Тертлдав Гарри

Осталось чуть. Альтернативная история Гражданской войны в Америке

Гарри Тертлдав

ОСТАЛОСЬ ЧУТЬ

То было двадцать лет назад,

Когда я уходил,

Покинув лес, и дом, и сад,

И всех, кого любил.

Где было все, осталось чуть

Привычных мне красот,

Но стоит мне на них взглянуть,

И память оживет.

С теченьем лет друзьям моим

Не выиграть борьбу;

Кто повзрослел, кто стал седым,

А кто лежит в гробу.

Авраам Линкольн

Перевод Магнума

ПРЕЛЮДИЯ

10 сентября 1862 г. – окрестности г. Фредерик, штат Мэриленд

Армия Северной Вирджинии сворачивала лагерь. Тощие, обтрепанные солдаты в до предела изношенных серых мундирах, обутые в стоптанные до дыр сапоги, готовились к еще одному изнурительному маршу – на этот раз на северо-запад, по направлению к Хейгерстауну. Они были несказанно рады покинуть Фредерик и абсолютно не скрывали этого.

- Все, о чем поется в «Красивом голубом знамени» - это чертовы враки и ничего более, - громко, во всеуслышание, заявил капрал, забрасывая вещмешок себе через плечо.

- Лучше думать, что так оно и есть, - согласился один из рядовых его роты, прервавшись посреди фразы, чтобы смачно сплюнуть коричневой массой; его левая щека раздулась от того количества жевательного табака, что он засунул в рот. – Энтот дрянной городишко под названием Фредерик, энто ж старая вонючая дыра, в которой полным-полно чертовых янки. Эти сукины дети даже наших денег не берут, магазины заперты, и ежели б у нас было все нужное снабжение, мы б…

Капрал, пользуясь своим старшинством, прервал излияния рядового:

- Дык, ты даже в этот самый город без письменного разрешения, подписанного твоим офицером, выйти не сможешь. Иначе, эти вонючки, проклятые легавые, из военной полиции арестуют тебя на месте! Послушать, что они говорят - дык, по-ихнему выходит, мы все тута вражины в форме янки.

- Черт, на мне форма янки – по крайней мере, штаны, - ответил рядовой. – Северянину, с которого я их снял, они уже были не нужны.

Лошадь курьера с непостижимой грацией прокладывала себе путь сквозь лагерную суматоху, выверяя каждый свой шаг. Восседавший на гнедом мерине лейтенант не винил своего скакуна за это: место, в котором разбила лагерь армия, уже переставало быть чем-то приятным, и неважно, насколько приятным оно было о того, как здесь появились люди в мундирах.

Говорили, что пробыв в лагере немного времени, уже перестаешь ощущать вонь. Лейтенант сморщил нос. Он так и не смог свыкнуться с вонью. При каждом вдохе, его легкие наполняла вонь выгребных ям (и солдаты не всегда аккуратно пользовались ими в конце концов, это была страна янки), конского помета, и немытых тел тысяч людей, совершивших за последнее множество переходов. К этому всему примешивался дым тысяч костров. Прекрасным запахам готовящейся пищи, кофе и табака было трудно перебить эту всепроникающую вонь.

- Лейтенант! – Крикнул кто-то позади него. – Эй, лейтенант!

Курьер не обратил на крик особенного внимания. Мало ли в Армии Северной Вирджинии лейтенантов, пусть она и не настолько велика, как хотелось бы?

Но затем тот, кто кричал, уточнил:

- Эй ты там, лейтенант верхом на гнедом – погодь, ладно?

Курьер натянул поводья и оглянулся через плечо.

- Ты меня?

- Не, кузена тваво из Ричмонда! – Тот самый капрал, который еще недавно ворчал по поводу военной полиции, нахально осклабился, глядя на офицера.

Заставить солдат отдавать честь офицерам, как того требовал их ранг – эту битву армия еще не выиграла, и вряд ли могла выиграть в ближайшее время. Курьер уже готов был отчитать наглого пехотинца, когда тот поднял руку с зажатым в ней толстым пакетом, замызганным в грязи.

- Вы потеряли это, сэр.

- Боже Всеблагий! – У курьера закружилась голова и к горлу подкатил комок. – Дай это мне!

- Держи. – Капрал передал ему пакет. Затем, он склонил голову вбок и прищурился.

- С тобой все в порядке, лейтенант? Это нечё, ежели я скажу, что ты побелел, как полотно?

- Еще бы! – Рука лейтенанта вцепилась пакет с такой силой, с какой утопающий цепляется за спасительное бревно. – Ты знаешь, что в этом пакете?

- Вроде как наощупь сигары, - ответил капрал голосом человека с богатым опытом добывания «подножных кормов».

- Точно, сигары. – Курьер раскрыл пакет и вынул их.

Всего сигар было три – дорогих, длинных и толстых. Офицер протянул самую большую из них капралу.

- Вот, это тебе.

Еще одна сигара попала в руки рядового, вместе с которым капрал еще за минуту до этого клял тяготы солдатской жизни. Третью сигару лейтенант сунул себе в рот.

-Благодарствую, сэр. – Капрал пошел к ближайшему костерку, засунул в него ветку, а затем с ее помощью прикурил сигару. Вернулся, счастливо пуская облака дыма, наклонился к рядовому, чтобы дать прикурить тому, а затем подошел к курьеру. Дав офицеру прикурить, он заметил:

- Хорошее курево, но, сдается мне, этого недостаточно, чтобы из-за него так убиваться, как вы это делали.

- Да? – В смехе лейтенанта прозвучали нотки глубокого облегчения. – Ты хоть знаешь, во что были обернуты эти сигары?

Капрал отрицательно мотнул головой.

- Не могу знать! Хотя, наверное, вы расскажете мне, раз уж все в порядке.

- Да так, ничего особенного, - ответил курьер и снова рассмеялся. – Так себе - копия Особого приказа генерала Ли № 191, и все. Всего-то приказы, которые предписывают каждой дивизии в Армии Северной Вирджинии, куда им двигаться и что делать, когда она придет на место.

Рядовой переместил сигару в уголок рта и вклинился в разговор:

- Судя по вашим словам, энтот пакет явно не та штука, которую вы хотели бы потерять.

- Безусловно!

Лейтенант попытался представить, что случилось бы с ним, если бы генерал Ли узнал, что он потерял приказ. Уже сама по себе такая мысль выглядела ужасно, но на смену ей пришла еще более страшная мысль, настолько пугающая, что он произнес ее вслух, как будто пытался отогнать ее от себя:

- Если бы этот пакет подобрали люди из армии Макклеллана, они бы точно знали, что мы собираемся сделать, и они бы тогда смогли бы из нас лепешку сделать.

- Тогда, черт побери, очень даже хорошо, что мы вернули его вам, - заметил капрал. – Вы теперь всю дорогу не выпускайте его из рук, слышите?

Он коснулся пальцем поля черной фетровой шляпы

- И я сильно благодарствую вам за сигару. С вашей стороны это было чертовски мило!

Рядовой за его спиной кивнул головой.

- Это мне нужно поблагодарить вас, - ответил курьер. – Пусть швырнут меня в геенну огненную, джентльмены, но не найди вы этот пакет, Конфедеративные Штаты Америки могли бы проиграть всю войну.

Он еще раз в знак признательности помахал рукой, затем сдавил каблуками бока коня и дернул поводьями, понукая своего коня.

Капрал и рядовой смотрели вслед курьеру до тех пор, пока тот не скрылся в неорганизованной толпе солдат.

- Проиграли бы всю войну, - презрительным тоном повторил вслед за офицером капрал. – Не слишком же он заботится о себе, а еще меньше – о бумагах, которые возит, а?

- Да ну! Он совсем неплохой малый, - ответил рядовой. – Он нам дал энти сигары, а ведь мог ничего такого не делать.

Он откинул голову назад и выдохнул неровное колечко дыма.

1 октября – У Нью-Камберленда, штат Пенсильвания

Капитан Джордж Армстронг Кастер проделал весь путь от штаба генерала Макклеллана до штаба командующего левым флангом Потомакской армии генерала Бёрнсайда, пустив своего скакуна в галоп. Когда он ворвался верхом в расположение штаба, его длинные светлые патлы развевались на ветру подобно флагу.

Невдалеке грохотали бронзовые «наполеоны». Ядра, выпущенные из них, проделывали бреши в рядах наступающих конфедератов. Впереди - совсем неподалеку - отрывисто рявкали мушкеты. Пахнущие праздничными фейерверками, удушающие облака порохового дыма медленно плыли по воздуху.

Кастер резко осадил своего скакуна рядом с палаткой Бёрнсайда. К нему поспешил вестовой, чтобы придержать лошадь за уздцы. Кастер спрыгнул на землю и подбежал к генералу Бёрнсайду, который стоял у палатки с подзорной трубой в руках.

- Проклятье, генерал, - Кастер пробежал рукой по волосам, - я потерял свою шляпу!

Бёрнсайд прикрывал свою лысину от воздействия солнца высокой шляпой, которая придавала ему некоторое сходство с полисменом. Его усы-бакенбарды, густо росшие на верхней губе и щеках, делали его лицо еще более округлым.

- Полагаю, это не будет смертельным ударом для нации, - проговорил он. – Каковы же новости от генерала Макклеллана?

- Сэр, вы должны удержать позицию любой ценой, - ответил Кастер.

- Сделаю все, что в моих силах – Бёрнсайд нахмурился, и ямочка на его гладковыбритом подбородке прорезалась еще глубже. – Хотя бомбардируют они нас нещадно.

Как будто в подтверждение его слов, в воздухе раздался свист, и всего в пятидесяти ярдах от палатки взметнул вверх клочья земли взрыв выпущенного мятежниками снаряда. Лошадь Кастера испуганно заржала и попыталась осадить назад, но вестовой не дал ей этого сделать.

- Вы должны держаться, - повторил Кастер. – Если они обойдут наш левый фланг, нам конец. Генерал Макклеллан также приказал передать, что вы больше не можете отходить. Если корпусу Джексона удастся перетащить артиллерию и навести ее на мост через Саскуиханну, они перережут нам путь к отступлению.

- Генерал Макклеллан должен был подумать об этом еще до того, как он навязал неприятелю бой по эту сторону реки. – Произнес Бёрнсайд голосом, в котором прозвучали саркастические нотки.

- Мы встретили неприятеля здесь, здесь мы на него и нападем. – Для Кастера эти слова прозвучали, как аксиома, в этом и заключалась по его мнению суть войны.

Бёрнсайд мрачно посмотрел на солнце. Сквозь густые клубы порохового дыма небесное светило отливало кроваво-красным.

- Два часа до заката, возможно, чуточку больше, - проговорил он и снова нахмурился. – Ну, хорошо, капитан. Приказы мне ясны, и я приложу все усилия, чтобы исполнить их. В этом вы можете полностью заверить генерала Макклеллана.

- Будет исполнено! - Кастер заспешил к своей лошади.

Когда он уже вставил ногу в стремя, частая мушкетная пальба на передовой линии вдруг возобновилась с неожиданной силой, громко и яростно.

- А ну, погоди-ка! – Резким голосом бросил он вестовому.

Бёрнсайд вглядывался в свою сияющую, окованную бронзой, подзорную трубу. У Кастера подзорной трубы не имелось, но ему она и не была нужна. Синяя волна солдат в мундирах Союза катилась на него. То тут, то там один из солдат останавливался, чтобы разрядить свой дульнозарядный спрингфилд в неприятеля, но большинство, казалось, стремилось единственно к тому, чтобы бежать с поля боя как можно быстрей.

- Что, раздери меня черти, произошло? – Вопрос Кастера повис в дымном воздухе.

Вся кампания этого года превратилась в один сплошной кошмар, когда Ли удалось пересечь Мэриленд и вторгнуться в Пенсильванию еще до того, как Макклеллан узнал о том, что тот ушел из Вирджинии. Не будучи мастером быстрого маневра, «Маленький Мак», тем не менее, пустился вдогонку за армией южан со всей возможной для него скоростью, что в конце концов поставило его перед необходимостью дать неприятелю сражение на этой не очень удобной для него местности.

Кастер проворно вскочил в седло, вонзил шпоры в бока лошади и пустил ее рысью, но не в сторону штаба генерала Макклеллана, а по направлению к бегущим солдатам-федералистам.

- Назад, сэр! – Крикнул ему один из солдат. – Люди Хилла1 уже переправились через ручей Йеллоу Бричиз Крик и уже у Саскуиханны. Они опрокинули нас!

- Тогда мы должны отбросить этих сукиных детей обратно! – Прорычал Кастер.

Его невеста Либби Бэкон хотела отучить его от крепких выражений, но даже во имя любви к Либби он не мог себя заставить прекратить ругаться. Он снова погнал лошадь вперед. Несколько человек, воодушевленные его примером, последовали за ним, но большинство все же бежало в тыл – к единственному спасительному мосту через реку.

«Вжик!» - Одна пуля просвистела совсем рядом, другая пропорола ему рукав. Он даже удивился, что кто-то дернул его за руку, пока не опустил вниз глаза и не увидел прореху в ткани.

Он рванул из кобуры свой шестизарядный армейский кольт и разрядил в мятежников весь его барабан. У него был еще один, по-пиратски засунутый в голенище одного из высоких мягких сапог, отобранных у взятого в плен кавалериста-конфедерата. Он опустошил барабан и того револьвера, после чего вытащил саблю.

На стальном клинке засияли солнечные блики. Кастер шенкелями заставил лошадь гарцевать и почувствовал охвативший его, пьянящий своим великолепием азарт битвы.

- Куды прешь, чертов дурень? – Заорал на него капрал с перепачканным пороховой гарью лицом. – Или думаешь, что ты своей бритвочкой порубаешь всех энтих мятежников?

Он сплюнул и заковылял на север, по направлению к мосту, и только тогда Кастер внезапно осознал свое полное одиночество. Лошадь перестала гарцевать под ним. Кастер пришпорил ее, нагоняя, а затем обгоняя солдат разбитого левого фланга Бёрнсайда. Крики атакующих мятежников позади него слились в один сплошной пронзительный звериный вой.

Артиллерия конфедератов заговорила снова. Всплески на поверхности Саскуиханны показывали, что мост уже находился в пределах досягаемости их пушек. Мост, который обещал спасение от одетых в серые лохмотья, босоногих чертей из Армии Северной Вирджинии. Крики, долетевшие со стороны моста, говорили о том, что некоторые вражеские пушки уже нащупали цель.

Кастер так же лихо спрыгнул с лошади перед палаткой Макклеллана, как и до того – перед штабной палаткой Бёрнсайда. Как и генерал Бёрнсайд, «маленький Мак», которого с такой надеждой называли молодым Наполеоном, стоял снаружи. Он указал на юг, в сторону позиции Бёрнсайда.

- Слышу, бой разгорается там с новой силой, капитан. – Сказал он. – Полагаю, вы довели до сведения генерала Бёрнсайда крайнюю необходимость удержания им позиции?

- Сэр, генерал Бёрнсайд понял это, но генерал Джексон, как оказалось, был против. – Ответил Кастер. – Мятежники уже на берегу реки по эту сторону Йеллоу Бричиз Крик, и будь я проклят, если там остался хоть кто-нибудь, чтобы остановить их продвижение к мосту.

Красивое лицо Макклеллана побледнело настолько, что это было видно в красноватых лучах низко стоящего солнца.

- Тогда, это конец, - сказал он упавшим голосом; его плечи опустились, как будто на них лег тяжкий груз. – Говорю вам, капитан, это конец. Если Потомакская армия разгромлена, какая может быть еще надежда сохранить нашу республику целой и неделимой?

- Мы еще не побеждены, сэр! – Даже для самого Кастера, его ответ прозвучал пустым звуком, даже он не смог убедить себя в возможности иного исхода.

- Горит! – Закричал кто-то вдалеке. – Господи Иисусе, мост горит!

Это конец, - повторил Макклеллан. – Мятежники с самого начала имели над нами численный перевес.

Кастер удивился этим словам, но промолчал, а Макклеллан тем временем продолжал:

- Все пропало, пропало, говорю вам. После этого поражения Англия и Франция со всей определенностью признают Конфедерацию Южных Штатов, чего они так страстно желают. И даже этот фигляр в Белом доме, осел, который втянул нас в эту войну – даже он более не сможет притворяться, что существует какая-либо надежда на успешное ее разрешение.

У Кастера, убежденного демократа, было еще меньше уважения по отношению к Аврааму Линкольну, чем у Макклеллана.

- Если бы этот чертов республиканский негролюб не был бы избран, мы бы до сих пор оставались единой нацией и жили бы в мире. – Заявил он.

- После той катастрофы, которую его партия принесла Союзу, пройдет еще очень много времени до того часа, когда в Белый дом войдет следующий республиканец. – Ответил Макклеллан. – Это послужит мне некоторым утешением – не слишком большим, заверяю вас, капитан, но все же некоторым.

С северо-запада прискакал еще один из офицеров Макклеллана.

- Сэр, - крикнул он, не удосужившись даже слезть с лошади, - Лонгстрит навалился на наш правый фланг со всеми силами, а генерал Хукер – генерал Хукер, сэр – он ничего сделать не в состоянии! Он как будто контужен близким разрывом снаряда, сэр, но он не ранен.

Макклеллан скривил губы.

- В свою бытность в Калифорнии Джо Хукер был лучшим игроком в покер, которого знал этот мир, - мрачно произнес он, - до тех пор, пока ставки не поднимались до пятидесяти долларов. Вот тогда он ломался. Если он сломается сейчас, то…

Как это уже случилось на левом фланге, о дальнейшей судьбе правого фланга поведали звуки вспыхнувшей там ожесточенной перестрелки, сопровождаемой артиллерийской канонадой.

- Генерал Макклеллан, сэр, - сказал Кастер. – Хукер только что сломался.

Он начал перезаряжать свои револьверы, что само по себе было делом нелегким, поскольку в каждое отверстие барабана нужно было вложить пулю, насыпать порох и вставить капсюль. После того, как один кольт был заряжен, он потерял терпение.

- С вашего разрешения, генерал, мне бы хотелось встретить бой лицом до того, как он сам пожалует ко мне в гости.

- Разрешаю, капитан, - ответил Макклеллан.

Поза генерала выражала всякую утрату веры в счастливый исход. Кастер также понимал, что все потеряно, но его это не беспокоило ничуть. Битва на стороне проигравших сама по себе была делом намного более благородным и славным, чем бой, в котором победа была гарантирована. Он запрыгнул в седло и поскакал в ту сторону, где ружейный огонь был наиболее силен.

Один раз он все таки оглянулся назад. Макклеллан смотрел на него и качал головой.

ГЛАВА 1

1881 год

Кости бизонов густо усеивали землю к югу от Форта Додж, штат Канзас. Полковник Джордж Кастер бросил лишь мимолетный взгляд на них – они казались настолько естественной частью пейзажа, как еще десять лет назад и сами бизоны. Солидная доля убитых бизонов и даже чуточку более того приходилась на долю бравого полковника. Сейчас же он охотился на гораздо более опасную дичь.

Он упер приклад своего Спрингфилда в плечо и выстрелил с одного из удирающих кайова. Однако индеец, один из тех, кто оказался в арьергарде банды налетчиков Сатанты падать и не думал.

Кастер зарядил еще один патрон в карабин и снова выстрелил. И снова промах. Кайова развернулся на своей лошадке для ответного выстрела. Из дула его ружья вырвалось пламя и дым. Пуля подняла фонтанчик пыли в десяти-пятнадцати ярдах впереди от Кастера.

Полковник выстрелил снова, а индеец ответил выстрелом на выстрел. Карабин производства «Тредегар Уоркс», которым был вооружен индеец, был почти точной копией британской винтовки Мартини-Генри и по своим характеристикам мало чем отличался от его винтовки. Оба снова промахнулись. После этого кайова целиком сосредоточился на скачке, низко пригнувшись к шее лошадки, заставляя свою лошадку скакать со всей скоростью, на которую та была способна.

- Эти злые дикари отрываются от нас! – Прокричал Кастер своим солдатам, по просьбе своей жены ограничивая себя в выражениях. Либби, наконец, удалось вырвать из него такое обещание.

- Разреши мне и парочке других парней на самых быстрых лошадях вырваться вперед отряда и навязать им бой, пока не подойдете вы, - предложил брат.

- Нет, Том. Боюсь, что это не сработает. Они не примут боя, они просто рассыплются в разные стороны, как стая куропаток.

- Проклятые трусы! – прорычал майор Том Кастер.

Он был более юной, мене яркой копией брата, но в бою яростью ему не уступал.

- Сначала они делают засады на наших фермеров, а потом драпают. Если они хотят приходить в Канзас, то раз так – пусть дерутся, как мужчины.

- Не особо-то они и хотят драться, - Кастер хмыкнул. – Все, что они хотят – это убивать, жечь, грабить. Так же легче, безопасней и прибыльней!

- Лучше уж тогда иметь дело с сиу в Миннесоте, Дакоте и Вайоминге, – ответил Том Кастер. – Те хоть храбро дрались и только немногие из них удрали в Канаду, когда мы всыпали им по первое число.

- А канадцы беглецов разоружили. – Добавил Кастер. – Раздери меня… бобер, если мне нравятся канадцы, понимаешь? Но они играют в эту игру так, как в нее и положено играть – по правилам.

- Правда, - отозвался Том, и Кастер кивнул головой.

Его младший брат указал рукой на юг.

- Мы не сможем перехватить их по нашу сторону границы, Оти

- Вижу, - взгляд Кастера стал сердитым, но не потому, что ему напомнили о его детском прозвище – он сердился на судьбу. Тем не менее, через несколько секунд сердитое выражение лица уступило место кровожадной ухмылке.

- Ну и хорошо, ей богу, хорошо! Может, мы и не сможем перехватить их по нашу сторону границы, но тогда просто мы догоним их на их стороне.

Том удивленно посмотрел на него.

- Ты уверен?

- Можешь в этом даже не сомневаться.

Азарт погони жаркой волной окатил Кастера. Каковы бы ни были последствия решения продолжить погоню, он будет беспокоиться о них позже, а сейчас он хотел преподать кайова урок, который даже этот хитрый старый черт Сатанта еще не скоро позабудет. Он обернулся к полковому горнисту и прокричал:

- Труби «Преследование».

- Сэр? – На лице горниста читалось такое же недоумение, как незадолго до этого – на лице Тома Кастера.

Затем он осклабился.

- Да, сэр! – И приложил горн к губам.

Громкие, воинственные звуки разнеслись по равнине. Солдатам 5-го кавалерийского полка потребовалось мгновение, чтобы распознать сигнал. Они завыли подобно волкам, а некоторые размахивали своими широкополыми черными фетровыми шляпами над головой.

Кайова имели длительный опыт стычек с регулярными войсками и понимали сигналы горна отнюдь не хуже кавалеристов. При звуках горна их головы взметнулись вверх, как будто они были дичью, боящейся, что ее сейчас выгонят из укрытия.

«Так и есть, они - дичь», - подумалось Кастеру.

Как это уже не раз случалось, мысли Тома были созвучными.

- На этот раз им не удастся укрыться в своем логове. – Заметил его младший брат.

Теперь, когда решение уже было принято, Том всей душой поддерживал его.

Они промчались мимо фермерской усадьбы, которую налечики-кайова сожгли несколько лет назад. Кастер узнал эти развалины – это означало, что до границы с Индейской территорией осталось меньше мили. Впереди, удирающие кайова пытались выжать из своих лошадок все без остатка. Кастер свирепо ухмыльнулся. Так они могли успеть пересечь границу, но даже эти выносливые индейские кони скоро начнут уставать.

- Ну, а затем, - сказал он ветру, заставляющему его глаза слезиться, - затем они в моих руках. Это также верно, как и то, что двадцать лет назад Макклеллан оказался в руках Ли.

Он снова выстрелил в кайова и с восторгом заорал, когда один из индейцев соскользнул со спины своего скакуна и мешком свалился на землю, где, прокатившись немного, неподвижно застыл.

- Хороший выстрел, - похвалил его брат. – Черт побери, великолепный выстрел!

- Теперь они в наших руках, - ответил Кастер.

