо наступления, о котором он отдал приказ», – случайный выстрел наугад, буквально потрясший Браухича. Совершенно деморализованный главком отправился к начальнику штаба и написал заявление об отставке, которое Гитлер, как верховный главнокомандующий вермахта, отказался принять, точно так же отмахнувшись и от аналогичного предложения Кейтеля, почувствовавшего, что начал терять доверие фюрера. Дисциплина была восстановлена, диссидентам пришлось отказаться от заговора. Дело было не только в опасности разоблачения, но и в том, что Браухич и Гальдер потеряли способность к дальнейшему сопротивлению, а без них рассчитывать на успех не приходилось. Отсрочка наступления, последовавшая 7 ноября, была почти случайной – первая из многих задержек, которые происходили всю зиму с регулярными интервалами.

23 ноября Гитлер посчитал необходимым обратиться к своему генералитету с краткой нотацией, не оставившей у представителей высшей военной иерархии никаких сомнений по поводу его истинных чувств. По словам Гудериана, присутствовавшего там, Гитлер сказал следующее: «Генералы авиации, которыми целеустремленно руководит наш товарищ по партии Геринг, полностью надежны; на адмиралов также можно положиться в том, что они будут проводить гитлеровскую линию; но партия не может безоговорочно верить в лояльность армейских генералов». В то время Гудериан вместе со своим 19-м корпусом стоял у Кобленца, в составе группы армий «А» под командованием фон Рундштедта, готовясь к вторжению. Именно к начальнику штаба Рундштедта, своему старому другу Манштейну и обратился сначала Гудериан, чтобы поделиться своим недоумением по поводу выступления фюрера, задевшего их всех до глубины души. Манштейн согласился, что необходимо предпринять какие-то шаги, однако Рундштедт отказался что-либо сделать, считая, что это явится нарушением присяги. Ту же самую реакцию он обнаружил и у других генералов, к которым обратился, пытаясь организовать протест. Наконец посетил Рейхенау, который предложил Гудериану самому поговорить обо всем с Гитлером и устроил их встречу.

Об этой встрече существует воспоминание лишь одного Гудериана[6]. Ее описание соответствует характеру человека, превыше всего ставившего честь армии, человека, обладающего агрессивным, напористым духом, оживающим всякий раз, когда затрагивались его основополагающие жизненные принципы. Корреспонденция Гудериана не оставляет сомнений, что эта встреча действительно имела место, и если описание соответствует действительности, то оно противоречит утверждению Уилера-Беннета: «Не было сказано ни слова критики хотя бы мимоходом». Хотя следует помнить о том, что, как замечает Уилер-Беннет, большая часть выступления фюрера породила волну энтузиазма. Гудериан говорит, что целый час пробыл наедине с Гитлером. Он изложил причины, приведшие его сюда, – недоумение и обида армейских генералов, возникшие после того, как фюрер сказал, что он не доверяет им, и желание, чтобы кто-то от их лица поговорил с фюрером начистоту. В ответ Гитлер свалил все на главкома сухопутных войск Браухича, на что Гудериан отреагировал так: «Если вы считаете, что не можете доверять теперешнему главкому армией, значит вы должны избавиться от него…» Однако, когда Гитлер попросил его назвать подходящего преемника, и Гудериан не смог предложить ни единого приемлемого кандидата из числа высших военачальников, наступило молчание.

Произошла первая из тех сцен, которые впоследствии повторялись все чаще, когда Гитлер считал целесообразным потратить полчаса или более на то, чтобы убедить генерала, отличавшегося от других и, возможно, более симпатизировавшего ему. Фюрер разразился долгой и резкой обличительной речью по адресу генералов, все предшествующие годы сопротивлявшихся планам Гитлера, однако ничего конструктивного для решения проблемы таким образом, как того хотел Гудериан, так и не было сказано.

Сломленный и покорный Браухич остался главкомом, раскол между Гитлером и ОКБ с одной стороны и генеральным штабом и ОКХ с другой еще более усугубился. Факт, что Гитлер посчитал необходимым убедить Гудериана, весьма показателен. Возможно, он считал, что Гудериан, по причине своих «современных» взглядов и личной вражды с армейской верхушкой, стоит ближе к нацистской идеологии, чем многие прусские военачальники. В некоторой степени Гитлер, видимо, был прав, хотя Гудериан не был нацистом. Возможно, фюрер надеялся приобрести в его лице еще одного подхалима, который в будущем, подобно Кейтелю, выживет из ОКХ всех упрямцев. Если это так, то он безнадежно ошибался, ибо Гудериан органически был неспособен на угодничество. А может быть, просто хотел расположить к себе Гудериана, как ключевую фигуру в командовании самыми мощными ударными силами накануне очень трудной кампании – однако на практике Гитлер показал, что еще не полностью постиг значение танковых дивизий. Вероятнее всего, поведение фюрера мотивировалось сочетанием всех трех причин. Разумеется, ему важна была поддержка самого неординарного в профессиональном отношении военачальника, и в то же время он присматривался к Гудериану как к потенциальному главкому.

Гудериан, как и некоторые его коллеги, продемонстрировал абсурдность требования Секта, чтобы армия оставалась вне политики. Наоборот, он способствовал тому, чтобы та погрузилась в нее еще глубже, пусть даже против ее воли. Иногда утверждают, что Гудериан верил в политическую беспристрастность. Ну что ж, значит, это еще один пример непонимания им действительности, изолировавшего его от тех, с кем самой судьбой было предназначено сотрудничать, и вело к расхождениям во мнениях, подрывавшим его авторитет военачальника. И при всяком удобном случае германские генералы старались бросить камень в его огород. 21 января 1940 года Гудериан сердито писал Гретель:

«Недавний вечер у господина фон Р. [Рундштедт] начался довольно приятно, а закончился спором о танковых войсках, который начали он и Буш [генерал-полковник Эрнст Буш, командующий 16-й армией]. Это был спор, участникам которого недоставало понимания предмета спора, и они, после польской кампании, выражали даже неприязнь. Посчитав для себя участие в нем невозможным, я в глубоком разочаровании отправился домой. Эти люди больше не увидят меня в своем обществе. Совершенно бесполезно ожидать чего-либо от этой хорошо известной группы «товарищей». На этих людей можно возложить вину за то, что вот уже несколько месяцев наша незаменимая техника стоит недвижима под открытым небом, постепенно приходя в негодность. Ущерб от этой халатности не поддается исчислению».

«Однако этот идиотский спор – еще не все. В тот вечер я подхватил противную инфекцию и теперь не могу избавиться от насморка и простуды в самой, что ни на есть, злейшей форме. И мы по-прежнему ждем…»

«Следующие две недели я буду очень занят на курсах переподготовки. Все усугубляется тем, что у нас очень плохая учебная база. О, если бы нас оставили на наших базах! Но теперь этого уже не исправить».

«Морозно. Идет снег. По большому ручью плывут льдины. Пасмурно и скучно. Проходят месяцы, а будущее под большим знаком вопроса».

Получив это письмо, Гретель, вероятно, сочувственно улыбнулась, уверенная, что больной и впавший в уныние муж обязательно выздоровеет и, когда его хандра рассеется, простит своих обидчиков. На этот раз прощение далось ему легко. Гудериан недолго обижался на своих оппонентов, и 11 февраля после совещания, на котором будущая кампания обсуждалась как «военная игра», в бодром тоне писал Гретель: «Очевидно, фон Р. и сам понял, что я был прав, отстаивая свою точку зрения. После совещания он был сама доброта…» Меньшее значение имело то, что в этом же письме он жаловался: «Я страдаю от одиночества, мне то и дело попадаются случайные люди, с которыми я не могу свободно разговаривать, и поэтому все сводится к банальностям, а то, что на сердце, так и остается невысказанным». Однако это было концом периода изоляции. Перемена в настроении Рундштедта означала – фортуна повернулась лицом к создателю танковых войск, поскольку планы, которые они обсуждали, уже одобрил Гитлер. Гудериан получил возможность реализовать свою мечту.

Тем не менее, неустойчивое отношение к Гудериану со стороны германских генералов служило барометром общественного мнения немцев – не только к спорному вопросу ведения войны танками, но и относительно владения Гитлером ситуации. Как политик, Гитлер укрепил свое положение, но его претензии на роль «военного гения» пока еще выглядели сомнительными. Гудериан же протянул ему ключ, открывающий дверь к революции в военном деле, уничтожая ортодоксальные армии предыдущего десятилетия. В то же время Гудериан мог помочь фюреру доказать, что верховный главнокомандующий хотя и дилетант, но все же ни в чем не уступает профессионалам. От плана вторжения в Западную Европу зависело многое, не только исход одной военной кампании.

Глава 7

ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ ПО ВСЕЙ ФРАНЦИИ

Германский генеральный штаб не имел плана нападения на Францию, и времени для разработки такового оставалось в обрез, ибо по приказу Гитлера вторжение должно было начаться 12 ноября 1939 года, а к работе над планом приступили только 28 сентября. С самого начала Браухич и Гальдер почти не верили в осуществимость этой задачи, и потому едва ли может удивлять, что плоду их скрупулезных трудов не хватало вдохновения. По их мнению, было необходимо обойти линию Мажино, защищавшую французскую границу на участке от швейцарской границы до Лонгви, южнее Арлона, где созданные людским трудом оборонительные сооружения сочетались с якобы труднопроходимой местностью Арденн, представлявших собой естественный оборонительный рубеж. Браухич и Гальдер решили, что главный удар следует нанести севернее Арденн, в направлении на Намюр. На крайнем правом фланге оставалась Голландия, с которой рассчитывали справиться быстро. Левый фланг должен был прикрываться относительно сильной группировкой, наступающей через Арденны на реку Маас между городами Живе и Седаном. Таков в основных чертах план, осуществление которого постоянно откладывалось, пока 10 января 1940 года о нем не узнали западные союзники. В тот день один из штабных офицеров вылетел с важными документами из Мюнстера в Кельн. Сбившись с курса, самолет совершил посадку на территории Бельгии. Экипаж и пассажиров взяли в плен (по альтернативной версии, офицер все же успел сжечь секретные документы).

Задолго до января план подвергся острой критике. Манштейн доказывал, что он навряд ли обеспечит достижение полной победы, поскольку не предусматривает тотального уничтожения северной группировки противника и не создает благоприятной стратегической ситуации для нанесения вспомогательных ударов. Плану не хватало гибкости, да и глубина проникновения была незначительной. Манштейн полагал, что вторжение должно обеспечить быструю и полную победу, поскольку неудача приведет Германию к затяжной войне, которую страна будет не в состоянии выдержать. Он выступал за окружение крупных сил противника с последующим их уничтожением, как требовала стратегия Мольтке-старшего, и чего пытался, но не смог достичь Мольтке-младший, но что самому Манштейну и Рундштедту совсем недавно удалось в Польше. Гитлер также был недоволен планом, хотя, в смысле стратегической дальновидности, до Манштейна ему было далеко. 25 октября – еще до того как Манштейн ознакомился с планом ОКХ – фюрер предложил в дополнение к наступлению через Арденны направить главный удар через южный Маас на Амьен, а затем к побережью Ла-Манша, чтобы отразить большие силы противника. 31 октября, совершенно независимо от Гитлера, Рундштедт представил ОКХ хорошо аргументированный проект, очень похожий на тот, что родился в воображении Гитлера.

Гудериана, как признанного эксперта, своими познаниями в этой сфере явно превосходящего Браухича, Гальдера и остальных, также пригласили принять участие в дебатах, поскольку, несмотря на перебранку, все еще продолжавшуюся среди мелких сошек – сторонников и противников танковых войск, – никто в высшем командовании не сомневался, что успех предстоящего вторжения будет зависеть от действий авиации и танков. Да и в самом деле, чем были вызваны постоянные отсрочки начала операции, как не страхами, что неблагоприятные метеорологические условия воспрепятствуют вылетам авиации, и что танки завязнут в зимней грязи? После того, как 9 ноября Гитлер упомянул о своей идее Йодлю, тот обсудил ее с Вильгельмом Кейтелем, а Кейтель решил проконсультироваться с Гудерианом по вопросу о возможности прохода крупных танковых сил через Арденны. Гудериан в «Воспоминаниях солдата» не говорит об этом и пишет только о подобной дискуссии с Манштейном, состоявшейся во второй половине ноября. К тому времени он уже имел все расчеты относительно потребностей танковых сил, необходимых для осуществления этого замысла. Вне всяких сомнений, здесь немалую роль сыграл его личный опыт пребывания в Арденнах в горячие денечки 1914 года и в Седане, на штабных курсах в 1918 году, на основании которого он заверил Кейтеля – танки смогут пройти по Арденнам. Однако когда 11 ноября Гудериану сказали, что его 19-му корпусу, вероятно, придется возглавить наступление на Седан, он заявил, что двух танковых и одной моторизированной дивизии для этой задачи совершенно недостаточно. Позднее, когда Манштейн вплотную занялся исследованиями этого вопроса, в результате чего на свет появился еще более амбициозный план, Гудериан выдвинул гораздо более серьезные требования – теперь ему нужны семь мобильных дивизий в авангарде.

Зима приближалась, и Манштейн буквально засыпал ОКХ меморандумами и обращениями, пока, наконец, там не посчитали за лучшее избавиться от этого слишком настойчивого штабиста, назначив его командиром пехотного корпуса. Тем не менее, во мнении ОКХ произошел поворот. На январских учениях под командованием Рундштедта стала ясной возможность нанесения удара по Седану в стык между сильным северным флангом и его более слабым продолжением по Маасу. К заверениям Гудериана, что танковые дивизии смогут пройти через Арденны, форсировать реку и осуществить глубокое проникновение на территорию Франции, отнеслись с неприкрытым скептицизмом, если не презрением. Тот горький вечер в мужской компании явился кульминацией данного спора. Именно с того времени на грядущей победе стал отчетливо проявляться отпечаток личности Гудериана. Гальдер считал, что пехотные дивизии на Маасе должны догнать танковые, ведь лишь пехота может осуществить крупномасштабную операцию по форсированию водного рубежа с сильно укрепленными позициями противника. По его мнению, намерения Гудериана бессмысленны, и Рундштедт согласился с этим. Гудериан твердо стоял на своем и опровергал их обоих, высказываясь в пользу внезапного массированного удара: «…вбить клин, такой глубокий и широкий, чтобы нам не нужно было беспокоиться о наших флангах…».

Кое-кто из генералов поддержал Гудериана. Гальдер заколебался. Тогда Манштейн на очередном совещании у Гитлера, состоявшемся 17 февраля, воспользовался возможностью описать свой план. Фюрер воодушевился и на следующий день сказал Браухичу и Гальдеру, причем так, словно эта идея исходила от него самого, что это именно то, что ему нужно.

В результате работа над планом операции закипела вовсю. По новому плану главный удар наносился через Арденны. Лишь одна танковая дивизия, 9-я из 39-го корпуса отряжалась против Голландии, а еще две – 3-я и 4-я из 16-го корпуса – должны были действовать против Бельгии, наступая севернее Намюра. Двигаясь по северным склонам Арденн, 15-й корпус, в состав которого входили 5-я и 7-я танковые дивизии, должен был выйти к Маасу у Динана, прикрывая, таким образом, северный фланг 41-го корпуса под командованием Георга-Ганса Рейнхардта. Главной ударной силой в этом наступлении была особая танковая группа генерала кавалерии Эвальда фон Клейста, включавшая 41-й корпус, 19-й корпус Гудериана и 14-й корпус Виттерсгейма. Сама она входила в 12-ю армию генерал-полковника Зигмунда Листа, в свою очередь входившую в состав группы армий «А» под командованием Рундштедта. Рейнхардту дали только 6-ю и 8-ю танковые дивизии, а Гудериан, на которого возлагались все надежды, имел в своем распоряжении 1-ю, 2-ю и 10-ю танковые дивизии и отборный мотопехотный полк «Великая Германия». Всего в группе Клейста насчитывалось около 1260 танков, в основном Т-III и Т-IV, но были и танки без артиллерийского вооружения. Общее же число танков на Западном фронте к 10 мая составляло 2800. Во время наступления к Маасу этой группе была обещана первоочередная воздушная поддержка, а в ходе форсирования реки предполагался массированный бомбовый удар. Это устраняло необходимость передвижения по извилистым, узким дорогам, которые и без того займет бронетехника полностью моторизированных мобильных корпусов, тяжелая артиллерия и колонны грузовиков с боеприпасами.

Унылая зима вскоре сменилась бодрящей весной, и кампания нового сезона открылась молниеносными победами вермахта над Данией и Норвегией. Гудериан и другие командиры с головой ушли в боевую подготовку личного состава и планирование. Преобладали штабные учения по картам, поскольку нехватка горючего исключила интенсивные занятия на местности. Однако танковые экипажи несколько ночей упражнялись в вождении машин по трудным сельским дорогам. В целях экономии боеприпасов танки почти не выезжали на стрельбища, хотя артиллерия, включая длинноствольные 88-мм зенитные пушки, немало упражнялась в стрельбе прямой наводкой по малым целям, таким как амбразуры долговременных огневых сооружений. Пехота и саперы снова и снова отрабатывали технику форсирования реки в надувных лодках, переправу танков и наведение мостов. К последним двум операциям следовало приступить сразу же, как пехота захватит плацдармы на берегу противника. Учения на реке Мозель были в значительной степени приближены к действительности, потому что подходы к ней очень походили на подходы к Маасу. Гудериан, не жалея сил, сновал от одного участка к другому, понуждая своих подчиненных к полной выкладке сил, анализируя промахи и ошибки в методах, обобщая каждый урок и впитывая свежие идеи через Неринга и его штаб для дальнейшего их распространения и внедрения в 19-м корпусе, а так же, косвенным путем, и в других танковых соединениях, над перспективами которых он постоянно размышлял – хотя Гудериан уделял большую часть внимания своему корпусу, он никогда не забывал и о благе всех бронетанковых сил в целом. К этому времени уже все танкисты знали в лицо и уважали этого энергичного, напористого генерала с пытливым взглядом, задававшего толковые вопросы, лаконично комментировавшего выполнение различных задач на танкодроме или в бою. В объективности и справедливости его оценок не сомневался никто. «Быстрый Гейнц» был строг, но не придирчив. Отеческое отношение ко всем подчиненным, вне зависимости от их чина, создавало совершенно особую атмосферу. У тех, кому посчастливилось пережить войну, остались самые теплые воспоминания о Гудериане. В памяти многих остались его выражения, ставшие в то время крылатыми: «Klotzen, nicht Kleckern», что в переводе с немецкого означает: «Бей кулаком, а не растопыренной пятерней», или: «Увеселительные катания на лодках по Маасу запрещены». В отношениях Гудериана с солдатами преобладало чувство взаимного доверия, без которого не может состояться настоящий полководец.

Прорыв через Арденны

А как же сам Гудериан расценивал перспективы предстоящего рискованного предприятия, почти авантюры, когда-то казавшейся ему немыслимой, да и сейчас, когда многие его современники сомневались в успехе? В «Воспоминаниях солдата» он говорит, что сдержанность французов или их нежелание воспользоваться занятостью вермахта в Польше объяснялось скорее чрезмерной осторожностью, но этого было никак недостаточно, чтобы считать их неспособными нанести ответный удар. Другое дело, что, как было известно немцам, французская стратегическая и тактическая доктрина до сентября 1939 года диктовала необходимость позиционной войны, основываясь на темпах 1918 года. Хотя французы, по мнению немецкого верховного главнокомандования, превосходили вермахт по количеству танков (вместе с англичанами они действительно могли выставить около 4200 танков), можно было предположить, что французское высшее командование не станет создавать крупные танковые соединения, действующие на предельной скорости. Кроме того, радиус действия их раций уступал немецким, и сами рации в техническом отношении были еще «сырыми». Поэтому можно было ожидать, что французы рассредоточат свои танки по всему фронту и не смогут быстро реагировать на постоянные изменения ситуации. Это, по мнению Гудериана, окажется для них фатальным. Вместе с тем ему было известно, что последние типы французских танков «Сомюа-S35» и тяжелый танк типа ВI имели броню в два раза толще, чем немецкий Т-IV, а снаряды, выпущенные из их 47-мм орудий, гораздо лучше пробивали броню, чем немецкие аналоги. Таким образом, в танковых поединках немецкие машины могли оказаться в более уязвимом положении, так же как и пехота, у которой из противотанковых средств имелась лишь 37-мм пушка, точно такая же, как и на танках Т-III. Этот недостаток могло компенсировать использование на передовой, помимо полевой артиллерии, 88-мм пушек – это, а также возможность переиграть противника маневренными действиями на его флангах с заходом в тыл и ведением прицельного огня по слабым местам его бронетехники – занятие, в разгар боя требующее у наводчиков стальных нервов.

Немецкое командование имело в своем распоряжении подробные схемы укрепрайонов противника в Арденнах и на Маасе, что в немалой степени придавало уверенности. Ведя разведку всеми доступными способами, немцы установили – оборонительные линии французов обладают недостаточной глубиной и в ряде мест незавершены. Взвесив все данные, Гудериан решил, что имеются неплохие шансы на успех. Его танки должны были внезапным ударом смять сопротивление противника, несмотря на удобную для обороны местность Арденн, и прорваться к Маасу до того, как противник оправится от первоначальных поражений. Что касается его сомнений, то в дошедших до нас документах отражены лишь те, которые касались поддержки со стороны его начальников, хотя, отдавая им должное, следует заметить, что радоваться предстоящим сражениям мог лишь человек, обладавший непоколебимой уверенностью Гудериана. Гитлер же в отношении военной мысли чувствовал себя явно не в своей стихии. Хотя его «интуиция» подсказала курс действий, оказавшийся правильным, у него часто возникали сомнения, в результате чего он порой терял самообладание. Браухич и Гальдер с самого начала проявляли нерешительность и примкнули к сторонникам нового плана так поздно, что было невозможно полагаться на их последовательность в случае возникновении непредвиденной ситуации. Лист хотел, чтобы первыми Маас форсировали пехотные дивизии. Рундштедт, пребывая в неуверенности, продемонстрировал плохое понимание возможностей танковых войск, отказавшись даже разговаривать о нанесении глубоко проникающих ударов с плацдарма на Маасе. Клейст не имел опыта руководства танковыми соединениями, хотя ему, как кавалеристу, нельзя было отказать в инстинктивном стремлении к скорости и умении быстро разбираться в обстановке и распознавать возможности. Буш считал, что Гудериану вовсе не удастся форсировать Маас, а Бок, чью армейскую группу на севере лишили доминирующей роли, отводившейся ей по первоначальному плану, выразил мнение большинства, выдвинув вполне обоснованные (по обычным меркам) возражения. Он сказал Гальдеру:

«Вы будете ползти в десяти милях от фланга линии Мажино, осуществляя свой прорыв, и надеяться, что французы будут безучастно наблюдать за вами! Вы собираетесь запрудить массой танков узкие дороги Арденн так, будто угрозы с воздуха не существует вообще. А затем надеетесь дойти до побережья, имея открытый южный фланг на протяжении в 200 миль против основной массы французской армии!»

Здесь Бок ошибался, ибо информация о намерениях союзников, собранная за зиму, позволяла сделать вывод, что основная масса союзных армий в случае вторжения немцев в Голландию и Бельгию выступит на территорию Бельгии и, таким образом, создаст вакуум, который заполнит танковая группа Клейста. И все же однажды Гудериан назвал наступление через Амьен на Абвиль рейдом. Возможно, это слово он употребил чисто случайно; однако не исключено, что в данном случае имела место неуверенность в конечном исходе, и Гудериан был готов, если потребуется, отступить. Здесь проявилась гибкость мышления полководца, уделявшего внимание действиям танковых войск не только в наступлении, но и в отступлении, в чем верховное главнокомандование германской армии будет иметь возможность убедиться в будущем.

Штаб Гудериана готовился сниматься с места, а Гудерианом овладело состояние задумчивости, но никак не бравады или самоуверенности, о чем свидетельствует письмо к Гретель:

«Твоя догадка оказалась верной. Теперь я прощаюсь с тобой. Нам предстоят напряженные дни, и я не знаю, когда у меня появится шанс написать тебе снова. Мне бы хотелось лично сказать тебе «прощай». Сейчас это приходится делать при помощи безжизненного листка бумаги, и вся моя нежность остается невысказанной и невыраженной. В моей памяти еще свежо прекрасное последнее прощание, и даже недолгое повторение было бы для меня благословением, однако этому не суждено случиться. Благоухающая весной сельская местность кипит деятельностью, гармонирующей с всеобщим цветением, и поэтому, несмотря на всю уверенность, сердце наполняется нежной грустью. Теперь ты будешь своими мыслями стремиться к нашим мальчикам, и я желаю и надеюсь вместе с тобой, что после победоносной кампании ты сможешь прижать их к своей груди целыми и невредимыми. А теперь мы должны думать, как лучше выполнить поставленную задачу. Все прочее должно отойти на задний план… Я покидаю свое жилье, где разместился с комфортом, и сегодня вечером двинусь вперед… Любые неудобства не в счет, если на горизонте появится призрак большого успеха».

Растянувшись в колонну длиной миль в сто, 15-й, 41-й и 19-й корпуса вышли из своих лесных укрытий и пересекли границу, сметая заставы противника, оказавшего слабое, спонтанное сопротивление. В некоторых местах обороняющиеся были застигнуты в буквальном смысле спящими. Диверсанты в гражданской одежде заблаговременно проникли в эту зону под видом туристов и смогли разминировать многие мосты и проходы, обеспечив продвижение по ним немецкой военной техники. В состав передовых штурмовых групп, помимо танков и пехоты, входили саперы, задачей которых являлось уничтожение заграждений на дорогах. Наступление везде развивалось успешно и по графику. Гальдер назвал его «очень хорошим маршевым достижением». И действительно, непрерывность передвижения обеспечивалась, в основном, благодаря напряженному труду саперов и дорожной службы, устранявших препятствия и дорожные пробки, возникавшие в самые неожиданные моменты и неизбежно затруднявшие продвижение частей Гудериана. Появление кавалерийской дивизии на подступах к реке Семуа, переброшенной частично на грузовиках, частично на танках, вызвало лишь краткую заминку в немецком наступлении, ибо дивизия после короткой стычки была разгромлена. Немецкие танки проникали в оборону французов как нож в масло. Паника, которую они сеяли, многократно преувеличивалась слухами, распространявшимися солдатами, отставшими от своих частей или уцелевшими после боя. Эти слухи подрывали боевой дух частей, еще не принимавших участие в боевых действиях. И все же Клейст, как кавалерист, отдал должное отваге французских конников, заставивших 10-ю танковую дивизию отклониться к левому флангу Гудериана, южнее своей полосы наступления, чтобы противостоять угрозе со стороны французской кавалерии у Лонгви, скорее всего, мифической.

Гудериан выразил резкий протест против «изъятия трети моих сил для устранения этой гипотетической угрозы», но, в конце концов, пошел на компромисс и сдвинул полосу наступления дивизии, чтобы развеять страхи Клейста. Однако, поступив таким образом, Гудериан совершил ошибку, так как теперь подразделения 10-й танковой перемешались с подразделениями 1-й дивизии, в тот момент являвшейся главной ударной силой 19-го корпуса и готовившейся форсировать Семуа. Это привело к тому, что подразделения 1-й танковой дивизии перепутались со 2-й танковой, наступавшей севернее, а та, в свою очередь, вклинилась в полосу наступления 41-го корпуса, замедлив продвижение 6-й танковой дивизии.

Движение к Ла-Маншу

К счастью для немцев, французская авиация в те дни практически не появлялась в небе, иначе воздушные налеты усугубили бы хаос, царивший на дорогах. Это было первым, но не последним проявлением несогласованности действий. На различных уровнях командования – что вполне естественно при проведении такой почти беспрецедентной по своему размаху операции – имелись классические примеры «трения».

Исход сражения за Семуа решился еще до прибытия 19-го корпуса, поскольку французы уже начали отступать к Маасу. В ночь с 11 на 12 мая пехота перебралась через реку на подручных средствах, а танки перешли ее вброд на рассвете. Неринг и Гудериан разместили свой штаб в комфортабельном отеле «Панорама» с «великолепным видом на долину Семуа» и поплатились за свою неосторожность, когда французские самолеты нанесли прицельный бомбовый удар. Во-первых, Гудериана засыпало осколками стекла, а во-вторых, он едва увернулся от упавшей на него головы кабана, висевшей над его письменным столом. После этого генералы вели себя с большей осторожностью, выбирая для своего штаба места, не столь бросающиеся в глаза. Возник старый, нерешенный вопрос, требующий четкого ответа, как и когда форсировать Маас. 1-я танковая дивизия уже могла приступить к операции. Ее левый фланг был надежно прикрыт 10-й дивизией, а вот правый немного завис в воздухе, так как 2-я дивизия чуть отстала из-за дорожных проблем. К этому времени Клейст отбросил свои сомнения. Из ситуации на других фронтах явствовало, что основные силы союзников вступили в Бельгию. На подступах в Анну произошел встречный танковый бой между подразделениями 16-го корпуса и французскими легкими механизированными дивизиями, в котором выяснилось техническое превосходство немцев. Хотя французские танки легко выдерживали попадание немецких 37-мм снарядов, их ответный огонь был медленным и неточным из-за неудобной компоновки боевого отсека. Во французских танках командир заряжал орудие и производил выстрел, а в немецких командир только командовал, в то время как другой член экипажа наводил орудие и стрелял. Кроме того, французы растянули свои танки широко по фронту в соответствии с устаревшей тактикой, отчего их боевые порядки оказались неглубокими, а немцы концентрировали силы, чтобы последовательно атаковать ключевые точки в обороне противника, и били его по частям.

Клейст высказался за то, чтобы «атаковать немедленно, не теряя времени». Тут же в соответствии с планом, отработанным на командно-штабных учениях, ОКВ предоставило в его распоряжение два воздушных корпуса. Однако Гудериан возразил, так как 2-я танковая дивизия могла не успеть выйти на исходные позиции для атаки широким фронтом, что, по его мнению, было существенно важно. В любом случае, времени для того, чтобы разослать приказы, осталось очень мало. Клейст отверг возражения Гудериана. Инцидент имел определенное значение, ведь в нем отразилась некоторая нерешительность Гудериана, появившаяся у него, как предположил Алистер Хорн, в результате шока, полученного при налете французской авиации. Словно смерть овеяла его своим дыханием. Это маловероятно, хотя еще в 1918 году Фуллер высказывал мнение, что бомбардировка неприятельского штаба может «нейтрализовать ясность мышления». Данный случай подтверждает – Клейст четко отдавал себе отчет в возможностях танков относительно времени и пространства, несмотря на критику Гудериана, которому было суждено еще не раз попадать в неприятные ситуации. На обратном пути после совещания у Клейста пилот Гудериана потерял ориентировку и чуть было не приземлился в расположении французских войск. Обоих спасла память Гудериана, благодаря которой он быстро определил подлинное местонахождение – в 1915 году Гудериан совершал разведывательные полеты над этой местностью в качестве летчика-наблюдателя.

Планирование форсирования Мааса – классический пример смешения импровизации и предусмотрительности Генерального штаба. Начало операции было намечено на 16.00 13 мая. Этому должна была предшествовать интенсивная артиллерийская и воздушная подготовка вместо поддержки с воздуха в ходе самого форсирования. У армейских и авиационных штабов уже не оставалось времени для координации действий и рассылки детальных письменных приказов, однако Неринг посчитал, что ситуация очень похожа на ход недавних командно-штабных военных учений, и потому вполне достаточно воспроизвести учебные приказы, изменив лишь время с 10.00 на 16.00. Из штаба корпуса эти приказы вышли в 08.15 13 мая, а из штаба 1-й танковой дивизии в 12.00. ВВС, поставленные перед той же проблемой, просто проигнорировали приказы Клейста и действовали в соответствии с планом, ранее согласованным с Гудерианом. Однако летчикам было проще – их базы находились вдали от передовой.

Другими словами, вместо атаки одновременно силами пяти дивизий, как было предусмотрено планом, могла получиться осечка. С уверенностью немцы могли пока рассчитывать лишь на две дивизии. В результате обоим корпусам пришлось преодолевать крупную водную преграду с ходу и при сопротивлении противника. В прошлом такие операции считались нежелательными, а в будущем многие командиры, боясь риска, будут от них отказываться. Гудериану вовсе не нужно было попадать под бомбы, чтобы у него возникли сомнения относительно благополучного исхода этого мероприятия.

Первой в бой за Седан вступила 1-я танковая дивизия, хотя в действительности все дело свелось к ожесточенной артиллерийской перестрелке и схваткам в воздухе. Танки почти не принимали участия в сражении, а пехота пошла вперед, лишь когда немецкая авиация захватила господство в воздухе, и были подавлены французские батареи. Немцы обнаружили, что не в состоянии приступить к форсированию реки, пока работала французская артиллерия, и что их собственные орудия заняли невыгодные позиции на подступах к реке. Гудериан разрешил полевым частям вести огонь с закрытых позиций и в то же время потребовал, чтобы 102-й зенитный полк поддерживал переправу, «для этой цели ему следует выдвинуть свои орудия как можно дальше вперед». На самом деле Гудериан хотел, чтобы мощные 88-мм зенитные орудия (такого типа, которые в будущем будут установлены на его самых тяжелых танках) вели огонь прямой наводкой вместо танков. Суть дела в том, что это высокоточное орудие большого калибра способно поражать точечные цели с куда большим успехом, нежели танковые пушки меньшего калибра той поры. Это был тот момент, когда чрезвычайно пригодились бы тяжелые танки или самоходные штурмовые орудия, но последних к тому времени находилось на вооружении всего 55 штук (большая часть – в корпусе Гудериана), и оснащены они были все теми же низкоточными 75-мм пушками, что и Т-IV.

Французская артиллерия затрудняла развертывание немецких сил, однако вела огонь не в полную силу из соображений экономии снарядов, к тому же французское командование считало, что немцы приступят к форсированию реки не раньше, чем через 4-6 дней. В 16.00 в небе показалась первая волна немецких бомбардировщиков. Тяжелые бомбардировщики предназначались для бомбежки по площадям, а пикирующие – для борьбы с орудиями в укрытиях. В Польше подобный метод оправдал себя лишь частично – поляков было трудно запугать. Под Седаном же резервные французские дивизии второй очереди, необстрелянные и годные лишь для гарнизонной службы, не смогли противостоять панике. Солдаты бросали оружие и прижимались к земле или бежали из траншей в тыл. Некоторые подразделения, получив не совсем ясные приказы, воспользовались этим, чтобы отойти назад. Бомбардировка продолжалась в течение пяти часов. Ответный огонь французов слабел с каждой минутой. На передовой их пехота, оставшись без поддержки артиллерии, дрогнула. Те, кто продолжал вести огонь по скоплениям немецкой пехоты, тащившим к воде лодки и плоты, уничтожались снарядами 88-мм пушек, попадавших прямо в амбразуры дотов противника. С наступлением вечера немецкая пехота захватила плацдарм и начала пробиваться вглубь французской территории. Всю ночь кипела работа по сооружению мостов и паромных переправ для танков, однако первый танк прошел на ту сторону лишь на рассвете. Тем временем, сам Гудериан перебрался в лодке на другой берег, где его встретил ликующий командир 1-го мотопехотного полка, подполковник Герман Балк, старый его товарищ. Бал к в шутку упрекнул Гудериана за «увеселительную лодочную прогулку по Маасу», воспользовавшись его же выражением, и сообщил, что пехота надежно закрепилась на плацдарме. Балку не нужно было напоминать о необходимости не давать неприятелю опомниться и продолжать наступление всю ночь. Об этом знал каждый немецкий солдат. К рассвету 1-й мотопехотный полк и полк «Великая Германия», наступавший левее, значительно расширили плацдарм, теперь составлявший три мили в ширину и шесть в глубину. Это был упрек Гудериану за его предыдущее, едкое замечание, что пехота «…ночью спит вместо того, чтобы наступать».

Здесь, на этой местности, где, говоря словами немецкого историка, «шум битвы почти смолк», танк одержал победу там, где даже не было следов его гусениц. Боязнь танков, подрывавшая боевой дух немцев в 1917 и 1918 гг., теперь перешла на их противников, тех, кто ее когда-то породил. Французская пехота бежала с важных позиций, не видя противника, лишь заслышав отдаленный слабый гул танковых моторов. В действительности это рокотали французские танки, шедшие, чтобы контратаковать. В случае надлежащей организации эта контратака могла бы иметь успех, и немцы оказались бы сброшены с плацдарма, однако два батальона легких танков, вызвавших такую панику в собственных войсках, остановились, дабы не умножать уже существующего хаоса, и поэтому утром находились далеко от исходных позиций, с которых должны были наносить контрудар, и когда пошли вперед, столкнулись с немецкими танками и артиллерией, руководствовавшихся доктриной в духе фон Секта, генерала, считавшего, что настоящий командир должен «всегда ставить цель чуть большую, чем та, которую считает достижимой. Он оставит место для удачи, однако при это.м необходимо обладать мудрой выдержкой и артистичностью, чтобы не поставить цель, явно находящуюся за пределами реальных возможностей».

Этот совет и предстояло освежить в памяти Гудериану, так как начала поступать информация, что во французской обороне наконец-то появилась брешь, которой он так страстно желал. В голове у него засело лишь одно – рейд на Амьен. Но сначала было то, чему один из британских генерал-майоров, Бернард Монтгомери, даст название «собачья драка». А поскольку в собачьей драке принимали участие, главным образом, бронетанковые части обеих сторон, то, вспомнив их судьбу, мы сможем проникнуться духом конфронтации. Чтобы не отставать от немцев, французы сформировали три легких механизированных дивизии (Divisions Legeres Mecaniques – DLM), каждая из которых имела по 194 танка, включая неплохие S-35, и четыре бронетанковых дивизии, имевшие по 156 танков, включая тяжелые танки типа В1. Кроме этого у них имелось 25 отдельных батальонов легких танков для поддержки пехоты. Легкие механизированные дивизии были направлены в Бельгию, где их здорово потрепал 16-й корпус. Они потеряли не только много машин, но и волю к борьбе, и в течение всей оставшейся кампании французские танкисты начинали нервничать при одном лишь упоминании о немецких танках. Гудериану не пришлось увидеть франузские танки, как не встретился он и с 1-й бронетанковой дивизией, сформированной совсем недавно и обладавшей организационными недостатками. Ее слабым местом были связь и плохое знание принципов действий танковых дивизий. Ей не хватало пехотных и вспомогательных подразделений, в чем ясно проглядывала приверженность к прежней концепции тесной поддержки пехоты на линейных позициях. Недостаточная слаженность действий приводила к медленному развертыванию. 1-я бронедивизия также отправилась в Бельгию, и 14 мая ее послали к Динану, чтобы задержать внезапно прорывавшийся 15-й корпус Гота. За три дня боев она была практически уничтожена. Из-за плохой работы тыловых служб ей постоянно не хватало горючего. Плохая связь и Неудовлетворительная организация службы регулировки движения привели к сбоям в управлении войсками и к хаосу на дорогах.

Две из оставшихся трех бронетанковых дивизий померились силами с немецкими танковыми дивизиями, результатом чего явилась картина контрастов между доблестью и трусостью, профессионализмом и дилетантством. 3-я бронетанковая дивизия начала прибывать в район южнее Седана 14-го мая. Она входила в состав 21-го корпуса, которому поставили задачу оттеснить Гудериана к Маасу. И опять приказы, спущенные сверху, пройдя все инстанции, доходили до исполнителей с запозданием. Плохо была организована дозаправка горючим. Как и в случае с 1-й бронетанковой дивизией, попытать удачу во второй раз французским танкистам не представилось возможности из-за решительных действий сначала 1-й немецкой танковой дивизии, двинувшейся на Шемери, а затем полка «Великая Германия» и 10-й танковой дивизии, овладевшими высотами в районе Буа-Мон-Дье, где должна была сосредоточиться 3-я танковая дивизия французов, в результате сильного давления противника перешедшая к обороне, а затем рассеянная. В ходе ожесточенного боя за селение Стене Гудериан выполнил маневр, на практике подтвердивший его концепции использования танковых сил и приведший к очередной стычке с Клейстом.

Когда войска Гудериана выдвинулись к Буа-Мон-Дье, он увидел, что между этими высотами и Маасом открывалась брешь шириной в двенадцать миль, в которую мог пройти весь его корпус и затем, повернув направо, устремиться к проливу. Настораживал лишь один фактор – сообщение воздушной разведки о концентрации французских танков против открытого фланга. Справедливости ради нужно заметить, что Гудериан посчитал необходимым спросить у командира 1-й танковой дивизии, готов ли тот ввести в этот разрыв всю свою дивизию, или же следует оставить фланговое охранение. От майора Венка, начальника оперативного отдела штаба дивизии, пришел ответ «Klotzen, nicht Kleckern» – «Бить кулаком, а не растопыренной пятерней». Как бы там ни было, но оба фланга 1-й танковой были надежно прикрыты. Справа 41-й корпус наконец-то форсировал Маас у Монферме и начал наступать на запад. Танки 2-й танковой дивизии двигались сбоку достаточно близко. Авиация союзников подвергла мосты ожесточенным налетам, но не смогла их разрушить. Слева «Великая Германия» и 10-я танковая дивизия приняли на себя удар 21-го французского корпуса. Особенно жаркие бои разгорелись вблизи деревни Стене, имевшей ключевое значение. Здесь в течение второй половины 14 мая и весь день 15 мая сражались подразделения 3-й французской бронетанковой дивизии и полка «Великая Германия». Французы попытались занять выдвинутые вперед оборонительные позиции, но потеряли много танков и отступили.

Выход к границам Швейцарии

Немцы победили за счет наращивания темпа атаки. Утром 15 мая «Великая Германия» овладела Стене. В этот момент 3-я бронетанковая дивизия французов получила приказ начать поэтапное наступление на Седан. Однако за такое короткое время не могла сосредоточить свои рассеянные накануне подразделения. Вместо этого были предприняты разрозненные контратаки на Стене, натолкнувшиеся на огонь немецких противотанковых пушек с оборудованных позиций. Произошла отчаянная схватка в манере, описанной в книге «Внимание! Танки!» – танк против пушки и пушка против танка. Обе стороны понесли серьезные потери, а пехота тем временем томилась в бездействии, бессильная что-либо предпринять. Какое-то время на поле боя доминировали тяжелые французские танки типа В1, так как их броня оказалась непробиваемой для немецких 37-мм пушек. В конце концов, у немцев в строю осталось лишь одно орудие, но этого оказалось достаточно. На расстоянии в сто метров наводчик высмотрел маленькую вентиляционную решетку сбоку и начал посылать туда снаряды. За короткий промежуток он уничтожил три французских танка. Но все же «Великая Германия» выдохлась и вынуждена была отойти. К 18.00 Стене опять оказался в руках французов.

15 мая Гудериан наблюдал за этой схваткой, опасаясь, что рискованное решение, принятое им предыдущей ночью, может оказаться ошибочным. Он сознавал, что нарушает установку Клейста, не разрешавшего продвижение 19-го корпуса на запад, считая это преждевременным. Они повздорили: Гудериан возмутился приказом Клейста остановиться и закрепиться на захваченных позициях, считая, что это приведет к потере близкой победы. Клейст уступил, но его тревога была оправданной.

Гудериана можно было обвинить в том, что он пошел на непомерно большой риск, игнорируя врага, еще не потерявшего способности наносить мощные контрудары. Из 10-й танковой дивизии поступали тревожные донесения. Ее крайний левый фланг подвергся сильному давлению французских танковых частей, и она едва ли могла выделить из своего резерва пехоту для усиления полка «Великая Германия» у Стене. Все висело на волоске. Еще одно усилие французов, и исход боя на этом участке фронта мог решиться в их пользу.

Возможно, 19-й корпус и не потерпел бы серьезного поражения, так как к Седану уже подтягивались подразделения 14-го моторизированного корпуса, и кроме того в случае крайней необходимости можно было повернуть назад 1-ю и 2-ю танковые дивизии, но уже одно предположение о том, что Гудериану пришлось затормозить наступление, означало бы – Клейст был прав с самого начала, и это в дальнейшем очень помешало бы Гудериану использовать доктрину Секта о честолюбивой цели. Однако французы прекратили свои атаки в тот самый момент, когда были очень близки к успеху, и для Гудериана кризис миновал. На следующий день подошла свежая немецкая пехотная дивизия, фронт стабилизировался.

