Михаил Ланцов

Иван Васильевич. Профессия – царь!

© Ланцов М.А., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Пролог

1537 год – 4 сентября, Москва

Он нехотя вошел в комнату, куда его вежливо затолкали, сняв с Ивановской колокольни. Не совсем его, конечно, а мальчика лет семи со странным именем Тит[1], каким он являлся уже добрую неделю. Погиб и воскрес. В другом месте, в другом времени и в другом теле. Причем, судя по всему, старого хозяина отправили куда-то погулять. Разве что воспоминания да кое-какие двигательные и речевые навыки остались. А то бы было совсем тяжело.

– Мама[2], – насмешливым тоном произнес дерзкий мальчик, – ты[3] хотела меня видеть?

Рыжеволосая женщина в дорогой одежде вздрогнула и резко повернулась, явив ему грозный вид своего красивого лица.

– Почему ты убежал? – с раздражением процедила она.

– Потому что хотел посмотреть на город, – невозмутимо ответил Иван.

– Тебе не пристало лазить по колокольням! – с нажимом произнесла она.

– Почему?

– Потому что ты Великий князь!

– В самом деле? – криво усмехнулся малыш и, кивнув на людей, что фактически приволокли его с колокольни, продолжил: – А мне показалось, что холоп.

– Ты еще мал, – дрогнувшим голосом ответила мать.

Признаться, она не знала, что делать. Десять дней назад ее старший сын упал в Успенском соборе, потеряв сознание. И очнулся лишь на третьи сутки. Но уже совсем другим человеком. А главное – все это действо происходило на глазах митрополита Даниила[4]. Религиозный символизм для глубоко мистического мышления тех лет просматривался с ходу. И как со всем этим быть, она ровным счетом не понимала…

– Я хочу с тобой поговорить наедине, – произнес сын, выдергивая ее из задумчивого состояния.

Она кивнула. И люд, что имелся в этом помещении, спешно удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Иван Васильевич едва заметно улыбнулся. Первый шок прошел, и теперь он откровенно радовался тому, как все замечательно сложилось. Он не только не умер – теперь его ждала новая жизнь! Да, в древности. Да, в сложной ситуации. Но могло сложиться все намного хуже. В общем, Иван Васильевич уже не рефлексировал, всецело утонув в этой новой реальности и жизни своего реликтового тезки…

– Ты изменился, – произнесла она, когда последний слуга покинул помещение.

– Это плохо?

– Не знаю… – покачала Елена головой. – Непривычно. И непонятно.

– Мне тоже. Неисповедимы замыслы Его, – произнес Иван и перекрестился.

– Истинно так, – неохотно кивнула Елена. – О чем ты хотел поговорить?

Вместо ответа Иван сделал несколько шагов и ногой пнул дверь, открывающуюся наружу. С той стороны донеслись удар, всхлип и быстро удаляющиеся шаги. После чего, помедлив несколько секунд, он обернулся и, смотря прямо матери в глаза, произнес:

– Ты знаешь, что тебя собираются отравить?

– Кто? – спросила, подавшись вперед, мать. Ее глаза сверкнули льдинками, а все лицо напряглось. Видимо, она подозревала что-то подобное.

– А кому это выгодно? Князя Старицкого недавно голодом заморили. Князя Дмитровского еще ранее той же дорогой отправили к Всевышнему. Так что сейчас между Шуйскими[5] и престолом стоим только мы с братом да сын Старицкого. Умрешь ты – нас всех передушат как кутят.

Елена Васильевна Глинская внимательно посмотрела сыну в глаза. Спокойный, уверенный взгляд. В чем-то даже дерзкий. Так дети не смотрят. Да и размышления правильные, но совершенно не характерные для его лет. Это был первый их разговор после того происшествия в церкви. До того он все больше отмалчивался или отвечал односложно, был замкнут и даже как-то нелюдим. Теперь оттаял. Да так, что мать оказалась в ступоре, не понимая, как на все это реагировать.

– Ничего больше сказать не хочешь? – наконец выдавила из себя Елена Васильевна после затянувшейся паузы.

– Я предлагаю занять Шуйских выгодным делом, чтобы они промеж себя передрались, – сказал Иван. Он не желал никак объяснять свое преображение. Мистическое сознание обитателей XVI века придумает все намного лучше и понятнее для них. Ведь во всей этой истории религиозного символизма полные штаны. Позитивного, разумеется. – Главное сейчас – отвлечь их и спасти твою жизнь, а вместе с тем и меня с Юрой.

– Каким же делом ты их хочешь занять? – нехотя спросила Елена Васильевна…

Разговор затянулся на полчаса. А когда сын ушел, она отправилась к своей матери[6] и долго с ней раскладывала мысли по полочкам. И чем дальше, тем сильнее погружаясь в тоску и грусть. Ведь, если отбросить тот факт, что Иван ребенок, вещи он сказал ей очень дельные… и страшные. Да и вообще знатно встряхнул, вернув на землю.

Великий князь же обрел полную свободу действий в пределах Кремля. В конце концов, что такого, если он желает осмотреть свою столицу с высоты колокольни? Да и доступ к книгам дорогого стоил. Если уж ему предстоит тут жить, то нужно как можно скорее разобраться с местной письменностью и уровнем знаний…

Часть 1

Княжьи дела

Безопасность государства не имеет ничего общего со справедливостью.

Эмгыр вар Эмрейс. «Ведьмак»

Глава 1

1537 год – 2 декабря, Москва

Государь и Великий князь Московский и всея Руси Иван Васильевич вошел в Грановитую палату Кремля со всей возможной важностью. Ребенок ребенком, но надулся, словно взрослый. Прошел к своему креслу. Сел и окинул взглядом бояр.

Рядом, по правую руку встала его мать – Елена Васильевна Глинская, являющаяся по совместительству еще и регентом.

Иван взглянул на маму и молча кивнул.

– Собаки злобесовы, – начала она, – из Ливонии и Ганзы совсем нашу торговлишку задушили. Товары берут за бесценок, так еще и без уважения[7].

– То нам известно! – подал голос Иван Васильевич Шуйский, а Великий князь отметил – остальные бояре помалкивали, отдав всю инициативу Шуйским. Хреновый диагноз, говорящий о многом.

– А известно ли вам, что гроссмейстер Ливонского ландмейстерства Тевтонского ордена издал указ по землям своим не пускать мастеровой и прочий ученый люд на Русь? В том он и от Ганзы поддержки добился, и от Литвы, и от епископств Рижского да Дерптского. А коли кто пойдет, то задерживать да судить вплоть до того, что и головы рубить, дабы даже впредь не помышляли о подобном.

– Пес! – выплюнул с особым омерзением это слово князь Василий Васильевич Шуйский, прозванный за немногословие Немым. Прочие бояре его охотно поддержали, породив всплеск экспрессивной лексики самого подзаборного формата.

– С севера Ливония да Швеция, – продолжила Елена, когда все успокоились. – С запада Литва. С юга – Крым. С востока Казань да Астрахань. Кругом враги. С Литвой извечная война и ежегодные стычки. Татары так и вообще грабят и разоряют наши земли, угоняя людишек в рабство. Сказывают, что в Венеции даже улицу одну назвали славянской от обилия рабов с наших земель… там их продают…

– Воевать, что ли, зовешь? – нахмурился Андрей Михайлович Шуйский.

– Не время, – покачала головой Елена, сохраняя невозмутимость. – Речь о другом. Нам нужно как-то торговлишку выправлять.

– И как?

– Полвека назад мой свекр отправлял из Холмогор караван с зерном в Данию, а вместе с ним и посольство[8]. Корабли вышли из Белого моря, обогнули земли норманн и прибыли в датский порт. И зерном расторговались, и посольство наше приняли с добром…

– Ты что несешь! – воскликнул Андрей Михайлович Шуйский[9]. – Ты хоть понимаешь, каких трудов стоит доставить товары до Холмогор?!

– А ты знаешь, что бочка дегтя, отбывшая из Новгорода, прибывает в Лондон, подорожав в несколько раз? В Ливонии местные берут большую долю в перепродаже. Потом купцы из Ганзы. Датчане пошлины дерут нещадно за проход через их проливы. Да еще и пираты Готланда злодействуют, вынуждая задирать цены купцов заморских из-за непомерных опасностей.

– И нам что с того? – фыркнул он, немного остыв.

– Если англичане на своих кораблях станут сами ходить до устья Северной Двины, а мы им туда товары сплавлять, то в выгоде останемся и мы, и они.

– Чего это?

– Так мы цену поднимем, а им все равно дешево будет. Дешевле, чем у ганзейских купцов, покупать товары наши.

– Полоумная… – процедил Андрей Михайлович, но уже больше под нос. Однако его за плечо схватил Василий Васильевич Немой и характерно так сверкнул глазами, давая понять, чтобы унялся. А потом повернулся к Елене и спросил:

– Андрей прав. До Холмогор путь безлюден и дик.

– О том с вами и хочу совет держать, – сказала она и посмотрела ему в глаза. Немой кивнул, мол, продолжай. – В Вологде амбары поставим. Южный порт будет. Свозить будем со всех сторон круглый год товары туда разными путями. Какие на санях, какие на стругах. А по весне спускать по реке к Холмогорам. Путь неблизкий. Посему каждый дневной переход острог малый ставить надобно. А при нем лавку справлять, дабы расходы отбивала, торгом с местными. Северный порт с амбарами встанет в Холмогорах. Да сильный острог с пушками ниже по течению срубить надобно, чтобы прикрыть торг от лихого люда.

– Дорого это. Мнишь? – смотря на нее, все тем же давящим голосом произнес Немой.

– Дорого, – кивнула Елена с достоинством. – Посему и предлагаю создать Северодвинское товарищество. Каждый жаждущий может войти в общее дело. Иванову сотню[10] пригласим. Они и деньгами поделятся. Им же с торга и выгода большая. Кому, как не им, шевелиться? Но и нам тройная польза. С одной стороны, отдушину откроем для торговлишки и найма мастерового люда. С другой – у Новгорода спеси поубавится. С третьей – такой путь караванный оживит промысел поморский, спрос на сало, кожу и зуб зверя морского поднимет. Соль, опять же, и рыба соленая. Главное – путь проложить, а там дело пойдет.

– А чего Англия? – буркнул Андрей Михайлович. – Чего не Дания?

– У Дании старые отношения с Ганзой и орденом. Один Бог знает, как переговоры сложатся. А в Англии король их с папой римским повздорил. Не желает признавать его главой христиан. Так что с латинянами у короля распря, что нам только на руку. Мы ведь тоже с латинянами не лобызаемся. Более того, мы ему не только торговлишку мехом, пенькой, дегтем, воском и прочим предложим, но и пожелаем упрочнить отношения союзом брачным. У него дочь младшая есть, Елизавета. Вот ее сын мой старший и посватает.

– Так он ее и отдал… – усмехнулся Иван Васильевич Шуйский.

– А чего ему ее не отдать? Она в опале. Мать ее головы лишилась. Лиза ему без особой надобности. Ради выгодной торговлишки охотно отдаст. Может, и приданое какое дельное даст, хотя веры в то мало. Но нам и девица будет полезна.

– Почему меньшую? – поинтересовался Немой.

– Старшая дочь – латинянка истовая, да и глаз на нее Кесарь Карл положил для сына своего. А мы ему не ровня. Не сосватать нам старшую. Не по зубам нам она.

Наступила пауза. Все пытались прикинуть в голове, что к чему. Тишина затягивалась. Поэтому Великий князь, сидевший все это время молча, очень громко произнес:

– Что думаете, бояре?

Все вздрогнули, ибо никто не ожидал, что мальчик вообще подаст голос.

Немой посмотрел Ивану в глаза своим тяжелым, давящим взглядом. Вмешательство мальца ему пришлось не по нраву. Однако Великий князь не отвел глаз, демонстрируя спокойствие и полное самообладание. Даже чуть улыбнулся.

– А что думает Великий князь? – наконец спросил Василий Васильевич, не отводя, впрочем, взгляда и продолжая давить психологически.

– Мой отец доверял тебе. И я доверяю. Посему прошу тебя возглавить посольство. А тебя, – Иван перевел взгляд на своего тезку из Шуйских, – принять главенство в Северодвинском товариществе. Надеюсь, никто не усомнится в том, что вы достойны такого назначения? Или кто-то считает, что есть более родовитые среди вас?

Кое-кто из бояр фыркнул с явным раздражением. Но промолчал. Великий князь обвел взглядом всех. Вглядываясь. Пытаясь запомнить реакцию. Все запомнить. Ничего не пропустить.

– Что скажешь? – веско спросил Иван, вернувшись взглядом к Немому.

Тот криво улыбнулся и кивнул.

– А ты?

– Сложное дело, – начал было торг тезка.

– Коли все по уму сделаешь, не обеднеешь. Сытное место.

– Ну коли так, – вроде как нехотя согласился Иван Васильевич Шуйский, хотя у самого глаза горели.

– Так что скажете, бояре? Приговорите ли дело доброе?

Отказавшихся не было. Спорить с внезапно образовавшейся коалицией из Елены Глинской и Шуйских никто не решился. Да и Великий князь всех смутил. Он вел себя совсем как взрослый… в свои семь лет. И это не говоря того, что дело действительно выглядело полезным.

Уходя из Грановитой палаты, Иван Васильевич остановился и оглянулся. Все бояре были поглощены беседами, обсуждая новое предприятие. Лишь Немой внимательно смотрел на Великого князя. Иван встретился с ним взглядом и слегка кивнул. Вроде как персонально прощаясь. И только после продолжил шествовать к выходу…

– Зачем ты вмешался? – прошипела мать, когда они остались наедине и убедились, что челяди под дверью нет.

– Ты растерялась и потеряла нить беседы. Бросила вожжи.

– И что?

– Мам, мы сделали все правильно. Немому дали почетное дело, настолько, что никто не поймет его, если он откажется. Ивану – денежное. А Андрея оставили ни с чем. Думаешь, в них будет единство?

– А меня кто травить собирался?

– Немой. Но успокойся. Ни ему, ни Ивану резона в том более нет. Пока нет. А Андрею они и сами не дадут дурить. Ведь если ты умрешь, начнется склока великая. Им это сейчас не с руки. Кстати, я говорил тебе, что ты красивая женщина?

Мать осеклась и подозрительно посмотрела на сына.

– Расположи к себе Андрея. Он не устоит, если ты станешь ему знаки внимания выказывать. Только до близости не доводи.

– Сынок!

– Мама, я все понимаю. Ты взрослая женщина. Тебе нужен мужчина для удовлетворения естества. Но с ним не надо доводить до конца. С ним нужно просто поиграть. Если ты понесешь от него, за мою жизнь никто и полушки не даст.

– Я… я не хочу об этом говорить.

– Понимаю, – серьезно произнес сын. – Стесняешься. Но что нужно, я сказал. Дальше ты уже сама. Чай, я малыш, а не нянька.

Мать поперхнулась от такого заявления. А сын как ни в чем не бывало попрощался и удалился по своим делам, оставив ее вариться в собственном соку.

Глава 2

1538 год – 2 декабря, Москва

Солнечный зимний день. Скрипучий снег.

Возок остановился возле небольшой площадки на берегу Яузы, и Елена Васильевна смогла понаблюдать за играми сына. Там, на импровизированном плацу с добротно притоптанным снегом, сотня недорослей посадских развлекали своего Великого князя…

Выстроившись в четыре шеренги по двадцать пять человек, ребята четырнадцати-пятнадцати лет пытались маршировать. Елена, правда, не знала, что именно они делают[11]. Подростки оперировали длинными увесистыми палками, двигаясь под рваный барабанный бой. Удар – шаг. Удар – шаг. И так далее.

– Странная потеха, – произнесла Елена.

– Отчего же? – удивилась ее мать, Анна.

– А что в том хорошего?

– Ты что-нибудь слышала о ландскнехтах? Я их видела в молодость свою. Знаешь, зачем палки они вот так держат? Это, мыслю, чтобы привыкнуть к весу длинного особого копья. Его пикой называют.

– Вот как? – выгнула брови Елена Глинская. – Ты уверена?

– С нашим мальчиком ни в чем нельзя быть уверенным. Но видишь вон того человека, – указала Анна Стефановна на крутившегося вокруг внука худощавого мужчину. – Это Ганс Шмульке. На последней литовской войне[12] его в полон взяли. А он, сказывают, из ландскнехтов.

– И как он возле сына моего оказался?! Кто его пустил?! – разозлилась Елена. Ее совсем не обрадовало, что какие-то проходимцы прилипают к сыну. И хорошо, если ради корысти. А если их кто подослал для дела дурного?

– Так Ванюша сам его приметил. Как по всяким мастерским стал лазить, так и нашел. Он при Якобе фан Веллерштадте[13] был. Подсоблял в работах у избы пушечной.

– Ясно, – нехотя кивнула Елена и кивнула возничему. Тот тронул, и возок «заскрипел снегом» в сторону потешной сотни…

Прошел ровно год с того знаменательного заседания Боярской думы.

Елена выжила и сохранила свои позиции регента. А вот положение Шуйских существенно ухудшилось. И это при том что со стороны как самой Елены, так и ее людей никакого явного противодействия им не было.

Андрей свет Михайлович наотрез отказался соблазняться. Видимо, сказались те три года в холодном подвале, куда его Елена упрятала. Поэтому ему нашли другое приключение – отправили в Пермь наместником, нашептав, что Строгановы золото моют тишком по ручьям. Выехал он, значит, и через три месяца новость пришла о «геройской смерти» этого «славного мужчины» [14]. Строгановы не поняли его неуемной алчности. А места там глухие, дикие, люду лихого множество. И татары опять же. В общем, погиб Андрейка не за понюшку табака. Но Великий князь о том не печалился. Да и зачем? И врага сгубил, и со Строгановых виру вытряс. Тайно, без огласки. Они ведь понимающие, за убийство наместника, да еще кровей, можно и головы лишиться всем семейством. Заплатили. Охотно заплатили. Тем более что Великий князь слишком много и не просил.

Василий Васильевич, прозванный за риторические таланты Немым, также отправился в Страну вечной охоты. Шестьдесят лет – солидный возраст для тех лет. Он и так своим ходом в относительном покое должен был отойти в ноябре 1538 года, а тут Ванюша его делами нервическими загрузил по самые гланды. Подготовка большого посольства – дело непростое. Да еще в обстановке полного бардака и конфликтов с братом своим двоюродным за скудные ресурсы. Вот он в мае и преставился на глазах у многих. Как стоял, так и упал. Сгорел на службе государя, как и Андрейка…

В результате этих бед число желающих занять престол Московский сильно уменьшилось. По сути, из совершеннолетних значимых претендентов осталось только двое. Это изрядно перезрелый Иван Васильевич Шуйский, балансирующий на пороге старости, и молодой да горячий Федор Иванович Скопин-Шуйский. Но Иван, прихватив малого сына, отправился в Англию, возглавив посольство, а Федор сидел тихо-тихо. Его эти внезапные смерти родичей изрядно испугали. Очень уж они вовремя произошли.

Таким образом, всего за полгода кризис власти был успешно преодолен, и ситуация на Москве стабилизировалась. А дальше? Дальше Ванюша смог наконец заняться делами более значимыми, чем попытка выжить в острой обстановке…

– Ты хотел меня видеть? – спросила Елена, когда, заметив прибытие матери, Великий князь подъехал к ней.

– Да, – кивнул он и выразительно так посмотрел.

Мама нахмурилась, но, откинув мех с колен, вылезла из возка и отошла с сыном в сторону.

– Ты не доверяешь бабушке? – наконец спросила она, когда они удалились шагов на тридцать от всех.

– Нет. Просто там много всякого простого люда. Их обычно не замечают, иной раз и за людей не считают. А зря. Они все видят, все слышат и ежели что узнать нужно – подкупить бедняков проще и легче, чем родовитых да влиятельных.

– Что-то серьезное? – напряглась Елена, сообразив, что сын ее вытащил в это снежное поле не просто так.

– Мне нужны деньги.

– И ты ради этого звал меня сюда?! – ахнула мама.

– Ты не спросишь, для чего и сколько?

– Обычно ты осторожен в своих тратах. Что тебе потребно?

– Вино и девицы, – на голубом глазу[15] произнес восьмилетний Иван. А потом, видя отсутствие реакции, продолжил: – Ты уже поняла, зачем мне эти дети посадские нужны?

– Не до конца. Бабушка твоя сказывала что-то про ландскнехтов.

– Она умная женщина, – улыбнулся Великий князь. – Без крепких пехотных баталий нам никуда. Я хочу для них особую слободу здесь строить, доведя число потешной рати до пяти сотен. Снаряжать их надобно всем. Сама видишь – даже платья на них доброго нет. Клинки надобны, пики, пищали и прочее. Знаю, что дорого. Потому к той слободе потешной мастеровые избы приставить нужно для опытов. И кое-каких дельных людей нанять. Кого подрядом взять, а кого и переселить сюда, привлекая к службе.

Елена долго и задумчиво смотрела в глаза своему сыну, а потом спросила:

– Это тебя немец подбивает?

– Какой немец?

– Которого ты в пушечной избе себе взял.

– Ганс Шмульке?

– Да.

– Не только ты наблюдаешь за моими забавами. Ганс – удобный человек. Он думает, что советует мне. Я его держу при себе во время забав. И все то видят. А если его станут расспрашивать, то он подтвердит легенду охотно и убежденно. Даже приняв вина изрядно. Он – тот, кого должны видеть. Ежели пожелают мне навредить и сорвать упражнения, то именно его и попытаются убить или сманить.

– Кто же тогда тебе советует?

– Ганс, – продолжил Иван, проигнорировав вопрос мамы, – инструктор, то есть особый род учителя, наставник. Он обучает этих детей посадских приемам работы с пикой. Он ведь с пикой ходил до плена. А кроме того, я ему вменил в обязанность обойти Москву с окрестностями да поискать тех, кто в полон был взят в свое время, и вызнать, кто чему обучен и нет ли там полезных людей.

– И многих нашел?

– Пятерых, но трех я забраковал как болтунов, четвертый вон на барабане стоит, а пятого к делу пока не пристроить – ему меч большой нужен. Цвайхендер[16]. Обещал несколько учеников подготовить из наших для оформления почетной свиты при прапоре[17].

– Хорошо, – после небольшой паузы кивнула мать. – Сколько тебе нужно денег?

– Я представлю смету затрат.

– Боже! Где ты понабрался этих слов?!

– Не предоставлять? – повел бровью Иван. – Мне показалось, что тебе она понравилась.

– Предоставлять, – чуть поколебавшись, согласилась Елена Глинская и, поджав губы, направилась к возку. Расходы, задуманные сыном, ее не порадовали совершенно. Определенный резон во всей этой задумке имелся, но деньги… их требовалось слишком много… а было слишком мало…

Иван же, проводив взглядом мать, не сдержался и позволил себе легкую улыбку. Ее душевные мучения слишком явно проступали на лице. Да и странно, если бы они не проявились. Сажать пять сотен рыл на довольствие великокняжеской казны – удовольствие ниже среднего. Дорого это. Не так чтобы критично, но дорого. Впрочем, Иван уже думал над тем, как разрешить это затруднение.

Любопытным в этой ситуации с потешной ратью оказалась позиция боярства. Узнав, что Великий князь желает набрать детишек для забав, они охотно пропихнули туда своих малышей. Но не рассчитали. Забавы оказались решительно скучными для детей и подростков. Настолько, что даже сейчас на этом импровизированном плацу находилось трое отчаянно скучающих боярских отпрысков. Что им вся эта шагистика? У них в голове война ассоциировалась с конницей. Так что отваливались они при первой возможности и с изрядной охотой.

Глава 3

1539 год – 3 июня, Рига

Герман фон Брюггеноэ[18] восседал на своем кресле в окружении небольшой группы приближенных и смотрел на стоящего перед ним купца.

– Я слушаю тебя, – торжественно произнес он. – Мне донесли, что ты прибыл из Москвы?

– Слухи ходят разные об их посольстве… – влез поперед батьки архиепископ Риги, не дав купцу ответить. Вообще-то они с Ливонским ландмейстерством находились в довольно сложных отношениях, но существенное уменьшение торгового оборота с Московией многое изменило. Впрочем, застарелая вражда давала о себе знать даже сейчас…

– Ваше Высокопреосвященство, – начал купец. – Московиты действительно собрались отправить посольство через поморов. Куда – мне неведомо. Они помалкивают. Туда же по Северной Двине было сплавлено много меха, воска, пеньки, дегтя и прочего. Сказывают, что целыми стругами, набитыми до отказа, спускали по реке.

– Сколько и каких кораблей? – уточнил Герман.

– Мне не известно. Я поспрашивал про поморов. Мало кто на Москве знает толком, что они строят.

– И когда посольство должно отбыть?

– Да по весне этой и должны были пойти. Как лед сошел с Белого моря, так и отправились…

Иван Васильевич специально настаивал на том, чтобы люди помалкивали о цели посольства. Подготовку не скрыть. Вот пусть враги сами гадают, куда поплывут поморские ладьи[19].

– До Датских проливов им долго идти?

– Не знаю, – развел руками купец. – Идти кругом норманнских земель сложно. Места там дикие, ветры и море дурные. Может, и потонули все уже.

– Я слышал, – произнес один из мужчин, стоявший до того молча у окна, – что полвека назад московиты посылали посольство датчанам.

– И как оно прошло? – оживился ландмейстер.

– Они больше не рисковали ходить в Данию сами. О чем там переговоры были – не известно. Я полагаю, что туда они снова и отправились. Пробовали уже. Да и товар в этот раз много богаче.

– Это плохо… очень плохо… – пробормотал архиепископ Риги, начав вышагивать по залу. – Кристиан III[20] – один из самых ярых еретиков!

– Мы должны все проверить, прежде чем предпринимать какие-либо шаги, – нахмурившись, произнес Герман фон Брюггеноэ.

– А что мы можем предпринять?! Что?! – воскликнул крайне раздраженный архиепископ. – Ганзе не выгодна прямая торговля московитов с датчанами в обход наших общих интересов. Но воевать с Кристианом ни они, ни мы не можем. Датский флот закупорит нас в проливах. А русские станут ходить вдоль норманнских владений Кристиана в полной недосягаемости для нас.

– Будем надеяться, – произнес максимально спокойным голосом ландмейстер, – что обойдется. Полвека назад они уже плавали в Данию и более туда не ходили…

– Полвека назад там не было рьяного еретика Кристиана! Схизматики и еретики! – выкрикнул архиепископ, находившийся на грани истерики.

– Кто инициировал посольство? – поинтересовался ландмейстер у притихшего купца, старавшегося не привлекать к себе внимания.

– Ходят разные слухи… – уклончиво ответил он.

– А ты что думаешь?

– Так регент при Великом князе силу большую имеет. То мать его, Елена Глинская, порядок в монете московской навела. Супротивников своих переморила одного за другим. Даже дядю не пожалела. Подозреваю, что она и затеяла это дело. Властна и умна, даром, что в юбке.

– А что там за дело случилось с Великим князем полтора года назад? – поинтересовался архиепископ. – Сказывают, что ему дурно стало в церкви. Так ли это?

– По Москве легенды про малого Ивана ходят одна страннее другой. Чему верить – непонятно. Одно ясно – изменился Великий князь сильно после того случая в церкви.

– Ему действительно стало дурно в церкви? – оживился ландмейстер, даже чуть подавшись вперед.

– Задремал он там. Сморило. Да так сильно, что очнулся лишь на третий день. Забавы у него теперь совсем не детские. По пушечным избам да мастеровым всяким ходит. Речи умные ведет. Спрашивает так, словно разбирается.

– А митрополит что?

– Ничего. Великий князь теперь проводит в церкви времени много больше прежнего. Любит на колокольню забраться да читать там.

– Читать? – ахнули и ландмейстер, и архиепископ.

– Читать, – уверенно кивнул купец. – В свои восемь лет он и читает, и счет знает, и вообще явную склонность к наукам имеет. Потешных себе завел из посадских да крестьянских детей и странное с ними творит. Заставляет вышагивать особым образом, фигуры строить да палки держать длинные. Иной раз, словно еж, станут, выставив их в разные стороны.

– И кто учит его этому делу? – сильно помрачнев, спросил ландмейстер. Ему как военному человеку современной европейской традиции тех лет оказалось несложно догадаться о роде занятий малыша.

– Он себя всякими инородцами из пленных окружает. Все больше из земель Кайзера, но есть и пара итальянцев. Мать-регент на то смотрит сквозь пальцы.

– А митрополит? Сказывают, что он не сильно иностранцев жалует.

– Он не вмешивается, находясь в стороне от дел мальца. С этими потехами вообще все странно. По городу ходят слухи о том, что Всевышний благословил его на великие дела и разум зрелый в голову детскую вложил.

– Вздор! – фыркнул архиепископ.

– Разумеется, – покорно кивнул купец, однако скрыть скользнувшей по лицу усмешки не смог, что не укрылось от глаз ландмейстера.

– Ты говорил с ним?

– Недолго.

– И что?

– Он слишком рассудителен для ребенка.

– Хм… – задумчиво произнес ландмейстер, обдумывая ситуацию. Ему совсем не понравилось, что Великий князь в столь юных летах занялся серьезными делами. А уж что-что, а крепкую пехоту назвать баловством у Германа язык не поворачивался. Он уже знал, чего она стоит. Наслышан и о делах ландскнехтов, и о швейцарцах, и об испанцах. Теперь же, если еще и московиты этой пакостью обзаведутся – совсем тяжко станет благородным людям… Вот! Он даже слегка дернулся, найдя тревожащий его нюанс. – А как бояре относятся к тому, что Великий князь с чернью возится?

– Так он и с боярами играет. Да только игры у него такие, что мало кого из благородных они увлекают, а потому отлынивают по возможности. Но оно и понятно – дети же еще. Им бы играть да шалить, а тут такие дела. Не по их уму и возрасту забавы Великого князя.

Глава 4

1539 год – 5 июня, Москва – окрестности

Выходы Великого князя Московского на марш-броски со своей чернью не избежали внимания соседей, которые по-разному отнеслись к этому. В основном, конечно, с раздражением. Кто-то возмущался возней столь родовитого человека с чернью. Фу! Это низко! Ничтожно! Как он посмел! А тот, кто оказался поумнее, больше злился от попытки выковать на Москве крепкую пехоту, грозящую стать знатной занозой в августейших задницах всех ее соседей. И лишь казанский хан Сафа Герай[21] пришел в восторг. Он как-то сразу вспомнил историю о пленении прадеда мальца – Василия II. Очень, надо сказать, удачном для казанцев пленении. Поэтому после непродолжительной подготовки несколько маленьких выборных[22] отрядов казанской конницы легко просочились и достигли точки рандеву.

Москва в те времена уже давно жила крайне непросто, и людей, на которых ее противники могли опереться, хватало. В том числе влиятельных. Где-то по дурости личной, где-то из корысти, да и прямых противников хватало. Так или иначе, но три сотни выборной конницы казанской тихо собрались на дружественной усадьбе недалеко от Москвы и стали ждать новостей…

На первый взгляд это покажется дикостью. Татары прошли как у себя. Неужто не заприметили? Неужто не донесли? Заметить-то их заметили, но о чем доносить? После ориентализации[23] при Иване III войска Великого княжества Московского стали неотличимы от татарских отрядов. Слишком многое оказалось позаимствовано. А потому, если хоругви[24] не поднимать, они выглядели как татары или османы[25]. Чем, кстати, впоследствии активно пользовались противники Москвы, развязывая идеологическую травлю в 60–70-х годах XVI века. А ведь у Москвы имелись и собственные природные татары – касимовские, состоящие в вассальной зависимости. Поэтому-то малые отряды таких всадников, идущие не озоруя, мало кого интересовали. Идут и пущай себе идут, чай, не просто же так они тут слоняются.

Но вот появился гонец, и все три сотни сорвались, радостно устремившись «на охоту». Шутили. Веселились. И было с чего. Дело-то важное, поэтому отбирали самых лучших, самых снаряженных. Да на изрядную потеху – побить селян палками да взять малолетнего чудака в плен для ОЧЕНЬ солидного выкупа. Не каждому в жизни такой шанс выпадает…

Однако, несмотря на наводку, встреча отряда казанских татар и пехотного батальона произошла достаточно неожиданно.

Гребень пригорка с поворотом грунтовой дороги был пуст. И тут на него выскочил десяток хорошо вооруженных всадников. Постоял несколько секунд и скрылся, откатив обратно.

Странно.

Дядя Ивана – Юрий Васильевич Глинский[26], назначенный мамой на этот поход в охранение, сказался больным. Отпросился. Да и племянник уже не первый раз в поход с пехотой ходит. Хоть и невелик годами, но все складно получается. Вот и привыкли, расслабились. Поэтому сопровождения в пару сотен поместных всадников у Ивана и не было.

Странное поведение незнакомцев его изрядно смутило. Очень уж они походили на передовой разъезд. Поэтому Великий князь решил не рисковать попусту и скомандовал:

– Каре!

Очень своевременно, надо сказать. Потому из-за гребня пригорка стала переваливать конница в весьма добром снаряжении, если говорить по меркам Руси и степи…

«Приплыли», – пронеслось у Великого князя в голове.

Всадники явно атаковали. У луков была натянута тетива[27], клинки наголо. Да и поведение характерное – сложно спутать.

Больше всего в этот момент Иван испугался не за себя, а за своих людей. Он ведь прекрасно знал, как они воспринимают все эти упражнения с шагистикой. Дескать, дурость всякая да игрища. Но в потешной рати кормили сытно и регулярно, чего у них дома отродясь не было. Да одевали прилично. Так что шагистика – значит шагистика. Всяко жизнь лучше прежней. Никто из них даже в страшном сне не мог представить, что их действительно к боям готовят. Вот Иван и боялся, что они дрогнут да побегут еще до того, как сражение начнется…

Каре выстроили быстро и относительно ровно. Сказались упорные тренировки – это была одна из первых фигур, ими освоенных. Раз. И не очень аккуратный, но все же квадрат пехоты ощетинился пиками, словно еж. Внутри всадник[28], прапор батальонный, барабан и иные, включая обозный люд и прочих.

У личного состава стрелковой роты, также укрывшейся за пиками, пищали взлетели на левое плечо, символизируя заряженность, да фитили дымились – успели разжечь от маршевых ламп масляных[29].

– Бей! – крикнул Великий князь, сильно нервничая. И оно было неспроста. Здесь, на умеренных размеров лугу среди деревьев, три сотни всадников казались чем-то очень значимым. А вся намечающаяся битва – гигантским сражением. Субъективно, разумеется.

– Первая! Кладь! – рявкнул командир роты, приказывая первой полуроте прицелиться. – Полки отворяй! Пали!

Грянул залп полусотни пищалей, ставший полной неожиданностью для татар. Причем сообразно обстановке стреляли не пулей, а крупной дробью. Довольно бестолковый и неприцельный залп. Но противник надвигался густой толпой, промахнуться по которой оказалось сложно на таком расстоянии. Так что десятка три всадников полетели на землю, да и лошадям досталось.

– Вторая, вперед! – снова закричал командир стрелковой роты. – Кладь! Полки отворяй! Пали!

И грянул новый залп. И новые всадники полетели на траву.

Кто-то из татар стал пускать стрелы. Но вяло и неохотно. Видимо, не хотели, опасаясь в Великого князя попасть. Ведь за труп выкупа не взять. Доброго, во всяком случае. Они хотели налететь на марше да в сабли порубить чернь. Луки изготовили больше для порядка, чем для дела. Мало ли? Однако обстоятельства изменились.

От пехотной коробки вновь стали доноситься вскрики.

– Пали! – вновь донесся до Ивана Васильевича голос командира стрелковой роты.

И ударил новый залп! Это перезарядилась первая полурота. Бумажных патронов у стрелков не было, но берендейка[30] в какой-то мере разрешала проблему быстрой перезарядки. Во всяком случае, для первых десяти выстрелов. Да, большая, громоздкая и неудобная, но без нее оказалось намного хуже. Раньше можно было по несколько минут возиться с перезарядкой пищали. А с ней же при должном навыке пару раз в минуту стрелять удавалось.

– Пали! – снова крикнул командир стрелков.

Достигнув пехотного ежа, татары не решились идти на пики. Закружились вокруг, выискивая слабые места.

Но стрелки не зевали и, пролезая между пикинеров, били со своих пищалей. Больно и сильно. Особенно на такой поистине смешной дистанции. С двадцати шагов из длинноствольного оружия во всадника промахнуться непросто. Разве что совсем по дури.

Налетев и «омыв» пехоту, словно поток воды камень, татары немного покружили и отошли обратно. Они не могли проломить пехотный порядок. Можно, конечно, было засыпать все стрелами. Но тут и Великого князя могло убить случайно. Много ли ребенку надо? И стрел потребовалось бы очень прилично. Вон пикинеры, словно сариссофоры[31] Александра Македонского, имели на предплечье по небольшому круглому щиту. Все в крепко стеганной одежде. А кое-кто уже и в доспехах, странных, но добрых[32]. В общем, пехота пехотой, но возни предстояло много, и результат выглядел, прямо скажем, неопределенно.

Видя замешательство противника, Иван громко и отчетливо кричит:

– Вперед!

Нужно было пользоваться тактической обстановкой и брать инициативу в свои руки. Всадникам требовалось дать понять, что пехота абсолютно уверена в себе и своих силах, даже если это не так.

Послышались голоса командиров рот. Крики. Барабан сыграл проигрыш, привлекая внимание личного состава и настраивая на нужный лад. После чего перешел на мерный маршевый ритм. А вместе с ним и все каре, слегка оплывая геометрически, двинулось вперед. Медленно. Осторожно. Но пошло. Пехотинцам очень не хватало практических навыков. Их муштра только начиналась. Однако они справились, они смогли, соблюдая столь непростое построение, пойти вперед в полевых условиях, не превратившись сразу в беспорядочную толпу.

Командир казанского отряда не знал, что делать. От его трех сотен осталось едва две. Шесть залпов полурот оказались крайне болезненными. Атаковать вновь этого ежа? Но как?! Отступить? Признать, что они, уважаемые люди, обломали зубы о вонючих крестьян? Позор! Этого никто не поймет!

И тут произошло то, что должно было произойти при слишком слабой выучке пехоты – каре сбилось с ноги и разорвало строй. Сразу же образовался приличный разрыв, чем татары и воспользовались немедленно.

Атака! Решительно! Резко! Лихо!

– Пали! – громко разнеслось над полем. И залп полусотни стрелков ударил по летевшей в развал строя пикинеров коннице. Залп лег кучно. Больно. Идущие за головными всадники оказались вынуждены замедляться и объезжать полетевших на землю лошадей. Пуля в грудь ведь их убивала не сразу. Вот в агонии и бились, непрестанно молотя ногами воздух и всех, кто подворачивался.

– Пали!

И вновь ударили стрелки, окончательно срывая атаку конницы, вынуждая ту расходиться и вновь обтекать каре.

Командира казанского отряда убили. Он шел на острие атаки. Поэтому всадники, крутанувшись вокруг каре всего один раз, стали отходить. Стихийно. Тем более что усилиями Великого князя боевой порядок его пехоты был уже восстановлен. Строй сомкнулся. Шанс был утерян. Поле боя оставалось за восьмилетним Ваней и его «вонючей чернью»…

Это был первый бой! И его, и их. Но если у Ивана Васильевича все было в порядке с психикой, то посадских и крестьянских откровенно трясло от эмоций. Они-то воспринимали все эти игры как забавы охреневшего князька, бесящегося с жиру. И не более того. О том, что их действительно готовили для войны, они даже и не пытались думать. Глупость же очевидная. И все вокруг о том болтали, кроме отдельных дурачков иноземных. А тут… не только выстояли перед воинским сословием, но и победили разгромно. ПОБЕДИЛИ!

Подъем настроения и боевого духа был невероятен!

В обед третьего дня после сражения пехотный батальон вышел к Потешной слободе. С барабанным боем и песней. При нем было три десятка трофейных лошадок татарских, навьюченных доспехами, оружием и прочим ценным имуществом, взятым в бою. К большей части были прилажены импровизированные волокуши со своими ранеными. Убитых похоронили на месте, ибо по жаре везти их куда-то было рискованной забавой.

Плюс с десяток пленных плелись пешком.

Юрий Васильевич Глинский, назначенный оберегать племянника, изрядно перепугался от этой новости. Сестра у него была сурова и могла не простить небрежения поручением. Ведь если появились трофеи и пленные, то был бой. А значит, он прозевал свое дело… Юрий задергался в панических метаниях. Что делать? Куда бежать? Простит ли она его?

Сама же Великая княгиня, узнав о происшествии, немедленно выехала в расположение Потешной слободы. Ее натурально трясло! Сын, ее единственный сын и наследник, мог умереть! Да, имелся меньшой Юрий, но у того с головой были сложности. Словно зверь дикий рос, добрый, ласковый, но лишенный человеческого разумения[33]. В общем, успокоилась Елена Васильевна, только заприметив издали сына своего, верхом восседающего да горделиво приосанившегося. И только она перевела дух, как место ужаса заняла ярость. Кто посмел напасть?! Куда смотрел ее брат?! И где он сам, кстати? Да и вообще – что это за бардак?! Она сейчас им тут всем устроит кузькину мать! А потом догонит и добавки отмерит!

Глава 5

1539 год – 7 июня, Виндзорский замок

Иван Федорович Овчина Телепнев-Оболенский несколько взволнованно покачивался из стороны в сторону, ожидая аудиенцию английского короля…

Посольство не задалось сразу.

Собственно, Телепнев-Оболенский начал переживать после внезапной смерти Василия Васильевича Шуйского Немого. Ведь перед этим пришли сведения о смерти Андрея Михайловича Шуйского. Странно все это выглядело. Да, обвинить Елену Васильевну в их гибели напрямую было невозможно. Но мрачный осадочек все одно остался. Особенно на фоне смены парадигмы посольства.

Да, был утвержден новый глава этой торгово-политической делегации. Но вместе с тем Елена поставила ему четырех заместителей, принимающих командование по мере выбывания «впередиидущих». И продублировала все документы для каждого заместителя. Мало того – приказала им плыть всем на разных ладьях и держать при себе свои комплекты документов.

Вся аристократия, участвующая в посольстве, почувствовала близость смерти. Ведь если раньше это дело казалось туманным, но относительно безопасным, то сейчас вдруг обрело очень неприглядный вид. Но отказаться Телепнев-Оболенский не решился, как и все остальные. Очень уж ловко Елена Васильевна обыграла гибель кузенов Шуйских. Боярская дума увеличилась вдвое, приняв в себя плеяду родов, вынужденных извечно сидеть на вторых-третьих ролях по местническому праву. А купцы оказались для нее так и вообще лучшими друзьями. Особенно после учреждения этого Северодвинского товарищества. Та же Ивановская сотня – это значимая сила в масштабах всей Руси.

Не имея законных прав на власть[34], Елена Васильевна стала полноценным и очень влиятельным правителем. Настолько, что Телепнев-Оболенский стал задумываться о своей судьбе. Конец их теплых и насквозь взаимовыгодных отношений отчетливо замаячил на горизонте. Так что сейчас, находясь в Виндзорском замке, он немало переживал. Гибель четырех больших ладей привела к тому, что Иван Васильевич Шуйский и Дмитрий Федорович Бельский «по техническим причинам» были вынуждены уступить право возглавлять посольство своему ненавистному врагу. Справится ли он? Неизвестно. Ведь Елена Васильевна отсыпала ему «на дорожку» массу персональных поручений.

Ситуацию обостряла еще и эта странная и неопределенная ситуация с аудиенцией. Они уже месяц как прибыли в Лондон на восьми больших ладьях. Привезли целую прорву меха, воска и меда. Хотели и прочих товаров прихватить. Но умеренное водоизмещение кораблей не позволяло нагрузить их разумными партиями дегтя или там пеньки.

Товары разошлись легко и быстро. Можно даже сказать – стремительно. Ведь русские купцы просили за них намного меньше, чем обычно хотели представители Ганзы. Что, впрочем, не помешало русским продать свой товар НАМНОГО дороже ставок в Ливонии. Окупив с лихвой затраты на экспедицию и уйдя в хороший плюс.

А потом началось ожидание.

Выезжать за пределы Лондона гостям из «дикой Московии» было нельзя, поэтому им ничего не оставалось, как блуждать по улочкам да глазеть. Ну и наводить справки о ценах да о делах прочих. Кое-что закупалось по спискам. Что, к счастью, также вменялось миссии в прямую обязанность.

Однако все это быстро наскучило.

Переговоры с официальными представителями короля, которым уже в первый день ясно и четко донесли цель визита, проходили бесплодно. Генрих VIII был занят и не мог их принять. И когда освободится, неясно. Казалось, будто в Лондоне просто ждут, что они уберутся к чертям собачьим, терпя лишь из вежливости.

Четыре дня назад Телепнев-Оболенский принял решение действовать по запасному сценарию и плыть в Данию. Там правил истовый лютеранин Кристиан III, у которого, как говорили, тоже была дочь подходящих лет. И да, ему тоже была бы интересна торговля с Москвой в обход Ордена и Ганзы. В существенно меньшей степени, чем Англии, но все же. В общем, стали закупать припасы и готовить корабли к отходу. Именно это, видимо, и вынудило Генриха VIII на принятие решения.

Выглядело, конечно, подозрительно, но Телепнев-Оболенский решил-таки побывать на приеме. В конце концов, одной из задач посольства была презентация Великого княжества Московского на международной арене. Разумеется, таких слов ни Иван Федорович, ни Елена Васильевна не знали, но смысл задуманного Великим князем поняли…

– Его Величество готов вас принять, – наконец произнес кто-то, выдергивая Ивана Федоровича из задумчивого состояния. И вся делегация прошла в тронный зал. А торжественная часть посольского приема началась.

Надо отметить, что в этом помещении присутствовали отнюдь не только англичане. Здесь были представители приличной части Западной и Центральной Европы. Даже какой-то католический священник имелся. Видимо, или с испанцами прибыл, или с французами, или еще с кем. В общем – тот еще зверинец.

Но, надо отдать им должное, посольство Москвы вызвало интерес, а не раздражение. Ведь об этой стране практически ничего не знали. Так – ходили слухи редкие, жидкие и невнятные. Поэтому взгляды, которыми жгли послов, были полны банального любопытства.

Прозвучали заранее согласованные формулы взаимных приветствий. На латинском языке, разумеется, который в те годы являлся базисом международного и научного общения. После чего перешли к куда более приятной и важной части…

– Эти меха в знак своей дружбы и расположения дарит тебе мой государь и Великий князь Московский и всея Руси[35] Иван Васильевич, – произнес Телепнев-Оболенский, и его подручные передали людям короля несколько очень приличных связок соболиных шкурок прекрасной выделки.

Мех пришелся королю по вкусу. Ну еще бы! Самый дорогой мех Европы тех лет, идущий на украшения одежды только наиболее состоятельных и знатных особ. А тут его целый ворох! Да какого!

Генрих VIII изрядно повеселел.

Разговорились.

Иван Федорович донес до короля предложение своего сюзерена организовать акционерную[36] Русско-английскую торговую компанию с самыми широкими полномочиями. А это был не только воск, мед и прекрасный мех, но и пенька с дегтем – стратегически важные товары для Англии.

Генрих совсем расцвел.

В 1538 году отношения его королевства с католическими державами Европы чрезвычайно ухудшились из-за расправы над родственниками кардинала Реджинальда Поула, заподозренного в заговоре. Папа римский в очередной раз отлучил его от церкви, а Франция, Испания и Священная Римская империя заговорили о войне. На этом «благодатном» фоне английская торговля изрядно пострадала. А тут такой подарок! Деготь и пенька – важнейший стратегический ресурс! Без него нет никакой возможности держать парусный флот. Еще бы корабельный лес, но и так недурно.

А вот дальше король скис, потому что послы перешли к вопросу династического брака.

– …Дабы скрепить дружбу и союз христианских монархов!

Сам Генрих погрустнел из-за того, что московиты попросили руку его младшей дочери – Елизаветы. Вспомнил ее мать, которую ярко и искренне любил. Настолько, что после ее казни так и не оправился. Прекратил рыцарские турниры да празднества, ругая себя за вспыльчивый характер. Испанский же посланник не смог удержаться, чтобы не съязвить:

– Вы считаете, что ваш дикий хан вправе претендовать на дочь короля Англии?!

Иван Федорович Овчина Телепнев-Оболенский был готов к этому вопросу. Точнее, Великий князь предполагал, что его так или иначе придется коснуться. Поэтому заранее заготовил «Сказание о крови государей Руси». То есть свою родословную. Он ее, наверное, полгода сочинял, опираясь на свои воспоминания и доступные «бумажки» – летописи там всякие и другие художественные тексты, которых в эти года было весьма прилично под рукой.

Изучал тогда Ваня и «Сказания о князьях Владимирских», в которых Рюрик происходил от Пруса, брата императора Октавиана Августа. Но в свое время он не раз натыкался на страшный разгром этой теории. Поэтому решительно ее отверг, несмотря на возмущение митрополита и мамы.

– Поезжайте в степь да посмотрите, как львиная доля татар в подарках Басилевса Константина ходит! – выкрикнул Иван, когда эти двое его уже достали.

Они осеклись. Призадумались.

– Отче, ты что, старых книг ромейских не видел да фресок цветных не глядел?

– Я?

– Да. Ты. Там же все другое! Это ложь! Гнилая и глупая ложь! Заяви мы это кому в Европе – умрут со смеху и нас за последних варваров примут! Кроме того, у отца Октавиана Августа был только один сын! Один! И две дочери. Если бы ты уделял внимание Плутарху, то знал бы это.

– Ты читаешь по-латыни? – удивился митрополит.

– Немного. Но мне было несложно найти того, кто прочтет этот фрагмент и нормально переведет мне. Любой образованный человек в Европе поднимет на смех эти выдумки! А уж если дело дойдет до Папской курии, и подавно. Они ведь станут в интересах латинян действовать, поддерживая и Орден, и ляхов! Изобличат и высмеют, выставив лжецами и дикарями!

Убедил. Озадачил. Митрополит подтянул своих людей. Иван – какие-то свои воспоминания. В общем, слепили неплохую родословную. Поэтому-то, к явному неудовольствию испанского посла, Иван Федорович Овчина Телепнев-Оболенский расправил плечи и начал повествовать о предках Ивана Васильевича[37].

Чего там только не было! И три дома ромейских Басилевсов, и огузские Кияты, и норвежские Хорфагены, и шведские Мунсё, и чешские Пршемысловичи, и литовские Гедиминовичи… Да и основатель дома выглядел неплохо – варварский король фризов из древнейшей датской династии конунгов. Но больше всего Генриха VIII зацепили английские Годвинсоны в родне Ивана Васильевича. Все в зале знали о том, что Гильом Бастард, известный также как Вильгельм Завоеватель, отбил королевство Англия у Гаральда II Годвинсона. Но никто, как оказалось, не знал, что дочь Гаральда Гита была женой одного из предков Ивана Васильевича. Мало того, этот самый предок, по легенде, выставил небольшой отряд в поддержку родственника…

Эта новость вызвала настоящий переполох! Сенсация! Радость! Возмущение! Чего только не испытали люди в зале после ее озвучки. Особенно в связи с остальными сведениями.

Кто-то даже подумал, что эти послы врут. Но другие начали вспоминать, что да, действительно, у короля Франции Генриха I из дома Капетингов была супруга Anna de Russie, известная также как Agnes. Мать наследника. А значит, что? Правильно. Государь и Великий князь Московский и всея Руси выходил дальним единокровным родственником одного из самых влиятельных монархов мира в те года – короля Франции! А значит, назвать его диким ханом было дичайшим дипломатическим промахом. О чем, кстати, Иван Федорович Овчина Телепнев-Оболенский узнал незамедлительно – испанский посол публично извинился перед ним и его сюзереном.

Лед тронулся!

Весь тронный зал буквально погрузился в обсуждения, к которым самым энергичным образом прислушивался Генрих VIII. И его брови то и дело взлетали вверх от очередной интересной детали. Посол же, пользуясь обстановкой, торжественно вручил книгу родословной Великого князя в дар королю Англии.

Прием прошел успешно. Но главное было дальше. Пир!

О пир! Эта великосветская пьянка была одной из самых значимых вещей в политике. И Иван Федорович не замедлил последовать инструкциям, полученным от Елены Васильевны. Общая идея сводилась к тому, чтобы выставить Московскую Русь как новую Испанию времен Реконкисты. Словно романтизированный оплот христианского мира на дальнем рубеже. Вот Телепнев-Оболенский и втирал испанцам да имперцам, как истово московиты дерутся с магометанами, сдерживая натиск османов и их союзников. А протестантам нашептывал на ухо жуткие вещи, творимые латинянами из Польши, Литвы и Ливонии, что отринули Христа в своем поклонении «римскому идолу». Да с деталями. Да с примерами…

Глава 6

1539 год – 5 июля, Вена

Сигизмунд фон Герберштейн[38] вышел на порог, привлеченный перепуганным слугой, и, слегка побледнев, замер. Перед его особняком находилось несколько десятков всадников, вооруженных на османский манер, хоть и в гербовых коттах. Это выглядело достаточно необычно.

– Что вам угодно? Кто вы? – спросил он, изрядно нервничая.

– Я Михаил Васильевич герцог Глинский, – произнес самый богато одетый всадник. Сигизмунд же вздрогнул, припомнив, что видел его в Москве в 1526 году. Они даже пару раз беседовали. Но почему он герцог? Был же князем! И при чем тут котты? Они же не употреблялись на Руси.

– О! Я рад вас видеть! – с максимальным почтением поприветствовал Сигизмунд дядю Великого князя Московского. – Что привело вас в мой дом?

– Великому князю известно, что вы пишете книгу о его державе, – произнес Михаил Васильевич и взял небольшую паузу, чтобы подразнить собеседника. – Он просил передать вам вот это.

– Что это? – поинтересовался Сигизмунд, принимая у подручного герцога сверток.

– Там родословная Ивана Васильевича, письмо для вас и кое-какие чертежи[39]. Великий князь посчитал, что книга должна быть как можно более полной. Также он просил передать, что ежели вы пожелаете навестить Москву для сбора более полных сведений, то он охотно вас примет и окажет поддержку.