Первые кайова уже должны были пересечь линию границы, но его это не беспокоило ничуть.

- Мы не дадим им улизнуть. Ни один краснокожий в этой банде не уйдет!

Его солдаты ответили на это радостными криками.

А затем вдруг все свирепое веселье Кастера сошло на «нет». Том указал рукой на восток, откуда быстрым аллюром приближался кавалерийский эскадрон. К этому моменту уже все кайова пересекли границу. Они осадили своих лошадей, вопя на своем тарабарском наречии – они знали, что они в безопасности.

И Кастер знал это тоже. Преследовать кайова на Индейской территории, проучить их, а затем вернуться в Канзас, когда об этом никто, кроме самих индейцев не узнает, было одним делом. Но теперь, когда на сцене появился внимательный наблюдатель в виде кавалерийского эскадрона, дело приобретало совсем другой оборот. Проклиная этих кавалеристов, проклиная себя, Кастер понял руку, приказывая своим солдатам остановиться. Отряд застыл на канзасской стороне границы.

Шляпы и покрой мундиров на приближающихся кавалеристах не слишком отличался от шляп и мундиров, которые носили солдаты под командой Кастера. Но цвет их был серым в отличие от различных оттенков синего, в который были окрашены мундиры кавалерии США. А несколько их офицеров, как заметил Кастер, красовались в новых мундирах грязно-коричневого цвета, которые Конфедеративные Штаты переняли у британцев. Островитяне называли такой цвет «хаки», в интерпретации же мятежников он превратился в «ореховый».

Один из этих офицеров-конфедератов направил своего коня по направлению к Кастеру, маша рукой по мере того, как он приближался. Кастер тоже в ответ взмахнул рукой, приглашая его подъехать ближе. Капитан-мятежник оказался малым с цветущим лицом, лет двадцати с хвостиком – должно быть, во время Войны за Отделение он еще под стол пешком ходил. При виде его Кастер вдруг ощутил груз всех своих сорока одного года.

- Утро доброе, полковник, - растягивая слова, проговорил капитан и остаточно дружелюбно кивнул головой. – Вы, как я полагаю, не собирались ненароком пересечь нашу государственную границу, ведь так?

- Даже если и так, вы этого не докажете, капитан. – Кастер попытался придать своим словам хладнокровную отчужденность, но вместо этого получился лишь злобный рык.

По тому, как улыбнулся кавалерист-конфедерат стало ясно, что он прекрасно расслышал досаду в голосе собеседника – расслышал, и это доставило ему явное удовольствие. Он церемонно поклонился в седле. Эти мятежники всегда были сама вежливость… и всегда готовы вцепиться в горло.

- Меня зовут Джетро Уэзерс, полковник, - сказал он. – Вы правы, я никогда не смогу доказать этого. Но у вас и у Соединенных Штатов случилась бы куча неприятностей, приди я на полчасика позже и застань вас на территории Конфедеративных Штатов.

В его голосе прозвучало разочарование тем фактом, что ему и его солдатам не удалось застукать Кастера «на месте преступления».

От этих слов досада Кастера мигом превратилась в ярость:

- Если бы ваше правительство могло удержать этих краснокожих дикарей и душегубов по вашу сторону границы, у нас бы не было желания приходить туда –, он махнул рукой на юг, в сторону Индейской территории, - чтобы воздать им по заслугам.

- С чего бы это, полковник? – В голосе капитана Уэзерса прозвучало искреннее веселье. – У меня нет вообще никаких доказательств, что эти кайова когда-либо пробирались на территорию Соединенных Штатов. Насколько я могу судить, вы возглавляете неспровоцированную карательную экспедицию на территорию суверенного государства. Официальный Ричмонд увидит все это именно в таком свете. И официальный Лондон. И официальный Париж.

- Да всего в полумиле отсюда к северу на земле валяется дохлый кайова, - вставил Том Кастер.

Это отнюдь не смутило Уэзерса:

- Почем мне знать? Может быть, вы уже побывали на территории Конфедеративных Штатов, убили беднягу, а затем перевезли его на территорию США, чтобы оправдать налет на территорию Конфедерации?

Какая неприкрытая наглость! Кастер почувствовал, как краска заливает его лицо, как горят кончики его ушей.

- Вы, прок… жалкие мятежники, однажды заплатите за то, что дали краснокожим ружья и позволили им приходить на нашу территорию и совершать налеты на фермы белых людей, когда им заблагорассудится!

Все веселье мгновенно улетучилось из голоса капитана Уэзерса.

- Это наша территория, полковник, - сказал он. – И мы будем защищать ее от посягательства другого государства, под которым я имею в виду Соединенные Штаты. И у вас нет никакого права, сэр, абсолютно никакого права высокомерно указывать мне, что должна, а чего не должна делать моя страна, особенно, когда Соединенные Штаты укрывают на территории Нью-Мексико целые стаи команчей и спускают их с поводка для совершения рейдов в западный Техас, когда вам заблагорассудится.

- Мы не делали этого до тех самых пор, пока все эти бесчинства на территории Канзаса не стали просто нестерпимыми, чтобы их игнорировать, - ответил Кастер. – Ведь даже во время этого рейда, который вы имеете наглость отрицать, дикари заставили двух белых женщин удовлетворить их звериную похоть, затем перерезали им горло и грязно надругались над их нагими телами.

- Вы думаете, команчи не делают ничего подобного в Техасе? – Возразил капитан Уэзерс. – К тому же, насколько я слышал, именно они и начали делать это первыми.

Кастер нахмурился.

- Мы истребили бизонов, чтобы лишить кайова источника пропитания, а вы дали им рогатый скот, чтобы компенсировать их отсутствие.

- Команчи также в настоящее время пасут скот, - Уэзерс начал разворачивать лошадь с явным намерением вернуться к своим солдатам, ожидавшим его на территории Конфедерации. – Я не вижу смысла в дальнейшем продолжении этой дискуссии. Доброго вам дня, сэр.

- Погодите! – Крикнул Кастер, и капитан-конфедерат, не утративший еще остатков своей вежливости, остановился.

Тяжело дыша, Кастер заговорил:

- Когда наши две нации разделились, я чувствовал огромную симпатию и питал дружеские чувства ко многим воинам, которые дослужились до высоких чинов в армии Конфедеративных Штатов. Я надеялся, я верил, что даже разделившись надвое, мы сможем мирно сосуществовать на одном континенте.

- Мы также надеемся на это, - ответил Джетро Уэзерс. – Ваша страна и моя не воюют, полковник.

- В данное время, - согласился Кастер. – Пока еще не воюют. Но вы вынудите нас к войне, если продолжите свою самонадеянную политику здесь, на Западе. Когда-нибудь наш гнев дойдет до такой крайней степени, что тогда…

- Не говорите мне о самонадеянности, - прервал его Уэзерс. – Не говорите мне о гневе, когда вы, янки, наконец, опять дошли до того, чтобы привести в Белый дом одного из этих проклятых республиканцев-негролюбов.

- Блейн занимает должность пока всего месяц, но он уже показал, что он не настолько плох, как Линкольн, - возразил Кастер. – И в любом случае, это не ваше дело, как не наше дело – ваш президент Лонгстрит.

- Блейн много обещает, - ответил капитан-конфедерат. – Люди, которые много обещают, однажды приходят ко мнению, что они много могут. Вы говорили о войне, полковник. Так вот, если ваш Джеймс Дж. Блейн считат, что вы, янки, можете победить нас сейчас, когда вы не смогли сделать этого двадцать лет назад, ему лучше еще раз хорошенько подумать. А если вы думаете, что вы можете пересечь границу для того, чтобы въехать на индейскую территорию, когда вам заблагорассудится, вам тоже следует хорошенько подумать, полковник, прежде, чем сделать это.

Когда на этот раз Уэзерс развернул своего коня, чтобы вернуться к своему эскадрону, Кастер не проронил и слова. Он смотрел вслед индейцам, которых спасло своевременное появление кавалеристов Уэзерса. Его правая рука в кожаной перчатке сжалась в кулак. Он ударил ей о бедро, ударил сильно – один раз, два, три. Его губы сложились в немом слове. Это могло быть слово «жаль», но это могло быть слово и покрепче.

Над колорадской прерией, по которой на запад громыхал по рельсам поезд, повисла густая тьма. В купе пульмановского вагона заглянул проводник.

- Вам постелить, сэр? - Спросил он с акцентом, в котором угадывались его либо русское, либо еврейское происхождение.

Авраам Линкольн оторвался от теста речи, которую он писал. Он неторопливо накрыл колпачком ручку и сунул ее в карман.

- Да, будьте добры, - сказал он и так же неторопливо встал.

Это, однако не спасло его от боли, молнией прострелившей поясницу. Он приложил все усилия, стараясь проигнорировать боль. Вот, что значит быть стариком!

Проводник быстрыми отработанными движениями поднял в исходное положение откидное сиденье, постелил матрас на получившуюся таким образом спальную полку, а затем в мгновение ока застелил постель.

- Прошу вас, сэр, - сказал он и задернул занавеску над койкой, чтобы дать возможность Линкольну обеспечить наибольшую возможную приватность, чтобы переодеться в ночную рубашку.

- Благодарю вас, - произнес Линкольна и протянул проводнику на чай десятицентовик.

Проводник вежливо поблагодарил, спрятал монету в карман и ушел стелить чью-то другую койку. Бросив взгляд на свою постель, Линкольн печально усмехнулся. Проводник пульмановского вагона оказался чересчур старательным. Линкольн нагнулся и выпустил концы простыни и одеяла из-под матраса в ногах. Пульмановские койки не были приспособлены для людей его роста. Он переоделся в ночную рубашку, забрался в койку и полностью прикрутил газовую лампу, под светом которой он писал.

Толчки и раскачивание вагона, а также тонкий матрас практически его не беспокоили. Он к ним привык, он знавал условия еще хуже этих. Когда он, будучи избранным Президентом, ехал из Иллинойса в Вашингтон, пульмановские вагоны еще не были изобретены. Так он и пропутешествовал всю дорогу, сидя на жестком сидении, а потом, когда избиратели четыре года спустя выпроводили его из Белого дома за то, что он оказался не в состоянии сохранить единый Союз, он ехал назад, в Иллинойс, точно так же. «Вот уж меня тогда прокатили», - подумал он и грустно рассмеялся. Он заворочался, пытаясь найти более удобное положение. Все было бы ничего, если бы одна пружина не впилась ему в поясницу, а другая – в плечо. Все, как в жизни: если в одном выигрываешь, то обязательно проиграешь в другом.

Он снова заворочался. Вот – так было лучше. За эти шестнадцать лет после неудачи с переизбранием он накопил богатый опыт железнодорожных поездок.

- Как только у тебя просыпается вкус к политике, - прошептал он в темноте, - все остальное уже неинтересно.

Он думал, что он спокойно вернется в карьере адвоката, которую он оставил, когда въехал в Белый дом. И сначала ему это вроде бы удавалось. Но та страсть к борьбе на высочайшем уровне, которую он приобрел в Вашингтоне, его не покидала никогда. И эту его страсть не могли уже удовлетворить никакие адвокатские резюме и ходатайства.

Он зевнул и затем лицо его исказила гримаса.

То, как демократы заигрывали с Конфедерацией Южных Штатов, также его раздражало. Поэтому-то он и начал выступать с речами по всей стране, делая все от него зависящее, чтобы, чтобы заставить людей увидеть то, что если даже война и были проиграна, то борьба продолжалась.

- О да, я всегда был хорош в агитации, - пробормотал он. – Но кое-что хорошее я также и сделать успел, смею надеяться.

Кое-что хорошее. Соединенные Штаты в конце концов освободили тысячи рабов, которые жили на их территории. Конфедеративные Штаты же держали в неволе миллионы и по сей день. А значительное количество республиканцев в нынешнее время все больше и больше в речах своих уподоблялись демократам, пытаясь оставить позади все горести, пережитые партией и добиться избрания в Конгресс. Значительное количество республиканцев в нынешнее время хотели избавиться от ярма на шее под названием «Линкольн».

Он снова зевнул, повернулся еще раз и заснул – и только для того, чтобы быть разбуженным через полчаса самым грубым образом, когда поезд с шипением и скрежетом остановился на станции какого-то богом забытого городишки посреди прерии. Он также привык и к этому – он все равно ничего с этим поделать не мог. Вскоре он уже снова спал.

Снова проснулся где-то посреди ночи – на этот раз, потому что вывалился из койки. Когда человек переваливал за библейские семьдесят лет, плоть его напоминала ему о своем несовершенстве много-много чаще, чем в юные годы.

Отодвинув занавеску, он прошаркал по проходу к туалету. Тишину нарушали храп и сопение, доносившиеся из-за других занавесок. Закончив все необходимые дела, он нацедил себе из бака умывальника стакан воды, выпил, вытер подбородок рукавом ночной рубашки и поставил стакан рядом с умывальником, чтобы им мог воспользоваться другой человек, которому это потребуется.

Он пошел назад по проходу. Кто-то, спускаясь с верхней полки, едва не отдавил ему ногу.

- Осторожней, друг, - тихо промолвил Линкольн.

Лицо мужчины отобразило последовательную смену нескольких степеней удивления: сначала удивления от того, что он не разглядел, откуда доносится голос, а затем – удивления от того, на чью ногу он едва не наступил.

- Чертов дурак, республиканец-негролюб, - сказал он тоже почти шепотом – что было вежливо по отношению к другим пассажирам, даже если эта вежливость не относилась к бывшему президенту.

Он не стал ждать ответа Линкольна и на цыпочках пошел по проходу от него.

Линкольн пожал плечами и в молчании проделал остаток пути до своей койки. Такие случаи происходили с ним по крайней мере единожды каждый раз, когда он совершал очередную железнодорожную поездку. Если он позволил бы себе принимать это близко к сердцу – тогда ему следовало бы оставить политику и стать отшельником на манер Робинзона Крузо.

Он забрался в постель. Койка над ним была незанята. Он вздохнул и снова попытался устроиться в постели поудобней. С Мэри было трудно на протяжении их семейной жизни, и в особенности после того, как он покинул Белый дом, но он все равно скучал по ней. Он смог выздороветь от тифа, который они подхватили в Сент-Луисе четыре или пять лет назад. А она – нет.

В следующий раз, когда он открыл глаза, он увидел дневной свет, просачивающийся сквозь оконные шторки. Спина побаливала, но в целом, он провел довольно спокойную ночь – лучшую, чем большинство ночей, проведенных им в поездах – это уж точно.

Он оделся, еще раз сходил в туалет и к приходу проводника уже снова сидел на своей койке

- С добрым вас утречком, сэр, - сказал он: да, Линкольн с акцентом не ошибся. – Не желаете, заместо постельки снова сиденье?

- Именно! – Как прирожденному имитатору, Линкольну потребовалось усилие, чтобы подавить желание скопировать говор проводника.

Снова дав ему чаевые, Линкольн задал вопрос:

- Сколько еще до Денвера?

- Не боле двух-трех часиков, - ответил проводник.

Линкольн вздохнул. Он должен был прибыть в город на рассвете, а не поздним утром. Ладно, люди, которые должны были его встретить, наверняка имели представление о весьма отдаленной связи между расписанием и действительным прибытием поездов.

- Тогда позавтракать времени достанет, -- заключил он.

- Вполне, сэр, и с лихвой, - подтвердил проводник.

И Линкольн направился в вагон-ресторан. Он действительно был рад тому обстоятельству, что на поездах появились «гармошки» между вагонами, ведь еще буквально несколько лет назад переход из одного трясущегося вагона в другой был достаточно рискованным предприятием: не один человек до этого находил свою смерть под колесами, соскользнув в пространство между вагонами, а мелкая угольная пыль, бьющая в лицо и сажа, толстым слоем оседающая на него – это было меньшее, чего следовало ожидать.

После яичницы с ветчиной и кофе с булочками, мир казался уже не таким хмурым. Прерии уступили место предгорьям. Локомотив с пыхтением забрался вверх на очередной холм, а затем, словно скинув с себя непосильный груз, весело покатился вниз по его противоположному склону.

Проносящиеся мимо огромные валуны и деревья являли собой волнительное зрелище, даже при том, что как знал Линкольн, на таких вот спусках случалось достаточно много аварий.

Наконец, с почти трехчасовым опозданием поезд въехал в Денвер. Вокзальчик оказался маленьким и неопрятным. Широкая полоса пустого пространства по другую сторону от колеи, как слышал Линкольн, должна однажды была превратиться в современный, сделанный по последнему слову техники, вокзал. Ну а пока это был всего лишь пустырь, который и в самом ближайшем будущем останется пустырем, заросшим распустившимися полевыми цветами и бурьяном.

- Денвер! – Прокричал проводник. – На выход!

Линкольн сунул текст с речью в кожаный чехол-трубку, подхватил свой объемный саквояж и стал выбираться из вагона. После нескольких дней, проведенных в поезде, твердая земля, казалось, дрожит под ногами – наверное, точно такое ощущение испытывают матросы, только что сошедшие на берег. Он надвинул на голосу свой цилиндр и огляделся.

Посреди обычных вокзальных сцен – членов семейств, с криками радости встречающих своих родных, банкиров, приветствующих капиталистов еще громче (но вряд ли искренней) – Линкольн заприметил парочку мужчин в потрепанных костюмах, у которых был вид шахтеров, одевшихся в свои лучшее, а может, даже вообще единственное, выходное платье. Линкольн определил их как людей, с которыми он должен был встретиться еще до того, как они начали целенаправленно пробираться сквозь толпу к нему.

- Мистер Макмаган и мистер Кавано, я полагаю? – Произнес он, ставя на землю саквояж, чтобы протянуть свою правую руку.

- Совершенно верно, мистер Линкольн, - ответил один из встречающих, мужчина с рыжими усами. – Я – Джо Макмаган, а Кавано вы можете называть просто Фрэд...

Его рукопожатие было крепким и уверенным.

- ...Ежели не приглашаете на званый ужин, - согласился с Макмаганом Кавано.

Он был на парочку дюймов выше своего товарища, а на его подбородке красовался шрам - вероятней всего, наследие поножовщины в трактире. Оба мужчины, казалось, абсолютно естественно чувствовали себя с револьвером на правом боку. Линкольн бывал на Западе достаточное количество раз, чтобы привыкнуть к этому.

- Пойдемте, сэр, - проговорил Макмаган. – И позвольте, я вам помогу.

Он взял саквояж Линкольна.

- Мы сейчас отвезем вас в гостиницу, чтобы вы чуток освежились да покемарили, если хотите. Эти поезда, они, конечно, очень удобные, но навряд ли в них можно выспаться.

- Они лучше, чем раньше, - ответил Линкольн. – Я подумал об этом, когда проводник пришел стелить мне койку. Но вы правы – они еще далеки от совершенства.

- Тогда пойдемте, - повторил Макмаган. – Амос ждет нас в коляске.

Выйдя из здания вокзала, они прошли мимо нищего - мужчины средних лет с сединой, пробившей бороду. От ног его, отрезанных выше колена, остались культи. Линкольн пошарил по карманам, нашел двадцатипятицентовик и бросил его в кружку, стоявшую на земле рядом с нищим.

- Спасибо тебе, добрый человек, - напевно начал нищий, но затем его глаза – глаза, знавшие много боли и, судя по желтоватым прожилкам на белках, видевшие не меньшее количество виски – расширились от удивления, когда он узнал жертвователя.

Нищий сунул руку в кружку, выудил оттуда двадцатипятицентовк и швырнул им в Линкольна. Монета ударилась тому в грудь и со глухим звяканьем упала в грязь.

- Будь ты проклят, сукин сын! Я от тебя ничего не приму! – Зарычал безногий. – Ежели б не ты, я б до сих пор на своих двух ходил, а не доживал свой век калекой.

Фрэд Кавано взял Линкольна под руку и потянул его прочь.

- Не обращайте внимания на Тэдди, - сказал он, стараясь перебить проклятия нищего, несшиеся ему вдогонку. – Когда он набирается дешевого шмурдяка, он даже не соображает, что городит.

- О нет, он прекрасно понимает, о чем говорит, - губы Линкольна вытянулись в ниточку. – Я эту песенку слышал уже много-много раз. Люди, которые пережили столько бед во время Войны за Отделение, винят в этом меня. Полагаю, они имеют на это право. Я также виню себя, хотя они вряд ли найдут в этом утешение.

Амос, ожидавший их, сидя на козлах коляски, во всем походил на Кавано с Макмаганом, словно брат-близнец. Он хлопнул вожжами, и лошади с цоканьем потянули коляску по улице. Из-под их копыт и колес коляски полетела грязь. Не смотря на все богатства, которые приносили Денверу близлежащие шахты, город не мог похвастаться ни единой мощеной дорогой. По сточным канавам бежали потоки воды, жилые кварталы утопали в тени деревьев. Большинство домов, в частности, и общественных зданий, было сложено либо из яркого красного кирпича, либо из местного желтого, что придавало городу приятный красочный вид.

Улицу наполняли шахтеры в рубахах без воротников и в синих комбинезонах вперемежку с деловыми людьми – такое знакомое зрелище, одинаковое что для Чикаго, что для Нью-Йорке. Однако, нет – мгновение спустя Линкольн вынужден был переменить свое мнение – в Нью-Йорке и Чикаго на улице вряд ли встретишь вооруженного бизнесмена.

Когда он высказал это вслух, губы Джо Макмагана искривились в горькой усмешке:

- Вот у человека есть больше того, чем он того заслуживает, и он не считает, что должен поделиться с другими, у которых таких денег нет, мистер Линкольн. Так вот такой человек будет полным дурнем, если будет полагать, что те не захотят попытаться немножко перераспределить богатство, нравится ему это или нет.

- Это правда, - ответил Линкольн. – А также правдой есть то, что однажды это разделение снова может разорвать нашу страну на части. У рабского труда гораздо больше проявлений, чем те, которые до сих пор видим мы в Конфедеративных Штатах.

Амос переместил табачную жвачку за щеку, сплюнул и произнес:

- Точно, черт побери! Вот поэтому мы вас и пригласили – обговорить все это.

- Знаю, - Линкольн снова вернулся к созерцанию улиц, проплывающих мимо.

Шахтер, торговец, банкир – о классе, к которому принадлежал человек, и о его состоянии можно было судить по тому, как тот одевается. О положении женщин иногда судить было труднее. Определить, кто из них был беден, а кто – нет, трудности не составляло, а вот если женщина одевалась так, как будто сошла со страниц еженедельника «Фрэнк Леслиз Иллюстрэйтед», а красилась, как проститутка – как можно было определить, проститутка ли она на самом деле или жена какого-нибудь новоявленного шахтного барона? В Денвере такая разница была менее ощутима, чем дальше на восток. Именно на востоке по косметике можно было сказать о женщине все. Здесь же правила были несколько иными, и в том, что одна, а то больше женщин стали женами местных нуворишей, шагнув под венец прямиком с панели, не было ничего удивительного.

По богатству своего убранства отель «Метрополь» мог посостязаться с лучшими гостиницами страны.

- Вот мы и на месте, мистер Линкольн, - сказал Фрэд Кавано. – Здесь уютно, так что устраивайтесь и готовьтесь к вечерней речи. Вы не поверите, сколько народу хочет послушать, что вы скажете о труде в наше время.

- И они это от меня услышат, - ответил Линкольн. – А вот, что они подумают, когда услышат, в каком месте я остановился? Не примут ли они меня тогда за одного из эксплуататоров, которых они так ненавидят?

- Мистер Линкольн, в Колорадо вы не найдете никого, кто бы возражал против хорошей жизни, - ответил Кавано. – Что выводит народ из себя – так это то, что во имя того, чтобы горстка купалась в роскоши, остальные вынуждены добывать себе на хлеб насущный, зарывшись в грязь по уши.

- Я понимаю разницу, - проговорил Линкольн. – Но вы напомнили мне, что главное состоит в том, что так много людей в Соединенных Штатах, как фактически все белое население Конфедеративных Штатов, этой самой разницы не чувствуют.