Половина всех французских бронетанковых соединений была разгромлена за пять дней.

Следом наступил черед 2-й французской бронетанковой дивизии, 15 мая перебрасывающей свои танки малыми порциями по железной дороге к Ирсону и Сен-Кантену, а ее грузовой автотранспорт двигался своим ходом по дороге из Шалона на Гюиз, а оттуда в восточном направлении на Сини л’Аббей. Это было очень опасно. Никто не предупредил эту дивизию, что она может оказаться на пути группы Клейста, ведь в французских штабах никому в голову не приходило, что Клейст мог продвинуться так далеко. Когда 15 мая у Стене еще кипел бой, 41-й корпус Рейнхардта, наступавший справа от Гудериана, набирая темпы, устремился на запад, без особого труда рассеивая попадавшиеся на его пути французские соединения. Его 6-я танковая дивизия, оставив своего соседа, 8-ю дивизию, на восточном берегу Мааса, протаранила французские оборонительные линии и ворвалась в оставшуюся без защиты зону коммуникаций, сея хаос и панику, громя автоколонны, железнодорожные узлы и склады. Среди грузовиков, попавших под ее удар, были и те, что принадлежали 2-й французской бронетанковой дивизии. Уцелевшие машины устремились на юг и, таким образом, оказались отрезанными от танков, которым должны были доставить горючее. В это время танки начали разгружаться с платформ между Сен-Кантеном и Ирсоном и с самого начала, без капли горючего в баках, стали для Рейнхардта легкой добычей.

В полночь, когда передовые части 19-го корпуса еще находились далеко позади у Пуа-Террона, а 2-я танковая дивизия уже подавила последние очаги сопротивления французов, Рейнхардт достиг Лиаре. 19-му корпусу не повезло – он встретил на своем пути самое ожесточенное сопротивление, и ему не удалось выделить часть своих сил для удержания южного фланга. Дисциплинированные французские части под командованием опытных офицеров дрались грамотно и решительно, контратакуя при малейшей возможности. В бою за деревню Бувильмон понесший серьезные потери 1-й мотопехотный полк Балка при поддержке танков все же смог оттеснить части 14-й французской дивизии под командованием будущего маршала Франции – Латта де Тассиньи. Здесь Гудериану еще раз удалось поймать психологический момент – на рассвете 16-го мая, когда французы начали отступать, а немцы жаждали передышки, чтобы развивать его дальше.

Именно в этакие моменты триумфа или кризиса проявлялись лучшие качества Гудериана. Пауль Дирихс, часто сопровождавший Гудериана и называвший его «современным Зейдлицем», писал в то время:

«От него исходит ощущение положительного, личного спокойствия. Он никогда не теряет самообладания. Но это не означает, что Гудериан не может удивить своих офицеров, например, когда прибывает на командный пункт подчиненной ему части и ставит ей боевую задачу, многие могли бы воспринять как шутку то, что ставится такая далекая цель. Однако генерал изъясняется четко и ясно, и операция приобретает реальные очертания. В такие моменты он завораживает присутствующих своей речью, передавая им свое страстное желание наступать».

Стремление успеть во что бы то ни стало – не единственное следствие свойственного его характеру нетерпения. Гудериан и раньше испытывал тревогу, боясь, что не хватит времени, чтобы добиться убедительных результатов – вечное проклятие танковых войск, преследовавшее их со дня основания, и одновременно стимул их дерзкой амбициозности. Предыдущим вечером у Гудериана состоялся сумбурный телефонный разговор с Клейстом, опять выразившим тревогу за южный фланг. И опять у него имелись основания для подобного беспокойства. Ситуация под Стене оставалась все еще неясной, и у немецкого командования еще не имелось убедительных доказательств неспособности французов организовать мощный контрудар. Ни Клейсту, ни тем, кто стоял выше него, не было известно, что французские бронетанковые силы практически прекратили свое существование, а в распоряжении противника остались нетронутыми лишь полтора крупных танковых соединения, или что французское командование морально надломилось, осознав масштаб катастрофы, постигшей действующую армию.

Командиры передовых частей, прорвавших последние линии французской обороны, возможно, и не имели в своем распоряжении таких статистических данных и всесторонних сведений политической и военной разведки, какими располагало командование германских вооруженных сил, но были правы, утверждая, что настал момент рисковать, ибо своей интуицией уже учуяли запах разложения врага. Их опыт и инстинкт говорили, что победа близка. В 1914 году на Марне, следуя за передовыми войсками, Гудериан не видел ничего подобного и все же сослался именно на этот довольно сомнительный исторический прецедент, когда Клейст пытался его остановить. В конце концов, Клейст сдался и разрешил Гудериану продолжать движение еще в течение двадцати четырех часов. Однако дело было вовсе не в уступчивости или неуступчивости Клейста, привыкшего беспрекословно подчиняться высшему начальству. Просто ни тогда, ни, похоже, позже, Гудериан не знал, что Клейст выполнял указания свыше, приказы, не отражавшие настроения, преобладавшие тогда как в ОКХ, так и в ОКВ.

14 мая ОКХ и ОКВ сошлись во мнениях относительно переброски 16-го корпуса, входившего в состав группы армий «Б», из Бельгии во Францию, для гарантии успеха группы армий «А» фон Рундштедта. 16 мая Гальдер выразил восхищение прорывом, который «…развивается почти по классическому сценарию», мнение, нашедшее поддержку в ОКВ. Однако 15-го мая, когда наступление с Мааса едва началось, Рундштедт занервничал. В его журнале боевых действий есть запись о необходимости остановиться на реке Уаза из опасения угрозы с юга, потому что ни при каких обстоятельствах нельзя позволить противнику добиться успеха «…на Эне, или, позднее, в районе Лаона». 16 мая эти страхи усилились.

16 мая Гудериан бросился вперед только с двумя дивизиями, 1-й и 2-й танковыми, оставив 10-ю и полк «Великая Германия» южнее Седана на случай, если французы попытаются потеснить его с юга, и чтобы не раздражать сверх меры Клейста. Французы продолжали настойчиво атаковать южный фланг Гудериана под Стене и нанесли значительные потери подошедшим немецким пехотным частям. Однако оттеснить немцев так и не смогли. Остальные части 19-го корпуса бросились вперед и к наступлению ночи были уже в 40 милях, в Дерси на Сере. В то же время ударная группа 41-го корпуса подошла к Гюизу на Уазе и начала уничтожать застрявшие там танки 2-й французской бронетанковой дивизии. Как бы забыв о двадцатичетырехчасовом лимите Клейста, Гудериан в тот вечер по радио приказал продолжать наступление и на следующий день. Эти приказы услышала служба радионаблюдения в штабе Клейста, который незамедлительно отменил приказ Гудериана и приказал ему явиться в штаб танковой группы следующим же утром. В 7.00 17 мая Клейст вышел из своего самолета, приземлившегося у штаба 19-го корпуса, и сразу же накинулся на Гудериана, обвинив его в нарочитом невыполнении приказа. Гудериан, не долго думая, заявил, что уходит в отставку. Обоим военачальникам в тот момент не хватало выдержки и здравого смысла. Оба были раздражены, причем Клейст – в гораздо большей степени, чем об этом мог догадаться Гудериан, ибо Клейст желал этой остановки не более, чем сам Гудериан.

Эта несправедливость была порождена Рундштедтом. Его военный дневник отражает различные точки зрения, так как в записи от 16 мая говорится сначала, что командиры моторизированных соединений были убеждены, что смогут продолжать наступление за реку Уаза, «…особенно генералы Гудериан и Клейст», а затем: «Однако, охватывая взглядом операции в целом, можно заключить, что связанный с этим риск кажется неоправданным. Растянутый фланг между Ла-Фер и Ретелем слишком чувствителен, особенно в районе Лаона… Если временно приостановить наступление, будет возможно в течение двадцати четырех часов усилить фланг». Очевидно, Клейст не побеспокоился объяснить Гудериану, что главным инициатором остановки 19-го корпуса являлся Рундштедт – их отношения и так уже были слишком натянутыми. Однако просьба Гудериана об отставке шокировала Рундштедта. Если любимчик Гитлера решился на такой шаг, значит, дело зашло слишком далеко. Рундштедт послал ему лаконичную радиограмму с приказом оставаться на своем посту и ожидать полномочного представителя, которым был не кто иной, как командующий двадцатой армией, генерал-полковник Лист. Лист прибыл днем, категорически отверг отставку Гудериана и от имени главнокомандующего группой армий приказал начать «разведку боем», оставив штаб корпуса на прежнем месте. По сути дела, Гудериан получал свободу действий, тем более, что теперь он приказал проложить кабель к своему тактическому штабу, чтобы его личные приказы не могли быть услышаны в эфире старшими начальниками. Лист подтверждает эти события, так же как и просьбу Гудериана к нему выступить посредником и уладить конфликт с Клейстом.

В короткий промежуток времени между отставкой и восстановлением в должности Гудериан решил излить свои беды в письме к Гретель, которое не сохранилось, но о его содержании можно судить по ее ответу от 27 мая: «Было бы сумасшествием и трагедией, если бы в этот кульминационный момент, ради которого ты трудился всю жизнь, ты отошел в сторону… Несмотря на все невзгоды, не делай шагов, которые могут повредить тебе, о чем ты будешь жалеть всю свою оставшуюся жизнь. Дорогой, я умоляю тебя всем своим сердцем не делать этого. Если же ты должен действовать, то, по-моему, тебе следует обратиться напрямую к фюреру: любые другие действия, как всегда, лишь повредят тебе». Далее она просит мужа быть поосторожнее в выражении своих мыслей на бумаге. «Это твое важное письмо было открыто цензором», – и добавляла: «Я уже почти решила вчера обратиться к Бодевину [Кейтелю] за разъяснением, но все же передумала, так как не была уверена, что это будет в твоих лучших интересах».

Бдительность армейского начальства – кажется маловероятным, чтобы письма генерала были подвергнуты цензуре с одобрения высших государственных инстанций – проливает свет на недоверие Рундштедта и других высших чинов к Гудериану. Помимо этого события, по меньшей мере, необычного, начальство, чувствуя определенную неловкость, отправило к жене Гудериана майора, попросившего ее не разглашать содержание письма. Однако разногласия, породившие этот инцидент, оказались бурей в стакане воды по сравнению с тем, что имело место между ОКБ, ОКХ и командованием группы армий «А».

В тот день Гитлер испугался успеха и поехал к Рундштедту, также всегда чего-нибудь опасавшемуся, чтобы сказать, что более важно гарантировать непрерывность удач меньшего масштаба, чем идти на такой риск, как прорыв к Ла-Маншу. Размах наступления Гудериана совершенно не соответствовал ограниченному понятию фюрера о мобильных операциях. Обеспокоенность Гитлера волной распространилась в ОКВ, иногда она принимала формы прямых распоряжений для конкретных армейских дивизий и возбуждала недовольство Гальдера, который в то утро был полностью удовлетворен тем, что не существует какой-либо опасности. Гальдер оценивал ситуацию с той же проницательностью, что и командиры передовых частей, и не менял своей точки зрения в последующие дни, когда в настроении Гитлера и его приближенных происходили резкие перепады, от эйфории и безграничной самоуверенности к депрессии и унынию.

Браухич, однако, одобрил решение Рундштедта остановиться и сделал это почти в то же самое время, когда Лист, уполномоченный Рундштедтом, опять ослабил поводок на ошейнике Гудериана. В тот же вечер Гальдер убедил Гитлера, что пока все идет хорошо. Тормоза опять были ослаблены, но прецедент остался. С этого времени Гитлер изводил Рундштедта своим назойливым вниманием. Рундштедт, и без того привыкший гнуться перед начальником, делал это всякий раз, стоило фюреру лишь слегка нахмурить брови. Случаи же, когда Рундштедту изменял его кроткий нрав, и он осмеливался перечить фюреру, бывали крайне редки.

В тот момент, когда старшие германские военачальники занимались выяснением отношений в тылу, произошло событие, оставшееся почти незамеченным. Во всяком случае, Клейсту о нем, наверняка, не сообщали, а в штабе 19-го корпуса ему не придали особого значения. Зато впоследствии роль этого события в истории танковых сражений была непомерно преувеличена. Быстро двигаясь по дороге из Лаона, французские танки – батальон танков типа В1 и два батальона легких танков – ударили в левый фланг 1-й танковой дивизии. Это были передовые части 4-й французской бронетанковой дивизии под командованием Де Голля, еще находившейся в стадии формирования. Де Голль был назначен командиром дивизии менее чем за неделю до этого. Понимая, как и Гудериан, что все спасение в скорости, он атаковал Гудериана во фланг в надежде, что ему попался плохо защищенный тыл дивизии. Однако совершенно случайно, благодаря приказу Клейста остановиться, там оказались боевые части. Все же атака французов не была совершенно безуспешной. Легко вооруженные немецкие части были отброшены, и в 16.00, когда Гудериан разговаривал с Листом всего лишь в нескольких милях от места боя, французы ворвались в Монкорне. Создалась угроза для колонн автозаправщиков. Но в этот момент атака французов захлебнулась, не будучи обеспеченной пехотой и артиллерийской поддержкой, а также по причине нехватки горючего. Сопротивление немцев возросло, и французские танки повернули назад, преследуемые люфтваффе. Один танк был уничтожен. После войны продеголлевская пропаганда постаралась раздуть этот частный, незначительный успех французских сил, но, в действительности, если эта атака и вызвала какое-то беспокойство у немцев, то только в штабе 1-й танковой дивизии.

Да и с какой стати было беспокоиться? Опять французы продемонстрировали недостаток решительности, а 10-я танковая дивизия немцев уже спешила занять свое место в голове наступающего клина. Она приближалась к Ретелю и была готова с ходу атаковать дивизию Де Голля во фланг. Кроме того, передовые немецкие части, находившиеся в глубине Франции, лучше снабжались горючим и боеприпасами, чем французские. Немцы устроили склады в тычу, в зонах материально-технического обслуживания, например в Ирсоне, и постоянно наращивали запас. Их система функционировала все лучше, проходя испытание практикой, а французская – разваливалась. Вечером 18 мая 1-я танковая дивизия приближалась к Перонну, почти не встречая на своем пути сопротивления. Ее солдаты с интересом всматривались в первых англичан, попавших к ним в плен. В то же время Гальдеру удалось, наконец, убедить Гитлера, что путь к побережью открыт. В результате ОКХ отвергла все возражения Рундштедта, и Клейсту разрешили предоставить Гудериану свободу действий. Парадоксально, но на последнего это подействовало как сигнал сбавить скорость, хотя это был не совсем его выбор. Танки нуждались в ремонте, 10-я танковая дивизия застряла у Гама. Возник кризис с горючим, поскольку поступило сообщение, что недавно созданная база в Ирсоне сгорела. Воздушная разведка обнаружила крупное французское танковое соединение – конечно же, 4-ю бронетанковую дивизию, – которое сосредоточивалось севернее Лаона и угрожало флангу и тылу Гудериана. Прославленный танкист в «Воспоминаниях солдата» не упоминает ни о нехватке горючего, ни о необходимости замедлить темпы наступления (можно подумать, он боялся выглядеть несколько нелепо), а старается оправдать медленное продвижение вперед, отдавая в то же время должное Де Голлю: «…Нескольким его танкам удалось вклиниться в расположение наших войск, так, что они оказались в миле от моего походного штаба, находившегося в Хольнонском лесу… и я провел несколько неприятных часов». Но он был прав, когда писал: «Опасность с этого фланга была незначительной» (в донесениях воздушной разведки 150 танков превратились в несколько сотен), – полагая, что французы, будучи приверженными доктрине позиционной войны, не предпримут крупного наступления, пока немцы не остановятся окончательно. У Гудериана такого намерения не было, и атака 4-й французской бронетанковой дивизии (единственной, имевшей хоть какие-то шансы на успех) была отражена таким образом, что это почти не повлияло на фланг 19-го корпуса. Французам больше не представилось подобной возможности, так как к вечеру 19 мая все недостатки 19-го корпуса были устранены. Оказалось также, что склад горючего в Ирсоне вовсе не уничтожен огнем, просто радиограмма, сообщавшая об этом, была принята с искажением. В подлиннике говорилось, что склад готов к отпуску горючего.

На следующий день, 20 мая 19-й корпус совершил свой самый большой и драматический переход в этой кампании – ни одно танковое соединение не проходило такое расстояние за сутки – 56 миль от Канала дю Норд до Абвиля на побережье. 41-й корпус, наступавший справа, почти не отставал, и, таким образом, в тот вечер Клейст мог похвастаться, что три его танковые дивизии вышли на линию Абвиль – Эсден протяженностью в 15 миль, и теперь, фактически, ничто не могло помешать им повернуть либо на юг к Дьеппу и Гавру, либо на север, на Булонь, Кале и Дюнкерк. Французские армии не только были рассечены надвое, им также грозила опасность оказаться отрезанными от своих баз.

Один офицер из 1-й дивизии заметил: «Мы чувствовали то же самое, что чувствует хорошая скаковая лошадь, которую наездник до поры до времени хладнокровно и нарочно сдерживает, а затем отпускает поводья, та скачет свободным галопом и первой приходит к финишному столбу». Однако скаковые лошади, как однажды написал Фуллер, не останавливаются у финишного столба, и Гудериан никогда по своей воле не сдерживал галопирующего коня. 20 мая он даже посчитал необходимым подстегнуть 2-ю танковую дивизию, командование которой захотело получить передышку, воспользовавшись избитым предлогом насчет нехватки горючего. Гудериан наверняка вспомнил о проблеме лошадиных подков, вставшей перед Рихтгофеном в 1914 году, когда немцы осуществляли прорыв в том же регионе. На этот раз предлог не сработал, и 2-я танковая дивизия каким-то образом «нашла» горючее, в количестве, достаточном для перехода до Абвиля. Для Гальдера такой быстрый успех определенно был неожиданностью, и он раздумывал до полудня 21 мая, прежде чем решил повернуть на север, на Булонь. В то же время уверенность Гитлера опять поколебалась, когда он узрел на своей карте открытый южный фланг. При мысли об угрозе со стороны мифических французских армий, у фюрера разыгралось воображение. Боевые порядки французов между тем не давали никаких оснований думать, что они помышляют о наступлении. У них сменился верховный главнокомандующий (еще одно достижение немцев), и в штабах велись лишь пустые разговоры о том, как бы перекрыть танковый коридор. Однако и французы, и англичане уже знали, что это за пределами их реальных возможностей, а немцы, просчитав все варианты, пришли к тому же выводу на основании данных воздушной разведки, радиоперехватов и информации, полученной от пленных, среди которых оказалось несколько важных французских генералов.

Гальдер торопил начинать наступление на север, однако Клейст тронулся в путь лишь к вечеру, направив Гудериана в беззащитный тыл союзников, на Булонь и Кале. В тот день над немцами нависла зловещая тень неудачи. Англичане предприняли танковую атаку в южном направлении у Арраса и нанесли 7-й танковой дивизии Роммеля тяжелые потери. К наступлению ночи Роммель все же выправил положение, потому что англичанам не хватило резервов, однако последствия были значительными. Гальдера это нисколько не обеспокоило, наоборот, он, как и Гудериан, приветствовал любую неудавшуюся атаку союзников, дававшую возможность уничтожать их силы в эластичной немецкой обороне, экономя тем самым свои силы, но Клейст предпринял ортодоксальные меры, отведя 10-ю танковую дивизию в резерв, что еще больше ослабило Гудериана, которому пришлось оставить часть подразделений в Абвиле и других ключевых пунктах для охраны переправ через реку Сомму. Рейнхардт тоже посчитал необходимым развернуть одну дивизию фронтом на восток в качестве предохранительной меры против угрозы из района Арраса. Рундштедт перепугался, а Гитлер занервничал. Никто из них не мог заставить себя поверить в окончательную победу, а покорному Браухичу не хватало силы воли, чтобы их успокоить. В высших эшелонах лишь Гальдер остался до конца солидарен с Гудерианом и его коллегами.

Тем временем, в союзных армиях на севере урезали наполовину пайки и предпринимали срочные меры во избежание полного окружения. Из Англии в Булонь и Кале были посланы небольшие отряды войск, чтобы не дать немецким войскам прорваться к Дюнкерку, откуда должна была начаться эвакуация на судах союзных сил. Однако главные силы англичан прибыли в Булонь утром 22 мая, и если бы Гудериан или Рейнгардт были посланы туда немедленно 21 мая и передвигались с той же скоростью, как и 20-го мая, то застали бы порт совершенно беззащитным. Точно так же они могли без труда захватить Кале, ведь гарнизона там до 22 мая практически не было. На деле же вышло так, что 21 мая войска Гудериана простояли на месте, так как ни ОКХ, ни ОКВ не могли решить, что делать. Таким образом, он стал жертвой своей собственной скорости. Тем не менее, еще было время достигнуть всех целей малыми потерями. Гудериан двинул свои войска на север в 8.00 22 мая, первоначально намереваясь послать 10-ю танковую дивизию на Дюнкерк, 1-ю – на Кале, а 2-ю – на Булонь. От этого плана пришлось отказаться, когда Клейст забрал у него 10-ю танковую дивизию. В расположении Гудериана оставалась лишь 2-я дивизия, которую он и двинул на Булонь, не дожидаясь разрешения Клейста, как отмечено в дневнике корпуса. По пути эта дивизия встретила сильное сопротивление французских частей. Британские части, занимавшие позиции на высотах над портом, поначалу держались стойко и отбили несколько атак. Большую помощь им оказали тяжелые зенитные орудия, использовавшиеся для борьбы с наземными целями, точно так же, как немцы в свое время использовали свои 88-мм зенитные пушки. Теперь немцам пришлось воевать по-настоящему. Подобное сопротивление им оказывали только кадровые французские части, да и то очень редко.

Бои за Булонь продолжались около полутора суток. Тем временем Гудериану вернули 10-ю танковую дивизию и поставили задачу 23 мая блокировать Кале. Хотя было известно, что англичане высадили подкрепление, Гудериан не придавал большого значения взятию порта, зная, что тот падет, так или иначе. Его целью было создать прочный барьер между побережьем и союзными армиями, находившимися восточнее, заставив их, таким образом, пробиваться с боями через немецкое кольцо, которое должно было становиться все более плотным, по мере продвижения союзников. Для создания такого кольца Гудериан направил 1-ю танковую дивизию на Гравлин и Дюнкерк – первоочередной целью был Дюнкерк. В журнале боевых действий 19-го корпуса отмечено, что это случилось 23 мая.

Британская официальная история этой кампании утверждает, что Гудериан отдал эти приказы, будучи в неведении относительно труднопроходимого ландшафта местности, на которой должны были действовать его танки. Это противоречит фактам, ибо Гудериан очень хорошо знал этот район по опыту Первой мировой войны (он летал над ним) и потому никак не мог не знать об опасностях, подстерегавших танки. 23 мая этот фактор отступил на задний план, уступив огромной воле к победе. В этот критический момент группа Клейста значительно превосходила своих противников во всех отношениях, хотя с 10 мая потеряла 10 процентов танков и личного состава. Превосходство немцев оказалось настолько очевидным, что, выражаясь словами Гудериана, зафиксированными в журнале боевых действий 19-го корпуса: «Появилась вполне реальная возможность быстро и решительно выполнить все три поставленные ему задачи [Канал Аа (Аа), Кале и Булонь]». В данном случае Гудериан чувствовал себя настолько уверенным, что действовал вопреки своему тезису о концентрации сил. К утру 24 мая Булонь пала, а 1-я танковая дивизия форсировала Аа, отбросив британские танки, сделавшие вылазку из Кале. На помощь Гудериану устремились танковые дивизии Рейнхардта и Гота, усиленные дивизиями мотопехоты, – мощная группировка, способная решать универсальные задачи. Ее южный фланг был вскоре надежно прикрыт пехотными дивизиями, изо всех сил спешившими к Абвилю, а на булонских укреплениях уже интенсивно трудились военнопленные – один из первых фактов нарушения немцами международных конвенций.

В этот момент, когда до Дюнкерка оставалось всего 15 миль и взять его на следующий день не составляло труда (по британской оценке это было лишь вероятно), поступил знаменитый приказ остановиться. Не вдаваясь в подробное обсуждение причин, побудивших Гитлера отдать этот приказ, и последовавших затем событий, заметим, что первоначально он был отдан Рундштедтом вечером 23 мая. Тот опять запаниковал и пытался приостановить наступление, чтобы собрать свои силы воедино, прежде чем те втянутся в тяжелые изнурительные бои с противником, которому, ввиду отчаянного положения, терять было нечего. С этим согласился и Клюге, командующий 4-й армией. По случайному совпадению именно в тот день Геринг предложил Гитлеру отдать люфтваффе честь поставить точку в окончательном разгроме окруженной группировки союзников в Дюнкерке. Фюрер, еще с 15 мая одолеваемый сомнениями и тревогами, с готовностью ухватился за новое решение, тем более что оно позволяло увенчать лаврами род войск, своим созданием полностью обязанный нацистам и пропитанный духом их идеологии. Утром 24 мая Гитлер еще раз посетил Рундштедта и, узнав о приказе прекратить наступление, подтвердил его. Гудериан говорит: «Мы лишились дара речи. Но поскольку нас не информировали о причинах, стоявших за этим приказом, нам было трудно его оспаривать». Вскоре он узнал, что приказ исходил от фюрера. Так был заложен еще один прецедент: Гитлер вмешался в управление боевыми действиями и пошел наперекор мнению начальника генерального штаба в оперативном вопросе.

Раздался ропот недовольства. Гальдер, возмущенный до глубины души, заявил резкий протест, однако, оставшийся без внимания. Два эсэсовских пехотных соединения, которым 1-я танковая дивизия передала свои позиции на Канале Аа, 26 мая решили для их улучшения продвинуться вперед, в чем их подбадривал Гудериан. Зепп Дитрих, командир дивизией СС «Лейбштандарт», был человеком, к чьему мнению прислушивался Гитлер. В тот день фюрер смягчился, возможно, по той причине, что дело касалось дорогих его сердцу истинно нацистских войск. Однако к этому времени англичане и французы организовали очень сильную оборону, и немцы, упустив выгодный момент, когда наступление еще можно развивать по инерции, продвигались очень медленно. 27 и 28 мая немцам удалось вклиниться на небольшую глубину в оборону противника. Гудериан находился на передовой в качестве наблюдателя. Опасаясь, что в этих бесцельных атаках будут обескровлены лучшие войска Германии, он вернулся в штаб и сообщил о своих соображениях Клейсту в рапорте, о котором не упоминает в «Воспоминаниях солдата», вероятно потому, что после войны не имел доступа к журналу боевых действий корпуса:

«(1) После капитуляции бельгийцев [27 мая] продолжение операций здесь представляется нежелательным, так как будет сопровождаться ненужными жертвами. В танковых дивизиях сейчас в строю лишь 50 процентов танков, требующих срочного ремонта, чтобы корпус в кратчайшее время был готов вести другие операций.

(2) Вести наступление танками в болотистой местности после продолжительных дождей бессмысленно. Войска расположены на высотах к югу от Дюнкерка; удачные позиции позволяют артиллерии вести огонь по Дюнкерку.

Кроме того, с востока к группе Клейста приближается 18-я армия [входившая в группу армий «Б» фон Бока]. Пехота этой армии лучше приспособлена для ведения боевых действий в такой местности, чем танки, и потому задачу по ликвидации котла на побережье можно возложить на нее».

Это была точка зрения, представленная Гитлеру и ОКВ 24 мая, когда путь для немецких войск оказался свободен. На этот раз Клейст был вынужден согласиться и перевести 19-й корпус в резерв, чтобы тот подготовился к выполнению своей следующей задачи – возобновлению наступления в южном направлении.

Британская официальная история намекает, что если бы Гудериан знал о состоянии местности под Дюнкерком 23 мая, то вовсе не спешил бы посылать туда свои танки, и иногда высказываются предположения, что Гудериан не сознавал в полной мере сдерживающего воздействия труднопроходимой местности на танковые силы. Ни одно из этих обвинений не требует исчерпывающего исследования. Книга «Внимание! Танки!» полностью отвергает последнее предположение, и нет смысла сравнивать глубоко эшелонированную оборону Дюнкерка, созданную к 28 мая, с той, которая почти не существовала 23 мая. Хотя делаются попытки представить дело так, будто Гудериан соглашался с Гитлером, в действительности это не соответствует истине.

Тем временем, люфтваффе пытались достичь бомбардировками того, что наземные силы осуществляли захватом территории. Солдатам Гудериана выпала привилегия стать зрителями первой крупной попытки военно-воздушных сил выиграть наземные сражения совершенно самостоятельно – первая из многих последующих неудач.

В том, что танковые дивизии заслужили признание, не было больше никакого сомнения. Даже их самые заядлые оппоненты из высшего германского генералитета не могли отрицать их роль доминирующего оружия. Те же, кто еще имел на этот счет определенные оговорки, мудро хранили молчание, когда 28 мая Гитлер доверил Гудериану командование танковой группой, состоящей из 39-го и 41-го корпусов, в каждом из которых было по две танковых дивизии и по одной дивизии мотопехоты, а также подразделения некоторых вспомогательных родов войск. Эта группа, танки и другая техника которой легко распознавались по большой букве «Г», называлась танковая группа «Гудериан» и, по сути дела, являлась армией, но не была названа так, чтобы ретивые танкисты знали свое место. Танковым группам отказали в полном статусе армии. Танковая группа «Гудериан», например, входила в состав 12-й армии Листа, то есть традиционный авторитет старой системы не ослаблялся.

В победе немцев уже никто не сомневался. Те могли высчитать количество живой силы и техники, потерянных союзниками, по остовам танков, бронемашин, самолетов и по количеству пленных. Кроме того, в их распоряжении находились данные радиоперехвата. Все это позволяло составить достоверную картину состояния импровизированной линии обороны, простиравшейся от линии Мажино до Абвиля. Германское командование знало, что эта оборона не была глубоко эшелонированной, и союзникам крайне не хватало мобильных бронетанковых войск. Такая осведомленность в определенной степени облегчала им выполнение следующей задачи. Наконец-то разработка планов наступления в южном направлении происходила в атмосфере гармонии. Гудериан наладил отношения с Бушем и Клейстом, а те, к его удовольствию, не скупились на похвалы. Мир царил и в его отношёниях с Рундштедтом, которому подчинялись 12-я армия и танковая группа «Гудериан». Слабые места противника определялись довольно легко. Немецкие военачальники позволили себе расслабиться. Ими овладело чувство чуть ли не самоуверенности. Наступление должно было начаться после того, как после напряженных боев последних недель группы армий приведут себя в порядок и закончат перегруппировку. Группа армий «Б», находившаяся на правом фланге у моря, пошла в наступление 5 июня, а группа армий «А» оставалась на месте до 9 июня. Кроме того, пехоте была предоставлена возможность восстановить свой авторитет. Она должна была идти в авангарде и проделывать в обороне противника бреши для танковых дивизий.

За успех иногда приходилось платить немалую цену. Французы и горсточка британских дивизий сражались упорно, в боях южнее Амьена 6-го и 7-го июня они изрядно потрепали группу Клейста. Первым осуществил прорыв и вышел на оперативный! простор корпус Гота, наступавший по краю правого фланга. В неудержимом порыве он ринулся на Руан, Гавр и Шербур. На острие атаки с характерной для нее напористостью двигалась 7-я танковая дивизия под командованием Роммеля. 9 июня Гудериан намеревался воспользоваться первоначальным успехом пехоты, форсировавшей реку Эн и канал Эн между Шато-Персьен и Атгиньи, однако дела пошли не так хорошо, как он надеялся. На рассвете пехота с огромным трудом форсировала реку и захватила только один маленький плацдарм в Шато-Персьен. В остальных местах все подобные попытки потерпели неудачу. Передовые подразделения 1-й танковой дивизии смогли начать переправу на плацдарм лишь с наступлением темноты. Весь день Гудериан неустанно сновал из одного места в другое, собирая информацию о передвижении пехоты и пытаясь скоординировать свои будущие операции с ее командованием. В ходе этой деятельности он кое-кому перешел дорогу. Последовало нелицеприятное выяснение отношений с Листом, ошибочно полагавшим, что бездеятельность танковых экипажей, которые должны наступать, – результат непослушания Гудериана. Это было символично. Хотя Лист быстро убедился в своей ошибке, многие старшие командиры продолжали придерживаться мнения, что Гудериан будет саботировать их планы, лишь бы доказать превосходство своего рода оружия над пехотой. Они постоянно были готовы выискивать примеры нарушения им субординации, благодаря которым Гудериан к этому времени уже успел заработать репутацию непослушного упрямца.

То, что Гудериан занимал теперь пост, по значению равный посту командующего армией, не играло никакой роли. В отличие от Клейста в первые дни мая, он часто бывал на передовой, побуждая к решительным действиям всех командиров, начиная от полковых- и кончая корпусными, а также подбадривал рядовых бойцов.

Его подчиненными это легко могло быть воспринято как вмешательство в их компетенцию. Однако если такая интерпретация и имела место, то очень редко. Во-первых, его подчиненные теперь почти не нуждались в понуканиях, а во-вторых, им было ясно, что главная цель Гудериана – скорейшее согласование их действий с передвигающимися соединениями при помощи своей, более эффективной системы связи. Этим он помогал сэкономить драгоценное время, минуя промежуточные инстанции командования.

В боях, разгоревшихся южнее Ретеля, было еще раз продемонстрировано превосходство мобильной бронетехники. Там, где пехота наступала без поддержки, французам часто удавалось задержать ее. Как только в дело вводились танки, наступление развивалось успешно. Там, где немцы теряли время, и французы успевали организовать контрудары танками, даже если в них участвовало небольшое количество танков типа В1, – в наступлении возникала заминка, длившаяся до тех пор, пока не решался исход танкового боя. Оправившись от шока первых поражений и победив в себе робость и неуверенность, сковавшие их действия под Седаном, французские танкисты теперь оперативно реагировали на каждый прорыв немцев. Бои неизменно заканчивались победой немцев, и решающим фактором являлись преимущества в числе, боевой выучке и тактике. Что же до технических характеристик, то здесь немецкие танки не отличались в лучшую сторону. Гудериан лично провел несколько испытаний с трофейными французскими танками типа В1 при помощи французской 47-мм противотанковой пушки, превосходившей немецкий аналог калибра 37-мм, и обнаружил, что спереди танк типа В1 неуязвим. Снаряды отскакивали от его лобовой брони, подбитые немецкие танки и орудия близ Жанвиля подтвердили мнение Гудериана, что немецкая броня слишком тонка, а орудия обладают недостаточной пробивной силой.

Вскоре оборона французов была взломана, и немецкие танковые соединения вырвались на оперативный просмотр. Пытаясь остановить эту лавину, французское командование бросило в бой последние остатки своих мобильных дивизий, что, конечно же, не могло спасти Францию от поражения, на которое страна была обречена после поражения при Седане. После кратковременного подъема моральное состояние французских войск резко ухудшилось. Нет необходимости во всех подробностях воспроизводить рывок танковой группы «Гудериан» к швейцарской границе. Впечатлений, выбранных наугад, вполне достаточно. 11 июня Гудериан наблюдал за тем, как 1-я танковая дивизия брала Бетенвиль, действуя четко и слажено, как на учениях. Это была классическая атака танков в сопровождении пехоты, поддержанная огнем артиллерии. В его памяти всплыл сентябрь 1914 года, когда после поражения на Марне он прибыл сюда в гнетущем настроении духа, лишившись своего подразделения и личных вещей и оставшись только, в чем был. Тогда Гудериан узнал о рождении своего первого сына. Теперь он был победителем, окруженным торжествующим войском, а его сын находился в числе раненых. В письме к Гретель, написанном 15 июня, на следующий день после падения Парижа, Гудериан суммирует свои впечатления от развивающейся ситуации, такой, какой он ее видел:

«Недавно я писал тебе, что фронт пришел в движение. Вчера взят Шамон, а сегодня Лангр. Полагаю, что мы прорвались, и надеюсь, что сегодня мы достигнем Безансона. Это будет большим успехом, который окажет регрессирующее воздействие на всю линию Мажино и будет иметь политические последствия. Я очень рад этим достижениям, ставшим возможными, несмотря на огромные трудности, связанные с постоянными изменениями направлений. Борьба со своим собственным начальством иногда отнимает больше сил, нежели война с французами».

«Страна в катастрофическом состоянии. В результате принудительной эвакуации страдания беженцев неописуемы. Весь домашний скот погибает. Повсюду беженцы и французские солдаты занимаются грабежом. До сих пор мы почти не встречали гражданского населения. Средние века были более гуманными по сравнению с настоящим временем».

Выражение сострадания в письме, написанном в горячке боя, необычно для боевого генерала. Воспоминание и обстоятельства диктуют истинному пруссаку линию поведения, следуя которой он едва ли может позволить себе глубокие размышления о страданиях в момент сражения. Циники вполне могут охарактеризовать эти слова Гудериана как крокодиловы слезы, пролитые человеком – типичным продуктом прусской военной машины. Это не в характере Гудериана: его письма проникнуты неподдельной искренностью. То же самое можно сказать и о тех местах в его книге, где Гудериан размышляет, и о его беседах. Конечно, он гордился своими достижениями в области управления войсками, выразившимися в деструктивном эквиваленте, но это гордость в абстрактном смысле. Гудериан никогда не испытывал расовой ненависти и с отвращением относился к разрушению и прочим отрицательным последствиям военных действий.

Ссылка, сделанная в том же письме, на «изменение направления» нуждается в комментарии. Сверху, от Гитлера, исходили противоречивые, путанные приказы, хотя в то время об этом знала лишь верхушка военного командования. Гальдер оставался последовательным в своем требовании: «…Целью наших операций должно стать уничтожение оставшихся сил противника». Гитлер, с другой стороны, заставил Браухича подчиниться своей воле, 6 июня потребовав от него: «…Во-первых… овладеть Лотарингским железорудным бассейном, чтобы лишить Францию ее военной промышленности». Очень странное пожелание в свете вполне очевидных указаний на то, что Франция уже повержена и никак не может помешать Германии взять все, что ей было нужно, чуть ли не тотчас же. Кроме того, Гитлер игнорировал тот логический аргумент генерального штаба, что оккупация территории имеет смысл лишь после уничтожения вооруженных сил врага. В данном контексте конфронтация становилась бессмысленной, так как через несколько дней Франция обратилась с просьбой о перемирии. В перспективе это означало установление фундаментального принципа, в будущем Гитлер станет вмешиваться в рутинные вопросы планирования операций сухопутных сил и в сфере стратегии и тактики настраивать одних сотрудников генерального штаба против других. Власть и влияние начальника генерального штаба уменьшились, а главнокомандующий сухопутными войсками и вообще потерял всякий вес – все это позднее далеко не лучшим образом отразится на деятельности Гудериана.

Для последнего, тем временем, почти ежедневное дерганье, смена целей с необходимых на престижные являлись скорее источником раздражения, чем тревоги. Однажды ему приказали свернуть в сторону и взять Верден, а затем Сен-Мийель – названия, воскресившие в памяти прошлое, – вместо того, чтобы продолжать идти кратчайшим путем к целям, достижение которых привело бы к уничтожению сил противника. Естественно, по мере ослабления сопротивления французов, становилось все легче преодолевать эти трудности. Гудериан решил поступить так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. 39-й корпус двигался в стратегически желательном направлении, а 41-й корпус использовался Гудерианом в качестве «пожарной команды» для выполнения побочных задач. Гибкое реагирование дает лучшие результаты, но возможно лишь при наличии резервов. 17 июня, когда Гудериану исполнилось 52 года, 39-й корпус достиг Понтарлье, расположенного на швейцарской границе, но это было символической случайностью, если учесть, что в предыдущий день две танковые дивизии этого корпуса совершили непростой поворот на 90° в северо-восточном направлении.

Задействовав одновременно оба корпуса, Гудериан повел наступление широким фронтом в Эльзасе и завершил самое большое окружение за всю кампанию. В этой операции участвовали также войска 7-й армии, наступавшие с востока. В плен угодило свыше 400 тысяч французских солдат, включая гарнизоны линии Мажино. Их вклад в оборону своей страны оказался практически равным нулю.

Этот маневр, по сути дела являвшийся блестящей операцией с точки зрения военного искусства как по своему замыслу, так и по исполнению, остался фактически незамеченным в истории, – возможно, потому, что Гудериан и Неринг осуществляли такие сложнейшие операции с кажущейся простотой, или же он остался в тени более значительных последующих событий. Однако, когда в будущем подобные маневры выполняли Паттон или Монтгомери, их мастерство превозносили до небес. И все же, пальма первенства в создании методов, сделавших такие операции возможными, принадлежат именно Гудериану.

Перемирие было подписано в Ретонде 22 июня. Гитлер и Германия купались в лучах славы, отблески которой упали и на Гудериана. Внезапно он стал известным всей стране, герой, восхваляемый пропагандистами за существенный вклад в победу. За 13 дней боев группа «Гудериан» взяла в плен 250000 солдат армий противника. Йозеф Геббельс и его люди пели Гудериану дифирамбы и организовали его выступление по радио. Гудериан писал Гретель: «Как замечательно, что ты слышала мою речь. Я был очень доволен, что мне удалось выступить». У него появилась уйма поклонников, засыпавших его письмами. «На днях бывший ефрейтор, ветеран Первой мировой войны прислал мне в подарок гармонику со своей фабрики. Доброта некоторых людей просто поражает». Как только кампания закончилась, Гудериан приказал своему офицеру по пропаганде, Паулю Дирихсу, отыскать фильмы о ней и показать войскам. Позднее из этого киноматериала сделали документальную ленту, расхваливавшую талант Гудериана и танковые войска. Он никогда не забывал рекламировать свой род войск (и таким образом себя) в пику тем, кому подобный триумф был не по нраву. Однако, как указывает Дирихс: «Хотя Гудериан сознавал все значение своего успеха, это не вскружило ему голову».

Мысли Гудериана обращались к более серьезным вещам. В частности он искренне надеялся, что Британия откажется от продолжения войны. Этой надежде было вскоре суждено умереть: англичане и не думали заключать мир с Гитлером, однако ни Гудериан, ни кто-либо другой из немцев не знали тогда, что Гитлер разрабатывал планы, полностью исключавшие мир.

Гудериан и сам проявлял то же нетерпение, что и фюрер. 27 июня он поделился своими взглядами с генералом Риттером фон Эппом, заехавшим к нему во время инспекционной поездки на фронт. Гудериан объяснил Гретель, что они обсуждали «колониальные вопросы».

Так оно и было, поскольку Эпп слыл экспертом в этой области, однако дискуссия вышла за рамки этой темы, когда ее участники стали обсуждать, какой курс избрать, если Британия продолжит борьбу, и как перенести боевые действия на территорию врага. Это отражено на страницах «Воспоминаний солдата» и стоит упоминания, как показатель позиции Гудериана в этом вопросе. Он также продемонстрировал здесь умение точно анализировать стратегическую ситуацию при неустойчивом балансе сил в то время, когда побежденные французы обратили свой гнев на своих британских союзников, а итальянцы уже вступили в войну на стороне Германии. После войны Гудериан утверждал: «Ввиду недостаточности нашей подготовки в воздухе и на море, которая была явно ниже того, что требовалось для вторжения [в Англию], необходимо было найти другие средства для нанесения нашему противнику такого ущерба, чтобы он пошел на мирные переговоры».

Он продолжал: «Тогда мне представилось, что мы можем добиться мира в ближайшем будущем прежде всего немедленным наступлением до устья Роны, а затем, захватив французские средиземноморские базы, высадиться вместе с итальянцами в Африке, в то время, как отборные воздушно-десантные войска люфтваффе захватывают Мальту. Если французы захотят участвовать в этих операциях, тем лучше. Если откажутся, значит, мы и итальянцы будем продолжать войну одни, но продолжим сразу же. Нам была известна слабость британцев в Египте в тот период. В Абиссинии итальянцы все еще имели сильную группировку. Мальта была плохо подготовлена к отражению нападения с воздуха. Мне казалось, что все благоприятствует развитию операций по этому сценарию, и я не видел никаких слабых мест. Присутствие в Северной Африке четырех-шести танковых дивизий дало бы нам такое подавляющее преимущество, что любые британские подкрепления неизбежно прибыли бы слишком поздно».