– Я польщен, – с искренней благодарностью поклонился бывший имперский посланник…

Проводив внезапных гостей, Герберштейн отправился к себе. Аккуратно развернул тряпицу. И с головой ушел в изучение подарка.

Очень добротно проработанная генеалогия правящего дома Москвы впечатлила и порадовала. Стройно, логично и реалистично. Прямая мужская линия выведена аж до VIII века! То есть получалось, что Рюриковичи являлись одной из древнейших европейских династий, восходящей, подобно Меровингам, к варварским вождям. Этакий осколок реликтовой старины. Для Европы XVI века с ее рационально-мистическим подходом к жизни подобные вещи были невероятно важны. Да, наличие денег в казне и войска в поле это не компенсировало, но добавляло целый воз жирных бонусов. А ведь Сигизмунд за те девять месяцев, что провел на Москве, не смог и толики родословной выяснить.

Но эта книжица оказалась только затравкой. Дальше Сигизмунд развернул карты…

Карты люди рисовали давно, почитай, с античности. Великие географические открытия же подстегнули это важнейшее направление издательской деятельности. Но какими они были? В XVI веке если обозначена узнаваемо береговая линия – уже хорошо. Пропорции, ориентация и прочие вещи проходили по категории очень высокого полета художественной фантазии. Дескать, я художник, я так вижу. Первые же карты привычного современному человеку вида появились лишь в XVIII веке под влиянием французов. А тут Иван Васильевич взял и в привычной для себя манере попытался изобразить тот кусок Евразии, что простирался от Урала до Карпат и от Скандинавии до Кавказа. На глазок, разумеется. Но пропорции примерно удалось соблюсти. А местами и расстояния обозначить плюс-минус.

Естественно, Великий князь послал Сигизмунду грубый черновик. Но на фоне той хрени, что тот имел под рукой, эта заготовка выглядела шедевром. С картой Москвы дела обстояли еще лучше. Благо она небольшая и померить ее шагами не составило труда. А дальше дело техники. Криво и косо по современным меркам, но божественно по тем годам.

Многостраничное же письмо содержало кое-какие статистические сведения и пояснения к карте. Сигизмунд был счастлив. Такого подарка он не ожидал. И такого внимания…

Тем временем его собеседник, сообразно плану, покидал Вену.

В путь Михаил Васильевич тронулся еще по снегу. Прошел по Литве да Польше, где у него хватало родственников. Тут погостил, там пообщался, аккуратно и тихо пробираясь на запад.

Основной легендой его отъезда с Московского двора выступило желание поступить на службу Кайзеру. Ну а что? Дядька его Михаил Львович по молодости служил в войске Альбрехта Саксонского и даже участвовал в Итальянских войнах под рукой Максимилиана I Габсбурга. В Испании побывал, во Франции. Да и вообще – почитай всю Европу исколесил. А он чем хуже?

На вопрос же, чего отъехал, отвечал, грустнея, про постоянные конфликты с сестрой. Та, дескать, совсем стыд потеряла и власти взяла слишком много. Всеми вокруг крутит. Шуйских раздавила. Бельских к ногтю прижала. И прочее, прочее, прочее. А ему, взрослому мужчине, негоже под бабой ходить, хоть она ему и сестра. Вот и отъехал. Да честь по чести отъехал, отпросившись у племянника. А тот не только отпустил, поняв затруднения, но и пожаловал титул герцога, да герб на европейский манер[40] и прочее. В общем, хорошо расстались. По-родственному.

Получалось несколько натянуто, но красиво. Легенда легендой. Все же прекрасно понимали, что, скорее всего, Елена Васильевна просто дала ему по ушам, когда он с головой в государево корыто залез. Или за что-то в этом духе. Ну а что? Дело-то житейское. Добраться до кормушки и не начать жрать в три горла? Посему все кивали, сожалея да поддакивая. С кем не бывает? Тем более что он и вправду очень хорошо ушел. Иные с боем прорываются. С битьем посуды и кровопусканием обильным.

Так или иначе – Михаил Васильевич добрался до Вены, а вместе с ним и его две сотни послужильцев, снаряженных самым добрым образом. Не так чтобы значимый отряд конный, но не без надежды на наем у Кайзера. Однако планы герцога внезапно поменялись. Он отправился в Италию под вполне красивым, но таким же надуманным предлогом. Ведь его настоящая миссия была куда интереснее той легенды, которую он скармливал полякам да литовцам…

Книжиц с родословной да карт дядя имел с собой пару десятков комплектов. Зачем? Так дарить. В списке адресатов у Глинского значился не только Герберштейн. Герцог собирался навестить и дожа Венеции, держава которого в эти годы вела напряженную борьбу с Османской империей… уже века полтора как. А значит, что? Правильно. В островной республике должны были вполне благосклонно воспринять нового союзника в столь богоугодном деле. Что, безусловно, скажется на их позиции в предстоящей идеологической борьбе с поляками да литовцами. А если повезет, то и корабли свои хоть изредка, но станут направлять к устью Северной Двины.

Также Глинский планировал заглянуть и к папе римскому да рассказать о непотребствах латинян польских и литовских[41], в то время как Москва ведет напряженную борьбу с магометанами. Малоперспективная вещь, конечно. Но в таком деле лучше начинать пиар первым. Да так, чтобы оправдываться уже приходилось твоим оппонентам. Все-таки борьба с османами для Курии в те годы была намного важнее национальных интересов Польши и Литвы.

И так далее. Михаил Васильевич собирался объехать практически всю Южную Европу и, зафрахтовав, а если получится, то и купив в Испании или Португалии корабль, а то и два, доплыть до устья Северной Двины. Возвращаться через Литву и Польшу после всех этих чудес Иван Васильевич ему не рекомендовал.

Вместе с собой герцог должен был захватить кое-какие растения «для ботанического сада Великого князя» и нанять ему же мастеров остродефицитных на Руси специальностей. Собственно, в Испанию из-за «кое-каких растений» Иван Васильевич дядю и отправил. Так-то и Италией можно было обойтись. Он просто не помнил, в каком году туда завезли картофель, солнечный цветок, земляную грушу и прочие интересные вещи Нового Света[42]. Но проверить следовало. Очень уж они были полезными.

Надо сказать, что Михаил Васильевич Глинский не сильно жаждал путешествовать, да еще с такими сложными задачами. Но, выслушав доводы сестры, пересказавшей, по сути, слова сына, согласился. Ведь среди них прозвучал и его личный резон. Сестра пообещала награду – Смоленское герцогство, которое Иван Васильевич создаст для своего дяди. Вассальное Москве и наследное. Вот Михаил Васильевич удила и закусил. Не каждый день предлагают такие вкусные кусочки.

Конечно, обещать не значит жениться. Однако он был не дурак и прекрасно оценил значимость задуманной «частной дипломатической поездки». От него, правда, ускользнули значения растений, которые требовалось закупить. Но все остальное оказалось столь очевидно, что он даже усмехнулся, прекрасно поняв, что после такого променада Великий князь был просто обязан серьезно наградить дядю. Нет, не из чувства благодарности. Отнюдь. Оказанная услуга услугой не является. Это нужно было для того, чтобы не потерять доверие своего двора. Его просто никто не поймет в противном случае. Из-за чего в душе Михаила Васильевича теплилась не робкая надежда, а горела твердая уверенность в словах своего племянника…

Глава 7

1540 год – 17 июня, Москва

Возок регентши Великого княжества Московского остановился возле КПП[43] Потешной слободы, вольготно раскинувшейся на Яузе. Елена Васильевна даже не сразу поняла, что происходит и из-за чего задержка. И только крики привлекли ее внимание. Оказалось, что пятеро «потешных» возле перегородившего дорогу «журавля»[44] пререкались с парой всадников сопровождения.

Вот один из всадников замахнулся плетью… Но потешные не растерялись – резко отскочили в сторону и схватили висевшие на плечевых ремнях пищали. С колесцовыми замками! Елена Васильевна знала, СКОЛЬКО стоит это удовольствие, а потому чуть челюсть не уронила на грудь от удивления. Выдать простым потешным ТАКОЕ оружие? Ее сын сдурел?

Всадники тоже опознали инструментарий в руках постовых и резко сбавили обороты. Впрочем, вступить во второй раунд переговоров они не успели. Подоспела Елена Васильевна.

– Что здесь происходит? – рявкнула она. – По какому праву вы смеете задерживать меня?!

– Государь и Великий князь Иван Васильевич приказал держать этот пост, – с почтением произнес командир группы потешных, поклонившись. Бойцы тоже обозначили кивки, но оружия не убрали.

– Он запретил мне приезжать? – удивилась Глинская.

– Мне нужно сообщить о вашем прибытии и дать в сопровождение.

Она внимательно посмотрела в глаза командиру поста, стараясь держать марку poker-face. Хотя в ее душе просто бушевал пожар. С одной стороны – ярость. Как он посмел останавливать меня! Смерд! Холоп! А с другой стороны – полный восторг! Ведь ее малолетний сын уже смог выдрессировать себе верных псов, готовых за него загрызть любого. И из кого?! Из крестьян да посадских! Невероятно!

– Хорошо, – произнесла она тихо, после затянувшейся паузы. – Поступай, как велит тебе слово моего сына. – А потом, перейдя практически на крик, добавила: – Но пошевеливайся! Я не желаю здесь стоять весь день!

– Есть! – козырнул командир поста, щелкнув каблуками, и начал отдавать необходимые приказы. Этот ответ и жест Елену Васильевну смутили. Незнакомый. Необычный. Но интуитивно понятный и предельно ясный.

Несколько отрывистых команд, и один из бойцов, закинув пищаль на плечо, взбежал по лестнице на открытую площадку маленького деревянного подиума. Выхватил два красных флажка и начал делать ими странные махи[45]. Вдали его заметили. Там тоже кто-то взобрался на подиум и хитро замахал флажками. Вся процедура продлилась от силы минуту. После чего сигнальщик доложился командиру поста. А тот, в свою очередь, назначил сопровождающего гостям и скомандовал открытие шлагбаума.

Для Московской Руси XVI века – форменный цирк. Но у Великого князя на то были свои взгляды.

Елена Васильевна никогда не посещала Потешную слободу, возведенную ее сыном в самые сжатые сроки. Разве что в самом начале, когда ее только зачинали. Но с тех пор многое поменялось. Поэтому ее разбирало нешуточное любопытство. Особенно после инцидента на КПП…

Великая княгиня специально не лезла в «потешные» дела сына. Хотя интересного о них говорили все больше и больше. Вон даже митрополит запрыгал, окрыленный, болтая про какие-то новые свечки. Но сынок не лез с рассказами к матери, а та не донимала его расспросами. Этот малолетний засранец помалкивал и улыбался, даже когда столкнулся с татарами, от чего вся Москва встала на уши! Ну как? Кратенько и в общих чертах обозначил факт события, но не более того. Даже захваченные им пленники рассказали ей больше, чем сын! Так или иначе, Елена Васильевна впервые за минувшие полтора года решила навестить «песочницу» сына и посмотреть, чем же он там все-таки занимается. Дожидаться откровений ей надоело.

А посмотреть там было на что…

Так получилось, что Иван Васильевич, добившись от матери разрешения на создание потешного батальона и слободы, сразу столкнулся с проблемами финансирования. Да, деньги выделили. Но едва треть от и так крайне скромного бюджета. Ведь казна Великого княжества Московского была скудной, и направить много ресурсов на «великокняжеские забавы» Елена Васильевна просто не могла. Они даже слегка поругались из-за этого…

Поэтому Ваня стал искать выходы самостоятельно.

Там, в той жизни до трагической гибели в самолете, Иван Васильевич был достаточно образованным и прогрессивным человеком. Полсотни лет за спиной, обширный жизненный опыт и позиция вечного студента. Получил три высших образования, потребовавшихся для дела[46], а также пару десятков различных курсов к ним в довесок. Плюс природное любопытство. О любопытство! Это было его проклятием. Он потреблял в качестве развлечения научно-популярный контент в самых разных формах. Ему было интересно все! От устройства быта легионеров в Древнем Риме до особенностей французских маслобоен времен Наполеона III.

Как следствие, кругозор Ванюши оказался чрезвычайно большим. Он мог, например, сесть и начать рассказывать об эволюции кузнечного ремесла несколько часов кряду. Да не абы как, а уверенно вещая про дела как самых первых вех железного века, так и эпохи промышленной революции. Но, увы, все подобные знания были скорее теоретическими, нежели прикладными. Что, впрочем, не сильно его расстраивало. Главное ведь – понимать, куда идти, а все остальное приложится…

Начать материальное обеспечение своих забав Иван Васильевич решил с чего-то простого, быстрого в обороте и очень денежного. Поэтому после некоторых размышлений он остановился на переработке сала по методу Меж-Мурье[47].

Технология эта была настолько проста, что ее можно было бы реализовать даже в каком-нибудь Вавилоне времен царя Хаммурапи. Оставалось только мобилизовать на это дело пару десятков потешных и, строго ведя журнальные записи, приступить к опытным изысканиям. Ведь помнить-то он помнил и ингредиенты, и саму логику процесса. Но навыков не имел. Да и точные пропорции требовалось подбирать на глазок.

Месяц промучился. Два. А на третий наконец процесс пошел как надо. Мог бы, наверное, и быстрее. Но потребность в изготовлении добротного винтового пресса и простенькой маслобойки накладывала свои ограничения. Когда же все стало получаться, Московский рынок познакомился с маргарином и стеариновыми свечами…

Казалось бы, маргарин и свечи. Что тут такого? Но нужно понимать, вокруг Москвы XVI века стойлового животноводства не практиковалось, да и пастбищ в разумном объеме не наблюдалось. Была не очень далеко степь, где имелись коровы в достатке. Но кочевая природа не позволяла организовать переработку молока в масло. Из-за чего на Руси сливочное масло проходило по категории очень дорогого дефицита, доступного лишь самым богатым людям. Не только на Руси, разумеется, но все остальные Ване в этом вопросе пока были не очень интересны.

Со свечами дела обстояли еще хуже. Ведь пчеловодство в Великом княжестве Московском пока не практиковалось. Обходились бортничеством, то есть сбором дикого меда и воска. Из-за чего восковые свечи были еще более дорогим и остродефицитным товаром, чем сливочное масло. Не спасали даже обширные леса. Очень уж низкая была эффективность у бортничества. А без свечей никак нельзя, особенно в христианских ритуалах. И заменить их там было, по сути, нечем. Простые же люди выкручивались как могли[48].

Так что Иван Васильевич, вышедший весной 1539 года на Московский рынок со своим маргарином и стеариновыми свечами, попал в струю. Купеческое сословие и духовенство[49] не только смели все, что он выставил на продажу, но и стали настойчиво набиваться в долю. Да оно и неудивительно. Получалось, что за месяц маленькая «потешная мастерская» только стеарина для свечей выпускала столько, сколько за полгода воска не собирает вся Русь!

Так или иначе, но деньги на «потеху» у Великого князя появились. Да в таком количестве, что мамино содержание оказалось просто ненужным. А значит, что? Правильно. Он мог начать заниматься более важными делами…

Елена Васильевна выехала на своем возке к плацу и словно в другой мир попала. Все чинно и пристойно. Вокруг – ровные дорожки, посыпанные песочком. Плац окружали большие землянки старого скандинавского типа – казармы и склады, как пояснил сопровождающий.

Проехали дальше и попали в зону мастерских, которых уже прилично раскинулось по округе. Появившиеся деньги позволили Ивану привлекать существенно больше людей. И, как следствие, много шире вести опытные изыскания, а потом и мелкое, ремесленное производство, организованное, правда, совсем по другим принципам, нежели было принято в те годы. Везде, куда он только мог дотянуться, вводился принцип глубокого разделения труда и упрощение задач до элементарных операций, доступных для освоения даже «сельскими дурачками». Да, это требовало его плотного личного участия при наладке каждого процесса. Но пока он справлялся.

– Мама? – неожиданно раздался знакомый голос, заставивший Елену Васильевну вздрогнуть.

Засмотрелась. Увлеклась. Очень уж любопытный способ поковки придумал ее сынок. Вон шестеро парней толкали рычаги ворота, отчего по расположенной рядом наковальне методично бил отвесный молот. Раз. Раз. Раз. А кузнец знай себе только подворачивает разогретую заготовку.

– А? – ответила она, повернувшись на голос.

– Нравится?

– Что это?

– Механический молот. Надо бы за рычаги лошадей впрягать или колесо водяное поставить. Но пока руки не дошли, приходится потешных ставить в наряд. У них это проходит как усиленная тренировка на ноги и спину. При хорошем корме добре помогает. Они ведь не постоянно ворот крутят, да в две смены…

– И большая польза от такого молота? Вон ведь сколько людей к делу привлечены.

– Очень большая. Без него я бы броней своих потешных до морковного заговенья снаряжал. Заготовку же разогреть нужно и, пока не остыла, бить, выправляя как надобно. С обычными молотобойцами за один прогрев получается существенно хуже. Эта дюжина в наряде плюс сам кузнец да подмастерье – всего четырнадцать человек. Они делают работу целой сотни и угля жгут сильно меньше. Видишь, как часто лупит пудовый молот? Хотя, конечно, это все так… баловство. Волов[50] нужно прикупить да поставить на ворот. Четверку в смену. Тогда и молот можно двухпудовым сделать или больше…

– Ясно, – сказала мать таким тоном, что Иван понял – эти детали ее мало заботили.

– Что-то случилось? – поинтересовался сын. – Или ты зашла просто из любопытства?

– Гонцы прибыли, – поджав губы, пояснила Елена Васильевна. На самом деле ей было «просто любопытно», и она тупо воспользовалась обстоятельством, но это замечание сына почему-то ее задело. Вон какой смеющийся взгляд.

– Откуда?

– Из Вологды. Посольство возвращается.

– Успешно?

– Да. И везет тебе невесту. Ту самую Лизу. Как ты и хотел. Доволен?

– Мам, – серьезно произнес Иван Васильевич, – чего ты как маленькая? Пойдем, я проведу для тебя экскурсию.

– Прости, что?

– Экскурсия – это прогулка, в ходе которой рассказывают и показывают, что к чему. Прямо вот так идут, тыкают пальцем и вещают. Пойдем. Я же вижу, что тебя разрывает от любопытства. Или, может быть, у тебя есть какие-нибудь неотложные дела и ты желаешь отложить экскурсию?

– Ну уж нет! Показывай!

Глава 8

1541 год – 7 апреля, Москва

Иван Васильевич зашел в небольшое помещение, где сидела Елизавета под надзором няньки и неотлучной фрейлины. Поздоровался.

Маленькая, худенькая девочка лет семи с густыми вьющимися рыжими волосами посмотрела на него тоскливым взглядом и выдавила донельзя вымученное приветствие. Да еще и с сильным акцентом. Говорить по-русски она только училась.

Великий князь взглядом указал няньке и фрейлине на дверь. Те поднялись и вышли, оставляя пару наедине. Брачный контракт был подписан. Обручение произошло. Осталось обвенчаться, но с этим Ваня пока не спешил[51]. В любом случае противиться желанию остаться им наедине не было никакого смысла даже ради вопросов приличия.

Лиза опустила глаза в пол и как-то сжалась. А Иван просто подсел к ней на лавку и, осторожно обняв, шепнул на ушко:

– Не бойся.

На английском языке, разумеется. Русского-то она пока толком не понимала.

Елизавета очень сильно вздрогнула, но вырываться не стала, как и что-либо отвечать. Хотя напряжение худенького тела чувствовалось очень отчетливо – она вся дрожала. Однако Иван не оставил своей затеи, продолжив эти безобидные «обнимашки» под легкую беседу.

Поначалу Лиза отмалчивалась, стараясь отвечать крайне односложно. Да. Нет. Не знаю. А потом, немного оттаяв, стала выдавать более развернутые реплики. И даже пару раз спросила сама. Что было прорывом. Настоящим прорывом. Ведь эта маленькая девочка воспринимала все происходящее как изгнание, ссылку, наказание, практически извращенную форму смертной казни, а его почитала за своего палача. Плохо! Очень плохо! И с этим нужно было что-то делать, ибо такой подход к делу ничем хорошим не закончится. Например, подрастет, заматереет да отравит его к чертовой бабушке. И это был не самый плохой вариант – Иван прекрасно представлял потенциал этой маленькой девочки.

Но их «сидение на лавочке» несколько затянулось. Вон уже и в дверь стали скрестись. Великий князь встал и, взяв за руку девочку, поцеловал ладонь. К этому моменту она уже не дрожала, а в ее глазах сквозь страх и подавленность стал пробиваться огонек любопытства.

– Хочешь, я покажу тебе свое тайное место? – спросил Иван.

– Тайное? – со скепсисом в голосе переспросила эта серьезная девочка. В свои семь лет она уже привыкла жить на виду и понимала, что при ее положении даже естественную нужду тайно не справить.

– О нем многие знают, но там я могу побыть наедине с собой и спокойно почитать. Подумать.

Лиза поджала губы и кивнула. Почему нет?

Вышли из комнаты. Впереди уверенно шагал Иван Васильевич, а чуть отставая на полшага и держась за его руку, двигалась Елизавета Генриховна. И вид у них был столь надутый и важный, будто они не маленькие мыльные пузыри, а большие, солидные дирижабли. Впрочем, могли себе позволить. Как-никак августейшая чета, пусть и малолетняя.

Забрались на Ивановскую колокольню.

Великий князь уступил ей свое кресло-качалку[52], установленную на верхнем колокольном ярусе. Хорошее освещение. Свежий воздух. Вид на Москву с приличной по тем годам высоты. Тишина. Покой. Лиза прямо сияла. Одна беда – прохладно и ветрено. Поэтому он посадил ее на меховую покрышку и прикрыл сверху шерстяным пледом. Начал покачивать под неспешную беседу. А потому и четверти часа не прошло, как она пригрелась и задремала. Все-таки Лиза была еще ребенком и физически, и психологически. Очень серьезным, умным, многое понимающим, но ребенком.

Иван же, стоя рядом, смотрел на нее и думал о превратностях человеческой судьбы. Эта девочка могла стать самой великой и славной королевой Англии. Королевой-девственницей. А сейчас находится за полторы тысячи миль от дома… и уже практически жена. Причем не случайного кандидата, а того самого Ивана Васильевича, который и в реальности к ней сватался. Но только позже, сильно позже, когда ей это уже было не нужно.

Будить Лизу Иван не стал. Она так славно спала, чуть-чуть подрагивая. Пускай. Видно же, что ей не сахар вся эта история. Да и вздремнуть на свежем воздухе много приятнее, чем в душных палатах…

Москва начала XVI века не сильно радовала глаз. Одноэтажная деревянная застройка без черепицы, среди которой островками возвышались двухэтажные боярские усадьбы и многочисленные церквушки да часовенки. Дороги были покрыты лишь грязью, а потому превращались в вонючее месиво при первом удобном случае. Где-то там, под слоем грунта скрывались деревянные мостовые на самых крупных и значимых дорогах, но погоды это не делало[53]. Кирпичные стены Кремля и Китай-города возвышались в этой огромной, раскидистой деревне, словно огромный утес посреди ромашкового поля. Да-да, именно ромашкового поля, потому что ассоциации с болотом он гнал от себя всеми силами, дабы не впадать в тоску. В том же Лондоне, как ему рассказали, оказалось не чище. Но «просвещенные мореплаватели» размазывали свою грязь по камню. И получалось, что город хоть и утопал в говне, но выглядел на голову цивилизованнее этой древесно-земляной формации. Богаче, круче, прогрессивнее и чище, что не укрылось от глаз посольства.

Иван Васильевич вздохнул и задумался, пользуясь паузой в делах.

Месяц назад, по последнему снегу, уехали англичане. Не все, но основной объем делегации отбыл домой, оставив только королевского посланника с двумя слугами, пять дам из свиты Елизаветы да двух купцов. Ну и малолетнюю невесту Великого князя, разумеется.

Из дюжины больших поморских ладей четыре ушли на дно, не дойдя до Англии. Еще одна утопла на обратном пути. Дорого и сложно получалось набирать этот ценный опыт. Но не то заботило Ивана больше всего.

Северодвинский торговый путь оказался и благодатью, и проклятьем одновременно. Больше тысячи ста километров от Вологды до Холмогор. Да еще и до Вологды от основных регионов Великого княжества добираться и добираться. Не ближний свет. Так что доставка товаров в Холмогоры получалась и дорога, и трудна. Хуже того, пропускная способность маршрута оказывалась очень слабенькой для нормального обеспечения морской торговли.

Прикинув потенциальный тоннаж грузоперевозок, потребный для гостей заморских, Иван впал в уныние. Даже пять торговых каракк[54] могли увезти за ходку около полутора тысяч тонн груза. А его к Холмогорам подвозили стругами плоскодонными, которые едва полсотни тонн тягали. И ведь если дело пойдет хорошо, то морских кораблей станет много больше. Так что на Северной Двине требовалось создавать настоящий речной флот и целую армию гребцов. Сложно, дорого, но вполне реально.

Но вот беда – этим проблемы логистики не ограничивались. Ведь если все пойдет нормально, то лет через десять-пятнадцать там уже по сорок-пятьдесят тысяч тонн придется ежегодно возить в обе стороны. А от Вологды речного пути дальше не было. Как все это возить? Подводами колесными да санями? А ведь каждая подвода тянет едва-едва четыре сотни килограммов. Что, и тут создавать армию, только уже возничих? Да уж… дилемма. Можно было пытаться организовать хорошо обустроенный волок от Вологды до притока Волги. Но по затратам сил и средств, а также по пропускной способности он вряд ли был бы лучше возни с подводами да санями. Проблемы. Проблемы. Проблемы. Они тянулись за этим северодвинским торговым путем со все нарастающей интенсивностью.

Иван Васильевич нахмурился и потер лоб.

Очень сложный путь, открывающий столько возможностей и крайне тяжелых, практически неразрешимых проблем. Как поступить? Что сделать? Великому князю уже не первый месяц казалось, что Северная Двина больше дразнится, чем помогает. Через эту узкую, тощую кишку на Русь могли поступать медь и олово, свинец и бронза, графит и бумага, книги и шерстяные ткани, крупные кони и специалисты, а также многое другое. Обратно же Иван готов был вывозить мех, мед, воск, китайский воск[55], пеньку, а также деготь сосновый и березовый. Для начала. Фактически для его государства этот неудобный торговый маршрут становился «дорогой жизни». Оставалось только придумать, как разрешить весь этот чудовищный ворох проблем. Потому что без внятного объема внешней торговли России жизни не будет. А эта крохотная форточка в Мировой океан станет чем-то вроде памятника, указывающего на слабость и тщедушность, на неспособность отвечать объективным вызовам реальности и добиваться успеха не в листовках пропагандистов, а на деле…

Глава 9

1544 год – 23 мая, Москва

Время бежало неумолимо. Раз – и словно в одночасье пролетело пять лет с момента выхода первого каравана кораблей из Холмогор. И это были очень непростые пять лет…

Из своего заграничного турне вернулся дядя – Михаил Васильевич Глинский. Да не один, а с женой из испанских аристократок и парой новомодных галеонов[56], доставшихся ему в приданое. Удивил. Сильно удивил. Великий князь и не надеялся, что Михаил Васильевич сможет разрешить дело столь благоприятно. Да, советовал ему через маму, чтобы жену подыскал из испанских дворянок, но особых надежд на то не питал. Отдельное любопытство вызывал вопрос венчания, ведь в католическом храме вряд ли обвенчают католичку с православным. Но Михаилу Васильевичу о том неудобных вопросов задавать не стал и митрополита отговорил. Галеоны, они на болоте, чай, не растут, а значит, можно принять, понять и простить эту вынужденную хитрость. А потом взять и обвенчать их еще раз, но уже по православному обычаю. На всякий случай.

После нехитрых торгов Иван Васильевич махнул обещанное дяде Смоленское герцогство на Северное, куда включил земли в незамерзающем заливе на Мурмане[57] да архипелаг Шпицберген, известный в те годы среди норвежцев как Свальбард – Холодные берега. Разумеется, с требованием поставить малые крепости и организовать портовое хозяйство по обоим адресам, дабы никто не сомневался в праве владения.

Михаил Васильевич, конечно, сразу своему счастью не поверил и в восторг особый не пришел. Скорее, напротив. Но потом передумал, узнав, как можно поднять на новых землях и водах очень, ОЧЕНЬ много денег. Существенно больше, чем в Смоленске. И быстрее. Великий князь превосходно помнил, что воды вокруг Шпицбергена в те годы просто кишели от моржей и китов, удобных для промысла видов. Из-за чего в XVII–XVIII веках там было не протолкнуться от иноземных китобоев. Даже из Испании и Португалии ходили, хоть и не ближний свет. А кит – это деньги. Нет, не так. Это ДЕНЬГИ! Тем более что потенциальные китобои, то есть поморы, были под рукой и проблем со сбытом не имелось – бери да загоняй товар хоть в ту же Испанию.

Дядя, немного подумав, согласился, получив в качестве приятного бонуса звание адмирала. Ну а что? Два галеона в XVI веке – это сила, тем более в таком глухом углу. Великий князь был уверен – с ними дядя разгонит всех иноземных промысловиков да пиратов, оберегая свои во всех смыслах жирные прибыли. Потенциальные, конечно. Но Иван вошел в долю Морского товарищества, организованного по типу Северодвинского, да купцов из Ивановской сотни пригласил. Деньги-то это сулило немалые. Кроме того, торговые и дипломатические связи с Испанией лучше осуществлять посредством хоть и владетельного герцога, но адмирала, а не «сухопутной крысы». Будут ли они или нет – не ясно, но надежда Великого князя не покидала. Да и дядю нужно куда-то аккуратно спровадить, дабы полезным делом занялся… как можно дальше от столицы.

Продолжая свою экспансию на север, Иван Васильевич в 1543 году организовал экспедицию к Обской губе. То есть к тому самому месту, где должна была появиться знаменитая Мангазея[58]. А главой небольшого отряда поставил приснопамятного и пока еще молодого Андрея Курбского. Того самого, что должен был в будущем пойти на предательство и, сбежав в Литву, пасквили обидные строчить не разгибаясь. Здраво поразмыслив, Великий князь пришел к выводу, что отъехать в Литву с Оби несколько затруднительно. Вот и направил своего потенциального недруга «за мехами и богатствами великими», то есть к черту на кулички.

Но не только вопросами Севера занимался Иван Васильевич. Скорее, это направление было для него факультативным. Ведь гросс-политик для несовершеннолетнего напрямую недоступен. Поэтому приходилось больше советы советовать маме, стоящей при нем регентом. Но так, по случаю. Когда удачно складывались обстоятельства. Сам же он сосредоточился на своей основной деятельности – своей «песочнице», где по малолетству «куличики лепил».

«Потешная слобода» к весне 1544 года раскинулась на берегу Яузы уже довольно широко. Причем, если поначалу она была застроена преимущественно крупными землянками и деревянными времянками, то уже к 1544 году почти полностью оказалась кирпичной.

Это стало возможно благодаря внедрению архаичной, древнеримской формы «силикатного кирпича». Известковый раствор перемешивался с речным песком, формовался, сушился и ставился в сухое, теплое место для набора прочности. Автоклавов у Вани не было, поэтому приходилось по старинке выдерживать месяца по три. Получалось очень просто, доступно и дешево.

«Потешные мастерские», нацеленные на переработку отходов известняковых каменоломен и речного песка, появились на берегу Оки еще в 1540 году. Но первый год все шло как-то ни шатко ни валко. Землянки технологические рыли да обустраивали склады-навесы, причалы и многое другое. А вот на следующий, 1541 год каждая такая мастерская сдала по пятьдесят-шестьдесят тысяч больших силикатных кирпичей стандартного размера. Да не монолитных, а со сквозными полостями, а потому не очень тяжелых для своего размера.

Выходило дешево. ОЧЕНЬ дешево. Каждый такой блок заменял добрый десяток обычных красных керамических кирпичей в кладке, а стоил едва в шестую часть от одного. И это с учетом амортизации подготовительного периода! Да еще и людей отвлекал совсем немного – по дюжине на каждую мастерскую.

Вот Иван Васильевич, опираясь на этот дешевый и удобный строительный материал, и превратил пойму Яузы в «силикатную долину». Большие, просторные казармы для потешного полка, мастерские, склады, общежития и прочие постройки. Все это двухэтажное великолепие выросло буквально за пару лет. Раз – и готово. Более того, для пущей красоты и эффекта Иван велел обсыпать все дорожки речным песком да щебенкой. Да не просто обсыпать, а потом еще и уплотнить, катая поверху большую бочку, полную сырого песка[59].

Слобода на глазах обретала вид зародыша настоящей цивилизации, а не той старой, разухабистой деревни. Серые силикатные стены всех домов побелили как снаружи, так и изнутри, предварительно оштукатурив глиной. Появились бесплатные общественные сортиры, одновременно с запретом гадить где попало в пределах слободы. «Народилась» коммунальная служба, которой вменили в обязанность вывозить всякий мусор и отходы, а также следить за чистотой улиц круглый год. Поставили большую общественную баню, пожарную каланчу и прочее. В общем, слобода получалась не только каменной, но и чистой да аккуратной. Для полноты идиллической картины оставалось только ночное освещение на улицах ввести да клумбы разбить с цветами. Но этого себе позволить Иван Васильевич пока не мог. И так вся эта возня с чистотой, гигиеной и противопожарной безопасностью сжирала немало средств.

Мастеровая часть слободы тоже преобразилась.

Здесь уже крутилась дюжина водяных колес, соревнуясь с десятком ветряков. Скрипели кабестаны, вращаемые людьми и лошадьми. Неутомимо стучали механические молоты, которых уже насчитывалось больше полутора десятков. Казалось, что вся «деловая» часть слободы непрерывно громыхала, скрипела, гудела, парила, дымила и пыхтела, то есть жила полной, насыщенной и совершенно непонятной для стороннего обывателя жизнью.

Здесь Иван Васильевич всеми силами пытался конвертировать свои теоретические знания в практические навыки подчиненных. Используя для того не только нанятых мастеровых и ремесленников, но и личный состав «потешного полка». Они ведь не всегда были заняты тренировками и учебой. А бойцов оставлять наедине с собой не следовало, тем более что «подсобное хозяйство» при полку стояло большое и работы хватало на всех.

Чего здесь только не было! Совершенно дурацким образом, но удалось наладить прокат низкоуглеродистой стали. Пока что нешироких полос, катаемых между двух чугунных бобин водяным колесом. Но и это было прорывом, открывающим очень широкие перспективы! Удачей закончились и опыты по выплавке тигельной стали по старинной персидской методе. О ней Иван Васильевич много раз слышал, читал и даже видео смотрел. Вот и освоил. Разве что с тиглями из белой глины пришлось повозиться, да «замес» подбирали опытным путем. Не остановившись на этом, он поставил маленькую печь для опытов по пудлингованию. Ваня слышал о нем, читал, видел схемы. Вот и пытался понять на практике, как это все работает. Не сам лично, разумеется, а силами «добровольцев» под его чутким руководством. Здесь же разместились и перегонные кубы, и пиролизные печи, и сапожные, столярные да портняжные мастерские, и пороховая мельница, и прочее, прочее, прочее. «Каждой твари по паре». По чуть-чуть, но разного, чтобы отрабатывать и набираться опыта. Да людей учить. Заодно присматриваясь, кто к чему более способен.

А под самым боком слободы стояла Большая Москва со своим огромным деревянным посадом…

– Пожар! Пожар! – истошно крича, влетел на территорию Потешной слободы всадник, щеголяя мундиром «потешного».

– Пожар? – удивленно переспросил Иван Васильевич, скосившись на Елизавету. Эта девица не усидела в Кремле и довольно скоро стала «хвостиком» будущего мужа, проводя много времени в Потешной слободе среди его задумок. Ведь он был тем единственным, кто относился к ней как к человеку, а не как к женщине, оную в те годы и полноценно разумной не вполне почитали. Вот и сейчас она была рядом.

– Посад горит!

Это была плохая новость. ОЧЕНЬ плохая. Пожары в Москве были жуткие из-за сплошной, очень плотной деревянной застройки и крайне узких улиц. Каждый раз гибла куча людей. Уцелевшие оказывались на улице без средств к существованию. Но главное, в каждый крупный пожар какая-нибудь сволочь обязательно пыталась поднять бунт в своих интересах.

Минуту Иван молча смотрел куда-то в пустоту.

Наконец он громко, отчетливо произнес:

– Выступаем!

– Что? – удивилась Елизавета.

– Полк поднять по тревоге! Выступаем в полном составе! Пики не брать!

– И обозным тоже выходить? – переспросил Юрий Васильевич Глинский, второй брат матери, приставленный после эпизода с нападением татар присматривать за Иваном Васильевичем постоянно. Оберегать его не только в еде и питии, но и вообще. Мало-помалу он стал втягиваться в текучку «потешной» жизни, докладывая о ней сестре.

– Всем! – отрезал Иван Васильевич и быстрым шагом направился к своему «летнему домику» в этой слободе. Требовалось облачиться в доспехи от греха подальше. В той толкучке всякое может произойти.

Полк вышел очень быстро. И, решительно зайдя к посаду с нужной стороны, взялся за дело со всей возможной яростью и страстью.

Артиллерия, выкаченная в упор, била ядрами по деревянным срубам буквально шагов с пятидесяти. И те разваливались, не выдерживая столь «ласкового» обращения. А молодые, неплохо откормленные ребята быстро растаскивали эти обломки в разные стороны. Зачем? Чтобы просеку искусственную организовать в плотной деревянной застройке Москвы.

Поначалу «потешным» пришлось даже оружие применять, чтобы разогнать больных на голову обывателей. Некоторые горячие головы с саблями на них бросались. Но обстановка была не та, чтобы уговаривать кого-то. Приходилось действовать очень жестко, чтобы не терять время. Зато потом, когда стала ясна задумка молодого Великого князя, посадские активно включились и начали помогать.

Так сообща и прошли город, словно раскаленный нож сквозь масло.

Зарядов извели – ужас!

Да, потушить не потушили. Слишком уж страшен пожар в средневековом деревянном городе. Просто так не управиться. Но успели локализовать и, по сути, спасли Москву. Не всю, но ее большую часть. Впервые, пожалуй, за всю столичную историю.

Елизавета тоже отличилась. В свои десять с хвостиком лет она проявляла характер и должную рассудительность. Ей хватило ума понять важность и критичность момента. А потому, самовольно прибыв к пожару, она приняла на себя командование санитарной ротой. Иван на эту просьбу лишь отмахнулся. Дескать, пускай там сидит и под ногами не мешается. Хоть начальником санитаров, хоть поварешкой, хоть варежкой. Лишь бы в огонь не лезла и не рисковала. Лизе как раз это и требовалось. Рисковать головой она не стремилась. Отнюдь. Она просто хотела поторговать лицом, оказавшись в нужное время именно там, где оказывали помощь раненым во время пожара. И не абы как, а в роли руководителя этого действа. Вертелась там со свитой. С людьми разговаривала, привлекая к себе внимание. Даже сажей где-то перемазалась для пущего антуража. Из-за чего эта малявка сумела заработать очень прилично очков репутации в глазах простого народа. Не хуже своего жениха, ведущего напряженную битву с огнем…

Глава 10

1545 год – 25 августа, Москва

Сигизмунд Герберштейн стоял среди прочих именитых гостей и наблюдал за развернувшимся перед ним действом. Совместив приятное с полезным, Сигизмунд вновь стал послом Императора Священной Римской империи в Москву…

К Карлу V Габсбургу сведения о делах московских приходили из самых необычных мест: из Италии, Франции, Англии. Даже из Мадрида послышались разговоры. Казалось бы, где Москва, а где Испания? Однако же. Вот и решил Кайзер проверенного в деле «старого коня» отправить снова на восток, дабы выяснить, что там такого происходит на самом деле.

Гостей, впрочем, и без имперцев прибыло довольно много.

Делегацию Англии возглавлял лично архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер[60], отправленный Генрихом VIII. Торговля с Москвой возрастала и становилась все более значимой. Особенно в связи с тем, что удалось обговорить вопросы транзита английского сукна в татарские земли. За долю малую, разумеется. Но для Англии это было важное расширение рынков сбыта и серьезный внешнеэкономический успех.

Кроме английской и имперской хватало и иных делегаций. Сюда прибыли и французы, и поляки, и литовцы, и датчане, и шведы, и голландцы, и даже представители Ливонского ландмейстерства Тевтонского ордена. Да что и говорить, если сама Курия почтила своим присутствием, прислав кардинала Алессандро Фарнезе[61]. Активная дипломатическая и коммерческая деятельность вкупе с завязавшейся международной перепиской дали свои плоды. О Москве узнали. О ней заговорили. Ею заинтересовались. И вместо мутной и призрачной окраины, где дикие люди-варвары живут бок о бок чуть ли не с псоглавцами, стал проступать совсем другой облик этой державы…

Иван Васильевич въехал в Спасские ворота Кремля на огромном белом дестриэ[62], купленном специально для этого действа во Франции. Богато украшенные седло и уздечка. Непривычные для Руси тех лет большие подковы[63] цокали по булыжникам мостовой, высекая искры от поступи могучего животного.

Великий князь восседал верхом, облаченный совершенно непривычным для Руси образом – в новенький комплект снаряжения «античного марсианина». Ну, то есть, «железяках», изготовленных с сильной и явной античной стилистикой, но на глазок, ориентируясь больше на визуальный эффект, чем на историческую правду. То есть в лучших традициях кинематографа.

Мускульная кираса гиппоторакса с характерными такими пластинами наплечников из ранней империи. Да еще украшенная во вполне «голливудском» стиле красными кожаными полосами на бедрах и плечах. Коринфский шлем, словно вынырнувший из фильма «300 спартанцев». Поножи и наручи позднего, классического греко-античного типа. Большой круглый аргивский щит, известный также как аспис или гоплон. На поясе фальката, называемая в старину кописом, а в руке – копье типа дори с древком из полированного ясеня.

В общем – красота. Но повозиться с этим пришлось изрядно. Прежде всего потому, что кузнецов, способных все это выковать из стали, пусть даже самой низкоуглеродистой, у Ивана не было. Пока не было. А комплект был нужен уже вчера. Поэтому пришлось пойти на банальность – изготавливать все это великолепие из бронзы. Сначала сделали модели из ткани, пропитанной воском. По ним слепили гипсовые формы, куда и отлили заготовки. Выправили их, а потом покрыли снаружи позолотой. Полностью и целиком все металлические части и оружия, и доспехов. Им же не воевать. Щит и доспехи изнутри обклеили дорогим шелковым бархатом красного цвета в тон гребня на шлеме. Мало того, позолоченное поле щита украшал большой чеканного серебра двуглавый орел, держащий в лапах меч и лавровый венок. Из одежды на Иване имелись только длинная красная шерстяная туника, короткие шелковые подштанники да сандалии с высокой шнуровкой.

Выглядело все это в сороковых годах XVI века необычно, эффектно и весьма вызывающе. Можно даже сказать – провокационно. Да, в Европе полным ходом шел Ренессанс и хватало людей, понимающих, что это и откуда. Хотя бы в общих чертах. Но Москва в те годы от нее была довольно далека…

Дополнял резонансный образ молодого монарха ровный слой пехоты, сверкающий начищенными лориками сегментатами и имперскими шлемами. Импровизациями на их тему, разумеется. Да, на плечах у них висели ружья[64], а на поясах фалькаты и редкие шпаги[65]. Но это было не так уж и важно. Главное в данном случае – это образ, впечатление, эффект. А он оказался на должном уровне. Местные ясно увидели границу между привычной стариной и новизной, которую в их представлении нес Иван. А иноземцы, прибывшие из Европы, прекрасно поняли тот масштабный корпус символов, набитый во все это представление, словно селедки в бочку.

Иван Васильевич проследовал между ровно выстроенными бойцами своего «потешного» полка. За ним чинно проследовали триста всадников. Их набирали из бедствующих поместных дворян, готовых променять на снаряжение, стол, жалованье и прочие прелести постоянной службы свои невеликие поместья. Все они восседали на аргамаках[66] и красовались латными полудоспехами[67], закупленными в Англии. Вид их дополняли пара рейтарских пистолетов в кобурах у седла, длинные тяжелые палаши, также притороченные к седлу, и фалькаты или шпаги на поясе. Совсем не типичные для Руси тех лет всадники ни по лошадям, ни по вооружению, ни по виду.

Процессия неспешно проехала мимо трибуны с гостями. Остановилась, заняв отведенное ей место возле не такой уж и просторной Соборной площади…

Еще в 1542 году молодой Великий князь послал новое посольство, но уже к Константинопольскому Патриарху. С пятью центнерами стеарина, многими мехами дорогими, книгой родословной и просьбой деликатной. А заодно и другим ключевым иерархам православным написал, описав просьбу и перечислив «вклад», чтобы Патриарх Константинополя не увлекся и не забылся случайно. Ну и лично кое-чего в подарок пообещал в случае поддержки с их стороны.

Что у них там были за «терки» и как иерархи договаривались, осталось за кадром. Однако Иеремия I Патриарх Константинополя и глава всех православных христиан таки добрался до Москвы. И не один, а в весьма представительной компании. С ним прибыли патриархи Антиохии, Иерусалима и Александрии. Вот эти четверо и стояли у порога Успенского собора, а за их спинами жался Митрополит Московский и всея Руси Иоасаф… Ну а как еще? На фоне таких зубров он откровенно терялся.

Иван Васильевич подъехал и спустился с коня. Не спрыгнул, а именно степенно спустился. Тем более что тяжелый щит и все прочее снаряжение не располагали к обезьяньим скачкам. Подошел к иерархам. Отдал щит свой подоспевшему подручному. Второму вручил копье. Снял шлем и доверил его третьему. После чего торжественно поклонился жрецам… священникам то есть. Прозвучали краткие приветствия, и вся эта процессия проследовала внутрь. И, выждав небольшую паузу, за ними устремились и наиболее знатные гости, приглашенные туда как свидетели…

То, что задумал молодой Великий князь, держалось в глубокой тайне. Только высшие иерархи церковные и кое-кто из самых доверенных людей знали правду. Да и то – в силу необходимости, а то бы и им не сказывали. Поэтому, когда на Ивана возложили золотой венец традиционного для Византии стиля[68], помазали миром[69], а потом обозвали сначала Августом, а потом еще Басилевсом и Автократором[70], народ слегка охренел. Да что народ – даже мама не знала до конца, что задумал сын. Подозревала, что Ваня просто так с такими именитыми священниками возиться не станет, но точно не знала, а на вопросы он лишь многозначительно улыбался.

Потом были торжественная литургия, причастие, подписание заранее заготовленного манифеста о восшествии на престол и, конечно же, вынос из собора на щите[71]. Том самом щите, который Иван держал в руках. Он стоял на нем весь такой торжественный и довольный, а «потешные» или, скорее, уже новые, легионеры ревели здравицу в честь своего Басилевса. Да и не только они. Прочие люди тоже вполне охотно рвали глотки, а фоном весело звонили колокола и били из пушек холостыми зарядами.

На первый взгляд ничего особенного не произошло. Подумаешь, князь, пусть и Великий, фактически нанял четырех патриархов, испытывавших острую нужду в средствах, для провозглашения себя красивым титулом. Ну Август? Ну Басилевс? Ну Автократор? И дальше-то что? А дальше наступала новая жизнь для той сословно-представительной монархии, что цвела и пахла на Руси уже не одно столетие. Бояре просто еще не понимали своего «счастья», крича и радуясь красивому действу наравне со всеми.

«Как дети», – думал Иван, как можно искренне улыбаясь и приветственно помахивая рукой. Со щита ему было хорошо все видно. Со щита, который держали на своих плечах четыре крепких легионера из самого первого набора. Никто вокруг и не догадался, что в этом был особый, можно даже сказать, глубинный символизм всей ситуации. Ведь легионеры происходили из простых селян да посадских детей. Чернь. Грязь. Быдло. Но именно на их плечах стоял первый Басилевс Руси…

Часть 2

Казанские дела

Скажу тебе так: будь осторожен в своих желаниях, ведь они могут исполниться. А потом ты будешь бодаться с последствиями.

Ольгерд фон Эверик. «Ведьмак»

Глава 1

1545 год – 3 октября, Москва

Достигнув совершеннолетия[72] и взойдя на престол, Иван Васильевич прямо сразу не бросился проводить какие-либо серьезные реформы. Выждал немного. Спровадил духовных иерархов домой. С подарками, разумеется. Проводил посольства иностранные. Подождал, пока бояре перестанут гудеть, обсуждая столь громкие сотрясения воздуха, что имели место быть в столице. И только тогда, когда все расслабились, он собрал Боярскую думу…

– Скажите мне, бояре, отчего наше воинство испомещенное такое слабое? – с явной провокации начал эту беседу Иван.

– Как же слабое? – удивились с мест своих многие бояре разноголосицей.

– А какое? Вот возьми да собери его в поход. И что мы там увидим? Испомещенное дворянство только о пашнях своих и думает да о крестьянах, а не о службе. И правильно делает. Потому что на местах нужен глаз да глаз. Иначе все прахом пойдет. Так что ни выехать куда надолго без урона земельному держанию, ни собраться ладно не получается. Сколько одних только нетчиков[73]! А? Притом у многих оправдание тому вполне сходное. И сколько мы с таких собрать воинства можем? И на какой срок?

Произнес Иван и замолчал. Он поднял довольно болезненный вопрос. Поместные дворяне, выступавшие фактически держателями классического феода, даваемого за службу, имели весь пакет стандартных издержек. А он был, мягко говоря, не актуален эпохе. То есть выступал серьезным анахронизмом.

– Чего молчите? – хмуро поинтересовался государь[74] после затянувшейся паузы.

– Так верно говоришь, – развел руками Михаил Иванович Воротынский. – Собрать испомещенных непросто. Да и не все из них могут выехать в поход, даже если прибудут по зову. У кого конь только один, да и тот дурной, а у иных и того нет.

– А еще вооружены худо, – согласился с ним Юрий Васильевич Глинский. – У многих ни панциря[75], ни шелома. Ежели сравнить с татарами, то и не хуже выходит. У них у самих большинство воинства в халатах. А если с литовцами? Или тем более с поляками?

– Хуже того, – продолжил Иван после этой заранее организованной поддержки, – ратному делу обучены они дурно. Ведь на земле своей только о делах сельских пекутся. Ни выезду конному не учатся, ни владению клинком, ни тем более доброй копейной сшибке. А посему в сражении зело нерешительны, словно юницы робкие пред мужем зрелым. Стрелы пустят да отходят, боясь за саблю взяться[76]. С татарами бодаться сойдет. Ибо те не лучше. А вот с Литвой или Польшей…

– Верно, государь, – вновь поддержал его Михаил Иванович Воротынский, строго следующий предварительному уговору. – Но как им иным-то быть? Землицей-то надобно тоже заниматься. Тем более что ее мало и любой недород или потеря рабочих рук по отходу там али смерти обернется бедой. Даже и такие поместные с тех земель больше не выедут. Не с чего им станет выезжать.

– Беда… – покачал головой Иван Васильевич, внимательно смотря на своих весьма задумчивых бояр. Они пытались понять, что государь там такого задумал. Вон как переглядывались из-под нахмуренных бровей. – Что скажете, бояре? Что предложите? Надо ли эту беду как-то разрешать? Или пусть нас враг воюет как ни попадя?

– Да что ты такое говоришь, государь?! – возмутились некоторые бояре. – Мы же добро держим удар. И от казанцев обороняем, и от крымцев, и от литвинов…

– А если они вместе навалятся? Что, если и Казань, и Бахчисарай единой армией выступят? Удержим их натиск? А если к ним Ногайская Орда придет с поддержкой? А если еще хан Хаджи-Тархана[77]? Перед объединенной степью устоим? Не в нападении, а в обороне? Что молчите? Понимаю, что степь ныне друг другу глотки рвет и объединиться сама не в силах. Но ведь есть султан османов, сын дочери хана Крымского из дома Герая. В Крыму сидит его родич. И в Казани тоже. А ну как в Хаджи-Тархане сядет? Не сможет разве султан волей своей собрать степь? И ногаи к такому походу легко присоединятся, и черкесы, и кабарда, и многие иные. Полагаете, такого быть не может?

– Может, – предельно хмуро произнес Александр Борисович Горбатый-Шуйский.

– А если Крым с Литвой сговорится, как не раз уже бывало? Да Казань в этот союз приведет по-родственному. Что, лучше нам от этого будет?

– Нет, – тихой разноголосицей произнесли бояре.

– А потому я спрашиваю вас: что делать станем? Для того вас и собрал, чтобы совет держать.

Бояре же только сильнее нахмурились и головы склонили. Делать-то в известной им парадигме было нечего. Земли доброй и угожей остро не хватало для должного испомещения воинства. А с тех небольших наделов, что выдавали большинству, лучшего ждать не приходилось. Ситуация усугублялась еще и тем, что в южных и восточных землях имелся острый недостаток рабочих рук из-за постоянных кочевых набегов, гробящих селян и уводящих в рабство.

И тут в дело вновь вступил Михаил Иванович Воротынский…

Надо сказать, что Иван Васильевич работал с этим «кадром» очень тщательно и не первый год. Подходы к этому человеку государь начал искать уже в первый год своего воплощения в этой эпохе. Знал Ваня, твердо знал, что командир из Воротынского добрый. А потому думал о том, как встроить его в дело свое.

Сначала требовалось сойтись. Найти общие темы для разговора. Понять, чем он живет, чем интересуется. Подружиться, добившись взаимного доверия. И только потом уже начинать встраивать в свои дела вполне классического аллодиального аристократа[78], каковым Воротынский и являлся. В один прекрасный момент Иван вызвал Михаила на откровенный разговор и поделился проектом военной реформы, чтобы обсудить в узком кругу, так сказать, да посоветоваться. Тот заинтересовался, оценив идею. Втянулся. Увлекся. И вот, когда психологически Воротынский оказался готовым, государь и предложил ему сделку, близкую по идее с той, что обыграл с дядей своим Михаилом Васильевичем Глинским.