Отель «Метрополь» отвечал всем разумным стандартам роскошной жизни, впрочем, как и тем стандартам, что выходили за рамки разумного. Вымывшись в горячей воде в оцинкованной ванне в конце коридора, съев на обед пару свиных отбивных, Линкольн не мог бы отказать себе в удовольствии поваляться в постели, даже если бы для этого пришлось лежать на ней по диагонали, чтобы не упираться ногами в изножье, но сначала нужно было дописать речь.

Он все еще занимался оттачиванием своей речи, забыв даже об ужине, когда в дверь постучал Джо Макмаган.

- Собирайтесь, мистер Линкольн, - сказал он с порога. – Сегодня вечером мы собрали для вас полный зал.

Обещанный зал, конечно, не блистал роскошью оперного театра невдалеке от отеля «Метрополь». Вообще-то, это был танцевальный зал, у одной из стен которого на скору руку был сколочен помост. Но как и обещал Макамаган, он был набит битком. Имея за плечами богатый опыт оценивания количества аудитории, Линкольн определил, что в зале находится более тысячи человек – большинство из них шахтеры и рабочие перерабатывающих заводов. Были здесь и фермеры, а также тут и там толпу разбавляли владельцы лавок и магазинов – все они стояли плечо к плечу, ожидая, что он им скажет.

Они разразились громкими и долгими приветственными криками, когда Макмаган представил его. Большинство из них были молоды. Молодежь считала его защитником труда в царстве капитала. Старшее поколение, как и тот нищий на вокзале, все еще обвиняло его за войну, а более всего, за поражение в ней. «Если бы я выиграл ее, я бы стал героем», - подумал он с горечью. –«Что с того? А если бы я родился женщиной, я стал бы домохозяйкой, или, что вероятней всего, - некрасивой старой девой».

Он надел очки и бросил взгляд на заметки, которые он набросал в поезде и в отеле.

- Еще поколение назад, - начал он, - я сказал, что дом, насильно разделенный надвое – на рабскую и свободную половину, непрочен. И он не устоял, хотя его разрушение произошло не тем способом, коего я желал.

О прошлом Линкольн говорил откровенно, не щадя себя.

- Конфедеративные Штаты и до сих пор не отказались от рабовладения, - продолжал он. – Ведь финансисты в Лондоне и Париже благоприятствуют росту их плантаций, железных дорог, сталелитейных заводов! Ведь капиталы мощным потоком продолжают течь в эту страну, и сколько же этого капитала, друзья мои, сколько его стекает с карнизов особняков богатеев, чтобы утолить жажду тех, кто живет в негритянских лачугах, живет едва ли лучше, чем неразумный скот, бок о бок с которым работают они на полях? Вы знаете ответ, и я знаю его.

- К черту этих проклятых ниггеров! – Выкрикнул кто-то из толпы. По толпе пробежали одобрительные выкрики.

Линкольн поднял руку.

- Я говорю и о белых людях, - ответил он. – Ибо нельзя разделить эти понятия на две части, отделить их друг от друга – уж по крайней мере, не в Конфедерации Южных Штатов. Потому что, если белый рабочий дерзнет там прийти к своему боссу и рассказать правду, коя состоит в том, что он не получает достаточно на жизнь, босс ответит ему: «Живи на то, что дают и смирись, или я на твое место поставлю негра, и тогда тебе придется учиться жить без ничего».

- И что же с нашими Соединенными Штатами , которые, как казалось, остались полностью свободными, когда мятежники отделились от Союза? – Продолжил Линкольн. – Неужели мы, неужели вы все, сейчас свободны? Неужели мы, неужели вы все, можете пользоваться теми великими и славными достижениями свободы, которые, как полагали Отцы-основатели, будут принадлежать каждому гражданину нашей Республики по праву рождения?

Или мы снова возвращаемся к тем несчастливым условиям, в которых находились до Войны за Отделение? Разве наши капиталисты в Нью-Йорке, Чикаго и – да! – здесь, в Денвере, не с завистью ли смотрят на своих собратьев-конфедератов в Ричмонде, Атланте, в молодом и шумном Бирмингеме? Не желают ли они быть на месте этих своих собратьев?

Не становимся ли мы снова нацией, наполовину рабской и наполовину свободной, друзья мои? Разве капиталист не ест хлеб, добытый вашим потом, ровно так же, как рабовладелец получает его ценой – и вот вам слово в том качестве, о котором вы еще не задумывались – труда негров, коими он владеет. – Линкольн вынужден был остановиться, потому что его слова потонули в хоре возмущенных голосов.

- Вы знаете свое положение, условия, в коих живете, - продолжил он, когда аудитория немного поутихла. – Говорю вам: вы и только вы знаете правду. В этой стране было время, когда человек, проработав наемных рабочим год, работал на себя – год следующий, а на третий год мог сам уже нанимать рабочих. Эти дни, боюсь, остались в прошлом. На железных дорогах, на шахтах, на фабриках один человек – магнат, а все остальные гнут спины на него. И если вы придете к своему боссу и скажете ему, что у вас недостаточно денег на жизнь, ваш босс скажет вам: «Живи на то, что дают и смирись, или я на твое место поставлю китайца или итальянца, или еврея, и тогда тебе придется учиться жить без ничего».

По толпе пробежался шумок, гораздо по-своему более пугающий, чем недавние гневные выкрики. Гнев недолговечен, а сейчас Линкольн заставлял их думать. Мысль давала всходы гораздо медленней гнева, но всходы эти были намного более долговременными – они не распускались пышно, чтобы тут же в одночасье увянуть.

- И что же нам делать, Эйб? – Прокричал шахтер с с лицом, так и не отмытым до конца от угольной пыли после долгого дня в забое.

- Что делать? – Повторил Линкольн. – Демократы имели свой шанс, и правление их было долгим – со времен моего президентства и до инаугурации президента Блейна в минувшем месяце. Сделали ли они хоть что либо, чтобы хоть как-нибудь помочь рабочему человеку?

Он усмехнулся, слыша, как сотни глоток выкрикивают: «нет!».

- И Блейн – тоже, хотя видит Бог, я желаю ему всего самого наилучшего, получает часть прибыли от железных дорог. И что тогда труд надеется получить от него, я не знаю.

Но я знаю вот что, друзья мои: когда Соединенные Штаты были разделенным домом, они были разделены и разделились географически. Теперь же ничего подобного нам не предстоит. Капиталисты не смогут отделиться от нас, как это сделали рабовладельцы. Если мы неудовлетворенны собственным правительством и тем, как оно обращается со своими гражданами, у нас есть революционное право и обязанность свергнуть его и заменить тем правительством, которое будет лучше отвечать нашим нуждам – именно так поступили наши предки во времена Георга III.

Ответом на эти слова был шквал аплодисментов. Люди затопали там, что пол начал сотрясаться под ногами Линкольна. Кто-то выстрелил в воздух из пистолета - оглушительно громко в замкнутом пространстве зала. Линкольн поднял вверх две руки. Медленно, понемногу, в зале восстановилась тишина. И в эту тишину он и заговорил:

- Я не призываю к революции. Я молюсь, чтобы в ней не оказалось необходимости. Но если старый порядок не уступит место справедливости, он будет сметен. Это не угроза, это не более, чем предупреждение человека, видящего приближающуюся бурю. Люди могут спрятаться от нее в убежище или выбежать наружу, чтобы возрадоваться ей – это все зависит от них. Вы, друзья, именно вы – эта самая буря. А что произойдет далее – это уже дело капиталистов. – С этими словами Линкольн покинул трибуну.

Джо Макмаган хлопнул его по спине.

- Это было сильно, мистер Линкольн, - сказал он. – Не то слово, как сильно!

- Спасибо, - ответил Линкольн, возвышая голос, чтобы его голос не потонул в несмолкаемом реве толпы.

- Хочу спросить вас кое о чем, мистер Линкольн, - проговорил Макмаган и, получив утвердительный кивок головой со стороны собеседника, нагнулся ближе, чтобы только бывший президент смог его услышать. – Вам когда-то попадались книжки одного парня, которого зовут Маркс, мистер Линкольн? Карл Маркс?

Линкольн улыбнулся в ответ:

- Конечно же, я читал его.

- Сэм! – В голосе Клея Херндона появились язвительные нотки. – Сэм, опять в облаках витаешь?

- Дьявол, именно! – ответил Сэмюель Клеменс, хотя реплика его друга действительно вернула его в реальность тесной конторы «Сан-Франциско Морнинг Колл». – Пытался придумать что-то для завтрашней передовицы и понял, что я так же выжат досуха, как и пустыня между Великим Соленым Озером и Вирджиния-сити . Ненавижу писать передовицы, ты же знаешь!

- Да, раза два-три ты об этом говорил. – Теперь в голосе Херндона послышалась хитринка, которая так хорошо вязалась с лицом этого репортера, выглядевшем так, как будто бабушка его по материнской линии была лисой. Черты его были острые и умные, цепкие зеленые глаза, казалось, ничего не упускали и ко всему относились без излишнего пиетета, а шапка из рыжих волос на голове лишь усиливала сложившееся впечатление.

От шпильки он все же не удержался и добавил:

- Или раз сто-двести.

- И это правда, - бросил Клеменс, пробегая пальцами по своей непослушной темно-русой шевелюре. – Ты хоть имеешь представление о том, какое это напряжение на человеческий организм – сочинять на заказ каждый божий день длиннющие колонки для передовиц при том, что это всегда должно быть нечто новое, невзирая на то, есть ли хоть что либо, о чем можно написать, или нет. Если бы у меня были мои земли в Теннеси…

Херндон вытаращил глаза.

- Сэм, Христа ради, если уж на то пошло, прочти мне лекцию по передовицам, но избавь меня от земель в Теннеси. В этой истории столько же свежести, сколько и в соленой говядине, которую везли вокруг мыса Горн.

- Знаешь ты кто? – Ответил Клеменс, в голосе которого раздражение смешалось с неприкрытой веселостью. – Ты зубоскал. Зубоскал и ничего более! Сорок тысяч акров прекрасной земли, на которой есть один бог знает сколько кедров, угля, железа, а может быть, золота с серебром – и все это принадлежит моей семье.

- В данное время эти земли находятся в другой стране, - напомнил ему Клей Херндон. – И Конфедеративные Штаты исчезать никуда не собираются.

- Да, было то давным-давно, совсем в другой стране, к тому же девка та давно в земле, - проговорил Клеменс, поглаживая усы .

Херндон недоуменно посмотрел на него. Как бы ни был умен его друг-репортер, он не отличил бы Марло от банальных бульварных куплетов.

- Как скажешь, - проговорил он. – А не пойти ли нам в «Мартинз» пообедать?

- Вот это дело! – Клеменс с энтузиазмом вскочил со стула и нахлобучил на голову шляпу. – Для меня хорош любой повод не работать.

- Если б не это, - он с любовной нежностью погладил по потрепанной обложке старого томика Американской энциклопедии, лежавшего на его столе, - то даже не представляю, как бы мне вообще удавалось выступать в защиту чего-либо или против чего либо каждый божий день. Как будто людям, черт возьми, нужно так много мнений или есть хоть какое-то дело до этих самых мнений! Я растрачиваю свое обаяние на утренний... э-э... – вот, что я делаю .

Херндон достал свои карманные часы.

- В данный момент ты растрачиваешь свое обаяние, сотрясая полуденный воздух, и с успехом занимаешься этим вот уже десять минут. Так что, если мы не поторопимся, то в «Мартинз» может не оказаться свободного столика.

Клеменс последовал за другом на улицу. В Сан-Франциско стоял апрельский полдень – не слишком прохладный, Нои не слишком теплый, солнце лучилось с ясного, но все же подернутого дымкой неба. Такая погода с равным успехом могла стоять и в августе, и в ноябре, и в феврале. Для Клеменса, который вырос в условиях настоящей смены времен года, даже по прошествии двадцати лет, проведенных здесь, эта постоянная вечная весна казалась чем-то странным.

Когда же он поделился этими соображениями с Херндоном, то лишь фыркнул:

- Не нравится? Так поезжай на юг, во Фресно. Там всегда стоит июль, к тому же это июль посреди пустыни.

Когда на столе перед Сэмом Клеменсом появились баранья отбивная, жаренный картофель и стакан виски, он с удовлетвореньем отметил, что жизнь налаживается. Виски он выпил залпом и заказал еще стаканчик, а когда подали и тот, его он тоже опрокинул в глотку, провозгласив при этом ехидный тост:

- Ну, за ежедневный тяжкий труд!

Клей Херндон снова фыркнул:

- Это я тоже слышал примерно столько же раз, сколько и о землях в Теннеси, Сэм. Чем бы ты, черт побери, занялся, если бы не управлял «Морнинг Колл»?

- Будь я проклят, если знаю, - ответил Клеменс. – Наверное, писал бы рассказы и продавал бы их – кто знает? Когда после поражения в войне разразилась Большая паника 63-го, и это все продолжалось и продолжалось, весь мир перевернулся с ног на голову. Мне жутко повезло, что у меня было хоть какое-то место, и я знал это. Поэтому я вцепился в него, как пиявка.

О, если бы мне удалось контролировать ход событий! - рассмеялся он. – Но это, как я полагаю, имело такую же вероятность, как и то, что мормоны добровольно отказались бы от своих гаремов.

Херндон в потреблении виски от Клеменса не отставал.

- Хорошо, предположим, ты не был бы газетчиком, чем бы ты тогда занялся?

- Ну, я был старателем, даже когда-то разбогател, что абсолютно то же самое, что быть почти влюбленным, и я также был лоцманом на Миссисипи, но если бы я хотел вернуть все это, то мне пришлось бы принять гражданство Конфедерации.

- А почему нет? – Спросил Херндон. – Ведь тогда у тебя появился бы еще один шанс вернуть себе земли в Теннеси.

- Нет уж, спасибо.

Сэму случилось недолго послужить в конфедеративном полку, который действовал – или, вернее, неумело пытался развить хоть какую-то деятельность в Миссури. Штат так и остался в Союзе – не в последнюю очередь потому, что большинство конфедератских войск в том районе в такой же мере были абсолютно непригодны ни для чего. Он никому не рассказывал об этом – мало кто в США из тех, кто тогда имел хоть какое-то отношение к противной стороне, распространялся на эту тему.

Спустя немного времени он продолжил:

- У них не слишком уж хорошая репутация – сравнимая с тем, что ты назвал бы «скунс на пикнике».

Херндон рассмеялся:

- Тебе действительно удаются меткие фразочки, Сэм. Должен отдать тебе должное. Может быть, в конце концов тебе все-таки стоит написать книжку. Полагаю, люди будут покупать ее.

- Может быть, - Такой ответ Сэма мог означать только «нет». – Не видывал писателей, которые живут за счет доходов от земли, а ты? К тому же мне потребовалось бы кое-какое время, чтобы понять, что такое постоянная работа, да и я уже с головой втянулся в то дело, которым занимаюсь. Я верил обещаниям, когда я был старателем, но я тогда еще был совсем еще мальчишкой. Я больше уже не мальчишка.

- Ну, хорошо-хорошо, - Херндон поднял руку в примирительном жесте.

Он взглянул на свою тарелку, будто бы удивляясь тому, что заказанный им бифштекс вдруг испарился. Стакан, впрочем, тоже был пуст.

- Еще по стаканчику на дорожку?

- Нет, если мы хотим еще хоть что-то успеть сделать сегодня днем. Нет, ну если ты хочешь слушать, как я храплю на соседнем столе – тогда это другое дело.

Клеменс вскочил на ноги и положил на стол двадцатипятицентовик и маленький сияющий золотой доллар. Херндон выложил полтора. После этого они покинули «Мартинз» - прекрасное местечко для тех, кто мог позволить себе трапезничать здесь - и направились обратно, в редакцию «Морнинг Колл».

Когда они вошли в контору, дин из младших репортеров, Эдгар Лири двинулся к ним, размахивая тонким листком телеграммы. Он просто подпрыгивал от волнения.

- Посмотрите сюда! Посмотрите сюда! – В его черной бороде застряли хлебные крошки – свой обед он принес в редакцию с собой в пакете. – Еще и пяти минут не прошло, как поступило, клянусь!

- Если ты перестанешь обмахивать меня телеграммой, словно опахалом, то я смогу ее прочесть, - сказал Клеменс.

Лири, однако, продолжал размахивать телеграммой, словно флагом, и тогда Сэм вырвал ее из его рук с криком:

- Да дай же мне ее, черт тебя раздери!

Он развернул ее правильной стороной и начал читать. Чем дальше он читал, тем выше взбирались его кустистые брови. Закончив чтение, он передал ее Клею Херндону со словами:

- Кажется, в конце концов у меня есть материал для передовицы.

Херндон быстро пробежал глазами текст телеграммы, его губы сложились в безмолвном свисте.

- То, что здесь написано, не просто материал для передовицы, Сэм. Это нечто большее. Дело пахнет керосином.

- Думаешь, я не понимаю? – Отозвался Клеменс. – Однако, с этим я ничего не могу поделать. В отличие от передовицы. Поэтому я напишу ее и дам возможность остальному миру катиться к черту. Ты когда-нибудь замечал, насколько прекрасно позаботиться о том, чтобы мир покатился к черту, вне зависимости от того, нравится это кому-либо или нет?

Он вытащил сигару из кармана жилетки, откусил ее кончик, зажег о каблук своего башмака спичку, прикурил и швырнул спичку в сияющую бронзой плевательницу, на которой виднелись следы не попавших в нее плевков. Затем он прошел к своему столу и вытащил Атлас мира Джорджа Ф. Крэма. Быстро пролистал, нашел нужную страницу.

Его палец прочертил линию. Херндон и Лири заглядывали ему через плечо – один слева, другой справа. Херндон снова свистнул.

- Да, дело очень сильно пахнет керосином, - проговорил он. – Еще сильнее, чем я думал.

- Это факт! – Клеменс захлопнул атлас со звуком, настолько похожим на ружейный выстрел, что Эдгар Лири аж подпрыгнул.

- Идет беда, открывай ворота, - в голосе Сэма прозвучало мрачное предчувствие. – Однако мне по крайней мере не нужно беспокоиться о том, что писать сегодня днем, поэтому я так же счастлив, как любопытный наблюдатель в Гонолулу, если хотя бы половина из того, что рассказывают о Сандвичевых (старое название Гавайев) островах, правда.

Он обмакнул перо ручки в чернилах и начал писать.

«Если телеграммы не лгут – а по опыту мы знаем о торжественной клятве господ Вестерна и Юниона о том, что по их телеграфным проводам позволено проходить только правде и ничему более, и о той бдительности, с коей они охраняют их от всяческой неправды, и мы естественно говорим, что опыт нас не подводит, ибо согласно нашей великой и славной Конституции, каждый может говорить все, что ему заблагорассудится – так вот, если все это правда, то, сдается, Его Мексиканское Величество убедили продать северо-западные провинции Чихуахуа и Сонору Конфедеративным Штатам за сумму в три миллиона долларов.

О, это замечательная новость по нескольким пунктам, как пишут законники в обвинительных заключениях. Первый и наиглавнейший из них, лежащий на поверхности – это чувство удивления, поднимающееся в груди тех, кто знаком с вышеуказанными провинциями хотя бы в малейшей степени, когда они узнают о том, что кто-либо, за исключением разве что Владыки Преисподней, рассчитывающего расширить свои адские владения вследствие нынешнего их перенаселения, захотел бы купить их хоть за какие-либо деньги – не то что за такую необычайно щедрую сумму.

Но, как сказал один несчастный, умудрившийся сесть на иглу: «Она куда толще, чем кажется на первый взгляд". Смотрите, друзья: главной статьей экспорта Мексики помимо самих мексиканцев, придающих нашему Золотому Штату особое очарование, если выражаться абсолютно точно – о чем в конце концов, и упоминать не стоит – это ее долги. Она должна Британии, она должна Франции, она должна Германии, она должна России - немалое достижение! Ей удалось не задолжать разве что королевству Польскому - и то просто потому, что это королевство исчезло с географической карты еще до возникновения Мексики.

А когда бедная страна в долгу перед страной сильной или перед массой сильных стран, разве в наше просвещенное время это не есть быстрейший способ привлечь к своим берегам канонерки, подобно стаям стервятников, как в том Максимилиана могут заверить турецкие хедивы, если он только их спросит? Было время, когда Соединенные Штаты, вооруженные Доктриной Монро, защищали обе Америки от посягательств европейских монархов, ростовщиков и другой подобной им публики, но в нынешнее время Доктрина Монро так же мертва, как и ее создатель, застреленная в сердце в ходе Войны за Отделение.

Поэтому Мексиканской Империи нужны наличные деньги, чтобы продолжать оставаться Мексиканской Империей или по крайней мере, оставаться ее сокращенной редакцией. Таким образом, с точки зрения Максимилиана продажа Чихуахуа и Соноры обретает некоторый смысл, но он явно идет напролом и добивается сделки во что бы то ни стало. Остается разрешить вопрос, зачем Конфедеративным Штатам понадобилось покупать две провинции, как бы алчно не жаждал мексиканский император продать их.

Владея Техасом, Конфедерация уже, как кажется, имеет в избытке, даже в переизбытке, жаркие, бесполезные земли, коих ей хватит еще на сто лет вперед. У Соноры, правда, есть одно достоинство, коего нет у Техаса – не то, чтобы достоинство, коего лишен Техас, было неким чудом – она выходит к Калифорнийскому заливу, в то время, как Чихуахуа соединяет ее с остальной территорией КША. С этими новыми приобретениями Конфедеративные Штаты, как и США раскинутся «от моря до сияющего моря» (переводчик не берет на себя ответственность утверждать, что данная фраза не находилась в обиходе в указанное время, но все же популярной она стала немного позднее, когда прозвучала в куплетах патриотического гимна «Прекрасная Америка», написанного Кэтрин Ли Бейтс в 1893 году), а главное, оседлают железную дорогу от одного сияющего водоема к другому сияющему водоему. Стоит ли это трех миллионов долларов? Пит Лонгстрит думает, что да.

Но мы еще посмотрим, как на эту сделку посмотрит новая вашингтонская администрация. Нет никакого сомнения в том, что любое из предшествующих правительств – да позволит мне читатель выйти немного за рамки темы – покорно бы проглотило факт сделки – примерно так же покорно, как бык идет под нож коновала, который превратит его в вола. Ричмонд, Лондон, Париж и Оттава создали прекрасное стойло, в которое загнаны Соединенные Штаты.

Но наш Джеймс Дж. Блейн, избранный в большей мере за то, что великолепно рыл копытом землю и громогласно фыркал, не покажет ли он всему миру, что вся эта демонстрация была не более, чем жалким обманом и жульничеством? И даже, если все это было жалким обманом и жульничеством, посмеет ли он признать это, зная, что если он вынужден признаться в слабости, даже если эта слабость совершенно ясна и очевидна, ведь он станет посмешищем и объектом для презренья не только в столицах зарубежных государств, но в глазах миллионов разочарованных граждан, которые привели его в Белый Дом, чтобы он вновь вернул Америке гордость и силу, и которые с равным рвением отошлют его обратно домой с волочащейся на веревочке консервной банкой, если он не справится с заданием? Наш взгляд на данный вопрос, что скорее всего, необходима осторожность, и остается надеяться, чтобы на этот раз наше хорошо известное репортерское всеведение не оправдается в действительности».

Вздохнув, Клеменс отложил ручку и затряс кистью руки, пытаясь вернуть ей чувствительность.

- Хочу купить одну из этих печатных машинок, которые поступили в продажу. – Произнес он.

- Хорошая идея, - отозвался Клей Херндон. – Они весят не более ста фунтов. Как раз та вещь, которую можно будет взять с собой для записи речи мэра или с ее помощью писать репортаж о пожаре – так даже лучше.

- За ними будущее, поэтому можешь зубоскалить, сколько тебе заблагорассудится, - сказал ему Клеменс. – К тому же, если бы у меня была одна такая машинка, наборщики могли бы нормально разбирать те материалы, что я им даю.

- А вот то, о чем ты сейчас говоришь – это совсем другое дело, - Херндон вскочил из-за своего стола и подошел к Сэму. – Уж мне-то не составляет трудности... почти не составляет... читать твои писульки. Но сегодня ты действительно чиркал без остановки. И что же ты там накрапал?