Эпп, конечно же, был закоренелым нацистом, одним из ветеранов Добровольческого корпуса, завоевавшим себе репутацию безжалостного истребителя германских коммунистов. Он принадлежал к числу тех, кто помогал финансами нацистской партии с самого ее основания. Будучи депутатом Рейхстага и главой отдела НСДАП, ведавшего вопросами колониальной политики, Эпп пользовался благосклонным вниманием фюрера, хотя и принадлежал к числу тех, кто сомневался, стоит ли Германии вступать в мировую войну. Гудериан утверждает, что Эпп доложил о его плане Гитлеру, но тот не был заинтересован в дальнейшем исследовании потенциальных возможностей. Это не совсем верно. Гитлер, вдохновленный Йодлем, после падения Франции рассмотрел множество проектов, и среди них совместное с итальянцами вторжение в Египет, однако встретил категорический отказ Муссолини, желавшего урвать немного славы и для себя в своей сфере влияния. Он также зондировал отношение Испании к возможности отнять Гибралтар у Англии и пытался через комиссию по перемирию распространить свое политическое влияние на французскую Северную Африку. Адмирал Редер активизировал деятельность подводных лодок с целью захвата стратегических точек в Африке, включая Западное побережье. В наше время мало кто стал бы оспаривать разумность подобной морской стратегии и вероятность успеха в результате этих действий.

Однако Гитлер был сухопутным полководцем и стратегом, признававшим притягательность моря, но оставлявшим морские авантюры морякам, предпочитая посылать вглубь страны наземные силы, находившиеся в естественной окружающей среде и проводящие операции, в которых Гитлер, как он считал, разбирался лучше всего. Он никогда не забывал о намерениях, которые вынашивал очень долго: его взгляд хищника был устремлен на Советскую Россию.

К 22 июня Браухичу и Гальдеру стало известно об этих намерениях, и они составили в общих чертах план кампании. На другие проекты, какими бы стоящими те ни казались, сил и средств уже не оставалось. Призрак войны на два фронта, чего больше всего опасался Гудериан и каждый здравомыслящий немец, возрождался опять.

Глава 8

СУДЬБА ГЕРОЯ

На рассвете 22 июня 1941 года Гейнц Гудериан, любимчик пропагандистов и командир самой сильной из четырех германских танковых групп, наблюдал за тем, как его корпуса и дивизии переходили советскую границу. Рядом с ним стоял военный художник в мундире и стальной каске, должность которого была предусмотрена по штату, и пытался на своем этюднике отразить дух непоколебимой уверенности, исходивший от одной из виднейших фигур геббельсовской пропаганды. Однако многие ли из тех, кто начал свой марш на восток в день, «когда мир затаил дыхание», многие ли верили в обещание Гитлера, что победа будет одержана за восемь недель, и были свободны от чувства обреченности?

У Гудериана на душе скребли кошки, хотя по многолетней привычке он сделал все от него зависящее для успеха этой авантюры. Со времени триумфа во Франции прошел ровно год, наполненный всеобщим экстазом и ликованием. Гудериан, захваченный этой атмосферой, в то же время не переставал изумляться. С одной стороны, он откровенно упивался обожанием, а с другой – содрогался от возмущения, видя, как бесцельно растрачиваются плоды победы. 19 июля 1940 года ему присвоили звание генерал-полковника. Одновременно повышение в звании получили и двенадцать старших офицеров, ставших генерал-фельдмаршалами – Браухич, Кейтель, Рундштедт, Бок, Рейхенау, Лист, Клюге и другие. Однако в этом списке отсутствовал Гальдер, который, как это ни казалось парадоксальным, пришел к ортодоксальному пониманию роли танковых войск, почти такому же, как и у Гудериана. К своему несчастью, он впал в немилость у Гитлера. Война за сухопутные силы, похоже, вступила в вяло текущую фазу, в то время, как флот и авиация, имея совершенно недостаточные ресурсы, пытались поставить Британию на колени после провала попытки Гитлера заключить мир. Гудериан прибег к старому способу подготовки танковых дивизий к кампании, еще не успевшему изжить себя: он прилагал все силы, чтобы оснастить свою армию более качественной техникой. Чтобы выжить, Германия должна была все время на пару шагов опережать своих соперников в гонке вооружений. Гитлер – на миг – был заворожен танками, его энтузиазм в этом отношении подвергался резким колебаниям, так же как в политике и стратегии. После того, как было принято окончательное решение начать войну с Россией, он поставил перед танковой промышленностью задачу увеличить месячный выпуск танков со 125 до 800-1000. Тем самым Гитлер преследовал цель удвоить количество танковых дивизий. Доктор Тодт, министр военной промышленности, объявил, что такую масштабную программу нельзя выполнить по мановению руки, она обойдется по меньшей мере в два миллиарда марок и потребует увеличения персонала рабочих и ИТР на 100000 человек. При этом неизбежна отмена или сокращение других программ, таких, как строительство подводных лодок и самолетов. Производственные мощности оккупированных стран могли быть использованы лишь в ограниченных размерах, а трофейная бронетехника, насчитывавшая тысячи единиц, не соответствовала германским методам ведения боевых действий. Вынужденный считаться с действительностью, Гитлер приказал удвоить количество танковых дивизий за счет сокращения вдвое количества танков, которых теперь должно было быть в каждой дивизии от 150 до 210, и в то же время удвоить пехотный компонент. Гудериан объясняет, что его мнением в этом вопросе никто не интересовался, однако было бы странно, если бы дело обстояло наоборот. Его взгляды были хорошо известны и, в принципе, с ними соглашались. Гудериан изложил свои соображения в докладных записках, которые он и другие командиры подали после французской кампании. Более того, план вторжения в Россию хранился в строгой тайне, и осенью о нем знали очень немногие.

Практически единодушно военачальники-танкисты отвергли легкие танки Т-I и Т-II, плохо зарекомендовавшие себя в бою и использовавшиеся лишь для выполнения вспомогательных задач. Эти машины, по их мнению, следовало совсем снять с производства. Танки Т-III и Т-IV нуждались в усовершенствовании – увеличении калибра орудий и более массивной броне, чтобы сражаться на равных с новыми моделями танков противника, которые должны были вскоре поступить на вооружение. Соревнование между оружием и средствами защиты было исторической неизбежностью, от которой не могли уйти и танки. Однако вступление в эту гонку автоматически привело бы к задержке производства в тот момент, когда раздавались громкие требования к его наращиванию, а разведка ничего не сообщала о танках противника, в особенности русских, имевших лучшее вооружение и броню. ОКБ и артиллерийско-техническое управление, в конце концов, пришли к компромиссу относительно спецификации оружия. 50-мм короткоствольные орудия L-42, имевшие более низкую скорость снаряда и меткость стрельбы, чем длинноствольные L-60 на полевых станинах, выпускавшиеся для пехоты, должны были производиться в больших количествах. Что касается пехоты, входившей в состав танковых дивизий, она получила дополнительное количество полугусеничных бронетранспортеров, хотя оснастили ими менее одной трети частей. Остальные передвигались в неуклюжих автомобилях, не имевших бронезащиты и не способных ездить по пересеченной местности. Их боевая эффективность равнялась нулю.

Тем не менее, боевая мощь танковых дивизий в 1941 году по сравнению с предыдущим годом увеличилась, частично за счет замены легких танков на средние, но главным образом благодаря опыту и возросшей уверенности танкистов, солдат и офицеров, на практике познавших потенциал и методы ведения мобильной танковой войны. Если говорить о мастерстве, то немцы, в то время имевшие в своем распоряжении целое созвездие талантливых танкистов, опережали своих будущих соперников на три года.

В ноябре 1940 года Гудериан узнал о плане нападения на Россию – и был ошеломлен[8]. По его собственной оценке, приводимой в книге «Внимание! Танки!», в 1937 году Россия имела 10000 танков. Теперь же, по сведениям надежных источников, их количество увеличилось до 17000. Однако главной причиной его «разочарования и возмущения» был врожденный страх, присущий каждому образованному германскому офицеру, да и не только офицеру, страх фатальных последствий вступления в войну на два фронта, уже приведшую Германию к катастрофе в предыдущем конфликте. Несмотря на заверения ОКВ, что ничего подобного не произойдет, Россия будет разбита прежде, чем Британия активизирует свое участие в войне, уроки истории оставили слишком глубокий след в умах немцев, чтобы его можно было вытравить подобной ловкой отговоркой. Генеральный штаб в унынии принялся выискивать прецеденты, изучая кампанию Наполеона в 1812 году. В 1937 году на книжных прилавках появился перевод мемуаров Коленкура, и те, кто в 1941 году разрабатывал план наступления на Москву, срочно обзавелись экземплярами книги. Гудериан купил ее еще до войны.

В выражении недовольства Гудериан пошел дальше, чем Другие, и послал своего начальника штаба в ОКХ с протестом против этого шага, однако выслушать его не захотели. Браухич давным-давно перестал возражать Гитлеру и ОКВ (предпочитая сохранять личное спокойствие), а Гальдер, понимая, что главком сухопутных сил его не поддержит, и, вероятно, считая план наступления реальным, развил кипучую деятельность по его осуществлению. Однако эта кампания оказалась не единственной проводимой в том году. Возникли непредвиденные осложнения на других театрах военных действий. Так, в феврале 1941 года пришлось отправить две танковые дивизии в Ливию на помощь итальянцам, потерпевшим поражение от небольшой бронетанковой группировки англичан. Точно так же, против желания, Гитлер вынужден был в апреле вторгнуться в Югославию – и Грецию для усиления южного фланга, ставшего уязвимым ввиду неудачной попытки Италии оккупировать Грецию.

Эти крупные незапланированные акции в дополнение к обязательствам по выполнению множества других мелких планов высасывали силу из группировки войск, предназначавшейся для вторжения в Россию. В результате тотальная концентрация сил для осуществления самой крупной военной операции в истории стала невозможной. Было уже ясно, что воевать придется на два, если не на три фронта.

Стараясь заглушить дурные предчувствия, Гудериан с головой окунулся в дела службы, тем более в ходе долгих дебатов и военных игр возникло много спорных вопросов. Три группы армий – «Север», «Центр» и «Юг» должны были наступать соответственно на Ленинград, Москву и Украину, но, как и с Францией, разногласия затушевывали как политические, так и военные цели кампании. Из туманных дебатов возникла столь же расплывчатая цель, включавшая территориальные и экономические притязания и предполагавшая уничтожение вооруженных сил СССР, хотя в действительности различные цели служили одной и той же политике. Угроза Ленинграду, Москве и Киеву должна была заставить русских бросить в сражения свои главные силы. Основные неясности возникли на стыке между политическими и военными требованиями. Наряду с глубоко укоренившимся убеждением в необходимости уничтожить армию противника, Гудериан считал, что с историко-психологической точки зрения необходимо достичь политической цели. Для него захват Москвы являлся самодостаточной целью – убеждение, которое он пронес до конца войны. Гудериан и немногие его современники считали принципиально важным одержать психологическую и политическую победу в стране, чьи просторы исключали тотальную оккупацию. По свидетельству Вилфрида Штрик-Штрикфельда, который должен был поддерживать связь с диссидентствующими советскими элементами, ставившими перед собой задачу свергнуть сталинский режим, и который беседовал с Гудерианом в 1945 году, у того вплоть до конца войны не возникало даже намека на мысль, что желаемый результат мог принести не захват Москвы, а сотрудничество со всеми противниками Сталина.

Россию предстояло подчинить грубой силой. Устрашающее воздействие на население должны были оказать эсэсовцы Гиммлера из зондеркоманд. Вслед за войсками шли эйнзацгруппы, чья деятельность направлялась Альфредом Розенбергом. Их задачей было истребление всех недовольных нацистской политикой, но следствием работы оказалось отчуждение потенциального союзника, хотя великодушного освобождения в России ждало достаточно много потенциальных друзей.

2-я танковая группа была усилена пехотным корпусом, а также двумя пехотными дивизиями и состояла из:

24-го танкового корпуса, включавшего кавалерийскую дивизию, две танковых и одну мотопехотную дивизию;

47-го танкового корпуса, включавшего две танковых и одну мотопехотную дивизию;

46-го танкового корпуса, включавшего одну танковую дивизию, мотопехотную дивизию СС «Дас Рейх» и пехотный полк «Великая Германия».

На некотором расстоянии от северного фланга Гудериана должна была наступать 3-я танковая группа Гота, состоявшая из двух танковых корпусов. На эти группы ложилась основная тяжесть задачи, стоявшей перед группой армий «Центр» фон Бока, которая должна была прорваться через оборону русских между Припятскими болотами и Сувалками, уничтожая на своем пути противника, и затем вклиниться вглубь советской территории на 400 миль в направлении Смоленска вне зависимости от того, как будут развиваться события на соседних участках фронта. Задача оказалась несколько туманной, чего, впрочем, нельзя было избежать, так как Гитлер и ОКХ считали, что первоочередная цель – Минск, находившийся в 200 милях от границы, в то время как Бок, при полном одобрении Гудериана и Гота, алчно смотрел на Смоленск. В результате с самого начала со стороны Бока присутствовал элемент недоговоренности. Следствием этой уловки оказалось то, что ни Гудериан, ни Гот толком не знали своей конечной цели. Корень проблем лежал в неправильном понимании роли и мощи быстро двигающихся частей и того, каким должно быть их взаимодействие с более медленными кавалерийскими и пехотными дивизиями, фундаментальные разногласия с людьми типа Гальдера, которые, несмотря на уроки французской кампании 1940 г., по-прежнему считали, что механизированные войска не должны слишком удаляться от масс, совершающих пешие походы. Вся эта расплывчатость была порождена нерешительностью главкома сухопутных сил, фон Браухича.

На свет божий вытащили старое тактическое положение, согласно которому наступление через реку Буг у Брест-Литовска должны возглавить пехотные соединения, а 2-я танковая группа Гудериана воспользуется их плацдармом. Командующим соседней 4-й армией был Клюге, с которым в той же самой ситуации у Гудериана возникли споры по вопросу о развертывании его корпуса в сентябре 1939 года. Гудериан опять не отступал от своих принципов. Немедленного и прочного успеха, утверждал он, можно добиться лишь сочетанием таких факторов, как максимум внезапности, сила удара, глубина проникновения и скорость. Этого пехотные дивизии, в отличие от танковых, гарантировать не могли – урок, полученный в июне 1940 года на реке Эна. Гудериан доказал свою правоту, но, исходя из позиции здравого смысла, признал необходимость выделения пехотного корпуса для захвата Брест-Литовска, крепости и важного транспортного узла. Для этой цели ему временно подчинили 12-й корпус. И опять его готовность к разумным компромиссам в ходе дебатов привела к подлинной интеграции идей, поскольку тогда же 2-я танковая группа была придана 4-й армии Клюге на первоначальной стадии наступления, так как действовала на его участке. В последующие месяцы группа Гудериана несколько раз переподчинялась Клюге, хотя по большей части оставалась в прямом или косвенном подчинении фон Бока. Личные отношения внутри этой троицы приобретали немаловажное значение для развития кампании и в немалой степени повлияли на судьбу Гудериана, так же, как и Гальдер, ведший непрерывные споры с Браухичем и Гитлером.

Наступление до Смоленска

У начальников Бок заработал себе репутацию «упрямого и неуживчивою», а подчиненные считали его слишком придирчивым начальником, хотя Гудериан в этом отношении особых проблем не испытывал. Вместе они добились выдающихся результатов, ведь их объединял типичный для генштабистов подход к стратегии. В отношении же тактики Бок, как того требовали правила, оставлял Гудериану свободу действий. Довольно часто в своих письмах Гудериан говорил, что с командованием группы армий у него неплохие отношения. И все же нам немало говорит тот факт, что Гудериан отдавал предпочтение Рундштедту, несмотря на его очевидные недостатки как командующего. Это благожелательное терпимое отношение объясняется естественной реакцией Гудериана на теплый прием, пусть даже под ним скрывались очевидные несовершенства. Рундштедт был человеком, располагающим к себе, приветливым в обращении, а Бок – сдержанным и холодным. Имелась и еще одна причина для настороженного отношения Гудериана к Боку – события 1938 года, ведь Бок был среди тех, кто поддержал Браухича, когда тот решил ограничиться сухими, формальными проводами Фрича. Гудериан всегда был на стороне Фрича и не скрывал этого. Однако неизвестно, каким было бы поведение Гудериана, если бы в 1941 году он знал, что штаб Бока стал центром заговора против Гитлера (о чем сам Бок был осведомлен). История и сам Гудериан об этом умалчивают. Почти наверняка можно утверждать, что Гудериану ничего не было известно, в противном случае он, скорее всего, принял бы меры против заговорщиков, ведь его вера в Гитлера еще не поколебалась, а вот Бок уже засомневался. Однако Уилер-Беннет считает, что главком группы армий «Центр» не обладал сильным характером и, несмотря на все свое презрение к Гитлеру, не дал бы втянуть себя в заговор из трусости. И все же Бок принадлежал к числу тех военачальников, кто решительно отказался передавать в войска печально известный приказ Гитлера о физической ликвидации всех попавших в плен политработников Красной Армии и, тем самым, спас Гудериана, который мог оказаться в щекотливой ситуации, вынужденный как-то реагировать на этот приказ. Тем не менее, Гудериан, в свою очередь, отказался продублировать другую опасную инструкцию, освобождавшую солдат от всяческой ответственности за преступления против русского населения, написав: «Как я, так и многие командиры корпусов были безусловно убеждены, что дисциплина пострадает в случае объявления этого приказа». Гудериан обосновал свой отказ с военной точки зрения (но не с моральной), и его примеру последовали все германские генералы, отклонившие такие требования. Однако в «Воспоминаниях солдата» Гудериан писал: «…германские солдаты должны признавать международные обязательства и вести себя согласно велению христианского сознания».

Генерал-фельдмаршал фон Клюге во многом отличался от Бока, будучи, прежде всего, более энергичным. Однако, как утверждает Уилер-Беннет, фон Клюге был вероломен и не гнушался взятками. В 1942, еще находясь на действительной службе, он получил от Гитлера письмо с поздравительным посланием, куда также был вложен чек на значительную сумму и разрешение на дополнительные траты на свое поместье. Следует добавить, что по прошествии некоторого времени и Гудериан получит от фюрера земельное пожалование, но на тот момент он временно окажется не у дел, и даже будет казаться, что его пребывание на действительной службе закончилось навсегда. Роммель и Лист отказались от подарков. Следует ли считать эти подарки взятками – другой вопрос. В случае положительного ответа окажется, что в прошлом очень многие военачальники всех наций должны были страдать от угрызений совести, когда благодарное государство вознаграждало их за заслуги. С Клюге отношения у Гудериана не сложились, но причину не следует искать в корысти кого-либо из них или политических разногласиях, хотя каждый, будучи вначале послушен Гитлеру, затем по-своему стал оказывать сопротивление. Их язвительные споры были личными и профессиональными, что не редкость среди генералов. Артиллерист Клюге считал танкиста Гудериана угрозой традиционным, испытанным принципам, потому в интересах дисциплины его следует держать на коротком поводке. Гудериан в присутствии Клюге чувствовал себя не в своей тарелке. С его точки зрения, фельдмаршал был чванлив и нетерпим к чужим мнениям: на фотографиях, где Гудериан снят сразу после встреч с Клюге, на его лице отчетливо видны следы нервного напряжения. В Клюге, которого в армии прозвали Хитрюго-Ганс (игра слов, Kluger Hans означает «умный» или «хитрый Ганс»), Гудериан видел угрозу военным принципам, ключам к победе в тех условиях, когда перспективы на окончательную победу начали блекнуть. Неприязнь и недоверие Гудериана к Клюге со временем перешли в открытую ненависть. Обвинения в некомпетентности, выдвигавшиеся Гудерианом, разумеется, не имели под собой достаточных оснований. Их конфликт представлял собой столкновение двух образов мышления – отважного командира, который сплошь и рядом шел на риск, пусть даже рассчитанный, и благоразумного генерала, стремившегося к сохранению своего личного благополучия, зависевшего от безопасного положения его армии в сражении, и предпочитавшего при возможности уклоняться от всякого риска, а не идти ему навстречу. Разумеется, антипатия между этими двумя крупными военачальниками в некоторой степени отражалась на планировании и осуществлении операций центральной группировки вермахта в России, однако не следует придавать слишком большое значение этой, в общем-то, мелочной склоке, тем более назревали события, впоследствии нанесшие германской военной машине ущерб несоизмеримо больший.

Когда ранним утром 22 июня советско-германская граница на всем ее 1500-мильном протяжении вдруг озарилась вспышками ружейных и орудийных выстрелов, это не должно было стать неожиданностью для советского руководства, получившего множество предупреждений о надвигающейся угрозе, но начавшего принимать меры, когда стало слишком поздно. В результате многие советские солдаты, не успевшие очухаться после обильных субботних возлияний, угодили в плен к немцам, не сделав ни единого выстрела. В течение нескольких часов люфтваффе завоевали господство в воздухе, сохранявшееся в течение всего 1941 года, и три мощные группы армий обрушились на противника, ошеломленного и на время оказавшегося неспособным сопротивляться.

Сравнение между боевыми действиями, которые в 1941 году вела в России 2-я танковая группа, более известная как танковая группа «Гудериан» (солдаты гордились буквой «Г», нарисованной на бортах их машин), и которые вел в 1940 году во Франции 19-й корпус, говорит о.многом. В 1941 году в распоряжении Гудериана имелось пять танковых дивизий, но танков в них было в два раза меньше, чем в тех трех дивизиях, которыми он командовал в 1940 году, так что, фактически, танков в целом оказалось даже меньше, хотя это количественное уменьшение компенсировалось в качественном отношении – на смену легким танкам пришли средние. В то же время в России у Гудериана было больше пехотных формирований, некоторым в наступлении придавались подразделения штурмовых самоходных орудий. И все же во Франции 19-й корпус наступал на участке фронта шириной в 25 миль, а в России полоса наступления составляла около 100 миль. Кроме того, сопротивление французов носило спорадический характер и слабело день ото дня, а сопротивление русских, наоборот, крепло по мере продолжения войны, несмотря на некомпетентность их высшего командования, плохо распоряжавшегося своими численно превосходящими силами. Ни растянутая линия фронта, ни жестокое сопротивление противника не повлияло на манеру ведения боевых операций Гудериана. Он командовал группой так же, как ранее корпусом – находясь на фронте и используя радиосвязь. Даже плохое состояние русских дорог не могло помешать ему следовать сразу же за танками. Особенно доставалось штабу и водителям, валившимся с ног от усталости, но, подгоняемые командиром, продолжавшими путь, так как Гудериан всегда стрёмился держать ситуацию под своим личным контролем. Он то и дело попадал под огонь противника, но каждый раз каким-то чудом спасался. Однако сравнение пройденных расстояний демонстрирует огромную разницу между двумя кампаниями, даже если допустить, что советское руководство имело возможность жертвовать врагу гораздо большие территории, чем французское.

Во Франции 19-й корпус за 7 дней прошел 149 миль от Седана до Абвиля. Максимальный дневной переход равнялся 56 милям, причем в последний день кампании. В России 2-я танковая группа за 7 дней прошла 273 мили от Брест-Литовска до Бобруйска, максимальный дневной переход равнялся 72 милям и опять-таки в последний день. К 16 июля группа оказалась у стен Смоленска, пройдя 413 миль, несмотря на серьезное сопротивление русских и остановки по техническим причинам. В ходе этого стремительного продвижения группой армий «Центр» были захвачены большие трофеи, включавшие 2500 танков и 1500 орудий, причем львиную долю танков захватили танковые группы. Однако и пехота показала удивительные результаты, проходя пешком огромные расстояния, несмотря на пыль и сильную летнюю жару. Пехотные части все время стремились вдогонку моторизированным колоннам. Их задачей стала ликвидация значительных группировок противника, оказавшихся в немецком тылу после прорыва танков Гудериана и Гота. И опять умы высшего командования были озабочены дилеммой – как связать темпы наступления с темпами ликвидации обойденного врага, которого нужно было сначала блокировать, а затем, сжимая кольцо окружения, принуждать к сдаче в плен или уничтожать. Эта дилемма в России стояла гораздо острее, чем во Франции. Гудериан и Гот стремились наступать вне зависимости от того, как складывалась обстановка у них в тылу. Они рассчитывали обеспечить безопасность за счет движения и полагали, что хаос и паника, посеянные ими, с лихвой компенсируют всякие попытки разрозненных формирований противника вести боевые действия в тылу немецких войск. Ярко пылавший факел победы увлекал их вперед и ослеплял, не давая видеть происходящее позади. Однако, возродив прецедент, установленный во Франции, Гитлер вмешался и на этот раз и потребовал, чтобы Гудериан и Гот сомкнули армии у Минска, а не у Смоленска, как того желали Бок, Гудериан и Гот, хотя Гудериан признавал, что преодоление такого большого расстояния одним рывком таит в себе немалый риск.

27 июня приказ Гитлера был реализован, и в плотно сжимающееся кольцо окружения попало несколько сотен тысяч русских солдат. В «Воспоминаниях солдата» Гудериан пишет: «Были заложены основы для первой большой победы в этой кампании», но в письме к Гретель он гораздо более сдержан:

«Сегодня, после шести дней боев, пишу тебе первое короткое приветствие с известием, что у меня все хорошо. Мы находимся в глубине вражеской территории и, по-моему, достигли значительного успеха.

Тысяча благодарностей за твои добрые пожелания при отъезде и в мой день рождения и отдельное спасибо за васильки и маргаритки. Они доставили мне огромное удовольствие».

«Битва началась рано утром 22 июня там, откуда я ушел в 1939 году. Первый удар достиг внезапности и был сокрушителен. Вслед за этим последовало несколько напряженнейших суток, мы ели и спали урывками, когда придется, а для писем совсем не было времени…»

Далее Гудериан скорбит о потерях. В числе убитых оказалось и несколько близких ему офицеров.

«Все это очень печально. Противник сопротивлялся мужественно и упорно. Бои идут очень тяжелые. Это нужно принимать как факт».

«Вдобавок случилось одно досадное происшествие, один инцидент, имеющий некоторое значение. Но о нем ничего в этом письме. Войска и техника опять в должном порядке, да и все остальное тоже. Жара, комары, пыль. Мой караван показал себя великолепно. Однако мне так хочется принять ванну».

Виноватым в «досадном происшествии» оказалось его непосредственное начальство. 1-го июля Гудериан написал Гретель: «Клюге проявил себя в качестве настоящего тормоза прогресса», но в том же письме появляется нечто куда более значительное, признак пробуждающегося понимания бед, которые может принести неограниченная власть Гитлера: «Все боятся фюрера, и никто не осмеливается возразить что-нибудь. К сожалению, это приводит к ненужным потерям».

Этот недостаток понимания трудностей, встречавшихся на пути ударных механизированных групп со стороны Браухича, Бока и Клюге, был, разумеется, вполне типичным для любого руководителя, которому полумеры казались анафемой. Смешно, но 29 июня Гальдер в своем дневнике выразил надежду, что Гудериан ослушается фюрера и продолжит наступление на свой страх и риск! Наверное, многие немцы вздохнули бы с облегчением, знай они о том страшном замешательстве, в котором находились русские. Сталин и советское верховное главнокомандование узнали о катастрофе, постигшей их войска в районе Минска, лишь 30 июня. Русские системы связи, явно уступавшие немецким, оказались парализованными, и советское руководство узнавало об истинном положении вещей из германского коммюнике. Немцы раструбили о своих успехах на весь мир. Даже генерал Павлов, командующий фронтом, не успел в полной мере оценить размер бедствия. Впрочем, у него для этого не осталось времени. В тот же день он, вместе со старшими офицерами своего штаба, был арестован и позднее расстрелян. Немцы еще не пали так низко – пока.

В России все происходило так же, как и во Франции. Поразительные успехи танковых групп, служившие, по мнению Гудериана, достаточным основанием, чтобы не снижать темпов наступления, вызвали директиву сбавить ход, пока удастся разобраться с трофеями и окруженными русскими армиями, еще не сложившими оружие. Войска группы армий «Центр», как и других групп, вели боевые действия трех видов. Пехотные соединения либо вступали в бой с противником, пока не уничтожали его или вынуждали рассеяться в городах, деревнях, лесах и болотах, либо обходили его. Мобильные войска старались вырваться как можно дальше вперед, естественно, не слишком нарушая ограничительные директивы. А в расширяющейся зоне коммуникаций в тылу действующей армии под видом борьбы с партизанами начинали свою деятельность по уничтожению мирного населения эйнзацгруппы СС. Они проводили ее там, где партизан вообще еще не было, и если бы с населением обращались гуманно, партизанское движение не приняло бы такого размаха, а в некоторых местностях могло и совсем не возникнуть. Некоторые германские генералы знали о погромах и прочих эксцессах, однако мало кто отдавал себе отчет в масштабе, какой те приняли. Почти все, в особенности полевые командиры, игнорировали известия о зверствах. Гудериан, например, редко посещал коммуникационные линии, но Пауль Дирихс вспоминает, как он пришел в ярость, когда узнал, что эсэсовцы расстреляли двух русских гражданских лиц. Это случилось еще в начале кампании. А 29 июня Гудериан с надеждой и беспокойством писал Гретель: «Население смотрит на нас как на освободителей. Остается надеяться, что они не будут разочарованы».

В условиях высокой мобильности характер операций немецких войск претерпевал изменения. Наставления, выпущенные еще до кампании, состояли из общих формулировок. В них не ставились четко определенные цели, лишь ряд тактических и стратегических импровизаций, относительно простых в осуществлении благодаря изумительно гибкому командованию и прекрасно функционировавшей связи. Практически мгновенно 28 июня Бок мог принять решение о передаче танковых групп Гудериана и Гота в подчинение Клюге и о переименовании 4-й армии в 4-ю танковую армию. Одновременно с этим он передал пехотные соединения, находившиеся ранее в подчинении Клюге, во 2-ю армию. Таким образом, Клюге, в отсутствие четких директив, имел незавидную задачу сдерживать нетерпеливых Гудериана и Гота. Перетасовать соединения было нетрудно, однако произошла задержка с выработкой директив, сказавшаяся отрицательно. Каждый военачальник хотел быстро двигаться на восток, но со своей собственной скоростью. Первоначальная неопределенность каждого удара грозили все большим риском, так как оппортунизм Гитлера проявился в плохо скоординированных, прямых приказах отдельным танковым группам, инструкциям, которые, игнорируя центральную стратегию, нацеливали их на конкретные группировки противника сразу же, как только разведка их обнаруживала. Таким образом, как позднее указал Гот, танковый кулак превратился в растопыренную пятерню, в противоположность девизу «Klotzen, nicht Kiekern».

У Гудериана сразу же начались неприятности с Клюге. Когда 30 июня Клюге принимал командование, Гудериан вылетел на встречу с Готом. С его стороны это было попыткой предотвратить возможную путаницу предстоящих задач. Гудериан хотел договориться с Готом о дальнейших совместных действиях для продолжения наступления на Смоленск, как того первоначально требовал Бок. Опять пришлось прибегнуть к двойной системе, действовавшей на заключительной стадии кампании во Франции. Несколько частей было остановлено, для создания видимости выполнения приказов свыше и осуществления целей, не предусмотренных планом; но основная часть соединений на острие атаки полным ходом двигалась к Днепру и далее на Смоленск. 28 июня была форсирована Березина, а 2-го июля немцы вышли к Днепру у Рогачева. Темпы наступления замедлились, частично из-за сдерживающих инструкций, частично по причине проливных дождей, превративших поля в болота, а грунтовые дороги – в залитые водой колеи. Дело было еще и в том, что русские подтягивали резервы, и их оборона приобрела чуть более плотный и организованный характер. Однако в распоряжении германской разведки еще не имелось никаких данных, указывавших на то, что противником готовится хорошо скоординированная оборона – это предположение было абсолютно правильным и ежедневно подтверждалось практикой русского командования, бросавшего свежие части в бой сразу же с марша. Эти силы перемалывались немцами по частям. Тем не менее, Клюге пригрозил Гудериану и Готу судебным разбирательством, когда 2-го июля их дивизии одновременно продвинулись вперед, что противоречило приказу остановиться.

Гораздо более неприятным для Гудериана оказался шок, нанесенный неприятелем. Полчища русских танков, без труда уничтожавшихся немцами, не были для него неожиданностью, как и их техническая отсталость. Эти машины почти ничем не отличались от тех, что немцы видели в 1932 году и на последующих смотрах, а также в Польше. Однако 24 июня из группы армий «Север» поступили донесения, чрезвычайно встревожившие Гудериана. В них говорилось об очень мощном, тяжелом танке, способном часами выдерживать огонь любого орудия, кроме 88-мм (это был КВ-1, оснащенный 76-мм пушкой). 3-го июля 18-я танковая дивизия завязала тяжелый бой с русскими танками и сообщила о появлении совершенно нового танка революционной конструкции. Командиром 18-й танковой был Неринг, начальник штаба Гудерианадо осени 1940 г., которого затем сменил полковник Курт фон Либенштейн. Разумеется, Неринг сразу же оценил значение этого события, а вскоре смог показать Гудериану два уцелевших танка такого типа, причем один из них являлся усовершенствованной моделью другого. Обе машины увязли в болоте у дороги. 10-го июля у Толочина Гудериан увидел и сфотографировал первые увиденные им лично Т-34 – танки со скошенным бронированным корпусом, мощной 76-мм пушкой и великолепной проходимостью по пересеченной местности. С первого взгляда стало ясно – эти машины превосходят любой немецкий танк, находившийся на вооружении или запланированный к постановке на производство. Даже последние типы средних и тяжелых танков, разработанные в 1937 и 1939 гг. соответственно, не могли сравниться с Т-34 ни по каким параметрам.

Появление Т-34 совпало с нараставшим ощущением кризиса, по мере того, как начало ухудшаться положение немцев на Восточном фронте. Хотя 30 июня, в девятый день кампании, Гудериан мог утверждать, что состояние его группы удовлетворительное в отношении снабжения горючим, боеприпасами, продовольствием и медикаментами, потери легкие, и налажено отличное взаимодействие с истребителями полковника Мельдера, однако уже в техническом плане возникли причины для серьезного беспокойства. На 12-й день боев во Франции первые сомнения появились потому, что количество танков, оставшихся в строю, упало ниже допустимого уровня. В России подобные же предупреждения начали поступать еще раньше. Густая пыль вызвала повышенный износ двигателей. С тем же пришлось столкнуться Роммелю за три месяца до этого в Западной Пустыне. Более того, система полевых танкоремонтных мастерских вскоре показала, что пригодна лишь для непродолжительных кампаний. Запчасти поступали с перебоями, возможность для капитального ремонта в полевых условиях отсутствовала полностью, серьезные поломки могли быть устранены в ремонтных ротах только при наличии запчастей. После коротких кампаний в Польше и Франции танки возвращались на родину для ремонта двигателей и ходовой части. В России в 1941 году это было невозможно, и не только потому, что русские не прекращали боевых действий, но и потому, что русские железные дороги с другим стандартом колеи не могли использоваться летом 1941 года ни для перевозки грузов на фронт, ни для доставки подбитых танков в Германию. Вследствие этого, замена вышедших из строя танков новыми с заводов и отремонтированными в передвижных мастерских происходила гораздо медленнее и не восполняла потерь, и это в то время, когда было ясно, что русские получают новые машины.

Киев и Тула

Вражда Клюге и Гудериана приняла еще более острые формы, когда последний вместе с Готом возобновил наступление на Смоленск. 9-го июля произошел скандал, после того, как Гудериан в нарушение директив готовился к форсированию Днепра. Клюге отлично сознавал, что его водят за нос и откровенно шантажируют, когда Гудериан вежливо предъявил тот аргумент, что подготовка операции зашла слишком далеко и отменить ее уже нельзя, а оставаться на месте означало подвергнуться риску быть уничтоженными русскими бомбардировщиками. Конечно, Гудериан и Гот сильно рисковали. Пехота отстала на несколько дней, а по фронту и с флангов появлялись свежие части русских. С другой стороны, если русских оставить в покое, они смогут создать сильные оборонительные линии там, где в настоящий момент их еще не было. Урок, который немцы слишком хорошо усвоили из Первой мировой войны. В действительности, Гудериан относился к Клюге свысока и унижал его слишком открыто, чтобы это можно было стерпеть. И все же не всегда они враждовали друг с другом, иногда у них наблюдалось и сходство мнений. В таких случаях Клюге, по словам Гудериана, «неохотно давал добро моему плану», неизменно замечая: «Ваши операции всегда висят на волоске». В силу этих причин с большим интересом читаются воспоминания начальника штаба Клюге, генерала Гюнтера Блюментритта:

«В период со 2-го по 11-е июля наши танковые группы… углубились в труднопроходимую лесную и болотистую местность в районе Березины. Сопротивление русских значительно усилилось… На нескольких дорогах мы встретили первые минные поля; многие мосты были взорваны; враг упорно удерживал свои позиции в лесах и болотах, в результате возникло уникальное явление этой войны».

«Сильные русские подразделения просто укрылись в непроходимых лесах, вдали от дорог. Пехотным корпусам 4-й и 9-й армий… пришлось иметь дело с этими силами неприятеля, и в результате в лесах каждый день происходили ожесточенные стычки…»

«В наших умах зародились первые сомнения. Никакого решения так и не было найдено…»

«Фельдмаршал фон Клюге решил бросить две танковые группы… в наступление широким фронтом по направлению на восток… Мы запланировали одновременное форсирование широких рек Днепра и Двины во многих местах… Эту великую операцию танковой армии фон Клюге всегда будут рассматривать как шедевр стратегического искусства. Успех ее гарантировало наличие у Клюге двух командиров-танкистов, имевших выдающиеся достижения. Генерал-полковник Гудериан… помимо всех своих прочих качеств, обладал неистощимой энергией и пользовался огромной популярностью среди солдат частей, находившихся под его командованием, которые были готовы идти за ним в огонь и воду. В своих требованиях он мог быть предельно жестким, для начальства – неудобный, ершистый подчиненный, однако он был прирожденным командиром-танкистом. В глазах войск Гудериан был чем-то вроде «Роммеля командования танковыми войсками». Гудериан означал победу!»

«Генерал-полковник Гот был современным командиром-танкистом, строго придерживавшимся методов генерального штаба. Для него была характерна твердая рука в сочетании с осмотрительностью и проницательностью. Он был обязательным подчиненным, современным принцем Евгением».

В этом коротком отрывке содержится ключ к оценке операций, венцом которых стало завершение 15 июля еще одного крупного окружения советских войск у Смоленска. Кампания перешла в решающую стадию. Как нетрудно увидеть, русские и Гудериан доставляли Клюге массу проблем, однако не приходится сомневаться, от кого исходила стратегическая инициатива и кому, по мнению Блюментритта, принадлежала большая часть заслуг – а Блюментритт всегда отличался лояльностью по отношению к Клюге.

По мнению подполковника фон Барзевиша, офицера связи люфтваффе, прикомандированного к Гудериану, его командир был «суперменом, сгустком энергии и мозга…». Базевиш так писал в своем дневнике о совещании, происходившем 11 и 12 июля: «Когда Гудериан принимает решения, кажется, будто сам бог войны разъезжает над Вальштаттом. Когда сверкают его глаза, создается впечатление, что это Вотан мечет молнии или Тор размахивает молотом». А вечером Барзевиш стал свидетелем разговора с полковником Рудольфом Шмундтом, адъютантом фюрера, когда Гудериан взволнованно воскликнул: «Я забочусь не о своей славе, но о славе Германии!» Истинное значение этого заявления Барзевиш в тот момент, возможно, и не оценил должным образом, но оно, безусловно, отражало растущее понимание Гудерианом своего предназначения.

Операции Гудериана и Гота на подступах к Смоленску – одни из самых выдающихся за всю войну – служат примерами мобильного наступления, преследовавшего стратегическую цель и осуществлявшегося при ожесточенном сопротивлении противника, уступавшего в численности. В течение месяца русские вводили свои силы в бой по частям, постоянно контролируя группу армий «Центр», и все же немцы, несмотря на недостатки в работе тыловых служб, продолжали планомерно наступать, хотя темпы их продвижения замедлились по сравнению с первыми днями кампании. С 10 по 16 июля 2-я танковая группа продвинулась вперед только на 75 миль от Красного до Смоленска, но ей пришлось двигаться вкривь и вкось, проходя бессчетное количество дополнительных миль в ответ на контрпередвижения русских, чтобы занять узловые точки в этой битве маневров. Немецкая танковая группа упорно продвигалась на восток. Русские соединения обходились с флангов и изолировались. Как правило, немцы захватывали важные пункты танками, а затем удерживали их при помощи противотанковой артиллерии и пулеметов, а танки продвигались вперед и занимали новую территорию. Передышка наступала лишь тогда, когда шел дождь, и танки увязали в грязи чуть ли не по самые башни, потому что был издан приказ не прекращать движение даже ночью. Уставали и люди, и машины, не хватало горючего, приходилось экономить боеприпасы. Однако Гудериан успевал быть везде, весь в пыли, без устали развивая новые планы.

Находясь в расцвете своего таланта, он достиг новых высот в искусстве полководца и еще более глубокого понимания своей профессии, дополнив штрихом мастера стратегические, тактические и технические навыки. Ему даже удалось завоевать признание со стороны одного из своих рьяных критиков, Гейра фон Швеппенбурга, командира 24-го танкового корпуса. «Наше сотрудничество было образцовым, благодаря такту и мастерству его начальника штаба, а также осмотрительности и доброй воле самого Гудериана. За шесть месяцев непрерывных, тяжелых боев не было ни одной ссоры».

Этого нельзя было сказать об отношениях с вышестоящими штабами, находившимися далеко в тылу: с ними шли постоянный пререкания из-за подкреплений и боеприпасов. Это была борьба за поддержание на должном уровне боевой мощи группы, которая постепенно начала снижаться. Однако непрерывная череда успехов 2-й танковой группы как бы опровергала каждое сердитое проявление тревоги командования. Каким-то образом танковым войскам удавалось сохранять мобильность. В ходе операций было захвачено в плен свыше 300000 русских, а также огромное количество техники и боеприпасов, в том числе 3200 танков. Кроме того, войскам Гудериана приходилось отражать атаки русских с востока. Постоянные успехи испортили Гитлера, ОКВ и ОКХ. Они привыкли к потоку побед танкистов, который, казалось, ничто не могло прервать. Им было невдомек, что все эти победы относились к категории военного чуда. Впрочем, не было ничего удивительного в том, что высшее командование было глухо к жалобам командиров передовых соединений, добивавшихся триумфов, несмотря на свои призывы отчаяния и тревоги.

Ни ОКВ, ни ОКХ не могли быть в курсе того, что фон Барзевиш назвал «…невероятными лишениями и напряжением всех сил, которые испытывали боевые генералы, так как ни один из старших офицеров, не побывавших в тех отдаленных местах, за всю свою жизнь не испытывал ничего подобного». Фон Барзевиш передает свои живые впечатления о Гудериане в момент кризиса, произошедшего 5 августа. В тот день его командующий переезжал с места на место, пытаясь предотвратить прорыв из окружения значительной группировки русских войск. Поступила информация, что важный мост в Острике находится под угрозой. «Он немедленно ринулся туда, – вспоминает фон Барзевиш, – …полный ярости и закрыл брешь батареей зенитной артиллерии, которой лично отдал команду начать бой. Этот фантастический человек стоял у пулемета, когда шел бой с русскими, и пил из кружки минеральную воду со словами: «Злость прибавляет жажды!» Дальнейшее утверждение Барзевиша кажется чуть ли не чрезмерным: «Гудериана хорошо знают все 300000 солдат и офицеров его группы. Уважение, с которым его приветствуют всюду, куда бы он ни поехал, изумляет».