Так или иначе, но выдержав нужную паузу, Михаил Иванович Воротынский встал, расправил плечи и, прокашлявшись, испросил права изложить думки свои. Государь подумал, что проект реформы, исходящий от боярина, будет воспринят мягче, чем от него лично.

Общая идея была проста, как два пальца в киселе. Если испомещенные разрываются между хозяйством и войной, то государю, как истинному благодетелю православному, надлежало им помочь. Как? Очень просто. Земли поместные свести в волости по тридцать тысяч четей в каждой. Над волостью поставить старосту, который всем хозяйством заведовать и станет. Помещиков же свести в роты по сто всадников, поставить над ними капитана и занять титульным делом. Тут и выездка, и махание клинками, и копейная сшибка, и прочее. А коли поход какой, то и мороки нет – рота поднялась и вышла в полном составе, не ломая себе голову делами хозяйскими.

Задумка не была локализована лишь малыми единицами – волостями. Воротынский, транслируя идею Ивана Васильевича, предложил волости сводить в уезды под рукой кастеляна, уезды в районы, ставя под префекта, а районы, в свою очередь, собрать в губернии под губернатором. Поначалу одну губернию, Московскую. Дабы посмотреть, как дело пойдет. А потом видно будет.

Таким образом получалось, что Московская губерния должна выставить двадцать семь добрых сотен конных в дальний поход хоть на месяц, а хоть и на год. И при оружии да броне, и обученных ратным премудростям, и при обозе. Да и с конями ситуация должна сильно выправиться, так как при каждом уезде полагалось держать по конезаводу небольшому для обеспечения нужд собственных.

Конечно, тех восьмисот десяти тысяч четей доброй и угожей пахотной земли, что требовалось для губернского ополчения, хватило бы для втрое большего поместного дворянства[79]. Но намного хуже обученного, снаряженного и вооруженного. А главное – с кучей проблем по сбору войск. Тут же выходило все без мороки и лишней возни. Государь приказывает воеводе, стоящему при губернии военным командиром. Тот транслирует его своим полковникам, которые по районам сидят. Те – майорам уездным, что должны капитанов волостных с ротами поднять… Быстро, стройно, удобно. Со всей губернии сбор в три дня! Раз – и две тысячи семьсот всадников доброго ряда уже под рукой государевой стоят. Да при обозе и запасах, оные положено было держать на местах в порядке и подновлять при необходимости.

Разумеется, для испомещенных, переводимых на новую форму службы, вводились и гарантии. Так, вдов их, коли кормилец помрет, общество должно было содержать пожизненно, а детей до вступления в брак или достижения восемнадцати лет. В случае увечья, не дающего выезжать в роте, содержание также сохранялось. Мало того, после двадцати пяти лет действительной службы поместные выводились в пенсион. Правда, семьи, увечные и старики не пустым балластом висели на обществе волостном или там уездном. Отнюдь. Они самым активным образом привлекались для иной различной службы на местах и помощи в хозяйственном устройстве…

Бояре возмущаться начали прямо с ходу и в немалом количестве. Чего только тут не выкрикивалось. И поруха старины доброй. И фактическое лишение испомещенных земельного держания. И уменьшение воинского контингента. И так далее. «Баба-яга», которая, как известно, «против», имелась всегда и везде, в любых эпохах да в товарных количествах.

Иван Васильевич ожидал такого развития событий, а потому заранее подготовился. Это ведь он только в церкви был Басилевсом и Автократором обозван. В реальности боярскую вольницу только еще предстояло сломать…

Погудели. Пошумели. И государь стукнул посохом о пол Грановитой палаты, призывая всех заткнуться.

– Михаил Иванович, – произнес он, – сам видишь, не все согласны с твоими думками. Не скрою, мне они по душе. Готов ли взяться за их претворение в жизнь?

– Готов, государь.

– А хватит ли времени? Удел твой далеко на юге. Ты ведь и сам в той же позиции, что и испомещенные. Службу надобно нести вдали от земель своих. Да со страстью и полной отдачей сил. Не захиреют ли земли твои без руки хозяйской?

– Так ежели назначишь держание из казны достойное, то и сдам я их. Дело-то важное. Что же я, без разумения?

Этот момент был заранее оговорен государем с Михаилом Ивановичем Воротынским. Тот поначалу желанием не сильно горел. Но позже согласился, глядя на успех дяди государя, ставшего первым в истории Руси адмиралом.

– Что скажете, бояре? – поинтересовался Иван Васильевич.

Добровольный отказ Воротынского от пусть небольшого, но удела сделал свое черное дело, выбив бояр из колеи. Они смутились и смешались, не зная, как отреагировать. Поэтому Иван, развивая успех, продолжил:

– Вижу, что супротив воли доброй никто из вас не возражает. Посему так и поступим. Михаил Иванович, принимайся за дела. – О том же, что было на самом деле обещано Воротынскому за успех, государь решил умолчать, дабы «не дразнить гусей». А то завистники мигом налетят да Михаила Ивановича заклюют, опасаясь его излишнего возвышения. И тот, кстати, был с Иваном Васильевичем полностью согласен.

Так или иначе, но государь указал, а Боярская дума приговорила претворение этой реформы в жизнь. Неохотно. Со скрипом. Но главное, что лед тронулся…

Глава 2

1546 год – 9 сентября, Москва

Иван Васильевич с удовольствием залез в теплую ванну и от блаженства закрыл глаза. Много ли людей в эти годы могли похвастаться большой, просторной ванной? Да с подогревом!

Ну а что? Государь он или погулять вышел? Чего в грязи-то сидеть? Как смог, так сразу «гигиенический уголок» себе организовал по высшему разряду. Один в Кремле, второй в Белой слободе, как ныне стали именовать Потешную.

Тут тебе и большая, просторная ванна, отлитая из бронзы да с подогревом от кованого железного булерьяна[80], стоящего в соседней комнате. А еще душевая кабина. Да, совершенно сельского типа, но душевая же! И умывальник с вполне приличным бронзовым смесителем. Зачем смеситель? Так горячую же воду государь себе пожелал организовать. Водогрейную бочку этажом выше поставил. Даже ватерклозет себе слепил, отлив из бронзы. Не в горшок же, как «прогрессивное человечество», гадить? Да, канализации и водопровода нет. Так и не беда. Из большого бака этажом выше вода исправно поступала и смывала весь «субстрат» аккуратно в выгребную яму, надежно изолируя запахи водяным затвором. Довольно идиллическую картину дополняла полка с гигиеническими принадлежностями и отделка помещения приятной шероховатой керамической плиткой. Ну и просторный камин, приятно потрескивающий ароматными дровами. Он тут не к месту, но очень уж хотелось.

В общем, красота!

Еще была баня. Но она для повседневных нужд совсем не годилась, даже если посещать ее два раза в неделю, а не раз, как все состоятельные люди.

Впрочем, вопросы гигиены оказались не самыми проблемными для государя. Ведь его молодое тело бурлило от гормонов, а эрекция была практически на все подряд. Зрелый разум держался, но кипел Иван изрядно. Конечно, он, пользуясь положением государя, мог с этим не иметь никаких проблем. Найти девицу или женщину для забав не стоило труда. Но Иван Васильевич прекрасно знал, что с 1495 года в Южной Италии началась эпидемия сифилиса, стремительно захлестнувшего всю Европу и Азию. Например, в 1497 году уже пошли заболевания в Великом княжестве Литовском, а в 1498-м – на Москве. Вот с тех пор эта зараза никак и не отступала. А Иван Васильевич не имел ни малейшего желания знакомиться с бледной спирохетой, вот и держался образцовым борцом за целомудрие.

Конечно, у него имелась невеста, буквально несколько месяцев назад ставшая физиологически пригодной для брака. А значит, он мог тащить ее под венец. Но тот же разум подсказывал, что она была еще слишком юна. И жертвовать ее здоровьем ради удовлетворения своей животной потребности он считал глупым.

Лиза… Лиза… она не росла красавицей, во всяком случае, по местным меркам. В те годы по всей Европе уважали пышек с жирком и целлюлитом. А тут худощавая девочка с излишне тонкими чертами лица, живыми глазами и густыми рыжими волосами.

За эти шесть лет, минувших с момента ее приезда, их отношения существенно потеплели. Детская травма, полученная из-за казни ее матери по надуманному обвинению, потихоньку отступала. Она все меньше и меньше ассоциировала замужество со смертью, в чем ей очень сильно помогала Елена Васильевна, уступив увещеваниям сына. Девочка отчаянно нуждалась в матери, и ей пришлось ее заменить. Хоть как-то. И надо сказать, получилось неплохо. Обе худые, рыжие, с вдумчивым ведьмячьим характером, то есть умные стервы, но не истерички. Разве что чертами лица разнились. А так – со стороны словно дочь с матерью. Что было быстро подмечено и сильно помогло делу.

Иван же со своей стороны поддерживал этот процесс. Да так, что даже не понял, как втянулся. Влюбился? Вряд ли. Просто эта рыжая девчушка как-то так вошла в его жизнь, что себя без нее он уже и не мыслил. Все эти умные беседы с точными вопросами, иной раз ставящими его в тупик. Настольные игры, которые ему пришлось спешно «изобретать», адаптируя под местные реалии. «Монополию», «Гвинт», «Мафию» и прочие. И тот салон[81], что образовался из их маленького междусобойчика любителей настольных игр. Государь даже не заметил, как туда помимо подростков стали захаживать и взрослые люди из аристократов да видного купечества. А потом и иностранцы изредка. Поиграть, а заодно и беседовать как промеж себя, так и с ним, Иваном Васильевичем, по самым разным темам. Где еще можно в такой неформальной обстановке с государем встретиться? Но как-то так сложилось, что «small talk» в салоне совершенно не складывалась. Каждый раз беседы оказывались если и отвлеченными, то весьма заумными. Иногда даже поднимались научные дискуссии, впрочем, осторожные.

Иван открыл глаза и вздохнул.

Как бы ему хотелось, чтобы этот временный недостаток – слишком юный возраст – их уже покинул. А Лиза сидела с ним в этой просторной бронзовой ванне обнаженной и шалила, заигрывая. Но увы… Он снова вздохнул и постарался сосредоточиться на других мыслях, дабы не потерять контроль над своими вновь вскипевшими гормонами…

Военная реформа Воротынского забуксовала сразу.

Да, бояре реформу приговорили, но поддержать на деле забыли. И даже напротив – охотно помогали тем, кто оказался против. Не открыто, разумеется. Месяц, всего месяц прошел, как все вокруг Москвы уже кипело и бурлило. А почему? А потому, что он, Иван Васильевич, осел, не обративший внимания на некоторые очень щекотливые нюансы.

Ключевой проблемой стало то, что земля, необходимая для формирования Московской губернии и выставления двадцати семи сотен всадников, по нормам поместного ополчения должна выжимать из себя восемьдесят одну сотню. И богатые помещики, которым вся эта реформа была как серпом по известному месту, охотно донесли столь нехитрую мысль остальным. Куда прикажете остальных девать-то?

Дальше – больше.

Эти ушлые «борцы за справедливость» озвучили вывод о том, что «на улицу» пойдут боевые холопы. Ну а что? В принципе, логично. Видимо, Михаил Воротынский и сам о том подумал. А вот Иван Васильевич упустил этот момент. И чуть-чуть не вляпался в большой и хорошо вооруженный стихийный бунт на ровном месте. Ведь они хоть и холопы, но боевые. Да числом тысяч в пять этих послужильцев поместных имелось, никак не меньше. Так что пришлось срочно принимать экстренные меры, тем более что огромная делегация «возмущенной общественности» явилась прямо под стены Кремля.

– Ложь! Это все ложь и поганый навет псов злобесовых! – максимально искренно возмутившись, воскликнул государь, после того как выборные донесли до него позицию общества.

– Но как же… – растерялись выборные, не ожидавшие такой реакции.

– Холопов боевых в новое губернское ополчение действительно верстать не думал. Но так что, взашей их, что ли, гнать? Такое только враг рода человеческого ляпнуть и мог! Что они, не воинского дела люди? Их по разряду выкупить я хотел. А потом в остроги поставить, дабы службу гарнизонную нести. И жить там же. Семьями обзаводиться да дела ремесленные вести, с коих налогов не платить, ежели без найма обходиться станут. А как десять лет отслужат, так и вообще вольными станут. И дети их вольными будут. И жены, даже ежели из холопок полных их брали. Я же, как государь, ряд с ними заключу на службу дальнейшую. Ну так что? Дурное дело я затеял? Я спрашиваю вас!!! Чего молчите?!

– Нет… – в разноголосицу ответили удивленные выборные, да и по толпе ропот пошел.

– Так какого же беса вы творите?! – взревел во всю свою молодую глотку государь. Получилось несколько потешно, но никто не улыбнулся. – Или вас какие злодеи подучивали? Ну? Что молчите?! Или хотите, чтобы все по старине осталось? Чтобы вы в холопстве своем так и померли? Кто вас подбивал? Ну?

В общем, поговорили. Иван Васильевич дал им три дня, чтобы выдать зачинщиков. Иначе он все отменит. Такой большой срок был нужен для того, чтобы эти самые зачинщики успели сбежать. Лишней крови он не желал. Однако снова просчитался.

Шок ушел. Мысли упорядочились. И боевые холопы пришли в неистовство. Свести столь нехитрый дебет с кредитом им вполне хватило ума. А потому и вывод напросился сам самый что ни есть мрачный. Дескать, богатые помещики специально пытались их руками сорвать задумку государя, дающую им свободу и верный кусок хлеба. Иван Васильевич старался, о них пекся… а они? Как псы шелудивые, чуть все не испортили…

Никто из зачинщиков не ушел.

Единицы, что сопровождали «возмущенную общественность», были убиты на месте. А остальные скоропостижно преставились на местах. Ведь Иван Васильевич импровизировал практически на ходу. Изначально он не хотел создавать иррегулярную пехоту – стрельцов. Однако пришлось. Так что заговорщики о задумке государевой узнавали только вместе с ревом вооруженных холопов, стремящихся восстановить свою нехитрую справедливость.

Обманул? Соврал? Несправедливость учинил! Есть такое дело.

Увы, в масштабах государства другие границы морали и иные у нее ориентиры. Он спасал свое положение и одновременно наказывал тех злодеев, которые попытались его «прокатить» и сорвать реформу. Впрочем, свои руки он кровью не замарал. Живых зачинщиков не было. Ему доставили просто несколько мешков отрубленных голов.

Семьи же изменников вместо того, чтобы охолопить[82], как полагается, помиловал и направил под руку Андрея Курбского на поселение у Обской губы. Вольными людьми, но без права выезда в ближайшие двадцать пять лет.

Как зачинщиков извели, так и реформа пошла, да без особых затруднений.

Реорганизация земельных угодий сформировала единые волостные кластеры, где спешно принялись строить станичные села для квартирования эскадронов. Конечно, некоторым помещикам да боярам пришлось поменяться наделами, чтобы устранить анклавы и чересполосицу. Но отреагировали они на это на удивление спокойно. Хотя оно и понятно. Кровавая расправа прошла слишком быстро и буднично. Это пугало и отрезвляло чрезвычайно. Да и становиться на пути пяти тысяч боевых холопов и почти трех тысяч помещиков, за которыми стоял сам государь и его пехотный полк, дураков не было. Слишком явно оказались обозначены ориентиры, методы и позиции. Малыш продемонстрировал зубки.

Конечно, кое-кого из помещиков и правда пришлось выселить на южные земли. Не всем же нашлось место в губернском ополчении. Но выселяли по уму – с подъемными да освобождением от службы на три года, дабы обустроились в новом поместье.

В общем, все завертелось, закрутилось, заработало. А Иван, удостоверившись, что Воротынский теперь вполне справляется, вернулся к своим делам. И если всю весну и начало лета они шли в спокойном, рабочем порядке, то в июле 1546 года пришло крайне тревожное известие. Оказалось, что лояльного и дружественного Москве хана Шах-Али, с таким трудом посаженного в Казани, выгнали из города, предпочтя там Сафа Герая[83] из крымского дома. Снова. Войска Ногайской Орды подошли к городу и разрешили династический вопрос в пользу Крыма.

Пришлось срочно созывать новое заседание Боярской думы.

Иван не тешил надежд в отношении дома Герай. Теперь при такой конфигурации война между Москвой и Крымско-казанской коалицией вновь оказывалась неизбежна. Год, два, три максимум, и нападут. Причем, скорее всего, всем скопом.

– Казань нужно брать! – решительно произнес Иван Васильевич, вставая с трона.

– Но государь… – возразил Иван Дмитриевич Бельский, – как ее брать-то? Сколько раз ходили?! Не счесть! А все без толку…

– Дед мой брал[84], и я возьму. Не с наскока, понятное дело. В поход идти без устроения да оружием под стенами казанскими бряцать ума великого не надобно. Брать ее нужно с умом, заходя издалека. Для чего вас всех и собрал. Михаил Иванович, тебе слово, – обратился он к Воротынскому.

– Воротынский. Опять Воротынский, – понеслись шепотки по Грановитой палате.

Тот встал, проигнорировав это шипение, развернул скрученные листы бумаги и начал вещать.

Иван Васильевич вновь постарался избежать представления плана от своего имени. Опыт военной реформы убедил государя, что нужно для реализации больших задумок использовать заместителей. Это и громоотвод в случае чего, и пространство для маневра.

Зачем это было нужно Воротынскому? С одной стороны, в нем взыграло честолюбие. Стать автором взятия Казани – почет и уважение. С другой стороны, деньги. Иван Васильевич выделил Михаилу Ивановичу небольшие доли в Северодвинском и Морском товариществах. Считай, зарплату прописал сверх того, что из казны ему было положено. Еще и так наличности отсыпал от щедрот своих. Но, разумеется, без огласки. А потом титулом маркиза отполировал сверху. Ну а что? Герцог у Ивана Васильевича уже имелся. Почему бы не слепить маркиза? Ему без разницы, а человеку приятно. Ни у кого ведь на Москве такого титула нет. Эксклюзив!

Ничего сильно хитрого Михаил Воротынский, транслируя идеи государя, не предложил. Обычные очевидности. Но их требовалось озвучить.

Создание флотилии крупных стругов для действия по речным коммуникациям. Что в том такого? Правда, маркиз Воротынский настаивал на «разделении труда», то есть делать отдельно большие ударные струги с сильным пушечным вооружением и отдельно десантно-транспортные. В общем, банальности, с точки зрения Ивана Васильевича, однако Боярская дума крови попила. Видимо, недавний опыт военной реформы сказался. Они-то, верно, думали тогда, что можно будет набрать попкорна да поржать над тем, как молодой государь дров наломает. А оно вона как вышло. Так что теперь рефлексировали и дули на воду, опасаясь вновь обжечься.

Что еще? Организация укрепленных магазинов с продовольствием и воинскими припасами по пути следования. Армейских складов то есть. Где-то подходящие крепости уже имелись, а где-то требовалось поставить остроги с нуля. Наведение мостов и организация маршевых просек по всему маршруту от Москвы до Нижнего Новгорода, а ежели получится, то и дальше. И прочее, прочее, прочее.

Кое-как за два дня дискуссий все утрясли, назначили ответственных, сроки, графики выполнения и так далее. Иван Васильевич именно что настаивал на том, что бояре не вообще этим займутся, а станут реализовывать в рамках графика и отвечать лично за результат. Что безумно не понравилось его «многомудрым советникам». Не привыкли они так. А возразить на то никак внятно не смогли. Ну разве может быть чем-то весомым фраза «не по старине»? Нет, конечно. Хотя Ваня так в лоб ее не отметал. Он встречно предлагал поделиться вариантом, при котором будет лучше. На нервах да с ходу выдумать красивых отмазок они не смогли. Так что этот подход и утвердили. Нехотя, разумеется. А чтобы все на тормозах не спустили, государь назначил комиссаров. Взял, значит, недругов старинных, тех, кого делом «озаботил», и поставил их приглядывать за тем, чтобы все в срок было исполнено да надлежащим образом.

– Ты как? Сдюжишь? – поинтересовался Иван Васильевич у маркиза, когда наконец все закончилось и они остались с глазу на глаз.

– Сдюжу, – устало усмехнулся он.

– А то ведь сожрут они тебя заживо. Вот не думал не гадал, что такие злобные. Видел, какие взгляды на тебя кидают? Мнится мне, что и отравить могут надумать.

– Завидуют, – произнес, пожав плечами, Воротынский. – Но ты правду говоришь. Эти псы и отравить могут. А куда деваться? Дело-то нужное. Авось пронесет.

– Хорошо, если просто пронесет, – сказал Иван, внимательно глядя Михаилу в глаза. Такое небрежение своей жизнью было для Вани странным. Впрочем, это дело Воротынского. На текущий момент свою главную роль он уже выполнил. А дальше? А дальше Государя устроят оба варианта. Выживет? Войска за собой поведет. Отравят? Возродится героем народным.

Зачем вообще Ивану потребовался этот поход на Казань? Ну стал Сафа Герай ханом. Ну и молодец. Пусть возьмет с полки пирожок с гвоздями и жует. Что, неужели не было других забот? Или страсть честолюбивая к славе не взыграла?

К сожалению, нет.

Проблема это была старая, комплексная и очень болезненная.

С одной стороны, с каждым годом все сильнее и сильнее проступал военно-политический союз степи. Да, сами эти гордые джигиты друг другу охотно перегрызли бы глотку. Но у них появился «смотрящий» в лице Османской империи. Крым уже был вассалом Великой Порты. Астрахань слаба и податлива практически любой силе в регионе. А Казань с каждым годом все сильнее и сильнее становилась «филиалом Крыма», пусть нехотя и неспешно, но ложась под османов. А это грозило перманентной войной на два фронта. А то и на все три, ведь Литва не будет стоять в стороне, наблюдая за этим «праздником жизни».

С другой стороны, имелся очень важный экономический аспект. Не нужно забывать о том, что фундамент экономики Казанского ханства стоял на двух китах: набеги и транзитная торговля. Нет, конечно, в тех краях имелись и другие отрасли народного хозяйства, в том числе довольно искусные. Но они все меркли на фоне этих титанов.

Торговля шла немудреная. Товары из ногайских степей и Каспийского региона подвозились, а из Руси вывозились. Удобно. Просто. Вкусно. И очень сытно. А главное – не нужно никаких особых усилий прилагать к тому, чтобы с комфортом «сидеть на трубе».

Не так чтобы эти прибыли так уж сильно манили Москву. Всем было предельно ясно, что как только уйдет Казань, придет кто-то другой и станет держать в тишине и покое торговый путь. Этот участок, во всяком случае. Что стоило и денег, и сил, и времени, и людей. Причем не таких уж и малых. То есть, в принципе, скрепя сердце Москва готова была мириться с этими транзитными потерями, если бы не набеги… О набеги! Египетская саранча в новой ипостаси! Что они собой представляли? Обычные разбойничьи налеты, разграбляющие и выжигающие сельскую местность, угоняющие на продажу в рабство молодежь да ремесленников и вырезающие всех остальных. Не Крым, конечно, но все равно очень чувствительно. Что в сочетании с малооправданными грабительскими наценками транзитной торговли превращало Казанское ханство в поистине кровожадного паразита без стыда и совести.

Ну и, наконец, с третьей стороны, Русь нуждалась в новых пахотных землях. Внутренние возможности для экстенсивной колонизации были практически исчерпаны, и требовалось банальное завоевание жизненного пространства. А в Среднем Поволжье доброй и угожей земли хватало. Да и река – тоже недурная кормилица. Рыбы там прорва. А там ведь еще и Кама вырисовывалась с ее весьма любопытными перспективами. В общем, есть где развернуться.

Вот и выходило, что по большому счету у Ивана Васильевича и выбора-то особенного не было. А помня заветы Макиавелли, затягивать и откладывать войну к пущей выгоде своего противника он не желал.

Глава 3

1547 год – 12 мая, Еленаполис[85]

Хан Сафа Герай выехал на берег Волги, с напряжением вгляделся туда, где у большого холма в устье реки Свияги остановилось множество кораблей и лодок кафиров[86].

– Ждут подхода войска, идущего по берегу? – поинтересовался он у своего верного друга и союзника Кул Шарифа[87]. Вопрос был больше риторическим. Со времен Ивана III походов из Москвы на Казань было много, и они все характеризовались наличием нескольких походных колонн, подходящих к Казани по частям. И надо сказать, что это обстоятельство защищало город лучше крепких стен, а все вокруг уже настолько привыкли к постоянному бардаку у русичей, что иного и не мыслили.

– Не думаю, – покачал головой имам.

– Тогда зачем они пришли? – спросил, немало удивившись, хан.

– По наши головы.

– Вот такой горсткой? Ты думаешь, они смогут ими взять Казань?

– Этой горсткой – нет. А тем войском, для опоры которого строится эта крепость, – да.

– Крепость? – удивился Сафа Герай и начал щуриться, приглядываясь.

От кромки левого берега Волги до холма у Свияги было несколько километров, из-за чего толком разглядеть дела кафиров было сложно. Впрочем, после нескольких минут напряжения сил хан согласился с имамом. Сам ничего толком не разглядел – глаза уже не те, но если его духовный лидер видит строительство крепости, то пусть так и будет.

– Нет, ну наглецы!

– И очень быстро работают, – спокойно добавил Кул Шариф. – Месяца не пройдет, как закончат стену…

– Ты считаешь, что эта крепостишка на холме станет большой проблемой, – усмехнулся хан.

– А ты полагаешь, что нет?

– Наступит зима, и мы заглянем в гости. Нам там крепость пригодится. Это ведь вон как ладно задумали. По зиме возьмем их острожек и станем через него Волгу держать крепче прежнего.

– И давно наши воины брали крепости?

– Крепости? Острожек же…

– А ты не помнишь того холма? – удивился Кул Шариф.

– Холм помню, но вижу очень плохо. Больно далеко, – нехотя признался хан.

– Они весь холм занимают. Там острожек выйдет побольше Казанской крепости.

– Не может быть! – ахнул хан. – Хотя нам же лучше. Они до зимы не смогут закончить стены.

– Я же говорю: месяц – и закончат. Может, два.

– Но как?!

– Твои глаза уже слабы, но я вижу больше. Когда нам донесли о прибытии кафиров к острову? Сколько дней прошло? А там уже с десяток клетей[88] собрано. Не знаю, пересыпаны они землей или нет, но стоят. А внизу, у холма разгрузка со стругов идет. Видишь, сколько их? А вон там видишь плоты? Целая прорва плотов! Кажется, что там целый лес, порубленный и оструганный, к берегу прибило. Или ты думаешь, они там случайно оказались, принесенные рекой по половодью? Кафиры заготовили все для крепости и спустили по реке… Месяц, может быть, два, и стены замкнутся, сделав ее неприступной.

– А орудия нам на что? – повел бровью хан. – Уж от Казани до Свияги мы их по зиме как-нибудь доставим.

– И много ты настреляешь тюфяками?[89] Стены дробом каменным ломать собрался?

Так и беседовали. А с другой стороны реки за ними наблюдали самым пристальным образом. Ведь в этом рискованном деле требовалась трепетная бдительность и обостренная внимательность…

Алексей Данилович Басманов[90], командующий боевым охранением крепостного строительства Еленаполиса, давно заметил татар на левом берегу Волги. Сначала несколько всадников, помелькавших да сгинувших с глаз долой. А потом и целую делегацию.

Басманов был человеком контрастов. С одной стороны, отчаянно храбрый и решительный. С другой – грубый, склонный к насилию, алкоголю и балагурству разного толка. На высокие посты такого не поставишь без тяжких и далекоидущих последствий. Но на роль командира отряда на самом переднем крае боевых действий Алексей Данилович подходил идеально. Там он находился в своей стихии.

Так вот.

Заприметив «крупную делегацию», Алексей Данилович сделал то, что должен был. А именно поднял по тревоге вверенный ему личный состав и вывел свои пять боевых стругов на реку. Несложно было догадаться о том, что казанцы попытаются вмешаться в строительные работы.

Боя как такового не было.

Да, собственно, никто не пытался, не щадя живота своего, прорваться и победить. Казанцы проводили разведку боем, прощупывая гостей. А Басманов огрызался максимально жестко, по-взрослому, дабы, не дай бог, супостат не подумал о том, что противник слаб и его можно раздавить.

Большие боевые струги вышли кильватером и, не подпуская противника, открыли беглый огонь из трехфунтовых пушек. Их каждый «вымпел» нес по восемь штук, концентрируя при необходимости с нужного борта. Так что сорок таких пушечек и встретили казанскую москитную флотилию. Сначала ядрами, а потом и несколько раз тяжелой кованой картечью да поддержав с гаковниц[91] и пищалей.

Причесали. Несколько скорлупок удалось даже утопить. Да и много ли надо большой лодке? Ну и разошлись. Боевые струги спустились своей колонной ниже по течению, и, пока разворачивались, казанцы отступили. Само собой, сняв выживших с передовых лодок, превращенных картечью и пулями в локальный филиал живодерни.

Кул Шарифа, что наблюдал за сражением с берега, удивила частота пушечных выстрелов. Он-то рассчитывал на один-два залпа. Ну, может быть, три. Все-таки водоплавающие лоханки не лошади, скорости скромные. А тут такая удивительная скорострельность! Каждые тридцать ударов сердца большие струги русичей окутывались пороховыми дымами. Среди же корабликов и лодок казанцев лихо вставали султаны воды от ядер либо множественные картечные всплески. Да щепки летели во все стороны. Да люди гибли многие. Унитарно-картузное заряжание[92] для столь легких орудий сделало свое грязное дело. До смешного. Их заряжали так же быстро, как и ручные пищали.

Наблюдатели не знали о том, что шведские канониры времен Густава II Адольфа всего век спустя благодаря унитарно-картузным выстрелам и высокой выучке умудрялись давать по четыре-пять, а иногда и по шесть выстрелов в минуту. И что тот уровень, который показывали артиллеристы Басманова, был еще очень и очень скромным показателем. Могло быть много хуже.

Первая попытка натиска провалилась.

Сафа Герай и Кул Шариф сделали правильный вывод и больше вот так в лоб не пытались прорвать оборону защитников Еленаполиса. Но никто не сдался и не опустил руки. Все лето, осень и особенно зиму продолжались военные операции. Один-два раза в месяц они проводили относительно крупные налеты, а мелкие пакости шли каждые два-три дня.

Самым острым оказался момент, когда подошли союзные астраханские контингенты по правому берегу Волги и удалось наконец переправить войска из Казани. Несколько дней подряд были «горячи». Хуже стало только тогда, когда встал лед. Вся флотилия речная, к счастью, заблаговременно отошла к Нижнему Новгороду. Этим только и спаслась, потому как казанцы охватили Еленаполис полным кольцом осады и даже попытались обстрелять из двух кулеврин[93], доставленных из Астрахани. Но калибр подкачал – оказался слишком маленьким. Поэтому все, чего добились эти орудия за месяц обстрела, стало сильное повреждение внешнего периметра пяти клетей стены. Неприятно, но вполне терпимо.

Рискованное мероприятие. Зачем же Иван Васильевич с ним связался? Так ведь его реципиент в этом теле в свое время все это выдумал, а оригинальный Иван Васильевич был весьма и весьма толковым мужчиной, хоть и практически необразованным. У него хватало разумных дел и решений.

Как же так? Умный и необразованный? Современники же отзывались иначе?

Все так. По меркам своей среды Иван Васильевич был невероятно хорошо образован. Другой вопрос, что уровень этой самой среды отличался ничтожно низкой квалификацией, на фоне которой блистать оказалось совсем не сложно. Читать-писать-считать умеешь? Голова! А если еще один-два языка знаешь, то натурально философ.

Плохо? Есть такое дело. Ну а как иначе? Учебных заведений-то в Московии до середины XVII века не существовало от слова совсем. Вообще. Никаких. В принципе. Доходило до смешного – православные священники из Руси ездили учиться в христианские семинарии на территорию османов, бывших, на минуточку, мусульманами. Кошмар! Цирк! А ведь это печальное обстоятельство усугубляло еще и то, что во времена Ивана IV Васильевича духовно-идеологическая изоляция напрямую отрицала всякие знания, идущие от латинян, как духовно грязные и опасные для спасения души. Картина маслом!

– И в то время как все прогрессивное человечество уже вовсю жжет ученых мужей на кострах, нам даже на кол посадить некого! – шутливо заявлял Иван Васильевич своим боярам во время очередного обсуждения образовательного вопроса. – Ведь у нас этой нечисти по пальцам учет! Лишних нет! – продолжал убиваться государь в своей кровожадной сатире. Он прекрасно знал, что в Европе на кострах жгли только философов, богословов и прочих сатанистов[94], а людей действительно полезных особенно не притесняли, ибо ценили. Впрочем, эту деталь он вполне осознанно опускал, не акцентируя на ней внимания как бояр, так и духовенства.

Обновленный Иван Васильевич, в теле которого с комфортом разместился гость из будущего, не страдал от недуга своего реципиента и мог похвастаться очень крепким образованием и широким кругозором даже по меркам начала XXI века. Но бросать эту проблему, оставляя все как есть, не имел ни малейшего желания. Это ведь с ним вон как хорошо сложилось. А что будет потом? Откат обратно, в «просвещенный неолит»? Поэтому сразу после коронации занялся этим вопросом вплотную. Масштабно развернуться, конечно, Иван Васильевич не мог. Тупо не хватало ни денег, ни учителей, ни учебных пособий. Последние два пункта так и вообще отсутствовали как категория. Поэтому для начала он утвердил Новый Пандидактерион[95] в формате фактически обычной школы.

Хотелось бы замахнуться на большее, конечно. Но никаких возможностей в том не имелось. Начинать приходилось с малого. Однако отбор учеников шел строго по уму, без оглядки на происхождение. А после шел суровый отсев всех, кто не успевал или не желал учиться. Иван Васильевич не мог себе позволить тратить столь крошечные ресурсы на всех подряд. Ему были нужны только лучшие из тех, кто чего-то хочет добиться в своей жизни. Со своей стороны, государь в полном объеме оплачивал их проживание, питание и учебный процесс. Ведь одаренными бывают люди из разных слоев общества. Так что даже крестьянский сынок, прибывший в рванье и приятно удививший умом, охотно вливался в учебный процесс.

Приглядывать над процессом Иван Васильевич поставил свою маму, освободившую к тому моменту пост державного регента. Ее деятельную натуру требовалось чем-то занять или в монастырь спровадить. Но разбрасываться верными людьми государь не желал. Да и мать. А значит, вероятность предательства очень низкая. Вот и загрузил он ее общественно-полезной нагрузкой, как в свое время Басилевс Константин I Великий свою маму Елену[96] подрядил на духовное сподвижничество.

Учебные пособия технического и естественно-научного толка, правда, Ивану Васильевичу пришлось писать самому. Просто потому, что больше некому. А вот все остальное он оставил маме. Заодно нагрузив и другими весьма полезными делами: госпиталем, термами, типографией и библиотекой. Само собой, с приглядом своим да советом. Но фронт работы большой, все новое, непривычное, так что Елене Васильевне однозначно будет чем заняться.

Задуманный госпиталь имел не столько лечебное значение, сколько политическое. Занявшись его созданием, Иван Васильевич вступил в переписку с Великим Магистром ордена Иоанна Иерусалимского. Да-да, с тем самым Мальтийским орденом, что стоял в XVI веке как кость в горле у всего исламского Средиземноморья. Государю предстояла тяжелая борьба с вассалами и союзниками Османской империи, а потому он продолжал совершать далекоидущие дипломатические ходы самого разного толка. Заодно при его госпитале должна была открыться лаборатория для пущего изучения болезней. Именно там, в некотором отдаленном будущем, получив хоть сколь-либо вменяемые кадры из числа врачевателей, он хотел освоить ту же прививку от оспы и прочие крайне полезные вещи.

Термы были особым проектом. Бани на Руси существовали издавна, как, впрочем, практически во всей Европе и у ряда ее соседей. В разных формах, но все же. Однако они были, как правило, маленькими и частными. А Иван Васильевич хотел, во-первых, сделать их большими, во-вторых, публичными для всех желающих, готовых эту радость оплатить, а в-третьих, с сильным пересечением с древнеримским образом. В античности термы были не только и не столько помывочным местом. Римляне фактически создали прообраз фитнес-центров. Тут тебе и собственно баня – кальдарий, и айлептерий для массажа и косметических процедур, и бассейн для плавания, и палестра для физических упражнений, и многое другое.

С типографией все было достаточно просто и ясно. А вот библиотеку предстояло делать совсем непривычным образом как для Средних веков, так и для Нового времени и даже XXI века. Иван Васильевич решил ориентироваться на Александрийский мусейон, имевший в своем составе в том числе и библиотеку. В упрощенном и облегченном формате, разумеется. Фактически Елене Васильевне предстояло создать хранилище книг и кунсткамеру[97] в одном флаконе, то есть собрание диковинок.

Вопрос согласования всех этих дел с духовенством прошел на удивление просто и легко. Началось все с учебного центра. Митрополит прямо вступать в конфликт с государем не стал, ведь тот явно указал на попытку возродить традицию старинной православной учености. Однако, когда зашла речь об учебной программе, Иоасаф попытался превратить Пандидактерион фактически в духовную семинарию. Но был послан в достаточно жесткой форме с отсылкой на Иосифа Волоцкого. Иван так митрополиту прямо и сказал:

– Отче, как говорят по такому поводу иудеи, ты либо крест сними, либо чресла свои уже чем-то прикрой!

– Что-о-о-о-о-о?!

– А то! Сам смотри. Либо мы стоим с тобой за благость слов Иосифа Волоцкого, либо к нестяжателям склоняемся. Ежели по словам учителя твоего жить, то митрополия сама себе духовную семинарию поставить должна. Земли-то ей вон сколько отсыпали. Почитай, только у меня больше, да и то ненамного. А если по заветам нестяжателей жить, то я, безусловно, поддержу вас и поставлю семинарию. Да вот одна беда – земли монастырские отдать придется в казну и десятину упразднить. Богу божье, кесарю кесарево. Так, что ли, говаривал Иосиф Волоцкий? Вот! А ты чего предлагаешь? Хочешь и божье, и кесарево в одни руки взять? Не по-людски! Ой не по-людски!

Митрополит очень быстро отстал от государя и притих, без возражений проглотив и госпиталь, и термы, и прочее. Намек-то был дан ему предельно ясный. Чего уж тут не понять?

Великий князь Московский Иван III Васильевич всего полвека назад едва не склонился к нестяжателям. Все буквально на волоске висело. Многие именитые придворные, не скрываясь, держались за это течение. Да чего придворные? Митрополит Зосима[98] сам стоял! Кошмар и ужас! С огромным трудом этот кризис удалось преодолеть – Василий III взошел на престол только благодаря последовательной поддержке иосифлян, а потому благоволил этому духовному течению и всецело его поддерживал. И вот теперь первый возрожденный Басилевс заявляет, что его долг уплачен. Не прямо, а аллегорично. Но все же.

Знал ли митрополит, что Иван Васильевич банально не понимал глубинный смысл своего заявления? Конечно, нет. Если бы Ваня понимал, то не рискнул такое говорить. Пока, во всяком случае. Однако это не помешало Иоасафу изрядно струхнуть и замолчать. Тем более что Максим Грек[99], один из выдающихся духовных лидеров нестяжателей, был государем приближен и поставлен во главе Успенского собора Московского Кремля и даже стал его духовником. По другим причинам. Но в глазах митрополита это теперь уже не имело совершенно никакого значения…

Глава 4

1547 год – 2 июня, Москва

Иван Васильевич задумчиво смотрел в окно, а перед ним покоилось объемное письмо из Лондона на десяти бумажных листах, прямо поверх подробного финансового отчета о торговых операциях за 1546 год. Его только-только удалось свести, закрыв дебет с кредитом по итогам сведений, поступивших вместе с весенними кораблями, прибывшими в Холмогоры.

В январе 1547 года умер Генрих VIII Тюдор, уступив престол своему малолетнему сыну – Эдуарду VI. Умирал он страшно. Судя по косвенным признакам, Генрих страдал от сахарного диабета, из-за чего рана на ноге совсем не затягивалась. Это вогнало правящего Тюдора в депрессию, а привычное обжорство приобрело совершенно кошмарные формы. Так что король Англии умер, предварительно самым скотским образом заплыв жиром и потеряв всякие остатки человеческого облика. Даже передвигаться самостоятельно уже не мог. Грустная и печальная история.

Но главное не это.

Главное – торговля!

Основной объем вывозимой из Холмогор продукции, конечно же, составляли сосновый деготь, пенька и мех. А вокруг их доставки к Холмогорам активно стала развиваться целая логистическая индустрия. Еще совершенно сырая, но она уже в 1546 году смогла пропустить через себя по триста тысяч пудов[100] в обе стороны. Много это или мало? В привычных мерах порядка пяти тысяч тонн, что для легкого речного транспорта было достижением. А по сравнению с самым первым годом освоения пути рост более чем в пять раз за семь лет. Солидно! Внушительно!

Завершилось строительство опорных фортов-факторий на всем протяжении пути. Вдоль реки пролегла грунтовая дорога категории слегка облагороженной просеки. Наведены деревянные мосты. Начата, пусть и ограниченно, но конная проводка действительно больших барж с высокой удельной нагрузкой. Для чего в Англии стали тяжеловозов закупать. А это значит что? Правильно. Имелись все шансы увеличить пропускную способность еще больше. До самой Вологды тоже пути облагородили. Оборудовали нормально волоки. Подновили дороги. Навели деревянные мосты вместо бродов. В общем, жизнь закипела.

Лапу на прибыли северного торгового пути государь не накладывал. Брал, конечно, но без фанатизма. Налоги со сборами для порядка да долю свою как акционер. Но не больше того. Цели-то ведь были совсем иные. Главное в этом деле – дать людям мотив, стимул и хорошую норму прибыли, заставляющую проявлять инициативу и рвать жилы. Процесс, само собой, на самотек не пускал, дабы «невидимая рука рынка» дров не наломала, но и не греб под себя безудержно.

Кроме того, Ивану Васильевичу нужен был надежный логистический канал в Западную Европу. Литва и Польша были откровенно враждебны. А Балтика – очень сложный регион. Тут что ни война, то торговля встает раком. А ведь еще есть и Дания, сидящая на проливах и берущая с них пошлину немалую. Ни товары толком не закупить или продать, ни специалистов найти. Да и норма прибыли очень скромная из-за множества посредников плюс пираты с каперами. Да, безусловно, нужно выходить и драться за Балтику, но дело это непростое и крайне небыстрое. Как показал пример Петра Великого, даже обретя хорошие порты в Финском или Рижском заливах, радости особой и выгоды это не принесет.

Ну и в-третьих, государю требовалось оборудовать нормальную транспортную магистраль в Холмогоры и далее на север, причем желательно не за счет казны и не из-под палки.

Вот как-то так. Благотворитель – не благотворитель, но жадности старался не проявлять. Дескать, о купцах печется да прибытках их. Впрочем, себя он таки не забывал. Но как? Ведь основной объем торговли лишь немного отфильтровывался в казну. Все дело в том, что Иван Васильевич решил участвовать в этой торговой забаве не только как государь, но и как один из купцов-промышленников. Только ставку сделал не на привычный товар, а на компактные и дорогие вещи…

Из затеи Ивана Васильевича по изготовлению маргарина и стеарина, ну, то есть персидского воска, к лету 1547 года уже выросла целая индустрия, вовлекшая совокупно почти тысячу человек.

В начале каждой зимы союзные татары из Касимова поставляли в Москву жирных и уже недурно обросших овец. Партиями, чтобы их сразу можно было пустить в дело.

Состриженную шерсть промывали холодной водой и пропаривали, получая поташ. Не так чтобы и много, но даже эти полсотни килограммов поташа с каждой тонны сухой шерсти были делом очень и очень неплохим[101]. Впрочем, здесь поташ еще от соды не отличали, и промышленного применения он пока не имел[102]. Никто не знал, для чего он нужен. Ну в отличие от Ивана Васильевича, имевшего очень большие виды на этот ценный продукт.

На этом, впрочем, переработка шерсти не заканчивалась. Ее передавали женщинам окрестных сел и деревень для чесания, мытья и прядения в нити. Да принимали потом по строгим нормам, оценивая толщину сечения нити и ее равномерность, исходя из чего и платили за работу. А дальше заряжали все это в примитивный ткацкий станок… механический, дающий на выходе полотно саржевого плетения аж в метр шириной. Столяры, озадаченные государем еще в 1541 году, возились с конструкцией почти три года. Общий принцип понятен, но вот реализация… А как получилось – переделали начисто, да с медными и баббитовыми узлами трения. Ну и запустили в дело. До того-то оно, конечно, ткали по старинке, медленно, ручками да только узкие полотнища. А тут прорыв!

Самих же овец забивали и разделывали. Шкуры на кожи, мясо в пищу, жир перерабатывали в маргарин и персидский воск, а кости шли на выделку костяного фарфора. Ну а что? Белую каолиновую глину нашли, а смешать ее с костяной золой и обжечь при температурах около полутора тысяч градусов проблем особенных не составило. Примитивные индийские тигельные печи, появившиеся на заре первого тысячелетия, легко разогревались и сильнее, а изготавливались ну натурально чуть ли не из «говна и палок». Оставалось дело за малым – отработать технологию методом научного тыка и научиться лепить изящную, красивую посуду под данный тип керамики.

Иными словами, овец разделывали полностью. Даже оставшиеся органические отходы отправляли в селитряные кучи…

Почему все это делали зимой? Из-за маргарина. Объем производства серьезно возрос, и московский рынок его уже не мог переварить. А совсем скидывать цены на него Иван Васильевич пока не хотел. Не время. А так, засолив и заморозив, маргарин довозили и до Литвы, и до Ливонии, и до Казани.

А вот персидский воск и костяной фарфор уходили почти полностью на экспорт в страны Западной Европы. Прежде всего в Испанию, где уже началась революция цен, и прибыли были просто баснословные.

Другим ключевым экспортным товаром государя стали так называемые солнечные лампы.

Ничего сложного в них не было.

Обычный медный лист осаживался по деревянной форме до параболического профиля. Потом полировался изнутри до зеркального блеска и покрывался золотой амальгамой. Получалось очень неплохое металлическое зеркало, в фокусе которого выводилась форсунка ацетиленовой горелки[103] самого примитивного вида. Вроде светильника горняков из XIX века. Только емкости под карбид и воду ставились внушительные, дабы обеспечить продолжительную работу. Ну а далее вся эта радость упаковывалась в красивый чеканный, посеребренный медный кожух.

Что на выходе?

Вариант прожектора Кулибина, прекрасно подходящий для яркого освещения больших залов. Из-за чего в Испании и Франции эти игрушки вызвали буквально фурор, уходя поистине по заоблачной цене. В среднем удавалось выручить по пятнадцать-двадцать тысяч флоринов[104] за каждую солнечную лампу. И это не считая взяток за право купить вне очереди. А ведь еще и астральная соль, то есть карбид, денег стоила, и немалых.

Вот так государь и «выживал». С одного только маргарина, персидского воска, солнечных ламп, астральной соли и костяного фарфора за 1546 год чистой прибыли пришло два миллиона рублей серебром. Два миллиона! Плюс от северной торговли в казну пошлинами и сборами прилипло около двухсот пятидесяти тысяч. Много это или мало? Чудовищно! Просто потому, что в 1530 году, на момент рождения государя, годовой бюджет Великого княжества Московского насчитывал от силы шестьсот тысяч. А тут два миллиона только с личной торговли!

В этот самый момент, когда Иван Васильевич думал о деньгах с блаженным выражением лица в стиле Скруджа МакДака, скрипнула дверь и в кабинет зашла Елизавета.

– Ты уже знаешь?

– Да.

– Поздравишь? – с легкой ехидцей поинтересовалась невеста.

– Вообще-то я хотел выразить соболезнования. Все-таки это был твой отец…

– Который отрубил моей матери голову, просто потому, что захотел взять в жены другую, – холодно произнесла Елизавета, а глаза ее сверкнули.

Иван Васильевич встал, подошел и как можно нежнее обнял девушку, прижимая к себе.

– Знаешь, как он умер?

– Как свинья!

– В юные годы люди всегда так категоричны…

– Тоже мне старик… – фыркнула Елизавета.

Вместо ответа Иван нежно и осторожно поцеловал ее в шею. Потом еще. Еще. Запах ее тела встретил живой отклик у гормонов, вызвав соответствующую реакцию. Не бесподобный букет из пота и прочих продуктов жизнедеятельности, а аромат чистого женского тела. Чуть прикусил ей мочку уха. А потом они целовались и обнимались. Долго, мучительно долго. И ему потребовалось приложить огромные усилия, чтобы не пойти дальше.

– Почему? – чуть закусив губу, спросила Лиза. – Я же вижу, что ты жаждешь…

– Потому что ты еще молода. Твое тело еще растет, развивается. И если мы зачнем дитя, то оно станет забирать у тебя всякие живительные соки. И либо ребенок родится больным, либо ты пострадаешь, зубы там выпадут, волосы, зрение пропадет или еще какая гадость случится. А так дело не пойдет. Жертвовать твоим здоровьем ради поспешного рождения наследника глупо.

Елизавета внимательно посмотрела в глаза Ивану, пытаясь найти там лукавство.

– Чего ты смотришь? Я прекрасно понимаю, что жена – это нечто большее, нежели просто женщина для удовольствия и рождения потомства. Она есть соратник и сподвижник, который прикрывает спину мужа как телесно, так и духовно. Только сообща, объединившись, мужчина и женщина могут раскрыться и добиться настоящих высот. Что? Я говорю что-то не то? Или, может быть, ты хотела бы видеть во мне своего отца, который держал женщин за не вполне разумных самок человека, пригодных только для спаривания?

– Нет! – воскликнула Елизавета, побледнев от злости и задрожав.

– Я люблю тебя, – мягко улыбнувшись, произнес Иван и обнял ее, крепко прижимая к себе. После чего продолжил уже шептать на ухо: – Потому и сдерживаю свою страсть, дабы не навредить тебе. Я хочу, чтобы ты была жива, здорова и счастлива рядом со мной.

Вроде ничего такого не сказал, но Елизавета зашмыгала носом, а потом и заплакала. Иван Васильевич никогда не видел, чтобы Лиза плакала. Даже когда та была совсем малышкой семи лет. Она всегда держалась собранно и стойко. А тут взяла и, уткнувшись ему в плечо, разревелась.

Тяжелые психологические последствия детской травмы Елизаветы, оставшиеся после семейной трагедии, продолжали отступать, терпя поражение за поражением. Государь выбрал образ антипода, стараясь быть не таким, как ее отец, а действуя на контрасте. Это оказалось несложно. Отыгрывать образ этакого вздорно-импульсивного бабника, занимающего по совместительству должность увлеченно-безалаберного алкоголика, было бы на порядки сложнее. Во всяком случае, ему. Очень уж безудержной была у Генриха VIII страсть ко всякого рода телесным удовольствиям. И к обжорству, и к алкоголизму, и к разврату, и к охоте, и к прочему, прочему, прочему. Во всем этом деле он просто не знал меры…

Прижимая к себе эту худенькую ревущую девицу, Иван Васильевич вдруг ощутил легкую тревогу. Почему? Что не так? Вроде же все хорошо складывается. Попытки проанализировать источник беспокойства увели его далеко… очень далеко и только усилили тревогу.

Молодой Эдуард VI, безусловно, уступит натиску герцога Нортумберленда и напишет завещание, лишая католическую сестру Елизаветы престола, после чего «внезапно» заболеет и сгорит буквально за полгода. Однако Лондон не примет «неожиданную королеву» – позиции испанской партии окажутся слишком сильны, и леди Грей вместе с ее союзниками схватят, осудят и казнят. На престол взойдет Мария Тюдор, та самая, в честь которой потом сделают коктейль «Кровавая Мэри». Эта умная и мягкая женщина не сможет противиться кровожадной воле католической партии. А потому усидит на английском престоле лишь несколько лет. Ее отравят протестанты, в этом Иван Васильевич не сомневался.

А что будет дальше?

Содом и Гоморра! Лоб в лоб сойдутся два могущественных лагеря: испано-имперские силы во главе с католиком Филиппом Испанским и франко-шотландские во главе с молоденькой католичкой Марией Стюарт. В то время как протестанты Англии будут против обеих претендентов. Англия погрузится в пучину войны за английское наследство. А ведь ровно сто лет назад закончилась Гражданская война, вошедшая в историю как Война Алой и Белой розы…

Ладно. Война, значит, война. В чем здесь проблема-то? Иван даже сможет на всем этом неплохо заработать. Да, будет сорвана отлаженная торговая система. Может быть. Не факт, но вполне вероятно. Но грядущие десять лет сверхприбыльной торговли у него все равно имелись. А там, в будущем, нужно будет уже смотреть на текущую конъюнктуру. Мало ли, как карта ляжет?

Но так говорил разум. А эмоции шептали о том, что кровь Тюдоров, текущая в девушке, что рыдала в его объятиях, безусловно, ему аукнется. Жить в среде доминанты рационально-мистического мышления и не заразиться этой пакостью хотя бы слегка? Нереально. Вот и начались первые рефлексии.

Захотелось ему, видите ли, королеву Елизавету в постель затащить. Болван! Не мог обойтись без этих выкрутасов и просто выбрать толковую и здоровую девочку. Мало их, что ли? Да, личность Лиза выдающаяся, но… Слишком там много всплывало этих «но». Теперь же и деваться некуда. Столько сил вложил в то, чтобы вправить ей мозги. Он просто не мог ее бросить. Привязался. Прикипел. А возможно, что даже и полюбил. Хотя он этого наверняка не знал – никогда с ним этого раньше не приключалось.

Что же не так было с Елизаветой?

Древний кельтский дом Тюдоров из Уэльса восходил к Старому Колю – тому самому, что, по легендам, поднял восстание против римлян и, победив, провозгласил себя первым королем Британии. Классно же! «Породистая невеста» крайне высоко ценилась в аристократической среде тех лет… ну, после денег, конечно. А вот денег Жирный Генри не дал. Он расплатился кое-какими владениями в Англии, передав их в личную собственность Ивана как частного лица. А точнее, замком Скарборо, расположенным на самом побережье Северного моря, в графстве Йорк. Ну и землями вокруг него. Небольшие, прямо скажем, владения. Мог бы и денег дать, как это было принято в те годы, но казна этого борова не могла себе позволить нормального приданого. Вот и ограничилась таким паллиативом.