Клеменс без слов передал ему исписанные листы. У Херндона было прекрасно развито политическое чутье или просто он обладал достаточной долей проницательности, чтобы ухватить за хвост идею, если допустить, что это не одно и то же. И если он думал так же, как и Клеменс...

Он не проронил ни слова до тех самых пор, пока не дочитал до конца. Затем, медленно кивнув, отдал текст передовицы Сэму.

- Да, сильно, - сказал он. И главное, в самую точку! Когда я в первый раз глянул на телеграмму, я тоже подумал о портах на тихоокеанском побережье, но я как-то упустил из виду, что чтобы извлечь из них хоть какую-то пользу, мятежникам потребуется железная дорога.

- А как насчет Блейна? – Спросил Сэм.

- И здесь я с тобой согласен, - ответил Херндон. – Если он это проглотит, никто потом его всерьез воспринимать не будет. Но будь я проклят, если знаю, что он может сделать, чтобы все это остановить. Как думаешь, что нас ждет, Сэм?

- Что думаю я? – Задумчиво повторил вслед за ним Клеменс. – Я думаю, что нас ждет война.

Генерал Томас Джексон вышел из своего кабинета в Военном Департаменте, который помещался в Мекэникс-Холле, взобрался на лошадь и двинулся на восток мимо Капитолийской площади по направлению к резиденции президента на Шоко-хилл – некоторые люди, принадлежавшие к его поколению, до сих пор называли его Белым Домом Конфедерации, хотя люди помоложе пытались позабыть о том факте, что КША когда-либо были частью США. Окружавший генерала Ричмонд кипел жизнью. По брусчатке мостовой с клацаньем проносились экипажи с лакеями-неграми в изысканных ливреях, застывшими, словно статуи на задках. Возницы фургонов, груженных зерном, железом, табаком или хлопком, громко проклинали, по чем свет стоит, кучеров экипажей, которые не давали им проезда. На тротуарах юристы и мотористы, дамы и рабы, державшие над ними зонтики, чтобы защитить их нежную кожу от лучей весеннего солнца, вытанцовывали выработанный временем менуэт, целью которого было, кто уступит дорогу, и кто пройдет первым.

Мужчина средних лет, хромавший вдоль дороги, при виде Джексона в приветствии коснулся поля своей фетровой шляпы и прокричал:

- «Стоунволл» - «Каменная стена» !

Джексон торжественно ответил на приветствие. Вскоре прозвучало еще одно приветствие, и вновь он коснулся рукой поля своей шляпы. Его наполнило чувство мрачного удовлетворения. Не только те, кому удосужилось служить с ним, но и простые люди помнили и ценили то, что он сделал для них в Войне за Отделение. В мире, где память была чем-то кратковременным, а благодарность – чем-то еще более мимолетным, такое отношение людей играло отнюдь немалую роль.

Президентский особняк окружала железная ограда. У ворот часовые в великолепных новых ореховых мундирах застыли по стойке «смирно».

- Генерал Джексон, сэр! – Хором прокричали они, они отдали честь настолько четко и слитно, что, казалось, они были отлиты по единому образцу на одном и том же заводе.

Джексон добросовестно отдал ответную честь. Без сомнения, часовые были хорошими солдатами и будут храбро сражаться, если потребуется. Когда же он сравнил их с теми сухопарыми «дикими котами», которыми он командовал в Войне за Отделение, он нашел в часовых много изъянов. Правда, он был достаточно честен с самим собой, чтобы попытаться понять, лежала ли вина за это на них или на нем самом. Чуть ранее в этом году ему исполнилось пятьдесят семь, и на фоне серости сегодняшних дней минувшее представлялось в лучших и более ярких тонах. С каждым новым годом это впечатление лишь усиливалось.

Он проехал в ворота к крыльцу президентского дома. К нему поспешили несколько рабов. Один из них придержал морду лошади, пока генерал спешивался, а затем привязал животное к чугунному столбу перед зданием. Джексон швырнул ему пятицентовик. Раб поймал маленькую серебряную монету со словами благодарности.

Невдалеке стояло запряженное двумя конями ландо, которое он никогда прежде не видел. Кучер, белый мужчина, сидел на козлах и в ожидании хозяина читал газету. То, что кучер был белым, дало Джексону ключ к пониманию того, кем может оказаться пассажир данного экипажа, особенно в сочетании с незнакомой каретой.

И точно, в дверях президентской резиденции показался Джон Хэй , выглядевший в своем черном костюме с просторным пиджаком элегантно, хоть элегантность эта скорее больше подходила для похорон. Новоназначенный посланник Соединенных Штатов был мужчиной на удивление приятной наружности, лет пятидесяти, в темно-русых волосах и бороде которого отсвечивали серебром седые пряди. Он чопорно и скупо поклонился.

- Добрый день, генерал, - поприветствовал он Джексона. Вежливо, но холодно.

- Ваше превосходительство, - тем же тоном ответил ему Джексон.

В свои молодые годы Хэй работал секретарем при Аврааме Линкольне. Уже само по себе, это превращало его в объект подозрений со стороны Конфедеративных Штатов, но вследствие этого также он был одним из немногих республиканцев хоть с каким-то опытом работы в исполнительной власти. Джексон надеялся, что именно эти соображения были причиной того, что президент США Блейн назначил его посланником в КША. Если же это было не так, то подобное назначение очень близко подходило к той опасной меже, за которым стояло оскорбление.

Кустистые выразительные брови Хэя дернулись.

- Я не удивлюсь, генерал Джексон, если наши визиты к президенту Лонгстриту имеют своим основанием одну и ту же причину, - произнес он.

- Вот даже как? И что же это за причина?

Джексон подумал, что Хэй со всей очевидностью прав, но показывать этого не желал. Чем меньше враг знает, тем лучше. А если кто-нибудь в Ричмонде думает, что Соединенные Штаты не враг, то он дурак.

- Вы прекрасно знаете, что это за причина, - теперь с словах Хэя зазвучал металл. – Причина под названием Чихуахуа и Сонора.

Конечно же, он был прав: он мог быть врагом и республиканцем-негролюбом, что в Конфедерации было синонимичными понятиями, но дураком он не был.

- Не понимаю, как частная сделка между Мексиканской Империей и Конфедеративными Штатами Америки может стать предметом беспокойства со стороны Соединенных Штатов, - ответил Джексон.

- Не будьте лицемером, - резким тоном произнес Хэй. – Президент Лонгстрит целых два часа умащивал меня, но я уже устал от этого. Если Вы не понимаете, каким образом добавление нескольких сотен миль к нашей общей границе касается нас, сэр, тогда вы не достойны носить на воротнике эти оплетенные звезды.

Не дав Джексону возможности ответить, он взобрался в свое ландо. Негр, который до этого обслужил генерала Конфедерации, отвязал лошадей, кучер отложил газету и хлестнул поводьями, и экипаж, стуча колесами по мостовой, укатил прочь.

Джексон даже не повернул головы, чтоб посмотреть вслед нему. Дипломатия – это не его забота, по крайней мере, не непосредственная – он вступал в дело, когда она оказывалась бессильна. Прямой, как палка, он скорым шагом прошел вверх по лестнице президентского особняка.

Руководитель аппарата президента Лонгстрита Джилберт Моксли Соррел поприветствовал его сразу за дверями.

- Доброе утро, генерал Джексон, - поприветствовал он визитера тоном, в котором звучала такая же настороженность, которую Джексон уже слышал в голосе Хэя.

- Доброе утро, - Джексон попытался сделать свой голос абсолютно нейтральным.

- Президент встретится с вами сей же час, - Джексону показалось, что Соррел сделал излишнее ударение на слове «президент». Глава президентского аппарата с начала Войны за Отделение служил под началом Лонгстрита и продолжал служить все то время, в течение которого Лонгстрит и Джексон на должностях командующих корпусами под командованием Ли были в некоторой степени соперниками, оставаясь при этом товарищами. И все прошедшие годы Джексон видел, что Лонгстрит не забывает о былом соперничестве, а то, о чем помнил Лонгстрит, помнил и Моксли Соррел.

Не зная, о чем говорить, Джексон просто молчал, покуда Соррел заводил его в кабинет президента Лонгстрита.

- Господин Президент, - поздоровался Джексон и отдал честь.

- Присаживайтесь, генерал, присаживайтесь пожалуйста, - Джеймс Лонгстрит указал рукой на мягкое кресло, обитое темно-бардовым узорчатым бархатом. Несмотря на мягкие подушки, Джексон сел так же прямо, как сидел бы на табуретке –словно аршин проглотил. Лонгстрит привык к этому обычаю генерала, и поэтому никак его не прокомментировал. Он только спросил:

- Мне приказать ниггеру принести вам кофе?

- Нет, благодарю вас, сэр. – По своему обычаю Джексон сразу же перешел к делу. – По пути сюда я повстречался с мистером Хэем. Если его манера поведения отражает реальное положение вещей, Соединенные Штаты займут жесткую линию по отношению к нашим новым приобретениям в Мексике.

- Полагаю, что вы правы в этом, - Ответил Лонгстрит.

Он почесал подбородок. Его борода, в которой уже отчетливо была видна седина, достигала груди. Он был на несколько лет старше Джексона и хотя он по сравнению с генералом, главнокомандующим войсками Конфедеративных Штатов, несколько прибавил в теле, его фигура все еще излучала силу и мужественность .

- Республиканцы-негролюбы продолжают противиться самому факту нашего существования, мы у них, как колючка под хвостом. Как жаль, что Тилдена не переизбрали – тот бы не поднимал неуместную шумиху. Но мир таков, каков он есть, а не таком, каким мы хотели бы его видеть.

- Мир таков, каким хочет его видеть Господь, - заявил Джексон о том, что было ему очевидно.

- Да, конечно, но понять Его волю – это уже наше дело, - ответил Лонгстрит, и маска согласия, которую он натянул на свое лицо – в этом он был мастак! – никак не вязалась с его словами.

И прежде, чем Джексон смог разобраться в том, к чему клонит Лонгстрит, тот продолжил:

- И Чихуахуа с Сонорой – наши провинции, и наше дело, клянусь Богом! И клянусь Богом, мы сохраним их за собой, нравится это Соединенным Штатам или нет!

Джексон нахмурился.

- Ничего не знаю об этом, Ваше превосходительство. Я придерживаюсь мнения, что Армия Северной Вирджинии имеет некоторое маленькое отношение к вышеуказанной независимости. – Он задумался на мгновение, являя собой живую картину работающей мысли. – В голову почему-то приходит битва при Кэмп-Хилле .

При виде такого редкого для Джексона приступа игривости Лонгстрит позволил себе улыбку.

- Кэмп-Хилл был необходим, генерал, необходим, но, полагаю, его было мало. Без храбрости, проявленной нашими солдатами, Англия и Франция никогда не были бы в состоянии признать нашу независимость и силой заставить режим Линкольна принять нашу независимость.

- Это то, о чем я и говорил, сэр, разве не так? – Пророкотал Джексон.

Но президент КША лишь покачал головой на это.

- Нет, не совсем. Помните ли вы, сэр, что я несколько в большей степени имел отношение к военным уполномоченным от Соединенных Штатов, чем вы, когда мы выбивали условия, при которых каждая сторона отведет свои войска с территории дрогой.

- Да, помню, - согласился Джексон. – Я никогда не претендовал на то, что я дипломат, а генерал Ли не принадлежал к людям, которые назначают людей на должности, которым те не соответствуют.

Это был камень в огород Лонгстрита, который был настолько скользок, что с равным успехом мог бы стать республиканцем-негролюбом, живи он в Соединенных Штатах, а не в Конфедерации. Хотя скользкость Лонгстрит возможно воспринял как комплимент. Поэтому Джексон задал следующий вопрос:

- И что там было, сэр?

- А было там то, что каждый офицер-янки, с которым я говорил, клялся и божился на стопке Библий ростом с себя, что Линкольн никогда не прекратил бы войну, если бы он сражался только с нами, - ответил Лонгстрит. – Этот человек был фанатик, да он и сейчас остается фанатиком, который разъезжает по США, как Сатана из Книги Иова, поднимая бучу везде, где он появляется. Единственная причина, заставившая его прийти к убеждению, что Соединенные Штаты потерпели поражение – единственная причина, генерал – это было вмешательство Англии и Франции на нашей стороне. Без этого он продолжал бы войну, невзирая ни на какие наши успехи.

- У него бы лучше получилось, если бы он убедил своих генералов в правоте своего дела в той же степени, в которой он сам был убежден. – Заметил Джексон. – И на наше счастье, это ему не удалось.

- Да, на наше счастье, - Лонгстрит кивнул своей большой львиной головой. – Но не в этом дело. Дело в том, что англичане и французы в силу услуг, кои они оказали нам и могут оказать в грядущем, имеют к нам сильную и четко обозначенную претензию.

- Подождите, - Джексон отнюдь не кривил душой, когда говорил, что он не дипломат – ему требовалось некоторое время, чтобы вникнуть в суть вещей, которые становились очевидными для таких людей, как Лонгстрит, в мгновение ока. Но, как и в годы преподавания оптики, акустики и астрономии в Вирджинском Военном Институте, упорный анализ позволил ему добиться того, что он не мог ухватить сразу.

- Вы утверждаете, Ваше превосходительство, что мы до сих пор обязаны нашим союзникам и при формулировании нашей политики должны принимать во внимание их желания?

- Да, я это утверждаю. Как бы я хотел, чтобы это было не так, но дела обстоят именно таким образом, - ответил Лонгстрит.

Джексон хотел было что-то сказать, но президент поднял руку, призывая его к молчанию.

- Погодите, сэр, до тех пор, пока не ответите на один вопрос: слишком ли привлекает вас перспектива сцепиться с Соединенными Штатами по поводу мексиканских провинций в одиночку, без помощи?

- Это можно сделать, - незамедлительно ответил Джексон.

- Ни секунды в этом не сомневаюсь, но это не тот вопрос, который я вам задал, - отозвался Лонгстрит. – То, о чем я вас спросил – это сильно ли привлекает вас эта перспектива? Что предпочли бы вы – чтобы мы воевали против США сами по себе или все же в компании двух ведущих европейских держав?

- Последнее, конечно же, - признал Джексон. – Соединенные Штаты всегда были больше. У нас сейчас больше людей и намного больше фабрик, чем в самых моих смелых мечтах, но они все равно больше. Если когда либо у них появятся лидеры и дух, соответствующие их ресурсам, они станут грозным врагом.

- Я так же оцениваю ситуацию. – Лонгстрит забарабанил пальцами по своему рабочему столу. – А Блейн, как и Линкольн, когда речь заходит о нашей стране, чувства меры не знает. И если таков будет его выбор – а я думаю, что случится именно так – он доведет свою страну до исступления, очень быстро настроив ее против нас. А это меня беспокоит. Что также беспокоит меня – так это цена, которую предъявили Лондон и Париж для возобновления нашего союза. И именно необходимость взвесить эти соображения относительно друг друга и есть причиной того, что я сегодня пригласил вас.

- Цена за продолжение дружбы? И какую цену назначили британцы с французами за то, чтобы сделать то, что и так явно в их интересах? – Задав этот вопрос, Джексон дал понять свою дипломатичность.

- О, конечно, - после паузы произнес он. – Они намереваются оказать на нас давление, чтобы мы отказались от одного специфического института, который мы практикуем.

- Именно так! – Согласился Лонгстрит. – Как и британский, так и французский посланники дали совершенно недвусмысленно понять, что их правительства не окажут нам помощи в случае конфликта с Соединенными Штатами, если мы заблаговременно не согласимся освободить рабов не позднее, чем через год после окончания военных действий. По этому вопросу они действуют согласованно, и судя по всему, они твердо намеренны делами подтвердить свои слова – не то, что ранее, как бы нам не хотелось обратного.

- Ну и пусть! – Прорычал Джексон в таком гневе, как будто Британия и Франция были врагами, а не наилучшими друзьями Конфедерации. – И пусть! Мы накостыляем янки и после этого будем делать то, что мы посчитаем нужным.

- Уверяю вас, генерал, я от всей души восхищаюсь силой вашего духа, - ответил на это Лонгстрит. – Если мы полностью убеждены в успехе против США по поводу Соноры и Чиахуахуа, пожалуйста, так и скажите мне, и скажите честно и откровенно.

Джексон помедлил минуту и... растерялся.

- В войне, ваше превосходительство, особенно, в войне против превосходящего по силе противника, ни о чем нельзя говорить с уверенностью, как я и прежде говорил . Тем не менее, я убежден, что Господь, дав нам эту землю, чтобы мы обустраивали ее согласно нашим представлениям, не пожелает отнять свой дар из наших рук.

- Боюсь, этого недостаточно, - со вздохом отозвался Лонгстрит. – Генерал, вы даже не имеете представления о том, каким ярмом на шее стало для нас рабство во всех наших сношениях с иностранными державами – будь то сношения дипломатические и торговые. Отказы, трудности, неприятие растут из года в год. Мы и Бразильская Империя остаемся последними рабовладельческими державами, и даже бразильцы начали программу постепенного освобождения негров, которых они держат в рабстве.

- Господин президент, если мы правы то то, что говорят иностранцы, абсолютно не должно нас касаться, а я верю в то, что мы правы, - упрямо проговорил Джексон. – Я верю, я всегда верил в то, что Господь сам своею волей указал нам создать эту систему как наиболее приемлемую для сосуществования белой и негритянской рас. Отмена ее сейчас по первому требованию иноземцев будет означать такое же предательство, как и отмена ее по требованию республиканцев-негролюбов двадцать лет назад.

- Я понимаю ваши чувства, генерал, и, поверьте, я целиком их разделяю, - ответил Лонгстрит.

Когда политик, которым уже давно стал президент КША заявлял, что он разделяет чьи-то чувства, то, как по опыту убедился в этом Джексон, он имел в виду абсолютно противоположное. И, словно подтверждая это убеждение, Лонгстрит продолжил:

- Тем не менее, другие соображения принуждают меня шире взглянуть на рассматриваемый вопрос.

- Какие обстоятельства могут быть более важны, чем Господня воля, как мы понимаем ее? – Задал вопрос Джексон.

- При условии, что мы правильно понимаем ее, - возразил Лонгстрит. – Если мы вступим в войну с Соединенными Штатами и проиграем ее, победители вряд ли уравняют негром в правах с нами – разве не вероятнее всего, что они попытаются не только освободить негров из рабства, но установить их господство над нами для того, чтобы ослабить нас, как можно более?

Джексон заскрипел зубами. Он никогда не рассматривал последствия поражения Конфедерации. Победа и только победа была единственным исходом, который когда-либо приходи ему в голову. Неохотно, он вынужден был отдать должное проницательности президента Лонгстрита.

- А можем ли мы успешно воевать с Соединенными Штатами, - продолжал гнуть свое президент Лонгстрит, - если их берега не блокированы с моря, а такая задача нашему флоту в одиночку не по плечу. Можем ли мы воевать с ними, если не будет угрозы со стороны Канады, которая вынудит их разделить свои силы и усилия вместо того, чтобы полностью сконцентрировать их только против нас? Так вот, если вы скажете мне, что мы уверены или почти уверены в не меньшем успехе без помощи наших друзей, чем с оной, то тогда отказ в ответ на их требования будет иметь гораздо больший смысл.

- Думаю, как я уже сказал, мы можем победить и без них, - ответил Джексон, но он был слишком честен, чтобы не добавить при этом. – Хотя с ними шансы лучше.

- Именно то, что я хотел сказать, - ответил Лонгстрит, излучая улыбку и мягко подводя своего собеседника к согласию со своей точкой зрения. – И если мы сами сделаем жест доброй воли и де юре освободим негров из рабства, то у нас не возникнет никаких трудностей, которые могли бы проистечь, если бы мы, в силу неких несчастных обстоятельств, вынуждены были освободить их де факто?

В этом была доля правды – возможно, очень большая доля правды. Джексон вынужден был признать это. Лонгстрит напоминал сейчас ему мошенника, двадцать два часа в сутки продающего недвижимость на флоридском берегу, которая на само деле находится под водой. Но президент и был избран именно для принятия решения подобного сорта.

- Я солдат, Ваше превосходительство, - сказал наконец Джексон. – Если таково ваше решение, я без сомнения буду действовать в его рамках.

ГЛАВА 2

Теодор Рузвельт оглядывал свое ранчо со значительной долей удовлетворения. Конечно же, ранчо было частичкой мира Запада, заимствованной из испанского – дома, в штате Нью-Йорк оно называлось бы фермой.

Он глубоко вдохнул сладкого, чистого воздуха территории Монтана.

- Как будто вино легкими пью, - произнес он. – Ни угольного дыма, ни городской вони – ничего, кроме чистого, живительного, вкусного кислорода.

Когда он приехал на Запад несколько лет назад, он был худосочным слабаком, внутри которого скрывался старик, хотя ему едва перевалило за двадцать. Сейчас же, прибавив календарные годы, он чувствовал, как будто годы – нет, десятилетия – слетели с его плеч. И секрет этого был в усердном труде.

Один из работников, седеющий бывший шахтер, который обладал доставлявшим ему мало радости именем Филандер Сноу при этих словах вскинул вверх бровь.

- Кисло... чего, хозяин? – Спросил он.

- Кислорода, Фил, - повторил Рузвельт. – Кислорода. Это то, чем мы дышим. Это то, благодаря чему горят лампы, без чего была бы невозможна сама жизнь.

- А я чегой-то думал, што жизня невозможна без виски аль без баб – как когда, Вот сейчас в Территории живуть больше баб, нежели раньше, а я уже не могу с имя ничего поделать. Рази ж энто справедливо? – Произнес Сноу и с досадой сцедил на землю коричневый поток слюны, смешанной с табачной жвачкой.

Рузвельт рассмеялся, но быстро снова стал серьезным. Его образование сделало его в этих местах белой вороной. У него возникали постоянные трудности при общении со своими работниками, с такими же ранчерами, как и он сам, даже с горожанами в Хелене на какие угодно темы, кроме разве что наипростейших. Иногда он чувствовал себя почти что ссыльным, изгнанным из той, прошлой жизни. Ближайшее место, где можно было поддержать цивилизованную беседу, находилось дальше на юг, в Шайенне или даже в Денвере.

Но затем Филандер Сноу заметил:

- Таперича кажен денек нужно ждать ягнения, - и мысли молодого ранчера вернулись к предстоящей работе, полностью вытеснив из головы образы горения и схемы обмена веществ.

Поодаль, на лугу, овцы щипали свежую молодую травку. На ранчо содержалось несколько сотен голов, а к ним в придачу еще сотни две скота. Помимо полей, где росли пшеница и ячмень, огорода рядом с усадьбой, Рузвельт производил всю пищу, в которой имел потребность, и имел еще достаточно излишков для продажи.

- Самодостаточность, - в голос заявил он. – Мечта каждого человека. И это то, что у меня есть, клянусь богом! Я - хозяин поместья!

- Да, хозяин, вы тут по месту, это точно, - заявил Сноу, снова сплевывая. – Кады вы тока сюды приехамши, вы бывши... эта... как бы весь из себя, городской, мне думается, а сейчас вы ужо полностью прижившись у нас.

- За что я тебе совершенно искренне благодарен, Фил. – Как и много раз до этого, Рузвельт поймал себя на мысли, что хотя он и его работники говорили по-английски, это были разные языки.

- Однако, у вас хороший надел, - продолжал Сноу. – Не махонький, , вы можете делать с йим усе, што хочете, однако, не настолько большой, конешно, штоб целу армию наймать, штоб убрать все. На юге, в Техасе, бают, у йих ранчо величиной с цельное графство, дык оне тама энти земли никак не пользують, толечко коров вырощують. Ежели мое мнение знать хочете, дурость энто и ничего более. - Еще один поток коричневой слюны низвергся на землю.

- Возражений на это не последует, - Рузвельт посмотрел на юг, как будто при упоминании Техаса, его можно было бы увидеть отсюда. – Ты знаешь, когда Соединенные Штаты потерпели поражение в Войне за Отделение, это разбило сердце моему отцу, но я скажу, что мы также избавились от этих мятежников. Они бы принесли сюда свои понятия и свои методы – нечто невиданное здесь, как ты выразился бы – а здесь мы все еще остаемся единой нацией.