Дважды Гудериан писал Гретель о себе. 6 августа он заметил: «Как долго еще смогут выдержать все это мои сердце и нервы, я не знаю», – а 12 августа в письме, которое чудесно описывает стрессы командования, определил свои собственные реакции: «Разве я не постарел? Эти несколько недель оставили на мне свой след. Физическое напряжение и поединок воли еще заставят себя почувствовать. Временами я ощущаю невероятное желание спать, которое редко могу удовлетворить. И все же, если что-нибудь происходит, я чувствую себя в отличной форме – проворен и крепок. Но как только напряжение спадает, наступает прежнее состояние».

Несмотря на отвагу фронтовых частей, над ОКБ и ОКХ нависла тень опасного кризиса. В начале августа стало ясно, что противник далеко не сломлен, наоборот, еще очень силен и способен проводить продолжительные операции. 31 июля Гудериан записал: «Бой принял еще более ожесточенный характер… понадобится время». Были захвачены огромные территории, наголову разбиты десятки корпусов и армий противника, однако крупные политические и экономические цели так и не были достигнуты, да и вооруженные силы русских хотя и были серьезно ослаблены, но не уничтожены. На Украине противнику удалось ловко выскользнуть из клещей группы армий «Юг» и удержать Киев, а группа армий «Север» стояла еще далеко от Ленинграда.

С самого начала все главнокомандующие групп армий стремились к захвату главных целей. Для Бока такой целью являлась Москва. За нее он был готов заплатить любую цену, хотя и сомневался в ее политическом значении. Но теперь трудности реализации амбициозных целей главнокомандующих усугублялись запоздалой оценкой значения огромного расстояния и Неадекватности имеющихся в их распоряжении ресурсов для победы над этим расстоянием. Не выдерживали нагрузки боевые машины, учащались сбои в функционировании тыловых служб, на пределе были нервы командиров, чьи мысли опять приобрели пессимистическую окраску. Вермахт напрягал все свои силы, которых теперь не хватало на одновременное достижение всех целей. Бок, при поддержке Клюге, Гудериана и Гота, выступал в защиту плана Браухича и Гальдера главной целью сделать Москву. Гитлер, словно в пику им, решил поступить наоборот и предложил сначала захватить Ленинград и Украину, после чего, как утверждал он, Москва падет под собственной тяжестью. Обосновывая такое разделение, если не распыление усилий, Гитлер делал акцент на необходимость достижения политических и экономических целей, а не концентрации сил для выполнения чисто военной задачи. Эти аргументы вполне подходили для обоснования краткосрочных целей, в этом случае определенных неверно.

Окончательное решение могло быть принято лишь после посещения Гитлером штабов всех групп армий по очереди, чтобы прощупать мнения фон Лееба, фон Бока и фон Рундштедта и при этом воздействовать на них своим авторитетом. Он преследовал цель посеять семена несогласия, которое могло бы подорвать их веру в Гальдера и ОКХ – коварная тактика игры на сложностях взаимоотношений в среде высшего генералитета, на их взаимных обидах и зависти к успехам других. Гитлер хотел добиться своего, используя умение завораживать, подчинить себе каждого, и совершенно выпускал из виду, что этим самым нарушалась целостность стратегии, которую он сам и провозгласил.

4 августа Гитлер побывал в штабе Бока. Ходили слухи, что во время этого посещения заговорщики во главе с начальником оперативного отдела, полковником Хеннингом фон Тресковым, которому помогал его адъютант Фабиан фон Шлабрендорф, адвокат, и еще два адъютанта, планировали арестовать Гитлера, надеясь положить начало цепной реакции протеста против его режима. Об этом смехотворно дилетантском плане (если таковой в действительности существовал) упоминается в книге Шлабрендорфа «Офицеры против Гитлера», вышедшей в свет в 1946 году, однако ничего не говорится в его следующей книге, изданной в 1965 году. План не удался якобы по причине, что в последний момент заговорщики решили – им не справиться со слишком сильной охраной Гитлера. Утверждают также, что Тресков пытался втянуть в заговор Бока, но тот согласился поддержать заговорщиков только в том случае, если план увенчается успехом. Уилер-Беннет в своей книге «Немезида власти» предположил, что Гудериан был осведомлен о заговоре Трескова, но, согласившись с целями Гитлера, сделал его осуществление невозможным. История, однако, на стороне Гудериана, отрицавшего все, что в 1946 году написал о нем Шлабрендорф, в то время как книга последнего пестрит неточностями и информацией из вторых рук. Например, Шлабрендорф утверждал, что Бок не хотел идти на Москву, а требовал перейти к обороне, в то время как Гудериан был более заинтересован в Украине: оба утверждения в значительной мере опровергаются дневниками, преданными гласности в печати, и личными воспоминаниями участников тех событий. Все указывает на то, что Гитлер разговаривал с каждым главнокомандующим наедине, и никто в точности не знает, о чем при этом шла речь, однако нет никаких данных в поддержку версии Шлабрендорфа.

В действительности же известно, что единственным человеком, с которым Гудериан в тот момент не соглашался по вопросу стратегической важности, был Гот. Спорили они о дате начала наступления на Москву. По расчетам первого выходило, что войска будут готовы к 15 августа, второй был более осторожен в своих оценках, предпочитая 20-е число. Все зависело от темпов ремонта танков. К тому же, Гот и Гудериан расходились и по поводу того, какими могут оказаться последствия захвата Москвы. По мнению Гудериана, оккупация советской столицы явилась бы сама по себе фактом, достаточным, чтобы вызвать крах сталинского режима. Бок, однако, считал, что: «Россию могут завоевать только русские в результате гражданской войны и образования правительства национального освобождения».

В разгар войны полевому командиру не до абстрактных политических теорий. Снедаемый нетерпением, Гудериан рвался в бой и после совещания вернулся на фронт и стал готовить свою группу к наступлению на Москву, которое, по его расчетам, должно было начаться очень скоро. Несколько лаконичных приказов по штабу, и он опять едет на передовую и руководит операцией, о которой затем пишет Гретель: «Я сражался у Рославля, занял город, взял 30000 пленных, 250 пушек и много других трофеев, включая танки… Неплохой успех. Однако по-прежнему в мои дела вмешиваются [речь идет о Боке, которому Гудериан тогда подчинялся напрямую] и заставляют гонять танки туда-сюда, уничтожая их бесцельными переходами. Просто отчаяние! Как мне бороться с этим идиотизмом, не знаю. Помощи нет ниоткуда… Три дня назад мне было приказано явиться к фюреру с докладом о положении с танками. Мнение ОКБ и группы армий не совпадает с моими идеями, несмотря на то, что фюрер выразил мне свое полное понимание. Как жаль! Как жаль!»

В высших штабах, куда не долетали звуки канонад и ружейных перестрелок, и где время в какой-то степени теряло свое значение, шли долгие дебаты о будущей стратегии. Сезон, удобный для ведения боевых действий, истекал. Единственными, пожалуй, кто приветствовал это относительное затишье, были работники тыловых служб, использовавшие его для восстановления боевой мощи передовых соединений и создания запасов снарядов, патронов и прочего снаряжения у линии фронта. Главную пользу из данной паузы извлекли, разумеется, советские войска, получившие передышку для приведения своих подразделений в порядок и перегруппировки. При несбалансированности инициатив бездействие отражается на самообладании и настроении военачальников гораздо более отрицательно, нежели нервное напряжение боя на солдатах. Особенно губительно оно сказывалось на Гальдере, психика которого подвергалась невероятной нагрузке. Кому, как не ему, было лучше знать, что устаревшая стратегия означала для Германии смертельный приговор. Начальник генштаба мыслил и боролся почти в невыносимых условиях. Он оказался в центре водоворота из предложений и контрпредложений, однако не обладал полномочиями и способностями для их реализации. ОКВ либо подвергало его оскорблениям, либо откровенно игнорировало, а главнокомандующий сухопутными силами, чей авторитет в ОКВ был окончательно подорван, слишком часто отказывался от уже согласованной позиции по тому или иному вопросу и оставлял его в одиночестве. Бессилие Гальдера стало очевидным его обеспокоенным коллегам на более низких уровнях, и те начали терять уверенность. Этот генерал с чрезвычайно взвинченными нервами, с радостью принявший бы участие в дебатах, где каждый аргумент подвергался бы беспристрастному с точки зрения военной науки анализу, теперь начал терять самообладание. Спор, увязающий в трясине извилистых и лицемерных политических маневров Гитлера, приводил Гальдера в отчаяние.

Гудериан всего-навсего хотел продолжать движение, поскольку в этом, по его мнению, состояла суть танковой тактики и главная движущая сила победы. 12 августа он писал: «Не хотел бы я оставаться в этом районе [Рославль] осенью: здесь не очень уютно… ожидание всегда влечет за собой опасность потери мобильности и перехода к позиционной войне: это было бы ужасно», – то, что тревоги верховного главнокомандования ему были слишком хорошо известны, Гудериан доказал в письме от 18-го августа:

«Ситуация плохо сказывается на войсках, потому что каждый ощущает отсутствие гармонии. Это результат нечетких приказов и контрприказов, отсутствия директив иногда в течение целых недель… мы упускаем столько возможностей. Однако это особенно досадно, когда известны причины. Скорее всего, их не удастся устранить в ходе этой войны, которую мы выиграем несмотря ни на что. Такова природа человека в великие моменты, и великие люди не исключение. Не придавай значения тому, что обо мне много говорят. Все это преувеличено, люди привыкли делать из мухи слона».

О Гудериане действительно говорили – о его непреклонности, с одной стороны, но еще более громко о его достоинствах. В небольшом круге влиятельных людей складывалось мнение, что держать Гудериана в нижних эшелонах командования непозволительное расточительство. По крайней мере, так казалось полковнику Гюнтеру фон Белову, адъютанту Гитлера от люфтваффе, рьяному почитателю Гудериана. Ему, как и многим другим, было ясно, что плохие отношения между фон Браухичем и Гитлером вели к катастрофе, и что Гудериан, к которому Гитлер питал гораздо большее уважение, – самая подходящая замена. В этот момент, действуя интуитивно, фон Белов предложил майору Клаусу фон Штауффенбергу, сотруднику ОКХ, посетить 2-ю танковую группу и самому оценить, подходит ли Гудериан в качестве кандидатуры на пост главкома сухопутных сил. Штауффенберг, как и большинство тех, кто бывал наездами у Гудериана, вернулся, совершенно очарованный им, и оба конспиратора стали искать пути привлечения внимания фюрера к соответствующим качествам Гудериана. Примерно в то же время на предложение занять пост главкома Гудериан ответил, что «последовал бы этому призыву»[9].

Фон Белов говорит, что Либенштейн, начальник штаба Гудериана, вероятно, знал об этом плане, хотя полковник Шмундт оставался в неведении. Судя по записям в его дневнике, Барзевиш тоже был в курсе дела[10], но был ли проинформирован об этом Гальдер – этот вопрос остается открытым, хотя начальник оперативного отдела генштаба, полковник Хойзингер был поставлен в известность и, возможно, обсуждал эту проблему со своим шефом. Я думаю, Гальдер, скорее всего, знал. Конечно, его последующие отношения с Гудерианом и теми, кто поддерживал генерала-танкиста, предстают в ином свете, если принять это предположение за факт, потому что вплоть до середины августа Гальдеру было не за что благодарить Браухича, но имелись все основания испытывать благодарность к Гудериану, помимо растущего разочарования по отношению к Гитлеру, поведение которого становилось все более капризным и непредсказуемым.

Дело было не только в том, что главнокомандующий сухопутными силами полностью утратил свой авторитет. Поколебался также престиж фюрера, которому теперь становилось все труднее убеждать сомневающихся своим краснобайством. Все чаще ему приходилось прибегать чуть ли не к угрозам и действовать в приказном порядке, чтобы преодолеть сопротивление тех, кто придерживался иных точек зрения. Союзником Гитлера здесь выступила прусская дисциплина, помогавшая подчинять инакомыслящих своей воле. Каждое поражение, каждое проявление слабости укрепляло Гитлера в мысли, что он должен посильнее натянуть диктаторские вожжи. А поскольку ближайшие соратники и подхалимы, как правило, поддакивали, а несогласных держали на расстоянии, ему удалось сформулировать и привести в действие уродливые идеи, возникшие на базе ложных или эфемерных посылок. Все это часто выражалось в следовании ошибочной политике. Например, ограниченные операции, которые проводил Гудериан в промежуток времени между приходом в Смоленск и выработкой новой стратегии, совпали по времени с предложением Гитлера отойти от принципа обеспечения победы через стремительные, мобильные операции, заменив их мелкими акциями местного значения, аналогичными позиционной войне. Операции проводились с целью занять территорию, что само по себе имело второстепенное значение. Эта концепция, одобренная Гальдером и принятая Боком в качестве временного средства для поддержания ограниченной мобильности, привела к бесполезному наступлению на Гомель, предпринятому 2-й армией. В адрес 2-й танковой группы полетели радиограммы с просьбой оказать помощь, давшие Гудериану основание 18-го августа пожаловаться на ворох неясных приказов и контрприказов. Либенштейн язвительно заметил: «В войсках, должно быть, думают, что мы сошли с ума», – и в своем дневнике 15 августа он записал, что эти шаги «…не могут завести во фланг или тыл к противнику». 20-го августа в связи с тем, что командование продолжало держать танки на передовой, вместо того, чтобы заменить их пехотой и дать им возможность подготовиться к выполнению следующей крупной задачи, он опять писал: «В конце концов, эта группа армий, похоже, собирается наступать по обеим сторонам дороги Рославль-Москва. Дальнейшее отклонение на юг невозможно». Гудериан, знавший, что этот приказ поступил через ОКХ из ОКВ, тем не менее, сопротивлялся. Либенштейн цитирует слова Гудериана, сказанные им 22 августа, о том, что посылать танковую группу в этом направлении – «преступление». Но когда 2-я армия, понукаемая Боком, отклонилась в южном направлении, Гитлер, наконец, решился и твердо высказался за нанесение мощного удара на Киев. Примерно в то же самое время, 18 августа, Браухич и Гальдер поставили свои подписи под документом, в котором требовали наступления на Москву.

План, представленный Браухичем и Гальдером, тем не менее, являлся компромиссным, так как оставлял фланкирующим группам армий достаточно сил и ресурсов, чтобы достичь главных целей, поставленных перед ними. Гитлер, отклонив этот план, дал ответ политика. Он обвинил ОКХ в том, что оно слишком поддалось влиянию трех главнокомандующих группами армий. Гальдер еще раз предложил Браухичу идею совместной отставки, но главком опять отклонил ее. Он знал, что в основе этой политики лежит оппортунизм чистейшей воды. Группа армий «Центр» лишалась танковой группы, которая должна была помочь группе армий «Юг» завершить гигантское окружение советских армий, защищавших Украину. В итоге Браухич пошел по пути наименьшего сопротивления.

Гальдер упрямо стоял на своем. Он созвал еще одно совещание в штабе группы армий «Центр», на котором присутствовали командующие армиями и танковой группой. Гудериан страстно и убедительно доказывал ошибочность поворота его группы на юг, указывая на значительные трудности, которые неизбежно возникнут перед тыловыми службами, и особый упор делал на усталость личного состава и износ техники. Некоторые солдаты, сказал Гудериан, уже забыли, что значит отдых. Затем оживил призрак зимней кампании, которую разработчики плана «Барбаросса» не предвидели, и к которой армия оказалась совершенно неподготовлена. По сути дела, он сказал, что Киевская операция реальна, но ее проведение сделает невозможным наступление на Москву, и зимняя кампания станет неизбежной. Это в точности совпало с мнением Гальдера и Бока. И тогда фон Белов предложил Боку, чтобы Гудериан отправился вместе с Гальдером к фюреру и предпринял последнюю попытку убедить того изменить свое решение. Этот план Гальдер охотно принял, тем более, он тоже был убежден, что Гудериан мог преуспеть там, где потерпел поражение Браухич. Представляется вполне вероятным, что в тот момент Гальдер поддерживал кандидатуру Гудериана на пост Браухича.

Все аспекты визита Гудериана в Растенбург, состоявшегося 23 августа, имеют спорные толкования. Впрочем, здесь нет ничего удивительного, ведь речь идет о поворотной точке кампании. Либенштейн пишет в своем дневнике 23 августа (эта запись сделана вскоре после данного события, очевидно, с намерением защитить репутацию Гудериана):

«Командующий вылетел вместе с начальником генерального штаба с целью не дать повернуть танковую группу на юг. По возвращении, он говорит, его встретил главнокомандующий Браухич со словами: «Приказ наступать на юг уже отдан. Теперь только остается решить, как».

В «Воспоминаниях солдата» Гудериан размышляет о своей встрече в тот вечер с Браухичем, запретившем, как он пишет, упоминать при фюрере о Москве. Спрашивается, знал ли Браухич о плане сместить его? Видимо, нет, но Гудериан далее говорит, что в беседе с фюрером (на которой не присутствовали ни Браухич, ни Гальдер) тема наступления на Москву все же оказалась затронута, и он всячески отстаивал эту стратегию в противовес наступлению на Киев. Гитлер в присутствии Кейтеля, Йодля и Шмундта привел экономические, политические и военные аргументы в пользу захвата Украины и нейтрализации Крыма, добавив снисходительно: «Мои генералы совершенно не разбираются в экономических аспектах войны». Его свита согласно закивала головами. Выслушав эту тираду, Гудериан, не имевший какой бы то ни было поддержки, решил, как пишет Либенштейн: «…что он не может спорить с главой государства в присутствии всех этих высокопоставленных лиц о деле, решение по которому уже было принято». Наверное, не лишним было, если бы Гудериан упомянул и еще об одном факте, оказавшим на него сдерживающее влияние: под угрозой оказались перспективы стать главнокомандующим и, возможно, спасти Германию. Ссора с Гитлером в такой момент свела бы подобную возможность к нулю. Но, ограничившись осторожными возражениями, он мог еще больше расположить к себе фюрера и значительно повысить свои шансы. К огромному сожалению, именно таков был характер отношений старших германских генералов с Гитлером. Когда встал вопрос дилеммы взаимного доверия, они были склонны выторговывать уступки в надежде улучшить в будущем свой статус, и каждый раз эти надежды рушились. Страдали все, но, в конечном счете, наибольший ущерб несли армия и Германия.

Все это привело к тому, что отношения между Гальдером и Гудерианом, для которых были характерны согласие и доверие, полностью испортились. Эта пара военачальников, очевидно, являлась последней надеждой Германии в борьбе за обуздание безрассудства Гитлера. Либенштейн писал: «Начальник генерального штаба обвиняет командующего в том, что он сдался». А Гальдер так прокомментировал этот поступок Гудериана:

«До этого Гудериан говорил, что не пойдет на юг. Теперь он заявляет, что из-за требований фюрера двигаться на юг как можно скорее … он изменил свое мнение. Гудериан говорит, что это [первоначальное объяснение] было вызвано желанием помешать операции на юге. После того, как фюрер заявил о своей твердой решимости, он посчитал своим долгом сделать невозможное возможным. Это удручающее свидетельство того, как официальные рапорты могут быть использованы в интересах отдельной личности. В результате, отдается приказ, как готовить рапорты. Однако характер приказами не изменишь».

Гудериан говорит, что «с Гальдером случился нервный коллапс», когда тот узнал о провале миссии Гудериана, и Бок подтверждает это. У Гальдера имелись все основания для разочарования, однако такая острая реакция нуждается в более убедительном объяснении. Во-первых, Гальдер был чрезвычайно оптимистичен, если полагал, что военачальник сравнительно невысокого ранга сможет за несколько минут заставить Гитлера изменить решение. И, конечно же, он явно заблуждался, считая, что можно еще раз вернуться к уже решенному вопросу и сделать это таким образом, который шел вразрез с кодексом прусской дисциплины. Ведь и Гальдера самого никак нельзя упрекнуть в излишней откровенности с Гудерианом: он не сказал ему, что ОКХ уже отправило в группу армий «Центр» директиву, предписывающую оказать содействие группе армий «Юг» с использованием «…сильной группировки, предпочтительно под командованием генерал-полковника Гудериана».

Если допустить, что Гальдер знал о плане сместить Браухича и заменить Гудерианом, тогда его поведение становится вполне понятным – должно быть, он считал, что Гудериан обладает особым влиянием на фюрера и способен добиться успеха там, где не повезло другим. Более того, если бы Гудериану и в самом деле удалось отговорить Гитлера, то его шансы получить должность главкома сухопутных сил, наверняка, возросли бы. Поэтому 23 августа Гальдер, скорее всего, уже видел в Гудериане своего будущего начальника, и его ярость и разочарование после крушения всех надежд тем более удвоились. Долго сдерживаемые эмоции вылились в телефонном разговоре с Боком в обвинения в нечестности и предательстве Гудериана. Несомненно, с этого момента Гальдер стал врагом Гудериана и в течение последующих лет неустанно повторял легенду о Гудериане как о паршивой овце среди элиты генерального штаба. После войны он писал, что Гудериан показал себя недалеким человеком. Но Гальдеру пришлось занять оборону, когда король, которого, как ему казалось, он разыграл, оказался валетом. Среди штабных офицеров были и такие (в их числе полковник Фриц Байерлейн, начальник оперативного отдела штаба Гудериана), кто утверждал – в результате событий 23 августа в отставку должны были подать Браухич и Гальдер, а не Гудериан, как считали сторонники Гальдера.

Как бы там ни было, но на испорченные отношения между Гальдером и Гудерианом теперь можно взглянуть в ином свете. Как показывает последующая цепь событий, попытки отставки Браухича усилились и в то же время приверженцы Гудериана подвергались преследованиям со стороны Гальдера.

Бросок на Украину потребовал от Гудериана всей его изобретательности, поскольку он боролся как против советских войск, так и против упрямой оппозиции со стороны Гальдера. Вот что пишет начальник генерального штаба об операции, которую проводил Гудериан: «24 авг. Намерение танковой группы нанести удар… левым крылом… заводит слишком далеко на восток. Все зависит от того, как с ее помощью 2-я армия форсирует Десну, а затем 6-я армия – Днепр».

Другими словами, эффективность мобильных частей в очередной раз должна была значительно снизиться, так как те выполняли задачу поддержки самых медленных соединений. Двое суток спустя он заметил: «Пехота медленно продвигается вперед, преодолевая все более крепнущее сопротивление». 27 августа он требовал от Бока: «Не позволять Гудериану двигаться на юг, но держать его в готовности для оказания помощи 2-й армии при форсировании Десны». Скорость не являлась характерной чертой этой операции.

Либенштейн зафиксировал протест своего командующего по поводу дробления сил танковой группы: 46-й танковый корпус у него изъяли и перевели в резерв. Однако, даже лишившись трети своих сил, Гудериан решительно игнорировал Гальдера и Бока, пытаясь обычным способом достичь значительных результатов. На этот раз спешить приходилось больше, чем когда-либо, ведь наступление на Москву могло начаться только после завершения киевской операции. Чем скорее она была бы завершена, тем больше времени до наступления зимы оставалось для осуществления московской операции. Первые удары застали советское командование врасплох. Оно не ожидало наступления немцев в этом направлении. Однако сопротивление советских войск с каждым днем становилось сильнее. Тяжелые бои измотали два немецких танковых корпуса до предела. 27 августа Гальдер получил радиограмму от Бока и записал в своем дневнике: «Гудериан в неистовстве, ему не удается продвинуться из-за атак русских во фланг. Он требует подкреплений из числа его мобильных частей, оставшихся в резерве. Бок считает, что этого делать нельзя, резерв должен быть сохранен. Я того же мнения и прошу его не уступать Гудериану… Вдобавок я прошу его держать Гудериана в узде…» А вот запись от 28 августа, сделанная после того, как Паулюс, ставший к этому времени главным помощником Гальдера, выступил в поддержку Гудериана: «Я осознаю всю трудность этой ситуации. Однако в конечном счете вся война состоит из трудностей. Гудериан не хочет подчиняться никакому командующему армией и требует, чтобы все, вплоть до самых высших чинов, склонялись перед идеями, которые он вырабатывает, исходя из собственной ограниченной точки зрения. К сожалению, Паулюс попался на его удочку. Я Гудериану не поддамся. Он угодил в переплет по своей вине и пусть сам из него выбирается».

31 августа ситуация обострилась. Гальдер отметил: «…Явно невыгодное положение группы Гудериана (в тот день Гудериану пришлось послать в бой роту хлебопеков, чтобы удержать угрожаемый участок)… В телефонном разговоре с Боком он бросается обвинениями и оскорблениями. Ему может помочь только пехота, но это займет несколько дней, поэтому в результате неудачной атаки он должен держаться изо всех сил. Я считаю, что ему не следует помогать… Однако Бок намеревается отправить две пехотные дивизии». Позднее, в тот же день Гальдер упомянул о телефонном разговоре с Боком, в котором последний пожаловался на тон Гудериана, требующего личного решения фюрера по данной ситуации. «Это неслыханная наглость!»

В записи в дневнике Либенштейна от 1 сентября все это предстает в ином свете:

«Допущена крупная ошибка… для быстрого успеха, позволившего бы нам достичь наших целей до наступления зимы, были выделены недостаточные силы. Неоднократные просьбы вернуть 46-й танковый корпус отклонены… У командующего сложилось впечатление, что командующий группы армий, как и начальник штаба, все еще цепляется за старый план наступления на Москву. Нет сомнения, фюрер против распыления танковых групп, о чем и сказал командующему 23 августа. Поэтому командующий посылает радиограмму в штаб группы армий «Центр», где указывает, что из-за медленного продвижения 2-й армии цель операции не может быть достигнута без дополнительных сил, и предлагает, чтобы ему оказали поддержку силами 46-го корпуса, 7-й танковой, 11-й танковой и 14-й моторизированной дивизий, и просит решения фюрера… Как и следовало ожидать, эта радиограмма вызвала мощный резонанс… Результат: немедленная передача нам дивизии СС… В частной беседе начальник штаба группы армий сказал мне: «Были допущены ошибки…» На следующий день прибыл генерал-фельдмаршал авиации Кессельринг и сообщил Либенштейну, что фюрер поддержал позицию Гудериана. 3-го сентября Либенштейн написал: «Группа армий отказывается определить свои цели. Увертки».

4-го сентября Гальдер предпринял шаги, подозрительно смахивающие на вендетту: ему удалось настроить Гитлера против Гудериана: «Было много шума. Фюрер очень сердит на Гудериана, не оставляющего своего намерения двинуться на юг… Ему приказано вернуться на западный берег Десны. Постоянные трения между Боком и Гудерианом. Бок требует освобождения Гудериана от обязанностей командира танковой группы». И в этот же день подполковника Нагеля, офицера связи Гальдера, на совещании повторившего взгляды Гудериана, сняли с должности, назвав его «горланом и пропагандистом»[11]. Ввиду отсутствия четких приказов, Либенштейн находился в неведении относительно причин недовольства высшего командования и записал, что очевидная неудовлетворенность ОКВ достижениями танковой группы «глубоко задела» Гудериана, считавшего: «Сверху ищут козла отпущения в связи с медленным продвижением, в то же время мы уверены, что добились бы успеха, получив достаточное подкрепление. Он придерживается мнения, что обо всей ситуации следует доложить фюреру». Показательно, что 5 сентября Либенштейн воскликнул: «Когда же мы дождемся приказов, а не критики?»

И хотя после первых же осенних дождей дороги раскисли, и моторизированные войска могли передвигаться со скоростью пехоты, еле переставляющей ноги в вязкой грязи, наступление продолжалось. Русским приходилось не легче. Их техника тоже увязала в грязи, когда они в ненастье пытались вырваться из окружения – немцы сомкнули клещи, ударив на юг из района Смоленска и на север (Клейст) из района Кременчуга. Все отчаянные атаки советских войск были отбиты, хотя порой возникали весьма драматические моменты. Оборона немцев, организованная позади наступающих клиньев, напоминала бусы на нитке, которая легко могла лопнуть, если бы не танки, выручавшие в минуту опасности. 16 сентября Гудериан и Клейст подали друг другу руки в Лохвице, и окружение сомкнулось. На оперативных картах обстановка отражалась таким образом, что при взгляде на них казалось, будто завершающий вклад внесла 3-я танковая дивизия. Так оно и было на самом деле, однако от дивизии осталась лишь тень. На ходу оставалось только 10 машин, и 6 из них – допотопные Т-II. Прошло десять дней, прежде чем удалось собрать и подсчитать трофеи: 800 танков и 3500 орудий. В плен к немцам попало около полумиллиона советских военнослужащих. Мало кому удалось выскользнуть из окружения.

У Либенштейна начала складываться картина интриги, которая плелась наверху. 13-го сентября раскаявшийся фон Бок сказал ему, что послал бы Гудериану больше дивизий, но Гальдер придавал первоочередное значение наступлению на Москву. Кто же тогда не выполнял приказы? Позже, 30-го сентября Шмундт раскрыл, что «…намерения фюрера были неправильно реализованы. Группа армий «Центр», наступая на Москву, преследовала свои цели. Фюрер хочет, чтобы танковые группы действовали согласовано, но не решается отдать приказ и носится с идеей перевести танковые группы в свое прямое подчинение, как воздушные флоты подчиняются Герингу». Конечно, это оказалось бы уникальным событием в истории, если бы между военными царило полное согласие в вопросах стратегии и не было никаких интриг. Наиболее примечательным аспектом поведения Гальдера при таких обстоятельствах оказалась его очевидная готовность пожертвовать германскими солдатами ради собственных амбиций. Тот факт, что он поступал так и вел двойную игру, не сулил Гудериану ничего хорошего. Ведь Гальдер так и не простил ему «предательства», которое тот якобы совершил 23 августа, а свои собственные ошибки старался скрыть. Отсрочив завершение киевской операции, теперь Гальдер спешил возобновить наступление на Москву, хотя сезон летней кампании подходил к концу.

Когда немецкие клещи сомкнулись на Украине, был издан приказ о наступлении на Москву, подготовка к которому должна была быть завершена в максимально кратчайшие сроки. 24 сентября Бок назначил предварительную дату начала наступления на 2 октября. 27 сентября, когда закончилась сложная операция по перегруппировке войск, и те заняли новые исходные позиции, эта дата была окончательно утверждена. Однако Гудериана беспокоили более серьезные проблемы. 27 августа офицер связи, отправленный в Берлин к фон Шеллю за запчастями к колесным машинам, вернулся с его ответом: «Мы на пороге катастрофы… По причине дефицита стали нам пришлось сократить выпуск некоторых типов машин на 40 процентов». Либенштейн добавляет: «Нам часто присылают то, в чем мы совершенно не нуждаемся. Например, иногда под видом минометных боеприпасов мы получаем снаряды для бомбометов».

Световой день становился короче, а погода все более холодной и сырой. Силы, обещанные Боком, до перегруппировки были разбросаны между ленинградским фронтом на севере и Конотопом на юге, недоукомплектованные по личному составу на 15 процентов и по танкам на 25 процентов. У Гудериана же на ходу оставалось только 50 процентов танков. Однако при малочисленности пехотных частей танковых экипажей хватало, поскольку потери среди них были низкими. Запасы топлива были на исходе, транспорт, как гужевой, так и автомобильный, из-за плохих дорог не справлялся со своими задачами. Выгрузочные железнодорожные станции были подтянуты ближе к линии фронта, однако остро давала о себе знать нехватка подвижного состава. Поэтому перегруппировку проводили по принципу минимума передвижения, вследствие этого в подчинении штабов армий оказались соединения, совершенно им незнакомые. Например, всего лишь за сутки до начала боев Гудериан, чей 46-й корпус передали в 4-ю танковую группу Гепнера на севере, получил 48-й танковый корпус из состава 1-й танковой группы Клейста на юге, так как в географическом смысле это оказалось удобнее.

Исходные позиции 3-й и 4-й танковых групп, находившихся по обе стороны Смоленска, отделяло от Москвы самое короткое расстояние – всего лишь 200 миль. В июне, чтобы преодолеть такое же расстояние, немцам понадобилось пять дней боев, но это были бои с необстрелянными советскими войсками. И все же, в сентябре конечные цели казались вполне достижимыми. Во всяком случае, рассуждая теоретически, они вполне укладывались в рамки разумного. Русские понесли тяжелые потери, особенно в танковых частях, и их командование по-прежнему плохо управляло войсками. В то же время немцы не придавали особого значения тому факту, что две танковые группы, которые должны были наступать на Москву из района Ельни, занимали фронт протяженностью в 150 миль, и что группу Гудериана, находившуюся южнее, отделяло от них еще 150 миль. Немцы привыкли, что их изолированные танковые группы, действующие абсолютно независимо, всегда одерживают победу, и степень этой уверенности можно определить по характеру вклада Гудериана в план Бока.

Находясь на значительном удалении слева от 4-й танковой группы, Гудериан решил перейти в наступление 28 сентября, так как за два дня до этого мог получить максимальную поддержку бомбардировочной авиации. Однако его больше волновала проблема сближения в ходе наступления с другими соединениями, поскольку перегруппироваться поближе к ним до вхождения в боевое соприкосновение с противником времени уже не оставалось. Кроме того, Гудериан делал ставку на захват несколько лучшего узла коммуникаций – Орла, до того как осенние дожди приведут в полную негодность плохие дороги между Конотопом и Орлом. Он знал, как и все прочие, что теперь войска вступили в схватку с погодой и временем, не менее драматическую, чем схватка с русскими.

Поворот войск на 90 градусов, осуществленный Гудерианом с позиции на внешнем периметре Киевского котла 26 сентября, и переход к 30 сентября в наступление, почти не имеет аналогов и является образцовой операцией по совокупности таких факторов, как организация, командование, управление и импровизация. Немалой подмогой оказалось прибытие 50 новых танков, хотя их экипажи были сформированы из тех же усталых танкистов, воевавших без отдыха вот уже три долгих месяца. В действительности сражение началось раньше, чем предполагал Бок. 28 сентября, для того, чтобы обезопасить фланг войск, наносящих главный удар в северо-восточном направлении от Глухова на Орел, Гудериан бросил в наступление только что переподчиненный ему 48-й танковый корпус. Эта операция потерпела неудачу, тем не менее 30 сентября все три танковых корпуса нанесли главный удар и сумели продвинуться вперед, несмотря на сильные контратаки советских войск и утренний туман, помешавший взлететь бомбардировщикам. Бронетанковые клинья устремились вперед, увлекая за собой пехоту. Продвижение облегчалось не только отсутствием глубоко эшелонированной обороны у русских, но и внезапностью, ведь противник не без оснований полагал, что летняя кампания закончилась.

Фон Барзевиш описывает несколько эпизодов, когда видел Гудериана в бою, наводившего ужас на «…степенных, неторопливых, пожилых папаш из пехоты, теперь узнавших нас и наши методы, которые вызывают у них оторопь. Это настраивает его на добродушно-юмористический лад: «Так вы думаете, одного батальона на 10 километров мало? Ну не стыдно ли вам! Только подумайте, у меня 300 километров открытого фланга, где нет буквально ничего, и это меня не беспокоит ни в малейшей степени. Так что будьте добры…» И еще один случай, когда их автомобиль застрял в грязи, Гудериан усмехнулся и сказал: «Ну вот, мой дорогой господин фон Барзевиш, похоже, мы попали в полное дерьмо». Так выразиться мог только настоящий танкист, что доставило фон Барзевишу огромное удовольствие.

Двигаясь с максимально возможной скоростью по лесистой местности, 2-я танковая группа прошла за два дня 130 миль и захватила Орел, опередив русских, пытавшихся организовать контрудары. Защитники Орла по большей части погибли. В брянских лесах в окружение попало еще несколько русских армий, и вскоре этот важный центр коммуникаций оказался в руках немцев, захвативших, как обычно, и немалые трофеи. Гитлер опять начал вмешиваться в ход операций, ставя дополнительные задачи, отвлекавшие часть сил, вместо того чтобы сконцентрировать их на достижении главной стратегической цели, – он приказал взять Курск и ликвидировать брянский котел. В результате после падения Орла наступление на Тулу велось недостаточными силами. Опять поход на Москву был отсрочен ради того, чтобы стяжать лавры побед второстепенного значения. Та же самая история повторилась под Вязьмой, после того, как наступление Бока увенчалось успехом, и в котел угодили сотни тысяч русских.

Советские войска и погода словно сговорились действовать вместе против немцев. 6 октября пал Брянск, а наступавшая впереди 4-я танковая дивизия Гудериана столкнулась с советской 1-й танковой бригадой, оснащенной КВ-1 и Т-34. Это случилось под Мценском, и немцы пережили очень неприятный момент. Впервые им довелось испытать на своей шкуре то, чего так опасались Гудериан и Неринг после 3-го июля, когда они познакомились с Т-34. Немецкие танки проиграли бой, и наступление пришлось приостановить из-за больших потерь. В ту ночь выпал первый снег. По всем этим причинам немецкие танкисты не испытывали особой радости от переименования 2-й танковой группы во 2-ю танковую армию.

И вдруг положение резко изменилось не в пользу немцев. Впервые Гудериан потерял надежду. Скорбная повесть, заполняющая страницы «Воспоминаний солдата», откровенно отражает его чувства в то время. Наступление захлебнулось, и немецкие войска продвигались вперед судорожными рывками, когда позволяло состояние дорог и окружающих полей. Оттепель, следовавшая после каждого снегопада, приводила к тому, что всякое движение замирало, после чего противник оказывался еще лучше подготовленным, приходилось вновь набирать темпы наступления. Это означало лишние потери. Кроме того, теперь немцы не могли маневрировать, как им вздумается, и элемент внезапности исчез. Русские легко угадывали намерения немцев и искусно выбирали блокирующие позиции.

С каждым проходящим днем Гудериан все больше задумывался о судьбе своих солдат, которых приходилось гнать вглубь России. Из каждой поездки на фронт он возвращался, отягощенный свидетельствами о лишениях, которые терпели солдаты – нехватка обуви, рубашек и носков. Вермахт практически не имел зимней экипировки. Старшие офицеры начали проявлять признаки крайнего нервного истощения. Гудериан писал, что их проблемы «скорее духовные, чем физические». 21 ноября в письме к Гретель он охарактеризовал обязанности командира как сплошное мучение и, тем самым, выразил ту же смесь чувств надежды и отчаяния, доминировавшую в его сознании в 1919 году в Бартенштейне. Даже в замирающих спазмах немецкого наступления на Москву Гудериан мог распознать едва заметное подтверждение своей правоты: «Шаг за шагом». И еще: «Несмотря на огромные трудности, войска сражаются с такой отвагой, которая вызывает восхищение. Сверху нет никакой поддержки. Я должен барахтаться в грязи сам по себе. Вчера я был на грани отчаяния, и мои нервы начали сдавать. Сегодня неожиданный боевой успех храбрых танкистов вселил в меня новую надежду. Посмотрим, как будет дальше… Если позволит обстановка, я намереваюсь наведаться в штаб группы армий, чтобы объяснить ситуацию, в которой мы находимся, и выяснить их планы на будущее. Я не могу представить себе, что будет весной. На носу декабрь, а никакого решения так и не принято». Это было письмо не генерала с ограниченной точкой зрения, а военачальника с кругозором главнокомандующего.

В «Воспоминаниях солдата» Гудериан язвительно упоминает о «приподнятом настроении, царящем в ОКХ и штабе группы армий «Центр», хотя здесь он, конечно, немного сгустил краски. Нельзя отрицать, что дневник Гальдера весь лучится оптимизмом, однако суть дела в том, что всякий старший начальник перед своими подчиненными обязан одевать внешнюю маску уверенности. Гудериан сам вел себя точно так же. Гальдер, разумеется, понимал, что наступление на Москву, начинавшееся с запозданием, находится под угрозой провала, а вместе с ним могла погибнуть и его репутация. Фон Барзевиш писал, что «внешне невозмутимый Гудериан в душе очень переживал из-за плохой погоды», и цитирует слова, при помощи которых Гудериан хотел воодушевить свои войска: «Товарищество основано на взаимной откровенности… если мы сейчас приложим все свои силы, в следующем году это спасет Нас от гораздо больших лишений».

Незадолго до этого у фон Браухича случился инфаркт, а фон Бок слег из-за коликов в желудке, доведя себя до изнеможения. Вскоре ударил тридцатиградусный мороз, и в строю осталось лишь двадцать процентов личного состава и техники. И все же офицеры частей, наступавших на Москву с севера, уже могли разглядеть в свои бинокли очертания города. А вот 2-я танковая армия Гудериана, хотя и преодолела гораздо большее расстояние, застряла в районе Тулы, и впервые, при подсчете танков, уничтоженных на поле боя, выявилось – немцы потеряли больше машин, чем русские. КВ-1 и Т-34 были очень грозным оружием.

Момент для действий более активных, чем разговор напрямую с Гитлером, оказался упущен. 20 ноября группа армий «Юг» фон Рундштедта взяла Ростов-на-Дону, однако сразу же этот выступ с обеих сторон стал подвергаться сильному давлению русских. Не став терять время на ожидание разрешения, Рундштедт поступил так, как подсказывал здравый смысл: он отступил. Это было первое стратегическое отступление немцев с 1919 года. А когда ОКБ приказало отменить этот приказ, он, в момент крайней усталости, отметил, что для таких дел придется найти другого человека. На смену фон Рунштедту пришел Рейхенау, но отступление продолжалось, а отставка Рундштедта лишь подстегнула волну сопротивления. Даже Зепп Дитрих, эсэсовский военачальник, преданность которого Гитлеру не вызывала сомнений, сказал фюреру о неправильности его подхода. Накануне крупного советского контрнаступления под Москвой, начавшегося 6 декабря, Гудериан, Гепнер и Рейнгардт поставили Бока перед свершившимся фактом и отвели свои передовые части. Почти сразу же после этого они стали испытывать возрастающее давление русских, пришлось начать отступление, при этом немцы вынуждены были оставить часть тяжелого вооружения и другой техники, а также склады и некоторые полевые лазареты с ранеными и обмороженными. И все же, отступая, немецкие армии огрызались, и довольно чувствительно для советских войск. Несмотря на поражение, дисциплина в немецких частях находилась на должном уровне, не было никаких признаков паники.

Предвидя неминуемую катастрофу, Гудериан в своих усилиях остановить наступление и начать планомерный отход на заранее подготовленные позиции пытался заручиться поддержкой влиятельных лиц, что подтверждается соответствующими документами. Для него безопасность всегда заключалась в движении вперед или назад. Самым больным местом было обеспечение бесперебойного снабжения горючим, боеприпасами и продовольствием для поддержания боеспособности и нормальных условий жизнедеятельности личного состава. 23 ноября Гудериан натолкнулся на непонимание в штабе группы армий и попросил своего старого товарища по оружию Балка, приехавшего на фронт из Германии с ознакомительной поездкой, передать его пессимистическое мнение Браухичу. Записи в книге Телефонных разговоров 2-й танковой армии свидетельствуют о борьбе Гудериана с Боком за окончание зимней кампании – печальный документ. 8-го декабря Гудериан обрабатывал приезжих генералов, а 10-го послал рапорты Шмундту и Бодевину Кейтелю в попытке пробиться к Гитлеру. На совещании в Рославле 14-го декабря с Браухичем, Боком и Клюге, чья 4-я армия уже начала отходить, он попросил разрешения отвести войска на линию по рекам Суша – Ока, прикрывающую Орел. На этом совещании ему поручили командовать южным крылом, состоявшим из 2-й общевойсковой армии и 2-й танковой армий. Эту группировку назвали «Временная армия Гудериан». На следующий день Браухич, повторяя сказанное Гудерианом, сообщил Гальдеру, что не видит для армии никакого выхода.

16-го декабря Гудериан встретился со Шмундтом возле фронтовой полосы «по моей настойчивой просьбе», а затем написал Гретель: «Теперь я ожидаю вызова фюрера явиться к нему с докладом о нашем положении и о мерах, которые я считаю насущными. Надеюсь, что еще не слишком поздно… Не знаю, как мы выберемся из этого. В любом случае, нужно действовать быстро и энергично… Я рад тому, что фюрер ясно представляет себе ситуацию, и надеюсь, что он с присущей ему энергией вмешается, и недостатки в работе железных дорог будут устранены. Не припомню случая, когда бы надо мной так довлели обязанности. Надеюсь, что выдержу. Опять дал о себе знать мой застарелый радикулит. Ночами я лежу без сна. Это настоящая пытка – думать о том, как помочь моим бедным солдатам, совершенно не готовым к зиме. Это ужасно, просто невообразимо».