Видимо, эти владения в Скарборо и терзали нервы Ивана Васильевича, порождая всякие мистические глупости вплоть до «проклятия Тюдоров». На деле же он переживал из-за того, что не сможет, судя по всему, отсидеться в стороне от глобальных разборок в Англии. Этот плацдарм в Северном море принадлежал не вполне России, но открывал такие перспективы… Он просто не сможет устоять перед соблазном, а ввязываться в драку европейских титанов он откровенно боялся. Раздавят. Перетрут в порошок. В общем, выходило, как в старой шутке. И хочется, и колется, и мама не велит.

«Проклятые Тюдоры! Во что вы меня втягиваете?! Проклятье! На этой девчонке точно лежит проклятье!»

Глава 5

1548 год – 1 июня, Еленаполис

Через несколько часов после рассвета на Волге в прямой видимости крепости Еленаполис встретились два флота. Объединенные силы татар Поволжья выступили единым фронтом против Ивана Васильевича. Крепость имела фундаментальное значение для обороны Казани, поэтому если не мытьем, так катаньем требовалось ее захватить. Приступы провалились, поэтому Сафа Герай решил взять Еленаполис измором. А значит, ни один корабль русичей не должен был до нее добраться. Ведь объем продовольствия и воинских припасов не бывает бесконечным.

Это удивительное единение Казани и Хаджи-Тархана не было чем-то неожиданным. Ведь Иван Васильевич предпочитал работать от известных величин, а не гадать на кофейной гуще. Вот молодой и дерзкий «Басилевс Московии» и раструбил на весь мир о своем желании завоевать Казань. Через своих доверенных лиц он выпустил по всей Европе так называемые летучие листки[105], в которых торжественно объявил о своем желании идти в «крестовый поход»[106] на Казань. И, само собой, пояснив, из-за чего. Дескать, злодеи добрых христиан режут, грабят и в рабство угоняют, дабы продавать на базарном ряду, словно скот бессловесный. Чего, конечно, терпеть нет более никакой мочи.

Общественность отнеслась к этой затее неоднозначно. Кто-то посчитал Ивана Васильевича восторженным юнцом, одержимым романтическими идеалами. Особенно в свете тех сведений о том, как проходила его коронация. Конь Буцефал. Золоченые эллинские латы из праотцовских времен. И прочие пестрые моменты, описанные в нескольких изданиях «летучих листков» им же самим. Кто-то отнесся с пониманием и одобрением. Ведь цель заявлена действительно добрая и светлая. Да и не забыли еще о Реконкисте в Испании. А уж борьба с Османской империей так и вообще в те дни была остра и актуальна как никогда. Большинство же «набрали попкорна» и принялись с интересом ждать, что из всего этого получится.

Небольшой эффект, но его было вполне достаточно. Главное – создать позитивный информационный повод, формирующий нужный образ России в Европе. Именно по этой причине Иван Васильевич титуловался в этих «листках» исключительно Басилевсом и старался осветить события в нужном ему ключе. Крайне важный шаг, потому что практически три столетия о Руси мало кто что слышал дальше Польши, Литвы, Ливонии и Швеции с Данией. Да и там – очень ограниченно. А пускать это дело на самотек было никак нельзя. То есть он провел банальный пиар-ход…

Главной проблемой в предстоящей кампании было бы выступление Польши и Литвы на стороне татар. Однако Иван Васильевич подобное считал маловероятным из-за весьма щекотливой ситуации, в которой находилось руководство Польши и Литвы.

Была такая «замечательная» женщина – Бона Сфорца. Она числилась женой престарелого короля Польши и Великого князя Литовского Сигизмунда I Ягеллона. Это с одной стороны. А с другой – она являлась излишне заботливой мамой сына и соправителя своего супруга – Сигизмунда Августа. И эта женщина настолько увлеклась опекой над сыночком, что совершенно не желала терпеть возле него каких-либо других женщин. Ничего сильно странного. Вполне обычное психическое расстройство, при котором мать превращает своего сына в «психологического мужа». Встречается нечасто, но бывает. Однако «мальчику» от этого легче не становилось…

Так, например, когда Сигизмунд Август женился в первый раз на Елизавете Австрийской, она убедила мужа доверить сыну управление Великим княжеством Литовским. Дабы повзрослел и набрался опыта. А молодую жену сына уговорила оставить в Кракове, при себе, дабы она там под ногами не мешалась. Когда же Сигизмунд обжился в Вильно и стал требовать вернуть ему супругу, та умерла от «внезапного» отравления ядом.

Поняв, что с мамкой каши не сваришь, Сигизмунд Август тайно обвенчался с Барбарой Радзивилл и поселился с ней в Вильно. «Заботливая мама» этого не приняла и не поняла, начав коршуном виться над «бесстыжей шлюхой», пытаясь избавиться от нее всеми доступными способами. Даже коалицию шляхты для того начала сколачивать, ибо отравить ее никак не получалось. Дескать, сын женился, не посоветовавшись с уважаемыми людьми, а такого терпеть никак не можно.

Кто-то ее поддержал, стремясь приобрести выгоду из этого конфликта. Кто-то пришел в ярость из-за поведения «кровожадной клюшки». Кто-то выжидал. А старый Сигизмунд I безрезультатно пытался их помирить.

Польско-литовскому государству было не до войны. Литва и все союзники, которых смог стянуть к себе Сигизмунд и клан Радзивиллов, окопались на одной стороне баррикад – в Вильно. Бона Сфорца, враги Радзивиллов и заинтересованные лица засели в Кракове. Учитывая личные очень значительные финансовые возможности мамаши и скромные – сына, все пахло затяжной борьбой, если не войной.

В общем, ситуация была такова, что похода на Москву и быть не могло. Всем было не до того. Крупного, во всяком случае, похода. А мелкие вылазки были безопасны. Так что Иван Васильевич не переживал по поводу польско-литовского вопроса, всецело сосредоточившись на татарах. Благо, что свои люди с голубями у него были уже во всех крупных и значимых городах Крыма. А потому выход войска и его примерный состав было бы довольно сложно прозевать.

Польша и Литва были умиротворены «генитальными страстями». Но западный вопрос на этом не закрылся. Карл V Габсбург отправил Ивану своего юного племянника Фердинанда. Как Шмалькальденская война закончилась, так и отправил, сколотив ему свиту из пестрой своры молодых рыцарей со всей Европы, из числа тех, кто изъявил желание поучаствовать в Крестовом походе.

Зачем ему это было нужно? Все просто. Он нуждался в максимально объективной оценке боевых возможностей Москвы, дабы в дальнейшем учитывать ее в своих раскладах по противостоянию османам. Пока что она выглядела для него, как и для всех крупных игроков Европы, интригующей темной лошадкой.

А Иван что? Ему две сотни латных всадников на хороших конях не помешают. Настоящих рыцарей среди них было немного, все больше кирасиры. Но какая разница? Дареного коня к проктологу не водят. Берут как есть.

И если обстоятельства на Западе складывались достаточно благоприятно, то юг и восток бурлили в предвкушении борьбы. Реальная перспектива завоевания Казани привела к тому, что под османский окрик сплотились и Крымское, и Казанское, и Хаджи-Тарханское ханства, и даже Сибирь с Ногайской Ордой удалось привлечь.

Но тут сработала еще одна хитрость.

Иван заявил о Крестовом походе сильно загодя, но не говорил, когда он начнется. А степь не могла находиться в мобилизованном состоянии долго. Слишком много имелось противоречий при острой нехватке ресурсов. Впрочем, это не помешало по первой воде стянуть к Казани все хоть сколь-либо крупные лодки и суденышки со всей татарской Волги от самого Каспия. Вот на эту москитную орду утром 1 июня 1548 года и вышло три «дромона»[107].

Строго говоря, византийскими дромонами они не были, представляя собой импровизацию на тему больших колесных кораблей династии Сун[108], вышедших из практики пару веков назад. Но то в Китае. В Европе же о таких конструкциях и слышать не слышали.

Большая плоскодонная конструкция длиной сорок пять метров, шириной в десять, осадкой в полтора имела водоизмещение почти в пятьсот тонн. Две палубы. Легкая двускатная крыша, перекрывающая центральную часть корабля. Носовая и кормовая надстройки башенного типа. И сто восемьдесят «китайских хомячков» загружены внутрь, чтобы вращать огромное гребное колесо на корме, прикрытое легким деревянным кожухом.

Как? Ничего хитрого в том не было. Люди крутили примитивные педали-лопасти. Общая ось для каждой линии передавала крутящий момент на два толстых смоленых каната с заклиненными на них деревянными бобинами, выполнявшими роль узлов. А те, в свою очередь, крутили гребное колесо.

Ничего сложного. Простая и вполне банальная деревянная механика на уровне, доступном даже для Руси тех лет. Разве что подшипников трения из медных оковок да баббитовых упоров пока не знали, да концепция оказалась непривычной. Но должен же был Иван Васильевич хоть как-то двинуть прогресс в этом деле?

Подобный формат компоновки позволил отодвинуть гребцов в глубь корабля, освободив бортовые площади для боевых позиций. Мало того, консолидация и синхронизация усилий пятнадцати дюжин «педальеров» обеспечила этой речной громадине весьма приличный ход. Тем более что они не веслами махали, а педали крутили, помогая себе собственным весом. А это было куда как продуктивнее.

Высокие борта дромонов кардинально затрудняли абордаж. Не практиковались в те годы на Волге такие борта. Незачем. Поэтому и абордажных кошек практически не было. Кроме того, вдоль каждого борта стояло по пятнадцать восьмифунтовых и пятнадцать трехфунтовых пушек. Да еще по паре погонных и ретирадных орудий. Плюс стрелковые позиции в носовой и кормовой надстройках – там размещались стрелки с тяжелыми испанскими мушкетами.

На первый взгляд корабли получились анахроничными. Однако их чудовищная огневая мощь просто подавляла все, а движитель позволял держать ход даже под самым жестоким обстрелом. Определенную проблему представляли зажигательные стрелы, но корабль без такелажа ими не так-то и просто поджечь. Да и практиковались они редко, ибо опасно не только для противника, но и для себя…

Эскадра дромонов, выйдя из-за излучины, выдерживая кильватер, двинулась прямым курсом на противника. Особенно не разгоняясь. Басманов экономил силы «педальеров» перед предстоящим боем.

Вид странных кораблей, которые уверенно шли по реке без весел и парусов, распространил в татарском войске замешательство. Не иначе как бесовщина? Люди стали роптать…

Бах!

С головного дромона ударила погонная пушка. И спустя несколько секунд поднялся столб воды недалеко от массива судов противника.

Это стало сигналом к началу боя.

Гребцы противника налегли на весла, и суденышки устремились к гостям со всей возможной скоростью.

Дистанция – один кабельтов![109]

Звук рожка. На сигнальный шпиль головного корабля взмывают командные флажки. И все три дромона резко забирают в сторону, стремясь встать наискосок широкой реки. Их пушечные порты уже открыты. Пушки заряжены и выдвинуты.

Бах! Бах! Бах!

Затянулась долгая канонада сразу после завершения перестроения. Тяжелая кованая картечь била далеко и сильно. Тем более что противник оказался уже ближе ста метров.

Выстрелы затихли. Дым стал развеиваться.

А дромоны уже перестраивались, подставляя под залп второй борт.

Первые лодки татарского флота стали скрежетать о борта, раздвигаемые большими московскими кораблями. Почти непрерывно стреляли из мушкетов с боевых площадок. Где тяжелой пулей, а где и крупной дробью.

Крики. Стоны. Всплески. Выстрелы.

И тут, завершив маневр, дромоны вновь обрушили на объединенные силы татарского флота град картечи. Девяносто пушек в залпе – страшная сила! Особенно на такой дистанции.

Среди москитного флота поселилась паника.

А там из-за поворота реки вышли прошлогодние большие боевые струги. Тоже с пушками. Тоже опасные.

Новый, третий залп линии уже пришелся на спешно удалявшихся «речных москитов».

Басманов Алексей Данилович был в восторге. Его глаза пылали! А душа жаждала крови.

Дромоны продолжали идти вперед, словно носороги, растолкав скорлупки обезлюдевших лодок и корабликов. Ведь столь сокрушительные картечные залпы на такой дистанции буквально выкашивали экипажи с «пассажирами». Сметали их. Сдували. А те немногие счастливчики, что переживали такой удар, просто и банально прыгали в воду. Те же суденышки и лодки, что хоть и сохранили ход, но не имели даже надежды оторваться, старались выброситься на берег, хоть какой-нибудь.

Дромоны шли вперед. Да, они имели очень маленькую автономность. Они не могли действовать в отрыве от кораблей обеспечения. Но это была МОЩЬ!

Следующие три часа шло преследование.

Хороший ход дромонов не позволял всяким тихоходным стругам и лодкам от них оторваться.

Догоняли, стреляли, давили.

Тяжелые испанские мушкеты стреляли почти непрерывно. А орудия, выйдя на удачную позицию, давали кошмарной силы залп. Жуткий. Чудовищный. Особенно в связи с тем, что низкие борта не позволяли противникам толком укрыться. Да и там, где это удавалось – радости было мало. Так как восьмифунтовые пушки вполне уверенно пробивали картечью тонкую обшивку борта.

Избиение продлилось до Казани.

Там противник разделился. Часть лодок нырнула в Казанку, а часть – ушла по течению вниз. И только сейчас Басманов приказал остановиться. Его люди чрезвычайно устали. И «педальеры», и артиллеристы, и стрелки. Кто-то физически, кто-то психологически. Да и отрываться от кораблей обеспечения было бы великой глупостью. Так что, постреляв еще немного и пошумев в устье Казанки, все три дромона легли на курс к Еленаполису, блокада которого была успешно снята.

Впрочем, служба дромонов на этом не закончилась.

На их хребет, а точнее, трудовые лапки «педальеров», пришелся тяжелый труд по речной блокаде Казани. Один дромон с парой стругов постоянно дежурил возле Еленаполиса. Второй стоял недалеко от устья Казанки в той же компании. А третий, уже с тремя стругами, курсировал у слияния Камы и Волги.

Разумеется, это не позволяло полностью перекрыть речные коммуникации Казани. Однако подвоз подкреплений и ресурсов от Ногайской Орды категорически сократился, а из Хаджи-Тархана и Крыма прекратился вовсе. Сибирь же ничем серьезным помочь Казани не могла.

Кроме того, рыболовство также было пресечено, чем затруднило снабжение Казани продовольствием. Конечно, отдельные рыбаки пытались выходить на лодках или плотах. Но эти колесные чудовища быстро объяснили всем остальным, что так поступать не стоит. От них ведь было не удрать. А тяжелые испанские мушкеты были страшным аргументом, который при необходимости могли поддержать погонные восьмифунтовые пушки своей тяжелой кованой картечью…

Глава 6

1548 год – 24 июня, Тула – окрестности

Иван Васильевич сидел на своем огромном белом дестриэ и наблюдал за тем, как большая масса татар на своих мелких степных лошадках преследует полк улан.

Смотрел и думал, прокручивая общую композицию войны в голове.

Поместные войска выступили в поход, сразу как сошел снег и просох грунт. Но очень хитрым способом.

Иван Васильевич не сомневался в наличии у татар шпионов, а потому постарался сбить их с толку. В течение 1546 и 1547 годов он возводил возле Нижнего Новгорода большой полевой лагерь и накапливал в пределах местной крепости магазин, то есть военный склад с продовольствием и воинскими припасами. После чего по зиме, в январе-феврале 1548 года, уведомил поместных дворян о том, что местом сбора всего воинства станет не Москва, а Нижний Новгород, куда им и надлежало добраться самостоятельно не позднее начала июля.

Чего он этим добился? Эффекта броуновского движения. Для шпионов осознать, сколько двигалось войск по дорогам, становилось совершенно нереально. Много? Да, много. Куда? К Нижнему Новгороду. Создавалось впечатление, что для великого похода на Казань Иван Васильевич выгреб все доступные ему войска. Вообще все. Оголив гарнизоны и поместные владения по всей державе.

Этот цирк был нужен для того, чтобы во всех татарских столицах поняли – Крестовый поход начался. Да, уланы[110] и московский пехотный полк пока не выступили, находясь возле столицы. Но это погоды не делало на фоне тех масштабов воинских, впечатление о которых удавалось раздуть этим «великим переселением народов».

И вот наконец пришла весточка из Крыма. Сахиб I Герай[111] выступил. А потому Иван Васильевич сорвался с лагеря из-под Москвы и устремился ему навстречу.

Замысел лидеров степи проступил во всей своей красе. Казань засела в глухой обороне. Ногайская Орда должна была выждать, пока войска Ивана Васильевича осадят Казань, и действовать в тылу его армии. Во всяком случае, именно об этом все и говорило. Хаджи-Тархану отводилась роль речного прикрытия. А бахчисарайский сиделец должен был ударить по беззащитным землям Руси, дабы не только от души там все пожечь и пограбить, вынуждая снять осаду и московские развернуть войска против него.

Просто и незамысловато.

Однако на Волге планы коалиции затруднили дромоны. А здесь государь лично решил поучаствовать, форсированным маршем двигаясь к Туле. Почему туда? А куда еще? В сложившейся диспозиции Сахиб I Герай мог воспользоваться только Муравским трактом – самой удачной дорогой до Руси, максимально удаленной от нижегородского рандеву поместной конницы. Велика степь, а дорожек немного. Этот маленький отряд может просочиться где угодно. А войско пройдет не везде. Ему броды нужны и прочие факторы, достаточно жестко привязывающие большие скопления людей к строгим маршрутам…

Корпус Басилевса достиг Коломны, где, практически не снижая темпа, переправился по заранее наведенному наплавному мосту. Нет, конечно, пришлось растянуться и замедлиться. Но не сильно.

Форсировали Оку и пошли дальше. Благо, что за 1547 год дорога от Коломны до Тулы была приведена в порядок. Наведены деревянные мосты. Расчищены завалы. Засыпаны промоины. Проложены просеки там, где надо. Да и опорные склады-магазины в Зарайске и Веневе сильно помогли, позволяя идти без перегруженного обоза. Практически налегке.

Так или иначе, но, когда 24 июня к Туле подошли силы крымского хана, корпус Басилевса уже неделю отдыхал в лесу в десятке верст от города.

Почему так вышло? Ведь шла не только кавалерия, но еще и пехота, да с пушками, да с обозом.

Все дело в экипировке и снаряжении. Иван Васильевич прекрасно отдавал себе отчет в том, что для быстрого и продолжительного марша бойцы должны быть не только здоровые и прекрасно тренированные, но и должным образом снаряженные. Добрая обувь – ключ успеха! Но не только она. Все, буквально все на бойце должно было хорошо сидеть и быть по размеру. От сапог до легкого маршевого ранца. Нормально организованное обозное хозяйство ценилось не меньше.

Ну и маршевый провиант. Он должен быть легким, непортящимся и калорийным. Именно поэтому государь столько морочился с засолкой и засушкой тонких полосок мяса. Сушкой сладких фруктов. Заготовкой орехов. И прочим. Дорого. А местами и очень дорого. Но в ста граммах того же фундука калорий было вдвое больше, чем в пшенице. И главное – их готовить не требовалось. Да, конечно, он обеспечил весь свой корпус походными кухнями, гарантировавшими регулярное и централизованное употребление горячей пищи, да на сале с мясом. Но при добавке сухофруктов и орехов в рацион ее требовалось много меньше…

Иван Васильевич осторожно выглянул из-за пригорка на опушке леса и, приставив ладонь к бровям, попытался рассмотреть противника.

– Сколько их? – задал он риторический вопрос.

– Не ведаю, – пожал плечами Воротынский, смахивая паутинку с наплечника. – Отсюда не разглядеть.

Басилевс скосился на единственного маркиза Руси и едва заметно улыбнулся. Новенький латный доспех, выполненный в высокой готике, смотрелся на нем крайне органично. Недаром подмастерье снимали столько мерок в свое время. Немногие на Руси могли похвастаться таким защитным снаряжением. Вот и носился Михаил Иванович с ним как с писаной торбой. Гордился. Прям раздувался от гордости. И пылинки сдувал, не говоря уже о паутинках.

– Действуем по плану?

– Да, государь, – кивнул Воротынский.

После чего они покинули импровизированный наблюдательный пост и уже за поросшим деревьями пригорком сели на коней.

Михаил Иванович Воротынский сразу отделился от сопровождающих и направился к конному полку улан, что стояли возле своих строевых коней в полной боевой готовности. Животинки мирно пытались пощипать травку. Мужчины же тихо переговаривались. Обменивались шутками. Раздавались нервные смешки. Известие о том, что к Туле все-таки подошли татары великим числом, уже расползлось по лагерю.

Окрикнув и приведя в тонус своих подопечных, Воротынский приказом поднял их в седла и, выстроив в походную колонну, повел на дело.

Выйдя на рысях из-за леса, уланы засуетились под криками заметивших их татар. Благо, что с той позиции, откуда они выехали, всей панорамы на лагерь противников не получалось лицезреть, что вроде как должно было вводить их в заблуждение.

Построились.

Уперли свои пики в муфты, прикрепленные кожаными ремнями к седлам[112]. И атаковали самым незамысловатым образом, то есть натиском.

Это для татар оказалось полной неожиданностью. Ведь московское воинство так не поступало обычно…

Ударили пиками. Бросили обломки. Выхватили тяжелые палаши из седельных ножен. И давай шинковать все вокруг в капусту. Тяжелый палаш не сабля. Вещь серьезная. Особенно с коня да на проходе, да с оттяжкой, да от плеча. Ни халат, ни кольчуга такого обращения не выдерживали. А тут еще и паника от неожиданной атаки.

Звук горниста.

Михаил Воротынский продолжал отыгрывать сценарий. И теперь строил из себя напуганного командира. Ведь уланы с боем выкатились из лугового кармана на простор. Где и лицезрели весь стан татарского войска. А их там была тьма-тьмущая! Ну, то есть тысяч семь-восемь.

И вот под потуги надрывающегося горниста уланы стали оттягиваться к изначальной позиции. Под флаг. И, собравшись, поспешили отступить.

А татары за ними. Массово. Потому что первый шок прошел. Численность противника была оценена и взвешена. Равно как и кони со снаряжением. Ведь все уланы оказались поголовно не только на приличных строевых конях, но и в чешуйчатых панцирях да шлемах[113]. Хорошие доспехи. Они денег стоили. Больших. А тут, судя по всему, легкая добыча…

Полк улан отходил организованно, что затрудняло наскок татар-удальцов. Сколько их ломанулось в погоню? Не разобрать. Тысячи три-четыре. А может, и больше. Ведь у уланов должен быть обоз. Небольшой, но воины, судя по доспехам, богатые. А значит, поживиться там было чем.

И вот эти степные спринтеры вышли на финишную прямую. То самое расстояние, которое их лошадки могли пройти карьером на пределе своих сил. Запыхались копытные. Взмокли. Захрапели. Всадники стали замедляться, отставая от идущих на рысях улан. Все-таки хорошие строевые лошади[114] много выносливее мелких степных «мохнаток»[115].

– Бей! – тихо, но отчетливо приказал Басилевс.

И стоявший рядом боец сделал отмашку красным флажком, приводя в действие засаду, растянувшуюся по опушке леса.

Секунда. Другая. Третья.

Бах! Бах! Бах!

Растянувшимся залпом ударили пушки тяжелой кованой картечью.

Пауза.

Залп. Залп. Залп.

Это ударили стрелки-пехотинцы из своих ружей. Компрессионные пули из мягкого свинца да по калиброванным стволам летели далеко и довольно точно.

Бах! Бах! Бах!

Вновь ударили артиллеристы, посылая в татарскую конницу картечь.

Взмыленные, уставшие степные кони пришли в исступление. Начали сбрасывать всадников. Да и вообще среди преследователей творилось нечто невообразимое.

Бах! Бах! Бах! Залп. Залп. Залп.

Методично работали стрелки и артиллеристы.

Но долго это не продлилось. Всего пять пушечных залпов удалось дать, прежде чем противник смог выйти из зоны поражения. А потом кое-как поковылял к лагерю. Быстро не могли. Лошади загнаны.

– Ура! – раздался клич за спиной избитой татарской конницы. Это два свежих полка улан прошли мимо завала раненых и убитых по опушке и атаковали в пики. С разгона.

Татарам было не оторваться.

Удар!

Ломаемые пики брызнули щепой.

Бойцы выхватили тяжелые палаши и продолжили свой натиск по-кирасирски. Рубя и кромсая все лишенное мундира.

Стрелки тем временем спешно заполняли порохом опустевшие зарядные пеналы берендеек. Пикинеры вышли вперед и добивали раненых противников. А артиллеристы спешно «упаковывали» свои пушки, готовя к перемещению на новые позиции. Благо, что с корпусом Иван Васильевич взял только дивизион полковых трехфунтовых пушек и три отдельные батареи конных, но точно таких же – трехфунтовых. Так что они были легки и удобны в перемещении по полю…

Час спустя под барабанный бой из-за перелеска вышла московская пехота. Строгие, словно по линейке, построения. За ними – уланы, уже получившие из обоза новые пики. Рейтары же выступали в роли личной охраны Басилевса и вообще ставки. А за ними артиллерия, заведенная на передки при конной тяге.

Сахиб I Герай, только-только подошедший к Туле вслед за вырвавшимся вперед передовым корпусом, был сильно расстроен. Сведений точных не было. Но сама логика событий не радовала. Сначала какие-то всадники ударили натиском по лагерю и многих побили-порубили. Потом крупный отряд, увлекшийся их преследовать, попал в засаду и был практически уничтожен.

– Шайтан! Кто это?! – зарычал хан на своих подопечных.

– Мы не знаем.

– Поместные?

– Нет. Те в копья не бьют, да и доспехи на них добрые.

– Литвины с поляками?

– Возможно. Там знамена были с птицей. Только…

– Что?! Говори!

– Знамя красное, да. Только птица не белая, а золотая. И о двух головах.

– И у кого такое? – напрягся Сахиб I Герай, лихорадочно пытаясь поднять свои воспоминания по геральдике.

– Ромеи золотую птицу о двух главах на красном рисовали[116], – потерев лоб, сказал один уже немолодой мурза.

– Птицу? Орла?

– Да, вроде орла.

– Тогда это Иван, – констатировал Сахиб I Герай. С момента коронации и ряда важнейших изменений в Москве прошло всего неполных три года. Геральдических подробностей, которым в здешних краях уделяли очень небольшое внимание, он просто не успел узнать. А шпионы на столь малозначительные детали в своих докладах внимания не обращали. Пусть хоть лентами разноцветными увешаются русичи в три ряда. Главное – суть. – Но откуда у него такая конница? Впрочем, не важно…

Он вгляделся в надвигающиеся боевые порядки правителя Москвы и нахмурился. Пехота шла слишком ровно и аккуратно. Даже лучше немецких ландскнехтов. Плечо к плечу. Шаг к шагу. Все в доспехах. Спереди бойцы с круглыми щитами и пиками. За ними стрелки. Да, точно стрелки. Это было хорошо видно.

Русичи двигались не единой формацией, но сегментами. И о чудо! Кавалерия также держала строй. Не зря же Иван Васильевич своих губернских не только истово снаряжал, но и безжалостно дрессировал. В результате получилась первая в мире кавалерия, не только управляемая в бою, но и способная к эволюциям боевых порядков! Да, работала она не вполне чисто. Однако даже это было прорывом, дающим колоссальное преимущество!

Что делать?

Пехоты не так много. Но там пики. Хан прожил немало и был знаком с мощью ландскнехтов. Атаковать легкой кавалерией пехоту с пиками в лоб было глупо. Тем более прикрытую стрелками. Он напряженно хмурился и пытался понять, как поступить. Он был как-то не готов встретить здесь эти войска… Да, теперь ему становилось понятно, чего ждали силы под Москвой. Однако каждая минута работала против него. Противник неумолимо приближался.

Сахиб I Герай окинул взглядом стан своего воинства и нахмурился еще сильнее. Невооруженным глазом были видны взволнованность и растерянность людей. Прикажи он сейчас отступать, и русская конница, без всякого сомнения, ударит в пики. Хорошие строевые кони улан не позволят татарам оторваться. А значит, будет бойня. Прикажи он сейчас атаковать – и его люди умоются кровью, стихийно обратившись в бегство. Зайти с фланга? Так там стоят уланы. На вид крепкая кавалерия. Сколько же туда, на фланг нужно перебросить, чтобы их в лоб смять?

Дурной расклад.

Тем более что управление его войском было в значительной степени затруднено. Эта стычка на опушке и последующее стихийное преследование спутали все карты и перемешали людей. Да еще обоз в полностью расстроенном состоянии. Он-то планировал осаждать Тулу. Войск Москвы здесь быть не могло. В значимом количестве, во всяком случае.

В этот момент русские остановились и выкатили вперед артиллерию. Все тридцать две трехфунтовые пушки. Спешно их изготовили к стрельбе.

Бах! Бах! Бах!

Загрохотали они, сконцентрированные в одном кулаке. А ядра, пущенные на предельную дальность, стали взрывать землю и раздирать плоть в броуновском движении практически неуправляемых воинов степи. Урона немного. Но на психику давит.

И Сахиб I Герай принял решение.

Уже на третьем залпе степняки как-то упорядочились и порывом двинулись вперед.

Залп тяжелой кованой картечью.

Еще.

И артиллеристы, бросая пушки, ловко проскользнули за спины пехотинцев. Пикинеры опустили пики. И…

Ничего.

Последний залп картечи оказался ужасен. Легкие трехфунтовые пушки ударили почти в упор мелкой свинцовой картечью, которая натворила дел. Тридцать две пушки калибром в три дюйма осыпали мелкой картечью практически весь фронт. Щедро. Обильно. Густо. Никто не ушел без подарков.

В результате степная кавалерия захлебнулась в атаке, закопавшись в телах раненых и убитых. Особенно опасны были слегка раненные лошади. Они бились в панических припадках самым жутким образом. Картечью в морды получить – мало приятного. Особенно если глаз выбило или еще как сделало сильно больно.

Залп. Залп. Залп.

Через плечи пикинеров работали стрелки. Тяжелые свинцовые пули надежно успокаивали не только всадников, но и лошадей.

Степная кавалерия отхлынула в беспорядке. Чем и воспользовались уланы. Выйдя из-за боевого порядка пехоты, они обогнули фронтальный завал трупов с флангов и, выстроившись, атаковали. Все три полка. В пики. Более чем две с половиной тысячи всадников.

Татары, осознав надвигающуюся опасность, даже не стали пытаться разворачиваться и встречать противника в лоб. Они все бросились врассыпную. Кто куда. Хотя помогло это мало. Слишком небольшое было расстояние. Слишком много было желающих направиться в ту же самую сторону. Толкотня. Затор. Давка. И уланские полки, стремительно несущиеся на них…

Сахиб I Герай же энергично отступал.

Прихватив несколько вполне управляемых отрядов, он спешно удалялся на юг по Муравскому тракту. Бросив все и всех. Иначе купить свою жизнь и свободу было нельзя. Сохранялась опасность преследования со стороны Ивана, но хан надеялся, что тому будет чем заняться в ближайшее время. А потом? А потом его ждала Казань. Плохо дело, конечно. Но он сделал что мог, и теперь ему предстояло позаботиться о себе…

Фредерик Габсбург находился весь бой в ставке – при Басилевсе и видел то, что и Иван Васильевич. И засаду. И первую контратаку. И артиллерийский обстрел. И вторую, решительную контратаку улан, которая обратила вражеское войско в бегство.

Смотрел и мотал на ус. Многого из идей да задумок Басилевса он не мог осознать. Ведь не варился в среде ни улан, ни легионеров, сторонясь простолюдинов. Однако различные внешние факторы отмечал. А Иван внимательно следил за тем, чтобы официальный шпион заметил и понял то, что требовалось. А то еще всяких ненужных фантазий своему августейшему дяде наболтает…

Глава 7

1548 год – 22–23 августа, Арск

Александр Борисович Горбатый-Шуйский устало потер глаза и снова уставился на Арский острог.

Дубовые бревна, вертикально вкопанные в землю для пущей устойчивости, подпирались с внутренней стороны срубами, засыпанными грунтом. А поверху выступали перед стеной брустверы с бойницами и навесом. Десяток обычных башен квадратного сечения с тюфяками и позициями для стрелков плюс одна большая – надвратная. Ничего особенно хитрого. Обычная крепость тех лет, характерная как для Руси, так и для земель татарских, богатых лесом.

Внутри сидел довольно крупный гарнизон, но за спиной князя стояли три тысячи поместных дворян, которые в полевой битве уже успели разок побить защитников. Да, сражение было скоротечным и весьма вялым. Но все-таки. Все шансы и перспективы находились всецело на его стороне. Однако князя это не радовало… совсем не радовало…

Разгромив Сахиб I Герая под Тулой, Басилевс не стал задерживаться. На город были оставлены уход за ранеными, пленные, погребение погибших и сбор трофеев. В усиление городу пришлось оставить самый потрепанный полк улан. И территорию от недобитых врагов очистит, и присмотрит за трофеями – чтобы не сильно разворовали.

Сам же государь отправился к Нижнему Новгороду, где находилась точка рандеву. Там же, захватив поместное войско и части усиления, направился к Еленаполису.

И вот тогда, на том переходе Александр Борисович впервые серьезно занервничал. Он раньше никак не мог понять, почему Иван Васильевич носится со своими легионерами как с писаной торбой. А потом к ним добавил еще и улан. Он осторожно наводил справки, беседовал, думал и никак не мог взять в толк дела государя. Они ему казались глупостями малолетними. Особенно в связи с тем, что в войсках «нового строя» правила местничества не действовали. Устав, звания, должности, субординация, дисциплина… еще раз дисциплина… и еще раз. Александр Борисович тогда воротил нос и насмехался. Не открыто, разумеется. Особенно после инцидента с губернской реформой. Горбатый-Шуйский думал, что, если бы Басилевс был уверен в своих легионерах, то без всяких сомнений разогнал поместных. Что на хитрость он тогда пошел от слабости. А оказалось, что все не так просто…

Иван III получил в 1462 году Великое княжество Московское с достаточно прогрессивными для своих лет и региона вооруженными силами. Они были представлены практически исключительно кавалерией, сведенной в устойчивые дружины с практикой обучения личного состава и передачи опыта новичкам. Крепкое снаряжение с серьезными доспехами, линейные породы лошадей, достаточный уровень выучки для организованного копейного удара и прочие прелести развитой дружинной культуры.

На просторах Речи Посполитой эта традиция проросла хоругвями крылатых гусар. Ведь дружины польских и литовских магнатов формировались по тому же принципу. Однако Иван III решил пойти другим путем.

Он стал активно внедрять систему поместного дворянства, стремясь любой ценой увеличить численность войска. Новые феодалы – помещики получали за свою службу землю из расчета пятьдесят-сто четей на выставляемого всадника вместо старых пятисот-семисот и более четей. Как следствие, буквально за четверть века вполне европейское крепкое войско, доставшееся Ивану III по наследству, ориентализировалось, то есть перестроилось на восточный, азиатский лад. Это если говорить политкорректно.

Линейные породы лошадей остались только у богатых, большинство же пересело на мелких и дохлых степных лошадок. Дорогие седла с глубокой посадкой вышли из употребления, заменившись легкими и дешевыми степными, совершенно не пригодными ни для копейного боя, ни для нормальной рубки. На таких седлах сильного удара не нанесешь. Только крутиться, только стрелять, только мельтешить.

Доспехи стремительно вымывались в боях. Старые изнашивались и терялись, а новые приобретать было не на что. Но то старым дружинникам, перешедшим на поместную службу. Новым же изначально было не до металлических доспехов. И если с середины XV века ходовой среди воинства была клепано-пришивная чешуя, то к его концу большая часть бойцов даже кольчуги не имела. И если раньше дружинники снаряжались централизованно – держателем-сюзереном, то теперь новоиспеченные феодалы были вынуждены разрываться между взаимоисключающими делами. Не все из них оказались и добрыми хозяйственниками, и хорошими воинами. Эти качества редко сочетаются. Что только усугубило все еще больше.

В результате уже к концу XV века войско Великого княжества Московского численно увеличилось чрезвычайно. И столь же пропорционально просело качественно. На первых порах это дало очень неплохой результат. Хватало старого доброго вооружения да имелись люди, крепко обученные бою, формирующие костяк, ядро, стержень армии. Но уже через поколение начались стремительно прогрессирующие проблемы. Иррегулярное войско без внятной системы подготовки новичков и дрессуры личного состава просело по своим боевым качествам невероятно. Что усугубилось тенденциями «падения» доспехов и копейного удара. Поэтому отличить поместное ополчение от степного сброда стало очень непросто ни боевыми качествами, ни внешним обликом. Сказалось повальное заимствование дешевых степных решений. Ведь с крохотного довольствия особенно не разгуляешься и покупать станешь не то, что нужно, а то, что по карману.

Войско Руси за какие-то тридцать лет из вполне современного превратилось в форменный степной табор. Иррегулярный, очень плохо снаряженный, еще хуже управляемый и ничему толком не обученный. Но такого «добра» имелось большое количество, что внушало определенную уверенность руководству державы.

Итогом этих преобразований стал фазовый переход от европейского качества к азиатскому количеству[117], что сыграло в истории Отечества крайне негативную роль. Тут и маркировка европейцами московитов как каких-то диких азиатов. Очень уж похожи чисто визуально. И жесточайший социально-политический, экономический и демографический кризис, накрывший Русь к концу Ливонской войны. Кризис и кризис. Мало ли? Но именно он спровоцировал затяжную рецессию и Смутное время как высшую форму проявления кризиса. То есть одну из самых страшных эпох в истории Отечества. Такую, что по опустошительности для земель она стояла в одном ряду с потрясениями первой половины XX века. В удельном плане, разумеется.

Конечно, Александр Борисович Горбатый-Шуйский ничего этого не знал и знать не мог. Тем более что он вырос в этой среде, считая ее чем-то естественным и предельно натуральным. Из-за чего при взгляде на войска «нового строя» в голове князя сталкивались мощные противоборствующие силы.

С одной стороны, да, он смотрел на этот порядок, и ему он нравился. Особенно после поистине славной победы под Тулой. Давненько так крымчакам не выписывали горячих. Да при таком их численном превосходстве!

С другой стороны, все его естество восставало против такого «нового строя». Хуже того – Иван Васильевич забыл распространить на них систему местничества. Немыслимо! Невероятно! Все лучшие люди державы оказались в стороне от этого дела. Ну, почти все. Кое-кто пробился. Но он, князь Горбатый-Шуйский, как и многие другие, оказался оттерт худородными. А то и вообще – безродными! Это вызывало в нем зубовный скрежет и злость.

Вот и сейчас, оглянувшись на батарею конной артиллерии, приданной князю в усиление, он едва сдержался и не скривился с омерзением. Чернь. Грязь. А одета прилично. Вон – государь даже доспехи металлические[118] каждому самому ничтожному артиллеристу организовал. А некоторые поместные дворяне в стеганых халатах вынуждены прозябать. Несправедливо!

Шесть легких трехфунтовых пушек в это время были выкачены на огневую позицию и с дистанции примерно в сто шагов открыли огонь по деревянным укреплениям. Ядрами. Обычными ядрами. Если быть точным – стреляли по воротам и надвратной башне.

«Заброневое» действие ядра при стрельбе по деревянным конструкциям, конечно, не как у гранаты. Однако вторичные снаряды – щепки – летели во все стороны и причиняли обороняющимся немало проблем. Лучники пытались обстреливать артиллеристов, но стрелы на такой дистанции их только смешили. Как и тюфяки, бьющие каменной щебенкой – опасной вблизи, но очень быстро теряющей энергию с ростом дистанции. Сказывались плохая геометрия и малый вес таких картечин.

– Долго еще? – с едва сдерживаемым раздражением рявкнул князь, обращаясь к безродному командиру батареи.

– До обеда, не меньше, – невозмутимо ответил тот. Выслушал матерную тираду о безруких выродках. Молча проводил взглядом воеводу и, едва заметно усмехнувшись, вернулся к управлению артиллерийским огнем.

Государь лично возился с каждым командиром батареи. Много. Вдумчиво. Уровень их выучки на фоне всех остальных был весьма и весьма впечатляющий. Чтение, письмо, арифметика, основы алгебры и геометрия, механика, баллистика и прочие основы физики, основы химии и так далее. А кроме многих занятий имелись еще немалые часы общения с Иваном Васильевичем. И командир батареи, не будь дураком, очень многое стал понимать. Насмотрелся. Наслушался. Да и «тлетворное» влияние государя сказывалось. Жаждущий вырваться из нищеты и ничтожества человек ловил каждое его слово, каждое замечание, каждую оговорку. А потом обдумывал, да не один, а среди таких же молодых волчат, как он. И это меняло его. Меняло их. Так что ничего, кроме улыбки, ярость родовитого воеводы в нем не вызывала. Знал, отчего тот бесится. И это только добавляло уверенности в правильности выбранного командиром батареи пути…

Примерно в полдень пушки замолчали.

Заготовленные унитарные картузы с ядрами закончились. И теперь поместному воинству предстояло брать штурмом изрядно потрепанный участок стены Арского острога. Надвратная башня, не выдержав обращения, рухнула, образовав завал. Башни, прикрывающие подход с флангов, также изрядно покосились, сделав невозможным подошвенный фланкирующий огонь тюфяками. Брустверы куртины были капитально разбиты. Да и сама она немало повреждена. Хотя, конечно, пушки такого малого калибра не вполне годны для осадных дел. Слишком слабое действие. Слишком большой расход боеприпасов.

Поместные атаковали лишь спустя полчаса.

Никак не удавалось их организовать и скоординировать, распределяя спешно вязанные лестницы. В конце концов Александр Борисович плюнул, махнул рукой и отправил всех в атаку. Всем скопом. Как есть.

Со стороны крепости шагов с двадцати-тридцати на поместное дворянство обрушился буквально ливень из стрел, пущенных навесом. Учитывая, что у многих воинов не было металлического доспеха, а у других он был представлен только кольчугой – проблем это доставило немало. И крови. К счастью, татары не были обучены работать, как английские лучники. Ни организованных пехотных формаций не знали, ни залпы координировать не могли, ни прикрытие на остатках стен обеспечить не догадались серьезное из воинов в доспехах. Так что обстрел хоть и был болезненный, но не остановил волну поместного дворянства в ее попытке прорваться к стене. Бойцы добежали и с ходу ее форсировали. Это оказалось несложно в силу высоты оставшегося огрызка буквально в два-три метра. А коротенькие лестницы, связанные поутру из жердей и лыка, сильно тому способствовали.

Перевалили через стену и атаковали в сабли татар.

Особых навыков не было ни у тех, ни у других, поэтому сработало существенное численное превосходство. Поместные закрепились за стеной. Получили стихийную поддержку от своих товарищей с остатков бруствера, откуда те начали пускать стрелы по татарам через головы штурмующих. Прорыв узостей между домами, и страшный, кровавый финиш – банальное избиение…

Александр Борисович Горбатый-Шуйский отдал острог на разграбление поместным, не пустив туда даже на шаг артиллеристов. Они ведь его штурмом не брали. И только на четвертый день, когда там чуть ли не дома по бревнышку уже разобрали, им позволили собрать уцелевшие ядра. Впрочем, командир батареи и не рвался со своими людьми в острог. Знал, что чувства, испытываемые воеводой, не уникальны. Поэтому посчитал, что лучше лишнего повода этой толпе не давать. Конечно, государь отомстит и просто так Горбатому-Шуйскому это не спустит, но воскресить невинно убиенных не в его власти. А умирать так глупо было совсем ни к чему.

И не только все сам понял, но и людям своим объяснил. Посему все время, посвященное разграблению острога, артиллеристы готовили картузы, чистили орудия и приводили в порядок амуницию. Ну и вообще казались в этой феерии единственными людьми, кто сохранял полную боеготовность, перекрыв пушками подходы к Арскому острогу со стороны уничтоженных ворот.

Конечно, воевода продемонстрировал плохие симптомы. Но терпимо – жить можно. Много хуже оказалось то, как старая родовая аристократия решила поступить с освобожденными из рабства христианскими рабами. Им почему-то подумалось, что они заслужили право заселить их на свои земли. В обход государя. В какой-то мере, да, заслужили. Они ведь их освободили. Ключевой момент – освободили. Но он их совсем не смутил. Особенно в свете того, что далеко не все из освобожденных были холопами, в каковые, с легкой руки Горбатого-Шуйского, решили их определять. Да еще и в обход Ивана Васильевича. Во всяком случае, командир батареи не постеснялся уведомить с конным гонцом Басилевса о крайне гнилой обстановке, отправив это пояснение заметкой вместе с рапортом о взятии острога. Александр Борисович почему-то «забыл» своего сюзерена о том уведомить своевременно.

Что делал князь?

Ничего особенно хитрого. Он завоевывал доверие и уважение поместных дворян. Дескать, отец родной, вон как печется. Сколько трофеев им перепало. Сколько имущества, девок, холопов. С таким не пропадешь. С таким все будет хорошо. Нужно его держаться.

Горбатому-Шуйскому и его союзникам нужен был крепкий тыл. В лоб они бороться против государя не смели, но притормозить его реформы жаждали. Слишком много уважаемых людей на них теряли деньги и положение. А как их притормозить, если за спиной нет толпы вооруженных людей? Вот они эту толпу и собирали всеми доступными силами и за чужой счет…

Глава 8

1548 год – 2 сентября, Казань

Отряд Александра Борисовича Горбатого-Шуйского переправился через Волгу первым и, обойдя Казань, ушел к Арскому острогу, дабы блокировать в нем опасные для тылов русской армии силы.

Государь же осадил столицу ханства.

Что собой представляла в 1548 году Казань?

Да, это был самый крупный и хорошо защищенный город региона. Но что под этим подразумевалось?

Общая площадь города с посадами составляла около ста восьмидесяти гектаров. Катастрофически меньше действительно крупных городов Руси, но для местных «бурьянов» очень представительно. При этом даже по предельным теоретическим расчетам в Казани в те годы не могло проживать больше двенадцати тысяч человек. Да и то при условии, что они сидели бы друг у друга на голове на этом крохотном пятачке.

Как же так? Почему так мало? Ведь это столица ханства! Сосредоточение его богатства и могущества! Однако ничего удивительного в таком положении дел не было. И все, как обычно, упиралось в «бабло», то есть доступные ресурсы.

Фундаментом любой экономики является сельское хозяйство, которое формирует кормовую базу для популяции. Что, в свою очередь, диктует численность населения и все прочие производные величины.

На чем стояло сельское хозяйство татарских ханств? На кочевом животноводстве – очень простой, легкой, доступной, но в то же время наименее эффективной форме разведения живности. Ему в помощь были рыболовство и охота, но без особого размаха. Земледелия же как такового практически не было. Так или иначе, подобный подход к кормовой базе приводил к тому, что обширнейшие территории населялись очень скудными популяциями людей. А это, в свою очередь, влекло за собой ничтожный объем товарного продовольствия и, как следствие, слабое развитие как городской культуры в целом, так и ремесел в частности.

Конечно, какие-то деньги капали с прибылей от транзитной торговли и набегов на оседлых соседей. Но в силу слабого развития производящей экономики все эти прибыли уходили на приобретение импортных ремесленных товаров. Того же оружия, доспехов, тканей и прочего.

Татарские ханства были чрезвычайно бедны даже на фоне Руси. Это порождало общую нестабильность и неустроенность, застой в экономическом и социально-политическом развитии. В том числе и удерживало их на стадии перехода от родо-племенного строя к архаичным государственным формациям. Из-за чего столицы ханств и были такими неказистыми.

Бедность и неустроенность, кстати, касались не только городов, но и армии, что вполне логично. Воинское снаряжение – штука недешевая. Русь, развернувшая свои войска при Иване III по татарскому образу, хоть и потеряла в качестве чрезвычайно, но, будучи много богаче и развитей степи, смогла выставлять «богатых воинов степи» в значимых количествах.

Например, на Руси поместные дворяне могли себе позволить массово клеенные композитные луки, в то время как для большей части татарского племенного ополчения они были недоступны. Не каждый степной козопас мог позволить себе такую дорогую игрушку. Да и со стрелами на Руси было много проще. А для степи они были непреходящим и по-настоящему проблемным дефицитом. Даже великий Тимур в свое время боролся за то, чтобы у его лучников, выступающих в поход, было при себе хотя бы по два десятка стрел. Истово боролся. Отчаянно. И все равно не достиг успеха. А ведь у него под рукой имелся Хорезм, ремесленные возможности которого не шли ни в какое сравнение с ханствами Дикого поля.

Почему же при таком откровенно бедственном положении татарские ханства доставляли столько проблем Руси и Польско-Литовскому союзу? Тому хватало причин. Тут и чрезвычайная многочисленность родо-племенного ополчения степи. И достаточно острые внутренние социально-политические проблемы как Руси, так и Польско-Литовского союза. И их борьба между собой, в ходе которой они активно использовали татарских союзников. Да и активная поддержка ханств Османской империей тоже сказывалась – султан банально давал деньги, оружие, специалистов, а иногда и выставлял воинские контингенты. Ну и так далее. Сами же по себе ханства были крайне нестабильные и слабые. И действительно, серьезную угрозу представляли только сообща, просто потому что «юнитов» у них получалось слишком много. Непреодолимо много…

Однако, несмотря на все объективные сложности, Сафа Герай все же смог очень неплохо подготовиться к осаде.

Рабов-христиан он перевел в Арский острог от греха подальше. А то еще взбунтуются да ворота откроют или иную пакость учинят. Посады и часть обывателей городских выселил, отправив в удаленные сельские поселения. А в гарнизон свел все силы, которые только смог набить в эту крепость. По очень приблизительным подсчетам, там оказалось порядка семи тысяч вооруженных мужчин. Больше просто не влезло в этот пятачок. Размещать оказалось негде.

Басилевс же привел под стены города три с половиной тысячи бойцов «нового строя», порядка десяти тысяч поместных да добрую артиллерию. Не так чтобы и сильно много. Однако качественно это войско превосходило силы Сафа Герая на голову. Одни только легионеры, полностью снаряженные добрыми доспехами, могли «в одну каску» вынести все ханское войско.

Крым был разбит и временно выведен из игры. Хаджи-Тархан притих после тяжелого поражения на Волге при Еленаполисе. Арская группировка уничтожена. Однако оставался ногайский вопрос. Да, последние несколько десятилетий Москва и Сарайчик[119] придерживались союзных отношений. Однако Казань входила в орбиту интересов Ногайской Орды, и отдавать ее Басилевсу они вряд ли хотели. Эта единая цель могла на время прекратить междоусобную борьбу ногайской элиты и заставить ее выступить единым фронтом. Ведь бабло побеждает и зло, и добро, и даже лесника, который, как известно, может прийти и всех разогнать.

Где они могли появиться?

Если переправились с помощью кораблей Хаджи-Тархана на правый берег Волги, то можно не переживать. Три дромона и десяток стругов надежно стерегли водную гладь окрест Казани. А наплавная переправа прикрывалась двумя крупными земляными редутами[120] – Святой Анны и Святой Софии. Мало того, правобережный редут стоял буквально в тени Еленаполиса с многими пушками и представительным гарнизоном из новообразованных стрельцов. Там ногайскому войску не пройти. Форсировать Каму в низовье они тоже не могли из-за дромонов и отсутствия плавательных средств. Оставалось только верховье реки. Там у Басилевса никаких внятных способов разведки не имелось. Да и вообще именно в том направлении располагалось наиболее враждебно настроенное местное население. Оно, конечно, было прикрыто корпусом Горбатого-Шуйского. Однако большой надежды на него не было. Если ногайские войска придут, то его неполные три тысячи будут ими смяты без особенных проблем. Хотя, конечно, задержать задержит…

Все эти обстоятельства неопределенности заставляли государя действовать быстро, исключая долгие осады и подкопные дела. Просто потому, что оказаться между казанским гарнизоном и корпусом Ногайской Орды было чрезвычайно плохой идеей. Да, скорее всего, он одержал бы победу. Но, безусловно, пиррову и умылся бы кровью по полной программе. А ведь мог и проиграть. Не фатально, конечно. Еленаполис, два больших редута и речной флот выступали в роли своего рода предохранителя. Но все равно ничего хорошего в поражении не было. Так что, как можно скорее расположив войска вокруг города, Басилевс сосредоточил всю свою ударную артиллерию на наиболее значимом участке – напротив Арских ворот. Восемь осадных двенадцатифунтовых и восемнадцать полевых восьмифунтовых пушек начали мерную «долбежку». Вдумчиво. Не спеша. Не перегревая стволы. И без всякого надрыва. Им в унисон палили легкие трехфунтовые пушки, распределенные между прочими воротами. Они также стреляли чугунными ядрами[121] по укреплениям для создания атмосферы пущей напряженности.

Сутки обстрела завершились на рассвете 2 сентября.

Арские ворота, обе фланкирующие башни и куртина между ними выглядели кошмарно. Растерзанные руины древесно-земляных укреплений. Фактически размочаленные остовы срубов-клетей и разбросанные вокруг обломки. Этакая баррикада до метра высотой.

Попадание двенадцатифунтовых чугунных ядер на приличной скорости не только разбивало архаичные укрепления, но и порождало целый веер щепок и обломков, поражающих всех за стеной.

Соорудить же подковообразную баррикаду на таком обширном обвале стены просто не вышло. Тут и масштаб работы получался слишком большой, и плотный, непрекращающийся обстрел изрядно мешал. Две осадные батареи и дивизион полевой артиллерии крепко расколотили не только три деревянные башни и участок стены в примерно сто семьдесят метров, но и часть зданий за ними.

Озвученное на рассвете предложение капитулировать было отклонено в особо пафосных формах.

Звук трубы.

И легионеры пехотного полка бросились строиться в ротные коробки.

Отмашка Басилевса.

Барабаны дали проигрыш, и под их мерную дробь Московский пехотный полк пошел на приступ города.