- Однако, оне б привезши с собой своих ниггеров, ага, - Еще один плевок Филандера дал ясно понять, каково его мнение по этому вопросу. – насколько я разумею, мятежники без йих не могуть. Однако ж, тут страна белых людей, вот так!

- Еще раз соглашусь с тобой, - ответил Рузвельт. – Соединенным Штатам лучше, что среди нас нет слишком большого числа представителей темнокожей расы. Если бы не негры, сомневаюсь, что наши бывшие соотечественники полезли бы в драку с нами.

- Скорей, ни мятежники, ни мы не воевавши, - заметил Сноу.

Очки в металлической оправе, которые носил Рузвельт и усы, которые он усердно отращивал, помогли ему не выказать того, что он по этому поводу думает. Мгновение спустя его работник продолжил:

- А таперича все к тому, што мы снова будем воевать с энтими сукиными детьми.

- А я утверждаю, что Блейн прав! – Рузвельт сжал кулаки. – Господь знает, мне не нравится республиканская партия, за исключением того, что они хотят занять по отношению к нашим соседям жесткую линию, но в наше время это огромное исключение.

- Это вы, хозяин, точно сказавши, так оно и есть, язви его, - яростно тряхнув головой, ответил Филандер Сноу. –Энти мятежники, с тех самых времен, как мы профукавши войну, возють нас мордами по говну, а энти восточники – оне толечко лыбятся да глотають, да ышшо говорят: «Спасибочки вам», такие кроткие, как овечки. Оченно надеюся, што однажды – скоро - оне впустять Монтану штатом в Союз, и я буду голосовать за людей, у которых есть хоть немного больше твердости. Много не нужно, а самой чуточки будет в самый раз для того, штоб заставить мятежников спуститься с небес на грешну землю, ага.

- Думаю, что ты абсолютно прав, Фил, но конфедераты не единственные враги, о которых мы должны беспокоиться, особенно здесь, в Монтане. – Теодор Рузвельт отвернулся от юга и обратил взор к северу.

- Здесь, недалеко от Хелены, мы находимся всего в паре сотен миль от канадской границы.

- Встречался я с канюками , - проговорил Сноу. – Не самые худшие люди – с ними можно иметь дело. Однако ж, Канада не вольна и независима, как мы. Энти лимонники чё хотят там – то и творят.

- O, конечно же. – Согласился Рузвельт. – И они в состоянии творить все, что хотят, поскольку закончили прокладку своей трансконтинентальной железной дороги примерно в то время, как я появился в Монтане. Единственная причина, по которой они построили эту железную дорогу, единственная причина – говорю тебе, Фил – это переброска британских солдат вдоль границы в те места, где их использование может оказаться наиболее выгодным.

- И где оне принесуть наибольшую пользу, - добавил Сноу.

Рузвельт улыбнулся. Его наемный работник не имел ни малейшего представления о смешном. Он не стал пускаться в дальнейшие объяснения, чтобы не выставить старшего мужчину дураком. Вместо этого он переключился на другую тему, более занимавшую его:

- И сейчас конфедераты, не довольные тем, что последние двадцать лет играли на наших слабостях, запустили свои когти еще и в Мексиканскую Империю.

- По тому, што прописали газеты в последнем разе, кады вы ездивши в город, президент Блейн энто так не оставит, - сказал Сноу.

- Уж лучше, чтоб так оно и случилось. Иначе вся страна вместе с ним покроется несмываемым позором. Его избрали не для того, чтобы он праздновал труса – именно это я неустанно повторяю. – В голосе Рузвельта прозвучала твердая решимость. Уж если он приходил к какому-то решению, он от него никогда не отступал. – Подготовь коляску, Фил. Поеду к черту на кулички - в город разузнать последние новости. Если будет война, то ясно, как день, что вскоре орды «красных мундиров» потекут через нашу границу. Как жаль, что у нас на ранчо нет своей телеграфной линии, ей богу! Ведь хочется знать, что происходит в мире.

Если Филандер Сноу и заботился об окружающем мире, то он великолепно это скрыл. Он мог быть, и возможно, когда-то был неотесанным мужланом, то сейчас работа на ферме и периодические кутежи в Хелене полностью его удовлетворяли.

- Всего пару минут, хозяин – и будет готово. – Он сплюнул, хохотнул и снова сплюнул. – Вы, хозяин, жуть какой смешной бываете, кады вобьете себе что-то в голову.

Пока Сноу запрягал коляску, Рузвельт зашел в дом за своим винчестером. Ранчо располагалось в десяти милях к северу от Хелены в маленькой котловине, окруженной холмами, которые защищали ее от самых сильных метелей. Здесь он больше беспокоился о медведях, чем о бандитах или недружелюбных индейцах, но мало ли что могло случиться? Вместе с винтовкой взял коробку с патронами 45-го калибра. Сноу выкатил из сарая коляску с обещанной скоростью.

- Принимайте, хозяин. – С этими словами он слез с козел, уступая место Рузвельту.

- В Хелену у черта на куличках. – Сказал он и снова хохотнул. - Вы, хозяин, не в бровь, а в глаз попавши энтой своей шуткой, ага.

- Рад, что тебе она нравится. – Рузвельт улыбнулся: ему также нравился этот каламбур.

Он положил винтовку так, чтобы в любой момент при надобности ее можно было быстро схватить, хлестнул поводьями и двинулся по направлению к Хелене.

Несколько часов спустя он уже въезжал в столицу территории Монтана. Большую часть плоского ландшафта занимали очень похожие на его собственную фермы, отделенные друг от друга густым лесом. Тут и там, на холмах виднелись обшитые деревянной крепью входы в шахты, которые разрабатывали старатели-энтузиасты. Правда, большая часть из них уже многие годы была покинута, и в нынешнее время значительная часть бывших старателей – таких, как Филандер Сноу – зарабатывали себе на жизнь другой работой. Хелена располагалась в окруженной невысокими холмами долине. Небольшое число старых деревянных хижин первых поселенцев, осевших здесь сразу после Войны за Отделение, все еще стояло на дне долины у притока реки Опунции, который когда-то и заставил колонистов остановиться здесь. Более новые и лучшие дома карабкались по склонам близлежащих холмов по обе стороны долины.

Рузвельт повел свой фургон по Широкому Тракту по направлению к киоску «Союзпечать» редакции местной газеты, с ощущением того, что вернулся в нормальную городскую жизнь, пусть даже и не такую утонченную, как в больших городах. С ним поравнялся бородатый старатель, ведущий под уздцы вьючного мула – этот все еще надеялся разбогатеть, как и некоторые другие его товарищи. Изредка, такие надежды все же сбывались. Разработки шахт возле Хелены, другие более новых шахт у Викса, расположенного на юге, и Мэррисвиля – на западе дали всходы в виде новоиспеченных миллионеров, но таких можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Мимо прошел китаец в конической соломенной шляпе с переброшенным через правое плечо коромыслом, с концов которого свисали два ящика. Рузвельту нравилось китайское трудолюбие, но он также не возражал бы, если бы на Западе не было ни единого жителя Поднебесной. По его мнению, они не вписывались в местную картинку – слишком уж они были непохожи на американцев.

Рядом с конторой «Хелена Газетт» находилась аптека Соломона Каца, а за ней находилась скобяная лавка Сэма Хуллигана, к которой в свою очередь примыкала булочная Отто Бурмайстера. Среди десяти-двенадцати тысяч жителей Хелены, наверное, были представители каждой нации, которая когда-либо ступила на североамериканский континент.

А навстречу Рузвельту рысили на своих лошадках несколько представителей исконного населения континента. Один из сиу носил традиционные для своего народа куртку и лосины из оленьей кожи, а другой – голубые хлопчатобумажные брюки и рубашку из набитого ситца. С праздным любопытством Рузвельт подумал, чем казалась им Хелена, в лучшем случае город средних размеров, имевший, тем не менее, больше народа, чем все их племя.

Он пожал плечами. По большому счету, их мнение мало чего стоило. Как будто бы для того, чтобы отвлечь умы от поражения, которое потерпели Соединенные Штаты от Конфедерации, а также вследствие восстаний сиу в Миннесоте, США бросили массы солдат в прерии, покоряя туземцев если уж и не военным уменьем, то числом и огневой мощью. Сегодня же индейцы могли только стоять и наблюдать, как земли, некогда принадлежавшие им, служат новым хозяевам.

Рузвельт ожидал, что индейцы направятся в один из салунов, словно грибы после дождя выросших вдоль Широкого Тракта, но они вместо этого привязали своих лошадей у лавки Хуллигана и зашли в нее. Рузвельт одобрительно покачал головой: индейцы, которым нужны были молотки или пилы или бочка гвоздей были индейцами на пути к цивилизации. Он слышал, что Слово Божье уже было переведено на язык сиу, а это, как он считал, было хорошим знаком.

На входной двери в редакцию «Хелена Газетт» висел под стеклом экземпляр первой страницы сегодняшнего номера, вокруг которого собралась кучка людей. Рузвельт пробирался через толпу до тех пор, пока не смог прочесть заголовки. Один гласил: «МЯТЕЖНИКИ НЕПРЕКЛОННЫ», другой утверждал: «БЛЕЙН ЗАНИМАЕТ ЖЕСТКУЮ ЛИНИЮ ПО ОТНОШЕНИЮ К ЗАХВАТУ ЗЕМЕЛЬ КОНФЕДЕРАЦИЕЙ», а третий сообщал: «АНГЛИЯ ПРЕДУПРЕЖДАЕТ США, ЧТОБЫ ТЕ НЕ ВМЕШИВАЛИСЬ».

- Англия, какое фообшче право она имеет нас о чем-то там претупрештать? – Проговорил один из мужчин впереди Рузвельта.

У говорившего был сильный гортанный акцент, и слово «предупреждать» у него выходило как «претупрештать». Рузвельт кивнул своей большой головой – даже иммигрант из Германии мог видеть дальше собственного носа.

Ему хотелось бы также знать, видел ли это Блейн, или он окажется таким же бесхребетным, как и демократы, которые управляли страной с тех самых пор, когда Линкольну столь бесцеремонно указали на дверь после того, результатом войны против отделения стало именно Отделение. Судя по второму заголовку, президент вроде как делал то, для чего народ его избрал, за что Рузвельт благодарил бога.

За спиной Рузвельта толпа вдруг раздалась в стороны, как Красное море перед Моисеем. Но это был не Моисей, это был энергичный мужчина с пышными белыми усами с бородкой-испанкой, на котором был строгий черный банкирский костюм.

- Доброе утро, мистер Круз, - уважительно поздоровался с ним бакалейщик.

- Добрый день, сэр, - присоединился к нему один из мужчин, которые работали на платной конюшне, беря «под козырек» своей соломенной шляпы.

- Как поживает мальчонка, Томми? – Произнес шахтер, который не уступал Крузу годами, но не мог похвастаться его богатством.

- Всем доброе утро, - более, чем уважительно ответил Круз.

Несколько лет назад он был беднее, чем шахтер, который поздоровался с ним. Рузвельт даже сомневался, дал бы ему хоть один банк в Территории Монтана заем на более, чем пять долларов. Но он поймал птицу удачи за хвост, что было редкостью, и он получил за свою находку все до единой копейки, что случалось еще реже. Теперь ему не нужно было брать займы у банка, ибо он и так владел банком. Он был как раз одним из тех немногих людей на Западе, которым удалось за один прыжок преодолеть пропасть, отделяющую старателя от капиталиста.

Он был честен с людьми, когда был беден, и он продолжал быть честным с людьми сейчас, когда стал богатеем. Если бы он захотел стать губернатором Территории, он мог бы им стать, но он никогда так и не выказал интереса к данному посту.

Как и все остальные, Рузвельт уступил ему дорогу. Это был жест уважения к человеку, многого достигшему в жизни, а не подобострастие. У Рузвельта были свои собственные деньги, нью-йоркские деньги, неизмеримо более древнего происхождения, неизмеримо более стабильные, чем те, которые были вырыты из земли здесь, в диких краях.

- Доброе утро, мистер Рузвельт, - поздоровался Круз и кивнул головой: сделавший себя сам миллионер уважал тех, кто отдавал ему должное, не более того.

- Доброе утро и вам, мистер Круз, - ответил Рузвельт, надеясь, что не так же утратит энергии, как и бывший шахтер, когда достигнет его возраста.

Он показал рукой на первую страницу «Хелена Газетт»:

- Что, как вы думаете, сэр, мы должны делать по поводу захвата земель конфедератами?

- Дайте мне глянуть на статью прежде, чем я отвечу.

В отличие от многих своих бывших сотоварищей Томас Круз не страдал близорукостью. Он стоял на приличном расстоянии от газетного листа, изучая заголовки. Толпа мужчин, которые также читали их, теперь молча ожидала его взвешенного мнения. Закончив чтение, Круз заговорил с должной неторопливостью:

- Считаю, что мы должны продолжать тот курс, которого мы до сих пор придерживались. Я не вижу других вариантов.

- Именно так и я считаю, мистер Круз, - с энтузиазмом в голосе согласился с ним Рузвельт. – Но если конфедераты и британцы с французами, которые стоят за Максимилианом, также продолжат свой курс…

- Тогда мы им всыплем, как следует, - громким, резким голосом ответил Том Круз.

Толпа перед дверью в реакцию газеты взорвалась приветственными криками. И Теодор Рузвельт присоединился к ним. Шахтер, который превратился в банкира, словно читал его мысли.

Уж таков был генерал Джеймс Юэлл Браун Стюарт – он всегда был впереди. Как командующий Трансмисисипским военным округом, он, он мог назначить своей штаб-квартирой Хьюстон или Остин, как это сделали до него несколько его предшественников. Вместо этого, будучи назначенным на этот пост два года назад, он обосновался в задрипанной деревеньке под названием Эль-Пасо, которая находилась на самом западе владений КША.

Глядя на северо-запад, вдоль течения Рио-Гранде, воды которой взбухли от весеннего паводка, что сделало ее совсем непохожей на сонный ручеек, каким она была еще совсем недавно, и каким станет немного времени спустя, Джеб Стюарт осматривал территорию США. Такая близость к державе-сопернику сделала Эль-Пасо важным форпостом Конфедерации и была причиной того, что он перенес свою штаб-квартиру именно сюда.

Но Эль-Пасо был важным пунктом еще до того, как здесь пролегла граница между Техасом и Территорией Нью-Мексико – между КША и США. Он и его мексиканский городок-близнец по ту сторону Рио-Гранде, Пасо-дель-Норте стояли по противоположные стороны границы сначала между Мексикой и США, а затем между Мексикой и КША. Перевал , чье имя увековечили в своих названиях оба города, был одним из самых низинных и широких перевалов через Скалистые горы, вратами между востоком и западам, которые многие века использовали путешественники.

Стюарт бросил свой взгляд через Рио-Гранде на Пасо-дель-Норте. Чуть менее, чем двадцать лет назад здесь пролегла государственная граница между Техасом и Нью-Мексико (она бы могла отодвинуться еще дальше на запад, но вторжение конфедератов в Нью-Мексико, не подкрепленное достаточным количеством живой силы и в должной мере не снабженное амуницией и провизией, провалилось). Сейчас же Стюарт ожидал телеграмму, по получении которой граница по Рио-Гранде официально перестанет существовать.

Вдоль берега реки к генералу приблизился и застыл рядом его адъютант, здоровый и крепкий майор, которого звали Горацио Селлерс. По красноватому лицу адъютанта ручьями стекал пот. Пыль еще не поднималась клубами из-под сапог, как будет пониматься по прошествии всего нескольких недель, но жара уже начинала досаждать и ничто не говорило против того, что вскоре она станет просто нестерпимой.

Селлерс также посмотрел в сторону земель, которые пока еще считались территорией Мексиканской Империи. Пасо-дель-Норте был больше, чем его конфедератский город-близнец, но вряд ли его можно было назвать более приятным местом.

Над домами, сложенными из кирпича-сырца, которые составляли большую часть городских построек, высилось несколько соборов. Плоские крыши самих домов создавали впечатление, что само солнце своими лучами прибило их до такого состояния.

- Мы даем Максимилиану три миллиона долларов золотом и серебром за эти две провинции? – Нарушил молчание своим вопросом Селлерс. – Три миллиона? Сэр, если вы хотите знать мое мнение, нам должны вернуть сдачу в два миллиона девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять долларов и еще пятьдесят центов сверху.

- Никто вашего мнения не спрашивал, майор, - ответил Стюарт. - Никто также не спросил и моего мнения. Но это не важно. Если нам прикажут – когда нам прикажут – взять под свой контроль эти провинции, мы это сделаем. Это все, что мы можем сделать.

- Так точно, сэр, - покорно отозвался его адъютант.

- Оцените это с положительной стороны, - продолжил Стюарт. – Янки запрыгают от этой новости, как блохи на горячей сковородке. Если вы хотите знать мое мнение, то это уже само по себе стоящее дело.

Он усмехнулся:

- Конечно, Лонгстрит не спрашивал моего мнения по этому поводу в равной степени, как и вашего.

Тон Селлерса по-прежнему был уныл, что прекрасно гармонировало с его натурой.

- Две провинции, полные пустынь и индейцев – и все это мы должны превратить в штаты Конфедерации, сэр? Работы предстоит чертова уйма, говорю вам. Господи-боже, а ведь еще к югу от границы запрещено черное рабство.

- Ну, если граница движется на юг, то наши законы движутся вместе с ней. Полагаю, нам все более или менее удастся, - ответил Стюарт, затем хихикнул. – Готов спорить, что Стоунволл хотел бы быть сейчас на моем месте. Ему нравилась Мексика, когда он сражался здесь за США – он даже выучил испанский. Но он застрял в Ричмонде, а место еще более удаленное от Эль-Пасо, чем Ричмонд, если не покидать пределов Конфедеративных Штатов, конечно, трудно придумать.

- Сэр, - настойчиво допытывался Селлерс, как будто Джеб Стюарт мог что-либо поделать по поводу складывающейся ситуации, - представьте, мы забираем себе Сонору и Чихуахуа. Каким образом, черт побери, нам защищать их от США? Территория Нью-Мексико и Калифорния добавляют к техасской границе отрезок значительно большей протяженности, а у янки в тех местах уже проложена железная дорога, и поэтому они могут перебрасывать войска быстрее, чем мы сможем отреагировать. И что нам делать?

- Все, что можем и все, что потребуется, - Проговорил Стюарт, хотя и признал, что такой ответ не полностью удовлетворителен. – Говорю вам, майор и попомните мое слово: как только мы получим провинции, мы построим дорогу до тихоокеанского побережья в течение пяти лет. Мы не то, что свора бездельников при воре Максимилиана в Мехико. Когда англосаксонская раса задумывает что-то сделать, это будет сделано.

- Конечно, сэр, - майор Селлерс был также абсолютно уверен в превосходстве своего народа, как и Стюарт.

Спустя несколько секунд он добавил:

- Нам железная дорога гораздо нужнее, чем чернозадым мексикашкам. Мы будем использовать ее для торговли – для этого и они использовали бы ее, но мы также будем использовать ее против Соединенных Штатов, а они никогда даже не беспокоились об этом.

Стюарт кивнул головой:

- Не могу сказать, что вы неправы. Если Мексика когда-либо затеет драку с США, первое, что она сделает – это уйдет из этой части страны, чтобы затем проверить, будет ли стоить чего-либо армия янки после того, как протопает пешком через пустыню.

- Нет, сэр, - покачал головой Селлерс, - первое, что сделает Максимилиан – это будет умолять о помощи нас. И только затем очистит Сонору и Чихуахуа.

- Скорее всего, вы правы и здесь, - согласился Стюарт, а затем звук шагов отвлек его.

К ним приближался ординарец с зажатой в правой руке телеграммой.

- Ну-ну, - Стюарт вскинул одну из своих густых бровей, - и что тут у нас?

- Депеша на ваше имя, сэр! – ответил ординарец, юноша по фамилии Уизерс. - Из Ричмонда.

- Я вряд ли ожидал, что мне будут слать депешу из Вашингтона, - ответил Стюарт, от чего майор Селлерс захихикал.

Уизерс, однако, сохранил невозмутимое выражение лица – он явно не понял шутки. Вздохнув про себя, Стюарт прочитал депешу. По мере того, как он читал, его бровь поднималась все выше и выше.

- Ну-ну, - снова проговорил он.

- Сэр? – Не выдержал Селлерс.

Стюарт, поняв, что его поведение лишь только озадачило его спутника, пояснил:

- Нам приказано генералом Джексоном сосредоточить два кавалерийских полка и две артиллерийских батареи в Президио, а также собрать пять кавалерийских полков, полудюжину артиллерийских батарей и три пехотных полка здесь, в Эль-Пасо, и указанное сосредоточение должно быть закончено не позднее 16 мая. Выбор даты Стюарта немного развеселил. Большинство офицеров совершенно определенно выбрали бы 15-е число. Но оно выпадало на воскресенье, а Джексон никогда не был склонен делать что-либо в дни отдохновения.

Селлерс тихо присвистнул.

- Тогда это все же случится.

- Я бы сказал, что это весьма и весьма вероятно, майор, - согласился Стюарт. – Президио расположен на дороге в город Чихуахуа, столицу провинции Чихуахуа, которую мы, естественно, займем по условиям договора. Ну, а главные силы должны будут располагаться здесь. Полагаю, что некоторые будут переброшены в Эрмозильо, столицу провинции Сонора, которая, как я думаю, станет Территорией Сонора, остальные же будут защищать Эль-Пасо от каких-либо попыток агрессии, которые могут предпринять США в ответ на наши действия.

- Нам придется расставить посты вдоль всей железной дороги. – Сейчас взор майора Селлерса был обращен на север. Граница Техаса с Нью-Мексико и течение Рио-Гранде обхватывали со всех сторон Эль-Пасо, находящийся на кончике длинного и узкого языка владений Конфедерации, по которому пролегала техасская Западная железная дорога. Маленькие группки рейдеров могли нанести этой дороге немалый ущерб.

- Как только процесс присоединения закончится, у нас не возникнет проблем с движением на юг от Рио-Гранде. У нас появится больше глубины для маневра, - проговорил Стюарт. – Это было правдой, но пользы от всего этого было не так много, как могло быть, и он прекрасно это осознавал. Железная дорога заканчивалась в Эль-Пасо, и далее движение можно было осуществлять либо в седле, либо в запряженном лошадьми фургоне. Он вздохнул, сложил листок с депешей и сунул в нагрудный карман своего орехового мундира – он не относился, к тем, кто носит старую форму, если уже утверждена новая.

- Нужно вернуться в кабинет и посмотреть, что я могу перебросить и откуда.

Чем дольше он изучал карту, тем менее оптимистичным становился. Для того, чтобы претворить в жизнь приказы генерала Джексона, ему нужно было перебросить войска примерно на такое же расстояние, какое разделяло Эль-Пасо от Арканзаса, а это означало ослабление другой границы с США. Ему также нужно было отозвать 5-й кавалерийский полк и ослабить гарнизоны, защищающие Западный Техас от набегов команчей, которые укрывались на территории Нью-Мексико. Если янки спустят с цепи команчей, то ранчеров и фермеров в этой части страны ожидает настоящий ад.

Но если он не выполнит приказа Джексона на «от» и «до», то ад разразится со всей определенностью. Старик Стоунволл в свое время отправил в отставку одного из своих офицеров за то, что тот не смог осуществить атаку в соответствии с приказом, несмотря на то, что несчастный знал, что противник числом превосходит его намного больше, чем думал Джексон. Джексон никогда не принимал и не примет «нет» в качестве ответа.

К тому времени, когда Стюарт закончил составление депеш, он уже переместил войска на карте. Он отнес тексты депеш телеграфисту, прослушал, как первые из них уходят с щелканьем телеграфного ключа уходят на восток, а затем пошел наблюдать за тем, как кавалерийский полк, на регулярной основе расквартированный в Эль-Пасо, проходит утренний смотр.

Войска начали прибывать через несколько дней. К войсковым эшелонам были также прицеплены вагоны, полные кукурузной муки, бобов, соленой свинины для людей и овса с сеном для лошадей и других животных. Но каждый раз, когда Стюарт бросал свой взгляд через реку, на земли провинции Чихуахуа, он раздумывал над тем, как он сможет снабжать своих солдат там. Поэтому он также разослал приказы собрать в Эль-Пасо фургоны. Если он не привезет с собой пищу и амуницию, то, как он подозревал, у него тогда их просто не будет.