В 3 часа ночи 17 декабря в условиях плохой слышимости состоялся разговор с Гитлером по телефону. В определенном смысле он имел историческое значение, повлияв на дальнейший ход операций. Гитлер не скупился на обещания помощи по воздуху, а затем последовал очередной приказ стоять до последнего. В дальнейшем боевые генералы германской армии привыкнут к таким словам и категорическим требованиям, но тогда Гудериан был в числе тех, кто слышал их впервые. Он понимал, что слушает человека, решения которого еще более отрицательно скажутся на армии. Шмундт уже уведомил Гудериана, что Браухича собираются отправить в отставку, но его место займет не Гудериан или какой-либо другой военачальник, а сам Гитлер. Таким образом, армии будет привит истинный дух национал-социализма, а глава государства и верховный главнокомандующий берет на себя полномочия приказывать самому себе. Однако тогда Гудериана волновали более насущные проблемы. Относительно того телефонного разговора Либенштейн писал: «Приказ фюрера остановиться, исключавший все увертки, никак не соответствовал реальности. С теми силами, которые имелись в нашем распоряжении, мы его выполнить не могли. Несмотря на все рапорты, те, кто был наверху, не понимали, что мы слишком слабы, чтобы сдержать натиск русских». Несмотря на приказ Гитлера, Гудериан продолжал отступать, но теперь хотя бы видел, откуда исходит основная опасность. Правда, он по-прежнему придерживался утверждения, что оптимисты из ОКХ снабжают Гитлера неверной информацией. В то время, как его группа из двух армий осуществляла планомерный отход, и главную роль здесь играли командиры корпусов, прекрасно представлявшие себе требования момента, Гудериан 17 декабря попросил У Бока разрешения вылететь в Растенбург на аудиенцию у Гитлера. Бок отпустил его: у него хватало своих забот. Боли в желудке усилились настолько, что он решил на следующий день взять отпуск по болезни и не принимать дальнейшего участия в этой кампании.

17 декабря Гальдер, зная, что Гудериан рвется в ставку фюрера, начал изводить его придирками, однако 19 декабря атмосфера изменилась. Гальдера вызвал Гитлер и проинформировал, что Браухич смещен, и оперативное руководство отныне сосредоточится в руках самого фюрера. С этого времени начальник генерального штаба должен отвечать только за восточный фронт, а другие театры военных действий будут курировать Кейтель и Йодль из ОКБ. Гитлер оставил за собой право давать приказы на любом уровне командования и в то же время передавал другим те полномочия верховного главнокомандующего, которые его не интересовали. Гальдер мог – и, вероятно, должен был – подать в отставку именно тогда. Но не сделал этого по старой причине – из чувства долга перед армией – и потому продолжал тянуть лямку в непосредственной близости к фюреру, выполняя приказы, в которые не верил.

Не успел Клюге принять командование группой армий «Центр», как между ним и Гудерианом начались препирательства. 17-го декабря Клюге заявил Гудериану, что приказ фюрера прекратить отход должен выполняться неукоснительно: «…таким образом, чтобы, насколько возможно, сохранить армию. Не следует без необходимости отдавать какую-либо территорию, но не следует и удерживать ее, если в результате войскам грозит полное уничтожение». Эта установка была достаточно гибкой, но десять часов спустя после телефонного разговора с Гитлером Гудериан ответил: «Я знаю мнение фюрера и сделаю все, что смогу… Мне нужна свобода действий. Я не могу испрашивать разрешения всякий раз, когда потребуется передвинуть дивизию». Под давлением русских он продолжал медленно отступать в соответствии с духом прежней директивы Браухича, но в противоречии с требованиями Гитлера.

Встреча с Гитлером, имевшая место 20-го декабря и продолжавшаяся пять часов, была совершенно непредсказуемой. Каждый раз, когда Гудериан предъявлял доказательства ужасных условий на фронте, Гитлер отмахивался от него, предлагая нереальные решения. Когда Гитлер попытался доказать несостоятельности опасений Гудериана по поводу надвигающейся катастрофы и привел историческую аналогию, Гудериан тут же выразил протест, так же прибегнув к экскурсу в историю. Заодно опроверг утверждение Гитлера, что зимнее обмундирование уже начало поступать в войска. Даже слабый намек на то, что ОКВ не понимает ситуацию на фронте, вызвал возмущение и гнев Гитлера. Предложение ввести в ОКВ офицеров с боевым опытом было предано анафеме. Собеседники не смогли убедить друг друга в искренности своих намерений, и Гудериану пришлось вернуться на фронт, чтобы там мужественно переносить невзгоды – держаться там, где не было никаких заранее подготовленных оборонительных позиций, воевать на разваливающихся на части танках и командовать вконец изнуренными и приунывшими, но еще не павшими духом солдатами.

Клюге позвонил Гальдеру и нажаловался на Гудериана, продолжавшего отступать, и сказал, что прославленный танкист потерял самообладание. Клюге решил подстраховаться. В этом он был не одинок. Гальдер тоже решил обезопасить себя против возможных обвинений со стороны Гитлера. Оба учитывали привычку Гудериана действовать в обход инстанций, от которой Клюге часто страдал в прошлом. И почти сразу же Гудериан стал понемногу отходить, оставляя участки территории, не имевшие принципиального значения. Все делалось в рамках условий, поставленных Клюге 17-го декабря, и визировалось им же. Журнал, в котором фиксировались телефонные переговоры, свидетельствует, что Гудериан каждый раз аккуратно испрашивал разрешение на передислокацию войск. Их разговоры звучали почти комично, настолько детально они вдавались в ненужные подробности. Тон Клюге становился все более пренебрежительным:

«У вас уйма резервов… как вы собираетесь их употребить?» – спрашивал он 24 декабря. «Разве вы не следите за дорогами из Брянска?» «Почему вы опять передвинули войска?» И на каждый провокационный вопрос Гудериан отвечал спокойно, объясняя подробно, но предупреждая, что «открылась брешь шириной 25 километров, которую необходимо удержать… Я переговорю с фюрером и Гальдером и дам вам знать».

Несколько часов спустя был оставлен город Чернь, и Клюге тут же воспользовался этим, чтобы обвинить Гудериана, что тот отдал приказ об отступлении за сутки накануне. Гудериан отрицал это, последовал разговор на повышенных тонах. Но на следующий день Клюге посчитал, что его первоначальные подозрения оказались оправданными: отступившие части вернули город и взяли в плен несколько сотен советских солдат. Клюге обвинил Гудериана в том, что тот прислал рапорт с заведомо искаженными данными, дабы ввести в заблуждение вышестоящее командование, и объявил, что сообщит об этом Гитлеру. На это Гудериан отреагировал с присущей ему импульсивностью, попросив освободить его от занимаемой должности. Клюге, отметивший в своем дневнике: «В целом я согласен с Гудерианом, но он должен повиноваться приказам», – поймал его на слове и сразу же посоветовал Гитлеру расстаться с ершистым военачальником.

Гитлер также не колебался. В тот момент для него Гудериан был всего лишь еще одним мятежным детищем генерального штаба, из тех, кто, по выражению Геббельса, «…неспособны выдержать серьезное нервное напряжение и испытания характера». В декабре в эту категорию попало еще свыше тридцати генералов, оказавшихся не у дел. По иронии судьбы, именно в этот момент, когда напасти навалились со всех сторон, Гудериан проявил себя с самой лучшей стороны, опираясь на свой непререкаемый авторитет и талант командира. Под его руководством войска 2-й танковой армии продемонстрировали, что организованный отход в зимних условиях им вполне по силам – и тем самым опровергли убеждение Гитлера (которое с готовностью разделяли многие германские генералы как до, так и после поражения под Москвой), считавшего, что санкционирование общего отступления приведет к разложению войск подобно тому, которое случилось в 1812 году с французами. В умении воевать с минимальными потерями Гудериан, пожалуй, превосходил даже свой талант командира, что, в конце концов, и погубило его карьеру. Он поступал так, как считал нужным, и в этом он опередил всех своих современников, встав на путь, неминуемо приведший к столкновению с фюрером. Пауль Дирихс говорит, что в прощальном слове к сотрудникам своего штаба Гудериан подверг решение Гитлера острой критике. Однако в то время у него не было другого выбора, кроме как уклониться от прямого конфликта и со стороны в гневе наблюдать за происходящим.

Глава 9

ДОРОГА НА ЛЕЙТЦЕН

Постепенно мир, и в последнюю очередь Германия, узнал об увольнении большой группы военачальников, совсем недавно одерживавших такие головокружительные победы. Из почти тридцати человек лишь отставка Браухича получила большую огласку, преследовавшую цель укрепить репутацию фюрера как нового верховного главнокомандующего. Об увольнении Гудериана объявили в приказе по 2-й танковой армии, который зачитали во всех ее подразделениях, но средства массовой информации об этом умолчали, и случилось так, что к тому времени, когда слухи о происшедшем достигли ушей многих немцев, официальная пропаганда начала лепить новые образы героев-полководцев, народных любимцев. Одним из них был Эрвин Роммель, чьи удачные действия на Киренаике в январе 1942 года способствовали реабилитации его репутации после серьезного поражения, которое он потерпел от англичан в конце 1941 года, и отвлечению внимания от восточного театра военных действий, где дела в это время шли неважно.

Гудериана мало волновало то, что пресса и радио предали его имя забвению. Когда один журналист начал собирать материалы для написания его биографии, он в письме Гретель в сентябре 1941 года попросил ее не говорить ни о чем сугубо личном: «Ни при каких обстоятельствах мне не хотелось бы связаться с пропагандой а ла Роммель». Но когда привыкаешь выкладываться на всю катушку и сжигать нервы, годами живя в условиях огромного напряжения и дискомфорта, внезапное расслабление и бездеятельность могут оказать очень серьезное отрицательное влияние на организм, такое же, как и мощный стресс. В случае с Гудерианом это означало ухудшение работы сердечно-сосудистой системы, давшее знать о себе в марте. Осенью наступило обострение. Стрессы, характерные для боевой обстановки, уступили место нагрузкам иного рода. К тревоге патриота, видевшего мрачные перспективы для своей страны, прибавилось ощущение новой беды. Гудериан почувствовал, что находится под бдительным оком не только тайной полиции, проверявшей его реакцию на внезапную опалу, но и историков, пытавшихся получить информацию в своих научных целях. Кроме того, к нему пробовали найти подход эмиссары движения сопротивления, надеявшиеся, что генерал присоединится к заговору. Немало заставила волноваться его и Гретель, весной оказавшаяся на несколько месяцев прикованной к постели с диагнозом: заражение крови. В этом тревожном состоянии Гудериан инстинктивно стремился в маленький домик у озера Констанц, побыть на солнце. Что еще оставалось делать? В сентябре 1942 года он узнал, что Гитлер неприязненно встретил предложение Роммеля поручить Гудериану командование танковой армией «Африка». Поскольку для его дальнейшего использования не просматривалось никаких перспектив, Гитлер в качестве награды выделил Гудериану поместье в Вартегау, когда-то являвшимся частью Пруссии, а затем вошедшим в состав Польши. После победоносной кампании 1939 г. эта территория опять стала частью Германии – подарок Гитлера был преподнесен пропагандой как подарок нации человеку, 17 июля 1941 года, когда кампания в России казалась практически выигранной, удостоенному одной из высших военных наград рейха – дубовыми листьями к Железному кресту. Гудериан принял этот подарок и в октябре 1942 года вступил во владение 2500 акрами плодородных сельскохозяйственных угодий в Дейпенгофе. После войны на основании этого факта против Гудериана выдвинули обвинения в связях с нацистским режимом, это вынудило его оправдываться в «Воспоминаниях солдата», где он писал, что ему было некуда податься, так как его дом в Берлине был разрушен в ходе налета англо-американской авиации. Эти обвинения в алчности его сын отрицал еще более категорично, но в то же время открыто заявил, что возвращение семьи на родовые земли и политика увеличения германского населения в Вартегау были проблемами, которые постоянно находились в поле зрения как его отца, так и остальных членов семьи.

Рвение, с которым Гудериан подошел к традиционной роли юнкера-землевладельца, весьма показательно. Он стремился найти себе какое-то занятие, помогающее освободиться от груза прежних проблем. Новые заботы давали возможность с головой уйти в семейные дела. Имея весьма скудный запас знаний, фактически без опыта, Гудериан начал заниматься разведением и откормом скота, отдаваясь этому делу с не меньшим энтузиазмом, чем военной службе. Он ставил себе цели с расчетом на перспективу и составлял планы, где все было расписано до мелочей. Письма к Гретель изобилуют административными указаниями. Становым хребтом имения в Дейпенгофе должны были стать овцы и крупный рогатый скот. Неплохое начало положил племенной бык по кличке «Панцер-гренадер», которого Гудериану подарили фермеры Шлезвиг-Гол штейна. Отставной вояка изучил основные правила содержания скота и, как всегда, был полон оптимизма. Интересный факт – среди профессиональных военных всех стран распространено убеждение, будто навыки, полученные во время службы в армии, помогают стать хорошим скотоводом. Хотя статистика банкротств свидетельствует не в их пользу, всегда находится достаточно отставников, желающих попробовать свои силы на этом поприще, – вопрос, ответить на который помешало время и события. Вмешалась война.

Гудериана никогда не оставляла надежда, что его вновь призовут командовать. В конце концов, это было последнее, что у него оставалось. В сентябре, когда закончилось оформление документов на владение имением Дейпенгоф, Гудериан позвонил Бодевину Кейтелю. Но родственник Гретель опять сказал, что шансы вернуться на действительную службу хуже, чем когда-либо. Хоть Бодевин и был братом Вильгельма Кейтеля, но теперь его влияние распространялось не столь далеко, к тому же через несколько дней его должен был сменить Шмундт. По мере того, как звезда Германии клонилась к горизонту, власть все больше переходила в руки людей, враждебных старому порядку. Наконец-то в полной мере сказались последствия революции 1919 и 1933 гг. К этому времени было хорошо известно, что малейший неверный шаг армейского офицера, который можно было истолковать как проявление оппозиции, привел бы, по меньшей мере, к немедленном увольнению. В сентябре 1942 года, после серьезной выволочки у Гитлера, подобная участь едва не постигла Йодля, доверительно пожаловавшегося Варлимонту: «…никогда не следует указывать диктатору на его ошибки, поскольку это грозит потерей его доверия…». В ноябре 1942 года Варлимонта самого отстранили от исполнения обязанностей, правда, временно. Вильгельм Кейтель вменил ему в вину заступничество за дежурного офицера, майора, осмеливавшегося возражать Гитлеру, выступив в защиту чести и достоинства Роммеля. Майор спасся чудом. «Его могли расстрелять в течение десяти минут», – пишет Варлимонт.

Начиная с этого периода любое прямое сопротивление Гитлеру со стороны офицера было чревато суровым возмездием. Здрвомыслящие, подобно Гудериану, выбирали косвенные методы оппозиции. Моменты, когда фюреру можно возразить открыто, были чрезвычайно редки, но люди хватались и за них. «Какая польза в бессмысленном самопожертвовании?» – говорили они, если, действуя скрыто, можно позднее найти возможность повлиять на дела. Совет Гретель: «Позже ты еще понадобишься отечеству, время еще не пришло», – был таким же своевременным в 1942 году, как и в 1919.

Генералов все больше пугал рост гиммлеровских СС. Части СС стали огромной личной армией. Сначала это войско состояло из дивизий, затем из корпусов и, наконец, из армий. Даже люфтваффе Геринга, чье господство в воздухе клонилось к закату по причине отставания технологии, уступало этому сопернику, престиж которого был очень высок. СС и люфтваффе, пользовавшиеся львиной долей внимания нацистских организаций, забирали себе лучшие кадры и технику. Лишь к концу 1941 года, когда катастрофы, предсказанной фон Шеллем, было уже не миновать, сухопутные силы получили в промышленности такой же статус, как и люфтваффе.

Наступления русских и англичан зимой 1941-1942 гг. в конце концов закончились неудачей, и у немцев вновь возродились надежды. Следующим летом они осуществили ряд успешных операций в России и Африке, в результате которых вышли к Волге в районе Сталинграда, на Кавказ и к Эль-Аламейну. Им осталось пройти всего лишь несколько миль до Суэцкого канала. Однако все эти успехи оказались временными. Осенью продвижение немцев повсеместно застопорилось, а зимой они стали отступать. Сначала под Эль-Аламейном англичане нанесли поражение силам «Оси», испытывавшим трудности на коммуникациях, и отбросили их назад в Тунис. Затем контрнаступление русских привело к окружению сталинградского гарнизона и вынудило немцев оставить Кавказ. Эти катастрофы вкупе с преследованиями со стороны Гитлера наподобие тех, о которых речь шла выше, и его непостоянством требовали от сотрудников генерального штаба огромного напряжения физических и моральных сил. Жизнь для Гальдера стала невыносимой, и почти все вздохнули с облегчением, когда 25 сентября его сняли и заменили очень молодым генерал-лейтенантом Куртом Цейтцлером, имевшим репутацию приверженца гитлеровских идей и обладавшим достоинством, очень ценимым фюрером – беспредельным оптимизмом. Почти сразу же он дал Гитлеру то, что все новые начальники штаба считали для себя необходимым – возведение в ранг официальных гитлеровских требований к каждому штабному офицеру:

«От каждого штабного офицера я требую следующего: он должен верить в фюрера и в его методы командования. В каждом удобном случае он должен передавать эту уверенность своим подчиненным и тем, кто его окружает». Никто не стал этого оспаривать.

Как и его предшественники, Цейтцлер очень скоро втянулся в споры с фюрером как по оперативным, так и по административным вопросам. Гитлер решил лично производить назначения на ключевые посты в сухопутных силах и напрямую подчинить себе отдел кадров, которым руководил Бодевин Кейтель.

Но хотя Бодевин больше не мог оказывать помощь Гудериану, это не нанесло последнему особого ущерба. Гудериан остался в хороших отношениях с влиятельным Шмундтом, которого считал честным и здравомыслящим офицером. Он также продолжал поддерживать полезные связи с имевшими определенный авторитет офицерами войск СС и люфтваффе. В 1942 году Зепп Дитрих, старый ландскнехт и ветеран добровольческого корпуса, лез из кожи вон, доказывая Гитлеру, что в декабре 1941 года с Гудерианом поступили несправедливо. В начале 1942 года он публично выразил чувство уважения к своему командиру. Гудериан ответил взаимностью. Для него Дитрих был воплощением людей, которых он в 1919 году считал «настоящими бойцами» и «последней надеждой Германии». При этом его вовсе не заботило, что он может приобрести репутацию сторонника нацистов.

Итак, у Гудериана имелись не только враги, но и друзья, хотя сомнительно, чтобы первые были такими могущественными, какими он иногда изображает их в «Воспоминаниях солдата», впрочем, не называя имен. Разумеется, среди тех, кто мешал ему, были люди, имевшие определенный авторитет. Гудериану никогда не простили, что он «наступал на мозоли» кавалерии и вел себя вызывающе по отношению к управлению боевой подготовкой, ставившему ему палки в колеса. Офицеры, чье самолюбие пострадало, радовались уходу Гудериана и вполне искренне полагали, что нашли способ вернуть себе прежнее преимущество. Теперь на вооружении появились новые виды техники – своего рода заменители танков – самоходные штурмовые орудия и низкоскоростной противотанковый снаряд, действовавший по принципу кумулятивного. Изобретение этого снаряда, уверяли Гитлера, чуть ли не вмиг сделает танки допотопным оружием. Правда, они выпустили из вида проблему поражения точечных целей снарядами с низкой скоростью – но Гитлер заразился их энтузиазмом, и это было главным.

Производство и разработка новых типов танков находилось в такой же зависимости от переменчивого настроения фюрера и его дилетантских суждений, как стратегия и тактика. Подобно большинству политиков, он не вмешивался в эти дела, пока все шло хорошо, однако с возникновением кризиса началась лихорадочная суета и поиски быстрого решения.

Вот когда сказалась непредусмотрительность. Выше уже упоминалось, что появление в июле 1941 года русских танков Т-34 практически не вызвало тревоги у военных руководителей Германии, хотя должно было. Лишь когда три месяца спустя эти машины появились в большом количестве, в ОКВ вспомнили о предупреждениях Гудериана, и в ноябре 1941 года по его настоянию предприняли усилия с целью реанимировать программу по перевооружению, до тех пор осуществлявшуюся вялыми темпами. Гудериан требовал новых, более мощных танков и самоходных установок для борьбы с танками – панцерегерс (охотников за танками), и в ответ получил удивительное письмо из ОКХ: «Я только сожалею, что подобное требование не было выдвинуто шесть лет назад. Теперь мы оказались бы в ином положении». Это, как пишет Либенштейн, Гудериан воспринял как личное оскорбление: «Ни один офицер не боролся за новые танки так, как он. Его требование 40-мм брони было отвергнуто несколько лет назад, и то же самое можно сказать о вооружении. Гудериан требовал установки 50-мм пушек еще до 1934 года».

Поражение под Москвой привело к тому, что Гитлер развил лихорадочную деятельность во всех направлениях, в том числе и в области разработки новых типов танков. Возомнив себя всемогущим, он требовал немедленного чуда – увеличить производство машин и создать танк, способный вести борьбу с Т-34. В январе 1942 года его ознакомили с проектом танка, который, как надеялись немецкие конструкторы, сможет успешно бороться даже с усовершенствованными моделями Т-34 – новый средний танк УК 3000 весом в 45 тонн и длинноствольной 75-мм пушкой L70, получивший название «Пантера». Кроме того, велись поспешные приготовления к запуску в серию тяжелого танка, созданного на основе «танка прорыва», концепцию которого Гудериан выдвинул еще до войны. Речь идет о «Тигре» весом в 65 тонн, вооруженным 88-мм пушкой L56. Однако до поступления в войска этой новой техники (несколько «тигров» были готовы к осени 1942 г.; а первые «пантеры» сошли с конвейера весной 1943 г.) должно было пройти некоторое время, и нужно было что-то предпринять, чтобы восстановить танковый паритет. Этого достигли сравнительно легко за счет усиления брони – в 1943 г. 80-мм броня на Т-III и Т-IV уже не обеспечивала надежной защиты, как и замена орудий на длинноствольные 50-мм L60 и 75-мм L46. С целью обеспечения более эффективной поддержки пехоты и укрепления противотанковой обороны увеличивался и выпуск самоходных установок – противотанковых, штурмовых и артиллерии. Машины выпускались на базе существующих шасси. Эта обширная программа, наподобие отвергнутой летом 1940 года, требовала огромных расходов, поскольку наряду с разработкой новых машин увеличивался выпуск уже существующих типов танков. В декабре 1942 года, когда танковые дивизии сражались в России на пределе своих возможностей, а союзники наращивали давление в Северной Африке в войне, которая была в основном войной танков, танк Т-III сняли с производства. Сначала Гитлер последовал совету офицеров, представлявших интересы танковых войск на высшем уровне командования, и ведущих промышленников. Согласно их концепции, основными критериями оценки конструкции танка должны быть в порядке очередности: вооружение, скорость и броня. Это ни в коей мере не противоречило убеждениям Гудериана, хотя он беспокоился о том, что многие армейские офицеры не имели ясного представления о развитии танковых сил. К несчастью для вермахта, ни эти офицеры, ни промышленники не были хозяевами в своем собственном доме. 8 февраля 1942 года в катастрофе погиб доктор Тодт, и его место министра вооружений занял любимец Гитлера – архитектор Альберт Шпеер, превосходный организатор, однако не разбиравшийся ни в танках, ни в каком-либо другом оружии. Ему приходилось всецело полагаться на мнение экспертов, а те лоббировали интересы отдельных лиц. Например, промышленники соперничали друг с другом в отстаивании собственных концепций и проектов. На полигоне на сравнительных испытаниях двух типов танков случиться могло все. Обычно пробные образцы изготавливались с применением материалов очень высокого качества, хотя конструкторы прекрасно понимали – в серийном производстве это будет невозможно. А если какой-то талантливый и честолюбивый конструктор, такой, как, скажем, доктор Порше – лучший пример в этом отношении, – не мог добиться нужного для себя решения в комитете или на испытаниях, то вполне мог напрямую обратиться к Гитлеру, на которого всякие грандиозные планы, как известно, производили чрезвычайное впечатление.

Вследствие этого в течение всего 1942 года, несмотря на согласованную очередность приоритетов, установленную в январе, Гитлер, как и следовало ожидать, отошел от нее. Случайные упоминания о новой угрозе или идее могли стимулировать новую волну страхов. Результатом оказывались дискуссии о сонме контрпроектов, некоторые разумные, но большинство отличались фантастичностью и бессмысленностью, и их реализация нанесла бы значительный вред.

И все же благодаря чуду и здравому смыслу тех немногих, кто прилагал титанические усилия, главная программа продолжала реализовываться и улучшаться. На фронт начали поступать боеспособные танки. Но в октябре танков Т-IV катастрофически не хватало. Ужасающая неразбериха в промышленности, приводившая к растрате сил и средств, усугублялась еще и тем, что приходилось выпускать множество различных типов самоходных установок. Было испробовано невероятное количество вариантов, в том числе и с удвоенной толщиной брони. Продолжалась работа над танком весом свыше 100 тонн, и поговаривали о каком-то кошмарном монстре, который должен был весить около тысячи тонн. Шпеер провел на удивление успешную реорганизацию промышленности, однако не мог контролировать производственные планы, поскольку никто не был в состоянии обуздать инициативу Гитлера в ее наиболее фантастических проявлениях. В феврале 1943 года возникла ситуация, когда танковые дивизии, отступавшие под сильнейшим натиском русских, имели в строю в среднем всего лишь по 27 машин каждая. И все же, по общему согласию и несмотря на лучшие ожидания артиллеристов, танк продолжал оставаться главным средством выживания в мобильной войне, которая велась на необозримых пространствах восточного театра военных действий.

В «Воспоминаниях солдата» Гудериан пишет: «…немногие проницательные люди в военном окружении Гитлера начали искать кого-то, кто смог бы даже в этот поздний час спасти нас всех от надвигающегося хаоса. На письменном столе Гитлера оказались мои довоенные работы. Фюрера убедили прочитать их.

Затем ему предложили вызвать меня. В конце концов, этим людям до такой степени удалось преодолеть недоверие Гитлера ко мне, что он согласился выслушать меня хотя бы раз». Сначала имена офицеров, выдвигавших Гудериана, окутывает некоторая тайна, но запись в дневнике начальника НРА от 28 февраля 1943 года – кстати, теперь вместо Бодевина Кейтеля им стал Шмундт, – проясняет все:

«Начальник НРА уже в течение некоторого времени рекомендовал фюреру генерал-полковника Гудериана, обосновывая это тем, что тот один из его самых преданных сторонников в генеральном штабе. В ходе долгих дискуссий 25 и 26 февраля фюрер убедился, что может доверить этот ответственный пост генерал-полковнику Гудериану».

Помощь оказал и генерал Энгель, но главная заслуга принадлежала Шмундту, преуспевшему в том, что в 1941 году не удалось фон Белову. Гудериан прав, когда говорит, что убедить Гитлера вернуть его было очень трудно. В фюрере глубоко укоренилось недоверие к любому, кто осмеливался бросать ему вызов, и полностью рассеять это недоверие было невозможно. Однако Гитлер был способен надеть маску всепрощающего вождя, если это служило его целям: так в 1938 году во время кризиса, вызванного отставкой Фрича, он уволил Рундштедта, а в 1939 году вернул его. В 1942 году он простил того же Рундштедта за опрометчивость, проявленную в 1941 году. Тем более, теперь фюрер нуждался в чем-то более существенном, нежели обычные советы. Провалы операций, которыми руководил он лично, поколебали его уверенность. Интуиция подвела его. Гитлеру требовались независимые исполнители. На Восточном фронте, чтобы остановить продвижение советских армий по Украине, он сразу же предоставил необычную свободу действий Манштейну. 20 февраля, когда у русских кончилось горючее, Манштейн нанес им поражение у Харькова и заставил опять сдать город.

В тот же день Гудериан, предварительно сообщивший Шмундту условия своего возвращения – он хотел, чтобы для него учредили пост главного инспектора бронетанковых войск, – встретился с фюрером. Гудериан уловил неопределенность в настроении Гитлера. Он пишет, что фюрер сказал ему: «С 1941 года наши пути разошлись: в то время случились многие недоразумения, о чем я сильно сожалею. Вы мне нужны». Возможно, в тревожный момент этот один из самых неискренних политиков говорил правду. В равной степени вероятно, что ему опять удалось завоевать доверие Гудериана, зная, что человека, которого до этого не удавалось убедить, теперь можно уговорить помочь только проявлением теплых чувств.

В результате этой встречи и серии переговоров с ответственными лицами Гудериан составил проект документа, дававшего ему те полномочия, в которых было отказано в 1938 году, и подал на подпись фюреру. В первом параграфе Гитлер должен был заявить, что генерал-инспектор «…несет ответственность передо мной за будущее развитие бронетанковых войск в том направлении, которое превратит их в решающее оружие, позволяющее одержать победу в этой войне. Генерал-инспектор находится в моем непосредственном подчинении, имеет статус командующего армией и является старшим по команде в танковых войсках». Согласно этому документу, Гудериан отвечал за организацию и боевую подготовку не только в частях сухопутных сил, но и в некоторых подразделениях люфтваффе и войск СС. Решение технических вопросов потребовало тесного сотрудничества с Альбертом Шпеером. На повестку была также поставлена задача создания новых соединений и тактической доктрины. Ему было поручено командовать всеми резервными частями мобильных войск, включая учебные подразделения и училища, располагавшиеся в пределах самого Рейха.

Эта программа Гудериана во многом схожа с документом, составленном Перси Хобартом в Англии осенью 1940 года, когда английская армия после Дюнкерка находилась в таком состоянии, как и германский вермахт после Сталинграда. Хобарт предложил Уинстону Черчиллю учредить должность командира королевским бронетанковым корпусом, по своему статусу равную должности советника армии и с такими же полномочиями, каких добивался Гудериан. Самые авторитетные генералы Черчилля – Дилл и Брук (оба – артиллеристы) восстали против этой идеи. Премьер-министр не был готов к тому, чтобы отмести их возражения так, как это сделал Гитлер, хотя позднее он выразит сожаление, что не сделал этого. В результате, в Англии сложилась система, похожая на ту, что Германия имела в 1938 году. Кроме того, между Хобартом и Гудерианом имелась разница в подходах. В то время как Хобарт считал себя неподходящим для роли главного организатора (в связи со своим некоммуникабельным характером), Гудериан никогда, ни на миг не сомневался, что только один он может выполнить эту задачу, несмотря на противодействие недоброжелателей. После войны он так писал об этом: «Автору неизвестны отрицательные результаты, проистекавшие от этой организации». Не все согласились с такой позицией. Артиллеристы протестовали и ухитрились вырвать из-под опеки Гудериана противотанковые части – к его неописуемой ярости, – но фронтовики, по большей части, вздохнули с облегчением, узнав о возвращении Гудериана. Точно такой же была реакция Шпеера, наконец-то оказавшегося в одной упряжке с человеком, знавшим, за что он отвечает и твердо отстаивающим свои рациональные идеи. Фронтовикам новый приход «Быстрого Гейнца» вернул надежду, что перемены, которых они желали, все же осуществятся. Вступление Гудериана в новую должность состоялось 1-го марта. В документе, подготовленном для американцев вскоре после войны, он описал методы и организацию: «Боевая подготовка и организация контролировались сотрудниками генерального штаба, и в каждом отделе управления бронетанковых войск работали офицеры с боевым опытом, негодные к строевой службе вследствие полученных ранений… В их обязанность входило следить за развитием своей отрасли и выпускать инструкции, разработанные специальными комиссиями, состоявшими из офицеров, получивших свежий опыт на фронте. Эти комиссии работали под эгидой отдела уставов и наставлений танковой командной школы».

Настояв на привлечении к этой работе офицеров с фронтовым опытом, Гудериан осуществил на практике то, что неоднократно предлагал ОКВ и ОКХ, чьи старшие штабные офицеры, по его мнению, безнадежно отстали от жизни, поскольку с 1918 года не находились на строевой службе. Начальником своего штаба Гудериан назначил полковника Вольфганга Томале – «танкиста душой» и чрезвычайно способного штабиста. Их сотрудничество было чрезвычайно эффективным, гораздо более эффективным, чем принято считать. Разделение обязанностей было четким. При назначении Гудериан с усмешкой сказал: «Один из нас должен находиться в разъездах, а другой – руководить штабом. Я буду ездить!» Совершенно очевидно, что Гудериан рассматривал свое назначение в более широком смысле, чем кто-либо другой. После войны, в беседе с американцами он сказал, что «…считал своей задачей понять изнутри характер своих начальников и сослуживцев и оперативно вносить предложения, основанные на собственном опыте пребывания в войсках, как того требовали обстоятельства». Штаб Гудериана разместился в непосредственной близости от ставки фюрера и резиденции начальника генерального штаба, чтобы он мог поддерживать связь с командованием вермахта и сухопутных сил. А вот штаб Томале находился на Бендлерштрассе в Берлине, где тот развернул кипучую деятельность, с энтузиазмом работая на человека, о котором отозвался как о «лучшем и наиболее ответственном генерале Германии».

Следует учесть, что речь идет о человеке, страдавшем от серьезных проблем со здоровьем, хотя этот фактор по отношению к Гудериану нуждается в проверке. Болезни, причинами которых были крайнее истощение сил и упорное стремление остаться в строю, несмотря на последствия, отрицательно сказались на деятельности многих военачальников и государственных деятелей. Так было в прошлом и точно так же будет в будущем. Хью Летанг в своем труде «Патология лидерства» пишет, что Гудериан страдал сердечной недостаточностью, отмечая при этом, что: «Истощение физических и духовных сил – типичная судьба почти всех честолюбцев, идеалистов или слишком добросовестных людей. Эта участь редко постигает хитрых, ленивых и ловкачей… которые, пускаясь во все тяжкие, могут избежать этого состояния». Читателю предоставляется свобода судить о том, к какой категории следует отнести ипохондрика Гудериана, однако оснований для предположения, что проблемы с сердцем были вызваны родом его деятельности, практически не имеется. Гудериан обычно испытывал коллапс после продолжительного выступления на каком-либо совещании, когда он превосходил самого себя. Возможно, это состояние являлось результатом того, что все предыдущие десятилетия он буквально сгорал на работе, и это привело к усиленному выделению желчи. Однако к этому времени раздражительность, сопутствовавшая его политике «абсолютной откровенности», стала частью характера Гудериана. Его старший сын, который был очень близок к отцу, считает, что сердечная болезнь не имела большого значения, и так же полагает, что отец, в любом случае, просто исполнял свои обязанности, каким бы ни было состояние его здоровья. Между прочим, смерть Гудериана не явилась результатом сердечного заболевания.

Неделя, даже чуть меньше, напряженной работы, и Гитлеру были представлены основные направления политики в области разработки новых типов танков и перестройки танковых войск. Ключевой нотой являлась рационализация. Все фантастические проекты были заморожены. Отказались и от чрезвычайного плана прекращения производства Т-IV и Т-III до начала выпуска «Пантер» и «Тигров». Было пересмотрено штатное расписание танковых дивизий с учетом поступления новой техники и сделана попытка помешать созданию танковых дивизий люфтваффе и войск СС. В то время, как армейские танковые дивизии должны были иметь только по 190 танков, в основном T-IV, эсэсовские дивизии имели свыше 200 танков. Однако из этой попытки так ничего и не вышло: война и нацистская анархия помешали унификации.

Гудериан решительно поддерживал постановку на вооружение длинноствольных 75-мм и 88-мм орудий. Для него были приемлемы почти любые образцы оружия, лишь бы те были более мощными и современными. Так, на бронетранспортерах были установлены 20- и 75-мм пушки – результат поездок на фронт и бесед с солдатами и офицерами. Ожесточенная перепалка разгорелась из-за штурмовой артиллерии. Теперь Гудериан и сам убедился в необходимости этих машин и желал только унификации их конструкций, чтобы не пострадало производство танков. Он совершенно справедливо полагал, что танк с вращающейся башней гораздо более мощная система оружия, способная решать любые задачи, в отличие от машины с пушкой, имеющей ограниченный угол поворота по горизонтали. Вместе с тем он хотел подчинить себе и штурмовую артиллерию. Однако если в отношении унификации конструкций удалось настоять на своем, то в остальном он натолкнулся на значительные трудности.

9 марта Гудериан представил свой план Гитлеру и большой группе заинтересованных лиц. Надежда Гудериана, что удастся протолкнуть свою идею, ограничившись обсуждением в узком кругу вместо длительных дебатов с теми, кто был по отношению к нему настроен враждебно, не оправдалась. Четырехчасовая диалектическая битва закончилась победой бюрократии и местничества. Гудериан потерпел крах, в результате которого лишился штурмовой артиллерии и не смог воспрепятствовать созданию танковых дивизий СС и люфтваффе – его главной целью была консолидация старых, испытанных армейских дивизий, а не тиражирование новых, не имевших никакого боевого опыта. (Определенный интерес представляет реакция Гудериана на это поражение, выраженная на страницах «Воспоминаний солдата». Он сердится на артиллеристов и Шмундта, но ограничивается легкой критикой в адрес СС и люфтваффе, которые также ставили ему палки в колеса. Создается впечатление, что с последними ему удалось найти общий язык. Лишь позднее Гудериан упоминает о неудавшейся попытке отстоять свою точку зрения в спорах с Гиммлером и начальником штаба люфтваффе.)

Итак, Гудериану в очередной раз пришлось смириться с тем, что его оттеснили на второй план. Начались поездки по училищам, танкодромам, заводам и, конечно же, фронтам. Многочисленные и всеобъемлющие контакты, а также поток информации, стекавшийся в штаб, помогали ему составить объективную и полную картину ухудшавшегося положения Германии и нерациональных методов противодействия этому процессу. Никогда раньше, даже в последние дни 1941 года, у него не было столь ясного понимания крайне пагубного влияния, которое оказывал Гитлер и его близкое окружение на ход военных операций и всю политику страны. Хотя Гудериан и не сразу признал это, но все же не приходится сомневаться – он осознал причины прошлых неудач и наконец-то в полной мере смог оценить трудности, с которыми сталкивались Браухич, Гальдер, Рундштедт, Бок, Клейст и остальные. Возможно, Гудериан даже испытал какую-то симпатию к Клюге. Однако в то время, как с большей частью своих старых противников он помирился, в отношениях с Гальдером и Клюге этого не произошло. После войны, когда Гудериан и Гальдер находились в плену у американцев, первый сделал попытку к примирению, но отклика у Гальдера она не нашла. Примирению с Клюге помешала смерть, хотя сомнительно, чтобы между ним и Гудерианом возникло даже подобие взаимопонимания. Первая их встреча после стычки в декабре 1941 года произошла в мае 1943 года и была окружена атмосферой скрытой враждебности. Гудериан с показным безразличием сказал Клюге – «моему особому другу», как он однажды назвал его! – что очень глубоко переживал свою отставку и так никогда и не получил сатисфакцию несмотря на то, что все обстоятельства дела затем выяснились, как это и было в действительности. Клюге истолковал слово «сатисфакция» в чисто прусском смысле и написал Гитлеру письмо с просьбой дать разрешение вызвать Гудериана на дуэль. Он также просил Гитлера быть его секундантом. Гитлер приказал им бросить это ребячество и уладить ссору мирным путем. Он обязал Гудериана принести извинения.

Имевшаяся в характере Гудериана черта передоверяться некоторым людям резко контрастировала с его непримиримым отношением к любому, кто оказывался в профессиональном смысле не на высоте. В одном случае это даже повлияло на ход истории. В 1942 году, когда он был не у дел, его настроение прощупали заговорщики и предложили присоединиться к ним. Повышенное внимание к Гудериану стал проявлять генерал пехоты Фридрих Олбрихт, пытавшийся втянуть его в заговор. Гудериан сначала не понял, с какой стати Олбрихт стал набиваться к нему в друзья, ведь до этого они никогда не были близки. Шлабрен-дорф в своей книге, вышедшей в 1946 году, совершенно правильно указывает, что подходы к Гудериану искали доктор Карл Герделер, фон Тресков и генерал артиллерии Фридрих фон Рабенау, хотя Уилер-Беннет, который в своем труде «Nemesis of Power» (Немезида власти) очень часто ссылается на Шлабрендорфа, ошибается, утверждая, что Гудериан «…не упоминал об этих более ранних попытках». В «Воспоминаниях солдата» Гудериан довольно подробно описывает свои контакты с Герделером и Тресковым и косвенно дает понять, что встречался и с Рабенау. В послевоенных показаниях Гудериана излагается суть бесед с Герделером. Гудериан говорит, что Герделер в апреле 1943 года утверждал, что о покушении на Гитлера речь не идет. В то же время Шлабрендорф пишет, что в марте уже было совершено покушение на жизнь фюрера, и единственным оставшимся к 1946 году в живых свидетелем этой акции был он сам.

Герделер открыл Гудериану, что руководителем заговора является не кто иной, как Бек – человек, в христианских добродетелях которого Гудериан не сомневался, но который в силу своей медлительности был неспособен на принятие мгновенных решений и потому не подходил на эту роль. Данное обстоятельство, больше чем какое-либо другое, повлияло на формирование отрицательного отношения Гудериана к заговору. Герделер, по словам Шлабрендорфа, обладающий «…способностью разговаривать с людьми из всех слоев общества и в каждом случае находить нужные слова так, чтобы еще несколько твердолобых старших генералов, находившихся на действительной службе, включая Манштейна, присоединились к заговору». В 1943 году также присоединились генералы, обиженные Гитлером, – Вицлебен и Гепнер, а Клюге, продолжавший служить, колебался. Гудериан в то время ясно обозначал свою позицию:

«Слабости и ошибки национал-социалистической системы и промахи, допущенные самим Гитлером, оказались к тому времени слишком очевидны даже для меня – необходимо было попытаться исправить их. Ввиду опасной ситуации, возникшей в результате Сталинградской катастрофы и требования союзников о безоговорочной капитуляции… необходимо было найти такой путь, который не привел бы к гибели страны и народа… Я пришел к выводу, что план доктора Герделера вреден и, кроме того, не может быть осуществлен практически. Поэтому я отклонил предложение участвовать в заговоре. Подобно всем остальным солдатам, я чувствовал себя связанным присягой…»

И все же, Гудериан утверждает, что по просьбе Герделера прощупал настроения генералов на фронте и был вынужден сообщить – те не поддерживают идею смещения Гитлера. Он дал Герделеру слово не разглашать их беседу и заявляет, что держал его вплоть до 1947 года, пока не прочитал обо всем этом в книге Шлабрендорфа. Последний же в 1946 году утверждал, что Рабенау посчитал необходимым пригрозить Гудериану разоблачением его участия в заговоре, чтобы предотвратить утечку информации. Правда, в издании 1951 года и в книге, вышедшей в 1965 году, это утверждение уже отсутствовало. Гретель рассказывала своему старшему сыну, что Ребенау угрожал Гудериану расправой. Как бы там ни было, но данный факт показывает, как плохо знали заговорщики Гудериана, если полагали, что таким образом его можно принудить к молчанию или что ему нужно еще и пригрозить, несмотря на данное им слово.

Ни один из генералов, которым было предложено участвовать в заговоре, не донес об этом Гитлеру, что, впрочем, едва ли должно удивлять, ведь дело происходило уже после Сталинградского поражения. К тому времени исход войны ни у кого не вызывал сомнений, даже у таких оптимистов, как Гудериан. В этой отчаянной ситуации каждый пытался найти свое решение – подавляющее большинство предпочитало конституционные и ненасильственные методы. Будучи дисциплинированными солдатами, они считали, что главной задачей является стабилизация положения на фронтах, дающая возможность политикам вести переговоры с позиции силы. Маловероятно, чтобы какой-либо старший военачальник, за исключением подхалимов, типа Кейтеля, стал бы лить слезы по поводу смещения Гитлера – легитимным или нелигитимным путем, – и существенным аспектом в истории Гудериана является его принадлежность к числу военачальников, пытающихся добиться этого постепенным ограничением полномочий фюрера. За свои упущения Гудериан подлежит критике не больше, чем заговорщики за неспособность осуществить свои планы, объясняющуюся малодушием и трусостью. Пока они занимались своей деятельностью, Гудериан собирал новые неопровержимые доказательства необходимости изменений в методах и в составе руководства и постепенно осознал, что эта проблема практически неразрешима. Для него, когда практически любое изменение ситуации покажется благословенным, мог наступить момент отчаяния.