На острие атаки шла отдельная штурмовая рота. Туда государь отбирал отличников боевой и строевой подготовки, готовя настоящих головорезов специально для вот таких вот штурмовых операций и боев на городских улочках. Большие, тяжелые щиты – скутумы, короткие клинки – гладиусы и тяжелые дротики – пилумы. Все как положено по древнеримской традиции. Даже белые крылья и молнии на красном поле щитов изображены. Штурмовая рота выглядела так, словно только что сошла со старинных барельефов. Даже штаны с сапогами не сильно портили облик, закашивая под британские легионы, стоявшие на валу Антонина[122].

Шагов с пятидесяти татары начали стрелять из луков, прикрываясь остатками стены. Но результативность такого обстрела оказалась слабой. Главной целью, разумеется, стала колонна штурмовиков, которая серьезно оторвалась вперед и энергично приближалась, построившись «черепахой». Большие скутумы прикрывали их с фронта, флангов и верха, нейтрализуя действия стрел. А те единичные «подарки», что попадали в щели, сталкивались с крепкими доспехами.

Задачей штурмовиков на данном этапе было принять на себя максимальную плотность обстрела. Ведь за ними шли легионеры московского полка, не защищенные столь замечательным образом. И они это сделали. Стрелы летели в штурмовиков настоящим ливнем – фронтально, с флангов и даже сверху, пущенные навесом.

Подойдя вплотную к остаткам стены, «черепаха» остановилась и начала перестраиваться. Ведь теперь стрелы летели только во фронт, и стало много легче. Эволюция формации под обстрелом – штука непростая. Но не зря в штурмовики отбирали отличников «боевой и политической подготовки». Да и хорошие доспехи изрядно помогали.

Развернувшись в четыре шеренги, штурмовики метнули пилумы в татар. Те и стрелы имели наготове, и копья, чтобы принять лезущих через баррикаду противников. Но не угадали. Их самих ждал сюрприз. Бросок осуществлялся только из второй шеренги, находящейся под надежным прикрытием первой. То есть не открываясь. Техника бросков вполне позволяла такие приемы. Да и что говорить, ведь стандартной тактикой римских легионеров являлся слитный залп пилумами из первых двух-трех шеренг.

Действенность метательных копий по толпе противника оказалась просто удивительной. Ведь бросали их практически в упор, а ничего крепче легких плетеных щитов и кольчуг у татар не имелось. А это для тяжелых пилумов препятствием не являлось. Что есть, что нет. Страшный гостинец! Очень страшный! И совершенно неожиданный.

Пять секунд задержки. И новый залп пилумов. Потом еще. И еще. Бойцы последовательно передавали свои метательные копья во вторую шеренгу, дабы действовать наверняка и не подставляясь.

Эффектно! Устрашающе! Противник смущен и дезориентирован. Он не привык к такому оружию. К таким приемам. К такому эффекту. Конечно, совсем легкие дротики – джиды – продолжали активно употребляться по всей Азии, Северной Африке и даже на просторах Восточной Европы. Однако их действие было не в пример слабее…

Почему пилумы? Зачем Иван Васильевич возродил это древнее оружие?

Потому что он появился на просторах XVI века всего лишь каких-то одиннадцать лет назад малолетним пацаном. И объять необъятное просто не успел.

Да, гранаты были бы крайне хороши для подобного рода операций. Даже простейшие гранаты с обычным фитилем. Но ковать их из железа было очень дорого. С керамикой он связываться не стал. А отливать из чугуна его люди пока не научились. Как-то так оказалось, что литье чугуна на Руси к 1537 году еще не ведали. Да и в остальном мире делали в этом направлении только первые, робкие шаги. Так что даже то, что он пушки свои обеспечил ядрами, литыми из чугуна, стало подвигом. С нуля, считай, целое направление поднял.

А пилумы? А что пилумы? Предельно простое изделие, доступное кузнецам даже с самой низкой квалификацией. И действенное. Очень действенное на малых дистанциях. Ведь Иван Васильевич остановился на наиболее тяжелых их вариантах со свинцовым утяжелителем. Вот этими восьмифунтовыми[123] «подарками» штурмовики и приголубили изготовившихся их встречать татар. Почти в упор – шагов с десяти. Прямо через развалины стены нанизав самых боеспособных и защищенных доспехами воинов, словно жуков на булавки. А иной раз и не по одному, формируя своеобразное канапе.

К этому времени подоспели основные силы пехотного полка.

Их, конечно, тоже обстреливали лучники, но досталось им много меньше. Тут и фокус внимания был не на них. И доспехи у них имелись хорошие, а кое у кого и щиты. И запасы стрел у лучников противника оказались небесконечные. Нет, конечно, в крепости стрел хватало. Но здесь и сейчас обычный колчан на два десятка «выстрелов» заканчивался удивительно быстро. А любая заминка в этом деле действовала против защитников.

Но вот легионеры подвалили к останкам стены. И московские стрелки дали залп из ружей. В упор. А потом еще. Еще. И еще. Новый сигнал. Обстрел прекратился. И штурмовики на волне деморализации и шока защитников бросились вперед, стремясь как можно скорее преодолеть баррикаду и захватить плацдарм за ней. Самая сильная часть наступала на самый ослабленный участок в боевых порядках противника. Сказался и «обстрел» пилумами, и пули стрелков.

Перевалив через обломки стены, штурмовики едва успели сомкнуть строй. Опомнившиеся татары атаковали их со всей страстью.

Но не тут-то было.

Оттесняя их большими щитами, штурмовики подрезали короткими мечами незащищенные ноги противника[124], перемежая быстрыми уколами в лицо и шею. Защитники Казани оказались не готовы к такому бою. Они со своими саблями и легкими короткими копьями ничего не могли противопоставить новому противнику. Эта тактика, проверенная веками античных боев, оказалась невероятно действенной именно в такой плотной свалке.

Следом за штурмовиками на образовавшийся плацдарм стали подтягиваться пикинеры, оставившие свои пики в лагере. Прикрываясь круглыми щитами и активно орудуя фалькатами, они поддерживали успех товарищей. А на фоне всего этого безобразия активно работали стрелки. Поначалу прямо через стену, а потом, перебравшись, действовали через головы соратников, стреляя во врагов чуть ли не с двух-трех шагов.

Но вот пространство за стеной окончательно очистилось.

Легионеры и штурмовики устроились отдыхать. А артиллеристы бросились подтаскивать легкие трехфунтовые пушки. Иван Васильевич не тешит себя иллюзиями. Этот город был набит войсками, и драться требовалось за каждую улицу, за каждый дом. Вот он и не стеснялся в методах.

Дверь в здание забаррикадирована изнутри? Так постучитесь пушечным ядром. А потом несколько штурмовиков войдет внутрь и всех успокоит. Мощные, крепкие, большие щиты в тесном пространстве не оставляли противнику никаких шансов. Тем более что поверх штурмовиков постоянно работали приданные стрелки, методично истребляя всякое сопротивление.

Кто-то занял позиции в узкой улице с копьями или пиками, надеясь задержать врага малыми силами? Удар картечью в упор избавлял их от иллюзий.

Несмотря на подавляющее превосходство, уличные бои шли весь день.

Басилевс велел проверять каждый дом и каждый закоулок. Параллельно приходилось выводить обывателей в специально разбитый для них лагерь в стороне от города. Хан не смог совсем избавиться от мирных жителей. Кто-то не захотел уйти, кто-то не смог, а кто-то был нужен. Лишней крови Иван не желал, а потому организованно выводил их в сторонку от греха подальше. А то еще на нервах кто в драку кинется. А оно надо?

Другой важнейшей задачей, вынудившей продвигаться так медленно, было желание Ивана не дать разгореться пожарам. Город-то деревянный. И местами легионерам пришлось изрядно потрудиться, чтобы задавить очаги возгорания. Били из пушек, чтобы обрушить конструкцию, а потом ее растаскивали и заливали. Хорошо хоть погода стояла безветренная и не очень жаркая.

И вот наступил вечер.

Город был полностью очищен от войск и жителей, оттеснив остатки защитников в каменную цитадель. Штурмовики, изнуренные до последней крайности, отдыхали в компании легионеров. Уланы, спешившиеся по данному случаю, заступили в дозор и обеспечивали охранение в непосредственной близости от врага. А тяжелые двенадцатифунтовые пушки спешно размещали на позициях для обстрела цитадели.

Каменная крепость была небольшой и старомодной. Осадные пушки ею никто не готовился «танковать». Посему будущее защитников выглядело не очень радужно. Но с вечера они сдаваться отказались. Они свято верили в прочность ее стен и помощь Аллаха.

Лишь утром, когда восемь двенадцатифунтовых пушек часик поработали, между защитниками и нападающими появилось полное согласие и взаимопонимание. Тяжелые чугунные ядра обрушивали кладку, разбрасывая камни во все стороны. И это обстоятельство наделало печальных дел. Ведь крохотная крепость была буквально забита войсками. Кул Шариф и Сафа Герай собирались держаться до последнего, ожидая подхода ногайцев. Но, увидев эту кровавую кашу, что образовалась на их глазах буквально за час, сломались и потеряли всякую надежду. Ногайцы, очевидно, не успевали, а продать свою жизнь подороже в таких обстоятельствах выглядело наивностью…

Глава 9

1548 год – 8 сентября, Казань

Вид гонца, что прискакал на взмыленном коне по Арской дороге, заставил Ивана Васильевича немало напрячься. Добрые вести так не приносят. Да чего уж там. Первая мысль, что проскочила в голове государя, была: «Хорошо хоть, конную батарею вовремя отвел оттуда».

– Что случилось?

– Ногаи.

– Где? Много их?

– Александр Борисович бой им дал. Сколько, не ведаю. Но побили наших. Сильно. Они в острог отошли.

– Большим числом?

– Куда там? – горько махнул рукой гонец.

– Как они напали?

– Я не знаю, – печально покачал головой гонец. – Не видел.

– А что слышал? Что говорили?

– Говорили, что их тьма-тьмущая.

– Ясно… – недовольно скривился Басилевс. – Князь жив?

– Был жив. Он в остроге и засел.

– Князь всеми силами был у острога?

– Нет. Сотни по окрестным землям шуровали.

– Грабили?

– Под руку твою подводили.

– Хорошо. Иди отдыхай, – произнес государь, отправив гонца к походной кухне войск «нового строя», где его должны были накормить, напоить да в чувство привести. А сам обернулся к Воротынскому. – Что думаешь?

– Тысяч десять там идет. Вряд ли больше. Большому войску по верховьям Камы не пройти. Сказывают, что там с кормом беда. Но наперед не скажешь. Если со спущенными штанами поймали, то могли и в пять-шесть тысяч разбить князя. А если нет, то дело плохо – их минимум раза в два больше. Иначе он бы нормально отступил, а не в разрушенный острог прятался. Чего ему там ждать, окромя смерти?

– А черемисы да прочие? Они к ногаям не присоединились?

– Могли и пристать. Александр Борисович-то озоровал. Вряд ли им это понравилось. Да и хан с имамом готовились. Наверняка всех вокруг накрутили на нужный лад.

– Думаешь, к нему не успеем?

– Думаю, уже не успели. Командир батареи сказывал, что острог он разбил знатно. Если туда немного защитников засело, то долго не продержатся. Всяко лучше, чем в чистом поле. Но, полагаю, побили их уже.

– И когда ногайцы сюда придут?

– А пес их знает! – произнес Воротынский, а потом добавил: – Гонец-то взмыленный пришел. Вряд ли они так же гнать станут. Да и какое-то время на острог потратят. Думаю, через день должны подойти. Может, через два.

– Хорошо, – кивнул после долгой паузы Иван Васильевич, начав лихорадочно готовиться к встрече «дорогих» гостей.

Мирных жителей, выведенных предварительно во временный лагерь у города, отправили к Еленаполису под присмотр стрельцов.

Михаил Воротынский взял два полка улан и наиболее боеспособных поместных дворян, после чего отошел по Ногайскому тракту так, чтобы скрыться из вида. Там и стал лагерем, разослав наблюдателей. Причем поместных, выехавших с Воротынским, серьезно поддержали, выделив трофейного оружия и доспехов в зачет доли. Да-да. Город никто «на разгон[125]» им не отдавал. Мало того, поместные непосредственно в штурме и не участвовали, выполняя вспомогательные функции охранения. Поэтому на грабеж города «по праву» претендовать и не могли.

Басилевс же засел в Казани. Московский пехотный полк занял позиции у обрушенного участка стены в районе уничтоженных Арских ворот. То есть там, где сам недавно пробивался в город. Там же сосредоточили всю московскую артиллерию. А оставшихся поместных дворян, негодных к нормальному конному бою из-за скудости снаряжения или отсутствия коня, выставили на иные участки казанской стены.

Ожидание продлилось два дня. И лишь поутру 7 сентября с Арского тракта сначала пулей вылетел конный дозор, а потом появился передовой отряд ногайцев.

Противник курсировать курсировал, но к стенам не приближался ближе пары сотен шагов. Шейх-Мамай[126] пришел с братьями и союзниками, стянутыми со всей округи. Большое воинство! Огромное по местным меркам! Очень представительное ополчение местных племен подкреплялось девятью тысячами ногайских всадников. Суммарно, «на выпуклый взгляд», Иван Васильевич оценил эту толпу пеших и конных воинов тысяч в пятнадцать. Может, больше, может, меньше. Точно сказать не мог никто, даже сам бий.

Шейх-Мамай прекрасно понимал чрезвычайную неустойчивость того воинства, что он смог стянуть под свою руку. Оно постоянно расползалось и хоть как-то держалось вместе только в движении, в действии, испытывая при этом постоянные проблемы с провиантом. Поэтому тянуть он не мог. И утром 8 сентября начал атаку на обрушенный участок стены. Невысоко. Лестницы не нужны.

Первыми пошли в атаку союзники из местных племен, привлеченные обещанием приоритета в грабеже города. Ведь было совершенно очевидно – русские если что и награбили, то вывезти не успели.

Триста шагов. Двести. Сто.

И весь фронт обрушенной куртины окутался дымом. Восемь осадных, восемнадцать полевых и тридцать две легкие пушки ударили залпом тяжелой кованой картечью. А им в аккомпанемент отработали ружья своим веселым треском. Прямо в густой белый дым, которым все заволокло.

Ожидаемый поступок? Ожидаемый.

И Шейх-Мамай старался спровоцировать именно его, зная о том, как долго и мучительно перезаряжаются артиллерийские орудия. Ведь это нужно прочистить ствол чуть влажным банником, устраняя тлеющие частицы. Отмерить специальным совочком порох. Засыпать его в ствол. Прибить. Загнать пыж. Загнать деревянную заглушку. Отмерить порцию картечи. Засыпать ее. Загнать пыж. Присыпать затравочного пороха в запальное отверстие. И только после этого стрелять. Та еще история. Не меньше пяти минут. Да и ручную пищаль перезарядить – занятие небыстрое. Без берендейки[127] – не сильно быстрее малых орудий. Потому-то следом за «союзниками», брошенными на убой, и атаковали спешенные ногайцы, используя чувашей там, марийцев, черемисов, хантов и прочих в качестве живого щита.

Но вот беда. У Ивана Васильевича все орудия оказались на раздельно-картузном[128] и унитарно-картузном заряжании[129]. А потому уже через четверть минуты трехфунтовые пушки ударили новым залпом. Прямо в медленно развеивающийся пороховой дым. Не прицеливаясь.

Чуть погодя засадили новый залп тяжелой кованой картечью полторы дюжины восьмифунтовых пушек. Следом снова ударили «трешки». И, наконец, раскатистым грохотом отработали двенадцатифунтовые, буквально прокладывающие просеки, высокая дульная энергия которых придавала крупной вязаной картечи огромную энергию. Летела она далеко и била очень сильно. А вблизи тела бедолаг пробивала насквозь без лишних разговоров!

Не отставали от артиллеристов и стрелки, работая на пределе своей скорострельности. Залп. Залп. Залп. Залп. И так по всему почти что двухсотметровому фронту, совершенно скрывшемуся в густых клубах порохового дыма…

Подготовка Шейх-Мамая к атаке была видна загодя. Еще в утренних сумерках. Ведь хоть как-то организовать и построить ту толпу вооруженных мужчин – задача не из легких. Не то чтобы в какую-то изящную формацию. Нет. Просто хоть чуть-чуть оформить «табунами».

В связи с чем Басилевс велел сигнализировать Воротынскому. Громкие звуковые сигналы были хорошо слышны наблюдателям Михаила Ивановича. И ногаи их заметили, но внимания не придали. Ну трубят и трубят. Оповещают город. Почему нет? Вполне подходящий способ, хоть и непривычный. Поэтому у маркиза было время спокойно выстроить своих людей, изготовить их к бою и даже выдвинуть немного вперед. Но аккуратно, дабы не засветиться раньше времени.

И вот толпа штурмующих ломанулась вперед.

Наблюдатель махнул флажком, извещая. И Михаил Иванович повел войска в атаку. Прямо развернутым фронтом, что вполне позволял Ногайский тракт с прилегающими к нему лугами. Идти было далеко. Поэтому поначалу пошли шагом, стараясь держать равнение и экономить силы животинок. По левую руку один полк улан с пиками, по правую – второй. А за ними без всякого порядка поместные дворяне.

Удары пушек и трескотня ружей стремительно приближались. Неполные два километра стремительно таяли. Кавалерия Воротынского шла тихо. Без криков и горнов. По задумке Басилевса, ее должны были как можно дольше не замечать, сосредоточившись на штурме. И там было что посмотреть. С этой не затянутой дымом стороны картина представала поистине кошмарная!

В густой толпе непрерывно кто-то падал. Поодиночке. А после пушечного раската валилась целая группа, иногда и представительная. Еще хуже для нападающих действовали артиллерийские залпы, расчищающие просторные поляны.

На глазах Воротынского атака ногайцев захлебнулась. Противник стал спешно отступать. Тут-то кавалерию в ставке бия и заметили. Однако что-то предпринимать было уже поздно. Эта толпа людей и в тонусе-то не выглядела управляемой. Сейчас же, полностью деморализовавшись из-за кошмарных потерь, она потеряла «всякий человеческий облик» и неистово предавалась панике.

Маркиз приказал трубить в горн, извещая о своем прибытии. Со стороны Казани отозвались, прекратив стрельбу. И кавалеристы, перейдя на рысь, начали разгоняться.

Триста метров. Двести. Сто. Уланы опустили свои пики и перешли на галоп.

Удар!

Рассеянные боевые порядки противника, лишенные всякой организации, поддались этому кавалерийскому натиску, словно масло раскаленному ножу. Пики брызнули щепой, разламываясь от могучих ударов. И уланы, бросив обломки, выхватили палаши. Поместные дворяне работали кто легким копьем, кто саблей, добирая пропущенные уланами «фраги»[130].

Не бой. Избиение!

Пройдя кошмарным катком по этой толпе, Воротынский протрубил сбор и, оставив добивание противника поместным дворянам, потерявшим всякое управление, повел оба полка улан за убегающим бием. Лошади были уставшие. Его уже не догнать. Но преследовать было необходимо. Где-то там на дороге медленно полз и его обоз с награбленным, и вереница связанных пленников. Нельзя было допустить, чтобы бий увел это все в ногайские степи…

Шейх-Мамай удрал раньше, чем кавалерия Воротынского ударила в его расстроенное войско. А потому не видел, что за ним выслали преследование, из-за чего расслабился и уже через пятьсот метров лесной дороги успокоился, перейдя на шаг.

Топот копыт не вызвал настороженности. Он прекрасно знал, что русское поместное войско, равно как и его степное ополчение, ввязавшись в бой, теряло всякое управление. А значит, завязла русская кавалерия на Арском поле надолго. И угрозы пока не представляла. Откуда тогда звук копыт? Так свои, видимо, отходят. Из-за чего бий совсем остановился, поджидая отстающих. Ведь чем крупнее отряд, тем легче отходить по беспокойным землям. О том, что у Ивана Васильевича имеются дисциплинированные и управляемые в бою всадники, Шейх-Мамай не ведал. Точнее, слышал какие-то басни, но не придавал им значения. Подумаешь? Про псоглавцев тоже сказывают, только вживую их никто не видел…

Воротынский вылетел из-за поворота на рысях в окружении улан. И, пришпорив уставшего коня, бросился в атаку, пользуясь внезапно возникшим преимуществом. Благо расстояние было крошечным. Дай бию шанс одуматься – уйдет. Лошади под ним и его свитой не только свежие, но хорошие, породистые, дорогие. Такие в степи дорого стоят и мало у кого есть. Их же, как сорняк, с табуном не бросишь. За ними уход нужен особый да прикорм зерновой. Такое могли себе позволить только действительно богатые люди степи…

– Ура! – взревела русская кавалерия и врубилась в категорически удивленных ногайцев. Их мир сломался, разбился и обрушился мириадами осколков. Русских здесь быть не могло. Они слышали, как те всей толпой ввязались в бой. Спутать эти звуки нельзя было ни с чем. Как же так? Почему? Откуда они взялись?

Воротынский вступать в диалоги не стал. Невежливо. Но ему было плевать, хотя вопросы отчетливо читались на изумленных и шокированных до крайности лицах противника. Ему было не до того. Он рубил палашом, стараясь не дать никому уйти…

Глава 10

1549 год – 11 сентября, Москва

Иван Васильевич стоял в Успенском соборе и с максимально торжественным видом внимал ритуалу собственного венчания. Рядом изрядно нервничала Елизавета, вцепившись в его ладонь мертвой хваткой. Тянуть с бракосочетанием было больше нельзя, и так уже ходили нехорошие шепотки. Во что они могли перерасти дальше, гадать ни Ване, ни Лизе не хотелось.

Важное событие? Безусловно. Однако свадьба Басилевса с сестрой короля Англии стала всего лишь кульминационным торжеством событий последнего года. Этакая вишенка на тортике.

Завершив Крестовый поход разгромом войск Ногайской Орды, Иван Васильевич развил чрезвычайно бурную деятельность для закрепления результата. Слишком уж благоприятные обстоятельства складывались.

Сражение под Тулой нанесло Крымскому юрту очень серьезный ущерб, выведя его из списка активных действующих фигур лет на пять, а то и десять. Очень уж много людей, лошадей и воинского имущества они там потеряли.

Казанское ханство так и вообще было завоевано. Да, пока чисто номинально, и требовалось закрепиться на этой территории. Однако Казань пала и была пущена под снос. Почему? Потому что Иван Васильевич просто не знал, что делать с этим городом.

Для татар он стоял достаточно удобно, имея естественную защиту от внезапного нападения, в том числе речного. Иван же нуждался в другом – в крупной перевалочной базе, которая бы контролировала слияние Камы и Волги. Для чего Казань не годилась совершенно, поэтому ее и пустили под снос. А на стрелке у слияния Камы и Волги спешно возвели большой редут Св. Елизаветы и, опираясь на этот костяк, занялись строительством серьезных укреплений и портового хозяйства. Разумеется, озаботившись редутом, прикрывающим мост через реку Казанку. Ну и устроением дороги от заложенного города Елизаветска до редута Св. Софии, что стоял на берегу Волги возле переправы. Прямо напротив Еленаполиса. Наплавной мост уже разобрали, дабы возобновить судоходство. Однако примитивный канатный паром успели наладить. И даже начали проводить изыскания для строительства нормального моста.

Ногайская Орда, также понесшая тяжелые потери, включая бия и его братьев, вообще погрузилась в пучину гражданской войны, выключившись на десятилетие или более из серьезной игры. А Хаджи-Тархан, и без того слабый, притих, словно мышь под веником.

Упускать такую замечательную ситуацию в Диком поле Иван Васильевич не мог себе позволить. Когда еще так звезды лягут? Из-за чего ему пришлось затеять изрядную авантюру.

Как поступил государь? Он развил идею Диоклетиана[131] о разделении армии на полевых комитатов и приграничных лимитанов с добавлением в концепцию более поздних феодальных схем и прочих полезных нюансов.

Диоклетиан пошел на свою военную реформу не от хорошей жизни. Ведь в начале третьего века всю Римскую империю охватил тяжелейший экономический кризис. Тот самый, который в конечном итоге ее и добил. Что же произошло? Несмотря на сохранение хорошего климата[132], хозяйственная деятельность в империи стремительно разваливалась. И, как следствие, ресурсов на комплектование и снаряжение вооруженных сил стало остро не хватать.

Почему так? Потому что, с одной стороны, количество рабов превысило все разумные пределы, доведя выгоду от их труда до минимума. А с другой стороны, положение свободных простолюдинов стало стремительно смыкаться с рабским. И даже более того – появилось крепостное право, что и спровоцировало бесконечную череду бунтов и выступлений, которые окончательно были погашены только варварскими вождями после падения Западной Римской империи. Ведь позднеантичная римская элита искала выход из ситуации не так, как следовало бы. Прежде всего она увеличивала налоги, закручивала гайки и искала духовные скрепы. Даже ввела новую религию, которая прекрасно оправдывала рабство. Впрочем, как несложно догадаться, ничем хорошим это не закончилось, ибо не устраняло причину кризиса. Да, не все было плохо, и те же духовные скрепы сами по себе штука неплохая. Но, как показала историческая практика, молитвой экономики не исправить, какой бы истовой она ни была.

Но Диоклетиан был в самом начале этого «церебрального коллапса» позднеантичной элиты. И перед ним стояли вполне конкретные прикладные задачи. Что же он сделал? Все банально. Не имея ресурсов держать армию старого комплектования, он начал дифференцировать войска, выделяя из былых легионеров всевозможные варианты, отличающиеся вооружением, снаряжением, содержанием и использованием. Где-то жиже. Где-то гуще. А где-то вообще в одних портянках.

У Ивана Васильевича оказалась достаточно близкая ситуация. Ресурсов на выставление большого количества хорошо вооруженных регулярных войск у него не имелось. Поэтому он был вынужден разделить армию на полевую – комитатов и пограничную – лимитанов. Ибо без введения значимого количества вооруженных сил, постоянно стоящих на границе, быстро занять и освоить жирные и плодородные земли Среднего Поволжья и верховий Дона было нереально.

По спешно утвержденному государем уставу поместной службы, описывающему права и обязанности лимитанов, получалась следующая картина.

Служить теперь могли только по доброй воле и только свободные. И это было краеугольным моментом всей идеи. То есть шло упразднение боевых холопов, крепостных крестьян и прочих подобных сословий. Во всяком случае, в рамках поместной службы. На границе не место рабам. Слишком опасно и рискованно.

Ядром обновленной поместной системы стала баронская дружина. Барону, выбранному из числа поместных дворян, выделяли большой надел земли в четыре тысячи четей пашни. Он, в свою очередь, должен был взять под свою руку десяток ратников, в которых записывали мелкое дворянство и часть освобожденных боевых холопов. Они становились его дружиной.

Земля барону выделялась по самым украинам казанским, тульским и прочим. То есть буквально по границе Дикого поля. Почему так много земли и получалось нарезать.

Кроме десятка всадников барону вменялось держать укрепленное поместье, сиречь замок. Пусть даже и деревянный. А для защиты оного брать на службу постоянный гарнизон из стрельцов. По той же самой схеме, что и ратников. Поместные стрельцы[133] считались свободными людьми ратного дела, добровольно стоящими на службе при бароне на полном его обеспечении.

В качестве «подъемных» Иван Васильевич безвозмездно передал формируемым баронским дружинам все трофейные кольчуги, шлемы, сабли и прочее вооружение, а также степных лошадей, захваченных во время кампании 1548 года. Ведь и барон, и ратники должны были теперь иметь коня, кольчугу и железную шапку как минимум. То есть представлять собой «кованую рать», а не «стеганую», как в шутку государь именовал войска, лишенные металлических доспехов.

Наиболее состоятельным поместным Басилевс даровал титул виконтов, по восемь тысяч четей земли в пограничье и вручал командование десятком баронов. А совсем уж «зубрам» даровал титул графа, по шестнадцать тысяч четей земли и пятерке виконтов «под мышку».

Даже баронский десяток «кованой рати» представлял серьезную угрозу для степных разбойников. Однако в случае необходимости граф в считаные часы мог поставить под ружье пять сотен таких удальцов. Да, на убогих степных лошадках. Но для мелких и средних банд даже эти силы представляли непреодолимое препятствие. А ведь именно они составляли главную угрозу, непрестанно терзающую русские земли. Конечно, настоящего нашествия силами графской дружины не отразить. Но такой задачи перед ними и не ставилось. Для этого имелась полевая армия.

Чтобы все это обеспечить рабочими руками, государь организовал переселение крестьян на льготных условиях. Ни ратникам, ни баронам, ни графам держать лично зависимых людей не дозволялось. Это было одним из ключевых условий данной реформы. Поэтому крестьяне, переходя на дальние кордоны, поступали на службу. Мало того, им даже дозволялось иметь любое оружие и укреплять деревни. Места-то беспокойные. А строго фиксированная доля в урожае, которую получали бароны, делала их лично заинтересованными во всемерном развитии хозяйства подопечных. Дабы там все цвело и пахло, причем желательно фиалками.

Хорошо? Неплохо. Во всяком случае, намного лучше, чем было до того. Не всем, правда, эти изменения пришлись по нутру. Но основная масса откликнулась очень живо, обретая на новых землях в два-три раза большее земельное довольствие. Как крестьяне, так и поместные. Само по себе это манило многих с особой страстью. Ну а как же? Тут у тебя на твою крестьянскую семью дюжина четей, а там – тридцать выдавали. А значит, в некоторой перспективе замаячила жизнь, не перебиваясь с недоедания на откровенный голод, а питанием пусть и не так чтобы и обильно, но регулярно. А значит, и детишки дохнуть с голоду станут реже. И жизнь вообще наладится. Поместные же со своих смешных наделов съезжали вполне охотно. Выставлять со ста четей даже одного всадника было очень непросто, даже в тряпье. А тут перед ними появлялась в перспективе возможность доспехи справить добрые, и жене платочек, и еще чего. А ведь еще имелся фонд при более чем трех тысяч кольчуг и порядка семи тысяч степных лошадок, отданных государем новой поместной службе совершенно безвозмездно. И прочее, прочее, прочее.

Эльдорадо не Эльдорадо, но светлое будущее, которое отчетливо замаячило за горизонтом, совершенно точно. Да, по меркам XXI века не сильно разгуляешься. Однако все познается в сравнении. И для жителей XVI века эти наделы были прорывом. Как и постоянное стояние под боком вооруженных людей для защиты от разбойного сброда. Получалась не засечная черта, а некий пояс пограничных укрепленных военных поселений. Что-то в духе казачьих станиц XVIII–XIX веков, только с большим размахом и под феодальным соусом. Ну и, само собой, с определенным разделением труда, без которого никакой внятной эффективности было не достигнуть.

И вот весной 1549 года вся Русь пришла в движение. Огромная масса народу переселялась, освобождая в центральных землях жизненное пространство. Что, в свою очередь, открывало возможность для продолжения губернских реформ. Аккуратно и без лишних потрясений. И все бы хорошо, но было в происходящих реформах и уязвимое место. А именно бардак. Да-да. Именно всеобъемлющий бардак, захлестнувший всю Русь.

Поместное дворянство с началом всей этой возни по преобразованию его в лимитанов оказалось выключено из обороны державы. Стрельцы, толком не сформировавшись, последовали за поместными и также оказались временно в подвешенном состоянии.

А уланы и легионеры, потрепанные в кампании 1548 года, частью отдыхали, а частью оказались раздерганы по крупным городам для формирования новых подразделений комитатов. И на все это требовались деньги, деньги и еще раз деньги. Ну и время, само собой.

Таким образом, Русь временно оказывалась в чрезвычайно уязвимом положении. И спасало ее только то, что никто из соседей пока не шел на нее в поход. Татары не могли, а польско-литовский союз был слишком увлечен другими делами. А чтобы его вдруг не потянуло на ненужные инсинуации, Басилевс вел все это время активнейшую работу на ниве пропаганды.

Сначала издал по всей Европе «летучие листки» с хвалебными реляциями, описывающими полный успех Крестового похода. Впервые за два века. Мало того, он не упустил того факта, что последний удачный поход завершился в 1348 году, то есть ровно за двести лет до его кампании. Очень знаковое совпадение. Особенно в силу того, что в XIV веке крестоносцы разгромили логово пиратов Эгейского моря, а Иван уничтожил крупнейший разбойный притон на Волге. Ну и так далее. Новые редакции эрзац-газет выходили каждые две-три недели, повествуя о каком-то новом аспекте этого предприятия.

Но «летучими листками» Иван Васильевич не ограничился. И с весны 1549 года выслал на продажу в Европу первую партию спешно напечатанной книги «Expeditio sacra in Bolgarica Khanate[134]». В ней, прикрывшись псевдонимом Titus Protecterna Rufus[135], он дал самое подробное и детальное описание всей кампании 1548 года. Благо, что разрядные книги, журналы боевых действий[136] и прочие документы имелись у него под рукой.

Книга вызвала настоящий ажиотаж! Немного в Европе имелось изданий такого типа. А уж в такой подаче – и подавно. Ведь Басилевс подошел к вопросу системно, не только расписав саму кампанию буквально по дням, но и пояснив многие связанные вещи: войска, вооружения, традиционную тактику и так далее. Никаких преувеличений. Никакой мистики. Одна конкретика.

Так что к осени 1549 года в образованных слоях Европы тема Руси и ее Крестового похода была не из последних. Было что обсуждать и что сравнивать. А книги уходили дальше – в Северную Африку, на Ближний Восток, к османам, к персам…

Ведь что, по сути, произошло? Приехали восточные патриархи и возложили на вождя каких-то дикарей северо-востока древний и очень значимый для Европы и всего Средиземноморья титул. Цирк? Цирк. Да еще какой! Хотя юридически все было оформлено так, что комар носа не подточит, большинство же монархов только усмехнулось. Да – оспаривать законно титул не выйдет, но какая разница? Кому он сейчас был нужен? Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы делом не занималось. А еще и денег на коронацию оказалось потрачено немало[137]…

И тут на волне всеобщих ухмылок этот смешной и тщеславный юноша берет и последовательно разбивает все Дикое поле. Да как! Крымский хан едва ноги успевает унести из-под Тулы. Казанский попадает в плен после взятия решительным приступом своей столицы. А ногайский бий с близкими родичами оказывается попросту убит. Для степи это было не только страшной военной, но и политической катастрофой, изменившей весь расклад сил в регионе! Мало того, карты балканской политики тоже поменялись, и довольно сильно. Ну, во всяком случае, на ближайшие десять-пятнадцать лет.

Рационально-мистическое мышление XVI века, проникнутое глубокой религиозностью и суевериями, очень живо отозвалось на такое необычное совпадение. Что в христианском, что в исламском мире.

– Патриархи по старине, по закону возложили на него венец, вот и обрел он поддержку и благодать Всевышнего! Не иначе! Вона как все переменилось! – кричали восторженные люди, пересказывая тезисы «летучих листков».

– Отчего же тогда последние Басилевсы в Константинополе терпели такие бедствия? – возражали скептики.

– Так от грехов великих! – выдавали им стандартный ответ. – А Иван Васильевич – государь праведный, богобоязненный. Вот и благодатью Всевышнего дела его полнятся.

И ведь не поспоришь. Грешили? Грешили. Много? «Не дай Бог каждому»[138] столько жизнерадостного разврата и братоубийственной резни. О византийском дворе ходили поистине кошмарные легенды!

И не только Европа была охвачена такой болтовней. Даже Сулейману I Великолепному уже все уши прожужжали подобными байками. Ведь Иван Васильевич теперь величался Великим государем, Августом, Басилевсом и Автократором Ромейской империи, всея Руси и Болгарии. Да, не той Болгарии, что на Балканах, а той, что на Волге. Но разве от этого становилось легче? Да, Ромейской империи давно не существовало. Однако это что-то меняло? Фактически в глазах султана в Москве было сформировано что-то вроде «правительства в изгнании» для его земель. Своего рода плевок в лицо. И Сулейман злился чрезвычайно от своего бессилия что-то изменить. Даже патриархов убить или хоть как-то покарать было нельзя.

Почему? Так среди христианского населения Балкан на фоне всей этой болтовни немало накалилась обстановка. Накажи он патриархов, посмевших короновать Басилевса, и Балканы потонут в стихийных народных выступлениях. А этим неминуемо воспользуется Карл V Габсбург. Ведь он уже закончил свою войну с протестантами, а значит, сможет выставить на Балканы много войск. В связи с чем Сулейман будет вынужден долго и мучительно перебрасывать воинские контингенты из Персии на запад. А ведь долгая война на востоке почти выиграна. Осталось чуть-чуть додавить… Сулейман I Великолепный был достаточно умен, чтобы не наломать дров таким дурацким образом. А потому, скрипя зубами, терпел этих иерархов, пытаясь демонстративно игнорировать всю эту шумиху, дескать, ему нет дела до этой возни…

Часть 3

Донна Сцилла и мисс Харибда

– И все же ваш брат выбрал сторону мужиков без членов…

– Да. Он всегда поддерживал притесненных.

– Хм. Кажется, сейчас притеснять будут нас…

Бронн и Джейме Ланистер. «Игра престолов»

Глава 1

1551 год – 12 мая, Тебриз

Посольство Басилевса медленно втягивалось в столицу Персии – Тебриз[139].

Шаханшах Абу-л-Фатх Тахмасп I[140] промариновал бы посольство несколько месяцев, если бы не секретарь, стоящий при Юрии Васильевиче Глинском. Алексей Федорович Адашев[141] следовал советам Басилевса неукоснительно и «смазывал» бюрократический аппарат Персии где-то обильными подарками, а где-то и банальными взятками.

Адашев готовился к этой миссии несколько лет. Грубо говоря, сразу, как встал вопрос о завоевании Казани, Иван Васильевич начал искать подходящую кандидатуру на роль «персидского дипломата». Вот и вспомнил об этом деятеле из Избранной рады, так и не появившейся в этой реальности. Толковый мужчина из худородных. История его падения довольно мутная и связана больше с его родственниками, чем с ним самим. Сам-то Алексей был верен Ивану до конца. Так что, отловив этого деятеля, государь посадил его изучать тюркский и персидский языки, без которых вести переговоры в державе Сефевидов практически нереально. А заодно и заслал «казачков» к Тахмаспу, дабы иметь хоть какие-то ориентиры во внутренней политике, на которые можно было бы опираться.

К моменту дипломатической миссии Юрия Глинского Адашев, будучи настоящим ее руководителем, уже бегло владел обоими языками и очень неплохо подготовился, в том числе и в вопросах персидского этикета. А потому правильно давать подарки чиновникам и ускорять прохождение дел дипломатической миссии был более чем в состоянии. Да не топорно и «в лоб», а с умом, стараясь заложить фундамент для крепкой русско-персидской дружбы на уровне личных связей.

Однако он перестарался.

На подходе к Тебризу посольство подверглось ночному нападению. Неожиданному. Дерзкому. И очень скоротечному. Все расслабились. Какая опасность в суточном переходе от столицы? Да еще на такую крупную делегацию! Однако неизвестные дерзнули…

Хорошо, что Адашев по соображениям безопасности отыгрывал роль простого секретаря и не находился во время нападения ни в шатре Глинского, ни рядом с ним. Ведь Иван Васильевич боялся складывать все яйца в одну корзину, этим Алексея Федоровича и спас. Неизвестные обстреляли шатер Глинского и всю прилегающую площадку из луков перед рассветом. Вся зона была сплошь утыкана стрелами. Так что дядя Басилевса погиб прямо в своем шатре, буквально изрешеченном стрелами. А Адашев выжил, что было крайне важно.

Нападение было предсказуемым. Непонятно, где и как, но Иван Васильевич был уверен – сторонники Сулеймана Великолепного в Персии не смогут удержаться от такого соблазна. Раз – и одним ударом спровоцировать серьезный конфликт между Москвой и Тебризом с далекоидущими последствиями.

При чем здесь османы? О! Они-то в этих переговорах стали ключевой фигурой, несмотря на то, что лично поучаствовать в них не могли. Все дело в том, что в конце XV века османы смогли завершить завоевание Восточного Средиземноморья от Константинополя до Каира. А значит, и наложить свою мохнатую лапку на Трансазиатский торговый путь, идущий через Персию от самого Китая.

Эта торговая магистраль была ключевым экономическим ресурсом целой плеяды стран, нанизав их на себя, как бусины на нить. И Персия с Великой Портой были среди них. И османы не придумали ничего лучше, чем резко ограничить объем персидской торговли и взвинтить пошлины до небес. И шелк, и перец, и многое другое, конечно же, все также продавалось в Европу, но существенно меньшим количеством и кардинально дороже. Настолько, что Испания с Португалией начали лихорадочно искать морской путь в Индию. Отправляя весьма дорогостоящие экспедиции.

От подобного «хода конем» османы выиграли, ощутимо увеличив сборы в казну султана, и подняли свое военное могущество. А вот Персия и Европа оказались в очень неудобном положении. И если Европа просто оказалась серьезно ограничена в предметах роскоши, то Персию этот шаг начал душить экономически. Конечно, к середине XVI века в ее южные порты стали заглядывать португальские корабли. Но это никак не могло решить сложившегося кризиса. Португальцам была больше интересна Индия, а не ее посредник, да и кораблей приходило катастрофически мало. И это не говоря о том, что на юге Аравийского полуострова стремительно стало расцветать пиратское государство – Оман, живущее с грабежей морских торговцев и затрудняющее и этот, и без того жидкий морской торговый путь.

Все эти обстоятельства привели к тому, что Сулейман Великолепный к середине XVI века держал персов за горло натурально мертвой хваткой. И душил их экономически настолько последовательно и тотально, насколько мог, без ущемления интересов своей державы. И ему не потребовалось долго думать над осознанием последствий выхода персидского транзита на европейский рынок в обход Великой Порты. Сразу сообразил. Ведь у Ивана Васильевича была уже налажена беломорская торговля. И Волга с Каспием выглядели таким же очевидным ее продолжением, насколько и опасным для Константинополя. Но султан и подумать не мог о той дерзости, которую задумал Басилевс…

– Таким образом, – продолжал вещать Адашев, указывая указкой на развернутую перед Шаханшахом карту, – мой государь может обеспечить проход через Волгу и Северную Двину товаров больше, быстрее и дешевле, чем если их гнать караванами в Передний Левант.

– И сколько он их готов купить? – повел бровью советник Тахмаспа, озвучивая невысказанный вопрос своего правителя.

– Все.

– Простите?

– Все. Мой государь готов купить весь шелк, все пряности и прочие ходовые в Переднем Леванте товары. Кроме того, ему нужен хлопок и индийская земляная соль в больших количествах.

– Но зачем ему столько?

– Он в состоянии переправлять все это в Европу через Белое море. Но главное – эти товары не пойдут в Передний Левант. А значит, Сулейман не сможет получить прибыль с их перепродажи. Это сильно ослабит его. Ведь он враг не только вашего государя, но и моего.

– Враг? – несколько удивленно произнес Тахмасп. – Но почему?

– На то имеется одна, но очень веская причина, – осторожно произнес Адашев. – Сулейман жаждет взять под свою руку Дикое поле и сохранить его разбойную, разгульную жизнь. А мой государь, оберегая врученных ему Создателем людей, имеет прямо противоположные стремления. Он жаждет уничтожить Дикое поле, прекратить разбой и навести на этих землях покой и порядок. Разбой не только приносит Руси чудовищное разорение, но и не позволяет отвлекать на западные рубежи должное количество войск. Русь зажата между союзом Польши и Литвы, с одной стороны, и Диким полем – с другой. Мы задыхаемся в этом капкане. Борьба моего государя с Сулейманом есть вопрос жизни и смерти для всей Руси. И он не отступит, даже если ему придется драться с османами в одиночку.

– Ясно, – произнес Шаханшах после долгой задумчивой паузы.

Причина довольно веская. Но складывать все яйца в одну корзину ему не очень хотелось. Словно почувствовав это, Алексей Федорович перешел к товарной составляющей предлагаемого торгового оборота.

Адашев, не мудрствуя лукаво, предложил поставлять в Персию оружие, доспехи, хорошо выделанный порох, пиленую и хорошо просушенную деловую древесину, льняные ткани, костяной фарфор, меха и прочее, прочее, прочее. Причем в довольно большом объеме, достаточном для того, чтобы Тахмасп смог заняться реэкспортом этих товаров в ту же Индию или еще куда. А чтобы все было без обмана и шутовства, организовать русско-персидское товарищество, в которое на долевой основе пригласить значимых купцов Руси и Персии. Для пущего веса и стабильности, разумеется, Шаханшах и Басилевс тоже должны будут в него вступить.

Иными словами, Иван Васильевич попытался провернуть в Персии уже опробованный «ход конем», реализованный с Англией. Только с большим размахом и куда более дальним прицелом…

Шаханшах принял решение еще в первый день, но переговоры продлились долгие три недели. Тахмасп осознал, оценил и искренне возжелал поучаствовать в той комбинации, которую задумал его северный сосед, но не мог позволить продемонстрировать свою чрезвычайную заинтересованность. Поэтому персы «позволили уговорить себя», вроде как нехотя и без особого энтузиазма. Адашев задействовал все свои тузы, включая развернутые логические и экономические выкладки с прикидкой, кто сколько и чего получит от этого сотрудничества.

И только после подписания все вздохнули с огромным облегчением. Алексей Федорович – из-за того, что таки смог уломать персов, а те – из-за того, что удалось и приличия соблюсти, и такой выгодный договор не прозевать. На радостях Шаханшах и одарил самого Адашева, и передал массу даров Ивану IV.

Да, конечно, за нападение на посольство и убийство дяди Басилевса нужно было заплатить. И Тахмасп заплатил. Щедро. Обильно. А потом еще и сверху изрядно добавил в качестве собственно даров. Разумеется, проконсультировавшись с Адашевым, а не тыкая пальцем в небо. Так что вместе с русским посольством в Москву отправилась целая прорва книг, как собственно персидских, так и прочих, включая разнообразную старину вроде античных свитков. А также специалисты-переводчики, способные добротно перевести эти тексты.

Кроме того, Шаханшах подарил Басилевсу два десятка молодых, здоровых и прекрасно дрессированных слонов с погонщиками и прочим персоналом. Ивану IV очень уж хотелось завести себе этих ушастых животин. Ему не давала покоя идея «командирских машин» для управления войсками на поле боя. Чего-то в духе концепции: «высоко сижу, далеко гляжу, машу флажком и в дудочку воздух выдуваю…» Да и вообще хотелось куда-нибудь прицепить командирскую башенку в лучших традициях жанра, а Т-34 под рукой не имелось. Вот и жаждал новоиспеченный Басилевс немного доморощенного цирка.

Глава 2

1552 год – 21 апреля, Москва

Иван Васильевич с умиротворенным видом сидел на мягком диване, а на его коленях покоилась голова задремавшей супруги. Они были счастливы…

Несмотря на юный возраст, первая беременность Елизаветы прошла вполне удачно. Правда, тут и сам государь подсуетился, обеспечив ей регулярные прогулки на свежем воздухе, хорошее питание с полным игнорированием церковных ограничений, покой, хорошее настроение и так далее. А потом, после родов, добавил элементы фитнеса для скорейшего восстановления фигуры и тонуса.

Басилевс стремился всецело оградить свою супругу от негативных факторов, окружив любовью, нежностью и заботой. И результат оказался налицо – ребеночек родился легко, в срок и вполне здоровый. Мало того – на свет появился мальчик, из-за чего Елизавета оказалась просто на седьмом небе от счастья. Ведь, несмотря на все усилия Ивана Васильевича, она продолжала страдать от психологического недуга, вызванного проказами ее отца. В облегченной форме, правда. И только рождение здорового малыша мужского пола прекратило ее мучения, подарив душевный покой. Елизавета, выполнив психологическую программу, заложенную Генрихом VIII, наконец-то окончательно оттаяла.

А Иван? А что Иван? Он тоже был счастлив. И от того, что справился с этой задачей и спас Лизу, залатав ее «крышу» от хронического протекания. И от того, что у него теперь был не только здоровый сын, но и обожающая его жена. Что еще нужно для семейного счастья? Особенно монарху, для которого любовь в браке – непозволительная роскошь.

На фоне этой семейной идиллии менялась и Русь. Не взаимосвязано, конечно, но от этого не менее здорово.

Вливание в Россию больших денег, выручаемых от торговли, дало эффект сродни магии[142]. Задавленная и задушенная постоянной нищетой Русь наконец-то смогла вздохнуть полной грудью.

Ядром и двигателем прогресса, безусловно, выступило хозяйство Басилевса, разбросанное по всей державе. На государевых землях стали выращивать завезенные из Испании картофель, подсолнечник, топинамбур и арахис. Последний, правда, только под Рязанью, но не суть. Главное – начали. И результаты не заставили себя ждать. Тот же картофель был хоть и мелкий, но его завезли сразу три галеона. Так что уже первый урожай пошел не только на семена, но и в пищу. Да не куда-нибудь, а к столу самого государя, дабы подать пример обывателям. Ну и для служивых картофель готовили, что также поспособствовало его адекватному восприятию.

Басилевс был уверен – с голодом в его владениях теперь можно будет справиться достаточно легко. Особенно на фоне того, что насыщение сельского хозяйства металлическими инструментами да тягловыми животными так же шло ударными темпами. Лошаденки, конечно, пока были больше степными, мелкими да дохлыми. Но даже они радикально повышали производительность труда, особенно в сочетании со стальным плугом и прочими изысками.

А на подходе была соя[143], которую русское посольство в Персии заказало у китайских торговцев. Сразу несколько десятков мешков. Благо, что Среднее Поволжье открывало неплохие перспективы для этой замечательной сельскохозяйственной культуры. Казалось бы, мелочь? Однако переоценить пользу от сои было довольно сложно. Особенно в ситуации, когда стояла совсем нетривиальная задача по ликвидации голода среди широких масс населения.

В 1551 году появились первые большие плантации красной свеклы[144]. Пока еще мелкой и не очень сладкой. Однако ее урожайность позволила наладить выпуск из нее сахара в ощутимых количествах и достаточно дешево. Да, плохо очищенного. Да, со специфическим привкусом. Ну и что? Главное, что выделка свекольного сахара уже в первый же год перекрыла с гаком весь объем сахарного импорта на Русь. Грозя в будущем не только снизить на него цены, сделав доступнее, но и обеспечить часть товарного экспорта.

Была основана звероферма по разведению соболей. На мех. Запрудили первые рыбоводческие пруды, завезя из Богемии карпа. Бурно развивались губернские конезаводы, дополнившись особым государевым, где стали разводить лошадей на основе закупаемых в Европе дестриэ. Разумеется, белого цвета и особо крупных размеров. Иван Васильевич, понимая, что на ближайшие несколько столетий вариантов нет, решил вывести настоящих «копытных монстров» для промышленного использования.

Производство стеарина, ну, то есть «персидского воска», продолжало прогрессировать с удивительной скоростью. Прежде всего за счет начала поступления ворвани от Михаила Васильевича Глинского. То есть с севера, где кое-как удалось наладить китобойный промысел. Так что стеарин теперь экспортировался не только морем в Западную Европу, но и в соседнюю Литву с Ливонией и поступал на внутренний рынок в достаточном количестве.

Постройка наконец-то нормальной доменной печи приличных размеров позволила серьезно поднять объем производства чугуна из болотных руд. Чугун частью лился в формы, а частью перерабатывался в железо и сталь[145].

Полным ходом шла механизация. Водяные колеса и ветряки плодились на Руси в прямо-таки геометрической прогрессии. И не только вокруг Москвы, и не только для переработки железа. Например, вокруг Владимира, ставшего центром переработки дерева, к весне 1552 года уже имелось свыше сотни таких приводов. Распил, обстружка, полировка, лущение и так далее, и тому подобное. Механизировалось все что можно. Поэтому производство щитов, копий и прочих массовых, серийных изделий из дерева стремительно нарастало и дешевело.

Красота! Одна беда. Людей не хватало совершенно катастрофически. Даже простых разнорабочих. Про квалифицированных и речи не шло – чуть ли не на вес золота. До такой степени, что агенты Ивана Васильевича натурально охотились за квалифицированными рабочими и мастерами по всей Европе. Конечно, никаких безумных зарплат им не предлагали. Но давали гарантии и помогали с переселением. Мало ли у кого какие проблемы на местах? Особенно люди государя налегали на «вечных подмастерьев», которые никак не могли прорваться дальше, потому что у мастеров были свои дети…

Москва так же преображалась, как и вся Русь. Она тотально перестраивалась. Ивану Васильевичу удалось пригласить несколько толковых архитекторов. Лидером их группы стал Андреа ди Пьетро, известный как Андреа Палладио, тот самый, который заложит основу палладианства и его развития – классицизма. К концу жизни он стал одним из самых влиятельных архитекторов за всю историю человечества. А тут? А тут он смог получить шанс на куда больший размах самореализации. Иван Васильевич пощекотал его амбиции, предложив ни много ни мало, а фактически построить Третий Рим с нуля. Ну и денег, конечно. Куда уж без них?

Вот Андрюша ди Пьетро не только сам нагрянул в Москву, но и друзей с собой привел в изрядном количестве. Идея-то какова! Масштабна, дерзка и удивительна! Не каждое столетие в чем-то подобном можно поучаствовать. Поэтому пришли не только архитекторы, но и скульпторы, художники, механики, специалисты по мозаике и так далее.

По их задумке получался не город, а торжество геометрии, симметрии и пропорции. Никаких вольностей. Все по линейке. Ровно, красиво, гармонично. И мощенные камнем широкие улицы, что прекрасно защищали город от страшных пожаров. И канализация. И водопровод.

В будущем, конечно. Все в будущем.

Пока же работы только начинались, и конца-краю им не было видно ни по времени, ни по деньгам. Но Иван не сожалел. Столица – это квинтэссенция могущества державы. Она ее душа, лицо и сердце. И если она выглядит неэффектно и немонументально, то и представлять может не державу, а державку малую, а то и вовсе – государствишко. Кроме того, перестройка столицы должна была спровоцировать развитие целых отраслей экономики. А те, в свою очередь, потянуть за собой и остальные. Для Руси в тех условиях это было необычайно ценно – получалась этакая вольная импровизация на тему кейсианства с очень далекоидущими последствиями.