Такого масштаба передвижений войск Транс-Миссисипи не видел с конца войны, даже в 1874 году, когда произошел массовый прорыв команчей через границу. Некоторые офицеры мариновались в фортах в этой глуши с тех самых пор, как Линкольн оставил борьбу за удержание Конфедерации в Союзе. Учитывая все это, они проделали хорошую работу по снятию с себя паутины и переходу от гарнизонной службы к чему-то уже больше напоминающему службу в полевых условиях.

К десятому мая Стюарт был убежден, что ему удастся перебросить все войска в пункты назначения до крайнего срока, обозначенного генералом Джексоном. В один день в Эль-Пасо галопом примчался курьер.

- Сэр, - сказал он, представ перед Стюартом, - сэр, подполковник Фолк пересек границу со стороны Лас-Крусеса под белым флагом и хочет говорить с вами.

- Да? – Стюврт не тратил много времени на размышления. Существовала целая уйма мест, через которые янки могли незаметно провести наблюдателя через границу, чтобы тот мог наблюдать за железной дорогой в Эль-Пасо. Наблюдение же за войсковыми эшелонами могло дать им очень хорошее представление о том, какие силы прибывают в распоряжение Стюарта. Но то, о чем знали Соединенные Штаты и то, о чем им полагалось знать официально, было разными вещами.

- Я хочу, чтобы его группа была остановлена в четырех-пяти милях от города. Я выеду ему навстречу, чтобы побеседовать с ним. Поспешите, сержант. Я не хочу, чтобы он оказался в Эль-Пасо.

- Да, сэр. – Сержант, который принес ему эту новость, немедля отбыл выполнять приказ.

Стюарт последовал за ним разве что чуть более неторопливо. В сопровождении майора Селлерса и группы солдат, достаточной для того, чтобы подчеркнуть свой ранг, он направил коня по пыльной дороге, которая вела на северо-запад, по направлению к Нью-Мексико.

Они встретились с подполковником Фолком скорее в трех милях от Эль-Пасо, чем в пяти. Один из адъютантов Фолка рассматривал в подзорную трубу позиции конфедератского гарнизона в городе, которую он сложил и спрятал при виде Стюарта и его эскорта. Он мог бы сделать это и раньше, прежде, чем Стюарт заметил его действия. Тот факт, что он запоздал, означал, что он хотел, чтобы Стюарт знал, что янки держать его под наблюдением.

- Ждать здесь, - приказал Стюарт солдатам эскорта, когда они подъехали ближе к солдатам США. – Они прибыли сюда под белым флагом не затем, чтобы завязывать бой.

Сам же он вместе со своим адъютантом направился к людям в голубых мундирах.

Подполковник Фолк и офицер, до этого пользовавшийся подзорной трубой, повторили его маневр и тронулись навстречу, и таким образом, четыре офицера встретились на пустом пространстве между своими эскортами.

- Добрейшего вам утра, генерал, - вежливо проговорил Фолк, и вид его гладкой, как у ребенка, кожи и черных, как смоль, усов напомнил Стюарту, что ему самому скоро стукнет пятьдесят. Стюарт, однако, не позволил себе отвлечься на это.

- И вам того же, подполковник, - ответил он. – Надеюсь, вы не будете возражать, если я задам вам вопрос, какова цель вашего визита на территорию Конфедерации?

- О, безусловно, сэр, - его нью-йоркский акцент, прозвучавший в вежливой фразе, Стюарту услышать здесь было странно.

Офицер армии США продолжил:

- У меня инструкции от военного секретаря мистера Гаррисона и командующего армией Соединенных Штатов проинформировать лично вас, что Соединенные Штаты проявят огромную озабоченность в связи с любым передвижением конфедератских войск на территорию Мексиканской Империи.

- Должен заметить, сэр, что когда и если мероприятия по покупке между Мексикой и Конфедерацией будут завершены, провинции Чихуахуа и Сонора более не будут территорией Мексиканской Империи, а территорией Конфедеративных Штатов Америки.

Улыбку Стюарта можно было бы назвать обворожительной, если бы она таковой была:

- Ну, конечно же, Билл...

- Уильям, - прервал его Фолк. – Я предпочитаю, чтобы меня называли Уильям. Уильям Дадли Фолк к вашим услугам, сэр.

- Прошу прощения, Уильям, - непринужденно ответил Стюарт, в то же время удивляясь тому, что такой напыщенный типчик может делать так далеко на Западе. –Как я уже сказал, конечно же, Соединенные Штаты не могут даже думать о том, чтобы запретить Конфедеративным Штатам перебрасывать войска с одной части своей территории в другую.

Уильям Дадли Фолк глубоко вздохнул:

- Мне приказано и я уполномочен довести до вашего сведения, генерал, что, как Соединенные Штаты проинформировали президента Лонгстрита в Ричмонде, наша страна рассматривает продажу Соноры и Чихуахуа сделанной под принуждением, а следовательно, недействительной и не имеющей юридических последствий.

- Ах вот даже как? – Стюарт понял, что такова была позиция Соединенных Штатов, но еще никогда не слышал ее изложенной так недвусмысленно. Что же касается формы, то...

- Уильям, уверяю: я не хочу ни в коем случае обидеть вас, но ваша речь более к лицу адвокату, чем солдату.

Фолк улыбнулся – слова Стюарта его явно больше развеселили, чем разозлили.

- Будучи юношей, я подумывал о карьере в области права, генерал Стюарт. По окончанию Войны за Отделение я решил, что я лучшим образом смогу приложить свои таланты на службе моей стране в качестве солдата, чем юриста. А так как я происхожу из квакеров, мой выбор огорчил семью, но тем не менее, вот я здесь.

- Вот вы и здесь, - проговорил вслед за ним Стюарт. – И раз уж вы здесь, подполковник Фолк, должен сказать вам, что взгляд на это со стороны Конфедеративных Штатов таков: если процесс продажи Соноры и Чихуахуа будет завершен, эти две провинции станут территорией, принадлежащей Конфедеративным Штатам Америки, и территория эта будет управляться и охраняться, как то угодно будет правительству КША. Если же говорить без обиняков, сэр, то как только они станут нашими, мы будем делать там, что захотим.

- Если же говорить без обиняков, сэр, то Соединенные Штаты не думают позволить Конфедерации охватить себя с юга, - ответил Фолк. - Соединенные Штаты не думают позволить Конфедерации воспользоваться слабостью своего соседа, как вы уже несколько лет назад сделали, угрозами заставив Кубу уйти из-под опеки испанской короны. Я ожидаю, что вы отошлете рапорт об этой встрече в Ричмонд. Будьте уверены, что я е говорю вам ничего отличного от того, что говорит посланник Хэй говорит в Ричмонде президенту Лонгстриту или, если уж на то пошло, от того, что президент Блейн говорит посланнику Бенджамину в Вашингтоне.

- Вы, янки, все не можете успокоиться и продолжаете тявкать по этому поводу, - вмешался в разговор майор Горацио Селлерс. – Подполковник, вам придется показать, что кроме тявканья вы еще умеете кусаться.

Фолк покраснел: на его гладкой бледной коже потемнение было особенно заметно. Тем не менее, когда он ответил, его голос остался спокойным:

- Майор, если ваша нация будет и дальше продолжать этот немудрый курс, вы еще ощутите на себе наши зубы, уверяю вас.

- Соединенные Штаты уже ощутили на себе наши зубы, сэр, - вставил Джеб Стюарт. – Признаю, что это было некоторое время назад, поэтому вы, возможно забыли. Если так, то мы готовы вам напомнить. Я также должен указать вам, что у нас есть хорошие друзья – такие, которыми Соединенные штаты похвастать не могут.

Подполковник Фолк пожал плечами:

- Сэр, я передал вам порученное мне сообщение, мне лично претит война, как любому здравомыслящему человеку, как любому здравомыслящему народу. Но вы должны знать, что Соединенные Штаты по этому вопросу полны твердой решимости. Всего наилучшего!

Не ожидая ответа, он и сопровождающий его капитан развернулись и поехали к своим людям.

Стюарт смотрел им вслед, пока все янки не начали движение по направлению к Нью-Мексико. Когда он был в возрасте Фолка – Господи Боже! – когда он был даже моложе, он не любил ничего более, чем войну. Сейчас, когда у него были собственные, мужавшие с каждым годом, сыновья, он уже не был настолько уверен.

Он повернулся к майору Селлерсу.

- В следующий раз мы увидим этого янки уже на поле боя.

Его адъютант коротко т энергично кивнул головой.

- Хорошо, - проговорил он.

Полковник Альфред фон Шлиффен слышал, что британское правительство считало дипломатическое представительство в Вашингтоне тяжелой службой в связи с отвратительным климатом в столице Соединенных Штатов. Конечно, он в точности не знал, было ли это правдой. Правда, если не было, то должно было быть по сути. Погода уже стала жарче и удушливей, чем когда-либо в Берлине, а мая едва перевалил за половину. Военный атташе кайзера Вильгельма I в Соединенных Штатах просунул палец под тесный воротничок синего прусского мундира, чтобы дать проникнуть внутрь хоть чуточке воздуха. Это помогло мало, если помогло вообще.

Весь в поту, Шлиффен ступил на огороженный чугунной решеткой балкон за окнами своего кабинета, вспугнув голубя, который сидел на перилах. Птица вспорхнула и улетела, громко хлопая крыльями. Шлиффен оценил это как маленькую победу – слишком много голубиного помета полосами усеяло темно-красный кирпич немецкого посольства.

Но вот над влажностью и жарой он победу одержать не мог. Неподвижность воздуха не нарушалась даже легким дуновением ветерка, жарко было как снаружи, так и внутри. Запряженные лошадьми коляски и фургоны двигались по Массачусетс-авеню в обе стороны. Проезжая часть была выложена кирпичом, так что экипажи не поднимали больших удушливых клубов пыли, но стук железных подков и ободков колес по мостовой был ужасающе громок.

Этот грохот вытеснил какие-либо мысли из головы Шлиффена. Для человека с его интеллектом это было просто нестерпимо. Он снова вошел в кабинет, закрыв за собой балконную дверь. Поскольку воздух был недвижим, то воздух вряд ли мог стать еще жарче от закрытых дверей, а поскольку балконные двери были застеклены, то он вряд ли затемнил свой кабинет.

На стене над рабочим столом висели три портрета в рамках. Католик, наверное бы, подумал, что это некие изображения светской Троицы. Это, правда, никогда не приходила в голову такому набожному гуттериту , как Шлиффен. Для него это были просто важнейшие люди в его жизни: выглядящий аскетом фельдмаршал фон Мольтке, чьи победы над Данией, Австрией и Францией превратили возглавляемые Пруссией германские народы в единое государство; полный, властный канцлер фон Бисмарк, чья дипломатия сделала победы фон Мольтке возможными; а над этими двумя находился портрет кайзера, сейчас уже изрядно полысевшего, венчик волос которого, усы и пышные бакенбарды уже побелели. Грудь его, увешанная заслуженными медалями, ибо он сам по себе был великолепным солдатом еще до того, как унаследовал трон короля Пруссии у своего брата.

Когда Шлиффен думал о солдатской карьере кайзера, он мог только восхищаться, ибо Вильгельм начал свою службу в марионеточных прусских войсках, которые воевали под командованием Наполеона еще на заре века.

- Сколько еще живущих могут похвастаться таким? – Прошептал Шлиффен.

А после этого Вильгельм помог вести Пруссию к величию: он знал, когда убедить своего брата отказаться от трона объединенной Германии после революций 1848 года, и знал, когда следует ее принять поколение спустя.

С портрета кайзера взгляд Шлиффена скользнул на маленькую фотографию хорошенькой молодой женщины, стоящую на рабочем столе – единственное проявление сентиментальности, которое он позволил себе в кабинете, который выглядел абсолютно по-деловому. Анна была его кузиной, а также в течение четырех восхитительных лет – его женой. В течение девяти лет, прошедших с ее смерти при родах, он обнаружил для себя, что гораздо проще уйти в заботы об идеалах Германии, нежели о простом человеческом существе.

Он обмакнул перо ручки в чернилах и дописал последние несколько предложений в рапорте, над которым работал. Нацарапав свою подпись внизу, он проверил время на своих карманных часах: начало десятого. На пол-одиннадцатого в Военном департаменте у него была назначена встреча.

Как всегда, точный, он внес запись в журнале учета в вестибюле, указывая время своего убытия с точностью до минуты. Когда он выходил из входных дверей, часовые снаружи отдали честь. Он церемонно отдал ответную честь.

Пройдя полквартала по Массачусетс-авеню на юго-восток, он повернул направо, на Вермонт-авеню, которая по диагонали пересекала прямоугольную планировку Вашингтона и прямиком приводила к Белому Дому и зданию Военного департамента, сразу за ним с западной стороны. Гражданские приветствовали его взмахами рук, путая его голубую форму с формой армии США. Даже солдаты США совершали подобную ошибку, отдавая ему честь.

Он не обращал внимания на ошибочные приветствия, как вообще игнорировал значительную часть человеческих контактов. Наконец, полный мужчина верхом на пони, не вполне подходящем для перевозок такого груза, распознал мундир.

- Ура кайзеру! – Прокричал он и приветственно коснулся поля своей шляпы.

Шлиффен в ответ вежливо кивнул головой. Кайзер в Соединенных Штатах был популярен – не в последней степени, потому, что его армия разбила французов.

Разносчики газет расхваливали свои издания на каждом углу. Заголовки кричали о скором начале войны. Шлиффен поднял свой взгляд на Арлингтонские Высоты по другую сторону Потомака. Здания заслоняли большую часть вида Высот, но он знал, что они там были. И он также знал, что у Конфедеративных Штатов на них были установлены орудия, как и на другой высоте вдоль южного берега реки. Если война начнется, Вашингтону грозят разрушения.

Солдат на улицах было больше, чем обычно, но ненамного больше. В отличие от германии Соединенные Штаты не имели призывной армии, больше полагаясь на добровольцев, которыми при объявлении войны пополнялась сравнительно небольшая профессиональная армия. Это всегда поражало Шлиффена своей почти полной абсурдностью, даже если Конфедерация имела такую же систему комплектования армии. «Толпа, - с презрением подумал он, - вооруженная винтовками толпа – вот кем они будут».

Военный департамент представлял собой четырехэтажное кирпичное здание с ведшей на второй этаж парадной лестницей, которая была украшена полудюжиной колонн. По понятиям Шлиффена здание годилось бы для провинциального городишки, но вряд ли для столицы государства. Американцы многие годы говорили о том, что построят что-то лучше, говорили, а денег не выделяли. Тем не менее, солдаты, несшие вахту у входа, имели почти такую же выучку, как и часовые Германского посольства.

- Да, полковник, - сказал один из них. – Генерал ожидает вас. Следуйте за Вили – он отведет вас к нему.

- Благодарю, - ответил Шлиффен.

Солдат по имени Вили провел его в кабинет на третьем этаже, служивший рабочим местом командующего армией США.

- Guten Tag, Herr Oberst , - поприветствовал его адъютант генерала, молодой расторопный капитан, которого звали Сол Бэрримэн.

- Guten Tag, - ответил Шлиффен, а затем, по своему обыкновению перешел на английский. – Как зефодня пошифаете, капитан?

- Ganz gut, danke. Und Sie? – Бэрримен продолжал говорить по-немецки по той же причине, по какой Шлиффен говорил по-английски – никто из них не говорил настолько бегло на языке другого, как желал бы, поэтому оба использовали любую возможность, чтобы попрактиковаться.

- Der General wird Sie sofort sehen .

- Отшень рад, что он тот час ше примет меня, - проговорил Шлиффен. – Он, толшно быть, отшень занят в швязи с кризисом в фашей штране.

- Ja, er ist .

Именно в этот момент генерал отворил дверь в приемную, где работал Бэрримэн. При виде его адъютант сам перешел на английский:

- Проходите, полковник.

- Да, всегда рад встрече с вами, полковник, - эхом отозвался из своего кабинета генерал-майор Уильям Розенкранс. – Проходите!

- Благодарю, - ответил Шлиффен и присел на стул у стола напротив Розенкранса. Ноздри военного атташе дрогнули – он чувствовал запах виски, исходящий от Розенкранса и до этого, а уж в такое время – что ж, это его дело.

- Рад встрече, - повторил Розенкранс, как будто забыл, что уже говорил это. Ему было где-то за шестьдесят, у него были седеющие волосы на голове, довольно аккуратная бородка и выдающийся дугообразный нос. Цвет кожи его лица был хороший, но, очевидно, к этому имела некоторое отношение выпитая порция виски. Он выглядел проницательным человеком, но, насколько мог судить Шлиффен, на самом деле не обладал большим умом; он был обязан свом нынешним положением в большей мере потому, что вышел из Войны за Отделение менее опозоренным, чем какой угодно другой высокопоставленный офицер армии США.

- Генерал, я здесь, штоб передать мое потштение а также друшеские пошелания от моего слабного монарха, кайзера, - произнес Шлиффен.

- Ваш кайзер слаб? Он болеет? – Проговорил Розенкранс – Всем сердцем надеюсь, что ему станет лучше. Германия всегда была страной, к нам дружески настроенной, и мы, черт возьми, этому обстоятельству рады, поверьте, особенно, учитывая то, как к нам относятся многие другие европейские державы.

Шлиффен в ответ одарил его пронзительным взглядом или, если точнее, взглядом настолько пронзительным, насколько могла позволить невозмутимая, скупая на эмоции наружность военного атташе. Розенкранс, тем не менее, не выказал ни малейшего намека на смущение, даже заметив возмущение в глазах собеседника. В конце концов Шлиффен решил, что во всем виноват его собственный несовершенный английский, и Розенкранс, должно быть, его недопонял. Придя к такому выводу, полковник выбросил данный конфуз из головы: если не подразумевалось никакого оскорбления, то и он не должен чувствовать себя обиженным.

- Я был бы благодарен, генерал, - сказал он, - если бы вы смогли уштроить так, тштобы в случае войны мешду Соединенными Штатами и Конфедератифными Штатами меня мошно было бы прикрепить к одной из ваших армий, тштобы я мог наблюдать военные дейстфия и писать рапорты моему прафительстфу.

- Ну, если война не закончится еще до того, как вы поспеете к месту событий, то, думаю, мы сможем этот вопрос уладить, - ответил Розенкранс. – Тогда, правда, вам придется поторопиться, потому что мы должны разбить мятежников в два счета, или я – паровоз.

Хотя Шлиффен понимал, что не до конца понял смысл фразы – английский язык, на котором говорили в Соединенных Штатах, иногда казался лишь отдаленно напоминающим тот язык, которому он учился у себя дома, в Германии – основной смысл сказанного был абсолютно ясен.

- Тогда вы шчитаете, што вы победите быстро и легко? – Он сделал все от него возможное, чтобы скрыть свое удивление.

- А вы - разве нет? – Розенкранс не приложил даже усилия, чтобы скрыть свое удивление.

По наблюдениям Шлиффена, редкие люди среди американцев обладали хотя бы зачатками уменья скрывать свои чувства – наоборот – такая открытость была для них поводом для весьма странной гордости.

Когда пауза затянулась, Розенкранс повторил свой вопрос:

- А вы – разве нет? Ведь совершенно ясно, что они боятся. Это видно во всех их действиях.

- В вашей стране не более, тшем нефешестфенный иноштранец, - в ответе Шлиффена прозвучала давняя заготовка, которая часто выручала его. – Не будете ли вы добры объяснить мне потшему вы так думаете?

Собственное высокое самомнение явно раздувало Розенкранса.

- Это очевидный факт, полковник. Правительство Соединенных Штатов четко и недвусмысленно дало понять Ричмонду, что они чертовски дорого заплатят, если хотя бы один солдат-конфедерат пересечет реку Рио-Гранде. Никто из них этого не сделал - quod erat demonstrandum1.

- А разве нефозмошен вариант, што зольдаты-конфедераты ешчо не сделали этого только потому, што еще не законтшили все подготофительные процедуры? – Задал вопрос Шлиффен.

- Возможно, но маловероятно, - ответил Розенкранс. – Несколько недель назад они стянули в Эль-Пасо значительные силы, а это было еще до того, как мы предупредили их, что мы не будем просто стоять и смотреть, как они проворачивают свои делишки с Чихуахуа и Сонорой. И с того самого дня, полковник, с того самого дня ни один из этих вонючих сукиных детей не посмел даже носа высунуть из своих казарм. Если это не свидетельствует о том, что они боятся нас, то уж не знаю, что еще нужно.

Шлиффен думал, что он уже сообщил генералу Розенкрансу о том, что это может означать. Явно, в глазах американцского генерала подготовительный процесс означал не более, чем переброску войск из одного места в другое. Шлиффену было любопытно, не повело ли его опять его несовершенное знание языка. Нет, он так не думал. Проблема лежала во взгляде не мир генерала Розенкранса и – предположительно – президента Блейна.

- Если вы вштупите в войну с Конфедератифными Штатами, генерал, вы будете воефать с ними в одиночку? – Шлиффен попытался закинуть удочку в другую сторону, раз уж первая попытка успеха не имела.

- Конечно же, мы будем воевать с ними в одиночку! – Воскликнул Розенкранс. – Это они, кто пресмыкается перед иностранцами, а не мы.

Тот факт, что он сам разговаривал с иностранцем, ему в голову даже не пришло. Его голос вдруг приобрел жалобный тон – почти стон, который Шлиффен слышал и ранее от других офицеров США:

- Если бы Англия и Франция не вонзили бы нам кинжал в спину во время Войны за Отделение, мы бы тогда надавали конфедератам, и сейчас бы мы просто не беспокоились о такой вот ерунде.

- Мошет быть, это прафда, - Шлиффен в этот момент почувствовал нечто похожее на отчаяние: Розенкранс отнюдь не был окончательным глупцом, и Шлиффен не раз имел возможность в этом убедиться. Но сейчас сложно было сказать, то ли он был более наивен, чем невежественен, то ли наоборот.

- Разве ваша дипломатия не пыталась не допустить того, чтобы Великобритания и Франция в этой войне не повторили того, што они в предыдушчей сделали или даше более того?

- Это не моя епархия, - отрезал Розенкранс. – Если они не влезут в драку, значит так и будет, если же влезут, то мы и с ними, как я полагаю, разберемся.

Сделал паузу, а потом пробормотал:

- Нам не привыкать к ударам в спину.

- Вы, я полагаю, подготовили планы на злучай войны с одними Конфедеративными Штатами, на злучай войны с Конфедеративными Штатами в зоюзе с Великобританией, на злучай войны с Конфедеративными Штатами в зоюзе с Францией, на злучай войны с Конфедеративными Штатами в зоюзе как с Британией, так и с Францией? – Спросил Шлиффен.

Розенкранс изумленно уставился на него. Однако, прокашлявшись, американский командующий ответил:

- Мы несколько раз хорошенько всыплем мятежникам, а затем будем преследовать их там, где они побегут. Что бы они ни предприняли, мы отобьем любую их атаку, и… С вами все в порядке, полковник?

- Да, благодарю, - чуть помедлив, ответил Шлиффен.

На какое-то короткое мгновение его даже охватил стыд за этот приступ кашля – разве он американец, чтобы вот так наглядно демонстрировать свои мысли? Но Розенкранс явно в его кашле не усмотрел ничего такого, очевидно, решив, что его собеседник просто поперхнулся.

Как можно более тактично, Шлиффен продолжил:

- Мы заблаговременно разработали более детальные планы боефых действий, генерал. Они хорошо нам против австрийцев, а затем против французов послужили.

- Мне действительно доставило удовольствие наблюдать, как «лягушатники» получают хорошую трепку, - согласился Розенкранс. – Но, полковник, вы не понимаете…

Говорил он с большой искренностью в голосе –американцы не всегда были правы – не более, чем все остальные, но они всегда были уверенны в себе.