У Гудериана, ездившего по Европе и с целью определения степени лояльности полевых командиров пытавшегося отыскать быстрые решения для множества проблем, оставалось свободное время. Повсюду он встречал атмосферу всеобъемлющего кризиса. Хотя на русском фронте обстановку удалось стабилизировать, однако обольщаться этим успехом было никак нельзя, ибо он был достигнут в равной степени как за счет доблести германских войск, так и в силу плохого функционирования русских тыловых служб. Восстановлению мощи бронетанковых сил мешало расточительство, с каким их использовали. Фронтовые соединения были слишком слабы и лишь изредка получали новые танки. Машины, уже находившиеся в строю, часто стояли на приколе из-за недостатка запасных частей, так как, по словам Шпеера: «Гитлер настаивал на приоритетном выпуске новой продукции, который, однако, можно было бы сократить на 20 процентов при надлежащем производстве ремонтно-восстановительных работ». Полевые мастерские снимали с вышедших из строя танков все, что можно было снять, и в результате в Германию на капитальный ремонт прибывал лишь один остов. Восстановление таких танков начиналось практически с нуля и обходилось очень дорого.

Между Гудерианом и Шпеером наладилось плодотворное сотрудничество. Оба стремились к наиболее полному и эффективному использованию ресурсов, которыми располагала Германия. Гудериан умел убеждать, и для нужд танковых войск вскоре начали выделяться фондируемые материалы и производственные мощности, что до этого было исключительной привилегией люфтваффе. По этой причине немецкая авиация, и так страдавшая от бездарного руководства Геринга и ошибок некоторых его любимчиков, оказалась ослаблена в тот момент, когда военно-воздушные силы союзников наращивали свои удары по промышленным объектам третьего рейха. Геринг и его присные, помешавшиеся на идее воздушного господства, восприняли это как удар по надеждам Германии на выживание, хотя с их стороны, как всегда, не обошлось без преувеличений.

Гораздо более пагубные последствия, чем административный хаос, имела тенденция задействования армейских соединений в заведомо проигрышных ситуациях. За несколько дней до окончательного краха сил «Оси» в Северной Африке на первой неделе мая, туда продолжали посылать свежие войска. План эвакуации командного состава танковых войск по воздуху, разработанный в последнюю минуту, на чем так настаивал Гудериан, не был осуществлен – в результате без нужды оказались потеряны люди, которые могли бы стать костяком многих новых частей и соединений. В то же время обсуждались планы наступления на Восточном фронте. Начальник генерального штаба Цейтцлер предложил Гитлеру охватывающее наступление на Курском выступе, так соблазнительно выдающемся на запад. Когда в апреле эту идею выдвинул Манштейн, она могла быть реализована в начале мая относительно слабыми танковыми силами. Земля к этому времени должна была просохнуть, а оборона русских оставалась еще слишком слаба, что давало немалые шансы на успех. Однако когда пришел май, стало очевидно – русское командование получило предупреждение, потому что резко ускорило темпы работ по укреплению переднего края и созданию глубоко эшелонированной обороны. К тому времени Гитлер уже воодушевился идеей наступления, по политическим и по пропагандистским мотивам требуя внушительной победы, для достижения которой должно было быть использовано возможно большее количество новых танков, «Тигров» и «Пантер». Необходимость соблюдения этого условия вызвала неоднократные отсрочки начала операции, так как потребовалось время для доставки машин на фронт прямо из сборочных цехов. Гудериан сразу же вступил в прямую конфронтацию с Цейтцлером и Гитлером, указывая не только на значительное количество конструкторских недоработок и необкатанность экипажей на новых машинах, но и на бессмысленность нанесения ударов под Курском: «Как вы думаете, многим ли известно, где этот Курск находится?» – спросил он Гитлера, и тот, однажды сказавший, что знает, «с кем из моих людей я могу позволить себе это [презрительное равнодушие], а с кем не могу», – сделал вид, что соглашается с Гудерианом, а сам между тем продолжал подготовку к наступлению.

Гудериан, однако, продолжал обращаться во все высокие инстанции, надеясь повлиять на общую стратегию. Поэтому выезды на фронт для бесед с экипажами и наблюдения за действиями танков в бою, стали более редкими, ведь теперь Гудериан должен был оставаться там, где принимались кардинальные решения – поблизости от фюрера, ОКВ и ОКХ. Но когда, наконец, 4 июля, после всех отсрочек началось наступление на Курской дуге, он незамедлительно отправился туда. Под Курском из бесед с вымотавшимися и хмурыми экипажами ему стало ясно, что произошло именно то, чего он опасался и ожидал. Провал. В особенности намучились танкисты с «Пантерами», у которых то и дело выходила из строя трансмиссия и была плохая оптика, не позволявшая наводчикам использовать в полной мере все возможности отличного длинноствольного 75-мм орудия. Случались поломки и на «Тиграх». Самые мощные, новейшие самоходные орудия, «Фердинанды», имели один, но очень серьезный недостаток – лишившись поддержки пехоты, иногда становились легкой добычей русских. Броня их была почти непробиваема, на них стояли грозные 88-мм орудия, однако для ближнего боя они были почти неприспособлены, так как имели лишь один пулемет. И все же провал наступления под Курском в гораздо большей степени оказался обусловлен неудачным планированием, которому недоставало как стратегической, так и тактической внезапности.

Вращаясь в высших сферах, Гудериан встретил людей, цели и методы которых были совершенно противоположны. По мнению Гудериана, поражение под Курском сыграло решающую роль потому, что «…германская армия понесла невосполнимый урон, и проигрыш в войне ведет свой отсчет скорее от этого поражения, а не от сталинградской катастрофы. Русские имели сравнительно меньшие потери и нанесли контрудар после того, как наступление немцев выдохлось. Это привело к прорывам обороны и отходам». В дальнейшем, по словам Гудериана, это «…повлияло на организацию оборонительного фронта против вторжения на Западе…». Главную вину за поражение на Курской дуге Гудериан возлагал на Цейтцлера, но тот всего лишь принял от своих предшественников груз их ошибок, и Гудериан постепенно осознал это. Альберт Шпеер, поддерживавший его во всех невзгодах, сыграл ключевую роль в устройстве встречи Гудериана с Цейтцлером по просьбе первого в его доме в Оберзальцбурге. Официально ее целью было урегулирование «…некоторых разногласий… порожденных неразрешимыми вопросами юрисдикции. Но оказалось, Гудериан имел в виду нечто большее, чем улаживание второстепенных споров. Он хотел обсудить общую тактику по отношению к новому главнокомандующему сухопутными силами».

Шпеер продолжает: «Разногласия между Цейтцлером и Гудерианом быстро исчезли. [Следует заметить, что с конца лета отношение Гудериана к Цейтцлеру смягчилось.] В центре беседы была ситуация, сложившаяся после того, как Гитлер возложил на себя обязанности главкома сухопутных сил, и справлялся с ними из рук вон плохо. Необходимо было более энергично отстаивать интересы сухопутных сил в противовес интересам двух других видов вооруженных сил и СС». По сути, оба военачальника согласились, что Гитлер слишком пристрастен, и ему следует оставить пост главнокомандующего, назначив человека, который будет поддерживать личный контакт с командующими армиями и заботиться о нуждах войск. Была достигнута договоренность, что Шпеер и Гудериан в отдельности поговорят на эту тему с Гитлером, однако, к сожалению, никто из них не знал, что Клюге и Манштейн недавно уже сделали то же самое. Гитлер пришел к неверному выводу, что все четверо состоят в сговоре. Тресков, явно по поручению Клюге, уже прощупал Гудериана на предмет возможного примирения между этими двумя старыми противниками, которое должно было стать первым шагом в выработке общего подхода к Гитлеру с целью ограничения его полномочий. Гудериан отклонил предложение, а свой отказ мотивировал непостоянством характера фельдмаршала фон Клюге. Не исключено, что Тресков, один из главных заговорщиков, подталкивал Клюге к этому предложению, так же как чуть ли не силой подталкивал его к любому акту сопротивления. Тем не менее Гудериан, возможно, сделал ошибку, отказавшись, хотя остался принципиальным в сравнении с колеблющимся Клюге. В тот момент большая часть старших военачальников общими усилиями еще могла предотвратить катастрофу, несмотря на всю призрачность таких надежд. Однако Гудериан из чувства необходимости действовал самостоятельно. Приученный к тому, что старшие по чину встречали в штыки любую его инициативу и вообще третировали его, он не мог питать надежд на прочный и надежный союз с кем-либо из высшей военной иерархии.

Такому настроению способствовала гнетущая атмосфера интриг и наушничества, господствовавшая в ставке Гитлера. Личные отношения определялись политическими факторами, сочетания которых часто менялись. Лояльность и последовательность встречались очень редко. Противоположные мнения были скорее правилом,, чем исключением. В 1943 году в высших руководящих кругах укрепилось мнение, что Гудериан, как выразился в разговоре с автором данной книги Варлимонт, «в политическом отношении искал более тесных связей с партией, чем отличался от большинства своих коллег». Это в значительной степени подтверждает Геббельс на страницах своего дневника. 6 марта 1943 года он цитировал Зейсс-Инкварта, сказавшего: «…у наших генералов иногда появляется слабость в коленях», – и добавляет: «Эта точка зрения подтвердилась в ходе долгого разговора с генерал-полковником Гудерианом… Мы обсуждали типичные недостатки вермахта. Гудериан очень остро критиковал их. Он произвел на меня впечатление командира с исключительно широким кругозором и проницательностью. Его суждения разумны и отличаются четкостью формулировок. Он от бога наделен здравым смыслом. Несомненно, я смогу с ним работать. Я обещал ему свою безоговорочную поддержку». По словам Гудериана, он пытался заставить Геббельса убедить Гитлера в необходимости замены Вильгельма Кейтеля генералом, «…который понимал бы, как командир должен ориентироваться в оперативной обстановке», но эта встреча не дала никаких результатов. Геббельс никогда не принадлежал к числу тех, кто мог вести с фюрером разговор, в котором подвергались бы сомнению его способности полковника. Еще одна встреча Гудериана с Геббельсом, состоявшаяся 27 июля, также оказалась безрезультатной. По словам Геббельса, «Гудериан рассказал мне о своей серьезной озабоченности теперешней военной ситуацией. Он призывал сконцентрировать все усилия в каком-то одном месте, поскольку мы не можем позволить себе быть активными на всех фронтах, и пожаловался на бездеятельность ОКБ, в котором нет ни одного настоящего лидера. Гудериан произвел отличное впечатление. Он, безусловно, пылкий и не сомневающийся приверженец фюрера».

Не исключено, что обычно откровенный и прямодушный Гудериан применил хитрую попытку расколоть ряды нацистов при помощи небольших доз гитлеровского вируса – немного лести здесь, чуточку яда там, с целью усилить собственные шансы. Он даже пытался повлиять на Гиммлера, хотя Геринга, который «не любил работать», оставил в покое. Пройдет год, и в критический момент Геббельс изменит свое мнение о главном инспекторе бронетанковых войск на противоположное, но было уже поздно, весь нацистский карточный домик начал раскачиваться. Не может быть никакого сомнения, Гудериан считал себя человеком, еще способным спасти армию и нацию.

Тем временем, если раньше и существовала надежда «сконцентрировать все усилия в одном месте», то теперь окончательно испарилась. Германия утратила стратегическую инициативу задолго до катастрофы под Курском. Ликвидация последнего плацдарма в Тунисе дала союзникам трамплин для прыжка в Сицилию, событие, заставившее Гитлера остановить наступление на Курской дуге. Вслед за этим последовало падение Муссолини и в сентябре – вторжение в Италию. Главный союзник Германии запросил мира.

Разгоравшаяся с 1941 года партизанская война на Балканах заполыхала огромным костром, отвлекавшим значительные силы вермахта, пытавшиеся усмирить огромную территорию. Это, однако, помешало вторжению союзников. В России почти неудержимый поток наступлений катился на запад, поглощая соединения и части, чья боеспособность еще находилась на высоком уровне, однако маниакальное упорство Гитлера, требовавшего удержать рубежи любой ценой, обрекало их на уничтожение. Некомпетентность Гитлера, его неспособность понять, что мобильность является определяющим фактором не только в наступлении, но и в обороне, мешала эффективному использованию танковых дивизий, при умелом руководстве сверху великолепно дравшихся в обороне.

Танковые дивизии были вынуждены выполнять оборонительные задачи, которые когда-то пророчили Сект и Гудериан ограниченным силам Германии – гибкое маневрирование в глубину с целью уничтожить силы противника на суше по выбору обороняющегося. Но что еще более важно, германская армия в России в середине 1943 года обладала куда более лучшими возможностями для достижения целей, о которых мечтали в 20-е годы. В ее распоряжении оказались не только обширные пространства, позволяющие разыграть бесчисленное количество тактических комбинаций. Она обладала гораздо более высокой мобильностью и ударной мощью, чем любая армия когда-либо прежде. Новые уставы, выпущенные штабом главного инспектора, были составлены с учетом оборонительно-наступательного характера операций, базировавшихся на тщательной рекогносцировке. В связи с этим Гудериан, для которого плачевное состояние разведывательных частей после 1941 года являлось предметом глубокого огорчения, сделал все, чтобы их возродить. Эти части во взаимодействии с авиацией могли обнаружить главные силы противника и установить направления их ударов. После определения мощности удара на каждом направлении пехотным дивизиям при поддержке самоходных орудий ставились задачи уничтожить жизненно важные пункты. И тогда танковые дивизии могли быстро выдвинуться на ключевые, предпочтительно мобильные позиции, с которых они наносили удар по врагу как из засады, а затем проводили операции по ликвидации его деморализованных остатков. После этого танковые дивизии отходили, готовые в любой момент ответить на новую угрозу, по мере ее развития. К сожалению, Гитлер чисто своим вмешательством затруднял проведение подобных операций и начинал их либо слишком поздно, либо слишком рано, тем самым снижая их эффективность. Командование танковыми войсками должно было управлять своими войсками только с линии фронта. Иногда немцы добивались успеха, который затем приносился в жертву, благодаря последующим запретам на передислокацию или настойчивым попыткам развить его, несмотря на всю их бессмысленность. Впустую растрачивалась продукция напряженно работавшей промышленности.

Вот как подвел итоги этому периоду сам Гудериан: «Неудачные и катастрофически кровопролитные бои 1943 года обратили в крах все планы увеличить достигнутую мощь танковых дивизий. Удалось лишь улучшить качество танков, но в целом их выпуск неуклонно снижался. К сентябрю 1943 года в четырнадцати дивизиях было по одному танковому батальону, в восьми дивизиях по два батальона и в двух по три. Помимо этого, существовало десять танковых мотопехотных дивизий, каждая из которых имела по одному танковому батальону, вооруженному штурмовыми орудиями. Вместо 22 танков, положенных по штатному расписанию, в ротах было по 17 машин». С другой стороны, Гудериан недооценивает значительно возросшую ударную силу, которую обеспечивали новые, более точные, высокоскоростные орудия. Кроме того, гораздо больше внимания в боевой подготовке теперь уделялось обучению наводчиков. До 1939 года техника стрельбы из танковых орудий была примитивной. Теперь основной упор делался на отработку навыков стрельбы на танковых полигонах в условиях, максимально приближенных к боевым. Поэтому немецких наводчиков танковых орудий отличало гораздо большее количество попаданий в цель, чем их противников, и главным достижением инспектората, руководимого Гудерианом, было именно это качество вкупе с улучшенными типами боевых машин и тактическими навыками. Без этого титанического труда энтузиастов, являвшегося по сути дела подвигом, германская армия рухнула бы гораздо раньше.

Гудериана все больше беспокоило функционирование высшего руководства. Он начал сомневаться в фюрере, хотя был далеко не первым, кого посещали подобные мысли. Например, Эрвин Роммель потерял веру в Гитлера еще в ноябре 1942 года. Тогда фюрер запретил ему оставить позиции у Эль-Аламейна, хотя англичане уже прорвали немецкую оборону. После этих ненужных потерь Роммель открыто высказал критику в адрес Гитлера, за что и был отозван из Африки. Он поставил фюрера в довольно затруднительное положение, поскольку тот был вынужден держать любимца пропагандистов на глазах у публики. Роммель получил синекуру – работу в личном штабе фюрера, а затем ему поручили составить план на случай капитуляции Италии. Однако Роммель опять разочаровал Гитлера, предложив покинуть Италию и организовать оборону южной Германии в Альпах. По этой причине Роммеля не назначили главнокомандующим германскими войсками в Италии. Вместо него на этот пост был назначен Альберт Кессельринг из люфтваффе, отличавшийся большей послушностью.

Все эти вещи Гудериан интерпретировал по-своему, связав их с еще одной страшной ошибкой, которую готовился совершить Гитлер, – плохо подготовленным контрнаступлением под Киевом в ноябре. 9 ноября в день, когда Гитлер предложил эту операцию, Гудериан написал Гретель письмо, в котором ясно выразил свои дурные предчувствия. Говоря о серьезности положения на фронте и том факте, что «…понимание ситуации не поспевает за ее развитием, в результате это приводит к запаздыванию в принятии решений», он продолжал:

«Не могу сказать, как долго еще продержусь на своем посту в подобных обстоятельствах. Я не очень оптимистичен. Когда я думаю о том, что Роммелю пришлось сдать командование своей группой армий только из-за того, что дал правильный совет… тогда мне не остается надеяться на лучшую участь. Тем не менее, в этот час считаю обязанностью выразить свое критическое отношение, дабы не нести ответственность за то, что войска брошены на произвол судьбы. Потом я никогда бы не простил себе этого. Скрести пальцы, чтобы все было хорошо».

Это был тот же дух Бартенштейна 1919 года, чувства человека, решившего пожертвовать собой ради дела родной страны. Кому-то может показаться, что Гудериан не очень-то спешил занять эту позицию (спустя целый год после Роммеля), однако следует заметить, что Роммель, прежде чем потерять веру, страдал, находясь в прямом подчинении у Гитлера в течение 18 месяцев, в то время как Гудериану, чтобы достичь подобного состояния, потребовалось всего 6 месяцев. Вполне правомерно сравнение между Роммелем и Гудерианом. Оба в силу своих чрезвычайных боевых достижений пользовались огромной популярностью в народе, оба, каждый по-своему, были фотогеничны и представляли собой благодатную тему для пропагандистов, никто из них не возражал против того, чтобы быть в центре всеобщего внимания. Однако Роммель по части дальновидности, организаторских и административных способностей значительно уступал Гудериану. До войны, как говорит Рональд Левин в своей книге «Роммель как военачальник»: «Его послужной список… является примером постоянного, но типичного продвижения по служебной лестнице». И действительно, Роммель никогда не смог бы выдвинуть и осуществить идею, подобную созданию танковых войск, во всем ее многообразии, когда понадобилось умение вести переговоры. Он не получил подготовку генштабиста и проводил операции гораздо более рискованные, чем Гудериан. Разумеется, оба прекрасно могли разглядеть возможности, открывавшиеся на поле боя, и были великолепными тактиками, хотя лучше подготовленный Гудериан более тщательно просчитывал шансы и, пытаясь добиться своего в ходе различных переговоров, развил навыки дипломата. Когда необходимо, мог проявить терпение и пойти на уступки или выждать более подходящий момент. Однажды Гудериан с грустью и иронией сказал о Роммеле (которым восхищался): «Он всегда хотел идти своей дорогой». Их объединяли одни и те же идеалы, пруссака и шваба, полное согласие в том, что касалось воинской присяги и чести, критика в адрес Гитлера (хотя Роммель был в этом куда более жестким). Однако оба были против его насильственного смещения. Оба напрочь отвергали идею политического убийства.

Гудериан всегда стремился решать проблемы путем договоренностей, хорошим примером тому могут служить его контакты с высшими руководителями, на которые он пошел с целью ограничить власть Гитлера над армией. Подобно его шагам в стратегии и тактике, они были вначале осторожными, прощупывающими, но затем стали походить на удары молота, направленные прямо в цель. Будучи уверенным в отношениях с Геббельсом (Геринга Гудериан исключал по причине его лени), он начал искать подходы к Гиммлеру, но каждый раз натыкался на «непреодолимую уклончивость». Едва ли можно было ожидать чего-либо иного от человека, являющегося смертельным врагом армии. Возможно, ранее Гудериан этого не осознавал. Тем не менее, начав искать подходы к Гиммлеру, он проявил политический реализм, признав тот факт, что рейхсфюрер СС был самой могущественной фигурой после Гитлера. Потерпев неудачу в высших сферах, он перенес центр тяжести своих усилий ниже, несколько дней спустя обратившись к Йодлю и выложив перед ним план реорганизации верховного главнокомандования, суть которого состояла в том, чтобы Гитлер перестал осуществлять контроль за ходом операций и ограничился «…привычной для него сферой деятельности, контролем политической ситуации и высшей военной стратегией». Полагая, что этим предложениям суждено достигнуть ушей Гитлера, и зная, какой должна быть реакция, Гудериан смело положил свою голову на плаху. Результат может показаться удивительным. Йодль, преданный идее полного контроля за ходом военных операций со стороны ОКВ и хранивший верность Гитлеру, с невинным выражением лица спросил: «Разве вы знаете лучшего верховного главнокомандующего, чем Адольф Гитлер?» Гудериан говорит, что после этих слов убрал свои бумаги в портфель и вышел. В этом поступке проявилась импульсивность, свойственная Гудериану, хотя в брошенном им вызове нет и намека на нее. Впрочем, не приходится сомневаться, что многие высшие руководители расценили его предложение именно с этой точки зрения, потому что всегда давали такую оценку обычному поведению Гудериана. Тот был бы чрезвычайно наивен, если бы считал, что Гитлеру об этом не доложат, а потому ждал немедленного увольнения. Однако пока ничего не происходило: ему позволили продолжать свою деятельность по возрождению танковых войск и пытаться влиять на уже распадавшуюся систему. Неясно, сообщили Гиммлер и Йодль Гитлеру о беседе с Гудерианом или нет, но фюрер хранил молчание.

Ни от какого другого генерала Гитлер не потерпел бы такого афронта, и уж тем более, не оставил бы его на службе. В январе 1944 года Гудериану даже представилась возможность изложить свои взгляды по вопросу о реорганизации управления войсками. Гитлер пригласил его к себе на завтрак. Дискуссия началась ссорой, вызванной идеей создания сильной оборонительной системы на восточных рубежах Германии. Гитлер сыпал цифрами, которые уже успел затвердить, и отрицал возможность осуществления замысла. Гудериан доказывал обратное. Затем разговор зашел о верховном главнокомандовании. О том, что происходило, мы можем судить лишь по свидетельству Гудериана. Похоже, он все же так и не сказал Гитлеру в лицо, что тому следует ограничить свои полномочия, поскольку впоследствии писал: «Мои косвенные попытки… не увенчались успехом». Вместо этого Гудериан предложил, чтобы Гитлер назначил начальником генерального штаба вооруженных сил генерала, которому полностью доверял. Естественно, Гитлер распознал в этом предложении плохо замаскированную попытку лишить его части власти и, конечно же, отверг. Гудериан сделал вывод, что такого генерала, которому Гитлер всецело доверял бы, в природе не существует, и начал задавать себе вопрос: «К кому же, в конце концов, обратится Гитлер за помощью в управлении войсками? Будет ли это пехотинец, летчик или же совершенно неквалифицированный нацистский бонза? Мог ли таким человеком стать военачальник, который, сохраняя внешние признаки лояльности Гитлеру, был бы всецело предан Германии?»

Над Германией нависла гнетущая атмосфера обреченности. Воздушные налеты, осуществлявшиеся днем и ночью, имели своим следствием многочисленные жертвы среди гражданского населения. Целые кварталы и даже города были превращены в руины. Кольцо фронтов вокруг Германии сжималось все туже, и угроза вторжения армий антигитлеровской коалиции на территорию собственно Третьего рейха, что сулило еще более страшные беды, становилась реальной, и лишь чудо могло ее предотвратить. После неминуемого вторжения на Западе количество фронтов должно было увеличиться, и это в то время, когда ресурсы Германии были напряжены до предела. Реально представляя все эти ужасы и зная, что человек, находившийся у руля, неисправим, те, кто старался добиться его смещения, резко активизировали свою деятельность. К самой активной части заговорщиков, возглавляемой Беком, в мае 1943 года присоединился полковник Клаус фон Штауффенберг, ненавидевший нацизм до мозга костей, человек, который в 1941 году пытался сделать Гудериана главнокомандующим сухопутных сил. Это был великолепный организатор. Несмотря на тяжелое ранение, стоившее ему руки, он трудился весьма эффективно и привнес в планирование переворота рациональную целенаправленность. После убийства Гитлера и ареста верхушки нацистской партии и СС власть в стране должна была перейти к армии. В качестве прикрытия для этого путча был разработан план, называвшийся «Операция «Валькирия» и официально предусматривавший действия армии против СС, если те вдруг поднимут мятеж, или против возможного восстания иностранных рабочих, которых к тому времени в Германии уже было несколько миллионов. В ходе подготовки путча встала необходимость привлечения к этой работе гораздо большего количества людей на периферии, чем те немногие, кто начинал ее. Вследствие этого значительно возрос риск разоблачения, необходимо было соблюдать крайнюю осторожность по отношению к генералам, зараженным идеями нацизма. В этом плане очень показателен факт, что заговорщики не относили Гудериана к числу таких генералов, что бы ни думал о нем Геббельс. Гудериан знал об их деятельности, и не только через эпизодические контакты с Герделером. Его регулярно информировал Томале. Хотя ни Гудериан, ни Томале не признаются в соучастии, некоторые источники указывают, что Томале в августе 1943 года в беседе с одним из организаторов заговора, генерал-майором Гельмутом Штифом, сказал, что Гудериан «…недвусмысленно отказался от участия в заговоре, поскольку потребовалось бы открыто выступить против Гитлера». Кроме того, именно Томале устроил встречу Трескова и Гудериана в доме последнего, и именно он предупредил Трескова, чтобы тот не упоминал о причастности Клюге к заговору. Однако, по словам сына Гудериана: «Тресков упомянул Клюге, и мой отец взорвался… Так дискуссия закончилась». Совершенно очевидно, Томале был в определенной степени поставлен в известность и знал о дилемме, мучившей его шефа, в сознании которого не могли примириться две вещи – необходимость соблюдения присяги Гитлеру и соучастие в его убийстве. Кроме того, Гудериан пытался оценить шансы заговорщиков на успех и возможные последствия провала. Было бы удивительно, если бы между командующим и его начальником штаба существовали иные отношения.

У Гудериана часто происходили столкновения с Гитлером. Он не одобрял «охоту на ведьм», жертвами которой становились генералы, терпевшие поражение на фронте, и старался противодействовать этому тем, что демонстративно медленно вел порученные ему расследования. Что касается стратегии на театрах военных действий, Гудериан выражал свое острое несогласие не только по поводу ведения операций в России, но и с оборонительными сооружениями во Франции, где Гитлер поддерживал Роммеля в его намерении подтянуть мобильные силы поближе к побережью. Гудериан соглашался с Рундштедтом и фон Гейром, предполагавшими расположить их в центральной части Франции. Результатом явился компромисс между этими точками зрения, имевшими как достоинства, так и недостатки, поскольку главным аргументом Роммеля в пользу передового базирования бронетехники явилось опасение налетов союзной авиации. В этом деле у Гудериана было куда меньше опыта, чем у Роммеля, хотя он и признает, что лично убедился, с какой безнаказанностью вражеская авиация на западе летала над полигонами и бомбила, что хотела.

Роммель шел навстречу своей гибели. Про себя он уже твердо решил вступить с союзниками в переговоры с целью заключения сепаратного мира на Западе. Он собирался открыть им фронт и поддерживал контакты с главными заговорщиками. Будучи несколько двусмысленным в своих высказываниях, он заявил им: «Я считаю своим долгом прийти на спасение Германии». Из этого заговорщики сделали вывод, что он будет готов принять назначение на важный пост в будущем правительстве, и хотя на этот счет имеются противоречивые сведения, почти наверняка Гудериан знал, что может произойти и не был против. Но вот то, чего он не знал или узнал слишком поздно… Оказалось, что Герделер сделал записи, компрометировавшие Роммеля. Кроме того, Роммель вступил в конфронтацию с Гитлером, 15 июля послав ему рапорт, составленный в явно вызывающем тоне. Вторжение союзников началось в Нормандии 6 июня, и лишь невероятным напряжением всех сил немцам удавалось сдерживать их натиск и не давать вырваться за пределы относительно небольшого плацдарма. С одобрения Клюге, ставшего новым главнокомандующим на западе, Роммель заявил Гитлеру: «Войска повсюду сражаются героически, однако неравная борьба близится к концу». Своему начальнику штаба он сказал: «Я дал ему [Гитлеру] последний шанс. Если он не воспользуется им, мы будем действовать». Под этим подразумевалось заключение сепаратного перемирия на западе. Неясно, однако, был ли Клюге причастен к реализации этой части плана. Так далеко Гудериан не стал бы заходить по своей инициативе, тем более в одной компании с Клюге.

Окончательное решение организаторы покушения приняли в первые дни июля. Угроза разоблачения давила на них невыносимо. Атаки союзников на всех фронтах, казалось, вот-вот должны привести к тотальному краху вермахта, и еще большее количество старших офицеров убедилось, что война безнадежно проиграна. Эти люди, в число которых входили Рундштедт, уступивший свое место Клюге, сам Клюге и Фромм, командующий армией резерва в Германии, благоразумно заняли позицию, на которую еще раньше встал Бек: «Если у вас это получится, я присоединюсь к вам, но до той поры я не буду помогать вам: если вас постигнет неудача, да поможет вам Бог, потому что от меня вы помощи не дождетесь».

17 июля во время воздушного полета Роммель получил серьезное ранение и не смог больше принимать участие в подготовке заговора. Ключевая фигура, которая, будучи идолом пропаганды, могла бы обеспечить заговорщикам поддержку значительной части населения, исчезла. Разумеется, еще одной такой фигурой был Гудериан. Он говорит, что 18 июля к нему прибыл один офицер люфтваффе, «которого я знавал в старые дни», и сообщил, что Клюге предполагает заключить с западными союзниками сепаратное перемирие. Это правда, но не вся. Дело в том, что его информатором был не кто иной, как фон Барзевиш, служивший при Гудериане в 1941 году в России офицером связи люфтваффе, человек, сорок восемь раз доставлявший Гудериана на фронт в самолете и имевший с ним в силу этого особые отношения; офицер, доказавший свою принципиальность тем, что после увольнения Гудериана, несмотря на немалый риск, критиковал фюрера. В отсутствие Гудериана он устроил парад в его честь и расхваливал его в выступлении в Берлине, продолжал поддерживать контакт с Гудерианом и знал – его бывший начальник считает, что Гитлер ведет Германию к гибели. Теперь же Барзевиш явился в качестве эмиссара заговорщиков (в ответ на просьбу майора Цезаря фон Гофакера), решившего в последний раз попытаться убедить Гудериана открыто выступить против фюрера. Известие о предстоящем покушении, о котором Барзевиш осведомил его без обиняков – правда, не упомянув даты, поскольку окончательное решение должно было быть принято 19-го июля, – сильно потрясло Гудериана. В конце беседы, состоявшейся в ходе четырехчасовой прогулки в лесу, чтобы избежать подслушивания, Гудериан признал аргументы Барзевиша вескими, но, тем не менее, не отказался от своей прежней точки зрения, что он не имеет права нарушать присягу и должен до конца исполнять свой служебный долг. В книге «Воспоминания солдата» не упоминается, что во время этой встречи затрагивался вопрос о покушении на Гитлера. Гудериан говорит здесь лишь о перемирии в том аспекте, что если бы он вдруг сообщил об этом фюреру и информация оказалась ложной, то «…возвел бы серьезный поклеп на фельдмаршала Клюге… Утаи я эту информацию, и мне пришлось бы разделить вину за все тяжелые последствия этой акции». Он добавляет, что не поверил этой истории и решил хранить молчание.

Этот аспект заговора с бомбой, который до сих пор скрывался, немного проясняет роль Гудериана. С одной стороны, Гудериан отступает от своих обычных норм поведения, и это – умолчание в «Воспоминаниях солдата» обо всех сторонах данной истории. Возможно, его мучили угрызения совести. С такой же вероятностью мы можем объяснить это истинной политической реакцией. С другой точки зрения, Гудериан оказался замешанным в заговоре. Он знал, что Гитлер приносит стране огромный вред, и пальцем не пошевелил, чтобы остановить подготовку покушения на него. Ведь он мог либо арестовать Барзевиша там же на месте, либо сообщить обо всем, а вместо этого предпочел следовать хорошо продуманной политике, адаптированной к новым обстоятельствам.

На следующий день, 19 июля Гудериан, неожиданно для всех, отправился с инспекционной поездкой в войска, которые (по случайному ли совпадению?) находились поблизости от Берлина, поместья Гудериана в Дейпенгофе, ставки Гитлера в Растенбурге и штаба ОКХ в Лейтцене, и при этом находился в необычном для себя состоянии напряженности. Когда он был в противотанковых частях, расквартированных в Аллен-штейне, Томале позвонил ему по телефону и передал просьбу Олбрихта, теперь принадлежавшего к числу ведущих заговорщиков, отсрочить переброску одной танковой части из Берлина в Восточную Пруссию, чтобы та смогла принять участие в операции «Валькирия». Гудериан полагал, что ее цель – противодействие высадке воздушного десанта противника или борьба с внутренними беспорядками. Он «неохотно» дал свое согласие. Впрочем, очевидно, так оно и было, поскольку Гудериан, скорее всего, понял, что покушение на жизнь Гитлера назначено на следующий день. В любой момент он мог быть поставлен перед необходимостью принять решения, повлекшие за собой ужасные последствия.

Следующим утром, 20 июля, Гудериан продолжал инспектирование войск, а затем поехал в Дейпенгоф. В 12.50 в конференц-зале в ставке Гитлера взорвалась бомба, подложенная Штауффенбергом. Погибло несколько офицеров, включая Шмундта, однако фюрер отделался лишь ушибами и царапинами. Не удостоверившись в смерти фюрера, Штауффенберг вылетел в Берлин, и после его доклада заговорщики начали приводить свой план в действие при помощи телефонных звонков по всему Рейху и оккупированным территориям. Частью этого плана являлся арест нацистской верхушки. К несчастью для них, самый важный узел связи, находившийся в Растенбурге, все еще действовал, хотя его должен был вывести из строя начальник войск связи, генерал Фелльгибель, чьи заслуги в деле улучшения функционирования всех видов связи были неоспоримы и получили признание Гудериана. Фелльгибель, обнаружив, что Гитлер жив, совершил большой промах, не сообщив об этом заговорщикам, и показал тем самым полную некомпетентность офицеров генерального штаба в таких делах. Все предприятие, таким образом, оказалось обречено на провал.

В 4 часа дня Гудериан также находился вне пределов досягаемости средств связи. Совершая прогулку по территории своего поместья, он заметил оленя и начал преследовать добычу. Разгоряченного погоней, его разыскал посланец на лошади, сообщивший Гудериану, что тому следует вернуться домой и ждать звонка из ставки верховного главнокомандования. Несколько минут спустя из экстренного выпуска радионовостей Гудериан узнал о покушении на жизнь Гитлера.

Не следует придавать слишком большое значение разного рода домыслам о том, что произошло 20 июля, хотя в нашем распоряжении кроме них практически больше ничего не имеется. Однако Гудериан хорошо знал, как поступал в кризисные моменты один из его бывших весьма уважаемых командиров Рюдигер фон дер Гольц. Если он желал избежать контактов, то предпринимал далекую прогулку. Предположив, что Гудериан был предупрежден о предстоящем опасном событии и понимал, что в скором времени, очевидно, придется принимать фатальное решение, он явно стремился выиграть время, предоставив событиям развиваться своим чередом. Таким образом, эта одинокая прогулка имела прецедент и представляла собой великолепный предлог для подстраховки. Когда Томале дозвонился до Гудериана в полночь, заговор был подавлен, и необходимость в принятии решения отпала. Бек, Штауффенберг и некоторые другие заговорщики уже были мертвы, а остальные арестованы. Из исступленных проклятий фюрера, сыпавшихся по радио, явствовало, что всем, кто хоть как-то был связан с заговором, рассчитывать на пощаду не приходилось, но, с другой стороны, никто никогда и не сомневался, какова будет цена провала. Роммель не принимал прямого участия в заговоре, но был заподозрен и заплатил собственной жизнью. Усомнившийся в успехе Клюге также не выступил прямо на стороне оппозиции, однако его вовлеченность в заговор была доказана, и через несколько недель ему пришлось совершить самоубийство. В силу то ли везения, то ли проявленного благоразумия и осторожного поведения в течение последнего года, но Гудериан остался чистым в глазах дознавателей. Поддерживая контакты с заговорщиками и будучи благодаря этому хорошо информированным, он обеспечил себе несокрушимое алиби. Если бы Гудериан поставил цель сохранить себя для священной задачи – защиты Германии и старой армии, – то не мог бы выполнить ее более совершенным образом. Он не видел нужды в мученичестве и отказался выступать в этой роли.

И все же был один драматический момент, когда его судьба висела на волоске. Когда о заговоре узнал Шпеер, находившийся в своем берлинском кабинете, первое, что пришло ему в голову – «на такой акт скорее способен человек с холерическим темпераментом Гудериана», но никак не Штауффенберг, Олбрихт, Штифф и их окружение. Шпеер вспоминает, как Геббельс и некий майор Ремер искали верные войска, чтобы подавить мятеж, и мелодраматическое событие, происшедшее в 7 часов вечера: «Все вдруг снова оказалось под вопросом, когда он [Геббельс] вскоре узнал, что прибывшая на Ферберлинер Плац танковая бригада отказалась выполнять приказы Ремера. Их командующим является лишь генерал Гудериан, сказали они Ремеру и с военной прямотой предупредили: «Всякий, кто ослушается, будет расстрелян».

По своей боевой мощи они настолько превосходили силы Ремера, что судьба всей Германии в течение более чем часа, похоже, зависела от их позиции.

Эти войска действовали в духе операции «Валькирия», официальной целью которой являлось подавление эсэсовского мятежа. И они никак не противоречили истине, заявив, что подчиняются только Гудериану, поскольку, согласно уставу, все дислоцированные внутри Рейха танковые части находились под его командованием, а командир части получил от Томале инструкцию, что должен выполнять приказы Гитлера, Кейтеля или Гудериана. В этот момент замешательства и неразберихи, когда трудно было отличить друзей от врагов, ошибки оказались просто неизбежны, и совсем несложно было прийти к ложным выводам. Шпеер пишет: «Как Геббельс, так и Ремер посчитали весьма вероятным участие Гудериана в путче. Командиром бригады был полковник Болльбринкер. Я неплохо знал его и попытался связаться с ним по телефону. Известия, полученные от него, обнадеживали: танки прибыли на подавление мятежа». Шпееру, разумеется, не сказали, какой именно мятеж имелся в виду, поскольку танкистам не были известны обстоятельства. Неизбежно встает вопрос о лояльности. Офицеры танковой бригады в тот момент с чистой совестью участвовали в операции, полагая, что та проводится с ведома Гитлера, однако главным авторитетом для них являлся Гудериан, тем более что они рассматривали его как представителя фюрера. Это говорит не только о насущной потребности заговорщиков в поддержке со стороны пользующихся доверием военных руководителей, а не таких, как Бек и его соратники, давно забытые и дискредитировавшие себя люди, но и доказывает правоту тех, кто оценивал Гудериана как личность, в потенциале способную на решающие действия в момент кризиса. События 20 июля 1944 г. подтвердили мнение Гудериана: «…в то время значительная часть германского народа еще верила Адольфу Гитлеру…». Заговорщики не имели в своем распоряжении надежных войск, на лояльность которых могли бы полностью рассчитывать, поэтому у них не было никаких шансов на успех. Даже если бы в последнюю минуту Гудериан внял уговорам Барзевиша и поддержал заговор, это ничего не изменило бы, но Гудериан был бы уничтожен и лишен возможности сделать то, что считал для Германии делом первостепенной важности.

В Растенбурге Гитлер развил лихорадочную деятельность, рассылая приказы, которые должны были привести к искоренению диссидентов и в какой-то степени уничтожили армию.

Что касается Гудериана, то это не первый и не последний раз, когда начальник штаба оказывал ему очень важную услугу. Томале, как и Неринг, был лоялен к Гудериану даже в мелочах. Именно Томале в 6 часов вечера 20-го июля первого спросили, где Гудериан, так как тот должен был немедленно ехать в ОКХ в Лейтцен и брать бразды правления в свои руки в качестве исполняющего обязанности начальника генерального штаба. Вмешалась судьба. Гитлер еще раньше решил избавиться от Цейтцлера, слишком упорно возражавшего ему во многих случаях, и заменить его генералом Бюле. Цейтцлер покинул свой пост в связи с ухудшившимся состоянием здоровья, а Бюле получил ранение при взрыве и на время выбыл из строя. Таким образом, Гудериан совершенно случайно, ибо под рукой у фюрера никакого другого подходящего кандидата не оказалось, достиг «пика своих амбиций», как сказал Варлимонт. Трудно судить, насколько Варлимонт был прав, вынося это суждение, ведь сам Гудериан писал: «…даже злонамеренные сплетники должны признать, что предложение взять на себя бремя ответственности за ситуацию на Восточном фронте в июле 1944 года выглядело не слишком заманчивым». Некоторые, как, например, Шлабрендорф, поверили сплетне, что Гудериан выдал заговорщиков Гитлеру, чтобы в награду получить пост начальника генштаба. Тот факт, что Бюле уже был назначен на эту должность, полностью отметает обвинения и делает ненужными оправдания Гудериана, которому просто приказали повиноваться: «Я считал бы себя презренным трусом, если бы отказался от попытки спасти восточные армии и мою родину, восточную Германию». Это были достаточно веские причины, но имелась и еще одна, о которой он позднее поведал своей семье, Штрик-Штрикфельду и близким друзьям. Необходимо было помешать эсэсовцу стать начальником генштаба, обуздать притязания Генриха Гиммлера и его подручных.

В письме Гретель от 20 августа 1944 г. содержится важный ключ к пониманию затаенных мыслей и намерений Гудериана. Она писала: «Мы часто беседовали об этих ужасных событиях и задаче, которая могла встать перед тобой. Вот как все обернулось! Нам ясно было, и то, что в этот серьезный час мы будем разлучены, и нам придется принимать независимые решения. Итак, теперь каждый из нас должен стоять на своем посту и надеяться, что мы вскоре благополучно воссоединимся… Наша уникальная способность понимать друг друга дает мне силы держаться и не падать духом… Запретные эмоции, но избежать их не удастся. Иногда я впадаю в панику, когда думаю обо всем, что навалилось на тебя. Дай Бог, чтобы фюрер не потерял к тебе доверие. Это основа всего. С потерей доверия исчезнет и все остальное».

Письмо, написанное от руки, по необходимости содержит лишь косвенные намеки, однако кажется вполне очевидным, они вместе обсуждали возможность, что придет день, и ему предложат должность начальника генерального штаба. Ссылка на «запретные эмоции» требует пояснения, на почти наверняка речь идет о предписаниях врача избегать сильных волнений, находясь в состоянии стресса. Надежда на доверие Гитлера не означает, однако, тесную связь с ним, но, скорее, предполагает необходимость цепляться за любую соломинку ради выживания. Это письмо, будь оно перехвачено, могло быть прочитано в контексте преданности фюреру. Никогда прежде инстинкт самосохранения не проявлялся у Гретель с такой силой.