Хотя, конечно, не все шло так гладко, как планировал Иван. Поместная служба после ее реформирования никак не желала налаживаться. Бардак в ней стоял феерический. И конца-краю ему не было видно. На бумаге-то все получилось довольно гладко. Собрались. Выехали. Обжились. Но на деле реализация оказалась намного сложнее…

Бароны заботились о своей твердыне – укрепленной усадьбе, которую только предстояло построить, а крестьяне – о своих домах и деревнях, находящихся в том же положении. Что порождало конфликты и бузу, а местами и вооруженные стычки. Сверху же на все это дело накладывались проблемы с обеспечением продовольствием и общей организацией труда. Ну и нехватка строительного материала, так как в степи остро не хватало древесины, а почти весь кирпич и строительный камень уходили в Москву и ее окрестности.

Поэтому Иван Васильевич смотрел на происходящие на границе дела с крепко зажмуренными глазами. И ждал, когда этот дурдом уже закончится, потому что ни сил, ни средств навести там порядок у него не имелось. Вмешайся он сейчас, и, даже несмотря на сверхприбыли от торговли, он бы обанкротился. Слишком уж много ресурсов все это требовало. Впрочем, он особо и не переживал по поводу этого бардака. Ведь Дикое поле получило сильные удары под Тулой и Казанью. От такого и за десять лет не оправиться. А десятилетие – это было именно тем сроком, на который Иван Васильевич рассчитывал в плане стабилизации поместной службы. Кроме того, государь надеялся еще на Хаджи-Тархан, который он умудрился взять под свою руку.

Ну как взял Хаджи-Тархан? Просто посадил туда своего человека. Причем подошел к делу с куда большим размахом, нежели было принято в те годы. По весне 1549 года глава Касимовского ханства Шах-Али взял своих татар и тупо откочевал в устье Волги, оставив старые владения государю, что было само по себе неплохо. Хаджи-Тархан же сдался этим «завоевателям» без боя. Противостоять пусть и слабой Касимовской, но орде, за спиной которой стояла Москва, там просто не решились.

Обновленный же Иван Васильевич в отличие от своего оригинала не стал сильно давить на татар Нижнего Поволжья и установил очень мягкую форму вассальных повинностей. Хаджи-Тархан был довольно беден и слаб, поэтому государь не стал от него требовать каких-то материальных благ и ограничился простой, но важной льготой. А именно беспошлинная торговля с Персией для московских купцов и свободный проход их в Каспий и обратно. Взамен же гарантировал покой и безопасность города, взяв его под свою защиту.

Степь притихла. Торговля пошла. Вся страна бурлила от строек и торговых да производственных дел. Красота и благость. Прямо-таки пасторальный облик чего-то светлого и замечательного. Ивану Васильевичу даже как-то не верилось, что в это беспокойное время можно добиться такого положения дел. Из-за чего он изрядно и расслабился, потеряв бдительность…

Глава 3

1552 год – 7 мая, Москва

Большая лодка, плавно покачиваясь, шла по Москве-реке, неся государя с супругой и близкими родичами. Как-то так сложилось, что эти речные прогулки в летнее время стали совершенно обыденными после прибытия Елизаветы. Кое-какие развлечения заехали вместе с англичанами.

Иван Васильевич был только рад. И даже больше того – стал их развивать и всячески поощрять. Так, например, в 1551 году провел первую речную регату на Москве-реке на гребных лодках. А в зиму с 1551 на 1552 год организовал пробег ледовых буеров[146] от Москвы до Хаджи-Тархана по речному льду.

Речные же прогулки стали для монарха и его супруги совершенной обыденностью и способом развеяться. За одну навигацию их не один и не два раза проводили. Вот и сейчас по теплой солнечной погоде решили потешить себя водной прогулкой.

Его взгляд скользнул по берегу. Подданные, как и прошлые разы, наблюдались на берегу в довольно значительном количестве. Вон сколько зевак. Иван Васильевич на секунду остановился на небольшом торговом караване из повозок, стоящем словно на биваке, и отметил удивительно его сильную охрану. Там добрые полсотни бойцов имелось.

«Много. Очень много. Может, ювелир?» – подумал он и попытался вспомнить, кто это и откуда. Ничего в голову не лезло. Попытка наладить торговый контакт с Персией привлекла в Москву много купцов с юга. Даже кое-кто из египетских далей смог добраться. Открылось десятка два новых подворий с управляющими и охранниками, пришедшими издалека. Однако ни у кого каких-то особых дел, требующих отправлять такие крупные отряды, быть не могло.

Он напряженно думал, чуть покачиваясь в такт волнам, медленно погружаясь в полудрему. И вздрогнул только от громкого залпа, вырвавшего его из своеобразной медитации. Мгновение спустя по его кораблю ударили тяжелые мушкетные пули[147].

Бам!

И с гадким хлюпающим звуком тридцатиграммовый свинцовый шарик разворотил грудную клетку брата Басилевса – Юрия Васильевича. Умственно отсталый парень, или, как говорили, блаженный, был безобидным созданием. Иван Васильевич тяготился им, но из уважения к матери уделял немало внимания. В том числе брал на такие прогулки.

Он стоял возле борта и смотрел на воду. Совсем рядом к государю. Поэтому и Ивана Васильевича, и его супругу совершенно забрызгало кровью Юрия.

Побледневший от неожиданности Басилевс ухватил свою Лизу и, уронив ее на пол, прикрыл собой. Прижавшись к ближнему борту, разумеется. Чтобы щепками и прочим добром не зацепили.

И очень своевременно, так как с берега донесся новый залп. Видимо, сменились ряды стрелков.

И вновь тяжелые мушкеты обрушили на кораблик государя град увесистых кусков свинца, разбивающих фальшборт и надежно убивающих всех, кого встречали на своем пути.

Однако Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, идущий на своем охранном кораблике по правую руку, чуть отстав, уже включился в дело.

Зазвучали выстрелы мушкетов. Вразнобой. Но главное – зазвучали. Просто чтобы было. Для нервов. А гребцы налегли на весла, устремившись к тому месту, откуда в государя стреляли. Быстрый и легкий кораблик буквально полетел по речным волнам.

Минута. Две. Три. И Григорий Лукьянович первый спрыгивает на берег с обнаженной шпагой в одной руке и колесцовым пистолетом – в другой. А следом за командиром одного из отрядов лейб-гвардии[148] посыпали его бойцы.

Хорошо тренированные и мотивированные бойцы с ходу вступили в бой и легко смяли отряд, ведущий огонь по кораблю Басилевса. Семь залпов. Целых семь залпов им удалось сделать по Ивану Васильевичу, прежде чем Скуратов-Бельский не связал их боем. Поэтому и Малюта, и его люди, понимая, насколько они «залетели», рубились настолько истово, что нападающие не имели ни единого шанса.

Бой закончился.

Десятка полтора удалось взять в плен и крепко связать.

Григорий вытер рукой лицо и с каким-то потерянным видом сел прямо на землю. Он не знал, что делать и как дальше быть. Залпы, бьющие в борт легкого речного кораблика, на котором шел государь, выглядели очень нехорошо. Щепки летели в разные стороны. Брызги крови. Люди, пораженные пулями и щепой, падали, некоторые даже за борт.

И с каждым залпом угасала его надежда, погребая под собой всю его жизнь. Казнят или нет – непонятно. Но с Иваном Васильевичем он связывал свою будущую жизнь и свое возвышение. А теперь его нет, в чем он был уверен. Выжить под таким обстрелом было немыслимо. А значит, его самого больше нет. Такого провала ему не простят, особенно родовитые доброжелатели, которые и без того слишком завидовали его внезапному возвышению.

– Гришка! – окликнул его голос Ивана Васильевича, заставив вздрогнуть всем телом. – Чего это ты тут расселся? Утомился поди?

– Государь! – ахнул Скуратов-Бельский, просветлев лицом.

– Думал, избавился от меня? – усмехнулся Басилевс. – Не дождетесь!

– Что ты, государь! Да я…

– Знаю, – перебил его Иван Васильевич. – Живых взяли?

– Да.

– Ну так действуй. А то их заказчики уже поди коней седлают. Негоже их упускать.

– Есть! – козырнул Скуратов-Бельский и ускакал, сияя мордой лица, словно начищенным серебряным блюдом.

Иван Васильевич же остался на своем кораблике, приставшем к берегу. Весь забрызганный кровью, выглядел он жутковато. Да и супруга ему была под стать. Видя, что государь прикрыл собой жену, верные люди постарались закрыть их обоих своими телами. Многих побило. Однако пуля даже из тяжелого мушкета не всесильна. Выжила августейшая чета. Даже ранений никаких не получила.

Елизавета аккуратно вытерла ладонями лицо, стирая с него кровь, что натекла с волос. Лежать фактически в луже крови удовольствия мало. Особенно снизу. Все, что вытекало из убитых поблизости, – все было ее. Даже Иван Васильевич так не испачкался, как она. Не женщина, а какой-то кровавый демон. Очень хмурый и злой. А главное – никаких криков или истерик. Елизавета Генриховна отреагировала на удивление хладнокровно. Лишь мужа ощупала, когда все прекратилось, удостоверяясь, что его не зацепило, да истово перекрестившись, поблагодарила Бога, что сына с собой на эту прогулку не взяли…

Вечером того же дня в Кремле прошло оперативное совещание.

– Выяснил, кто все это затеял?

– Да, государь, – кивнул Скуратов-Бельский. – К сожалению, он уже покинул Москву.

– Сбежал?

– Нет. Он уехал раньше. Купец это был. Прибыл из Крыма. За него много кто ручался из наших, ибо дела вел честно.

– Что же он так? Теперь ведь ему путь сюда закрыт. Мы ему разве дорогу где перешли?

– Да нет. Ничего такого пока выведать не удалось. Но с ним было несколько подозрительных людей. Дорогая одежда, но не купцы. Разговоров с нашими не вели. Беседовали только с ним и по-своему.

– А о чем? Никто не слышал?

– Так не по-татарски, а иначе.

– Стреляли наши?

– Нет. Все пришлые. Они называли себя шахидами[149]. Стреляли по вам до конца. Только когда мы высадились и дали залп из пистолетов, оказались вынуждены отвлечься на нас.

– Ясно… – констатировал Иван Васильевич и погрузился в свои мысли, доверив дальнейший расспрос супруге. Пускай помучает Гришку. А ему и так уже стало все понятно.

Крым был верным и преданным вассалом Османской империи, удар по экономике которой затронет и его. Одно дело, когда твой сюзерен силен и могуч, и совсем другое, когда у него у самого забот полон рот. Вкупе с покушением на русское посольство в Персии все становилось очевидно. Султан пойдет на любые меры, лишь бы сорвать персидский транзит через Россию в обход своих земель. Слишком уж сильно этот проект бил Сулеймана по самому больному месту – по карману.

Что будет дальше?

Вопрос. Но если султан пошел на покушение на монарха, это говорило о том, что он пойдет на все ради срыва затеи. И быстро. Ибо время работало против него.

Ситуацию усугублял еще тот факт, что Барбара Радзивилл, возлюбленная супруга Сигизмунда II Августа Польского и Литовского, не только пережила свою коронацию, но и свою свекровь. Да-да, Бона Сфорца скоропостижно скончалась через полгода после покушения на русское посольство в Персии.

Совпадение? Иван Васильевич так не думал. Потому что ее скоропостижная смерть при странных обстоятельствах передала в руки Сигизмунда не только обширные владения, но и огромную сумму денег – без малого в миллион золотых дукатов. В эквиваленте, разумеется. Что развязало августейшему соседу Ивана Васильевича руки и позволило в кратчайшие сроки смять оппозицию, наведя порядок в Польско-литовском союзе.

Это было крайне плохо, потому что поведение Османской империи было непредсказуемо. И как в ситуации военной угрозы Руси поведет себя сосед – одной Кхалиси было известно. Да, Иван поддержал его во время кризиса. Но из личной корысти. И Сигизмунд, будучи человеком умным, вряд ли этого не понимал. Кроме того, усиление Руси для него было критически опасным делом.

Кратковременная идиллия закончилась. Теперь требовалось как можно скорее запускать торговый маршрут от Каспия до Белого моря и готовиться к тяжелой оборонительной войне.

Глава 4

1553 год – 13–18 мая, Волго-Донской волок

Небольшое укрепление Донгард, стоящее на левом берегу Дона, жило своей жизнью. Спокойной и размеренной. Да и какая здесь могла быть суета? Земляной редут, несколько бараков-казарм и сараев. Маленькая конюшня на десяток коней. Кое-какие хозяйственные постройки в округе. И всего две сотни бойцов – молодых стрельцов. То есть иррегулярной гарнизонной пехоты, еще не успевшей обзавестись семьями. Ну и артиллеристы. Куда уж без них? Две батареи полевых восьмифунтовых пушек, способных вполне уверенно отгонять степняков.

И тут из-за излучины появились они – гребные суда. Много. Очень много.

– Османы… – тихо выдохнул комендант.

Не с ними он готовился сражаться. Ой не с ними. Ужас охватил все его существо. Однако голубя с весточкой командованию послал и гарнизон по тревоге поднял, изготовившись к бою. Хотя подумывал о том, чтобы сесть на коня да деру дать. Но удержался, прекрасно понимая, что за такое его попросту казнят. То есть все так же умрет, только с позором и всеобщим осуждением.

Часть османских лодок пристала к берегу метрах в трехстах ниже по течению реки. И пехота, что была в них, высыпала на берег горохом.

С крепости открыли огонь. Восьмифунтовые ядра вполне могли доставать до противника на такой дистанции. Но толку с того было немного. Да, какой-то урон проходил, но несерьезный. Ситуацию усугубляло еще и то, что в данном направлении работали всего три пушки.

Янычары, а это были именно они, быстро выгрузились, накопились и пошли на приступ, не особенно раскачиваясь. Едва тысячей. Время было дорого. А крупные гребные корабли, сопровождавшие всю эту кавалькаду «речной мелочи», стали подниматься против течения, стреляя из пушек, стремясь подавить артиллерию редута и отвлечь внимание защитников.

Невысокие земляные стены оказались не настолько низкими, чтобы их можно было легко форсировать без лестниц и прочих приспособлений. Поэтому янычары ломанулись в обход – вдоль периметра редута – ко входу.

Стрельцы, конечно, стреляли. Благо, что дистанция была небольшой. Но что могут сделать две сотни стрелков с крайне низкой выучкой и моралью? Особенно при численно и качественно превосходящем противнике…

Под руководством коменданта соорудили баррикаду из повозок, перекрывая вход в редут. Но это не помогло. Янычары решительным рывком сблизились с повозками. И, растащив их, ворвались внутрь укрепления.

Бах!

Ударила восьмифунтовая пушка ближней картечью по ворвавшейся толпе. Но спасти положение она уже не могла. Деморализованные стрельцы были попросту сметены…

Спустя каких-то три дня османские войска уже подошли к Рагарду[150] – русской крепости на берегу Волги. Этакими восточными воротами Волго-Донской волоки. Но в отличие от Донгарда это укрепление было всецело готово к бою. Даже мирное население по реке отправили на север от греха подальше. И османов здесь ждал совсем не редут…

– Мда… – грустно констатировал обстановку шехзаде Мустафа, стоящий во главе этого отряда османской армии. Для него этот поход оказался практически единственным шансом выжить. Очень уж сильна была Хюррем-султан, фаворитка отца, лишившая его мать внимания правителя Великой Порты. А это звучало как приговор по нравам османов тех лет. Вот он и ждал последние годы если не кинжала, то отравления. И отправился пусть и с небольшой армией, но в важный военный поход с огромной радостью. Здесь был хоть какой-то шанс выжить…

– Бастионы… как неожиданно… – произнес стоящий рядом Искандер-паша, настоящий полководец, поставленный при сыне султана.

Ему было чему удивиться. И хотя бастионная система появилась в середине XV века в Италии, а к XVI веку уже получила распространение по всей Европе, особенной популярностью она не пользовалась. Внедрение новинки шло медленно и как-то со скрипом. Затруднений было ровно два. Во-первых, деньги, которых попросту не было для того, чтобы ударными темпами перестроить старые крепости. А во-вторых, не было общей теории и понимания. Собственно, до фундаментальных работ Вобана[151] во второй половине XVII века вопрос укреплений бастионного типа висел в воздухе.

И вот новинка, распространенная в Италии, внезапно оказалась на берегу Волги. Очень необычно. Тем более реализованная в неожиданном формате. Государь расстарался на славу. Понимая важнейшее стратегическое, можно даже сказать, геополитическое значение этого укрепления, он «отсыпал» сюда и людей, и инструмента, и строительных материалов. Поэтому османов встречала мощная крепость. Тут и цитадель, внутри звезды с семью бастионами, и большой ров, заполненный водой, и равелины. В общем, все чин по чину. Мало того, даже фас укреплений уже кирпичом обложили в несколько слоев. Ну и так далее. С наскока не взять. Во всяком случае, рекогносцировка показала – преодоление рва и куртины без предварительной подготовки нереально. Не такими силами, во всяком случае.

Шехзаде Мустафа был вполне разумным человеком и уничтожать своих янычар и союзных горцев о мощные укрепления он не стремился. Ему требовались верные люди, чтобы попытаться захватить престол. И только славными победами он смог расположить к себе врученных ему бойцов. Да, конечно, по данным разведки, в крепости имелось не больше семисот человек гарнизона. Но это ситуации не меняло. Штурм виделся ему незамысловатым способом самоубийства. Поэтому он перешел к осаде.

Не имея флота на Волге, он организовал батарею на правом берегу Волги выше по течению Рагарда, дабы отсекать снабжение крепости. Остальная же артиллерия, не стремясь проломить стену, затеяла перестрелку с крепостными «товарками», дабы повыбить их как можно большим числом.

– Странно… – произнес стрелецкий голова, наблюдая за османами с бастиона.

– Что именно тебе странно? – поинтересовался командир батареи.

– Они нас измором, что ли, взять хотят? Неужто про дромоны государевы не ведают?

– А если и ведают, то что с того? Кулеврины вон – на холме поставили. Сильная батарея, может и дромонам бед немалых доставить.

– А запасы наши? У них поди столько нет.

– А они о том ведают? – усмехнулся артиллерист. – Не о том ты печалишься.

– Да? А что?

– Видишь: вон потащили носилки с землей?

– Вижу.

– Полагаю, что это мину ведут.

В этот момент османы вновь выстрелили, и тяжелое каменное ядро ударилось в массивную стену крепости, обдав этот участок бастиона каменной крошкой. Стрелецкий голова присел, едва не потеряв свою кожаную треуголку. После чего сплюнул, едко выругался, отплевываясь от попавших в рот фрагментов грунта и, махнув рукой, удалился со стены. Требовалось немедленно доложить коменданту крепости о догадке артиллериста. Может, тот и сам все рассказал, но перестраховаться стоило. Мина – это очень серьезное дело. С такими вещами лучше не шутить.

Глава 5

1553 год – 2–3 июня, Рагард

На рассвете вниз по Волге начали спускаться три дромона, стремясь сблизиться с османской батареей. Но не тут-то было.

Небольшой редут, который османы отсыпали перед батареей, надежно прикрывал длинноствольные кулеврины от огня трех– и восьмифунтовых пушек дромонов. Их же тяжелые ядра все чаще и чаще давали или накрытия, или попадания. Хлипкая конструкция дромонов не была рассчитана на артиллерийский бой. Поэтому ядра кулеврин легко пробивали корпус этих кораблей, нанося опустошение и довольно неприятные повреждения.

Так или иначе, но сблизиться с батареей на картечную дистанцию русские дромоны не смогли. И, потеряв под обстрелом один корабль, были вынуждены отойти. Ну как потеряли? Очередным ядром его пробило чуть ли не насквозь и повредило ходовое колесо, попутно заклинив руль. Вот течение его и подхватило, вынеся на отмель, недалеко от османских кулеврин.

Полчаса стрельбы – и остатки экипажа дромона оказались вынуждены покинуть судно, которое безнаказанно расстреливали турки. И, чтобы не дать им его захватить, даже подожгли…

Шехзаде Мустафа только успел порадоваться этой славной новости, как пришла новая. Хуже, сильно хуже…

Алексей Данилович Басманов, командующий Волжской флотилией, не сильно расстроился из-за провала первой атаки и незатейливо высадил сопровождаемый им десант за холмом. Так, чтобы османы не заметили. И, выждав необходимое время, дабы пехота накопилась и подготовилась, он начал своей эскадрой отвлекающий маневр.

В этот раз два оставшихся дромона не перли так нагло к батарее, а держались на приличной дистанции. Так, чтобы и по ним можно было стрелять, и они отвечали. Но не точно. А с изрядным разбросом. Басманов планировал работать от теории больших чисел. Конечно, он ее не знал, как собственно теорию, но в общих чертах представлял прием, рассказанный ему государем. Ведь пушек на двух дромонах было сильно больше, чем на батарее. Вот он и влез в затяжную перестрелку, всецело увлекая турок плотным обстрелом.

Пехота тем временем, выстроившись в ротные коробки, форсированным маршем обходила османские позиции, пользуясь складками местности.

Шум от выстрелов. Клубы белого порохового дыма. Азарт. Османов это все так увлекло, что они заметили отряды комитатов слишком поздно. На батарее послышались крики. Кто-то бросился разворачивать тяжелые кулеврины, весящие больше двух тонн. Безрезультатно, разумеется. Кто-то, оценив обстановку, рванул наутек, спасая свою жизнь. Кто-то изготовился к бою. Но все это было неважно. Потому что два батальона прекрасно экипированных и обученных легионеров стремительно ворвались на батарею и в считаные минуты смяли всякое сопротивление.

Стараясь закрепить успех, прекрасно знающий диспозицию командир комитатов повел оба батальона в обход укрепленных позиций османов. Сказалась голубиная почта, с помощью которой крепость поддерживала связь с внешним миром.

Резко оживилась артиллерия Рагарда, открывшая огонь на пределе своей скорострельности. А русская пехота легионеров-комитатов, развернувшись в шеренги, двинулась прямо на янычар, сверкая на солнце не только своими начищенными доспехами, но и прекрасными штыками. Ничего сильно хитрого, но они превращали легкие колесцовые ружья во вполне приличные короткие копья, представлявшие немалую опасность в ближнем бою.

Янычары попытались атаковать.

Но русская пехота вдруг замерла. Первая шеренга опустилась на колено. И грянул сдвоенный залп. Еще несколько секунд. И вперед вышло еще два ряда. Залп. И новая итерация. Только в этот раз вместо стрелков первую линию заняли пикинеры, изготовившись принимать янычар на свои длинные «зубочистки».

Вышедшие вперед янычары, готовившиеся стрелять, полегли почти полностью. Лишь редкие ответные выстрелы раздались в сторону легионеров. А стрелки-легионеры, спешно перезаряжаясь, продолжили стрелять через пикинеров, протискиваясь чуть вперед по очереди.

Понимая, что так дело не пойдет, командиры янычар прокричали приказы, и янычары ринулись врукопашную. Их было заметно больше, так что в представлении османов имелись все шансы смять русских. Ведь раньше они с легионерами не сражались. А единственный опыт османов был связан с захватом Донгарда, что защищался стрельцами – иррегулярными войсками лимитанов, ничему толком не обученных.

Несмотря на первый шок от больших потерь, высокий боевой дух янычар сделал свое. Они ломанулись вперед и сразу попытались врубиться. Кто-то насадился на пики. Кто-то попытался отмахиваться ятаганами. А кто-то постарался подлезть под длинными древками и добраться до противника. Но тут их уже встречали стрелки, безжалостно уничтожая. Ведь «вприсядку» бить клинком сложно… особенно когда в тебя сверху тычут коротким копьем, то есть ружьем со штыком.

И вот, впервые столкнувшись с легионерами-комитатами, янычары дрогнули. Пяти минут боя не прошло, как османы стали откатываться. Высокая индивидуальная выучка не выдюжила против крепкого строя тяжелой пехоты.

Лишь янычары отбежали на двадцать шагов, как пикинеры подняли свои пики, пропуская вперед две шеренги стрелков, и те незамедлительно жахнули сдвоенным залпом вдогонку. Следом, чуть погодя, вышли еще две шеренги, дав, в свою очередь, прощальный залп в спину османам, уже практически выбежавшим из зоны поражения ружей.

Шехзаде Мустафа, увидев этот разгром, сильно побледнел, но сдержал первый позыв бежать. Хладнокровие сохранять было сложно. Однако он смог и не только отправил гонца союзнику, но и постарался организованно отступить, бросив русским всю артиллерию и обоз. Благо в двух форсированных суточных переходах стояли османские корабли и хватало припасов. А отступить и привести в порядок свои войска требовалось как можно скорее. Иначе беда. Слишком уж они смешались в этом бардаке.

Командир комитатов не стал давать османам возможности оправиться и, оставив трофеи на коменданта крепости, бросился в погоню. Однако уже утром следующего дня пришлось возвращаться.

Подошли татары из Хаджи-Тархана… и, если бы не чистая случайность, посекли бы они немало стрельцов под стенами Рагарда.

Командир комитатов, выслушав гонца, потер переносицу и грязно выругался. Он мог бы продолжить преследовать османов, надеясь на то, что удастся их разбить с ходу. Но риск был чрезвычайно велик. Если бы что-то пошло не так, он мог остаться перед лицом грозного противника, отрезанный от баз снабжения.

Как же не вовремя предал Шах-Али!

Впрочем, вариантов у хана не было. Усилиями людей султана у него было только два выбора: или умереть, или возглавить заговор. Сбежать бы ему не дали. Хаджи-Тархан 1553 года разительно отличался от него же, только пятью годами раньше. Он стал сильнее. В него перетекли многие, не пожелавшие оставаться под рукой Ивана Васильевича там, на Каме и среднем течении Волги. Ну и людей султана хватало. Особенно духовных пастырей, правильно окормляющих это… эту паству.

Кроме того, Шах-Али оказался посвящен в общий замысел кампании и не видел для своего старинного союзника ни единого шанса. Да, бои под Рагардом пошли не так, как хотелось бы. Люди султана, очевидно, переоценили возможности янычар. Однако хан был уверен: Басилевсу придется сдать этот город, чтобы заключить мир с султаном. Просто потому, что никаких вариантов ему не оставят…

Глава 6

1553 год – 19 июня, Копенгаген

Король Дании и Норвегии Кристиан III[152] закрыл книгу и прошелся по пространству перед ним слегка расфокусированным взглядом.

– Ваше величество? – осторожно произнес советник, привлекая внимание.

– Да… это любопытно… Скьёльдунг… да еще с кровью Мунсё, Инглингов и Хорфагеров[153]. Никогда бы не подумал, что такая древняя старина все еще жива…

Кристиану было очень не по себе. Да, фактических, юридических прав на престолы Дании, Норвегии, Швеции и Фризии Иван Васильевич не имел. Но он представлял собой олицетворение скандинавского единства – концентрацию древней августейшей крови всех старинных северных держав.

Иван Васильевич уже давно продвигал свою родословную. Однако в Скандинавии ею мало интересовались. У них свои дела были. А государь толкал пропаганду приоритетно в Англии, Франции, Испании да Италии, стараясь предстать там в максимально выгодном свете. Прежде всего в интересах торговли и политического противовеса возможной болтовне поляков и литовцев. Поэтому Скандинавия, по сути, только сейчас ознакомилась с его родословной… спустя десятилетие после начала ее активного продвижения.

– И как на это, – король кивнул на книгу, – отреагировали в Швеции?

– С подачи наших людей эта увлекательная книжица попала в руки людей, недовольных Густавом[154]. А дальше к королю и его сторонникам. Нам даже удалось немного заработать перепродажей. Очень уж многие хотели почитать ее и разобраться в сути претензий.

– Претензий? – удивился Кристиан.

– О да! – улыбнулся советник. – Наши люди пустили слух о том, что, завершив примирение Дикого поля, Иван вплотную займется вопросами кровного наследства. Инглинги, Хорфагеры, Мунсё, Скьёльдунги… В нем течет кровь практически всех древних королевских домов. Разве что Кнютлингов нет. Но это ничего не меняет. Ведь Густав кто? Выскочка безродная. И это все прекрасно понимают. Включая его самого.

– А Иван? Он знает, что мы сталкиваем его со Швецией?

– Насколько мне известно, он всецело сосредоточился на укреплении и расширении персидской торговли. Швеция ему не интересна. Более того, до меня доходили слухи о том, что он вообще называет нашу борьбу со шведами мышиной возней.

– Вот как? Почему?

– Она приносит слишком мало денег. А он до них жадный.

– Жадный? А мне говорили, что он набожный. Для ортодоксов внимание к материальному благополучию противоречит искренней вере.

– Его набожность удивительно близка нам, протестантам. И потому Всевышний не оставляет Ивана в своих заботах.

– Серьезно?

– Он старается ничего не делать, если это не принесет ему прибылей. Пусть эта выгода проявится и не сейчас, а в будущем. Даже открыв бесплатные школы для способных детей из бедных семей, он стал набирать из них служилых. Лично преданных и неплохо образованных. Там суровый отбор. Слабые умом, ленные и небрежные отбрасываются без малейшего сожаления.

– Хм… очень интересно.

– Ходят слухи, что Иван не просто так поладил с Елизаветой Тюдор, воспитанной как истинная англиканка. Да и с духовенством Англии он поддерживает переписку. Впрочем, переоценивать этот факт не стоит. Иван ведет оживленную переписку и с иерархами ортодоксов, и с папой, и с англиканами.

– Любопытно, – произнес Кристиан и надолго задумался. – А что Густав? Он уже собрался идти на Ивана войной?

– Да, – произнес молчавший до тех пор еще один советник. – Персидская торговля русских очень вредна для османов. Ведь персы решили вообще все свои караваны направить на север, через Русь, а не в Великую Порту. Это страшный удар, который приведет к решительному ослаблению султаната в ближайшие годы. Если, конечно, Сулейман ничего не предпримет.

– Но как к этим делам относятся шведы?

– Султан дал денег Густаву, узнав о его раздражении Иваном. Шведы готовятся вторгнуться в земли Руси и захватить Новгород и уже оттуда угрожать беломорской торговле. Возможно, даже предпримут поход к Вологде, чтобы перерезать торговый путь.

– И много денег дал?

– Сулейман не жадничал. Ведь для него и его державы это вопрос жизни и смерти. Кроме того, оживилась Ганза, вошедшая в союз с Густавом. Тайный. Они будут рады задушить беломорскую торговлю, от которой терпят немалые убытки. И, возможно, Литва…

– Литва? А они тут каким боком? – удивился король.

– Через Холмогоры идет не только оживленный торг, но и великое переселение. Эдуард VI удовлетворил просьбу зятя, и теперь из Скарборо выходят караваны судов, вывозя в Холмогоры бедняков и бездомных из Англии… вместо того, чтобы их вешать или высылать в колонии. Земель после взятия Казани у Ивана много, а рабочих рук не хватает. Из Литвы тоже крестьяне бегут, но их шляхта в основном заворачивает. Сигизмунд не на шутку обеспокоен резким усилением Москвы. Да, Иван поддержал его во время известного конфликта и внутренней распри. Но, видя, как стремительно крепнет Москва, он чрезвычайно переживает. Уверен, что он тоже как-нибудь будет привлечен Сулейманом к этому конфликту.

– Мда, – задумчиво произнес король. – Как скоро шведы выступят в поход?

– Как станет известно, что войска Ивана связаны боями на юге. Густав стремится к тому, чтобы основную тяжесть войны на себе вынесли османы, – произнес советник и, видя невысказанный вопрос в глазах своего правителя, добавил: – Скорее всего через месяц. По нашим сведениям, войска Сулеймана уже выступили в поход. Возможно, в эти самые минуты уже идут сражения.

– Хорошо. Полагаю, нам тоже нужно поучаствовать в этом празднике, – усмехнувшись, отметил Кристиан. – Как быстро мы сможем собрать войска для вторжения в Швецию?

Кристиан III не стремился к внешней экспансии. Однако терять такой замечательный шанс ослабить шведов не мог. Сильная Швеция ему была не нужна и опасна. А тут открывалась перспектива если и не для завоевания шведов, то для откусывания изрядного куска…

Глава 7

1553 год – 21 июня, Тула – окрестности

Иван Васильевич в этот раз изменил своей привычке и взгромоздился не на любимого белого дестриэ, а на слона. Самого крупного и сильного из тех, что подарил ему правитель Персии.

Басилевс не планировал использовать слонов непосредственно в бою. В XVI веке это было уже довольно глупо. Тем более что и поставки слонов на Русь обременялись чрезвычайным расстоянием, стоимостью и сложностью. Однако обойти их стороной он не смог.

Памятуя Тульскую битву в 1548 году, Иван обратил внимание на крайне поганый уровень обзора. Приходилось постоянно искать какие-то холмики, чтобы хоть что-то понимать из происходящего на поле боя. Слоны же были высоки. С них видимость была не в пример лучше. Можно было спокойно наблюдать за обстановкой прямо поверх боевых порядков. Очень удобно.

Поэтому государь с удобством расположился на мягком сиденье верхом на слоне и на передовую не лез. Да и зачем? Ему и здесь было все прекрасно видно, особенно с помощью зрительной трубы[155]. «Командирская башенка», насадки на бивни, очень приличный доспех, выполненный по советам пришедших из Персии специалистов. В общем, красота. А вот раскинувшаяся перед Иваном Васильевичем панорама таковой не являлась…

Разведка Ивана Васильевича, в которую он вкладывал очень много сил и средств, докладывала о нехорошей возне в Литве, Польше и Швеции. Поэтому государь был вынужден оставить в Москве четыре батальона легионеров-комитатов и полк улан на всякий случай. Плюс усилить гарнизоны Смоленска и Новгорода наемными отрядами из Испании. Времени было в обрез, поэтому удалось в каждый из обозначенных городов поставить всего по три сотни тяжелой латной пехоты с фитильными мушкетами. Но матерой – у каждого бойца по две-три кампании за плечами. А заодно и стрельцов подтянул мал-мало из других гарнизонов.

Сюда же, под Тулу, Басилевс смог выставить только семь тысяч пехоты и две тысячи кавалерии. Само собой – прекрасно обученных и снаряженных комитатов. Ну и пушки. Куда уж без них? Восемь батарей полковых трехфунтовок и два дивизиона полевых восьмифунтовых пушек. Прилично. Очень прилично по меркам Руси. Однако Иван Васильевич смотрел поверх своих войск, развернутых в боевые порядки, и хмурился.

Сулейман Великолепный дал в руки своему любимому сыну шехзаде Селиму огромную армию! В разгар весны к Перекопу подошло десять тысяч османских сипахов[156] и пятнадцать тысяч всадников балканских союзников. Здесь же к ним присоединились отряды Крымского юрта и Ногайской Орды. Последние сумели переправиться через Волгу в Хаджи-Тархане на кораблях предавшего Басилевса Шах-Али.

Шехзаде Селим вел поистине огромное войско! Но ни пушек, ни пехоты у него не было. Только кавалерия, медленно идущая широким фронтом по степи на подножном корму. Это позволило отчасти разрешить проблему с обозом, грозящим в противном случае превратиться в какого-то невероятного монстра. При таких-то переходах. Да, это ослабило хороших лошадей линейных пород, которых хватало у сипахов. Но кавалерии вышло очень много. Слишком много… Пушки пушками, но более чем четырехкратное превосходство в живой силе – это аргумент. И веский. Особенно когда речь идет о кавалерии.

Но вот прозвучали сигналы, и вся масса этой кавалерии пришла в движение.

Татарские отряды, клубясь бесформенной массой, выдвинулись на фланги, стремясь обойти позиции русских. Просочиться вдоль леса и мелкой, но крайне неудобной речки с крутыми берегами и извилистым руслом.

Басилевс же дал отмашку, и оба дивизиона полевой артиллерии ударили ядрами. Мгновение. И высоко задранные стволы орудий отправили «чугунные шарики» вдаль, стремясь просто отработать по квадрату. О точности на такой дистанции речи даже не шло. Главное – организовать беспокоящий обстрел.

Накрытие! Но эффекта ноль. Разве что лошади сипахов всполошились.

Иван Васильевич построил свою пехоту штаб-ротными[157] формациями в шахматном порядке. Получилось шестнадцать «коробок», размещенных в две линии. За ними кавалерия. Пушки выдвинуты вперед, заняв пространство в просветах между пехотными коробками первой и частично второй линии.

Крики и вой на флангах! Обход татарской конницы не увенчался успехом. Давка и столпотворение. Ржание, полное боли и страданий. Крики. Вопли. Чего там только не было, кроме успеха… Армия государя не успела откопать редуты, но «испанские рогатки» и «чеснок» разбросать комитаты успели, надежно прикрыв фланги от обхода кавалерией.

Понимая, что маневр не удался, Селим бросил в бой сипахов. Да, у русских есть пики. Но он надеялся, что османская кавалерия ворвется в проходы и смешает строй легионеров. А дальше скажет свое слово численный перевес и выучка.

Сипахи не были обучены бою в строгих формациях, поэтому перед атакой не останавливались для построения. Просто продолжили сближаться бесформенной толпой. Сначала шагом, а потом перейдя на рысь, разгоняясь перед рывком.

Пятьсот метров. Триста метров. Двести. Сто.

Залп! Мощный. Слитный. Вся выкаченная в первую линию артиллерия ударила дальней картечью, перед которой легкие доспехи сипахов «не пляшут».

Синхронно с артиллерией начала работать и пехота. Ряды стрелков действовали быстро и слаженно. Сначала изготовившиеся к бою первые две линии слитно ударили по летящим на них сипахам. Потом спешно выскочили вперед еще две линии. Новый залп. И только теперь дошла очередь до пикинеров, которые встали на изготовку. Первая линия уперла свои пики в землю, чтобы принять противника на упор. Вторая расположила пики горизонтально для нанесения амплитудных колющих ударов.

Сипахи и идущие за ними отряды балканской конницы, словно натолкнувшись на невидимую стену, смешались и замедлились. Да чего уж там – практически остановились. Первые ряды всадников полетели на землю. Появилось много раненых лошадей, молотящих в истерике копытами воздух. То еще препятствие.

Залп. Залп. Залп.

Продолжают методично работать артиллеристы.

Залп. Залп. Залп.

Вторят им пехотинцы-стрелки.

Куда-то «туда». Ибо пороховой дым в этот тихий жаркий день развеивается очень плохо. Калибровка и уменьшение зазоров позволили серьезно сократить заряды, а вместе с тем и задымление. Но все равно очень скоро целиться стало практически невозможно. Поэтому все работают, просто создавая плотность огня на квадратный метр фронта.

Но вот наступила тишина.

Вынужденная. Стрелки расстреляли свои заряды, расфасованные по пеналам берендеек, и, спрятавшись за пикинеров, начали спешно их заполнять. Чуть погодя замолчали и артиллеристы, расстреляв малый зарядный ящик с передка, и так же, как и стрелки, бросились восполнять его.

Дым медленно рассеивался.

Сипахи отступили, понеся очень ощутимые потери. Их боевые порядки смешались. Не так чтобы им был особенно нужен порядок в рядах. Правильно организованные формации они не применяли. Однако из-за свалки перед позициями русской пехоты и артиллерии отряды сипахов совершенно перемешались. Что сделало невозможным управление ими. Ведь раций нет, а где твой командир – один леший знает в этом бардаке. В такой толчее не разобрать. Балканская кавалерия оказалась в точно таком же положении.

Иван Васильевич думал недолго.

Храбрецом он не был, но прекрасно понимал, что нужно постараться дожать противника прямо сейчас. Пока есть благоприятные обстоятельства. Поэтому, сглотнув подступивший к горлу комок, государь отдал приказ о переходе пехоты в наступление. Прямо через завал побитых и раненых тел.

Прозвучал горн. Замахали флажками сигнальщики. Зазвучали крики командиров по местам. Ударили барабаны, поддержанные флейтами. И вся пехота пришла в движение.

Прямо вот такой «шахматной доской» из шестнадцати штаб-рот и двинулась вперед. Разумеется, пропустив пикинеров назад.

Чуть погодя, повинуясь сигнальщикам, следом за пехотой двинулись два полка улан и сам государь. Оставив прикрывать артиллерию рейтар. Кавалерия вытянулась в походную колонну, укрываясь «в тени» пехоты. Обгонять своих пеших собратьев всадники не спешили, да и не имели возможностей. Ибо обходить с флангов по «чесноку» было глупо, а рваться сквозь формации своих пехотинцев – самоубийственно. Враг бы этим, безусловно, воспользовался.

Селим, как и многие в стане османов, обратил внимание на звуки, доносящиеся с русских позиций. Поэтому не пропустили того момента, когда легионеры двинулись вперед. Ровно. Аккуратно. Красиво. Как в описаниях старинных трактатов.

Шехзаде окинул свое войско взглядом и побледнел. Да, бойцов хватало, и оно до сих пор было значительно сильнее русских. Но оно было неуправляемо. Вообще. Не войско, а стадо, толпа…

Вот легионеры дошли до завала трупов и, ловко орудуя штыками, быстро избавили от мучений как двуногих, так и четвероногих бедолаг. Перемахнули через эту помеху. Быстро построились. И продолжили движение, выдерживая равнение самым удивительным образом. А их начищенные с вечера доспехи сверкали в лучах солнца, прямо-таки завораживая.

Бах. Бах. Бах.

Ударили полевые пушки, отправив свои чугунные ядра через головы наступающей пехоты. И в этот момент татары дрогнули…

В 1548 году под Тулой и Казанью Иван Васильевич нанес им уже страшное поражение, побив без числа. И они жаждали мести. Потому и выступили в поход. Но, увидев, как русские без всяких затруднений отбросили хваленых сипахов, завибрировали известным местом и побежали, стремясь опередить всю эту орду союзников на переправе и уйти, прикрывшись их телами.

Малодушно? Может быть. Но они еще не оправились и от прошлого поражения. Среди пришедших сюда татар хватало тех, кто уже отсюда энергично отступал несколько лет назад, безудержно сверкая пятками и копытами. Сомлели, так сказать, на старые дрожжи.

Это спровоцировало «сход лавины». За татарами устремились балканские всадники, а там и сипахи не устояли.

Иван же Васильевич не стал сильно налегать. Он не спешил, решив преследовать противника размеренным маршем, прекрасно понимая, какая пропускная способность на тех бродах, куда османы с союзниками отступают…

Три часа спустя русской армии удалось наконец настигнуть войска шехзаде Селима у бродов через Упу. Сипахи к тому времени уже навели порядок в своих рядах. Относительный, конечно. И попытались атаковать подходящие походными колоннами русские войска. Но безуспешно.

Отсутствие общего управления привело к вступлению сипахов в бой по частям. Поэтому легионеры без особых трудов отгоняли их ружейными залпами, продолжая продвигаться вперед.

А потом из-за русской пехоты выступили уланы. И, развернувшись широким фронтом, ударили по всем правилам военной науки. Какие-то отдельные кучки сипахов пытались дать им отпор. И в двух местах встречными ударами даже умудрились прорвать строй улан. Но на общую обстановку это уже никак не повлияло. Уланы, сверкая своими чешуйчатыми доспехами, выхватили тяжелые палаши и врубились в паникующую массу противника.

А потом подошла пехота…

Шехзаде Селим, прорвавшийся со своим ближним кругом на правый берег Упы, стоял на холме и с ужасом в глазах наблюдал за тем кошмарным действом, что творилось там – на левом берегу.

Пехота развернулась в боевые порядки. Штаб-роты сомкнули построение, образуя единый фронт, выдвинув вперед пикинеров. А потом под громкие синхронные удары какого-то большого и гулкого барабана стали продвигаться вперед. Уланы же, повинуясь звукам горна, отошли им в тыл еще до смыкания боевых порядков. Те же немногие бедолаги, что не смогли или не захотели выполнить приказ, оказались обречены. Если враги не зарубят, то свои пиками проткнут. Или стрелки через головы своих пикинеров пристрелят. Ведь среди сипахов тоже имелись всадники в чешуйчатых доспехах. А внешние признаки были не очень заметны в такой давке и пороховом дыму…

Глава 8

1553 год – 4 августа, Донгард

Несмотря на тяжелое поражение под Тулой и бойню на переправе через Упу, армия шехзаде Селима все еще оставалась достаточно большой. Слишком большой, чтобы можно было ее отпускать.

Поэтому Басилевс, спихнув сбор трофеев и уход за ранеными на туляков, бросился вслед за османами. Их обоз отставал, растянувшись. Поэтому приличная его часть оказалась на правом берегу реки и не была захвачена легионерами. Это стало спасением для людей Селима и большим огорчением для Ивана.

Началась «большая прогулка» на юг.

Шехзаде постоянно держал свежий арьергард, регулярно меняя там людей. А уланы пробовали его на зубок. Но без фанатизма.

Надо отдать должное Селиму и его командирам – они очень быстро навели порядок в разгромленном войске и не допустили ухода ни татар, ни балканских союзников. А потому, находясь вместе, в едином кулаке, они продолжали представлять грозную силу. Во всяком случае, для улан, которые ограничивались осторожной игрой с арьергардом, опасаясь попасть под удар основных сил.

Этот пробег длился до первого августа, когда изнуренные и уставшие войска обеих армий достигли Донгарда…

Иван Васильевич сидел на своем слоне и задумчиво рассматривал обстановку в Донгарде.

– Что-то во всей этой затее не так… – тихо буркнул он себе под нос.

Погонщик промолчал, не отреагировав. Офицеры и связисты, окружавшие слона, не услышали.

Государь не понимал, почему шехзаде Селим решил закрепиться в Донгарде. Вон даже всадников спешил и разместил в большом редуте и в спешно возводимых баррикадах возле него.

– Он хочет стоять насмерть? – продолжал он бормотать себе под нос. – Но зачем? Перед папой стыдно, что провалил дело? Да он ему простит. Или он тянет время? Возможно… вполне возможно…

Впрочем, глубокая задумчивость не помешала Басилевсу приказать разворачивать полевые орудия и открывать огонь по готовности. На укреплениях хватало всякого артиллерийского добра. Его требовалось выбить. Расковырять ядрами земляной редут Иван Васильевич даже не надеялся, но подавить огневые точки было необходимо.

Государю жутко не хотелось штурмовать эти пусть и бросовые, но укрепления. Лоб в лоб. Глаза в глаза. Однако вариантов у него не было. После долгих размышлений он пришел к выводу о том, что шехзаде чего-то ждет. Если в битве при Туле он себя не проявил должным образом, то за время отступления не раз демонстрировал высокий градус разумности и осторожности. Для Селима не было никакого смысла вот так вот пытаться закрепиться здесь. Оставить заградительный отряд и отойти к Азову. Да. Вот это вполне разумный шаг. Очевидно же, что он проиграл этот поход, поэтому ничего другого у него не остается, как свести потери к минимуму. Незачем ему тут сидеть. А он все одно сидит. Ждет чего-то. Чего? Явно не ухудшения своего положения. А значит, каждый день играет в его пользу, и тянуть больше нельзя.

И вот ранним утром 4 августа отдохнувшие и посвежевшие легионеры пошли на приступ. Прямо вот так и пошли – выстроившись в колонны. Разве что прихватив из обоза щитов как осадных скутумов, так и обычных, круглых. Даже стрелки.

Противник отреагировал оперативно.

Поняв замысел Басилевса по выбиванию артиллерии на редуте, Селим приказал ее откатить вглубь, убрав из зоны поражения. Но не сразу, а так, чтобы со стороны выглядело, будто ее подавили. И вот теперь, когда легионеры ринулись вперед, эта артиллерия внезапно появилась и жахнула картечью практически в упор – шагов с пятидесяти.

Бах! Бах! Бах!

Наперебой загромыхали орудия. И им сразу стали подпевать луки да разнообразный ручной огнестрел…

Первый ряд легионеров словно косой скосило. А Иван Васильевич аж вздрогнул, будто это в него попали. Упало разом человек триста, не меньше. Однако остальные, вместо того чтобы дрогнуть, ринулись вперед, стремясь как можно скорее сократить дистанцию и выйти из зоны поражения артиллерии.

Тридцать секунд – и легионеры достигли вала и сразу поперли наверх. Стены редута были слишком высоки для того, чтобы самостоятельно на них взбираться. Но бойцы действовали, как на тренировке. Двое становились и, скрепив руки в замок, подсаживали набегающего бойца, который легко заскакивал на бруствер редута. А стрелки тем временем прикрывали участок от излишне любопытных противников.

Раз. И боец на бруствере. Раз. И еще один там.

И так по всему фронту.

Надо сказать, что османы оказались сильно обескуражены появлением легионеров на бруствере редута. Лестниц штурмовых никто не вязал и не тащил с собой, поэтому комитатов ждали в проходах, сосредоточив там самых сильных рукопашников в лучших доспехах. Даже часть пушек туда спустили и развернули. А тут такой сюрприз…

Что к тому моменту собой представляли легионеры?

Хорошее питание и постоянные тренировки за несколько лет превращали их в очень крепких парней. Турник, брусья, силовые снаряды, бег, прыжки, марш-броски и так далее шли рука об руку со строевой и боевой подготовкой. Прекрасные доспехи по меркам Востока и весьма действенные в свалке фалькаты только дополняли их достоинства, как и доведенные чуть ли не до инстинктов привычки к строевому бою. Запрыгивая на бруствер, они стремились сбиться в кучу, организоваться и действовать заодно, прикрывая друг друга.

Это стало еще одной неприятной неожиданностью для османов. Конечно, среди сипахов имелись воины и много лучше. Но они были одиночками и воевать сообща не умели. Против них же дралась стая, прикрывающая друг друга стая…

Это сражение длилось около часа.

Редут был взят. А остатки войск либо разбежались куда глаза глядят, либо отступили к Рагарду, где шехзаде Мустафа со своими янычарами безрезультатно осаждал крепость. Ну как осаждал? Стоял неподалеку и проводил беспокоящий обстрел из возведенного им редута. А татары Шах-Али обеспечивали прикрытие и контроль довольно приличной территории.

В результате получилась довольно странная обстановка. Полной осады Мустафе добиться не удалось. Однако торговлю через Волгу перекрыл и удерживал в крепости два батальона комитатов – прекрасно обученных полевых войск.

Хотя, конечно, всех этих подробней Иван Васильевич не знал и сильно опечалился тем, что его враги отступают к Рагарду. В его понимании это означало, что город взят. А ведь это могло поставить под удар всю кампанию…

– Сколько же тут этих чертей?! – в сердцах воскликнул Басилевс, глядя вслед бегущим османам.

– Государь… – тихо произнес главный медик.

– Что?! – рявкнул разозлившийся Иван.

– Что прикажешь делать? Раненым нужно оказать помощь. Их много. Нужно ставить лагерь.

– Черт! Сколько?!

– Их очень много, – как можно спокойнее произнес медик. – Но большинство из них ранены легко. Если им оказать помощь – быстро в строй встанут.

– Ладно… действуй, – произнес Иван Васильевич медленно, буквально выдавливая из себя эти слова.

Однако усидеть у Дона он не смог. Взял два полка улан, несколько батарей конной артиллерии и отправился к Рагарду. Туда османы отступали в полном беспорядке и невеликом числе. Да и преимущественно балканские всадники, потому как большинство сипахов погибло либо под Тулой, либо здесь, на редуте. А значит, никакой серьезной угрозы не было. Терять же время было, по его мнению, преступной осторожностью. Шехзаде Селим, удравший вместе с остатками войск к Рагарду, явно что-то знал…

Глава 9

1553 год – 9 августа, Рагард

Подход измученных и потрепанных остатков армии шехзаде Селима вогнал его брата Мустафу в уныние. Он-то прекрасно знал, где должен был в это время находиться «любимый» братишка и что делать. И насколько далеко расположена Тула от Рагарда, тоже прекрасно представлял. А значит, что? Правильно…

Этот нехитрый вывод сделал и Шах-Али, смотавший удочки из ставки Мустафы настолько быстро, что его даже в заложники взять не успели, дабы татар удержать при себе. Просто испарился в клубах дорожной пыли.

А ведь Селим не сгущал красок. Напротив, он рассказывал, что войско Басилевса очень сильно потрепано и сейчас в полном разладе. То есть имелся немалый шанс уничтожения армии русских. Если действовать одним кулаком и единым натиском. Что легионеры изнурены и не готовы к тяжелому рукопашному бою с янычарами.

Но Шах-Али не услышал Селима. А следом за татарами ушли и северокавказские союзники. Они тоже умели складывать два плюс два. От чего Мустафа чуть не взвыл. Он в отличие от Селима свою армию не потерял. Да, имелись потери, но, вовремя смотав удочки и задействовав союзных татар, он не только сохранил боеспособность, но и отбил утерянную осадную артиллерию. Частью. Однако, судя по тому, насколько сильными бойцами оказались легионеры, это было ценно. Очень ценно. Мало того, он смог удержать хотя бы видимость осады в виду столь опасного противника и перекрыть Волгу. А что сделал брат? Провалил все дело! И кто за это ответит? Конечно, он, Мустафа! Ведь Селиму отец все простит, так как любит женщину, родившую его. А ему не простит…

К обеду девятого августа в лагерь Мустафы как ошпаренные прилетели всадники с разъезда, стоявшие на западной дороге, ведущей в Донгард. Им даже докладывать ничего не потребовалось. И так все понятно.

– Ты хочешь сражаться? – удивился Селим.

– У нас есть выбор?

– Да. Мы можем отойти к Хаджи-Тархану к Шах-Али.

– Который нас бросил?

– И что с того? Ему все равно деваться некуда.

– Ты его слишком плохо знаешь… – грустно усмехнулся Мустафа. – Шах-Али изначально не стремился к союзу с нами. Его устраивала дружба с Басилевсом. Он его предал только под давлением обстоятельств и угрозы уничтожения всей его семьи. Полагаешь, что теперь, когда мы проиграли кампанию, он окажет нам поддержку?

– Мы заставим его!

– Как? – усмехнулся Мустафа.

– У нас еще есть твои янычары. Да и у меня тысячи две кавалерии осталось!

– Он просто переберется на левый берег Волги и заберет с собой все свои лодки, оставляя нас в ловушке, в которую мы себя сами загоним. Ногайцы охотно его примут. У них, как ты знаешь, борьба за власть не закончилась. Явного лидера нет. А тут – мудрый хан, ушедший вовремя из-под страшного удара. Ведь их последний лидер снова пал в борьбе с этим северным правителем. Татары уважают тех, кто знает, когда нужно сражаться, а когда отступать.