- Здесь нельзя просто взять и спланировать все, как это делаете вы по ту сторону Атлантики. Здесь слишком много земли и недостаточно людей, чтобы заполнить всю ее. Слишком много места для маневра, если вы понимаете, о чем я говорю, и как, к черту, учитывая все это, составлять планы?

Смысл в его словах был, но только отражали они далеко не полную картину.

- Перед нами штоит подобная трудность, когда мы о войне с Россией думаем, - ответил Шлиффен. – Там, в России, даше больше места, тшем у вас, хотя я долшен признать, што в России больше людей. Но это не мешает нам зоштавлять планы. Если мы можем вынудить неприятеля реагировать на дейштвия наших войск, победа за нами.

- Может быть, - ответил Розенкранс. – А может быть, вы умнее русских, с которыми готовитесь воевать. Здесь же, сдается мне, еще не народился на свет генерал, который будет умнее, чем Стоунволл Джексон.

- Не понимаю, - произнес Шлиффен, но затем вдруг понял.

Его собственные предки, наверное, уходили драться с Наполеоном именно с таким вот чувством ужаса и самоуверенности. Правда, само сравнение провинциального конфедератского генерала с великим Бонапартом поразило своей абсурдностью, но потом он просто подумал о том, что Розенкранс и ему подобные вряд ли были ровней Шарнхорсту, Гнейзенау и Блюхеру.

- Но мы победим их. – И снова Розенкранс оказался полон простодушной самоуверенности. – Нас больше, чем их в соотношении два к одному или около того, а этого остаточно, чтобы любой генерал выглядел умней, чем он есть на самом деле – даже такого старого неудачника, как я.

Улыбка, которой он одарил Шлиффена, имела такое самоуничижительное очарование, что немецкий военный атташе просто не мог не ответить на это.

И Розенкранс был прав. Армия с вдвое большим количеством людей и пушек по сравнению с неприятелем, вступая в войну имела громадное преимущество. Как когда-то сказал Вольтер: «Бог всегда на стороне больших батальонов». Даже Фридрих Великий перед лицом такого перевеса у противника уже почти исчерпал все свои возможности в Семилетней войне, когда такая своевременная смерть русской царицы и восхождение на оставленный ею трон наследника, благоволившего к прусскому королю, привели к тому, что Россия вышла из войны.

- Я повторяю вопрос, который я прежде задал, - снова произнес Шлиффен. – Тшто вы делать будете, если Англия или Франция, или они обе сразу в войну на стороне Конфедеративных Штатов вштупят?

- Все, что сможем, - ответил Розенкранс.

«Храбро, - подумал Шлиффен, - но бесполезно». Но затем командующий американской армией лукаво взглянул на собеседника:

- По секрету между нами, полковник, скажу: я не думаю, что это случится. Донесения, которые мы получаем из Лондона и Парижа говорят о том, что правительства обеих стран по горло сыты тем, что Конфедерация о сих пор держит в рабстве своих ниггеров, и они не шевельнут и пальцем до тех пор, пока матяжники не пообещают, что отпустят их. Ну, а теперь я спрашиваю вас, сэр, какова вероятность такого события? Наиглавнейшей причиной того, что они начали войну была та, что они боялись, что правительство Соединенных Штатов заставит их сделать нечто подобное. Если уж они не сделали этого во имя тех, кто их плоть и кровь, то почему вы думаете, что эти упрямые ублюдки сделают это для каких-то там иностранцев?

- Это мошет быть вашным аргументом, - согласился Шлиффен.

В любом случае, данное соображение было достаточно интересным, чтобы донести ее до сведения посланника фон Шлёцера, когда он возвратиться в ту груду кирпича на Массачусетс-авеню, которая называется Посольством Германии. Он не слишком отвлекался на политику. Конечно же, политические соображения влияли на военные, но именно последние находились в сфере его компетенции. Гражданские определяли политику. В его же обязанности входило обеспечить выполнение вооруженными силами того, чего от них требовали лидеры государства.

- Прошу прощенья, полковник, - услышал он голос Розенкранса, - но у меня действительно ждут безотлагательные дела – а вдруг конфедераты в конце концов станут покладистей?

- Понимаю. – Шлиффен встал, а вслед за ним и Розенкранс, который обошел стол, чтобы снова пожать ему руку.

- Ешчо один вопрос, генерал, - попросил атташе. – В слутшае войны, находясь здесь, в Вашингтоне, вы уязвимы зо штороны неприятеля будете. Каков зигналь будет, штобы вы перенесли штаб-квартиру в Филадельфию, которой, шкорее всего, нападение угрошать не будет?

- Уж лучше, чтоб так оно и было! - Воскликнул Розенкранс. – Как только упадет первый снаряд, мы соберем пожитки и двинемся на север. Все пройдет гладко, как по часикам, заверяю вас. Мы не дураки, полковник. Мы знаем, что мятежники будут обстреливать это место.

- Отшень хорошо, - сказал Шлиффен.

Выйдя из здания Военного департамента, он тем не менее, никак не мог отделаться от мысли, были ли правдой два последних предложения, сказанные Розенкрансом.

Выдыхая из своих труб-близнецов клубы черного дыма, в котором роились мириады искр, «Колокол свободы» поплыл вниз по Миссисипи по направлению к Сент-Луису. Взойдя на борт этого парохода в Клинтоне, штат Иллинойс, Фредерик Дуглас воспринял его название как добрый знак. Но с каждой милей, приближавшей его к Конфедеративным Штатам, он чувствовал, как в нем все более возрастают сомнения.

Он стоял на верхней палубе, наблюдая, как мимо проплывают фермы и маленькие городки. Он был единственным негром на верхней палубе, на палубе для пассажиров первого класса, и это его не удивляло. Кроме еще одного человека, который загружал древесину в топку под котлом «Колокола свободы», он был единственным негром на борту парохода. И к этому он тоже привык. За годы, прошедшие после окончания Войны за Отделение, он очень хорошо привык к одиночеству.

- Гляньте-ка! – Сказал кто-то неподалеку – Гляньте –ниггер в дорогом костюме!

Дуглас повернулся на голос. Он знал, что его наружность впечатляет: в его приятных чертах было что-то львиное, каковое впечатление усиливалось его серебристой бородой и серебристой гривой на голове. Эта седина и его неторопливые движения говорили о его возрасте. Он думал, что ему шестьдесят четыре, но с таким успехом ему могло быть шестьдесят три или шестьдесят пять. Будучи рожденным в рабстве на восточном побережье штата Мериленд, он с осторожностью говорил о своем возрасте, так не желал вдаваться в детали своего происхождения на свет.

На него, широко открыв глаза, смотрели два молодых человека, одетые как коммивояжеры или мелкие мошенники (впрочем, часто эти два занятия отделяла друг от друга лишь весьма зыбкая граница).

- Чем могу быть вам полезен, джентльмены? – Осведомился он, добавив к своему глубокому, богатому обертонами, голосу лишь совсем немного иронии.

Правда, несмотря на его внушительный вид, раскаты ораторского грома в его голосе, слышные даже в коротких, наиболее употребительных выражениях, белые отнюдь не смутились.

- Да все в порядке, все в порядке, - ответил один из них таким тоном, как будто успокаивал капризного ребенка... или капризного жеребца. – Дик, вот, и я – мы из Сент-Пола, и никогда до этого вблизи живого ниггера не видели.

- Это заметно, - ответил Дуглас. – Я также начинаю понимать, что у вас также никогда не было возможности научиться, как разговаривать с негром.

Оба из Сент-Пола пропустили его слова мимо ушей. Они продолжали глазеть на него, словно он был содержащейся в клетке зоопарка мартышкой. Слишком уж много раз у него возникало такое вот ощущение. Видя, грубость со стороны этих двоих, пусть даже непредумышленную, он повернулся к ним спиной, положил обе руки на перила и вернулся к созерцанию Миссисипи.

«Никогда до этого вблизи живого ниггера не видели...», - его пальцы забарабанили по окрашенным белой краской чугунным перилам с такой силой, что это отозвалось болью в костяшках фаланг. Со времени окончания войны он сотни раз слышал подобное в самых различных вариациях.

Он глубоко и протяжно вздохнул и прокашлялся. До того, как Южные штаты отделились и сформировали собственную державу, он представлял одного из восьми человек, проживавших в Соединенных Штатах. Теперь же девяносто процентов негров на Северо-Американском континенте жили в другой стране, а большинство белого населения США были этому обстоятельству даже рады. Они, наверное, были окончательно счастливы, если бы эта цифра достигла ста процентов. Нередко они обвиняли относительно небольшое чернокожее население Соединенных Штатов в произошедшем расколе страны.

И если негр, не вытерпев мук, пытался убежать, скажем, из конфедеративного Кентукки через реку Огайо в Соединенные Штаты, к свободе, как же встречали его? Поздравлениями по поводу его любви к свободе и сердечными приветствиями в лучшем краю? Дуглас горько рассмеялся. Если канонерка флота США сразу не потопит его плот на стремнине, белые люди с ружьями и собаками устроят на него загонную охоту, а затем выдадут его в КША, что находятся через реку. А почему бы и нет? Он был жителем другой страны, которому нечего делать на территории Соединенных Штатов.

Дуглас снова рассмеялся – лучше уж смеяться, чем плакать. До войны Акт о беглых рабах вызывал отвращение у северян. А теперь? Теперь, когда закон уже не действовал, а рабство, по крайней мере, на территории США было отменено, беглые рабы находили гораздо меньше сочувствия, чем еще поколение назад. Разве переименование их в иностранцев что-то меняло? Очевидно.

Не желая проверять, закончили ли двое белых мужчин глазеть на него и не заняли ли их место другие, в равной мере любопытные и в равной мере хамоватые, Дуглас вперился в пространство впереди. Темное облако дыма и смога, относимое на запад через Миссисипи, не было однако следствием его настроения, а всего-навсего – следствием сжигаемого каменного угля, который подобно другим западным городам сжигал Сент-Луис для обогрева своих домов, приготовления пищи, приведения в действие двигателей своих фабрик. Вскоре «Колокол свободы» причалит.

Пароход проплыл мимо северного пригорода Сент-Луиса, Бэйдена. На его пристанях чернокожие разнорабочие сгружали груз с барж и малых пароходиков. При виде людей одного с ним цвета кожи, Дуглас потеплел взглядом, пусть даже эти люди и занимались таким же трудом, каким, вероятно, занимались и их все еще находящие в оковах рабства собратья на редких маленьких пристанях у плесов южной Миссисипи, что несла свои воды уже по территории Конфедерации.

Затем же, когда с той стороны водного пространства донеслась отборная ругань белых людей, которые руководили разнорабочими, губы Дугласа вытянулись в ниточку. О, сколько раз подобные ругательства падали на его голову еще в те дни, когда он был просто собственностью, а не человеком, хозяином собственной судьбы. О, он тоже познал на своей шкуре, что такое кнут. Хорошо, что хотя бы здесь эти десятники в отличие от надсмотрщиков в КША, до сих пор невозбранно использующих данные орудия, не имели права применять их. Возможно, следствием подобного запрета стала особая изощренность ругательств.

На реке были еще негры – в весельных лодках. Дуглас наблюдал, как один из них затаскивал себе в лодку рыбину – сегодня у него явно будет ужин или, по крайней мере, его часть. Черные и белые крейсировали по реке в лодках чуть больших размеров, охотясь за плавником, в обилии засорявшим воды реки. Много денег за свой улов они не получат, но вряд ли хоть кто-то из них мог или имел шанс хоть когда-либо за свою жизнь заработать много денег.

Сент-Луис растянулся воль берега реки на многие мили. Собственно, река и была причиной существования города. Расположенный на Миссисипи невдалеке от слияния ее с Миссури и чуть выше по течению от впадения в Миссисипи реки Огайо, этот город был пересечением торговых путей, простирающихся от Миннесоты до Нового Орлеана, от Аппалачей до Скалистых Гор, а наличие железных дорог еще больше усиливало его значимость. Вон, как раз на север проследовал локомотив, пыхтя дымом и бодро таща за собой нагруженный состав. Машинист выдал долгий гудок, очевидно, по причине хорошего настроения.

Речную торговлю Сент-Луиса надолго не смог прервать даже разрыв Союза. Множество пароходов, закрепленных цепями к дебаркадерам вдоль окованной в камень набережной (из-за сильных перепадов уровня воды в Миссисипи постоянных пристаней здесь не строили) были судами конфедератскими с такими названиями, как «Виксбургская красотка», «Новоорлеанская молния», «Альберт Сидни Джонстон». На корме каждого из них гордо развевались «Звезды и перекладины». Как и в те далекие довоенные дни, эти пароходы доставляли вверх по реке табак и хлопок, рис и индиго, а везли обратно иногда пшеницу и кукурузу, иногда железную руду, а иногда и товары, в которые превращалась в итоге руда. В нынешнее время Конфедеративные Штаты имели собственные заводы (а некоторые из них, вызывая у Дугласа бесконечное чувство унижения, эксплуатировали рабский труд негров), но спрос на промышленные товары в Конфедерации превышал предложение собственной промышленности.

Названия были не единственным способом, по которому можно было отличить конфедератские пароходы от своих северных собратьев. Никто на судах Соединенных Штатов не оставлял на палубе вооруженную вахту, чтобы предотвратить побег с корабля части его команды. Правда, прием, который в таком случае получили бы в Сент-Луисе беглые негры, оказался бы ничуть не теплее, чем на остальной территории Соединенных Штатов, но это не останавливало тех, кто все-таки хотел попытать счастье.

Дуглас почувствовал даже некую смесь гордости, с горечью, когда «Колокол свободы» прошел вдоль борта одного из этих конфедератских пароходов, громадины с бортовыми гребными колесами, гордо несшей на борту свое имя «Н.Б. Форрест». Сам беглый раб, Дуглас очень хотел бы знать, что чувствуют его чернокожие собратья по поводу своей работы на судне, названном в честь торговца людьми, который в той войне оказался к тому же еще и успешным командиром.

Один из вооруженных вахтенных на «Форресте», наблюдая за причаливанием «Колокола свободы» к дебаркадеру, увидел Дугласа, который стоял у перил на палубе первого класса. Некоторое время он глядел, разинув рот, поряженный видом цветного на палубе первого класса, а не на основной палубе, где ютились бедняки и кочегары. Дуглас одарил его зловещей улыбкой. Вахтенный находился остаточно близко, чтобы понять, что она не выражает добрых чувств. Он нахмурился и смачно отхаркнул коричневой от жевательного табака слюной в такую же коричневую воду Миссисипи.

По другой борт от «Колокола свободы» стоял на якоре корабль ВМС США «Шайло», один из множества речных мониторов, для которых Сент-Луис был портом приписки. Темные железные броневые листы канонерки и ее чисто функциональная конструкция резко контрастировали с кричаще-яркой краской и позолотой «Форреста» а также с его выполненными в помпезно-безвкусном стиле деревянными частями.

В толпе, ожидавшей на слегка накренившемся дебаркадере высадку пассажиров «Колокола свободы» выделялась небольшая кучка чернокожих людей в одежде, похожей на одежду Дугласа – вне всякого сомнения, те самые пасторы, с которыми он и должен был встретиться. Он поспешил в свою каюту, чтобы забрать свои саквояжи, а затем самостоятельно донес их до сходней. Носильщики – в основном иммигранты из Восточной Европы – с усердием помогали белым пассажирам, делившим с ним одну палубу, но они чаще всего не желали обслуживать негра. «Как же быстро они обучились обычаям страны, в которую они прибыли в поисках свободы», - с горечью подумал Дуглас, и хотя от горечи уже давно осталось одно лишь воспоминание, от этого она не становилась менее актуальной.

Священники же, напротив, горели желанием освободить его от его ноши.

- Спасибо вам, дьякон Янгер, - проговорил он обмениваясь рукопожатиями со всеми встречающими. – Спасибо, мистер Таулер. Рад видеть вас, джентльмены… и вас, мистер Басс - я не хочу забыть о вас… как это было в прошлый раз. Прошло ведь уже четыре или пять лет с момента нашей последней встречи, ведь так?

- Четыре годка, мистер Дуглас, ответил дьякон Даниэль Янгер. – Взаправду, жуть как приятно увидеться с вами, сэр. Истинно говорю вам.

Как и его коллеги, Янгер был человеком образованным и, как знал Дуглас, писал хорошо. Его грамматика и словарный запас были великолепны, но он, как и Таулер, и Басс, сохранил в своей речи интонации и произношение, напоминавшие об их прошлой жизни в рабстве.

Собственный негритянский акцент Дугласа был почти не слышен -0 еще будучи мальчишкой он научился говорить, как белые, от хозяйской дочери. В течение многих последующих лет он много раз убеждался, что его речь вынуждала людей – и белых, и черных – относиться к нему с большей серьезностью. Он понял, насколько это его свойство является полезным и в то же время настолько же несчастливым для него.

- Пойдемте же в экипаж, - предложил Вашингтон Таулер. – Мы отвезем вас в отель «Плантерз» на Четвертой улице. Они знают, что вы прибываете и будуть готовы принять вас.

Под этими словами он подразумевал, что отель не будет устраивать шум по поводу того, что в нем на несколько дней остановится негр. Дуглас, конечно же, не был каким-то там простым негром – скорее, знаменитым негром, которым могли похвастаться Соединенные Штаты.

Преподобный Генри Басс сел на козлы. Он был моложе остальных своих двух коллег, возраст которых приближался к возрасту Дугласа.

- Не знаю, как повлияеть усе это возбуждение последних недель на вашу публику, мистер Дуглас, - проговорил он. – Шо говорять ваши наблюдения, сделанные в тех городах, которые вы уже посетили?

- Трудно делать какие-то выводы общего плана, - ответил Дуглас. – Некоторые люди, под которыми я конечно же, подразумеваю белых...

- А, ну конешно же, - прервал его Басс. Он и другие два его спутника закатили глаза, демонстрируя бесконечное терпение живущих в унижении.

- Я говорю, некоторые люди, - продолжил Дуглас, - воспринимают угрозу новой войны как шанс наказать Конфедеративные Штаты, что идет нам на пользу. Другие, однако, продолжают делать из негров козлов отпущения за распад Союза, а посему игнорируют любое мое слово.

- Боюся, таких вот последних вы тут увидите целую уйму, - вздохнул дьякон Даниэль Янгер, и его широкие плечи, увенчивающие бочкообразный торс, совершили отчетливо видное движение вверх и вниз. – Во время войны здесь было много тех, хто воювал, - слово «воевал» он произнес так же, как произносили его многие черные и белые, живущие на Западе и в КША, - шоб превратить Миссури в Конфедеративный штат. Теперь оне решили остаться в Союзе, однако оне все еще успокоилися.

- Я помню, как пал Кентукки после того, как Линкольн двинул войска на восток, двинул слишком мало и слишком поздно, чтобы попытаться остановить армию Ли, - проговорил Дуглас. – Я также помню разговоры о разделе Миссури таким же способом, как были разделены Вирджиния и Западная Вирджиния. Благодарю Господа, что ваш штат остался в составе Союза неделимым.

- Мы возносим хвалу Ему каждый день, - ответил Вашингтон Таулер. – Без Его помощи мы и сами до сих пор были ба рабами.

Именно в этот момент Генри Басс подъехал к отелю «Плантерз». Указав рукой на главный вход отеля, он произнес:

- Они покупали и продавали нас, мистер Дуглас, прямо там. Даже уже после войны, пока освобождение наконец-то не стало официальным законом этой земли.

Отель «Плантерз» даже сейчас выглядел на южный манер. Его арки были выполнены в старомодном стиле, уже отжившем свой век в США – они были врезаны в фасад, а не выдавались из него. Помимо этого, некоторые люди, входящие внутрь отеля и выходящие из него, были одеты в белые хлопчатобумажные одежды, типичные для жаркого и влажного климата Юга и говорили по-южному тягуче-медленно – как полагал Дуглас, торговцы из Нового Орлеана и Мемфиса. Увидев его спутников и его самого, они смотрели на них с таким видом, как будто увидели воплощенный кошмар. Дуглас очень надеялся, что так оно и было.

Он взял свои саквояжи и прошел в гостиницу. Как это было и на пароходе, свой багаж он нес сам. Наверное, белые носильщики решили, что несмотря на свой костюм, он был слугой. Или, быть может – что более всего вероятно – они просто оказывались ронять свое достоинство, как они понимали его, прислуживая одному из негром, которые служили их расе в течение стольких горестных лет.

- Я Фредерик Дуглас, - представился он, подойдя к столу администратора. – На мое имя зарезервирована комната.

Он ожидал, что клерк начнет перелистывать документы в поисках его имени, однако тот вместо этого, моргая, с удивлением уставился на темный лик Дугласа. Ну, а что за этим последовало, было неизбежно, как и то, что день сменит ночь.

- Прошу прощения, сэ.. – Клерк запнулся – он просто не мог заставить себя назвать негра сэром, однако после паузы он произнес. – Прошу прощения, но я не могу найти подтверждающего документа.

- Молодой человек, - ледяным голосом произнес Дуглас, - если вы не найдете его до того времени, как я сосчитаю до десяти, я обещаю вам, что этот отель станет позорищем на все Соединенные Штаты в течение недели, начиная со вторника, когда по телеграфу передадут мою следующую газетную колонку. Ваше начальство вас за это не поблагодарит. Итак, я начинаю: один, два, три...

О боже, какой у этого клерка был взгляд! И с какой скоростью появилась на столе потерянная заявка – как будто по мановению волшебной палочки! Явно напуганный, клерк даже прикрикнул на белого коридорного, чтобы тот взял у Дугласа его саквояжи и отнес их в его комнату. Это была одна из самых маленьких и темных комнатушек во всем отеле, но Дуглас ничего лучшего и не ожидал. Даниэль Янгер и его друзья вряд ли могли заказать что-нибудь лучше.

После ужина, который он ел в окружении пустых столиков, пришел Генри Басс, чтобы забрать его в Торговую биржу, где он должен был выступать. Сент-Луис был красивым городом, сложенный из серого известняка и песчаника, почти такого же красного, как кирпич, хотя на многих зданиях его цвет поблек под слоями сажи. Торговая биржа, как оказалось, занимала на Третьей улице целый квартал между Честнат-стрит и Пайн-стрит.

- У нас полно места для целой кучи народу, - заметил Басс. – Еще в семьдесять шестом здесь в Большом зале номинировался на очередной срок президент Тилден, правда.

Однако, когда Дуглас прошел в зал, он был жутко разочарован. Конечно же, каждый негр, живущий в Сент-Луисе, и те, кто жил в его окрестностях и мог позволить себе купить билет, были здесь. Одетые в темные костюмы чернокожие мужчины с женами в модных платьях устроились на предназначенных им сиденьях. И хотя Дуглас уже давно гордился своей репутацией одинаково хорошего оратора в глазах, как черных, так и белых, сегодня его репутация его подвела. Яркие газовые лампы освещали пустые ряды кресел с редкими группок людей.

Но он начал свое обращение, не смотря ни ничто – он был профессионал и у него не было выбора. Озвучил свои известные темы: терпимость, образование, просвещение, прогрессе, справедливость причитающегося вознаграждения за труд вне зависимости от цвета кожи. Чернокожая аудитория восторженно аплодировала ему, белая же ее часть лишь вежливо слушала его слова.

Могло быть и хуже. Он знал это. Он уже провоцировал своими речами волнения, иногда сознательно, а иногда – нет. Этим же вечером он был бы рад взрыву вместо почти полного равнодушия белых слушателей. Когда белые в США ничего более придумать не могли, у них иногда появлялось настроение послушать байки о бедственном положении негров и о способах, как его облегчить. Когда же их что-то отвлекало, они могли вообще забыть о том, что в США вообще живут хоть какие-то там негры.

Окончив свою речь, он сошел с подиума. К своему удивлению, он обнаружил, что один из тех, кто подошел поговорить с ним, был седобородый белый мужчина, бывший армейский офицер, которого Дуглас, немного напрягши память, все же узнал.

- Вы не должны принимать все это близко к сердцу, сэр, - с трогательной искренностью произнес этот мужчина. – Помните, наша нынешняя обеспокоенность по поводу Конфедеративных Штатов – также в некотором роде обеспокоенность по поводу и вашего народа.