Глава 10

ПОСЛЕДНИЙ В ШЕРЕНГЕ

Вступая в должность и. о. начальника генштаба, Гудериан, несмотря на весь свой опыт, не совсем хорошо представлял себе невероятный масштаб задач, которые его ждали. Анализ обязанностей, в круг которых по-прежнему входили и обязанности инспектора танковых войск, показывает, до какого абсурдного состояния низвели роль начальника генерального штаба. В определенном отношении он прежде всего отвечал за операции на Восточном фронте, при этом был связан по рукам и ногам все более усиливающимся контролем со стороны Гитлера и ОКВ. К тому же, в качестве общественной и довольно тягостной нагрузки Гитлер возложил на Гудериана обязанности члена «суда чести». Он должен был проверять личные дела офицеров, в той или иной степени замешанных в попытке совершить путч, которых затем увольняли из армии и предавали суду «народного трибунала» – его обязали заниматься этим. Кроме того, Гудериан предпринимал постоянные попытки сохранить статус армии и генерального штаба и сопротивлялся вмешательству ОКВ и СС в прерогативы ОКХ. Он делал все возможное, чтобы вырвать из лап гестапо невинных или случайно оказавшихся причастными к заговору людей. В качестве гарантии его присутствия Гудериану было запрещено подавать в отставку. Его предшественник Цейтцлер делал это не меньше пяти раз!

У Геркулеса, вычистившего авгиевы конюшни, была задача полегче, чем у Гудериана, ведь поблизости протекала река, облегчавшая ему работу. Ресурсы, находившиеся в распоряжении Гудериана, иссякали с каждым днем. Кроме того, у Геркулеса руки были свободны, а у Гудериана связаны, да и полномочия весьма ограничены. Разумеется, он предпочел бы иметь возможность «…давать указания всем офицерам корпуса генерального штаба, находившимся в армии, по вопросам, касающимся генштаба в целом», однако Гитлер, Гиммлер, Кейтель и Йодль склонялись к тому, чтобы ликвидировать генеральный штаб вообще, и, похоже, не собирались отказываться от этой затеи. Так что Гудериану пришлось идти на еще большие уступки, чем его предшественникам. 23 июля в радиообращении к нации он сказал: «Кучка офицеров, частично состоявшая из отставников, потеряла мужество и, проявив трусость и малодушие, предпочла долгу и чести дорогу, ведущую к позору… Народ и армия сплотились вокруг фюрера… Я гарантирую фюреру и германскому народу, что генералы, офицеры и солдаты вооруженных сил в едином порыве устремятся к победе под девизом почтенного генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга. Преданность – суть чести». А 29 июля он издал печально известный приказ (по мнению Герлица, несколько преувеличивавшего, «произведший раскол в рядах генерального штаба, который так и не удалось преодолеть»), В этом приказе говорилось: «Каждый офицер генштаба должен быть национал-социалистом. Это означает, что в политических вопросах его должно отличать примерное поведение. Он должен быть наставником для младших товарищей, постоянно разъяснять им мысли фюрера в политической сфере, а также в области тактики и стратегии».

В то же время нацистское приветствие по требованию фюрера стало обязательным для вермахта. То, что раскол произошел, факт неоспоримый, хотя, наверное, более правильным будет сказать, что в его основе лежали последствия неудавшегося путча, а не только приказ от 29 июля.

В «Воспоминаниях солдата» Гудериан не упоминает ни о радиообращении, ни о вышеупомянутом приказе. Вероятнее всего, первое было сделано по просьбе Геббельса, тогда развившего лихорадочную деятельность, испытывая сильнейшее давление со стороны Гитлера, обрушившегося на армию с яростными нападками. Умалчивая об этом в своих мемуарах, Гудериан тем самым выражает свое беспокойство по поводу мер, которые его вынудили принять. Если бы он решил затронуть эту тему, то ему, скорее всего, пришлось бы говорить, что цель оправдывает средства. Его средствами являлись сдерживающие действия в духе Микобера, он стремился выиграть время, поступаясь статусом, и выжидал, пока военные действия не зайдут в тупик и тогда можно выторговать приемлемые условия мира. Интересы страны Гудериан ставил превыше собственных интересов и интересов вооруженных сил и, тем самым, возможно, оказывал Гитлеру самую большую услугу. Хотя фюрер и его подручный Гиммлер (назначенный командующим армией резерва вместо Фромма) решили заменить армию формированиями войск СС, но были еще не полностью к этому готовы. Что касается основной части офицеров, они недолюбливали своих партийных «товарищей» и не доверяли им. Заняв положение связующего звена между армией и партией, Гудериан на время гарантировал Гитлеру лояльность армии. Навряд ли какой-либо другой военачальник (за исключением Рундштедта) обладал достаточным для этого престижем. Одной из своих первоочередных задач Гудериан считал полную реструктуризацию ОКХ, а также хотел подтянуть дисциплину офицеров, в новой атмосфере национал-социализма позволявших себе недопустимые вольности, и, где мог, расставлял своих верных последователей, служивших вместе с ним в прошлом – среди них были Праун, начальник связи, и неутомимый генерал танковых войск Вальтер Венк, в 1928 году помогавший Гудериану создавать тактику танкового боя, ставший теперь начальником оперативного отдела.

После покушения на Гитлера штабисты, которые «должны подавать по три хороших идеи в день», были в цене.

Обычные первоначальные отречения были ценой, которую Гудериану приходилось платить за упрочение своего положения при Гитлере. Очевидно, он считал, что шансов восстановить статус-кво почти не существует. 30 июля Гретель в письме, посвященном почти целиком делам в имении, писала: «Мое предчувствие, что настанет день, когда тебя призовут, чтобы назначить на высшую должность в армии, оправдалось. Пусть тебе сопутствует успех, несмотря на то, что сложилась дьявольски сложная ситуация, когда красные орды стоят на границах нашей любимой родины… Пусть фюрер не оставит тебя своим доверием и даст тебе возможность достигнуть свой цели». Что касается доверия фюрера, то трудно сказать что-либо в этом отношении. К этому времени уже никто не верил его словам, да и сам фюрер никому не доверял. 18 августа Гудериан ответил жене: «Трудности необходимо преодолевать, и в этом и состоит моя каждодневная работа. Многое еще нужно сделать, а успехов пока слишком мало. Надеюсь, что, неуклонно двигаясь к своей цели, мы выживем, однако трудно наверстать то, что упущено, чему годами не уделялось внимания». Надежда – это все, что у него оставалось. Хотя Гудериан был еще не готов к признанию неизбежности поражения, но уже понимал – победа недостижима. Когда он вступал в должность, фронт в Нормандии находился накануне краха, в Италии шло планомерное отступление, а на Востоке советские войска захватили огромные пространства, вступив на территорию стран Балтии на севере, устремившись к Варшаве в центре и к Румынии на юге. Все три группы армий в России, а также те, что находились на Западе, претерпевали процесс полного уничтожения. В то же время германские города и промышленные предприятия подвергались жестоким налетам союзной авиации. В подобной тяжелой ситуации Гудериан не мог отделаться от чувства надвигающейся катастрофы, и в этой связи весьма показателен тот факт, что он обратился к историческому прецеденту, дабы оживить свой оптимизм. За образец он взял события 1759 года – поражение прусских войск в битве при Куненсдорфе и его последствия. Тогда положение было таким же отчаянным: Фридрих Великий подумывал об отречении, но продолжал цепляться за соломинку, пока не произошло чудо. Российская императрица умерла, а ее преемник заключил мир с Пруссией, когда та уже испускала дух. Суть безнадежно оптимистической задачи, которую поставил перед собой Гудериан, состояла в стабилизации фронта на Востоке и заключении сепаратного мира на Западе, для чего желателен местный успех.

Кульминацей всех стрессов и перегрузок, вызванных как внутренними, так и внешними факторами, сопровождавшими принятие мер оперативного характера и восстановление стратегической линии фронта, явилась борьба за Польшу, где в августе и сентябре шла битва за Варшаву. 1 августа, когда советские армии, измотанные непрерывным трехсотмильным наступлением, подошли к городу, там началось восстание польской Армии Крайовой (АК)[12], подчинявшейся польскому правительству в Лондоне. Многие жизненно важные коммуникации в тылу немцев оказались перерезанными. Это восстание было направлено, скорее, против Советов, а не немцев, потерпевших, как считало польское командование, полное поражение и начавших эвакуацию Варшавы: если бы дело обстояло иначе, приказ о начале восстания никогда не был бы отдан. Для эмигрантского правительства в Лондоне это был вопрос престижа. Они считали, что должны захватить власть в столице и поставить русских перед свершившимся фактом, чтобы те не привели к власти свое прокоммунистическое правительство. Тем не менее, немцы не могли спокойно наблюдать за действиями АК, поскольку Гудериан собирал силы для организации обороны на Висле: остановил паническую эвакуацию, начавшуюся после 22 июля, и усилил части, находившиеся на флангах русского клина. Он также потребовал, чтобы город передали в армейскую зону операций, изъяв из-под юрисдикции генерал-губернатора и СС, отвечавших за проведение всех антипартизанских операций. Однако Гиммлер, поддерживаемый Гитлером, отказался выполнять это требование и вместо этого 5 августа послал в Варшаву своего главного специалиста по карательным операциям, обергруппенфюрера СС Эриха фон дем Бах-Зелевски. Таким образом, получилось разделение труда. Внутри города действовали соединения войск СС, а по периметру стояли армейские части.

Бои, начавшиеся в Варшаве, отличались крайней жестокостью. Обе стороны, предшественниками которых в 1917 году были красные и Добровольческий корпус, прибегали к таким методам, о которых нельзя говорить без содрогания. Отзвуки сражения докатились и до Гретель. В середине августа ее предупредили, что кое-кто из работников ее имения, возможно, принадлежат к подпольной АК или АЛ 12 и не исключено, что они предпримут акты саботажа. Она писала: «Я не боюсь, дорогой, и сплю одна внизу». Гретель продолжала жить в имении до января 1945 года, пока до него не докатился фронт. Гитлер потребовал истребить восставших и разрушить Варшаву. Бах-Зелевски не стал проявлять в этом отношении особого рвения. Гудериан знал, конечно же, о безжалостных операциях партизан, взрывавших на оккупированный немцами территории все, что только удавалось, и ему пришлось иметь с этим дело, занимая один из главных постов в высшей военной иерархии. Если предположить, что раньше он не был осведомлен о бесчеловечных инструкциях по ведению военных действий с партизанами, которые время от времени издавали Гитлер и ОКБ, то теперь у него не должно было оставаться никаких иллюзий в отношении полной деградации морали, характерной для обеих воюющих сторон. После войны те, кто творил ужасные злодеяния на немецкой стороне, предстали на процессе военных преступников в Варшаве и получили по заслугам. Гудериан, как начальник генерального штаба, принадлежал к числу тех, кого поляки хотели бы заполучить в свои руки. То, что части вермахта сражались на варшавских улицах под командованием Бах-Зелевски – факт неоспоримый, и, конечно, именно вермахт, руководимый Гудерианом, остановил русских на окраинах Варшавы и не дал им соединиться с польскими партизанами, что в конечном счете привело к поражению повстанцев. Гудериан в «Воспоминаниях солдата» прилагает немалые усилия, чтобы обелить себя, и говорит, что всячески старался сдерживать Бах-Зелевски и его карателей и пытался добиться отмены приказа Гитлера о неприменении к пленным повстанцам международных конвенций. Он также упирает на тот факт, что самые жестокие приказы поступали по каналам СС, а не вермахта. Честолюбивые руководители СС гордились этой победой, а Гудериан мог утверждать, что совершенно непричастен к тому, что творили немцы в Варшаве, и после войны американцы отказались выдать его полякам.

Руководя сражением, закончившимся поражением русских под Варшавой, Гудериан упрямо отстаивал свою точку зрения в ходе всех совещаний с участием Гитлера. 15 августа между ними произошел очень резкий обмен мнениями, когда Гудериан в качестве главного инспектора бронетанковых войск заметил, имея в виду ситуацию на Западном фронте: «Отваги танковых войск недостаточно, чтобы компенсировать неудачи авиации и флота». Варлимонт писал: «…Гудериан исполнял свои новые обязанности с характерной для него энергией; он не тратил зря сил, как это делал Цейтцлер, на то, чтобы подчинить ОКХ другие театры военных действий… Будучи человеком непосредственным и живым, на совещаниях он зачастую прибегал к крепким словечкам. Вскоре, однако, ему стало ясно, что даже в экстремальных условиях назначение нового начальника генштаба не могло ликвидировать серьезные трения между двумя руководящими центрами вермахта. Об этом свидетельствовало общее положение дел и личные конфликты, в которые Гудериану приходилось постоянно вступать. Несмотря на то, что для нашего повседневного общения была характерна большая искренность, никому из старших офицеров и в голову не приходило выработать общую с ОКВ позицию или же сотрудничать в оппозиции к уже проигранной войне». Это утверждение не совсем верно, если вспомнить о попытках, предпринимавшихся некоторыми армейскими офицерами для создания единого фронта, и о многих случаях, когда ОКВ предпочитало следовать своим путем, несмотря на советы ОКХ. Варлимонт представляет дело таким образом, будто ОКВ непогрешимо. Были ли методы Гудериана реалистичны – вопрос открытый; возможно, он обманывал себя, когда считал, будто его приход принес улучшение. Но он всегда являлся убежденным сторонником объединенного командования и еще со времен Бломберга и Рейхенау поддерживал попытки слить воедино различные, часто конкурирующие между собой руководящие органы вермахта. С его точки зрения низкая эффективность ОКВ обусловливалась некомпетентностью Вильгельма Кейтеля, на практике вынужденного превратить этот орган в военный секретариат Гитлера. После войны Гудериан видел причины военных неудач в ухудшении состояния здоровья Гитлера в совокупности с «душевным расстройством… что привело к дальнейшему разрушению авторитета военного командования».

Тем не менее, ссылка Варлимонта на «общее положение дел» и «личные конфликты» справедлива. У всех людей есть уязвимые места, а у Гудериана одним из таких мест была тенденция к постоянной конфронтации с Клюге. Других он мог простить, но Клюге – никогда, даже в своих мемуарах. Не успев стать начальником генштаба, Гудериан попытался сместить Клюге с поста главнокомандующего германскими силами на Западе. В беседе с Гитлером он обосновал это намерение тем, что Клюге «неудачно командовал большими бронетанковыми силами». Попытка не имела успеха, а само утверждение Гудериана, вне зависимости от причастности Клюге к заговору, было не только несвоевременным, но и еще более несправедливым, когда после войны (уже долгое время спустя после самоубийства Клюге, случившегося в конце августа 1944 года) Гудериан продолжал говорить о некомпетентном использовании Клюге бронетанковых сил.

На допросах он жаловался, что Клюге дробил танковые дивизии, вводя их в бой по частям, и, организуя контрудар против американцев под Мортеном, смог собрать для него лишь половину всех имевшихся в его распоряжении танковых частей. Это утверждение справедливо лишь частично. Да, действительно, на Восточном фронте случались ситуации, когда Клюге дробил соединения, но на Западном фронте условия были другими. Союзная авиация свирепствовала на немецких коммуникациях, и это в значительной степени затрудняло концентрацию сил, столь необходимую согласно старой тактике Гудериана. Следует также отметить, что Гудериана не было в Нормандии, когда там шли бои, и ответственность за те операции лежала не на его плечах. К тому же Клюге доставалось от фюрера никак не меньше, чем другим главнокомандующим, и когда Гитлер с упорством маньяка потребовал организовать самоубийственные контратаки танковыми дивизиями у Мортена, Клюге решительно воспротивился, что говорит о его мужестве.

Если Гитлеру уже что-то втемяшилось в голову, стоило огромного труда и бесконечного терпения разубедить его, и это в тот момент, когда любое промедление означало большие жертвы. Операции Клюге в Нормандии потерпели крах из-за вмешательства Гитлера. Что касается Гудериана, то и он приводит примеры упорного сопротивления фюрера его собственным предложениям по сооружению системы укреплений на восточной границе Германии и рассказывает, как напряженно пришлось ему трудиться, чтобы воплотить эту идею в жизнь, когда, наконец, было получено неохотное согласие Гитлера. Настоящий подвиг, так как Гитлер и слышать не хотел о реорганизациях на Восточном фронте, считая, что там все в порядке, после того, как наступление русских в районе Варшавы было остановлено. Все его внимание было устремлено на Запад, где англо-американские армии пытались прорвать линию Зигфрида и угрожали главному промышленному комплексу Рура. Гудериан формировал на Востоке свежие оборонные части, а Йодль, озабоченный угрозой Руру, тут же перебрасывал их на Запад; когда Гудериан попросил выдать в его распоряжение трофейную боевую технику со складов, Кейтель и Йодль отрицали существование этого оружия. Однако как только Гудериан доказал их неправоту, Йодль наложил лапу на все самое лучшее и отправил опять-таки на Запад. Гудериан не принимал участия в планировании наступления на Западном фронте. Лишенный резервов, он мог лишь бессильно-взирать на происходящее на Востоке и надеяться, а русские тем временем концентрировали силы. Гиммлер же решил создать еще одну германскую армию – Народную, насквозь пропитанную идеями национал-социализма, куда записывали рабочих, хотя промышленность и так испытывала дефицит рабочей силы. Примером могут служить так называемые народные мотопехотные дивизии.

Убедившись, что прямая оппозиция Гитлеру и его окружению непродуктивна, Гудериан прибег к методам, выручавшим на поле боя, когда старшие командиры мешали его замыслам. Он либо игнорировал приказы, либо пытался обойти их. Эти методы срабатывали не всегда. В течение некоторого времени ему удавалось избегать заседаний «суда чести», председателем которого был Рундштедт, однако Кейтель все же настоял, чтобы Гудериан появлялся там хотя бы для вида. Это принесло определенную пользу, поскольку он смог на деле ознакомиться с методами, которыми пользовалось гестапо, чтобы вырвать показания у армейских офицеров. Тех, кто имел хоть какое-то отношение к заговору, или кого фюрер твердо вознамерился наказать, спасти было почти невозможно. В довершение ко всем бедам, Гитлер на место погибшего Шмундта назначил генерала Бургдорфа, явно уступавшего своему предшественнику во всех отношениях. Гудериан очень недолюбливал его и называл «злым гением офицерского корпуса». Этот человек помогал Гиммлеру в осуществлении его замыслов. «Фанатичный приверженец национал-социализма» (по словам Гудериана) был личным эмиссаром фюрера к Роммелю, доставившим ему послание и яд, при помощи которого тот в октябре совершил самоубийство. Гудериан делал все возможное, в результате некоторых заговорщиков удалось спасти. Среди спасенных был начальник штаба Роммеля Ганс Шпейдель, так умело построивший свою защиту, что обвинение не могло найти в ней слабых мест. В будущем ему довелось сыграть важную роль в реформировании германской армии.

По мере приближения русских, союзники Германии начали откалываться от нее и даже переходить на сторону ее противников. В течение августа-сентября так поступили поочередно Румыния, Финляндия и Болгария. Осень не предвещала ничего хорошего. Венгрия пребывала в смятении, однако ее регент, адмирал Хорти, накануне краха своей страны мог поучить кое-чему Гудериана по части политического оппортунизма: «Видите ли, мой друг, в политике вы должны всегда держать на огне несколько утюгов». Примечательно, что Гудериан процитировал это замечание в «Воспоминаниях солдата», так как этот эпизод характеризует его собственное мышление.

Союзная авиация начала массированные налеты на нефтеперерабатывающий завод после того, как район месторождений нефти Плоешти в Румынии был захвачен противником. Запас горючего для мобильной обороны быстро растаял, и немецкие моторизированные части в значительной мере утратили свою подвижность. Как бы то ни было, но теперь танковые дивизии представляли собой бледную тень прежних грозных соединений и как дивизии существовали лишь по названию. По новому, сокращенному штату в них насчитывалось только по 120 танков, да и этим количеством тогдашним летом редко какая из них располагала. Тем временем, полчища русских, американских и английских танков сравнительно легко продвигались вперед, задерживаясь только там, где им оказывали упорное сопротивление на хорошо оборудованных линиях обороны, прикрывавших жизненно важные районы. Однако даже там сопротивление не могло длиться бесконечно долго, и вскоре на очереди оказалась оборона группы армий «Север». За ней была Пруссия, родина Гудериана, с которой у него связано столько воспоминаний. В августе Гудериан вынудил Гитлера принять быстрое решение, сыграв на его привычке тянуть до последнего, пока угроза не переходила в катастрофу. Гитлер разрешил перебросить подкрепления с южного фронта в Румынии (где ситуация еще не вступила в критическую фазу) на север – единственная альтернатива, так как с запада, где вскоре должна была начаться подготовка к Арденнскому наступлению, перебросить ничего было нельзя, а резервами главное командование сухопутных сил не располагало. В результате эти меры заставили русских приостановить наступление в районе Риги, и был открыт коридор, по которому могли спастись германские войска, запертые в Эстонии и других балтийских государствах. Однако возможность была упущена, так как Гитлер запретил отход. В начале октября русские возобновили наступление и вышли к морю в районе Мемеля, надежно блокировав остатки группы армий «Север» на Курляндском полуострове, где их можно было снабжать вооружением и подкреплением только по морю. Тогда же советские войска впервые ступили на священную землю Восточной Пруссии. Канонада была слышна уже в Лейтцене и Растенбурге. Вскоре Гитлеру придется перебраться в свое последнее убежище в рейхсканцелярии.

Окружение группы армий «Север» в Курляндии, несмотря на всю свою трагичность, вписало всего лишь еще один эпизод в историю ошибочной стратегии Гитлера, оказавший незначительное влияние на ход боевых действий в контексте предрешенной тотальной катастрофы. Что касается Гудериана, тот был возмущен до глубины души бесцельным уничтожением боеспособных соединений, в которых ощущалась такая нужда. Он продемонстрировал свою искреннюю тревогу за судьбу солдат, которым, попади они в плен к русским, не приходилось рассчитывать на пощаду. В боевых действиях на Восточном фронте наступало временное затишье, которое можно было использовать для усиления фортификаций, что, однако, теперь уже не имело особого значения. Гитлер устремил взор на Арденны, где надеялся достигнуть победы, важной как в военном, так и в политическом отношении. Он тешил себя и немногих простаков мыслью, что западных союзников можно запугать. Ирония судьбы заключалась в том, что эту иллюзию частично помогали создавать Шпеер и генерал-инспектор танковых войск, поскольку именно благодаря их настойчивым усилиям продолжалось производство бронетехники. Танковые дивизии почти полностью пополнили свою материальную часть, и теперь главной проблемой была нехватка горючего.

Подобно большинству старших офицеров, Гудериан считал, что из Арденнского проекта ничего не выйдет. Отстраненный от участия в подготовке наступления, он мог лишь молча наблюдать за тем, как гибли солдаты частей, изъятых из-под его командования для пополнения армий Западного фронта, и читать ежедневные сводки разведки, говорившие о приближающемся поражении. «В интересах своего народа, – писал он, – я желал, чтобы оно завершилось полным успехом. Но когда уже 23 декабря стало ясно, что нельзя добиться крупного успеха, я решил поехать в главную ставку фюрера и потребовать прекращения опасного напряжения и незамедлительной переброски всех сил на Восточный фронт». 26 декабря он встретился с Гитлером.

Однако это требование, как и многие другие, выдвигавшиеся им, было, по словам Гудериана, отвергнуто, и напряженная атмосфера, в которой проходили его встречи с Гитлером, еще более накалилась. И все же ему удалось выбить некоторые подкрепления.

[Недавно было сделано предположение, что Гудериан предложил перебросить основную часть резервов на восток уже после начала наступления русских. Это утверждение надуманно и не выдерживает обстоятельной критики.] Все совещания того времени у Гитлера, продолжаясь по несколько часов кряду, представляли собой наглядный пример бесцельного времяпрепровождения – гротескные дискуссии о высокой политике, перемежавшиеся монологами Гитлера, тщившегося показать свои знания характеристик различных видов оружия, в деталях рассуждавшего о дислокации войск на определенном участке фронта или предававшегося воспоминаниям о прошлых триумфах, грехах и упущениях. У читателя стенографических записей, полных фобий нацизма, корчившегося в предсмертных судорогах, часто волосы, встают дыбом. Стенография не передает нюансов речи, но то, как Гитлер и его присные провоцировали армию, проступает со всей очевидностью, иногда даже резкостью, так же как и постоянные терпеливые усилия Гудериана вернуть дискуссию в практическое русло. Варлимонт рассказывает об одном из таких совещаний, когда в сентябре Гудериан пытался добиться выполнения июльского приказа Гитлера о передаче грузовиков флотом, авиацией и гражданскими властями танковым дивизиям, испытывавшим в них большую нужду. В скобках – комментарии самого Варлимонта.

«Гудериан: Дело только за согласием самого рейхсмаршала.

Гитлер: Я даю согласие сейчас. У нас есть штаб обороны. У нас есть организация, которой могут позавидовать все страны мира, – ОКВ. Ни у кого больше такой нет. Об этом не очень-то распространялись, потому что генеральному штабу сухопутных сил она не нравится.

Кейтель: (как обычно, используя более сильные выражения для передачи той же мысли): В действительности он усердно боролся против нас!

Гитлер: (подхватывая выражение Кейтеля): В действительности усердно боролся против нее! После того как мы годами боролись за создание этой организации!

Гудериан: У 3-го воздушного флота очень много грузовиков.

Томале: Мы должны получить их.

Крейпе: (начальник штаба люфтваффе): Мы и так уже потеряли много грузовиков на перевозках для армии, (отказывается)».

На первой неделе января, когда Гитлер все еще упорствовал в своих попытках оживить наступление на Западе, а поступавшие сведения неопровержимо свидетельствовали о скором наступлении русских, общий тон на таких совещаниях ухудшился. Преследуя цель достигнуть максимально возможной концентрации сил на восточных рубежах Германии, Гудериан проявлял стоическое терпение, продолжая посещать эти совещания. Однако бывал резок и не церемонился в выражениях, когда речь заходила о кардинальных вопросах, или когда требовались ненужные жертвы со стороны солдат и офицеров. Он совершал поездки на фронт, чтобы узнать мнения командующих армиями и других военачальников, и пришел к выводу – война безнадежно проиграна. И не только потому, что Германия имела дело с противниками, достигшими подавляющего преимущества в живой силе и технике, но и потому, что – «у нас не было больше офицеров и солдат 1940 года…». 9 января 1945 года Гудериан решил пойти до конца и не уступать Гитлеру, показав тому доклад разведки, подтверждавший, что русские вскоре начнут мощное наступление, которое вермахт не сможет остановить. Гитлер вышел из себя и отказался верить разработкам разведчиков, заявив, что их главу, генерала Гелена следует отправить в сумасшедший дом. Гудериан говорит, что также закипел от ярости и сказал Гитлеру: «Гелен – один из способнейших офицеров генерального штаба… если вы требуете запереть генерала Гелена в сумасшедший дом, то отправьте и меня вместе с ним!», стр. 531 (имеются в виду страницы «Воспоминания солдата», Русич, 1998). Он отказался сменить генерала Гелена, и атмосфера к концу совещания несколько разрядилась. Однако по докладу Гелена не приняли никаких мер, и когда три дня спустя русские перешли в наступление (именно тогда, когда и предсказывали Гелен и Гудериан), войска постигла катастрофа, потому что Гитлер отказался произвести передислокацию войск с учетом ударов, которые наносили русские. В конце совещания Гитлер еще раз попытался задобрить Гудериана словами благодарности и лести, однако, совершенно не утешившими его. Гудериан пишет, что заявил фюреру: «Восточный фронт – как карточный домик. Стоит прорвать фронт в единственном месте, рухнет весь фронт…» – стр. 532. Так и вышло, хотя катастрофа, скорее всего, была неизбежна, и переброска подкреплений с Запада не предотвратила бы ее.

Катастрофа на фронте все-таки вынудила принять контрмеры, но все было либо запоздалым, либо бесполезным. Резервы перебрасывались туда, где ситуация уже вышла из-под контроля, или туда, где потребность в них была наименьшей. Так, например, 6-ю танковую армию СС перебросили из Арденн в Венгрию, на второстепенный фронт, где был зря израсходован ее боевой потенциал. Это облегчило русским задачу взятия Варшавы, после чего вал их наступления стремительно покатился по Польше и Восточной Пруссии, и вскоре под угрозой оказался Дейпенгоф, где в имении до последней минуты Гретель занималась хозяйством. Все это довело Гудериана до отчаяния, однако единственными инструментами, остававшимися в его распоряжении, были протест и интрига. Реальной властью он давно уже не располагал. Когда Гудериан пришел к Йодлю и в который раз возмущенно указал на порочность гитлеровской стратегии, тот лишь пожал плечами. Йодль также был сбит с толку и озадачен и наверняка осознал безнадежность положения, когда 21 января Гиммлера назначили главнокомандующим группы армий «Висла».

Напряженность дебатов на совещаниях достигла своего пика в феврале, когда Гудериан еще раз попытался убедить Гитлера эвакуировать морем силы, запертые в Курляндии. Перед совещанием он слегка выпил с японским послом. Шпеер, также присутствовавший на том совещании, так рассказывал об этой истории:

«Гитлер, как обычно в таких случаях, начал возражать. Ни Гудериан, ни Гитлер не желали идти на уступки, и вскоре оба уже разговаривали на повышенных тонах. Наконец Гудериан с редкой для лиц ближайшего окружения Гитлера откровенностью высказал свою точку зрения. Вероятно, сказалось воздействие выпитых в японском посольстве крепких напитков; он был очень возбужден и уже не считался ни с чем. Глаза его блестели, усы угрожающе топорщились, он вскочил со стула и, вперив взор в поднявшегося со своего места Гитлера, закричал: «Мы просто обязаны спасти этих людей! Пока еще мы можем успеть вывезти их оттуда!» Гитлер, раздраженный вызывающим поведением Гудериана, с непреклонным видом заявил: «Нет, они останутся там! Мы не можем отдать врагу эти земли!» Но Гудериан намеревался отстоять свою точку зрения. «Но это же совершенно бессмысленно! – воскликнул он. – Люди не должны погибать зря. Время не ждет! Нужно срочно приказать солдатам грузиться на корабли!»

И тут произошло нечто такое, чего никто даже в мыслях не мог предположить. Гитлер вдруг побледнел, явно напуганный столь бурной реакцией Гудериана. Собственно говоря, он не должен был допускать, чтобы с ним разговаривали в почти оскорбительном тоне – ведь это сильно подрывало его престиж. Но, к моему удивлению, внезапно заговорил о чисто военных аспектах проблемы и принялся утверждать, что оборона занимаемых сейчас на Курляндском полуострове позиций приведет к гораздо меньшим потерям… впервые в присутствии многих приближенных Гитлера начальник отделения Н1 отдела штаба оперативного руководства осмелился в некорректной форме спорить с ним. Это означало, что, образно выражаясь, рухнул мир…» (Цитата дана по книге А. Шпеер. Воспоминания. Русич. 1997. Стр. 559-560).

Но Гитлер не изменил своего решения. Неделю спустя за мраморным столом разгорелся новый спор; на этот раз речь зашла о быстром контрнаступлении, которое, по мнению Гудериана, должна была предпринять группа армий «Висла» под командованием Гиммлера. Последний стремился отсрочить атаку, ссылаясь на нехватку горючего и боеприпасов. Гудериан же был убежден, что это просто предлог для сокрытия некомпетентности Гиммлера и неопытности эсэсовского начальника штаба. Теперь, однако, Гудериан не просто затеял спор ради спасения жизней солдат или оперативной необходимости. Он твердо выступал против вмешательства СС в сферу, за которую отвечала армия. Конфликт возник из-за сомнений в компетентности Гиммлера, выразившихся в требовании Гудериана прикомандировать к штабу Гиммлера Венка, «…чтобы он осуществил целесообразное руководство операциями» – стр. 571. Гитлер в течение двух часов яростно сопротивлялся, а Гудериан, для которого потеря фюрером самообладания явилась, очевидно, стимулирующим фактором, стоял на своем – и победил.

Это была, как он писал в «Воспоминаниях солдата», «последняя битва, которую мне суждено было выиграть». Наступление, предпринятое Венком 16 февраля, вначале развивалось успешно, но 17 февраля Венк получил в автомобильной аварии серьезную травму, и наступление выдохлось. Преемник Венка, генерал-лейтенант Ганс Кребс не обладал необходимыми качествами. Ему не хватало опыта пребывания на высоких командных должностях и мужества в отстаивании перед высшим начальством собственной точки зрения, т. е. он принадлежал именно к такому кругу послушных исполнителей, каких предпочитал держать при себе Гитлер. Для Бургдорфа, таким образом, Кребс был естественным выбором. Потеря Венка явилась для Гудериана тяжелым ударом, хотя, по большому счету, она уже не могла оказать решающего влияния. Такие редкие удачи, как прикомандирование Венка к Гиммлеру, которые он мог записать на свой счет, были эфемерными. Ему всегда приходилось вести борьбу против принятия мер, которые будут иметь отрицательные последствия, вместо того, чтобы самому инициировать конструктивные меры. Однако зрелище, когда начальник генерального штаба сухопутных сил, наконец, противопоставляет ярости фюрера еще большую ярость, неизбежно поднимает вопрос, что произошло бы в 1938 или позднее, в 1940 г., если бы Бек или Гальдер вели себя подобным образом? Или каков был бы результат, если бы Гудериан с настроением 1945 года стал начальником генерального штаба сухопутных сил в 1938 году, что вполне могло произойти, если верить непроверенным слухам? Или если бы Белов и Штауффенберг добились успеха в 1941 г.? По меньшей мере, этот случай продемонстрировал, хотя и в последнюю минуту, что Гитлеру можно было противостоять. И если так, то почему бы не предположить, что Гитлер мог быть устранен то ли до войны, то ли после ее начала, возьмись за это дело люди решительные и авторитетные, сильные личности. Слишком очевидно, что щепетильные прусские офицеры не могли тягаться с беспринципным нацистским хладнокровием – устоявшаяся система безжалостной муштры пала жертвой анархичного, современного гангстеризма.

Действуя в соответствии со своими выводами о том, что война проиграна, Гудериан в сотрудничестве со Шпеером предпринял попытку свести до минимума для населения Германии отрицательные последствия боевых действий на территории рейха. С целью быстрейшего заключения мира он также начал искать союзников среди высших сановников. Усилия Шпеера по саботажу программы уничтожения промышленности, разработанной по приказу Гитлера, принесли определенные плоды, однако сведенные почти на нет противником, который бомбил, обстреливал и жег все подряд, без разбора. Попытка Гудериана помешать взрыву мостов и коммуникаций также была обречена на провал. Потерпели крах и его усилия на дипломатическом поприще, весьма красноречиво характеризующие правительственные круги и его собственное отношение к власть предержащим, резко критическое и даже враждебное.

25 января Гудериан имел приватную встречу с министром иностранных дел, Иоахимом фон Риббентропом, которому подробно описал безнадежную военную ситуацию и предложил вместе пойти к Гитлеру и потребовать начать переговоры о заключении перемирия. Риббентроп не осмеливался предстать перед фюрером с подобной просьбой. Более того, попросив Гудериана не сообщать об их разговоре Гитлеру, сам тут же написал фюреру меморандум о произошедшем. Гудериан прокомментировал это так: «Тем лучше». Еще один скандал в числе многих. С отчаянным безрассудством, изо дня в день при любой возможности он резко критиковал Гитлера и его систему, а также вступался за армейских офицеров, несправедливо пониженных в чине за какую-нибудь мелкую оплошность. Это была откровенная критика рейха, построенного Гитлером; личная судьба Гудериана больше не волновала. Лояльность по отношению к сражавшимся солдатам и офицерам – вот что теперь было для него на первом плане.

Сцену театра военных действий окутала фантасмагория кошмара. В феврале линия фронта приблизилась к Рейну, а в начале марта союзники кое-где уже вышли на правый его берег. На Востоке русские захватили половину Пруссии и создали угрозу Берлину, в немалой степени благодаря некомпетентным действиям Гиммлера. Дейпенгоф уже давно находился на оккупированной территории, и лишившаяся крова Гретель теперь жила у мужа в Цоссене, где располагался штаб ОКХ. Здесь она разделила с ним последние удары судьбы – отстранение от должности начальника генштаба сухопутных сил и мощнейший бомбовый налет союзной авиации, состоявшийся 15 марта. Во время этого налета был ранен Кребс.

16 февраля Гиммлер, предвидя дальнейшее ухудшение положения на фронте, обороняемого его группой армий «Висла», и угнетенный пониманием, что совершенно не годится на роль военачальника – кстати, это опровергало тезис Гитлера о том, что каждый может манипулировать армиями, – слег в постель, сославшись на грипп. Его начальник штаба обратился к Гудериану с просьбой: «Вы не можете освободить нас от нашего командира?» Тот ответил, что это дело СС. Тем не менее, Гудериан посетил Гиммлера в санатории, где тот лечился, и предложил ему отказаться от командования группой армий «Висла». Гиммлер был не готов к такому повороту дел, однако согласился с предложением Гудериана поговорить от его имени с Гитлером. Решив ковать железо, пока горячо, Гудериан явился к Гитлеру и предложил освободить сильно перегруженного разными должностями Гиммлера от должности командующего группой армий «Висла» и назначить на его место одного из лучших германских генералов, генерал-полковника Готтарда Хейнрици, командующего 1-й танковой армией, находившейся в Карпатах. Гитлер согласился с видимой неохотой. Он предпочел бы одного из своих подхалимов, однако Гудериан настал на своем, и 20 марта назначение Хейнрици состоялось.

Тем временем Риббентроп втайне последовал предложению Гудериана, сделанному ранее, и через своих эмиссаров начал прощупывать возможности заключения сепаратного перемирия с западными союзниками, через посредников уведомив об этом Гудериана, а тот. пытался найти подход к Гиммлеру. Участие последнего придало бы этим усилиям больший вес. Эту попытку Гудериан предпринял 21 марта, но безрезультатно, так как Гиммлер, как обычно, увильнул от разговора на опасную тему. Гудериан ошибался, полагая, что с этим человеком ничего нельзя было поделать. Гиммлер, подстегиваемый инициативой Гудериана, собирался затеять собственную игру и через несколько дней попытался установить контакты с Западом через шведских посредников. Уилер-Беннет называет усилия Гудериана по выводу Германии из войны «нерешительными» и пишет, что «…сам Гудериан не был готов сделать это предложение Гитлеру». В связи с этим возникает вопрос, почему Гудериан не пошел на этот шаг. Американцам после войны он сказал, что ему запретили, однако подобного ответа недостаточно. Истину, видимо, следует искать в недавней истории, и она не имеет ничего общего с моральным мужеством Гудериана, в котором ему нельзя отказать. В июле, до покушения на Гитлера, Рундштедт в момент ярости обратился к Кейтелю со словами, ставшими знаменитыми: «Заключайте мир, вы – идиоты!» – и его уволили. В марте 1945 года для любого армейского офицера оказаться замешанным в делах, не имеющих прямого отношения к войне, было равносильно самоубийству. Гудериан, которому Гитлер запретил подавать в отставку, продолжал служить, ему не удалось предпринять последнюю попытку покончить с этим сумашествием, потому что Гитлер, Кейтель, Йодль и Бургдорф решили от него избавиться. Нетрудно догадаться, они заподозрили, что в традициях прежних начальников генерального штаба он начал манипулировать правительством.

Неугодным оказывался всякий, кто хоть как-то намекал, что война проиграна. В их число, помимо Гудериана, попал Шпеер, когда-то бывший любимец Гитлера. Он написал об этом без обиняков в докладе, адресованном фюреру. Закон и порядок рассыпались в прах. Тем не менее, Йодль неожиданно для Гудериана встал на его сторону, когда тот выступал против намерения Гитлера отказаться от соблюдения положений Женевской конвенции о ведении войны. Несмотря на то, что Гитлер связывал поражение в войне с гибелью германской нации, считая ее закономерной и неизбежной, и не скрывал этого, Гудериан и подавляющее большинство сотрудников генерального штаба, как и почти весь народ, покорно дали подвести себя к краю пропасти, куда и столкнул их фюрер. В своей покорности они были слепы и глухи. Так, например, министерство пропаганды сумело убедить Гудериана выступить 6 марта в радиопередаче, в которой он отверг обвинения русских, утверждающих, что немцы совершали преступления против человечества, имея в виду лагеря уничтожения с газовыми камерами, обнаруженные наступавшими советскими войсками. Гудериан сказал: «Я сам воевал в Советском Союзе, но никогда не замечал газовых камер или чего-либо в этом роде». Однако большинство таких лагерей находились на германской или польской земле. Отрицая, что видел эти места, Гудериан был вполне искренен. Скорее всего, он также не догадывался и о геноциде, ставшем орудием осуществления расовой политики нацистов. Те, кто создавал концлагеря и распоряжался там, позаботились, чтобы расположить их в недоступных уголках. Распространение слухов о них сурово каралось. Очень эффективно действовала цензура в средствах массовой информации, а также тщательнейшая сортировка и изоляция друг от друга различных групп населения, распространившиеся на административную и военную машину. Это помогало сводить до минимума количество людей, знавших о происходящем. Зачастую о лагерях смерти не знали даже те, кто жил поблизости. Тем не менее, в силу своего положения Гудериан должен был знать хоть что-нибудь. Например, фон Барзевиш утверждал, что ему стало известно о существовании концлагерей еще в 1939 году, и это заставило его отвергнуть национал-социализм и обратить свой взгляд в сторону сопротивления. Если так, то вряд ли он мог не упомянуть об этом, когда пытался убедить Гудериана присоединиться к сопротивлению во время четырехчасового разговора, состоявшегося между ними 18 июля 1944 года. Возможно, Гудериан просто не мог этому поверить, поскольку подобное выходило за рамки воображения нормального человека.

В конце совещания, состоявшегося уже после обращения Гудериана к Гиммлеру, Гитлер попросил начальника генштаба остаться и предложил ему взять четырехнедельный отпуск по болезни. «Я вижу, с сердцем у вас опять неважно», – сказал фюрер. Гудериан отказался, сославшись на то, что у него не осталось подходящего заместителя после того, как получившие ранения Венк и Кребс выбыли из строя. Похоже, речь шла о немедленном устранении Гудериана с должности. Во всяком случае, сам Гудериан о своем внутреннем предчувствии ничего не говорит. Однако вполне резонно предположить, что Гитлер, осведомленный о маневрах Гудериана за его спиной, почувствовал, что начальник генерального штаба сухопутных сил приобретает все большее влияние, и решил положить этому конец. Ссылки на плохое состояние здоровья к тому времени стали стандартным предлогом для освобождения от должности людей, потерявших доверие фюрера. Кстати сказать, здоровье самого Гитлера сильно пошатнулось. Налицо была физическая и умственная деградация, повлиявшая на его способность давать правильную оценку ситуации. На совещании 23 марта начальник управления личного состава вермахта Бургдорф поднял вопрос о будущем Гудериана, показывая этим, что спешит и что у него есть кандидат на эту должность. И опять никакого решения не было принято, так как врачи не признали пригодными для работы ни Венка, ни протеже Бургдорфа, Кребса.

В тот день на Западе союзники крупными силами форсировали Рейн, а на Востоке 9-я армия под командованием генерала Буссе начала наступление с целью прорвать блокаду крепости Кюстрин. Это наступление провалилось и стоило больших жертв. По словам Хейнрици, которые приводит Корнилиус Райан в своей книге «Последняя битва», Гудериан настаивал на еще одной попытке. Гитлер также хотел повторения наступления. Когда Хейнрици высказал предположение, что было бы результативнее, если бы осажденные сами пошли на прорыв, «Гудериан пришел в ярость и закричал: «Необходимо атаковать во что бы то ни стало». 27-го марта немцы опять пошли в наступление и наконец пробились к Кюстрину, причем солдаты проявили чудеса самопожертвования, хотя через несколько часов русские, многократно превосходившие немцев в артиллерии и танках, ликвидировали этот прорыв. На Западном фронте американцы в это же время взяли Франкфурт-на-Майне и вместе с французами и англичанами почти беспрепятственно продолжали продвигаться вглубь Германии.