– Мы должны попробовать… – неуверенно произнес Селим и отхлебнул вина. Его природная страсть к этому напитку начала стремительно прогрессировать под воздействием тяжелого стресса.

– В полевом сражении панцирь легионеров слишком твердый. Я чуть зубы об него не обломал. Но здесь, под Рагардом, у меня есть добро устроенные полевые укрепления. Это дает нам шанс устоять. Если уж сипахи крепко дрались, то янычары и подавно проявят себя.

– А дальше?

– Ты сам знаешь, – лукаво улыбнулся Мустафа. – Нам нужно просто подождать, чтобы Иван оказался вынужден спешно отходить на север. А мы? Мы заключим с ним перемирие и спокойно отойдем к Азову. А там, получив подкрепление, вернемся сюда и закончим дело.

– Не думаю, что Иван даст нам шанс, – покачал головой Селим. – Мне кажется, что он все знает. Иначе бы я удержал его у Донгарда. Он старается закрыть наш вопрос как можно скорее.

Однако поговорить и все обсудить им не дали. В прямой видимости лагеря появились уланы-комитаты и большой слон с «командирской башенкой», вызвавший легкую бледность у Селима.

Крепость тоже заметила подход войск и отреагировала салютом. А потом сигнальщики прямо на ходу стали махать флажками, переговариваясь с крепостью. Когда же комитаты подошли достаточно близко, ворота крепости открылись, и оттуда выступили легионеры.

– Ну, что я тебе говорил? – произнес, поведя бровью, Селим. Мустафа же только фыркнул. Ему была неприятна правота брата.

Соединившись, комитаты стали строиться для атаки.

– Но их тут не так много… – удивленно заметил Мустафа.

– Донгард они штурмовали при нашем двукратном численном превосходстве, – мрачно заметил брат. – Легионеры – сильные бойцы. Может, янычары и выдержат их натиск, но сипахов они просто смели.

Однако, выйдя на дистанцию в триста метров, легионеры остановились и выпустили вперед небольшую роту с ручными мортирками[158]. Считай, короткоствольными ружьями, стреляющими малыми трехфунтовыми чугунными фитильными гранатами. Эту опытную роту гренадеров доставили из Москвы к Рагарду, чтобы его наверняка удержать. Заодно туда завезли и все невеликие запасы гранат, которые только начали отливать.

Вот выстрелили три расчета, и гранаты, летя по навесной траектории, упали, не долетая редута. И чуть погодя взорвались. Вот расчеты поправили наведение, отрегулировав сошки этих эрзац-минометов. Еще залп. И гранаты перелетели редут, взорвавшись за его пределами. Еще залп. Еще. Еще. И вот наконец удалось пристреляться. Опыта у гренадеров оказалось слишком мало. Но ничего. Справились. Так что сразу за удачным накрытием, правильно выставив возвышение, ударила вся рота, все двадцать пять ручных мортирок…

И всего через час османы запросили мира. Ведь уланы стояли на изготовку, чтобы ударить в отступающих из укреплений. А гранаты сделали невозможным удержание обороны редута. Ни Селим, ни Мустафа, ни кто-либо из их людей не знал, что у роты гренадеров гранат было всего ничего и Иван Васильевич планировал идти на штурм после их полного расхода. Для них казалось, что их тут всех и перебьют этими маленькими чугунными шарами, непрерывно взрывавшимися среди людей…

Нетерпеливое поведение Ивана Васильевича оказалось вполне оправданно. Пока он находился на марше, связи с ним не было. Однако в Рагард уже сообщили о начале войны Швецией и добровольном переходе Смоленска под руку Великого князя Литовского и короля Польского.

Удар! Очень серьезный удар, по-настоящему ошеломивший Ивана. И если от шведов он что-то подобное и ожидал, то Смоленск его неприятно удивил.

Султан Сулейман I Великолепный шел на любые меры, лишь бы ослабить Русь и уничтожить или поставить под свой контроль «Северный шелковый путь», уводящий товары из Персии мимо его казны.

Купеческая аристократия Новгорода очень активно вовлеклась в торговые дела государя, а вот служилая аристократия Смоленска оказалась на обочине этого праздника жизни. И сильно из-за этого рефлексировала, завидуя и копя обиды. Все-таки Смоленск был одним из ключевых городов Руси. Такое упущение было непростительно.

Сигизмунд II Август же по совету Сулеймана предложил Смоленску Большое Магденбургское право[159] и очень широкие привилегии. Фактически высокую автономию на уровне самых значимых городов Священной Римской империи.

Хорошее предложение для обиженных горожан? Очень. Это было даже больше, чем они могли ожидать. А ведь сверху на все эти обещания благодатно улеглись взятки и бесплатные раздачи хлеба беднякам, что быстро настроило городское население на нужный лад. Особенно в свете новостей о том, что вся Османская империя вышла войной на Русь и только переход под руку Литвы позволит спастись от разорения.

Поэтому, когда к городу подошли литовские войска, горожане открыли ворота, приветствуя их. А все недовольные вышли через другие ворота, отходя к Москве. И Сигизмунд их не преследовал. Он знал о том, какую большую работу проделал Иван Васильевич в Европе и как его ценили за борьбу с мусульманами. Особенно император Священной Римской империи Карл V, чуть ли не открыто называвший Ивана Васильевича братом и соратником в этом богоугодном деле…

Глава 10

1553 год – 7 ноября, Москва

Басилевс торжественно входил в свою столицу с войском и огромными трофеями. Жители встречали его радостными овациями! Классический древнеримский триумф! В той мере, в которой его вообще можно было перенести на православную почву.

Взяв в плен двух старших сыновей Сулеймана, Иван Васильевич заключил с турками перемирие. А Селима и Мустафу оставил в заложниках, пока султан не пришлет послов и не заключит с ним нормальный мир на его условиях.

Прочих же пленных государь направил на земляные работы, пообещав хорошо кормить и, если они будут стараться, через пять лет отпустить домой. А тем, кто примет христианство, вообще землю выделить для спокойной жизни и в подданство принять.

Кто-то, конечно, сбежал. Но государь трагедии из этого не делал. Бегать по степи пешком – удовольствие ниже среднего. Особенно там, где промышляют людоловы Крыма и Северного Кавказа, о чем пленным и сообщили. Хотите – бегите. Дальше ваши проблемы. Поэтому с основной массой пленных никаких проблем не возникло. Кормить ведь их кормили. Особо не третировали. Инструменты нормальные выдали. Да и работами заняли не такими уж чтобы и непосильными – Басилевс задействовал их на строительстве так называемого Иванова вала – укрепления, идущего от Рагарда до Донгарда. Ничего сильно хитрого: с юга – огромный ров, с севера – примыкающий ко рву вал. И два моста-прохода у Волги и у Дона, чтобы степняки не озоровали. Такую колдобину и пешком-то преодолеть не просто, а уж верхом и подавно.

А дальше, когда завершится строительство укрепления, пленные продолжат углублять и расширять ров с дальним прицелом на преображение его в канал. Со шлюзами, разумеется.

Ничем другим занять такую массу пленных Иван Васильевич не смог придумать. Тащить их на север в такой тяжелой обстановке было плохой идеей. Вот и оставил где взял. А вместе с ними и четыре батальона легионеров да полк улан.

Много. Очень много. Но Шах-Али откочевал в Ногайскую Орду, став ее ханом[160]. А вместе с ним ушли и жители Хаджи-Тархана, опасаясь расправы. Предательство – серьезное преступление. Особенно в такой непростой обстановке. Поэтому иллюзий никто не испытывал, понимая, что одной казнью Шах-Али и его приближенных дело не обойдется.

Но персидская торговля требовала порт в устье Волги. Пусть и маленький, но порт. Поэтому Ивану Васильевичу пришлось оставить крепкие гарнизоны не только в Донгарде и в Рагарде, но и в дельте Волги, основав там городок Минас Итиль[161], укрепленный для начала лишь небольшим редутом.

Завершив в темпе южные дела, Басилевс устремился на север с самыми печальными ожиданиями. Но война со Швецией закончилась, не успев начаться, благодаря датчанам. Те, выждав отбытие армии Густава I Вазы, перешли в наступление и захватили Кальмар – один из ключевых городов Балтийского побережья[162]. Это вынудило Густава менять планы на ходу.

А Литва и Польша… они собрали очень большую армию, но через границу не переходили. Ждали реакции Басилевса. Политическая обстановка не благоприятствовала войне с Русью. Письмо от Карла V, выражающего крайнюю степень раздражения, заставляло Сигизмунда в немалой степени рефлексировать. Особенно на фоне известий о славных победах Ивана над османами и татарами. Воевать не хотелось… ровно так же, как и возвращать Смоленск. Поэтому Сигизмунд II Август просто ждал, надеясь на осторожность соседа. И даже прислал послов, поздравляя со славной победой над османами.

Иван Васильевич не знал, что делать. Потеря Смоленска была обидной до слез. Глупой. И такой очевидной. Как он мог прозевать этот кризис? Он бил копытом и бесился, желая ввязаться в новую войну прямо сейчас. Но Елизавета… его милая, любимая Елизавета смогла удержать государя от этой глупости. Она оказалась куда хладнокровнее…

Война на юге серьезно подорвала боевые возможности Руси. Много комитатов было убито, еще больше ранено. Лимитаны поместной службы по Муравскому тракту так и вообще исчезли, выбитые османской армией вторжения подчистую. А это две графские дружины и огромная дыра на южной границе. Кроме того, война на западном фронте против Литвы и, вероятно, Польши была бы совсем другой, нежели южные кампании. Требовались мортиры, гаубицы, гранаты, ломовые пушки и прочее, прочее, прочее. Причем в большом количестве. Слишком много хорошо укрепленных городов. Слишком много войск противник мог привлечь к военной кампании, опираясь на очень большую массу наемников Центральной Европы. А армия Руси не только оказалась серьезно потрепана в боях, но и в значительной части скована на южной границе, прикрывая жизненно важные коммуникации.

Сколько Иван мог выставить войск? От силы пять тысяч пехоты и около двух – кавалерии. Несерьезно. Это было слишком мало. И, несмотря на всю выучку и снаряжение легионеров, они максимум что могли – разбить польско-литовское войско в полевом сражении. Да и то не наголову, а, скорее, победить по очкам. Попытка же вернуть Смоленск в такой обстановке выглядела довольно сомнительной, прямо-таки самоубийственной затеей…

Эпилог

1554 год – 27 февраля, Москва

Благодаря тяжелому поражению Османской империи под Тулой и на Волго-Донской волоке в Восточном Средиземноморье начала лихо закручиваться довольно острая интрига.

Карл V спешно собирал войска, собираясь по весне возобновить военные действия с турками на Балканах. А султан лихорадочно стягивал воинов на Балканы как с персидского фронта, чрезвычайно его ослабляя, так и с разнообразных гарнизонов по всей стране. Из-за чего Шаханшах Персии стал готовиться к новой кампании, стремясь вернуть междуречье Тигра и Евфрата под свой контроль. Подняли голову и египетские мамлюки, завоеванные окончательно лишь в 1517 году. Оживились многие города Италии. Начал готовить военную операцию Мальтийский орден… Иными словами – кампания 1554 года должна была стать очень насыщенной и полной неожиданностей.

Иван Васильевич же, завершив свои дела на юге, взялся самым плотным образом за западное направление и Балтийский регион. Сюрпризы, которые они преподнесли ему, оказались крайне неприятными. И они требовали ответов. Осторожных, но веских. Разгребать породистый гадюшник Ливонской конфедерации и Польско-литовского союза требовалось так, чтобы не спровоцировать бурления известных субстанций по всей округе. Да еще удерживая в голове далекоидущие политические и экономические интересы в Англии.

Первую крупную партию политической борьбы обновленный Иван Васильевич выиграл. И сыграл он ее намного лучше, чем его предшественник. Хотя внешне могло показаться, что это и не так. Теперь же начиналась новая партия – на других условиях и с другими игроками. Вот прямо здесь и сейчас, в Грановитой палате Московского Кремля, куда только что вошло посольство Ливонского ландмейстерства Тевтонского ордена во главе с Генрихом фон Галеном, хмурый взгляд которого не предвещал ничего хорошего. Ивана ждали трудные переговоры…

Приложение

Родословная Елены Глинской

Отец – Василий Львович Глинский

Князь из рода Глинских.

Основателем рода стал Мансур – сын Мамая из рода Кият. Того самого Мамая, с которым Дмитрий Донской сражался. Основателем рода Кият был Хабул – первый общемонгольский хан, прадед Чингисхана (Темучжина). Таким образом, во время кризиса 1361–1380 годов случился интересный казус. Мамай, хоть и был древнего ханского рода, но стать ханом Золотой Орды не мог, так как не являлся потомком Чингисхана – одной из ветвей этого дома.

В 1381 году Мансур основал княжество в северо-западных половецких степях. Восстановил часть городов в тех землях и сел в Глинске, который и дал название княжеству. В 1392 году унаследовавший Мансуру сын Александр принял подданство Витовта и стал представителем шляхты Великого княжества Литовского. После провала мятежа 1508 года Василий Львович Глинский перешел на службу Великого князя Московского.

Елена была 7-м коленом от Мамая и относилась к древнему ханскому дому монголов. Однако, несмотря на это, Глинские на Москве почитались худородными. Скорее всего из-за бедности – отъехали-то Глинские без земель из Литвы и получили в кормление скромные уделы.

Вероятнее всего, именно дом Глинских отличался рыжими волосами, потому что Анна Якшич происходила из региона, где такой цвет волос был нетипичен. То есть Елена волосами уродилась в отца.

Мать – Анна Стефановна Якшич

Была дочерью сербского воеводы Стефана Якшича, который после завоевания Сербии османами поступил на службу к венгерскому королю Матвею Корвину и за верную службу был награжден наделами в Трансильвании, в число которых входило 82 сербских села и родовой замок. Вскоре после битвы при Мохаче (1526) эти владения были потеряны и Якшичи покинули как Сербию, так и Венгрию. Сильно поредевшие и обедневшие остатки их рода перебрались в земли Польши и Литвы.

Супругой Стефана (и матерью Анны) была некая Ангелина из рода Комнинов. Таким образом, Анна Якшич была, конечно, не такой породистой невестой, как Софья Фоминична Палеолог (племянница последнего Басилевса Восточной Ромейской империи Византии), но имела в своих жилах кровь нескольких правящих домов Балкан и Малой Азии.

Анна, вероятно, отличалась достаточно колоритной, яркой внешностью. Судя по всему, в ней объединились сербская, греческая и малоазиатская кровь, давшая нетипичную для региона морфологию. Чем в свое время воспользовались князья Шуйские, объявившие ее колдуньей, а пожар в Москве 1467 года – результатом ее волхований.

Родословная Ивана Грозного

Готовя пиар-продвижение Руси и себя любимого в агрессивном окружении, Иван проработал в том числе и свою официальную родословную. В его затее было главным показать в своей родословной смешение августейших родов Запада, Востока, Юга и Севера. То есть сделать этакий символический центр мира.

Конечно, пришлось немного «натягивать сову на глобус» и подгонять факты, но в данном случае это имело важное пропагандистское и идеологическое значение.

Свою родословную он разделил на несколько частей.

Часть 1 – Magna Russia

В 870 году правитель Фризии Рюрик из дома Скьёльдунг выступил на помощь своему другу – ярлу Олегу из Альдейгьюборг (Ладоги). На Олега наседали данники хазар, ибо Хазарский каганат стремился окончательно подчинить себе весь торговый путь из Балтийского моря в Черное. Рюрик, к слову, был христианином и верным вассалом Людовика II Немецкого, а также его предшественников из дома Каролингов.

Прибыв к Олегу, Рюрик со своей дружиной снял осаду и освободил окрестные племена от хазарской угрозы, приняв их под свою защиту. Основал город на берегу озера Ильмень (Новгород) и создал так Rusmark, или Русь.

После смерти Рюрика Олег объединил силы свейских викингов из Ладоги с фризскими викингами из Новгорода посредством брака сына Рюрика Игоря со своей дочерью Ольгой. После чего, приняв регентство над малолетними детьми, организовал поход на юг – на хазарский город Киев. Да, там больше славяне жили, но город был в руках хазар и являлся важнейшей опорной базой для контроля за торговым путем.

И так далее, и в том духе…

• Князь всея Руси – Рюрик Хеммингович, граф Дорестада, Рустрингена и Ютландии, старший в древнем доме Скьёльдунг;

• Князь всея Руси – Игорь Рюрикович, урожденный Рюриком Хемминговичем и дочерью норманнского конунга Агдира Ефандой (Алфвинд), приходившейся сестрой первому королю Норвегии Харальду I Прекрасноволосому (850–933);

• Князь всея Руси – Святослав Игоревич, урожденный Игорем Рюриковичем и дочерью ярла Ладоги Олега – Ольгой (прославлена как святая за распространение христианства на Руси);

• Князь всея Руси – Владимир Святославович Святой, урожденный Святославом Игоревичем и княгиней древлянской Малушей (дочерью убитого князя Мала). Креститель Руси;

• Князь всея Руси – Ярослав Владимирович Мудрый, урожденный Владимиром Святославовичем и княгиней Полоцкой Рогнедой Рогволдовной;

На Ярославе Владимировиче Мудром закончилась история Magna Russia, так как началась Великая усобица, растерзавшая землю Руси на клочки. Кроме того, влияние Ярослава стало столь значимо, что все три дочери его были охотно взяты в жены влиятельными монархами Европы:

• Елизавета Ярославна стала женой короля Норвегии Харальда Сурового из дома Хорфагеров;

• Анастасия Ярославна стала женой короля Венгрии Андраша I Белого из дома Арпадов;

• Анна Ярославна стала женой короля Франции Генриха I из дома Капетингов.

Часть 2 – Russia Divisa

Здесь Иван дает краткую справку о расколе Великой Руси на противоборствующие осколки. Причиной указывается прекращение набегов викингов на Западную Европу и оскудение прибылей, идущих по варяжскому и персидскому торговым путям.

Как только наследники передрались за земли отцов, сразу же налетели коршуны – соседи: литовцы да монголы (моголы). В итоге началось монгольско-литовское завоевание Руси, потерявшей из-за распрей на время свою самостоятельность.

Описывается создание важного центра силы в раздробленной Руси – Великого княжества Владимирского, вокруг которого медленно, по чуть-чуть, стала собираться Magna Russia как раз на фоне стремительного падения значимости Киева, в конечном счете совершенно разгромленного монголами.

• Великий князь Киевский – Всеволод Ярославич, урожденный Ярославом Владимировичем Мудрым и принцессой Инегердой, дочерью первого христианского короля Швеции Олафа Шётконунга из дома Мунсё;

• Великий князь Киевский – Владимир Всеволодович Мономах, урожденный Всеволодом Ярославичем и принцессой Марией Константиновной, дочерью Басилевса Восточной Римской империи Константина IX Мономаха;

• Великий князь Киевский – Юрий Владимирович Долгорукий, урожденный Владимиром Всеволодовичем и принцессой Гитой, дочерью короля Англии Гаральда II Годвинсона из Уэссекского дома;

• Великий князь Киевский и Владимирский – Всеволод Юрьевич Большое Гнездо, урожденный Юрием Владимировичем и принцессой Ольгой, дочерью Исаака Комнина – внучкой Басилевса Восточной Римской империи Алексея I Комнина и кузиной Иоанна II Комнина;

• Великий князь Киевский и Владимирский – Ярослав Всеволодович, урожденный Всеволодом Юрьевичем и княжной Марией Чешской из Пршемысловичей;

• Великий князь Киевский и Владимирский – Александр Ярославич Невский, урожденный Ярославом Всеволодовичем и княжной Ростиславой Мстиславовной, дочерью Галицкого князя Мстислава Мстиславича Удалого из Рюриковичей.

Часть 3 – Moscow Russia

Здесь описывалось возрождение Magna Russia вокруг нового центра – Москвы, возникшего в пределах Великого княжества Владимирского.

• Князь Московский – Даниил I Александрович, урожден Александром Ярославичем и Александрой Брячиславной, княжной Полоцкой из Рюриковичей;

• Князь Московский и Великий князь Владимирский – Иван I Даниилович «Калита», урожденный Даниилом Александровичем и княжной Евдокией Александровной из Рюриковичей;

• Князь Московский и Великий князь Владимирский – Иван II Иванович Красный, урожденный Иваном Даниловичем и княжной Еленой Александровной, дочерью Смоленского князя Александра Глебовича из Рюриковичей;

• Князь Московский и Великий князь Владимирский – Дмитрий I Иванович Донской, урожденный Иваном Ивановичем и боярыней Александрой Ивановной Вельяминовой;

• Великий князь Московский – Василий I Дмитриевич, урожденный Дмитрием Ивановичем и княжной Суздальской Евдокией Дмитриевной из Рюриковичей;

• Великий князь Московский – Василий II Васильевич Темный, урожденный Василием Дмитриевичем и великой княжной Софьей Витовтовной, единственной дочерью Великого князя Литовского Витовта из Гедиминовичей;

• Великий князь Московский – Иван III Васильевич Великий, урожденный Василием Васильевичем и княжной Марией Ярославной из Рюриковичей;

• Великий князь Московский – Василий III Иванович Грозный, урожденный Иваном Васильевичем и принцессой Софьей Фоминичной, дочерью Басилевса Восточной Римской империи Фомы Палеолога (титулярного, однако признаваемого в Европе), что делало Софью на момент свадьбы внучкой, дочкой и сестрой Басилевса;

• Великий князь Московский – Иван IV Васильевич, урожденный Василием Ивановичем и княжной Еленой Васильевной, дочерью Василия Львовича Глинского. Глинские были представителями принявшей христианство ветви древнего дома Кият, из которого происходил и знаменитый Мамай, и сам Чингисхан.

Разумеется, в книге шло все куда более развернуто, указывалась динамическая прогрессия титулов. Ключ подачи – объединение древних центров Magna Russia. Из трех ключевых (Новгород, Владимир и Киев) Иван IV владел двумя. На каждого представителя его родословной отводилось по 1 странице текста, где показывалось не только происхождение, но и значимые достижения.

В конце книги располагался «свод крови»:

Название дома: Рюриковичи по имени основателя – Рюрика из древнего датского дома Скьёльдунг. То есть юридически Рюриковичи – это названия дома Скьёльдунг, принявшего власть над Rusmark;

Прямая кровная связь со следующими знатными домами:

– Византийским домом басилевсов (Императорский) Македонской династии (через Константина IX Мономаха);

– Византийским домом басилевсов (Императорский) Комнинов;

– Византийским домом басилевсов (Императорский) Палеологов;

– Огузским ханским домом Кият;

– Норвежским королевским домом Хорфагенов;

– Шведским королевским домом Мунсё;

– Английским королевским домом Годвинсонов (Уэссекская династия);

– Чешским королевским домом Пршемысловичей;

– Литовским великокняжеским домом Гедиминовичей.

Коронация 1545 года

Иван Васильевич не стал идти на поводу у своего прототипа и решил разрешить проблему коронации иначе.

Почему он не взял титул «царь»? Из-за того, что статус этого титула был очень странным, на его взгляд. Настолько, что и употреблять его не ясно, нужно ли.

Да, слово «царь» есть русское заимствование болгарского слова «цар», которое, в свою очередь, происходит от латинского слова «ceasar». Что не так? Все.

Во-первых, произношение. В классической латыни это слово читалось как «кайсар» с ударением на первую «а», в вульгарной как «сизар» с ударением на долгое «и». Ни «цар», ни «царь» здесь и близко не стояло. То есть это крайне варварская, искаженная и вульгарная форма.

Во-вторых, значение. В I–II веках нашей эры это слово обозначало фамильный когномен правителя, то есть фактически фамилию (часть ее). В III–IV веках – использовалось для обозначения соправителя, опираясь на принцип родства. Дескать, родич императора. В V–VII веках стало почетным титулом, отмечающим особое благочестие человека, но властных полномочий, само по себе, не подразумевало. Дескать, почетный член-корреспондент августейшей фамилии. А в VIII веке вообще вышло из оборота и практики в любой форме. Титул «цар/царь» же появился только в первой половине X века в Болгарии и образован по аналогии с «кан». Ведь болгары – это тюркский народ, осевший на Балканах и ассимилировавшийся в славянской среде. И правили ими до самого конца IX века ханы (каны). Формально это ничего не говорит. Мало ли? Вдруг переход от хана к царю было повышением статуса? Однако Ивана Васильевича смутило то, что в Москве в те годы Казанское, Крымское, Сибирское и Астраханское ханства называли царствами. И правили этими царствами ханы.

Кем были ханы в тюркской традиции? Правителями племени, которое состояло из родов под руководством биев или беев. То есть хан получался прямым аналогом западноевропейских герцогов. А Чингисхан – Великий хан, выходил правителем нескольких племен, аналогом Великого герцога.

И тут начинались противоречия.

Митрополит Московский и всея Руси предложил Ивану Васильевичу принять титул царя. То есть уравнять себя в статусе с ханами Казани, Бахчисарая, Хаджи-Тархана и Чинги-Туры[163]. Но как же так? Ведь в европейской традиции титул князя переводился в диапазоне от графа до герцога, а Великий князь и так почитался как Великий герцог…

Получался кризис.

Со степной точки зрения Великий князь Руси трактовался как Великий бей. То есть глава многих родов. Но никак не хан. А в европейской традиции Великий князь был практически прямым аналогом степного титула Чингисхан.

Серьезное расхождение. Очень серьезное.

Поэтому Иван Васильевич решил воспользоваться сложным положением патриархов восточных церквей и обрести весомый титул для всех участников политического процесса. И без каких-либо разночтений.

Константинопольский, Иерусалимский, Александрийский и Антиохийский патриархи в те годы, как за век до того, так и через век после, будут отчаянно нуждаться в деньгах. Вот Иван Васильевич и отправил им ценные подарки – поправить здоровье. А еще письма, в которых ключевым была часть, подразумевающая получение куда большей порции «пожертвований» в случае, если они приедут в Москву и окажут ему маленькую услугу…

Изготовить «копию» венца последнего правителя Восточной империи римлян на Афоне было несложно. Благо, что Иван Васильевич все оплатил. А там и изображений хватало, и преданий, и реликвий для подражания, и мастеров. Так что «найти» чудесно спасенный венец Константина XII Драгаша удалось без всякого труда.

А потом в Москве, в Успенском соборе, Государя и Великого князя Московского и Всея Руси Ивана Васильевича четыре самых значимых патриарха православных короновали, нарекая Августом, Басилевсом и Автократором. Что это значило?

Титул «Август» говорил о том, что власть его носителя освещена Богом, то есть священна.

Титул «Басилевс» говорил о том, что власть его носителя имеет наследственный характер и получена в наследие от предков. Каких предков? А вот тут сказалась деятельность Ивана Васильевича по разъяснению мировому сообществу своей родословной, в которой отчетливо прослеживалась кровь трех значимых династий Византии: Македонской династии, Комнинов и Палеологов. Мало того, Иван Васильевич приходился внуком Софье Палеолог, которая де-юре на момент свадьбы числилась внучкой, дочкой и сестрой легитимных правителей Константинополя, правивших в разное время, разумеется. Да, реальную власть ее родичи уже утратили. Но юридически это было не так и важно. То есть четыре православных патриарха возвели Ивана Васильевича в титул Басилевса, возродив де-юре престол Восточной империи римлян[164].

Титул «Автократор» говорил о том, что власть его носителя самодержавна. В общем смысле на латынь титул «Автократор» переводился как император, а на русский – самодержец.

Таким образом, путем незатейливого подкупа патриархов Иван Васильевич стал Августом, Басилевсом и Автократором ромейской империи[165] (известной также как Imperium Romanum Orientale, или Βασιλεία ΄ωμαίων, ΄ωμανία) и всея Руси. В обиходе, правда, он назывался проще – или Государь, или Басилевс. И в «летучих листках» писал о себе «Басилевс». Хотя все кому надо знали его полный титул, ибо в официальных документах, как ни крути, его указывать приходилось.

Зачем Иван Васильевич сделал это? Очень просто. Он решил повторить подход Священной Римской империи, которая, как известно, не священная, не римская и не империя. Почему нет? Кто оспорит? Вся коронация была так обставлена, что практически вся Европа вполне нейтрально отнеслась к этому действию. Даже Польша с Литвой. Потому что формально и юридически действие было оформлено грамотно, правильно и верно. Конечно, титул – это просто титул. Но его тоже нужно правильно «зарегистрировать».

Почему же у оригинального Ивана Васильевича были такие сложности с признанием титула «царь»? Потому что он сам себе оказался злобным буратино. А точнее, не он, а митрополит. Плохой из него оказался советчик. Кто венчал Ивана Васильевича на царство? Правильно. Митрополит. А имел он на то полномочия? Нет. Вообще никаких. Это должен был делать патриарх. А желательно Собор. Конечно, Иван Васильевич позже, после венчания на царство, обратился к Константинопольскому патриарху за признанием титула. Но тот его тупо кинул на деньги и подделал подписи массы иерархов на акте, что стало незамедлительно известно и породило громкий международный скандал.

Да и что это за титул такой – «царь»? Он настолько невнятен в своей смысловой нагрузке и положении, что не пересказать. Де-факто так именовались правители федератов в Восточной римской империи из числа варварских народов (находящихся на варварском уровне развития в те годы). Но объявлять себя федератом без империи довольно глупо. Чей он федерат? Кроме того, также именовались в Москве ханы. Но тогда какой смысл в этом титуле? Ведь Великий князь в западной традиции выше хана. Иными словами, этим титулом порождалась немалая путаница.

И чем его венчали? «Шапкой Мономаха», которая есть типичная степная шапка – борик, не имеющая к Византии ни малейшего отношения. А уж легенда о том, что она попала в Византию из сокровищницы Навуходоносора, даже не бред, а откровенная шизофрения в крайне обостренной форме.

То есть оригинальный Иван Васильевич венчался непонятно кем, непонятно чем и непонятно в кого. С тем же успехом ему могли на голову возложить ведро силами спившегося приходского священника и наречь Дарт Вейдером. В глазах европейцев это было бы поступком одного порядка. Вся эта ситуация с «венчанием на царство» выглядит настолько дико, что можно предположить, что либо митрополит Макарий целенаправленно пытался навредить Ивану как можно сильнее, либо был непроходимо дремучим человеком. Впрочем, памятуя о том, что не стоит искать злой умысел там, где может быть обычная человеческая глупость, остановимся на версии «трех классов церковно-приходской школы».

Новые Московские войска

Начав игры с «потешными» в конце 1537 года, Иван Васильевич не сильно морочился с их снаряжением. Много важнее стал сам факт выучки. Ему было пока еще не ясно – сможет ли из местных селян он получить что-то управляемое и дисциплинированное. Однако уже летом 1538 года, перейдя от роты к батальону, он занялся вопросами их единообразного обмундирования и снаряжения. И к лету 1547 года утвердился следующий вариант.

Обмундирование

Ординарное обмундирование:

• Портянки из простой хлопковой ткани, не беленые;

• Подштанники до щиколоток из простой хлопковой ткани, на завязках, не беленые;

• Тельняшка до середины бедра из простой хлопковой ткани, на завязках, ткань не беленая;

• Порты (штаны типа галифе) из шерстяного сукна с глубокими врезными карманами. Надевались поверх подштанников и крепились посредством классических H-образных подтяжек на медных пуговицах. Ширинка застегивается на трех медных пуговицах. Крашены в цвет мундира;

• Мундир (кафтан приталенного кроя длиной до середины бедра) из крепкого шерстяного сукна и подкладкой из хлопковой ткани. Со стоячим воротником, накладными карманами по бокам и на груди и обшлагами на рукавах. Мундир застегивается на ряд крупных медных пуговиц. Сукно крашено в красный цвет, подкладка не беленая;

• Калиги (сапоги пехотные) с голенищем до середины голени и мощной, укрепленной двойной подошвой, подбитой пяточной подковой, носовой Г-образной набойкой (усиливает носок) и профилированными гвоздями, образующими подобие проектора;

• Ботфорты (сапоги кавалерийские) с голенищем чуть выше колена и подошвой (вырез с верхней тыльной части голенища, ибо иначе не гнутся), укрепленной в значительно меньшей степени, чем у пехотных;

• Портупея состоит из собственно Y-образной портупеи с кольцом на спине и поясного ремня с прямоугольной чеканной пряжкой. Изготавливается из кожи и бронзовых элементов;

• Треуголка из кожи умеренных размеров с регулируемым подбородочным ремешком;

• Перчатки из тонкой кожи с крагами до середины предплечья.

Мундир (и, как следствие, порты) крашен в красный цвет только у строевого личного состава регулярных подразделений. У стрельцов (иррегулярные части) он темно-зеленого цвета, все прочие носят мундир синего цвета (берлинская лазурь).

Необходимость в производстве униформы для большого количества личного состава привела к тому, что уже в 1542 году в Москве была открыта Мундирная мануфактура. На ней, опираясь на эмпирически подобранные лекала и раскройки, уже в 1543 году стали изготавливать все обмундирование согласно установленной номенклатуре размеров. Это было особенно ценно для обуви и стало настоящим прорывом. Ведь ее не только стали делать очень прочной, на крепкой подошве и с разделением на «правый» и «левый» экземпляр[166], но и маркировать по стандартным размерам. Мануфактура была небольшая, но и людей, нуждающихся в обмундировании, тоже было не сильно много.

Впрочем, уже в начале 1546 года Мундирную мануфактуру пришлось существенно расширять. Требовалось обеспечить обмундированием не только «потешный» полк, но и вновь формируемые части (стрельцов и губернское ополчение – будущих уланов). Кроме того, возникла необходимость наладить производство зимнего обмундирования, хотя бы его части. Шинелей, войлочных шапок-ушанок, вязаных подшлемников. А с 1550 года еще и валенок с кожаными калошами.

Доспехи

Ивану очень хотелось упаковать свою пехоту в полулаты. Это и защиту добрую дает, и статус повышает чрезвычайно. Дескать, воины не нищеброда какого, а серьезного парня при деньгах. Ведь встречают всегда по одежке, особенно в таких делах. Однако ситуация у него была, как в старом анекдоте:

– Папа, купи мороженое!

– Я тоже хочу мороженое, но деньги у нас есть только на водку.

Поэтому он был вынужден искать более компромиссные варианты, позволяющие обеспечить доспехами его воинство. Желательно по схеме 20/80, то есть 20 % усилий достигать 80 % результата. Следствием этого подхода стала следующая номенклатура защитного снаряжения:

Панцирь «Латинка» представлял собой ламинарную кирасу – импровизацию на тему lorica segmentata. С наплечниками (по 5 сегментов). В комплекте шло ожерелье под кирасу из толстой кожи для облегчения ношения кирасы. Стандартный доспех строевой пехоты.

Панцирь «Ромейка» представлял собой ламеллярно-кольчатую (так называемый тип scale male) кирасу – импровизацию на тему lorica serta. Вытянутые, миндалевидные пластины чешуи, скрепленные между собой клепаными кольчужными кольцами. Уставной вариант был длиной чуть ниже пояса с наплечниками до середины плеча. В комплекте шло ожерелье под кирасу из толстой кожи для облегчения ношения кирасы. Собирался не централизованно, а на местах. Был стандартной кирасой улан и вспомогательных нестроевых частей (н.: артиллеристы и стрельцы).

Панцирь «Цесарка» представлял собой легкий латный комплект типа «полудоспехи», состоящий из гладкой кирасы, трехчастных набедренников, подкирасного ожерелья и развитых наплечников. Вполне стандартный комплект доспехов для ландскнехтов и бедных кирасир, которые употреблялись и рейтарами. Панцирь закупался в Европе по снятым меркам. Шел рейтарам.

Шлем «Имперка» представлял собой польско-венгерский полусферический тип шлема «Шишак». Стандартно комплектовался развитым жестко посаженным козырьком, жестко посаженными наушниками «римского типа» (отгиб и вырез под ухо и вырез под расширение угла бокового зрения) и подвижно-сочлененным назатыльником типа «рачий хвост» (3 сегмента). Комплектуется двумя вариантами наносников: либо простой тонкой стрелкой, либо стрелкой, расширявшейся в щиток. Подбородочный ремень с 4 точками крепления Y-образного типа. Втулка шишака пустотелая для установки украшений, стандартно вставлена заглушка с кольцом. Подвеска регулируемая, современная, типа «парашют». Стандартный шлем для всех.

Щит «Македонка» представлял собой вариант щита типа «Таржет», то есть круглый щит умеренно выгнутой формы среднего размера. Выклеивался из трех слоев дощечек и покрывался толстой кожей с обеих сторон. Имел крупный, но не сильно выпирающий умбон. Имел два способа удержания как за жесткую ручку «кулачным способом», так и за петли на предплечье (как у сариссофоров) для освобождения кисти. Стандартный щит для всех, в нем нуждающихся (н., пикинеры, уланы и прочие).

Щит «Скутум» представлял собой практически классический вариант древнеримского щита типа «Скутум» времен ранней империи. Выпускался ограниченными партиями для нужд штурмовых подразделений.

Вооружение

Общая концепция вооружения пехоты, кавалерии и прочих строилась на тех же принципах, что и обеспечение их доспехами.

Пика образца 1542 года. Длина древка – 3,657 м (12 футов). Древко клеенное из ясеня, профиль сечения – правильный восьмиугольник, выбрана трубчатая полость для облегчения веса и повышения жесткости.

Просушенную заготовку (рейку) обрабатывали рубанком по лекалу, формируя сегмент будущего древка. Сначала выравнивали до правильного квадратного сечения, а потом с одного торца профильным рубанком выбирали четверть будущей трубчатой полости. Из 4 таких сегментов склеивали рыбным клеем древко. После просыхания древка его на лекалах обрабатывали рубанками, приводя сечение к форме правильного восьмиугольника. Готовое древко пропитывалось льняным маслом и тщательно просушивалось. После чего устанавливали короткий (1 фут) четырехгранный наконечник шпажного профиля (похожий на тот, что имела русская кавалерийская пика образца 1910 года) и кованый подток.

Пика данного образца шла на вооружение как пехоты, так и кавалерии. Пехоты – как есть. Кавалерии – с легкой доработкой. В частях на нее устанавливали плечевой ремень и небольшой двухвостный флажок. Всадник же, которому надлежало оперировать пикой, получал ток – кожаную муфту, свисавшую на шнурке, притороченном к передней луке седла. В походе ток заменял ножную петлю, перенося основной вес пики на седло и, как следствие, лошадь. В бою был упором, позволяющим не только наносить мощные таранные удары, не зажимая пику под мышкой, но и свободнее ею оперировать.

Центром производства пик, которых было нужно очень много, стал Владимир. Это была его титульная продукция.

Пилум образца 1547 года. Данный дротик представлял собой практически классический древнеримский тяжелый пилум грибкового типа с лепестковым креплением наконечника. Изготавливался ограниченной партией для нужд штурмовых подразделений.

Палаш кавалерийский образца 1543 года. Данный клинок представлял собой так называемый Reitschwert – рейтарский меч – этакий гибрид меча и шпаги. Как такового образца не имелось, клинки всецело закупались в Западной Европе. Поступал на вооружение кавалерии – как собственно рейтар, так и улан. Возился в ножнах у седла.

Фальката образца 1542 года. Данный клинок представлял собой практически классически-эталонную античную фалькату (махайра или копис), выполненную из стали. Общая длина – 85 см, длина клинка – 68 см. На описываемый период это практически единственный клинок, который изготавливался в Москве массово и шел на вооружение как пехоты, так и кавалерии. Носился в деревянных, обтянутых кожей ножнах, которые вставлялись в петли шпажной лопасти, которая привешивалась к поясу или перевязи.

Причиной введения именно фалькаты как базового клинка стало то, что он, по сути, представлял собой разновидность тесака и близкого родственника европейского фальшиона. А потому требовал минимальных усилий для освоения. Кроме того, он был дешев и прост в производстве и допускал изготовление даже из плохого металла.

Шпага образца 1544 года. Данный клинок представлял собой обычную боевую шпагу с полным эфесом. Никакого единого образца не было, так как их закупали в Испании. Шпагами награждали тех бойцов, которые освоили фехтование на достаточном уровне. После вручения шпаги она становилась уставным поясным клинком вместо фалькаты.

Гладиус образца 1547 года. Данный клинок представлял собой практически классический древнеримский гладиус испанского типа – клинок с характерной листообразной формой и выраженной талией. Носился в ножнах на правом боку в дополнение к стандартному клинку – фалькате или шпаге. Изготавливался ограниченной партией для нужд штурмовых подразделений.

Пищаль образца 1538 года. Представляет собой классическую пищаль начала XVI века с фитильным замком. Иван Васильевич не мог наладить производство нового оружия, поэтому взялся доводить до ума существующие образцы.

Отбирались образцы с близким калибром ствола. После чего ствол калибровали плоским каленым сверлом, полировали, обтачивали снаружи и обрезали по стандартной длине. На ствол напаивались мушка и целик. После чего ствол укладывался в легкое ложе вполне современного типа с классическим английским прикладом (с длинной шейкой). И все это великолепие оснащали примитивным фитильным замком и широким плечевым ремнем на антабках.

За счет калибровки и полировки канала ствола получилось ввести в практику стрельбу пулями, отливаемыми с небольшими зазорами. И, как следствие, существенно снизить навеску пороха без потери баллистических качеств.

Ружье образца 1544 года. Представляет собой полностью эволюцию пищали образца 1538 года.

В основном практика производства осталась та же, что и раньше. Поковка стволов из тщательно рафинированного кричного железа отдавалась на откуп в регионы. Правда, с приемкой, но не суть. Ложе передали туда же. В Москве локализовались финальная сборка, обработка заготовок стволов и выделка новых колесцовых замков.

Калибровка, полировка, обточка и обрезка стволов в Москве оказалась простой задачей, потому что к 1544 году усилиями Ивана Васильевича там стремительно ставились водяные колеса и ветряные мельницы, используемые для самых разных целей. В том числе и для привода токарных станков.

Ключевой фишкой нового ружья стал колесцовый замок.

Иван Васильевич прекрасно знал, что ударно-кремниевые замки и дешевле, и проще в производстве, и с самого начала XVI века уже в наличии. Но до второй половины XVII века их не удавалось внедрить в дело относительно массово из-за многочисленных отказов и осечек. Да и потом сплошь и рядом встречались неудачные модели замков с низкой надежностью. Поэтому, плюнув на дешевую, но капризную конструкцию, он занялся колесцовыми замками.

Изучив несколько десятков образцов, закупленных в Европе, государь самолично отобрал наиболее удачный, с его точки зрения, образец и, слегка доведя его до ума, доверил слесарям изготовить образец по чертежам. Получилось не очень. Переделали. Еще раз. Еще раз. Еще раз. Подхода с одиннадцатого все сделали так, как он хотел. После чего по данному образцу сделали лекала и мерки, а его изготовление запустили по принципу распределенной мануфактуры с интегрированными в нее конвейерными принципами. То есть все операции разделили на достаточно простые этапы, доверив подрядчикам выполнение только одной из них.

Возни этот подход породил много. Однако это позволило кардинально снизить квалификацию отдельного исполнителя, расширяя количество работников. Иван задействовал всех, кто мог и хотел. На добровольной основе. По крупным городам поставил чиновников на приемку, головой отвечающих за брак – в контракте была прописана посадка на кол с конфискацией имущества в случае, если от них будет поступать брак свыше нормы. После чего выдал им инструкции, лекала, все разжевал со своими слесарями и поручил рулить процессом на местах. На выходе это дало невероятную по меркам XVI века массовость, дешевизну и полную взаимозаменяемость деталей.

Почему дешевизну? Потому что оплата шла не за готовое высокотехнологичное по тем меркам изделие, а за отдельные операции, большая часть из которых была проста, примитивна и дешева. Даже с учетом усложненной логистики и ряда чиновников стоимость замка оказывалась в пределе пятнадцати рублей. А в том же Париже такая поделка в аналогичный период стоила в среднем от трехсот рублей – в пересчете, разумеется. Дорого, конечно. Не примитивный и крайне дешевый фитильный замок, но уже вполне терпимо.

С 1545 года ружья получили четырехгранный штык шпажного профиля с трубчатой втулкой и фиксацией кольцом. То есть архаику, но очень своевременную. Штык носился отомкнутым в поясных ножнах справа.

С 1547 года ружья стали комплектоваться мягкими свинцовыми компрессионными пулями типа Нейслера.

Мушкет образца 1546 года. Представляет собой классический тяжелый испанский мушкет дюймового калибра, закупаемый в Испании.

По прибытии в Москву подвергался легкой доработке. Ствол калибровался и полировался, а потом оснащался мушкой и целиком. Ложе оснащалось крюком для упора орудия в борт или стену при выстреле. Имел ствол в 65 калибров, в котором разгонял 92-граммовую пулю до 500 м/с. Шел на вооружение кораблей (речных) и крепостных гарнизонов.

Изначально оснащался фитильным замком. С 1547 года на него стали ставить колесцовые замки стандартного образца. С того же года, как и ружья, стал комплектоваться мягкими свинцовыми компрессионными пулями типа Нейслера.

Кавалерийский пистолет образца 1545 года. Классический получился рейтарский пистолет, созданный на базе ружья 1544 года. Возился в кобурах, притороченных к седлу. На рукоятке большой шар для удобства извлечения из кобуры. Шел на вооружение кавалерии.

Пистолет образца 1548 года. Укороченный вариант кавалерийского пистолета образца 1545 года. Шел на вооружение офицеров и специальных частей.

Артиллерия

Когда Иван занялся вопросом артиллерии, то сразу пал духом. Да, на Москве были литейщики, но только по бронзе и только три человека, притом иностранцы на отечественной службе. В целом артиллерию они отливали неплохую по меркам тех лет. Вполне современную для начала XVI века – кулеврины, бомбарды и фальконеты. Беда была в том, что Ивану была нужна другая. Поэтому он решил пойти максимально простым путем и, опираясь на имеющуюся технологическую базу, внедрить подход Грибоваля.

Ствол орудия отливался из бронзы. Фиксировался на специальном станке и рассверливался плоским сверлом при малой подаче. А потом отполировывался на том же станке. Это позволяло с одного подхода получить чистый и гладкий канал ствола с малыми зазорами. Что позволяло радикально снизить стоимость отливки и снизить как навеску пороха, так и массу орудий. Ведь при обычном методе литья канал ствола застывал в последнюю очередь, что вело к образованию там большого количества раковин и неровностей. Что заставляло пробовать, пробовать и еще раз пробовать, отливая ствол по 8–10 и более раз, дабы добиться приемлемого количества воронок.

Можно, конечно, было применить метод управляемой кристаллизации (Родмана), о котором Иван прекрасно знал, но только теоретически. А времени на такие глобальные опыты у него не было пока. Нужно было что-то попроще.

Лафеты же он попросту попытался слепить по мотивам французских «систем Грибоваля» и «системы XI года». Иван их не раз видел в музеях, как и производные варианты от них. В общем, идея отложилась в голове неплохо.

После чего наладил производство трех типов орудий – по количеству наличных мастеров.

3-фунтовая легкая пушка типа «Саламандра»

Масса ствола – 460 фунтов (209 кг), масса лафета – 485 фунтов (220 кг), общая масса установки – 945 фунтов (429 кг). Калибр – 76 мм. Длина пушки без торели и вингарда – 18 калибров (1368 мм), длина канала ствола – 17 калибров (1292 мм).

Дельфины имели вид прямоугольной восьмигранной скобы. Винград был диаметром в 1 калибр. Торель в форме усеченного конуса. Мушка наносилась гравировкой. Прицел представлял собой врезанную в торель медную дощечку с вертикальным вырезом и движущейся в ней планкой, которая винтом фиксировалась на нужной высоте. Запал имел медную втулку на резьбе, которая менялась по мере прогорания.

На казенной части выбивался чеканкой герб (двуглавый коронованный (одна корона в лентах) орел с поднятыми крыльями, держащий в лапах меч и венок). На торце левой цапфы выбивался калибр в фунтах, на правой – длина канала ствола в калибрах. На торельном поясе – год (от Рождества Христова арабскими цифрами), место изготовления, имя мастера и сквозной серийный номер модели, данный при приемке.

Полевой лафет был конструктивно предельно прост. Передняя подушка. Две идущие параллельно станинные балки прямоугольного сечения. Перемычка. Подушка сильно отогнутого хобота. Все это стянуто коваными железными болтами (возможна разборка для ремонта) и оковано местами железными полосами. Ось для колес – кованая, железная. Ее изготовление стало возможным только благодаря наличию механического молота с приводом от водяного колеса. Большие деревянные колеса диаметром 5 футов окованы железным обручем с коваными железными втулками.

Подъемный механизм состоял из деревянного клина и прикрепленного к нему горизонтального винта, проходившего через неподвижную подушку. К пушке шло 3 рычага-правила: одно вставлялось в скобу на подушке хобота, два других – в скобы на станинах.

Кроме того, был разработан крепостной деревянный лафет на поворотно-скользящей платформе и судовой лафет с небольшими цельнодеревянными колесами.

К орудию на полевом лафете полагался один отвоз – канат, зацепляемый за хобот лафета и за передок, для возможности стрелять из орудия, отступая. Для перемещения орудия на позиции имеются четыре прицепные лямки.

Орудие на полевом лафете комплектуется двухколесным передком с малым зарядным ящиком с дышловой запряжкой двух лошадей. А также большим зарядным ящиком на четырехколесной платформе, с запряжкой одной лошади. Сам ящик с двухскатной крышей и вертикальным размещением выстрелов.

В номенклатуру выстрелов входит ядро чугунное и картечь железная дальняя. Все выстрелы упакованы в унитарные картузы. Типовая масса ядра – 1,36 кг. Масса порохового заряда 1/3 массы ядра – 0,45 кг.

8-фунтовая полевая пушка «Грифон»

Масса ствола – 1210 фунтов (549 кг), масса лафета – 1430 фунтов (649), общая масса установки – 2640 фунтов (1198 кг). Калибр – 104 мм. Длина пушки без торели и вингарда – 18 калибров (1872 мм), длина канала ствола – 17 калибров (1768 мм).

Все остальные признаки и способы маркировки аналогичны «Саламандре». Является орудием ординарных пропорций с соотношением массы ядра к массе ствола как 1 к 150 примерно. Правил не три, а четыре (к хоботу цепляются два правила), прицепных лямок шесть.

Этот тип орудия имел два положения орудия на лафете и, как следствие, две пары гнезд для цапф: для боевого положения и для походного. Для перевода орудийного ствола из одного положения в другое применяются правила, позволяя приподнимать ствол как на носилках.

Комплектуется двухколесным передком с малым зарядным ящиком с дышловой запряжкой четырех лошадей цугом (попарно).

Комплектуется большим зарядным ящиком на четырехколесной платформе, с запряжкой одной лошади. Сам ящик с двухскатной крышей и вертикальным размещением выстрелов.

В номенклатуру выстрелов входит ядро чугунное, картечь железная дальняя и картечь свинцовая ближняя. Все выстрелы упакованы в унитарные картузы. Типовая масса ядра – 3,63 кг. Масса порохового заряда 1/3 массы ядра – 1,21 кг.

12-фунтовая осадная пушка «Аспид»

Масса ствола – 3620 фунтов (1640 кг), масса лафета – 3940 фунтов (1787 кг), общая масса установки – 7560 фунтов (3429 кг). Калибр – 117 мм. Длина пушки без торели и вингарда – 25 калибров (2925 мм), длина канала ствола – 23 калибра (2691 мм).

Все остальные признаки и способы маркировки аналогичны «Саламандре». Является орудием сверхординарных пропорций с соотношением массы ядра к массе ствола как 1 к 300 примерно. Правил не три, а четыре (к хоботу цепляются два правила).

Комплектуется двухколесным передком с малым зарядным ящиком с дышловой запряжкой восьми лошадей цугом (попарно).

Этот тип орудия имел два положения орудия на лафете и, как следствие, две пары гнезд для цапф: для боевого положения и для походного. Как следствие, в комплект орудия на полевом лафете входила повозка, запрягаемая одной лошадью. В повозке перевозилась сборная пространственная рамка и ручная лебедка для оперирования тяжеленным стволом в полевых условиях. Прицепных лямок восемь.

Комплектуется большим зарядным ящиком на четырехколесной платформе, с запряжкой одной лошади. Сам ящик с двухскатной крышей и вертикальным размещением выстрелов.

В номенклатуру выстрелов входит ядро чугунное, картечь железная дальняя и картечь ближняя. Все выстрелы упакованы в унитарные картузы. Типовая масса ядра – 5,44 кг. Масса порохового заряда 2/3 массы ядра – 3,63 кг.

Производство новых артиллерийских стволов шло достаточно тяжело. Несмотря на простоту всей конструкции, она была новая. Масса непривычных и не вполне понятных вещей. Однако Иван последовательно настаивал на том, что он хотел, не желая входить в положение и обходиться «виденьем художника». Поэтому к пожару в Москве 1544 года у него имелось только 4 новые 3-фунтовые пушки, изготовленные точно так, как ему нужно во всем обвесе и антураже.

Поначалу ядра пришлось изготавливать для них ковкой, что было и дорого, и долго, и непросто, особенно в плане выдержки геометрии и зазоров. Однако в 1547 году наконец удалось малыми сериями наладить отливку пушечных ядер всех трех калибров в одноразовые земляные формы. Со строгой приемкой по лекалам, разумеется. Брака было прилично, но все равно это стало прорывом. Дальняя картечь ковалась из железа – это оказалось несложно при наличии простенькой оснастки. Поэтому Иван оснастку эту охотно выдавал всем желающим взять подряд и в Ярославле, и в Угличе, и в прочих местах. Прием картечин, впрочем, тоже шел строгий и по лекалам. Ближняя картечь отливалась самостоятельно с помощью пулелеек.

Структура войска

Пехота

Основной единицей новой московской армии стала пехотная рота в 100 человек. Над ротой стоял капитан, имевший двух заместителей-поручиков и прапорщика (знаменосца). Рота делилась на десять отделений по 10 человек. Во главе каждого отделения стоял урядник, избираемый из состава отделения. Отделение располагалось на походе в одной палатке и имело свою повозку в обозе, на которой перевозились палатка и личное имущество. К каждой пехотной роте придавался стандартный обоз (25 человек), включавший в себя и походную кухню. Над обозом стоял ротный старшина, подчиненный непосредственно капитану и являясь его замом по хозяйственным вопросам. Таким образом, общий состав пехотной роты – 130 человек, из которых 104 человека были строевыми, а из тех 4 офицера.

Роты разделялись на пикинерные и стрелковые. Стрельцы (иррегулярные войска) также были организованы по ротной структуре, но не собирались в батальоны и полки.

Шесть рот формировали батальон. Над батальоном стоял майор, имевший трех заместителей штаб-капитанов, каждому из которых вручалось управление двумя ротами, что оформляло некое подобие манипул (штаб-рот). К каждому батальону придавалась знаменная группа (6 человек) во главе со старшим прапорщиком, непосредственно подчиненные майору. К каждому батальону придавался стандартный батальонный обоз (40 человек), над которым стоял батальонный старшина, непосредственно подчиненный майору. Питание личного состава батальона было распределено на 6 батальонных походных кухонь, состоящих при ротах, включая командира батальона, который должен был таким образом контролировать качество питания подчиненных. Таким образом, общий состав пехотного батальона – 830 человек, из которых строевыми были 634, включая знаменную группу, а из тех 30 являлись офицерами.

Таким образом, Иван фактически продублировал структуру классического древнеримского легиона до уровня когорты. Для того чтобы развернуть старинный легион полностью, Иван не имел никаких возможностей, ни финансовых, ни людских, да и стратегически это было не нужно. Пока, во всяком случае. Поэтому он решил ввести промежуточную единицу – полк, объединяющий три батальона с выделенным им усилением из дивизиона полковой артиллерии и дивизиона рейтар. Плюс полковой обоз, где, к слову, имелась даже передвижная вощебойка – примитивный автоклав, отлитый из бронзы и запираемый медной крышкой на кованых клиньях. Ее выгружали из подводы, монтировали над костром, загружали водой и одеждой, запирали и прогревали до срабатывания клапана (обычный свинцовый грузик). Памятуя об эпидемиях тифа и прочих «радостях» грязной жизни в походах, Иван позаботился и об этом.

Кавалерия

Кавалерия имела также ротную структуру, только дивизион, в который она сводилась, состоял из трех рот, а не из шести, как в пехоте, и не имел разделения на манипулы. Как следствие, полк, собираемый из трех дивизионов, был существенно меньше численно, чем пехотный.

Артиллерия

Базовой организационной структурой артиллерии стала батарея, состоящая из трех взводов. При использовании 3– и 8-фунтовых пушек во взвод входило два орудия, у 12-фунтовых осадных пушек – по одному. Таким образом, батарея 3-фунтовых пушек насчитывала 6 орудий, а 12-фунтовых осадных – 3.

Каждые три батареи сводились в дивизионы. Теоретически их можно было бы сводить в полки, но ни орудий для того, ни нужды у Ивана в этом не имелось. Корабельная артиллерия в этом плане была намного гибче, однако и там сохранялась примерная выдержка указанной градации.

Каждая полевая батарея имела в своем штатном составе депо с походной кузницей, очень неплохо оснащенной инструментами и запчастями.

Обозное хозяйство

Было организовано на основе фургона стандартного образца. Важнейшим моментом было то, что все колеса, употребляемые в пушках, передках, зарядных ящиках, походных кухнях, походных кузницах, грузовых фургонах и так далее, были единого образца и полностью взаимозаменяемы. Колеса, разумеется, пришлось производить децентрализованно, так как производственных мощностей Москвы для этого остро не хватало. Однако точные указания, мерки и описание технологии вкупе со строгой приемкой решили этот вопрос. Конечно, это было не самым оптимальным решением. Где-то требовались колеса покрепче, где-то полегче, где-то побольше, где-то поменьше. Но единый стандарт колеса в тех условиях давал выгод намного больше, чем тонкая подгонка ТТХ колес под ситуационные нужды. Дешевле получалось и радикально проще в эксплуатации.

Метод Меж-Мурье

Цель метода – получение дешевого и доступного заменителя сливочного масла, известного также как маргарин. Как побочный продукт получается стеарин.

Краткое изложение технологии:

1-й этап

1000 кг свежего измельченного сала смешивают с 300 кг воды, добавляют 1 кг поташа, 2 бараньих или свиных желудка и нагревают при температуре около 40–45 градусов. Пепсин, заключенный в желудках, способствует отделению жира, который всплывает наверх.

2-й этап

Жир, выделенный на первом этапе, снимают и прогревают с 2 %-ным раствором поваренной соли при 30–40 градусах. В результате получается осветленный жир и осадок. Жир отделяют, процеживая через обычное полотно.

3-й этап

Выделенный из сала жир оставляют кристаллизоваться при комнатной температуре (20–25 градусов).

4-й этап

Полученную в ходе кристаллизации жира зернистую массу укладывают в полотняные мешки и прессуют в прессах (например, винтовых) под сильным давлением при комнатной температуре. Это приводит к тому, что около половины массы остается в мешках в виде стеарина, а остальное выдавливается в виде жидкого олеомаргарина. Олеомаргарин при охлаждении превращается в светло-желтую полутвердую массу, не имеющую вкуса сала.

5-й этап

50 кг олеомаргарина смешивают с 25 л коровьего молока и 25 л воды, предварительно настоянной на 100 г измельченного коровьего вымени. Туда же добавляют немного растительного масла для окраски и придания более нежной консистенции. А потом эту смесь сбивают в маслобойке около 2 часов.

6-й этап

Полученную в маслобойке кашицу промывают холодной водой.

Московское железо

Иван Васильевич не был ни металлургом, ни кузнецом. Однако обладал очень широким кругозором и был неплохо наслышан о металлургических процессах, в том числе в историческом контексте. Ну и химии с физикой не пугался. Поэтому начал металлургические опыты сразу как смог. Ситуация осложнялась еще и тем, что остро не хватало нормальных специалистов, которых пришлось выращивать чуть ли не с нуля.

Сначала ему предстояло решить задачу по производству чугуна и литья изделий из него. Хоть как-то, хоть сколько-то. Потому что к середине XVI века на Руси эта отрасль была не освоена совершенно.

По всей Руси начали скупать болотную руду, крицу, а также сыродутный и кузнечный шлак и свозить к Москве, где поставили домну. Организовали примитивные коксовальные печи для торфа, доступного в огромном количестве в Подмосковье. Нагородили всякие хитрые приспособления для мощного нагнетания воздуха в домну да подогрева его в отдельной печи. Все с приводом от водяных колес. Крупное, большое, эффектное.

Взять ту же печь по подогреванию воздуха. Из красного кирпича делался длинный тоннель, обложенный снаружи асбестом и присыпанный землей для теплоизоляции. Внутри него делались две вертикальные перегородки из того же красного кирпича, причем кладка была такой, что стены получались с длинными горизонтальными ребрами, выступающими на половину кирпича. Левый и правый каналы использовались как дымоход печи, используемой для подогрева воздуха. Центральный канал – воздуховод, куда большими мехами, приводимыми в движение водяными колесами, нагнеталось много атмосферного воздуха. Эту печь, разумеется, требовалось прогреть.

Громоздко. Неэкономно по современным меркам. Однако для XVI века это было невероятным прорывом, позволившим сократить расход торфяного кокса втрое, существенно увеличив процент выхода чугуна, и серьезно повысить его температуру, облегчая тем самым литье и дальнейшую переработку.

При этом в саму домну загружали не только подготовленную болотную руду, крицу, кузнечный и сыродутный шлак, металлический лом и торфяной кокс, но и довольно приличное количество извести, что позволяло радикально снизить содержание серы в получаемом чугуне.

Разобравшись кое-как с «чугунным вопросом», Иван постарался наладить переделку получаемого чугуна в пудлинговальных печах. Ничего сложного и особенного в них не было.

Грубо говоря, закрытая со всех сторон кирпичная жаровня, металл в которой подогревался газами, получаемыми при сжигании топлива в соседней камере. То есть без непосредственного соприкосновения, из-за чего можно было использовать любое топливо, даже поганый низовой торф. Чугун, разогретый до состояния каши, выгорал, избавляясь от излишнего содержания углерода. Правда, эту кашицу нужно постоянно ворошить ломом. В общем, крайне просто и примитивно.

А дальше, поставив десяток таких печей, Иван Васильевич попытался реализовать конверторный передел чугуна. Возможностей оперировать большими и тяжелыми конверторами у государя не имелось, как и мощных насосов, способных давать хорошие атмосферы и объемы воздуха при продувке. Поэтому он был вынужден ограничиться крошечными, практически опытными конверторами в полтонны каждый[167]. И все равно ради них пришлось сооружать из бронзы поршневые насосы, приводимые в действие водяными колесами.

Болотная, озерная и луговая руда, которая шла в дело, была богата не только серой, но и фосфором. И если сера удалялась на стадии доменного восстановления, то фосфора было много, и он представлял очень большую проблему. Поэтому у Ивана Васильевича был только один вариант – применить Томасовский передел с полным выжиганием. То есть футеровку конвертором сделали из намертво обожженного доломита, месторождение которого имелось под Владимиром. А в сам конвертор кроме жидкого чугуна загружалась еще и известь для облегчения выжигания фосфора.

После нескольких десятков неудачных опытов начало что-то получаться. Разумеется, работая с минимальным размером конвертора, ибо оперировать чем-то более тяжелым пока было крайне сложно.

Продувка была долгой, так что выгорал не только углерод, но и фосфор, давая на выходе очень добротное железо. Именно железо, так как содержание углерода в готовом продукте падало до 0,04–0,05 %. Иван, конечно, этого не знал, ибо нечем померить было. Просто помнил, что при таком подходе получается железо. И, надо заметить, намного лучше, чем шведское или какое иное в те годы на планете. И его получалось много. Очень много. Невероятно много. Даже на фоне переделки в пудлинговальных печах. Ведь с одного конвертора в сутки удавалось получить около 25 тонн железа, а таких конверторов к весне 1552 года было уже восемь штук. 200 тонн хорошего, доброго железа в сутки. Это было что-то фантастическое и волшебное в XVI веке, которому был доступен только кричный передел с невероятно низкой производительностью труда. Даже с механическими молотами, приводимыми от водяного колеса, таких результатов не добиться.

Параллельно с развитием чугунного производства и его передела в железо Иван Васильевич налаживал выделку стали с помощью тигельных плавок в архаичных индийских тигельных печах. Которые, разумеется, он довел до ума. Ведь они появились в I веке нашей эры, будучи больше детищем своего времени.

Поначалу строили маленькие одноразовые печи, которые после каждой плавки приходилось ремонтировать. Однако уже в 1547 году была построена первая большая регулярная печь. В новой печи можно было проводить плавку сразу целой партии небольших тиглей. В конце 1551 года таких печей было уже десять штук.

По итогам 1551 года на железоделательных предприятиях под Москвой получили 203 тысячи тонн чугуна, 67 тысяч тонн хорошего, мягкого железа и 88 тонн разнообразной стали. Очень впечатляющий результат! Просто запредельный для середины XVI века. Да, пришлось упорно работать над этим направлением много лет – прямо с образования Потешной слободы в 1539 году. Но это того стоило. Потому что теперь Русь производила чугуна, железа и стали больше, чем вся остальная Европа с Османской империей в придачу. А это был прорыв, открывающий удивительные перспективы.

Почему так получилось? Централизация, концентрация ресурсов и применение идей и решений, намного опережающих свои годы. Причем не каких-то конкретных прикладных знаний, а идей, освоенных и реализованных под местные технологические реалии за 12 лет методом «научного тыка». Что, в свою очередь, позволило подготовить целое поколение специалистов.

Для переработки стали в инструменты, оружие и доспехи остро не хватало мастеров. Но Иван Васильевич сильно не переживал и складировал излишки в промасленных чушках до лучших времен. Не пропадут.

Железо же не только перерабатывалось, но и свободно продавалось кузнецам по всей Руси по очень скромным ценам. Мало того, активно использовалась подрядная схема, при которой оплату работы кузнецов на местах осуществляли железом. Заказали, например, гвоздей. Выдали оснастку и сырье. А по факту приема оплачивали, отгружая дополнительными партиями железа в чушках для решения собственных задач. Такой подход позволил в сжатые сроки не только резко увеличить объем производства кузнечной продукции по всей Руси, но и снизить ее стоимость, сделав значительно более доступной. Ведь крайне трудоемкий процесс кузнечной рафинации криц был исключен из производственного процесса.

Почему Иван Васильевич сосредоточился именно на производстве максимально чистого и качественного железа, а не плохонькой, но стали? Из экономических соображений. Конвертерную сталь с большим содержанием фосфора мало где можно применить – слишком уж она хрупкая, с одной стороны. А с другой стороны, это все же сталь, а не железо, а значит, рыночная ее стоимость намного выше и доступна она очень небольшому количеству людей. Просто не по карману. А с третьей стороны, простым кузнецам сталь не нужна, а мастерам-оружейникам ломкая и хрупкая фосфористая сталь неприменима. Рисковать репутацией и головой они не будут.

Железо же было универсальным кузнечным сырьем, которое требовалось всем. Именно кузнечным, потому что иных способов переработки железа в товары в те годы не существовало. Поэтому государь пошел по пути наибольшего благоприятствования и наладил производство того сырья, которое требовалось. А сталь? Сталь он выплавлял в тиглях для своих нужд, активно экспериментируя.

При общей радужности ситуации Иван Васильевич прекрасно понимал, что получаемое в томасовском конверторе железо (C меньше 0,1 %) имело большое количество связанного кислорода и азота. А это повышало хрупкость металла и ускоряло его старение. Проблема. Большая. Очень большая проблема. Однако на фоне того невысокого качества железа, что производили в те годы в мире, подобная проблема выглядела не столь ужасно. Ведь в Москве удавалось снизить содержание фосфора и серы в металле до прекрасных показателей, что само по себе было крайне важно и поднимало ценность получаемого продукта до небес. Да, железо выходило неважным по меркам XX века, но его было очень много, и в те годы его делали, мягко говоря, не лучше даже из самых выдающихся руд.

Денежная реформа Елены Глинской 1535 года

Указ был оглашен в феврале 1535 года. Его смысл сводил к изъятию всех наличных монет из оборота с заменой их новыми. Причина – повальная обрезка монет и излишняя пестрота.

Чеканились следующие монеты (серебряные):

• Новгородка (0,68 г)

• Московка (0,34 г)

• Полушка (0,17 г)

Существовали и иные денежные единицы, такие как рубль, полтина, гривна и алтын. Но они были только счетными единицами.

• Рубль (68 г) состоял из 100 новгородок, 200 московок и 400 полушек

• Полтина (34 г) состояла из 50 новгородок, 100 московок и 200 полушек

• Гривна (6,8 г) состояла из 10 новгородок, 20 московок и 40 полушек

• Алтын (2,04 г) состоял из 3 новгородок, 6 московок и 12 полушек

Денежная реформа Ивана Васильевича 1547–1560 годов

Проводилась достаточно постепенно из-за острой нехватки чеканных мощностей и необходимого количества серебра с золотом. Базировалась на основе реформы Елены Глинской и была фактическим ее развитием.

Ключевым моментом новой реформы стало введение державного стандарта «Имперского серебра», которое должно было пускаться на монеты. А именно серебро 750-й пробы с лигатурой медью. Такая не самая большая проба была нужна для высокой механической прочности монет и стойкости их к истиранию. То есть долгого оборота.

Все новые серебряные монеты теперь чеканились только из этого металла. Косвенно, кстати, это привело к инфляции, так как до того старались чеканить монеты из как можно более качественного серебра.

Для реализации реформы в 1547 году был основан Московский монетный двор (до того чеканка отдавалась на откуп мастеровым), а в 1550 году – Государственный банк России.

Золотые монеты чеканились из золота самого высокого качества (980-й пробы).

Московский монетный двор чеканил следующие серебряные монеты:

– Грош номиналом в 2 новгородские деньги. Вес 1,36/1,0 г.

– Гривна номиналом в 10 новгородских денег. Вес 6,8/5,4 г.

– Полтина[168] номиналом в 25 новгородских денег. Вес 17,0/13,5 г.

– Крона номиналом в 50 новгородских денег. Вес 34,1/27,1 г. Эквивалент талера.

Рубль же оставался счетной единицей и состоял, как и раньше, из 400 полушек или 200 московских денег, или 100 новгородских денег, или 50 грошей, или 10 гривен, или 4 полтин, или 2 крон. Чеканить монету массой 68 г с 54 г серебра Иван пока не стал. С одной стороны, слишком крупная и малоприменимая. С другой – не золотая.

Важнейшей монетой в установленном де-факто серебряном стандарте была крона. По своей покупательной способности (содержанию серебра) она почти полностью совпадала с рейхсталером Священной Римской империи, установленным в 1524 году. Иван Васильевич прекрасно знал о роли талера в международной торговле и только порадовался тому, как удачно все совпало.

Московский монетный двор чеканил следующие золотые монеты:

– Солид – вес 3,5 г. Эквивалент флорину.

– Империал номиналом в 5 солидов. Вес – 17,5 г. Эквивалент античного статера.

Номинал золотых монет на серебряный стандарт не опирался, используя международный стандарт флорина. В пересчете на серебро солид содержал около 28,3 гроша, а империал – около 141,5.

В 1550 году началось изготовление медных монет, которые отливались. Конструктивно медные монеты имели дырку по центру для ношения надетыми на шнурок. Лились двух номиналов – обол и пятак (5 оболов). Масса обола была подобрана так, чтобы монета имела покупательную способность в половину полушки – серебряной монеты, равной четверти московской деньги или шестнадцатой части гроша. Изготовление медных монет было начато в Новгородском, Тверском, Владимирском и Нижегородском монетных дворах, созданных специально для выделки разменной монеты, остро необходимой для розничной торговли. В счетном рубле на момент начала чеканки содержалось 800 оболов и 160 пятаков.

Чтобы обеспечить действенность медных денег, пришлось предпринять ряд мер. Во-первых, обеспечить свободный обмен медных и серебряных денег в Государственном банке и его отделениях. А во-вторых, принимать ими все подати и сборы. В принципе этого хватило для того, чтобы люди стали поначалу робко, а потом все увереннее употреблять медные монеты в обиходе.

В 1551 году Государственный банк начал выпускать векселя государственного займа – бессрочные долговые расписки на предъявителя, оформляемые как банкноты – с серийными номерами и рядом иных защитных мер. Они гарантировались Государственным банком и Басилевсом, свободно обмениваясь на монету в Государственном банке, и предназначались для проведения крупных сделок. Их выпуск был лимитирован, дабы не спровоцировать инфляционных и спекулятивных процессов.

Примечания

1

Тит – прямое имя Ивана Васильевича Грозного, взятое из Святцев по дню рождения.

2

Елена Васильевна Глинская (1508–1538) – 2-я жена Василия III, Великая княгиня с 1526 по 1533 год. Регент при малолетнем Иване IV с 1534 по 1538 год. Была отравлена Шуйскими в апреле 1538 года.

3

Уважительное обращение на «Вы» в России появилось только в XVIII веке, до того и царям «тыкали».

4

Митрополит Даниил был митрополитом Московским и всея Руси с 1522 по 1539 год. Ученик Иосифа Волоцкого.

5

В случае пресечения московской династии Рюриковичей Шуйские имели право занять престол Великого княжества Московского, а потом и царства.

6

Речь идет об Анне Глинской, урожденной Якшич, дочери сербского воеводы Стефана Якшича. Подробнее можно почитать в Приложении – родословная Елена Глинской.

7

Речь идет о ряде мер. Например, о так называемом отколупывании, когда формальная проба воска (проверка на качество) превратилась в натуральный грабеж, и прочих подобных выходках да приемах.

8

Речь идет о посольстве 1492 года, которое отправил Иван III Васильевич из Холмогор. Посольство в том караване было дело десятым, основным стал караван с зерном для продажи на европейском рынке. Задача была полностью выполнена – товар продан, посольство доставлено. Почему практика не продолжилась – не ясно.

9

В 1534 году он пытался «отъехать» в Литву. По приказу Елены Глинской был брошен в тюрьму. Освободили его в конце сентября 1537 года по ее же приказу и совету сына.

10

Иванова сотня – самая значимая купеческая гильдия Новгорода и всей Руси.

11

Культуры полевых пехотных войск в Великом княжестве Московском в 1538 году не было уже пять веков как. Конечно, Елена, как неплохо наслышанный человек, знала о пехоте в Европе, но только «крупными мазками» и в самых общих чертах.

12

Имеется в виду Русско-литовская война 1534–1537 годов, развязанная королем Польским и Великим князем Литовским Сигизмундом I в связи со смертью Василия III и по малолетству Ивана IV Васильевича. То есть в надежде на внутреннее неустройство и смуту.

13

Якоб фан Веллерштадт – один из мастеров – литейщиков пушек на Москве в 1530–1540-е годы.

14

Андрей Михайлович Шуйский по прозвищу Честокол проявил себя как человек крайне грубый, жестокий, алчный, глупый и чрезвычайно ненадежный (склонный к предательству). Он позволял себе регулярно очень недальновидные поступки, подставляясь по полной программе.

15

На голубом глазу – устойчивое выражение, означающее подачу реплики в притворно-наивном ключе.

16

Цвайхендер – разновидность двуручного меча, применялся ландскнехтами, был штатным оружием бойцов, стоящих на двойном жалованье (доппельсолднеров).

17

Прапор – небольшое знамя в старой русской традиции и, как следствие, прапорщик – тот, кто держит прапор. Иван планировал привлечь нескольких таких бойцов к почетному охранению прапора.

18

Герман фон Брюггеноэ (около 1475 – 4 февраля 1549) – ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии (1535–1549).

19

Поморская ладья – тип беломорских промысловых кораблей. Редко превышали 150–200 тонн водоизмещения.

20

Кристиан III (1503–1559) – король Дании и Норвегии (1534–1559). Ярый сторонник Лютера и противник католичества. Установил в Дании лютеранство как государственную религию. Настолько жестко и бескомпромиссно боролся с католиками, что это вызвало осуждение самого Лютера. В ходе борьбы за престол вступил в тяжелый и острый конфликт с Ганзой.

21

Сафа Герай (1510–1549) – хан Казани (1524–1531, 1536–1546 и 1546–1549), предпринял ряд походов против Москвы (1536–1537, 1541–1542 и 1548). Последовательный сторонник союза с Крымским ханством и Османской империей.

22

Выборные – отборные.

23

Ориентализация – преобразование на восточный манер или принятие доминанты восточных традиций.

24

Хоругвь – религиозное знамя, используемое во время военных действий, на его полотнище изображался образ Иисуса Христа, Богородицы, святых или какие-либо реликвии. Использовалось как воинское знамя в военных действиях с иноверцами.

25

В этом плане очень показателен турецкий сериал «Великолепный век» (2014), в котором историческое снаряжение османского войска тех лет удивительно напоминает привычное снаряжение ориентального русского войска XV–XVII веков. Да, художественное творчество, но все же.

26

Юрий Васильевич Глинский (ум. 1547) – брат Елены Васильевны Глинской.

27

У луков тетиву натягивали только перед боем. В походе и вообще хранились они без нее.

28

В данном случае верхом был только восьмилетний Великий князь Иван Васильевич.

29

Иван приказал стрелковой роте передвигаться, имея при себе постоянно зажженными пару ламп масляных для ускоренного розжига.

30

Берендейка – представляла собой ремень (перевязь), носимый через левое плечо с подвешенными принадлежностями для заряжания огнестрельного оружия: пенальчиками с пороховыми зарядами, сумкой для пуль и пыжей, запасом фитиля и натруской. Появилась в Саксонии в конце XVI века (около 1580–1590 годов).

31

Сариссофор – пеший воин, составлявший основу македонской фаланги. Вооружение сариссофора состояло из длинной пики (6 м) – сариссы, удерживаемой двумя руками, небольшого круглого щита, закрепленного на предплечье, кирасы, шлема, меча и поножей.

32

О снаряжении потешной пехоты можно почитать в Приложении.

33

Судя по всему, у Юрия Васильевича имелась тяжелая форма идиотизма (сильно замедленного умственного развития): примитивная, неразвитая речь и очень слабая память. Из этого проистекали и иные беды. У него была жена, но детей не народилось. Почему – не вполне ясно. Или они не спаривались, или имелся более широкий комплекс проблем.

34

По нормам того времени вдовая супруга Великого князя должна была принять монашеский постриг и удалиться в монастырь. Елену оставили в миру только из-за малолетних детей. Государыней она ни для кого юридически не являлась, ибо не венчалась и никак во власть не вступала, мало того – и не могла этого сделать. Для всех вокруг она выступала как женщина покойного Великого князя и мать будущего правителя.

35

Государь и Великий князь Московский и всея Руси на латынь переводится примерно как Dominus et Magni Ducatus et omnia Russia of Moscow. В этом плане титул в какой-то мере перекликается с титулами поздней Западной Римской империи.

36

Первые акционерные компании в Европе были известны с 1250 года.

37

Про родословную Ивана Васильевича можно почитать в Приложении.

38

Сигизмунд фон Герберштейн (1486–1566) – австрийский дипломат, уроженец современной Словении, писатель и историк. Наибольшую известность получил за свои обширные труды о географии, истории и внутреннем устройстве Русского государства. Посещал Великое княжество Московское дважды – в 1517 и 1526 годах с посольствами Габсбургов.

39

Чертежами в те годы называли в том числе и карты.

40

Вручение титула герцога Глинского и герба с переодеванием послужильцев в гербовые котты было сделано для облегчения маркировки статуса в землях Европы. Лучше выглядеть как богатые европейцы в османских доспехах, чем просто османы, почему-то путешествующие по Европе. Слишком уж характерным был комплекс вооружения и снаряжения на Руси к тем годам.

41

Тут имеется в виду событие 1535 года, когда польско-литовские войска взяли Стародуб, полностью истребив его мирных жителей (около 13 тысяч человек). И прочие подобные дела, выбивавшиеся из норм европейской войны тех лет. Мирных жителей обычно не резали, ибо это было глупо.

42

Картофель завезли в Испанию в 1551 году, подсолнечник – в 1510-м (высадив в Мадридском ботаническом саду).

43

КПП – контрольно-пропускной пункт.

44

Примитивный вариант шлагбаума.

45

Здесь имеется в виду флажковый семафор, который постарался воспроизвести Иван. С принципом он был знаком, а вот все остальное пришлось придумывать. Ситуацию осложняла тотальная неграмотность подопечных. Так что пришлось ограничиться для начала очень простой формой семафора с небольшим количеством комбинаций общего характера.

46

Сначала, еще до развала Союза, он получил инженерно-техническое образование в СТАНКИНе. Потом, когда все посыпалось, начал учить язык для дела. Затянуло. Закончил МГЛУ им. Мориса Тореза. Зацепился. Закрепился. Начал делать карьеру. Прошел курс MBA (мастер делового администрирования), опять же строго для дела. И это только академическое образование.

47

Метод Меж-Мурье описан в общих чертах в Приложении.

48

У них был доступ только к тусклым и сильно коптящим масляным лампам, вонючим и еще сильнее коптящим сальным свечам, ну и разнообразным лучинкам. Проблема освещения в темное время суток даже богатых домов стояла в полный рост и отличалась крайней болезненностью.

49

Купечество и духовенство – это самая платежеспособная часть населения в те годы.

50

Вол – кастрированный самец крупного рогатого скота. Отличается спокойным нравом, хорошей управляемостью, выносливостью и приличной мощностью. При отсутствии нормальных лошадей-тяжеловесов он безальтернативен в тяжелых упряжках. На вороте тоже полезен.

51

Брачный контракт в те годы можно было подписать в самом юном возрасте, обручиться тоже. С венчанием в этом плане имелись некоторые сложности, так как оно означало фактически регистрацию брака и рекомендовалось этот самый брак консумировать, то есть привести в законную силу посредством полового акта. Что было сложно для подростков, не вошедших в половозрелый возраст. Впрочем, в те годы венчаний в 10–12 лет хватало, 15 же лет так и вообще считалось совершеннолетием.

52

Кресло-качалка было изобретено только в 70-е годы XVIII века, но Иван не стал дожидаться этого знаменательного события, а просто заказал его столяру, объяснив, что требуется сделать, начертив прутиком на песке. Потом забраковал результат, заставив переделывать. Потом еще раз. На четвертый же заход столяр таки справился, получив солидное вознаграждение.

53

По данным археологии, между слоями деревянной мостовой на главных улицах Москвы бывало по полметра грунта.

54

Каракка – общеевропейский тип военных и торговых судов XV–XVI веков. К началу XVI века они уже достигли водоизмещения в 1500–1600 тонн. Впрочем, основной их объем был довольно скромен размерами и довольствовался «жалкими» 600–800 тоннами. Большие поморские ладьи, к примеру, редко превышали 150–200 тонн.

55

Китайский воск – коммерческое название, данное Иваном Васильевичем стеарину.

56

Галеон – наиболее совершенный тип парусного судна, появившийся в XVI веке. Первое упоминание было в 1535 году, но в моду входит стремительно, за несколько десятилетий становится основой европейских флотов. Как правило, уступал караккам размером, но большая прочность, скорость и вооружение при меньшей стоимости делали их безальтернативным вариантом.

57

Мурманом в те годы называлась северная часть Кольского полуострова.

58

Мангазея – первый русский заполярный город XVII века в Сибири. Стоял на берегу глубокой судоходной реки Лососевой при ее впадении в Таз. Являлся самым мощным и значимым центром торговли, аккумулируя пушной промысел со всего среднего и нижнего течения Оби и ее притоков.

59

Такой тип дороги возник в XIX веке (1815) и назывался Макадам по имени изобретателя. Простой и очень толковый тип дорожного покрытия.

60

Томас Кранмер (1489–1556) – один из отцов английской Реформации, архиепископ Кентерберийский (с 1533). Был осторожен при беспокойном Генрихе VIII, однако в1549–1552 годах при короле-протестанте Эдуарде VI, провел важные реформы в английской церкви. Казнен при Марии I Тюдор из-за нежелания вернуться в лоно католичества.

61

Алессандро Фарнезе (1520–1589) – внук папы Павла III, стал в 14 лет (1534) кардиналом.

62

Дестриэ – порода лошадей, выведенная для рыцарей в VIII–IX веках во Франции. Отличалась весом (800–1000 кг), ростом (175–200 см в холке) и силой. Была способна на очень мощный и всесокрушающий спринт, но не могла прыгать, плавать и требовала особенно ударного питания зерном.

63

В те годы на Руси лошадей или не подковывали вовсе по степной традиции, или ставили крошечные подковы на переднюю часть копыта – этакую подкову-набойку.

64

Ружья – Иван так стал называть пищали нового образца, умеренного калибра, оснащенные колесцовым замком и съемным штыком.

65

Не имея возможности должным образом обучить свои войска фехтованию, Иван выбрал в качестве основного клинка фалькату (копис) – этакую разновидность не то сабли, не то тесака античного разлива, простую в изготовлении и употреблении как в рубке, так и уколе. Тем же бойцам, что смогли повысить свой уровень фехтования самостоятельно, вручал шпаги, имеющие довольно высокий порог вхождения по квалификации.

66

Аргамаками на Руси в те годы называли статных турецких и польских лошадей.

67

Полулаты известны также как доспех ландскнехтов, но применялись не только в пехоте, но и в кавалерии. Как правило, включали в себя кирасу с ожерельем и набедренниками, наплечники, доходившие до локтя, и открытый шлем бургиньот.

68

По официальной легенде, это был венец Константина XII Палеолога, сохраненного монахами на Афоне после падения Константинополя. Поэтому на Афоне постарались и смогли выдержать стиль в лучших традициях поздних византийских реликвий.

69

Миро – в христианстве специально приготовленное ароматическое масло, используемое в таинстве миропомазания. Делается на основе оливкового масла.

70

Август – священный (один из традиционных титулов правителей Римской империи от Гая Юлия Цезаря, взявшего этот когномен до Константина XII Драгаша); Басилевс – монарх с наследственной властью в Древней Греции, Византии (с Ираклия I в (610–641) Скифском и Боспорском царствах; Автократор – самодержец.

71

Вынос на щите – старинная традиция, которая практиковалась в Византии до IX века включительно. Зародилась в единой Римской империи во II веке.

72

В XVI веке совершеннолетия достигали в 15 лет.

73

Нетчик – уклонист.

74

После коронации (процедуру таки назвали коронацией, а не венчанием на царство) в Успенском соборе и провозглашения Ивана Августом, Басилевсом и Автократором (святым государем-самодержцем) термин «Государь» стал краткой, переводной формой титула.

75

В данном случае имеется в виду не панцирь как категория доспеха, защищающего корпус, а особый вид кольчуги из малых колец.

76

Иван описывал вполне обычную практику, которая сложилась в поместном войске к тем годам.

77

Хаджи-Тархан – город в черте современной Астрахани, старая столица Астраханского ханства. Современная Астрахань была основана в 1556 году рядом с этим городом посредством закладки новой крепости. Впрочем, Астраханское ханство и именовало себя иначе, а именно Хажитархан ханлыгы.

78

Аллодиальное владение подразумевает держание земли не за службу, а по праву наследования.

79

Обычное поместное войско выставляло всадника со ста четей земли. Поэтому 810 000 четей должно было дать 8100 всадников, а не 2700. Но это теоретически. На практике больше 3000–3500 всадников вывезти с этих 810 000 четей было крайне сложно. Кто без коня, кто болен, кто умер (земля за вдовой и малолетними детьми), кто куда по делам отъехал и так далее.

80

Булерьян – разновидность металлической печи. Иван ее скопировал очень приблизительно, из-за чего КПД снизился, но, главное, обогревать его ванну она могла прекрасно.

81

Салон – это кружок избранных лиц, собирающихся в частном доме.

82

Охолопить – обратить в рабов.

83

Сафа Герай (1510–1549) – казанский хан (1524–1531, 1536 – начало 1546, июль 1546 – март 1549).

84

Речь идет о Русско-казанской войне 1487 года, в ходе которой Иван III взял Казань осадой. На престоле был посажен ставленник Ивана III Мухаммед-Амин, который, впрочем, уже в 1495 году был свергнут.

85

Еленаполис – город на слиянии рек Волги и Свияги (современный Свияжск), был назван в честь Елены Васильевны Глинской, матери Ивана Васильевича. При прочтении ударение на «а».

86

Кафир – изначально «язычник» и не распространялось на христиан и иудеев (людей Писания, то есть верующих, но не до конца). В Средние века в Османской империи приобрело характер негативного маркера всех немусульман.

87

Кул Шариф (ум. 1552) – имам, поэт и духовный лидер Казани, склоняющий ее к союзу с Крымом и Османской империей. Один из самых выдающихся деятелей последних лет Казанского ханства. Был сеидом – потомком пророка Мухаммеда. Происходил из Астраханского ханства, но духовную карьеру сделал в Крыму.

88

Клеть – участок стены в классическом древоземляном крепостном строительстве на Руси, которое практиковалось в XV–XVI веках и татарами по Казани и Сибири.

89

Тюфяк – один из ранних видов огнестрельного оружия. Легкие дробовые тюфяки составляли основу артиллерии Казани в начале XVI века, прекрасно защищая все еще древоземляные стены от штурмов.

90

Басманов Алексей Данилович (1514–1570) – человек контрастов. В Ливонскую войну и Казанское взятие прославился как отчаянный и решительный воевода. Сторонник жесткой репрессивной внутренней политики. Один из инициаторов и лидеров опричнины. Из неродовитых.

91

Гаковница, или затинная пищаль – тяжелое длинноствольное ручное огнестрельное оружие, стрельба с которого подразумевала упор за стену. Длина ствола около 1 м, калибр – 20–25 мм. По своим баллистическим характеристикам была близка к тяжелым полевым мушкетам, только, вероятно, била сильнее из-за большей навески пороха, ведь принимать отдачу можно было не в плечо, а в стену.

92

Унитарно-картузное заряжание – заряд пороха и поражающий элемент (например, ядро или картечь) увязываются в едином картузе. Изобретено Густавом II Адольфом в первой трети XVII века.

93

Кулеврина – в XVI веке это длинноствольное артиллерийское орудие малого или среднего калибра. Самое длинноствольное из существующих в те годы. Из-за чего стреляли хоть и редко, но довольно точно и далеко, а их ядра били сильно.

94

Единственной спорной фигурой является на первый взгляд Джордано Бруно, но его сожгли совсем не за его астрономическую деятельность, а за альтернативное богословие и прямой вызов Риму в этом нелегком деле.

95

Пандидактерион – иное название Мангавской школы, из которой в дальнейшем вырос Константинопольский университет – самый древний университет в мире.

96

Речь идет о Флавии Валерии Аврелии Константине, известном как Константин I Великий император Римской империи в 306–337 годах. Он задействовал свою маму Флавию Юлию Елену Августу, известную как Елену Равноапостольную, в поисках христианских реликвий. В частности, она выехала в Иерусалим и провела там раскопки, «обретя» «животворящий крест» и массу других раннехристианских реликвий.

97

Кунсткамера – кабинет редкостей и диковинок.

98

Митрополит Зосима (ум. 1496) – митрополит Московский и всея Руси в 1490–1494 стоял не вполне за нестяжательство. Официально считается, что он придерживался «ереси жидовствующих», которая, впрочем, в этом аспекте практически полностью совпадала с нестяжателями. Это же касается и упомянутых придворных.

99

Максим Грек (1470–1556) – в миру Михаил Триволис, этнический грек, религиозный публицист, писатель и переводчик. Один из христианских фундаменталистов. Сторонник нестяжательства. С 1525 по 1541 год он был лишен причастия. В 1542 году Иван Васильевич приблизил к себе. Ему был нужен учитель греческого языка и удобный человек для неформальных связей с восточными церквями.

100

300 тысяч пудов – это около 5 тысяч тонн.

101

При зольном методе получения поташа выход с тонны букового дерева составляет примерно 3 кг, из дуба – 1,5 кг, а из тополя – около 0,75 кг. То есть указанные 50 кг поташа можно было получить путем сжигания 33,5–34 тонн качественной дубовой древесины или целой прорвы легких сортов (от 70 и более тонн). Кроме того, поташ из зольного щелока научились выделять не раньше конца XIX века.

102

Различать поташ и соду научились в 1736 году, в 1807 году поняли, что это за вещество такое. Слово, однако, употреблялось и раньше, но в значении щелок – упаренный осадок после промывания древесной золы водой. Хотя у Георгия Агриколы в XVI веке фигурируют и такие обороты, как «поташ поваренной соли», что намекает о более широком значении слова «поташ» в значении метода получения продукта.

103

Карбид для ацетиленовой горелки получается обжигом обычного известняка с углем при высокой температуре, для чего использовались компактные и примитивные индийские тигельные печи, появившиеся в I веке нашей эры. Производительность у них не очень высокая, но они быстро и просто позволяли достигнуть нужных температур.

104

15–20 тысяч флоринов золотом (53–70,5 кг) – это около 8,5–11,5 тысячи рублей серебром (582,5–776,5 кг).

105

Летучий листок – рукописный или печатный информационный листок, широко распространенный в Священной Римской империи эпохи Возрождения и Нового времени. Обычно он содержал информацию о религиозных и политических событиях, эпидемиях, «чудесах», катастрофах и других новостях. Прототип газет.

106

Последний крестовый поход был в 1443–1444 годах. И последние три крестовых похода закончились эпичным разгромом крестоносцев. В широком смысле «крестовый поход» – это военная кампания, благословленная богом.

107

Дромон – византийский тип судов. К своему исчезновению в XII веке представлял собой большой корабль самого современного на тот момент образца. Строительство полностью прекратилось в связи с падением Константинополя под ударами крестоносцев в 1204 году, хоть де-факто они вышли из практики при правлении династии Ангелов (с 1185 г.), которые самыми ударными темпами пускали Византию по миру.

108

Колесные лодки достаточно широко употреблялись в X–XIV веках. Вышли из оборота после окончательного установления власти монголов в Китае. Вариантов их было довольно большое количество. По некоторым сведениям, существовали и достаточно большие (до 600–800 тонн) с крупным кормовым гребным колесом. То есть Иван Васильевич по большому счету импровизировал на тему вполне реальных китайских конструкций.

109

1 кабельтов – 185,4 м.

110

Губернское конное ополчение было названо уланами. Улан в переводе с тюркских языков литературно переводится как «добрый молодец».

111

Сахиб I Герай (1501–1551) – хан Казани (1521–1524), хан Крыма (1532–1551). Организатор походов на Русь в 1521, 1522, 1523, 1539–1540, 1541 гг. Кроме того, провел массу кампаний против своих соседей на Северном Кавказе, в Молдавии и даже Астрахани, которую он захватил в 1545 году. Был дядей османского султана Сулеймана Великолепного.

112

Такая конструкция использовалась в XVII веке крылатыми гусарами Речи Посполитой. Она позволяла серьезно поднять силу таранного удара пикой, фактически прикрепляя пику к коню через муфту и сбрую. Всадник его лишь направлял.

113

Подробнее о снаряжении улан можно почитать в Приложении.

114

Резкое сокращение численности кавалерии с 1 га обрабатываемой земли (в 3,5 раза) для Московской губернии и централизованное хозяйственное управление вкупе с финансовой поддержкой государя позволило укомплектовать улан приличными строевыми лошадьми линейных пород в кратчайшие сроки. Что-то закупили на местах, что-то импортировали.

115

Типичная степная лошадь весьма низка ростом и весит около 350 кг (для сравнения – линейные строевые породы – это 500–600 кг, кирасиры и рейтары ездили на тяжелых лошадях – то есть тяжелее 600 кг). Мелкая, дохлая и слабая, но совершенно неприхотливая. Не требует никакого ухода. Как сорняк. Степная лошадь ближе всего к дикой лошади. На текущий момент порода не существует.

116

Двуглавый золотой орел на красном фоне – это эмблема Палеологов (последнего правящего дома Византии), часто ошибочно воспринимаемая как герб Византийской империи.

117

Здесь идет отсылка к С.М. Соловьеву и его высказываниям на эту тему.

118

Артиллеристы получали шлемы «Имперки» и чешуйчатые кирасы «Ромейки». Подробнее о них можно почитать в Приложении.

119

Сарайчик – столица Ногайской Орды.

120

Редуты вошли в обиход как раз в XVI веке, но очень ограниченно и в Западной Европе. Однако раньше XVII века широкого употребления не получали.

121

Во время Казанского взятия в 1552 году русская артиллерия стреляла либо дорогими и малочисленными коваными железными ядрами, либо большими каменными ядрами, обмотанными веревками для придания подходящей геометрии. Чугунного литья на Руси в те годы еще не было, и Ивану Васильевичу стоило немалых усилий организовать литье трех калибров чугунных ядер, которые решительно подняли действенность его артиллерии.

122

Вал Антонина – оборонительное укрепление длиной 63 км, построенное римлянами при императоре Антонине Пие (правил в 138–161 гг.) поперек современной Шотландии. Располагался в 160 км к северу от ранее сооруженного Вала Адриана и также предназначался для защиты от набегов пиктов и прочих северных дикарей.

123

8 фунтов – это примерно 3,6 кг. 3,5–4 кг – это реальный вес реальных тяжелых пилумов со свинцовым утяжелением.

124

Это был один из трех основных ударов римских легионеров. Принимая удар на щит из верхней полусферы (приподнимая щит при этом), они немного приседали и вслепую выбрасывали правую руку с клинком вперед. Возвратным движением они проводили лезвием по ноге противника, подрезая ее. Из-за чего достаточно долго меч «gladius» имел листовидную форму с выраженной талией (испанский тип, тип Майнц, тип Фулхэм), который позволял оптимально наносить именно режущие удары по ноге.

125

«На разгон» – значит «на разграбление».

126

Шейх-Мамай-бий (умер в 1549 г.) – мангытский вождь, бий Ногайской Орды (1541–1549 гг.), один из сыновей бия Ногайской Орды Муса бин Ваккас бин Нур ад-Дин бин Идигу, при котором Ногайская Орда сложилась как независимое государство.

127

Берендейка – ремень, носимый через плечо с подвешенными на него принадлежностями для заряжания: пеналы с пороховыми зарядами, сумка для пуль, пороховница и так далее. Появилась в конце XVI века в Саксонии, к началу XVII века употреблялась практически во всех европейских армиях.

128

Раздельно-картузное заряжание – вид заряжания, при котором и заряд, и снаряд увязываются в отдельные картузы. Появилось в самом начале XVII века.

129

Унитарно-картузное заряжание – вид заряжания, при котором и заряд, и снаряд увязываются в один картуз. В реальности изобрел Густав II Адольф в первой трети XVII века.

130

Фраг – в компьютерных играх очко, начисляемое за уничтожение противника.

131

Гай Аврелий Валерий Диоклетиан (245–313 гг.) – римский император с 284 по 305 год. Смог преодолеть так называемый кризис третьего века в Риме.

132

Античный климатический оптимум закончится только в V веке нашей эры. В III веке было достаточно тепло даже для того, чтобы спокойно выращивать виноград в Британии.

133

Поместные стрельцы служили в поместных гарнизонах. А были еще государевы стрельцы, которые считались напрямую вассалами государя и несли службу в городских крепостных гарнизонах.

134

«Expeditio sacra in Bolgarica Khanate» – Крестовый поход в Болгарское ханство. Казанское ханство было названо по старине Болгарским (Булгарским) ханством.

135

Titus Protecterna Rufus – литературный псевдоним Ивана Васильевича, созданный в соблюдение традиции древнеримского имени. Praenomen «Titus» (лат. – «честь, почет») – крестильное имя Ивана. Nomen «Protecterna» (лат. «защитник») – литературный перевод рода, из которого происходил Рюрик – Скьёльдунг. Суффикс – erna употреблен для указания на этрусское происхождение рода – провокация от Ивана, так как латинское название этрусков Etrusci, а самоназвание Rasenna, что наводило на нужные ассоциации. Бред, конечно, но почему не пошутить? Cognomen «Rufus» (лат. – «рыжий, красный») отсылал к его цвету волос.

136

В кампании 1548 года в войске Ивана Грозного все командиры, от сотника и выше, были обязаны вести журналы боевых действий, где описывать кратко и лаконично происходящие с их отрядами события. Даже поместные дворяне.

137

Подробнее про коронацию 1545 года можно почитать в Приложении.

138

Отсылка к кинофильму «Ширли-Мырли».

139

Тебриз был столицей Персии в 1501–1555 годах. Государство Сефевидов в те годы имело самоназвание «Доулет-е Кызылбаш», переводимое как Кызылбашское государство, а шах носил титул кызылбашского падишаха. Однако по тексту титул дается более привычный – Шаханшах – шах шахов (царь царей, король королей и так далее).

140

Тахмасп I (1514–1576) – 2-й Шаханшах из династии Сефевидов, сын Исмаила I. Правил с 1524 по 1576 год. Получил в наследство от отца затяжную войну с Османской империей на западе и непрекращающуюся борьбу с узбеками в Средней Азии. Престол получил в возрасте 10 лет и первое десятилетие правления был больше номинальной фигурой, ибо за него правила аристократия.

141

Адашев Алексей Федорович (1510–1561) – сподвижник Ивана Грозного из худородных.

142

В 1546 году прибыль государя от внешней торговли составила 2 миллиона рублей, в то время как в нашей реальности бюджет Руси составлял от силы 550–600 тысяч. В 1551 году прибыль от внешней торговли достигла 4,5 миллиона рублей. Большая часть прибыли, конечно, завозилась ценными товарами и специалистами, а крайне низкий изначальный уровень развития ремесел как количественно, так и качественно позволил обширным финансовым вливаниям дать колоссальную отдачу.

143

Соя – достаточно своеобразный продукт с рядом неприятных побочных эффектов, но в условиях, когда большая часть населения голодает либо недоедает, она была незаменимой альтернативой мясу из-за большого количества белка в бобах.

144

В XVIII веке началась селекция сахарной свеклы на основе белой кормовой из-за ее высокой урожайности. Однако в естественной среде красная свекла, идущая к столу, даже в достаточно диких сортах содержала до 3–4 % сахара на массу. При скудной урожайности старых, средневековых сортов красной свеклы в 10–15 тонн с гектара это давало от 300 до 600 кг сахара.

145

Подробнее о развивающейся черной металлургии можно почитать в Приложении.

146

Ледовый буер – это что-то вроде повозки, поставленной на коньки и оснащенной парусом. Быстрые и маневренные, они способны развивать очень большие скорости и проходить за сутки огромные, по меркам XVI века, расстояния. В качестве почтовой и дозорной службы просто незаменимы.

147

Тяжелый классический мушкет XVI века имел очень длинный ствол, приличный калибр, тяжелую пулю, отличную баллистику (для гладкоствольного оружия), изрядный вес и скотскую отдачу. Однако позволял прицельно работать по одиночным целям на дистанции до 100 м. Не штуцер, конечно, но все же. Этакая кулеврина от артиллерии. Часто применялись на флоте из-за возможности далеко, относительно точно и сильно бить, надежно пробивая фальшборт кораблей при их сближении.

148

Лейб-гвардия дословно означает – телохранитель. «Leib» – тело, а «guardia» – защита или охрана. Традиционно так называли наиболее верные правителю воинские подразделения. Иван Васильевич же решил отделить собственно воинскую гвардию от лейб-гвардии, сделав из последней классическое охранное подразделение уровня телохранителей, поставив во главе его знаменитого Малюту Скуратова. Для чего пришлось постараться разыскать этого совершенно безызвестного в те годы человека.

149

Шахид – в данном случае человек, идущий на смерть в войне с неверными. По поверьям, после смерти ему должны были проститься все грехи, и он должен получить высокую награду от Аллаха.

150

Рагард – название дано в честь слова «Ра», каковым в старину греки называли Волгу от устья до слияния с Камой.

151

Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан (1633–1707 гг.) – самый выдающийся военный инженер своего времени, маршал Франции и писатель. Выстроенные им крепости объявлены Всемирным наследием человечества.

152

Кристиан III Ольденбург (1503–1559) – король Дании и Норвегии в 1533–1559 годах. Рьяный лютеранин, последовательно продвигавший лютеранство везде где мог.

153

Скьёльдунги – древний скандинавский род конунгов, правивший в Дании и Фризии. Инглинги – древний скандинавский род конунгов, правящий в Дании, от которых происходят первый король Норвегии Харальд I Прекрасноволосый, основавший первую норвежскую королевскую династию Хорфагеров, и Бьерн Железнобокий, основавший первую шведскую королевскую династию Мунсё.

154

Речь идет о Густаве I Ваза (1496–1560) – 1-й король независимой Швеции (в 1523–1560 годах), вышедшей из Кальмарской унии с Данией и Норвегией.

155

Зрительные трубы появились в 1605–1608 годах. Однако Иван Васильевич, готовясь к войне, не имея возможности быстро сварить хорошее стекло или где-то купить его, озаботился приобретением крупных кусков горного хрусталя высшего качества. Из них-то линзы и были изготовлены. Получилась крайне дорогая подзорная труба довольно средних качеств картинки и всего лишь с пятикратным увеличением. Однако для 1553 года и это было превосходно. Потому что другой зрительной трубы больше ни у кого не имелось на всей планете.

156

Сипахи – в XVI веке – тяжеловооруженная, линейная кавалерия. Наряду с янычарами вплоть до середины XVIII века была основным видом войск, используемых в Османской империи. По способу комплектования, обучения и вооружения были аналогом русского поместного войска, только сильно богаче из-за более густонаселенных наделов-тимаров и богатой земли.

157

Штаб-рота – удвоенная рота, аналог древнеримской манипулы. В батальоне насчитывалось шесть рот, сведенных в три штаб-роты.

158

Ручные мортирки появились на рубеже XV–XVI веков и какими-то особенными новинками не являлись. Иван Васильевич просто слегка довел до ума концепцию, оснастив, например, сошками и прицельным приспособлением с угломером, позволяющим стрелять не на глазок, а прицельно.

159

Магденбургское право – Magdeburger Recht – одна из наиболее известных систем городского права, сложившаяся в XIII веке в Магденбурге как феодальное городское право. Жители городов, которые получали Магденбургское право, освобождались от феодальных повинностей, от суда и власти воевод, старост и других государственных чиновников, переходя всецело на самоуправление. Было широко распространено в Литве, Польше и Священной Римской империи наравне с ближайшими аналогами вроде Кульмского и Любекского права.

160

Традиционной главой Ногайской Орды был бий. Шах-Али стал первым ханом.

161

По словам Басилевса, «Минас Итиль» означал «лунная крепость» на одном из старинных языков. Никто не стал возражать, ибо память о хазарском названии «Итиль» все еще была жива. Иван же просто пошутил, вспомнив один из городов мира «Властелина колец».

162

Через город Кальмар шел основной объем шведского железного экспорта. Грубо говоря, Кальмар был главным торговым городом Швеции.

163

Чинги-Тура – столица Сибирского ханства. Современная Тюмень.

164

Формально престол Восточной империи римлян был аннулирован в 1494 году. Андрей Палеолог уступил свои права королю Франции Карлу VIII, а тот не смог в них вступить, так как был католиком. Теоретически, наверное, смог бы договориться с патриархами, но не стал даже пытаться. В 1512 году, правда, младший брат Андрея Палеолога – Мануил повторил этот трюк с султаном. Но, во-первых, правами не обладал, а во-вторых, мусульманин не мог в них вступить в той же степени, как и католик.

165

Самоназвание Византии – ромейская империя. Маркер «восточная» в официальное именование не входил.

166

До XVIII века обувь не разделялась в производстве на левую и правую.

167

Сам Томас проводил опыты на конверторе с загрузкой в 150 кг чугуна, так что полтонны – не так плохо.

168

Полтиной монета в 25 новгородских денег была названа из-за того, что была половиной кроны – самой крупной серебряной монеты. Полтина – это «половина».

Content

Михаил Ланцов
Иван Васильевич. Профессия – царь!

Пролог

Часть 1 Княжьи дела

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2 Казанские дела

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3 Донна Сцилла и мисс Харибда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Приложение

Примечания