Гудериан утверждает, что выступил против последней попытки деблокировать Кюстрин, и на совещании 27-го марта Гитлер резко критиковал как сами войска, так и их командующего Буссе. Гудериан собрал неопровержимые доказательства, что было сделано все возможное, и написал об этом рапорт. Очевидно, он уже почувствовал, что кресло под ним зашаталось, и изо всех сил старался удержаться на своем посту. Стремясь добыть побольше информации, Гудериан попросил разрешения на поездку на фронт, чтобы лично ознакомиться с положением дел.

Гитлер отказал и приказал явиться вместе с Буссе на следующее совещание, 28 марта.

Не совсем ясно, что же именно произошло на том совещании. Это, впрочем, неудивительно, ибо оно проходило в очень напряженной обстановке. Гитлер обвинил Буссе в нерадивом отношении к делу, а Гудериан пылко вступился за него. Сомнительно, что эта перепалка была более яростной, нежели все предыдущие столкновения фюрера с начальником генерального штаба сухопутных сил. Как только стало ясно, что Гудериан не собирается уступать, Гитлер приказал удалиться из комнаты всем, кроме Кейтеля. Те, кто вышел, должно быть, со страхом либо с затаенной яростью ждали ужасного конца. Они понимали, что Гудериан сам поставил на карту свою жизнь. Как пишет Варлимонт, он «…во второй раз проявил исключительное моральное мужество, защищая своих подчиненных». То, что Варлимонту (который оставил О КВ в сентябре и поэтому не был свидетелем того, как вел себя Гудериан на посту начальника генштаба в течение самого продолжительного периода пребывания на этой высокой должности), не были известны другие многочленные случаи проявления Гудерианом «морального мужества», еще ни о чем не говорит. Главное, последний великий начальник генерального штаба не изменил своим принципам и до конца боролся за свои убеждения. И в этот раз сгустившиеся тучи рассеялись. Гитлер сменил гнев на милость и решил отправить Гудериана в шестинедельный отпуск по болезни, рассчитывая использовать его по истечении этого срока, когда «ситуация станет критической». Так оно и получилось. Через шесть недель Гитлер был мертв, а Германия подписала акт о капитуляции. Они расстались в конце совещания, зная, что расстаются навсегда, и ни один из них не сожалел об этом. Гудериан радовался, что легко отделался, вдобавок получив возможность ехать туда, куда хочет. Будучи генералом, заслужившим уважение фюрера в последние дни Третьего рейха, он, безусловно, имел право на такую привилегию. Гудериан принес в жертву многие идеалы. Помня, как отсутствие единой армии в 1919 году уничтожило шансы Германии.выторговать себе более или менее приемлемые условия мирного договора, он пытался, хотя и безуспешно, сохранить армию. В процессе этой деятельности он в чем-то пошел против своего характера, занялся политикой и, таким образом, отступил от благородных принципов, которыми руководствовался всю жизнь. Однако стандарты политиков, как часто замечал Гудериан, отличались от стандартов солдат.

Попрощавшись с сотрудниками штаба в Цоссене, Гудериан вместе с женой отправился в Мюнхен, где в течение нескольких дней проходил курс лечения сердца. Затем 1 мая вернулся на службу в штаб инспектората танковых войск в Тироле и 10 мая в должности генерал-инспектора бронетанковых войск, все еще сохранившейся за ним, попал в плен к американцам.

Глава 11

ПОСЛЕДНЯЯ ПОЗИЦИЯ

Внезапная и подобная катаклизму смена образа жизни, последовавшая за освобождением Гудериана от обязанностей начальника генерального штаба, оказалась одним из самых травматических эпизодов его карьеры. Из человека, принадлежавшего к узкому кругу правящей элиты Германии, он почти мгновенно превратился сначала в беженца, а затем в пленника врагов, намеревавшихся предать его суду как военного преступника. Вся предыдущая деятельность требовала от Гудериана агрессии и напористости, и вот теперь ему пришлось уйти в глухую оборону и находить оправдания для дела, которому он посвятил всю свою жизнь, для своих приказов и директив, которые считал вполне законными. И то, что Гудериан смог встретить эти превратности судьбы с достоинством и не упасть духом, также свидетельствует о твердости его характера. Впрочем, ему было не привыкать: не впервые он испытывал горечь поражения.

Победоносные союзники намеревались предать суду как конкретных лиц, так и цели организации рухнувшего Рейха, так что сотрудникам генерального штаба грозила двойная опасность. Они могли попасть на скамью подсудимых и за свои преступные деяния, и как служащие организаций – Большого генерального штаба и ОКВ, по суду проходивших в одной связке.

Именно в этой двойной ипостаси и предстал Гудериан перед американцами, посадившими его за решетку вместе со многими коллегами, с которыми он делил радость побед и горечь поражений: Гальдером, Томале, Мильхом, Прауном, Листом, Вейхсом, Леебом и Бломбергом. Что касается обращения победителей с побежденными, оно соответствовало худшим ожиданиям последних, поскольку вначале генералам пришлось претерпеть много унижений. Штрик-Штрикфельд отмечает: «В целом, Гудериан вел себя достойно, как подобает солдату, особенно когда американские охранники устраивали мелкие пакости. Помню, как однажды американский сержант прицелился в него из карабина, но он стоял и спокойно смотрел на американца. Я находился рядом, и мне удалось добиться того, чтобы сержант опустил свой карабин». Далее Штрик-Штрикфельд вспоминает день, когда нескольких русских офицеров, сражавшихся на стороне немцев, должны были репатриировать в СССР, где их ждала верная смерть: «Лист, Вейхс и Гудериан отправились к молодому американскому капитану, всегда корректному и даже приветливому. «Мы должны выразить протест против передачи наших русских коллег советским властям». Капитал ответил, что он всего лишь выполняет приказ… У меня до сих пор перед глазами эта сцена. Два фельдмаршала и генерал, когда-то такие могущественные, а теперь беспомощные, в роли жалких просителей…»

Постепенно условия содержания генералов в заключении улучшились. Допрос следовал за допросом, и благодаря этому время проходило быстрее. На этих, допросах они подробно рассказывали следователям о своем военном опыте, заново переживая прошлые триумфы, повествовали о роли, какую сыграл каждый из них в создании одной из самых грозных военных машин, какие когда-либо знал мир. И это несмотря на то, что их головы редко покидала мысль о возможной угрозе последовать за своими русскими коллегами. Гудериан, как создатель танковых войск и начальник генерального штаба, привлек особый интерес следователей и на первых порах охотно делился своими знаниями.

Очень интересно взглянуть на Гудериана глазами американских офицеров, допрашивавших его. 26 августа 1945 года с ним беседовал майор Кеннет Хечлер, пехотинец. Его интересовали действия танковых войск в Нормандии. Обмен мнениями проходил в дружеской атмосфере. Гудериан говорил по-английски. Все это явилось приятным сюрпризом для Хечлера, так как офицеры из военно-исторического отдела, беседовавшие с Гудерианом ранее, считали его не слишком разговорчивым. Гудериан радушно приветствовал Хечлера: «Ага! Собрат-танкист!» Тот расценил это как «…дешевую лесть, однако у меня не создалось впечатления, что Гудериан говорил то, что, по его мнению, должно понравиться американцу, быстро отвечал на все вопросы, и я не считаю, что он пытался создать особое впечатление или преследовал какие-то корыстные цели».

Настроение Гудериана было переменчивым и зависело от тюремного режима и отношения следователей. В течение продолжительного периода он отказывался сотрудничать в любых формах, поскольку до него дошел слух, что поляки требуют его выдачи. Однако время для отказа было выбрано не совсем удачно, поскольку совпало с рождением идеи, которую вынашивали американцы. Доктор Джордж Шастер, возглавлявший следственную комиссию военного министерства, говорил: «…после бесед с генералом Гудерианом мне пришло в голову, что для воссоздания стратегической истории германского генерального штаба лучше всего перевезти Гудериана в Соединенные Штаты и поселить в Коннектикуте, где-нибудь за городом, и там в течение лета беседовать с ним в непринужденной обстановке». Эта идея Шастера дала плоды в начале 1946 года, когда американцы собрали в одном лагере в Аллендорфе более 200 бывших немецких генералов и штабных офицеров с целью обобщения их боевого опыта.

По мнению американцев, на роль координаторов в этой работе лучше всего подошли бы такие неординарные личности, как Гальдер и Гудериан, однако это было сочтено неосуществимым, ведь Гудериан именно в этот период замкнулся в себе и не желал сотрудничать и, кроме того, был не в самых лучших отношениях с Гальдером. Они даже не разговаривали друг с другом. И вот координатором одного из самых интересных военно-исторических научно-исследовательских проектов, какие когда-либо существовали, стал Гальдер. Когда Гудериан решил, что находится в безопасности, и в его же интересах – помочь (18 июня 1947 года, в его день рождения, ему сообщили, что все обвинения с него сняты), он начал сотрудничать и внес некоторый вклад в эти исследования, особенно в те разделы, где ему, как специалисту, не было равных. Его наблюдения отличаются не только глубиной, но дают представление о его образе мышления и характере вклада, внесенного им в решение проблем, с которыми он имел дело. С этой точки зрения, его комментарии представляют собой большую ценность: предубеждение и гордость перемешаны здесь с резкими выпадами, завоевавшими Гудериану особое признание американцев. Однако Гудериан был не одинок в выражении уязвленного самолюбия: вокруг Гальдера собрались традиционалисты, а в оппозиции оказались прогрессисты, к которым принадлежал и Гудериан. Таким образом, генерал-фельдмаршалы фон Бломберг и Эрхард Мильх (создатель люфтваффе при Геринге) страдали от остракизма, как и Гудериан. Например, Гальдер отказался пожать руку Мильху, когда тот ее ему протянул, и постоянно отказывался даже обсуждать ссору с Гудерианом. В этом своего рода военном университете члены соперничающих академических фракций в процессе внесения разнообразия в скуку плена метали друг в друга словесные дротики, вновь разыгрывая на бумаге прошлые битвы. Стычка с генералом пехоты Эдгаром Роэрихтом, в ходе которой Гудериан дал последнему резкую отповедь с использованием крепких словечек, показала – генерала танковых войск лучше не трогать. Роэрихт, по памяти описывая организацию боевой подготовки в ОКХ, допустил неточности и счел нужным покритиковать методы командования танковыми войсками, возрождая тем самым исконную неприязнь пехоты к танкистам. Гудериан написал: «Детальное изучение боевой подготовки войск в мирное время столь же малоэффективно, насколько мало боевого опыта в военное время». Это звучало как оскорбление, ибо Гудериан не мог не знать, что Роэрихту опыта, как одного, так и другого, не занимать. Возражения Гудериана вызывали замечания вроде следующего: «Своевольный образ действий бронетанковых сил с самого начала…» К удовольствию американских редакторов, вычеркнувших обидные абзацы из труда Роэрихта, Гудериан так подытожил свои взгляды: «Соавтор… также не имеет никакого представления о деятельности генерал-инспектора бронетанковых войск. Кому «создавал помехи» генерал-инспектор? Работа генерал-инспектора не приводила к какому-либо «дублированию усилий» и не являлась причиной раздоров по тактическим вопросам. Она никак не имела «фатальных последствий».

Вклад Гудериана в американский проект выразился в большом докладе, где описывалась подготовка офицеров генерального штаба, и исследовании, где он изложил свою концепцию структуры объединенного командования. В последнем труде Гудериан развил противоречивые взгляды, подходя к этой проблеме с точки зрения вооруженных сил в целом в противовес более узкой трактовке с точки зрения главного командования сухопутных сил. Он продемонстрировал понимание насущной необходимости такой концепции, обосновав свои убеждения, касавшиеся унификации. По мнению Гальдера, этот документ был пропитан желчью, в то же время он не называл его неконструктивным и несостоятельным. Среди сторонников Гальдера распространилось убеждение, что Гудериан – недалекий человек, причем и сам Гальдер приложил к этому руку. Гудериан же, со своей стороны, не оставался в долгу и всячески принижал масштаб личности Гальдера, что, конечно же, не соответствовало действительности. Такое поведение было недостойно как Гальдера, хладнокровного интеллектуала с манерами школьного учителя, так и Гудериана, динамичного человека, способного не только рождать новые идеи, но и реализовывать их.

Проводя этот академический отпуск за решеткой в непривычном для себя бездействии, или, вернее, посвятив себя своего рода уединенной интеллектуальной деятельности, чем не приходилось заниматься с конца двадцатых, Гудериан смог, наконец, обрести успокоение, о котором раньше мечтать не приходилось. Его старший сын, будучи офицером генерального штаба, находившийся в плену в том же лагере, увидел своего отца с другой стороны. Впервые в жизни Гудериан начал играть в бридж и стал заядлым игроком. Кроме того, он с энтузиазмом принялся возделывать огород на территории лагеря. Гейнц-Гюнтер вспоминает те дни с чувством неподдельной радости. В 1948 году и американцы отзывались о его отце как об «очень добром и жизнерадостном человеке… с великолепным чувством юмора», но к тому времени Гудериан наверняка уже знал, что его не выдадут ни полякам, ни какому-либо другому суду. «В конечном счете, – писал он Гретель, – прямая дорога оказалась правильной». В июне 1948 года Гудериану исполнилось шестьдесят лет, и он был последним узником, освобожденным из лагеря в Нейштадте (следует упомянуть, что в течение последних шести месяцев плена его жене позволили жить с ним). Гудерианы решили поселиться в маленьком домике в Швангау. Там он начал работать над мемуарами, основы которых заложил еще в лагере, и одновременно заниматься садоводством с характерным для него энтузиазмом, проявляя удивительные познания в этом деле. Подобно многим пожилым людям, он сажал деревья. Сегодня сад возле дома, купленного позднее в Вюрнбурге, представляет собой лес-в миниатюре.

Однако сражения еще не были закончены. В 1948 году Гудериан узнал, что в одной мюнхенской газете начинают печатать отрывки из книги Шлабрендорфа «Офицеры против Гитлера», уже опубликованной в Швейцарии. В этой книге против Гудериана было выдвинуто обвинение, что тот предал участников заговора 20 июля, чтобы стать начальником генерального штаба. Это обвинение, несомненно, подлежало опровержению. Началась внесудебная борьба, закончившаяся тем, что в некоторых отношениях может быть названо пирровой победой. Тем не менее, документы и показания под присягой, данные Гудерианом и Томале, явились значительным вкладом в историю антигитлеровского сопротивления. Шлабрендорф публично признал свою ошибку на страницах «Мюнхенер Абендцайтунг», заявив: «…обнаружилось много нового материала. По этой причине началась переработка текста книги… Я попросил редактора «Мюнхенер Абендцайтунг» прекратить публикации старого издания». Его письмо появилось под заголовком «Конец легенды». Газета также добавила от себя, что в ходе слушания в суде дела Гальдера выяснилось – о серьезном политическом сопротивлении Гитлеру в стенах генерального штаба не могло быть и речи.

Гудериан так и не предстал перед судом, потому что обвинение не смогло предъявить ему ничего существенного. Остаток жизни он провел в тиши и спокойствии, хотя постоянно переписывался с журналистами со всего мира. Много времени у него отнимали заботы о своих старых боевых товарищах всех рангов. Иногда его фамилия звучала как выстрел в холодной войне между Востоком и Западом. В октябре 1950 года он написал эссе об обороне Европы под названием «Можно ли защитить Западную Европу?» Это эссе появилось в тот момент, когда оборона Запада казалась слабой, и НАТО искало новые средства, чтобы выполнение этой задачи выглядело реальным. Выступление Гудериана наделало переполох. Лондонская «Таймс» писала, что властные нотки голоса из чудовищного прошлого Германии вызвали у людей замешательство. Генерал оценил мощь русских в 175 готовых к бою дивизий и заявил, что их число может быть увеличено до 500. Эти данные словно холодным душем окатили западноевропейцев. В 1951 году по предложению своего издателя Гудериан написал еще одно, сразу не привлекшее внимания широкой публики, эссе «Так не пойдет», в котором без обиняков изложил взгляды, разделявшиеся многими людьми: Германия не может оставаться разделенной, существует опасность, что НАТО, перевооружая немцев, намеревается использовать их в роли главных защитников объединенной Европы от угрозы с Востока. Вглядываясь в будущее, Гудериан добавил страха, предсказав, что, ввязавшись, в войну на Дальнем Востоке, западные державы истощат свои силы в ущерб обороне Европы. В том же году поляки, без сомнения, в политических целях использовали имя Гудериана как символ неприкрытой германской агрессии – заявили США, что Гудериан якобы стоит во главе разведывательной организации, создавшей «так называемую группу Гудериана для заброски в Польшу американских агентов». Однако обвинению недоставало веских доказательств.

Эти перипетии мировой политики, впрочем, не мешали Гудериану заниматься другим, более важным делом. Как в Германии, так и за ее пределами со все более возрастающим интересом ждали выхода в свет книги «Воспоминания солдата», которая встретила радушный прием критики. В США в 1952 году она попала в список бестселлеров. В марте 1954 года Гудериана избрали почетным членом международного общества Марка Твена, а его книга была переведена на десять языков, включая русский, польский и китайский. Через несколько месяцев после ее выхода в свет здоровье Гудериана начало ухудшаться, и 17 мая 1954 года он умер.

Пограничники дали над его могилой прощальный залп. Военные почести не могли быть оказаны, потому что ФРГ тогда еще не имела своей армии. Однако, лежа на смертном одре, Гудериан уже знал, что германские вооруженные силы, которым он отдал всю свою жизнь, вскоре возродятся. Полным ходом шли переговоры о перевооружении Германии. В октябре ее должны были принять в НАТО, и бундесвер – новая армия Германии – становится реальностью.

В том, что новая Германия и бундесвер до сих пор не могут отдать этому человеку должных почестей, состоит трагедия, сопровождающая его даже после смерти. В 60-е годы было решено назвать его именем казармы, однако это решение осталось лишь на бумаге.

Глава 12

ПРОРОК, ТЕХНИК, ГЕНИЙ ИЛИ ЛУЧШИЙ ПОЛКОВОДЕЦ ГЕРМАНИИ?

Вопрос о том, соответствовал ли Гудериан всем требованиям, предъявляемым к военачальнику высшего ранга, остается открытым, потому что он никогда не занимал совершенно независимой командной должности. Следовательно, невозможно полностью оценить его качества на этом уровне по стандартам фельдмаршала лорда Уэйвелла, заявившего, что к ряду выдающихся полководцев, оставивших след в истории, он причисляет тех, кто «…руководил значительными силами самостоятельно в более чем одной кампании и кто показал свои качества как в благоприятных, так и в тяжелых обстоятельствах». Авторитет Уэйвелла в этой области неоспорим – среди военачальников нашего времени он обладает чуть ли не уникальным опытом. Ведь на посту главнокомандующего ему довелось испытать все превратности судьбы во многих кампаниях. Это были дни поражений и побед.

Его уважают также как писателя, обладающего даром глубокого проникновения в суть проблемы полководческого искусства. В этой связи не мешает вспомнить, что Эрвин Роммель в своих кампаниях всегда имел при себе книгу лекций Уэйвелла, хотя Гудериан, похоже, едва ли испытывал необходимость в иностранном наставнике – за исключением, пожалуй, Фуллера. Тем не менее, критерии Уэйвелла вполне применимы при оценке Гудериана как великого полководца, даже если эти критерии требуют адаптации, поскольку, командуя крупными группировками, Гудериан принимал самостоятельные решения лишь по необходимости и при этом обходил противоречащие его намерениям приказы высшего начальства.

Гудериана следует оценивать по его склонности к самостоятельным, неортодоксальным действиям, а не по меркам его более послушных современников, с которыми он так часто вступал в разногласия. Гудериан являл собой редкое сочетание человека, способного неустанно вырабатывать идеи и с неукротимой энергией реализовывать их. Никакой другой полководец Второй мировой войны – и мало кто в истории – смог внести такие глубокие изменения в военное искусство за такое короткое время и вызвать столько споров после своей смерти. И, следовательно, вопросы об этом необычном генерале, требующие ответа, касаются влияния, которое оказала его неортодоксальность (если это можно назвать неортодоксальностью) на события. Ждут ответа и вопросы о здравом смысле и стабильности его характера. Кем был он – пророком или эмпириком, простым техником или гением? Если учесть, что его профессия предполагает строгую дисциплину и стандартное поведение, то можно ли заклеймить Гудериана как инструмент негативной дезинтеграции или же превозносить как предвестника нового типа единоначалия? Создав унифицированные танковые войска в германской армии, не стал ли он причиной раздробления внутри этой же армии? Или же, выковав систему, аналогичную первой попытке создания консолидированных сил обороны, он создал условия, ликвидировавшие бремя долгой, изнурительной войны, подобной той, что закончилась в 1918 году, и сделавшие возможным ведение быстрых кампаний, не приводящих к перенапряжению экономики?

Если брать критерии, по которым Уэйвелл оценивал полководца, существует обилие доказательств, подтверждающих наличие у Гудериана стратегической проницательности. Уверенный удар в тыл всей польской армии у Брест-Литовска в завершающей фазе «Больших маневров» сентября 1939 г. был выполнен с таким талантом, что результаты превзошли все ожидания вышестоящего командования. Гудериан показал, что пятнадцать лет, потраченные на теоретические разработки и их практическое применение на учениях, не пропали зря. Рывок к Каналу после форсирования Мааса в мае 1940 г., а также самоубийственный жест Гудериана – заявление об отставке, последовавшее после того, как ему не позволили реализовать свои намерения, – являются подтверждением, что его концепция механизированной войны имела стратегическое значение, выходившее далеко за рамки военной повседневности. Целые нации склонились перед системой, основанной на элитных принципах, в историческом плане составлявших суть ортодоксии. Захватывающие дух темпы наступления на Смоленск и по Украине летом 1941 года, а также искусное маневрирование скудными резервами, которое привело к выдающейся серии окружений, были еще одним доказательством умения Гудериана чрезвычайно эффективно использовать наличные силы, обходиться тем, что имеется, – пусть даже в конечном счете это привело к тому, что он нажил себе новых могущественных врагов. Примером стратегической компетентности в операциях отступления может служить задержка русских у ворот Варшавы в августе 1944 года – тогда Гудериан блестяще распорядился весьма ограниченными резервами и восстановил фронт после разгрома немцев в Белоруссии и их беспорядочного отступления.

Опять-таки, грамотное тактическое руководство частями и соединениями, в начале каждой кампании уступавшими в численности противнику, и умение скрытно сосредоточить в нужном месте войска, достигнув подавляющего превосходства, ставят Гудериана в один ряд с великими полководцами. Хотя стратегический план прорыва через Арденны в Северную Францию принадлежит Манштейну, именно Гудериан оказал решающее влияние на верховное главнокомандование, заявив, что проход огромной массы механизированных соединений по сложной местности вполне реален (совершенно оригинальная концепция для того времени). Именно благодаря его довоенным разработкам это смог осуществить не только его корпус, но и вся германская армия, ведь он создал уникальные тыловые и коммуникационные системы, позволявшие механизированным войскам действовать автономно до пяти дней и оперативно реагировать на приказы начальства. Без этой отлаженной системы ничего бы не получилось.

Тактика, которую немцы с таким успехом использовали в течение всей Второй мировой войны, была отработана до мелочей в ходе довоенных учений всех уровней. В этой связи Гудериан также удовлетворяет требованиям Уэйвелла. На какой бы уровень – отделение, взвод, рота, батальон или более крупные формирования – не направлял Гудериан свой творческий ум в поисках инноваций и повышения эффективности, везде достигались новые высоты совершенства. Он не только мечтал, изучал и синтезировал, но создавал практические организации, облекал свои идеи в четкую фразеологию, олицетворившую его несокрушимый энтузиазм и чувство практической цели. Он был вездесущ, инструктор и руководитель боевой подготовки слились в нем воедино, в полководца, рационализировавшего новые методы таким образом, что оставалось достаточно времени для решительной борьбы с теми влиятельными людьми, кто либо в действительности, либо в его воображении стоял поперек дороги в будущее. Гудериан обладал удивительной способностью выжимать из войск все самое лучшее, заставлять выкладываться на полную катушку. Он умел требовать и от своего начальства. Ярче всего это проявилось во время наступления по Украине в августе и сентябре 1941 года, когда были опровергнуты утверждения тех, кто говорил, что Гудериан «не дорожит людьми». Штабные офицеры и адъютанты вспоминают о своем генерале с глубочайшим восхищением и любовью, однако это не значит, что они были слепы к его недостаткам. Ведь проблемы Гудериана создавались им самим почти столь же часто, как системой или противником. Его начальники штабов временами не могли за ним уследить и принять к исполнению его приказы, отданные на значительном удалении от штаба. Вальтер Неринг, один из самых способных штабных работников, сказал мне: «Его мысли убегали далеко вперед и иногда приходилось возвращать его назад, и хотя он мыслил очень глубоко, иногда был способен действовать необдуманно». То же самое можно сказать о тактических способностях Роммеля – но не его интеллекте.

А что же солдаты, лица которых загорались воодушевлением в его присутствии? Они знали, что с этим генералом не пропадут. Несмотря на то, что Гудериан порой требовал от них невозможного, они не держали на него зла, считали своим, потому что он действительно сражался на их стороне так, как очень немногие высокие военачальники. Во время войны (возможно, даже больше, чем в мирное время) солдат трогало его искреннее участие, без которого немыслим настоящий полководец. Главным стимулятором его недовольства высшим руководством Германии являлось убеждение, что любимой родиной и солдатами танковых войск повелевает некомпетентность.

Неринг также помогает ответить на другой критерий Уэйвелла, касающийся энергии Гудериана и его способности организовать планирование боя. В германской армии не было недостатка в старших офицерах с высоким интеллектом и напористостью, но даже среди них Гудериан выделялся неугомонностью, изобретательностью и решимостью добиться своего во что бы то ни стало – если не сразу, то в обозримом будущем. Эту целеустремленность подкрепляло здоровье, более крепкое, нежели принято считать. Гудериан не скрывал, что у него слабое сердце, он даже как бы выпячивал это в манере ипохондрика – необычное качество среди военачальников, предпочитавших не распространяться о своих физических недостатках и недомоганиях. Однако не было случая, чтобы плохое состояние здоровья помешало Гудериану завершить выполнение боевой задачи. Каждый физический коллапс происходил почти сразу же после утомительной череды событий или же какого-то чрезвычайного происшествия. И, следует это подчеркнуть, в могилу его свел не дефект сердца. Вот что говорит Неринг о физическом состоянии своего командира и его способности доводить идеи до практической реализации: «Гудериан никогда не показывал признаков усталости, потому что был сильным человеком. Он легко мог заснуть под грохот сражения, и как с командиром с ним работалось легко – просто изумительно, как он мог подбодрить кого-либо, добродушно подшучивая и поддевая с целью заставить вас выложиться полностью». И затем с особенным акцентом: «Гудериан обладал харизмой, и еще какой!»

Однако стратегические и тактические способности, мастерство наставника, сила воли и хорошие физические данные – качества, которые могут быть присущи и командирам менее высокого ранга, в то же время не удовлетворяющие требованиям, предъявляемым к старшим военачальникам. Речь идет о еще одном существенном качестве, вытекающем, пожалуй, из характера централизации, ставшей возможной благодаря великолепно отлаженной системе связи. Большие заслуги принадлежали таким организаторам, как генералы Фелльгибель и Праун. Самое важное здесь качество – умение продуктивно работать с правительством и союзниками.

Что касается отношений с союзниками, здесь у Гудериана было сравнительно немного проблем. В бытность полевым командиром он одерживал победы только силой германского оружия. Ему не пришлось, как Роммелю, испытывать разочарование, пытаясь выторговать уступки у несговорчивых итальянцев, или, как Манштейну, иметь дело с румынами и венграми, воевавшими из-под палки, или, как Дитлю, подталкивать чересчур осторожных финнов. Когда в конце войны Гудериан стал начальником штаба, у Германии почти не осталось союзников, а те, что были, выпали из германской орбиты вскоре после его вступления в должность. Однако имевшиеся данные позволяют сделать вывод, что Гудериан, имея дело с представителями других стран, добивался взаимопонимания в силу врожденного дипломатического такта, ибо был свободен от расовых предрассудков. Достаточно вспомнить, что небольшая доза алкоголя, благодаря которой он не спасовал в ходе бурного совещания у Гитлера в феврале 1945 г., была употреблена на приеме у японского посла.

Однако, когда речь заходит об отношениях с правительством, что в большинстве случаев предполагало отношения с Адольфом Гитлером, сделать положительные выводы гораздо труднее, и причиной тому непредсказуемый и сложный характер диктатора, его двоедушие. И все же между ними, очевидно, существовало определенное взаимопонимание. Гудериан, пожалуй, испытывал к фюреру подобие сочувствия, полагая, что он в те отчаянные дни может выступить в роли спасителя Германии, а также покровительствовать сражающимся танковым войскам. В дни мира Гудериан поддерживал человека, искавшего конфронтаций – о чем, впрочем, Гудериан тогда не догадывался, – и дал ему в руки «острый меч», сделавший возможной короткую войну – единственную войну, которую Германия могла вести успешно. И в то время, как это подогревало честолюбие Гудериана, усиливались позиции Гитлера в борьбе против тех германских генералов, в среде которых не царило согласие по вопросу о темпах и формах реконструкции военной машины. Таким образом, косвенная вина за раскол в рядах сотрудников генерального штаба ложится и на Гудериана, впрочем, помогавшего Гитлеру еще и потому, что испытывал антипатию к генеральному штабу. Усилия некоторых представителей высшего генералитета ослабить позиции Гудериана, предпринимавшиеся как до сентября 1939 года, так и после, занимали ведущее место в борьбе между государственным аппаратом и армией. Плелась очень сложная и разветвленная интрига, отражавшая конфликт эмоций, присущий процессу быстрых институционных изменений. Инстинкты старых, умеренных офицеров германского генерального штаба восстали против динамизма личности, обладавшей даром убеждения и стремившейся к радикальным переменам – вполне естественная реакция

Накануне войны Гудериан находился в гуще всепоглощающей борьбы, и тот факт, что он был в числе последних, кто мог бы учуять зло и угрозу, исходившие от Гитлера, менее всего бросается в глаза. Фатальному убеждению Гудериана, что Гитлера следует спасать от некомпетентности его собственного верховного главнокомандования, способствовали не только искажение Гитлером истинного положения дел, но и антагонизм начальства, их враждебное отношение к нему с 1939 по 1941 гг. Легко критиковать Гудериана за то, что тот упорствовал в своих попытках просветить фюрера, после того как в 1942 году, наконец понял, с кем имеет дело. В этом контексте необходимо учесть, что положение Гитлера не допускало никакой критики в его адрес, и указать, что если в 1943 году и оставалась какая-то надежда на перемены, то ее реализация была возможна лишь путем косвенных действий внутри системы, а не прямыми действиями извне. Провал попытки свержения режима в 1944 г. подтверждает эту точку зрения. Гитлер беззастенчиво эксплуатировал лояльность Гудериана, не давая ничего взамен.

Именно в отношениях с главой государства и правящей элитой, в которую входили некоторые очень талантливые люди, и обнаружились существенные изъяны в характере Гудериана, в определенной степени противоречащие наиболее взыскательным требованиям Уэйвелла. Как и Уэйвеллу, Гудериану не удалось установить удовлетворительные рабочие отношения со своим политическим шефом. Конечно, для Уэйвелла, риск, связанный с этим, был гораздо меньшим: когда он резко, хотя и безуспешно, выступил против Черчилля, то поставил под угрозу лишь собственную карьеру. Гудериан же рисковал своей жизнью и жизнями членов своей семьи. Именно в свете того факта, что оппозиция Гитлеру, особенно в последние дни войны, могла повлечь за собой фатальные последствия и не принести ни малейшей пользы, и следует рассматривать политическую позицию Гудериана, которую он занимал в последние годы.

Гудериан, несомненно, был очень искушен и дальновиден в военных делах, что являлось результатом почти исключительного военного образования. В политике он тоже разбирался прекрасно, что доказывает его поведение в критические моменты карьеры. И все же нельзя утверждать, что Гудериан обладал врожденным политическим нюхом, характерным для таких политически ориентированных военачальников, как, например, фон Шлейхер и фон Рейхенау.

Часто Гудериан не мог уловить признаков приближающихся перемен, не мог, как говорили о фон Рейхенау, «услышать шум растущей травы». Не то чтобы Шлейхер или Рейхенау, помогавшие нацистам укреплять их власть, могли безошибочно читать будущее, но они хотя бы распознавали опасности, таящиеся в нацизме, и принимали меры, пусть даже запоздалые и неадекватные, для их обуздания. Гудериан же, наоборот, доверчиво следовал за официальной линией и делал это слишком долго – не просчитав последствия. Иронично то, что он, сформулировавший радикально эффективные военные планы, был склонен к восприятию радикально пагубных политических идей. Готовность встать на сторону экстремистов в прибалтийских государствах в 1919 году, поддержка нацистской программы в середине 30-х, согласие с гитлеровскими догмами и дипломатическими уловками носят на себе печать поверхностности в понимании политических мотиваций и их значения. Следует, однако, добавить, что Гудериан – всего лишь один из многих в Германии и за ее пределами, кого Гитлеру удалось провести. И хотя у него уже вошло в привычку выступать против взглядов в области военного искусства, противоречащих его собственным, случаи, когда он распознал бы и отверг отвратительную в политическом отношении идею, очень редки.

Было бы ошибочно полагать, что германские офицеры закрывали глаза на то, что происходит за воротами казарм. В генеральном штабе квалифицированные специалисты регулярно выступали с лекциями по важнейшим вопросам. Система рухнула, потому что многие видные интеллектуалы бежали из страны либо пожертвовали своей идейной независимостью и честностью, поменяв их на нацистскую идеологию ради личного выживания. Непредвзятую объективную диссертацию невозможно было написать в то время, когда наиболее талантливые представители всех профессий замолчали или искажали свои взгляды и суждения. Явная слабость диссидентов, проявленная в момент становления нацизма, во многом способствовала скатыванию Германии в пропасть угодливой беспринципности и конформизма. Гудериан, рядовые сотрудники генерального штаба и простой народ оказались беззащитными перед разлагающим влиянием зла, особенно в политическом плане. Они попали в ловушку, типичную для немцев, когда поиски Идеала заводят на ложный путь, а затем начинается поспешное практическое воплощение ложного идеала, и никто не задумывается о последствиях. Широко распространено мнение, что, став в 1944 г. главой отделения Н1 штаба оперативного руководства, Гудериан имел лишь весьма слабые шансы круто изменить политический курс или хотя бы оказать на него какое-то влияние, ведь с 1938 года Гитлер, урезав полномочия военного министра, главнокомандующего сухопутными силами и начальника штаба, стал единовластным диктатором. После войны Гудериан писал: «…более молодые офицеры просто в голову взять не могли, как это их старшие начальники могли безропотно смириться с курсом, который, как теперь эти же начальники утверждают, уже тогда распознали как опасный и даже гибельный. Однако случилось именно это, и случилось в то время, когда еще было можно сопротивляться – в мирное время».

И все же, комментируя быстрое возвышение главного командования вооруженных сил – ОКВ, начавшееся в период перевооружения и продолжавшееся в годы войны, когда ОКВ существовало как бы над громоздкой системой из независимых командований трех видов вооруженных сил, Гудериан в послевоенных документах, похоже, не в полной мере оценил последствия устранения жизненно важного политического противовеса. Он принижает деструктивное значение политической стороны этого процесса и в то же время говорит о преимуществах военного фактора. И когда он стал главой в политическом отношении обесценившейся организации – ОКХ, то оказался в очень неблагоприятных условиях, поскольку был лишен возможности оказывать прямое влияние на главу государства, в чем крайне нуждался. Иронично, но по этой причине ему пришлось втянуться в те самые политические интриги, на которые косо смотрел Сект, да и сам Гудериан в прошлом явно не одобрял. Однако в обреченных на неудачу попытках подчинить своему влиянию правительство и закончить войну до того, как Германия будет оккупирована, о правилах и принципах Секта пришлось забыть. Впрочем, неудача ждала не только Гудериана, но и любого другого реформатора, который выступил бы против окопавшейся нацистской иерархии того времени. Просто не осталось никого, кто обладал достаточным мужеством и влиянием, чтобы убедить Гитлера изменить курс или свергнуть этого умственно деградировавшего демагога и его клику. Разумеется, не возбраняется задать вопрос, а смог ли бы Гудериан организовать успешное сопротивление в 1938 году? Однако размышления на эту тему бесплодны. Чтобы преуспеть там, где потерпели провал Бек, Браухич и Гальдер, и тем самым соответствовать самым жестким критериям Уэйвелла, Гудериан должен был обладать престижем и высоким воинским чином – но это пришло к нему лишь во время войны. К тому времени Гитлер относился к нему, как и к остальным, с «презрительным равнодушием».

Пародия истории, хотя, возможно, это проходящая фаза, заключается в том, что германский народ едва ли осведомлен о достоинствах своих генералов, которых клеветники облили грязью. Существует постоянно подпитываемый страх перед кастой. В 1965 году газета «Ди Цайт» подвергла критике предложение бундесвера присвоить армейским казармам имя Гудериана, заявив, что его личность не может являться символом и что он неподходящий пример, потому что его поведение не всегда было на высоте. Журналисты поспешили возродить старые домыслы о поведении Гудериана летом 1944 года, и хотя они же допускают, что отказ от участия в заговоре ему нельзя ставить в вину, потому что это вопрос совести, здесь явственно проглядывают плохо замаскированные инсинуации насчет предательства Гудериана. Остается загадкой, почему он решил не рассказывать никому (даже сыну) о своей осведомленности о заговоре и молчаливом согласии, о том, что, возражая против убийства как средства достижения политической цели, скорее, выражал отрицательное отношение своего народа к этой идее, чем ее одобрение.

За пределами Германии к Гудериану отнеслись более великодушно. Там его знают, главным образом, как автора книги «Воспоминания солдата», провидца и создателя таких приемов ведения войны, ставших теперь ортодоксальными. Когда бы танки и бронетанковые силы ни одерживали новые победы, обязательно всплывает имя Гудериана. Как его тогда можно классифицировать? Пророк? В строго военном смысле ответ может быть «да», если говорить о том, что он предвидел новые формы боевых действий в будущем. Техник? Конечно, поскольку постарался с самоотдачей, характерной для многих лиц его профессии, воплотить свои понятия в структуры, почти идеально функционировавшие на войне. Гений? Что ж, никак нельзя игнорировать его врожденную способность превращать идеи в действительность через мнения, оказавшие огромное влияние, чувства, дух и методы, как нельзя игнорировать и личность. Его последний начальник штаба, Томале, назвал Гудериана «самым лучшим и ответственным генералом Германии». Однако это суждение заинтересованного человека, а вот мнение беспристрастных людей со стороны, американских офицеров, допрашивавших его после войны в тюремных камерах, чей первоначальный скептицизм в отношении врага перерос в уважение, если не восхищение к этому человеку: «Военной карьеры Гейнца Гудериана самой по себе достаточно, чтобы определить его способности организатора, теоретика и боевого командира». По их мнению, его отличает исключительнейшая интеллектуальная целостность, твердая бескомпромиссная позиция, невозмутимость в трудных обстоятельствах и сплав вежливости и язвительного юмора. Он «человек, который пишет то, что думает, и не меняет своих мнений в угоду своей аудитории». Подобная оценка в совокупности с известной стойкостью этого человека более чем удовлетворяет требованию Уэйвелла, гласящему, что полководец «…должен иметь характер… должен знать, чего хочет, и обладать мужеством и решительностью, чтобы добиться своего. Он должен знать людей, все, из чего складывается его профессия, и, что важнее всего, должен обладать тем, что мы называем боевым духом, волей к победе».

Однако что можно сказать в конечном счете о человеке, не чуждом состраданиям, который писал своей жене нежные письма и жалел Гитлера, человека, лишенного «…дружбы с прекрасными людьми, чистой любви к жене, привязанности к собственным, детям»? Гудериан дарил другим тепло и умел радоваться жизни, и это отличает его от других великих полководцев. Отдав всего себя своему призванию, он честно исполнял свой долг в самых опасных и сложных ситуациях.

Примечания

1

Густав IV Адольф (1778-1837), король Швеции в 1792-1809, из династии Готторпов.

2

Следует указать, что они не придерживались этого мнения. Уилер-Беннет, например, утверждает, что Сект считал планы фон дер Гольца «чистой фантазией».

3

Герман Балк, который в то время был близок к Гудериану, говорит, что Гудериана просто обязаны были зачислить в стотысячную армию, поскольку тот обладал сильным характером: «Он был как сжатая пружина».

4

Странная ирония, если вспомнить, что в 1921 году немцы собирались заключить еще один брак по расчету – Рапалльский договор, предусматривавший сотрудничество с красной Россией.

5

В одном из своих показаний союзникам в 1945 году, генерал пехоты Георг Томас, прекрасно зарекомендовавший себя на посту начальника Управления вооружения Главного командования вермахта – OKW (Oberkommando der Wehrmacht), созданного в 1934 году, высказал мнение, что «вплоть до 1937 года Гитлер не имел намерения начать войну. Он считал, что может блефовать, начав программу быстрого перевооружения, и достигнет своей цели мирными средствами… Гитлер придавал большое значение обладанию большим количеством тяжелой артиллерии, механического оружия и противотанковых средств. Танки получили признание только после успеха в польской кампании». Уж Томас знал, о чем говорил.

6

После встречи он сразу же рассказал обо всем генералу Энгелю, который подтверждает эту историю.

8

Предположения об обратном, исходящие из некоторых источников, не нашли подтверждения в личных бумагах Гудериана, в частности, в его письмах жене.

9

В «Воспоминаниях солдата» Гудериан не упоминает об этом зондаже, хотя в его корреспонденции содержится достаточно доказательств, что он понимал – перед ним открываются новые горизонты. Его сдержанность в этом вопросе, по меньшей мере, понятна, хотя и не является необходимой, ведь после войны Гудериан часто становился мишенью обвинений в карьеризме. Однако, насколько мне известно, в изданиях на английском языке этот чрезвычайно важный фактор пока не фигурировал.

10

3апись в дневнике Барзевиша от 29 августа многое проясняет: «В настоящее время мы ничего не можем поделать в отношении ситуации, сложившейся с командованием». Эта запись отражает точку зрения, выраженную Гудерианом в его письме от 18 августа, о которой упоминалось выше. В записи от 15/16 сентября говорится: «Наедине с Гудерианом обсуждали наиболее серьезные темы – Клаузевиц, Мольтке, Шлиффен, назначения в ОКХ и генеральном штабе, – казалось, все вокруг нас замерло на целый час».

11

Очевидно, не следует считать случайным совпадением тот факт, что многих сторонников Гудериана отправили в Северную Африку. Первым туда отправился Байерлейн. В октябре уехал Штауффенберг, а в 1942 году – Неринг и Либенштейн.

12

АК – Армия Крайова – подпольная вооруженная организация, подчинявшаяся буржуазному эмигрантскому правительству в Лондоне. АЛ – Армия Людова – организация, созданная польскими коммунистами. Обе организации воевали не только с немцами, но и между собой.

Content

Макси К.
Гудериан Пер. с англ. И.С. Соколова. – Смоленск: Русич, 2001. – 400 с. – (Мир в войнах)

Предисловие

Введение

Глава 1 СТРАННЫЙ ПАРЕНЬ

Глава 2 ФАКТОРЫ БУДУЩЕГО

Глава 3 «ЧЕРНЫЕ ДНИ»

Глава 4 ПОИСКИ СПАСИТЕЛЯ

Глава 5 СОЗДАНИЕ ТАНКОВЫХ ВОЙСК

Глава 6 РЕВАНШ В ПОЛЬШЕ

Глава 7 ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ ПО ВСЕЙ ФРАНЦИИ

Глава 8 СУДЬБА ГЕРОЯ

Глава 9 ДОРОГА НА ЛЕЙТЦЕН

Глава 10 ПОСЛЕДНИЙ В ШЕРЕНГЕ

Глава 11 ПОСЛЕДНЯЯ ПОЗИЦИЯ

Глава 12 ПРОРОК, ТЕХНИК, ГЕНИЙ ИЛИ ЛУЧШИЙ ПОЛКОВОДЕЦ ГЕРМАНИИ?

Примечания