Дуглас почувствовал запах перегара в его дыхании. «Понятно, почему он так искренен», - подумал чернокожий журналист. – «И понятно, почему он больше не в армии, не смотря на то, что выиграл несколько битв против мятежников». Судя по его довольно поношенному костюму, отставной офицер так и не смог удачно влиться в гражданскую жизнь. И снова виновата выпивка. Однако, Дуглас приложил все усилия, чтобы в этот мрачный вечер быть доброжелательным, к тому же, в конце концов, слова его собеседника имели некоторый смысл. И поэтому он сдержанно ответил:

- Благодарю вас, генерал Грант.

ГЛАВА 3

- Солт-Лейк-Сити! - прокричал проводник. – Прибывающим на выход!

Поезд еще раз конвульсивно дернулся и застыл на рельсах, родив в голове Авраама Линкольна аналогию с умирающим человеком, делающим свой последний вдох.

Он нехотя поднялся со своего сиденья, ухватил трубку-чехол и саквояж. После речей в Денвере и Колорадо-Спрингз, Грили и Пуэбло, в Кэнон-сити и Гранд Джанкшн, после того, как он выехал за пределы Колорадо, Территория Юта выглядела почти как другая страна.

Это впечатление только усилилось, когда он выбрался из пульмановского вагона наружу. Именно в момент высадки из поезда, на котором он прибыл, происходила посадка на поезд, шедший на восток. Большую часть пассажиров составляли мужчины, одетые в синюю форму, брюки и черные фетровые шляпы армии США, организованными колоннами забиравшиеся в вагоны. Все их солдатское имущество умещалось в ранцах на спине и сумках на поясе. По мере усугубления кризиса с КША, военнослужащие регулярной армии перебрасывались к находящимся под угрозой границам.

Толпа мужчин женщин и детишек провожала убывающих солдат ликующими возгласами. На большинстве вокзалов, как многократно доводилось видеть Линкольну в течение прошлой войны, солдаты отвечали провожающим, маша шляпами и отпуская реплики в адрес хорошеньких девушек. Но не здесь и не сейчас. С каждым возгласом со стороны толпы их лица мрачнели или, возможно, это было некое мрачное веселье?

- Господи! – Громко обратился к своему другу один из них. – Как я рад убраться куда подальше из этого проклятого места!

- Грустное зрелище, не правда ли? – Произнес маленький человечек, который внезапно возник, словно бы ниоткуда, у локтя Линкольна, пока бывший президент смотрел на посадку солдат в вагоны. – Эти люди радуются не потому, что желают солдатам удачи, если им суждено воевать с мятежниками. О нет! Эти люди радуются, потому что эти ребята уходят отсюда, и надеются, что они никогда больше сюда не вернутся.

- У меня и самого возникло подобное же впечатление, мистер…? – Линкольн помедлил.

- Я тот самый малый, который должен вас здесь встретить, мистер Линкольн. Габриель Гамильтон, к вашим услугам.

Не смотря на свой небольшой росточек – Линкольн возвышался над ним подобно башне – Гамильтон обладал живым нравом и по тому, как едва заметно вскинул бровь, становилось ясно, что его трудно чем-то удивить.

Пожав руку Линкольну, он продолжил:

- Если хотите, сэр, зовите меня Гейб, Все мои друзья-гои так меня и называют.

- Ваши друзья… гои? – Линкольну показалось, что он ослышался. – его слух уже не был столь остр, каким он некогда был, а Гейб Гамильтон явно носил явно нееврейское имя, да и в его наружности не было ничего семитского.

Маленький человечек громко рассмеялся:

- Мистер Линкольн, если вы находитесь в Солт-Лейк-Сити и вы не мормон, то вы гой. Вон, Аарон Ротман, у которого аптека на моей улице недалеко от меня – так вот, здесь он тоже гой.

- Ну, и каково его мнение по поводу своего… необычного статуса? – Спросил Линкольн.

- По правде, он находит это жутко забавным, - ответил Гамильтон. - Он славный малый, этот Ротман. Тем не менее, пресвитерианцы, как я, католики, баптисты, иудеи – все другие, каких можно найти в Территории Юта – мы все здесь посторонние, заглянувшие на огонек. Думаю, оттого мы и зависим друг от друга намного сильней, чем в случае, если бы ситуация была иной.

- Если вы не будете зависеть друг от друга, вы наверняка, в конце концов, будете висеть отдельно друг от друга?1 - Произнес Линкольн .

Гамильтон, очевидно, не зная, что источником цитаты является Бенджамин Франклин, принял ее целиком на счет своего собеседника и оглушительно расхохотался:

- А вы остряк, мистер Линкольн. Я рад тому обстоятельству, что вы сейчас у нас в гостях, действительно рад. Вы расшевелите шахтеров и другой рабочий люд, а также заставите местных воротил хорошенько подумать над тем, что они делают, и оба эти дела одинаково хороши. Пойдемте же к моей коляске, я отвезу вас в отель.

- Благодарю вас, - с этими словами Линкольн последовал за своим провожатым.

Солдаты все еще садились на восточный поезд, а местная толпа также все еще аплодировала их убытию.

- Это, наверное, мормоны, как я полагаю?

- Именно! – Теперь в голосе Гейба Гамильтона появились уже мрачные нотки. – Скажу вам откровенно, мистер Линкольн: все мы в этом городе испытываем по этому поводу немалое беспокойство. Если здесь не будет солдат, один бог знает, что здесь может произойти. Бог и Джон Тейлор. Мормоны полагают, что это одно и то же. Гои, правда, скажут нечто совершенно противоположное.

- Это вы о наследнике Бригэма Янга? – Спросил Линкольн, пока Гамильтон загружал его багаж в коляску. – Во время моего президентства Янг был здесь некоронованным королем.

- И после, и до самой своей смерти четыре года назад, - подтвердил Гамильтон. – И знаете, что? Думаю, что он наслаждался каждой своей минутой у власти.

Он отвязал лошадей от коновязи и проворно, как обезьяна, вскарабкался в коляску.

- Мистер Тейлор обладает такими же полномочиями, но не таким авторитетом, если вы понимаете, о чем речь.

- О да, - юриспруденция и политика давно научили Линкольна, что из двух человек, обладающих одинаковой номинальной властью, один всегда мог сделать намного больше, чем другой в силу элементарной разности характеров. – Значит, Тейлор – это царь-чурбан, пришедший на смену царю-аисту24 , да?

- Ну не настолько! Он обделывает свои делишки без излишнего шума – вот и все… Вы там удобно устроились? – Получив от Линкольна утвердительный кивок головой, Гамильтон цокнул языком, понукая лошадей, щелкнул поводьями, и экипаж тронулся в путь.

Спустя некоторое время он продолжил рассказ о Тейлоре.

- Мормоны все еще слушаются его, говорю вам. – В его голосе прозвучала грусть человека, который хотел бы, чтобы его утверждение было неправдой. – Боюсь, немногие из них придут послушать вашу завтрашнюю речь.

- Жаль, - отозвался Линкольн. – Судя по тому, что я слышал о Юте, и исходя из того, что вы мне рассказали, они именно те, кому моя речь в особенности нужна.

Как и в Денвере, улицы в Солт-Лейк-Сити были немощеными. Пыль клубами поднималась из-под копыт лошадей и колес коляски, и хотя движение по улицам не было плотным, в воздухе висели облака пыли. Вода же, которая бежала по булыжникам водосточных канав, выглядела сверкающей и достаточно чистой, чтобы ее можно было пить. Линкольн видел как несколько женщин в ситцевых платьях и широкополых, защищающих от солнца, шляпах погружают в эти канавы ведра, поэтому он решил, что канавы служили как раз именно этой цели.

Вдоль канав росли деревья – тополя, шелковицы, белые акации, клены, и их ветви с сочной, по-весеннему зеленой листвой раскидывались над улицами, защищая от солнечного зноя. Вид был красивый, особенно, если сравнивать его как с плоскими, постылыми городишками посреди прерии, так и с каменными стенами ущелий, в которых располагалось большинство городов в Скалистых горах.

- А где Большое Соленое озеро? – Спросил Линкольн, внезапно спохватившись – ведь он так и не увидел главной естественной достопримечательности, в честь которой был назван город.

Гамильтон указал на запад.

- Оно почти в двадцати милях отсюда. Если хотите, туда ходит маленький экскурсионный поезд, но если поете на экскурсию, не пейте воду – она вас изнутри выжжет.

- Я несколько раз видел его на моем пути в Калифорнию, - ответил Линкольн. – А так, меня не особо тянет поближе познакомиться с ним – просто до этого я никогда не был в Солт-Лейк-Сити, не считая моего пребывания проездом, и поэтому на этот раз пропустил его.

Некоторые из домов были бревенчатыми, что напомнило Линкольну о временах его юности, но большей частью дома были сложены из мягкого серо-коричневого саманного кирпича, некоторые были отштукатурены снаружи, побелены или покрашены, а другие так и оставались неотделанными. Более новые дома, должно быть, были перевезены с прямо Востока. И почти все это разнообразие домов – от бревенчатых хибар и саманных домиков до современных, обшитых доской и нарядных кирпичных зданий – все это было окружено буйной зеленью деревьев и кустов, покрыто вьющимися ветвями винограда, бутонами распустившимися бутонами цветов, и эта симфония красок и ароматов производила впечатление тем более яркое и незабываемое на фоне недавно виденных безрадостных, коричневых Уосачских гор, расположенных совсем неподалеку на восток от города.

Нектороые из этих саманных домов, не смотря на то, что они были одноэтажными, очевидно имели внутри великое множество комнат. Позади фасадов, казалось бы, простеньких построек вырастали пристройки, раскинувшиеся в разные стороны.

Гейб Гамильтон указал рукой на один из таких домов и произнес:

- Если вы видите такой вот дом, мистер Линкольн, вы можете не сомневаться, что в нем живет многоженец. Сам он живет в центральной постройке, а каждой жене с детьми выделяет по крылу.

- А много ли мормонов на самом деле многоженцы? – Спросил Линкольн. – Знаете, к нас на Востоке в газетах всякие небылицы пишут.

- О, у нас тут тоже всякие небылицы рассказывают, - ответил Гамильтон. – Правду же чертовски трудно отыскать, а они к тому же еще не ведут никаких записей бракосочетания после первого, что делает задачу еще трудней. Я бы сказал, что многоженцем является один из десяти, если уж на то пошло, но многоженцы имеют влияние, которое превышает их численность. Если ты собираешься содержать больше одной жены и семью, тебе нужно немножечко побольше денег, чем обычно, понимаете?

- О да. – Проговорил Линкольн. – Очень походит на рабовладельцев в Конфедеративных Штатах. Ну, а те, кто все еще не входит в элитную группу населения, или, по крайней мере, некоторые из них, сами жаждут когда-нибудь войти в нее и, таким образом, поддерживают ее, даже если в настоящее время еще не пользуются такими же преимуществами.

- Преимуществами? – Гейб Гамильтон иронично ухмыльнулся. – вы когда-нибудь видели хоть одну из этих мормонских женщин, мистер Линкольн? Если хотите знать мое мнение, тот, кто берет их в жены, делает это из явного сострадания к бедняжкам.

Как и жилые кварталы, центральный деловой район Солт-Лейк-Сити также мог похвастать зелеными проспектами. Здания позади деревьев были достаточно современными и среди них попалось несколько солидно выглядевших отелей. Впереди стали вырисовываться контуры храма, похожего на гигантский католический собор, достроенный на три четверти.

- Это и есть тот самый знаменитый Храм мормонов? – Спросил Линкольн, указывая рукой на строительство.

- Ага, он и есть, - кивнул в ответ головой Гамильтон. – А вон тот удлиненный купол вон там – отсюда трудно разглядеть всю его красоту из-за заслоняющих его деревьев и стены – это Табернакль, где они молятся. Они не размениваются на мелочи, правда ведь?

- Правда, - согласился Линкольн. – Он их много чего можно сказать, но только не это.

Из окна своей гостиничной комнаты Линкольн мог видеть Табернакль и Храм. С такого расстояния люди на строительных лесах, казавшихся не толще паутинок, выглядели подобно крохотным муравьям на фоне гранитной громады Храма. И они, подобно же муравьям, работали, чтобы однажды воплотить грандиозную идею Бригэма Янга в жизнь.

Линкольн как раз закончил разбирать багаж, когда кто-то постучал в дверь. Когда он открыл ее, то обнаружил за ней симпатичного молодого человека в строгом костюме.

- Мистер Линкольн, президент Тейлор выражает вам свое почтение и надеется, что у вас найдется сегодня время, чтобы поужинать с ним в семь часов вечера. – Произнес юноша. – Если это вам не оставит никаких неудобств, я подам коляску примерно в половине шестого, чтобы доставить вас до его дома.

- Президент Тейлор? – На какое-то мгновение Линкольн оказался сбит с толку - единственный президент с такой фамилией, который пришел ему на ум - Захария Тейлор25 – был вот уже тридцать лет как мертв. А затем он вспомнил, где находится.

- Вы имеете в виду, главу вашей Церкви?

- Да, сэр, конечно. – Посланник, вероятно, слышал в школе о Захарии Тейлоре, но настоящей реальностью для него был Джон Тейлор.

- Скажите ему, что я благодарен за предложение, и мне будет приятно встретиться с ним в указанный им час. – Убей его, Линкольн не понимал, зачем духовному лидеру Церкви Всех Святых Последнего Дня понадобилось искать с ним встречи, но он никак не выказал своего удивления и предпочел не гадать – в конце концов, его любопытство и так будет вскоре вознаграждено.

Как и было обещано, красавчик-юноша подкатил к отелю в шикарной коляске ровно в шесть-тридцать. Поездка же к дому Джона Тейлора заняла чуть менее получаса. Сама по себе резиденция главы мормонской церкви, или по крайней мере, центральная ее часть, могла бы с равным успехом вписаться среди построек Чикаго или Питтсбурга. Это было двухэтажное, отбеленное до снежной чистоты, здание с шиферной крышей. Отходящих же от центральной постройки крыльев вполне хватило бы на несколько бабочек, и каждое из них, без сомнения, служило обиталищем отдельной части большой семьи главы мормонов. Дом окружали тополя, клены и виноград, а фасад его был увит плющом.

Когда Линкольн постучал в дверь, ее открыл мужчина примерно одного с ним возраста.

- Проходите, сэр, - произнес он с акцентом, который выдавал в нем уроженца Англии. – Я Джон Тейлор, рад встрече с вами.

Его волосы и брови, а также борода, обритая вдоль лицевого угла, были белыми, как снег. Он по привычке поджимал губы, отчего они выглядели тонкими и бескровными; его ярко-голубые, глубоко посаженные глаза создавали впечатление, что этот человек на своем жизненном пути выдел больше печали, нежели радости, и Линкольн прекрасно понимал его, ведь то же самое он мог сказать и о себе.

Войдя внутрь, он с огромным любопытством стал разглядывать все вокруг. Убранство комнат центральной постройки, казалось, ничем особенным также не выделалось: удобная и не слишком роскошная мебель, вдоль многих стен тянутся книжные полки, форма и содержание разнообразных украшений и безделушек на столах, а также тематика картин на стенах были характерны ля обиталища священника.

Столовая также отнюдь не выглядела необычно. Когда Линкольн уселся на указанное ему место, Тейлор проговорил:

- Боюсь, что к пище я могу предложить вам только воду или молоко, ибо у меня в доме не имеется ни чая, ни кофе, ни спиртных напитков.

- Воды будет достаточно, - ответил Линкольн.

Разговор во время ужина свелся к обсуждению ничего не значащих вещей. Тейлор даже не позаботился о том, чтобы представить девушку – на вид ей было лет шестнадцать – которая принесла из кухни хлеб с маслом, бифштексы, картофель и тыквенную кашу. Может быть, она была служанкой, а может быть, она была дочерью. Права, она не слишком походила на него, но – кто знает? – может быть она пошла в мать? А может быть, она была… женой. Линкольн вынужден был приложить некоторое усилие, чтобы выбросить из головы эту не слишком привлекательную мысль, тем более, что девушка сама по себе отнюдь не была такой уж непривлекательной, не смотря на все, что говорил о мормонских женщинах Гейб Гамильтон.

После того, как девушка убрала со стола, глава мормонов наконец-то перешел к делу.

- Когда вы в следующий раз свяжетесь с президентом Блейном, сэр, - сказал он, - я надеюсь, вы передадите ему, что линия, занятая правительством США по отношению к нам, приводит к тому, что нам будет трудней, чем в случае, если эта позиция была иной, всемерно поддерживать правительство в грядущем столкновении с Конфедеративными Штатами.

- Я не имею ни малейшего понятия, когда мне снова доведется повстречаться с мистером Блейном, - честно ответил Линкольн.

Джон Тейлор кашлянул.

- Пожалуйста, сэр, я знаю, что вам может не нравиться моя вера, но тот факт, что я следую ее доктринам, отнюдь не свидетельствует о том, что я дитя малое или дурак какой. Разве может быть совпадением, что один бывший президент Соединенных Штатов от республиканской партии – то есть вы - приезжает в Дезерет-Юту26, в то время, как нынешний президент-республиканец ведет страну прямиком в пламя войны с КША? С какой же еще целью вы могли быть здесь, если не с целью проверить нашу лояльность в случае конфликта?

- Меня пригласили сюда, поговорить с рабочим классом этой Территории о том, как они могут добиться лучшей участи для себя, - снова правдиво ответил линкольн.

- Правдоподобная отговорка, не отрицаю, - проговорил Тейлор, все еще пытаясь найти неискренность в словах своего собеседника – там, где ее не было и в помине. – Тем не менее, выбранное вами время заставляет меня думать, что вы кое о чем умалчиваете. Ну, как бы то ни было, пожалуйста, скажите президенту Блейну, что так как он, как кажется, продолжает давнишнюю политику США, целью коей является уничтожение наших институтов, некоторые из нашего числа хотели бы знать, стоит ли продолжать хранить верность Соединенным Штатам, если ее цена столь высока? Все, что мы когда-либо искали – это покой и возможность жить так, как мы считаем, лучше для нас.

- Если вы помните, президент Тейлор, эти слова во время прошлой войны были девизом Конфедеративных Штатов, - ответил Линкольн. – Ваши люди тогда оставались лояльны США, по большому счету лояльны. Замечу также, что – верите вы или нет – но у меня нет влияния на президента Блейна.

И снова это была правда. Блейн прилагал все усилия, чтобы не вспоминать о том, что они с Линкольном вообще принадлежали к одной партии.

- Ну-ну, - отметя правду этим замечанием, Тейлор вернулся к предыдущему вопросу. – В отличие от Конфедерации, мы следуем нашим обычаям без принуждения кого бы то ни было, кто является членом общины. Мы не пытаемся навязать их никому, но Соединенные Штаты все время прилагают все силы, чтобы ниспровергнуть наши устои, тем более, когда железные дороги привели к огромному наплыву гоев в наши земли. И после этого вы, сэр, удивляетесь нашему возмущению?

Линкольн снова подумал о молодой девушке. Могла ли она быть женой? То, что Тейлор выставлял на публичное обозрение, было образцом благопристойности, но чем занимался он в недрах этого огромного обиталища? Именно такой вопрос и ему подобные отзывались эхом в головах обычных американцах при мысли о мормонах.

Он пожал плечами. В конце концов, это не имело значения.

- Если вам так этого хочется, президент Тейлор, я передам все, что вы сказали, президенту Блейну, но, боюсь, я не могу вам пообещать, что он серьезно отнесется к ним. Как я уже сказал вам, я не принадлежу к числу людей, к которым он имеет привычку прислушиваться.

- В этом случае для него будет благоразумней всего изменить своей привычке, - произнес Джон Тейлор. – Мы уже однажды ушли из Соединенных Штатов, чтобы прийти сюда, в Юту. Границы США последовали тогда за нами на запад. Снова эмигрировать мы уже не в состоянии, по крайней мере, телесно, но нам должно быть позволено свободно исповедовать свою религию.

Свет керосиновых ламп превратил лицо Тейлора в маску, на которой не было плавных переходов между тенью и светом.

- Я очень надеюсь, что это не угроза, сэр, - проговорил Линкольн.

В темных провалах глазниц он уже не видел блеска глаз своего собеседника.

- Я тоже, - произнес тот, - я тоже.

- Генерал Стюарт! Генерал Стюарт! Депеша из Ричмонда, генерал Стюарт! – со стороны телеграфа к нему несся на всех парах посыльный, размахивая сжатым в руке листком бумаги.

- Спасибо, Брайс. – Уже по тону посыльного Стюарт догадался, что было написано в депеше, еще о того, как прочитал ее.

Когда же он прочитал ее, он только кивнул головой. Тот день, которого он ждал, настал, с опозданием, правда, но это роли уже не играло.

К Стюарту пошел майор Горацио Селлерс и с любопытством поинтересовался:

- Это то, что мы ожидаем, сэр?

- Именно это, майор, - ответил Стюарт. – Нам приказано пересечь реку и взять под свой контроль провинции Чихуахуа и Сонору. Переброску войск осуществить по уже имеющемуся плану, Начало исполнения – вторник, 14 июня.

- Через три дня, - задумчиво проговорил его адъютант, а затем выражение удовлетворения на его лице почти полностью разгладило его грубые черты. – Со сроками у нас никаких проблем не возникнет, потому что мы вот уже почти месяц в состоянии полной готовности ждем выступления.

- Если кому-то интересно мое мнение по данному вопросу, то мы должны были выступить в тот же день, когда собрали все войска, - проговорил Стюарт. – А мы тратили все это время, пытаясь замылить чертовым янки глаза по поводу того, что мы здесь делаем, но если уж на то пошло, то, что мы делаем на нашей собственной территории – а это теперь наша территория, - а также наши отношения с Мексиканской Империей – это наше дело, и ничье более.

Селлерс бросил свой взгляд на северо-запад, в направлении Лас-Крусеса по ту сторону границы с Территорией Нью-Мексико.

- Как вы думаете, что бы сказал по этому поводу подполковник Фолк? – Спросил он, а затем поменял глагольное время и перефразировал. - Как вы думаете, что скажет по этому поводу подполковник Фолк?

- Разве я не ясно выразился, майор? – Ответил Стюарт. – Мне наплевать, что скажет Фолк или какой-либо другой янки по поводу того, что мы делаем на нашей территории. А если Соединенным Штатам будет угодно воспротивиться нашим действиям силой оружия – что ж, их воля, но я сомневаюсь, что они встретят теплый прием здесь, как, впрочем, и в любом другом месте вдоль нашей общей границы.

- Сэр, вы действительно думаете, что они будут настолько глупы, что начнут с нами войну из-за всего этого? – Спросил Селлерс. – Разве они не знают, что мы разгромим их даже в одиночку, а ситуация такова, что нам в одиночку даже воевать не придется?

- Мы откололись от Соединенных Штатов, когда они впустили в Белый Дом республиканца-негролюба, и они воевали с нами, чтобы удержать нас в стране, верности к которой мы уже не испытывали, - Ответил Стюарт. – Сейчас у них еще один президент-республиканец, и все признаки говорят о том, что у них снова забурлила кровь. О, я надеюсь, что они поступят разумно, помня о той войне, но я не буду возражать против еще одной. Но ведь их политики, даже не слона не видели – все, чем они занимались – это пустые разговоры о том, каков он. С их стороны было бы благоразумней узнать побольше о предмете.

Стюарт лишь пожал плечами.

- Как бы там ни было, а нас есть приказ, и вы должны его выполнить. Ступайте, подготовьте приказы для оккупационных войск начать выступление в требуемое время, а также приказы пехотным частям и артиллерии, которые останутся тут ля защиты Эль Пасо в случае, если Соединенные Штаты все таки окажутся настолько глупыми, что влезут в войну.

- Слушаюсь, сэр, - с этими словами Селлерс поспешил выполнять приказ.

- Подождите! – Крикнул Стюарт.

Его адъютант застыл на месте и оглянулся. Командующий Трансмиссисипским военным округом широко улыбнулся ему:

- Как бы ни разрешилась нынешняя ситуация, майор, обещаю, что скучать нам не придется.

Вечером в воскресенье Стюарта вызвали к мосту через Рио-Гранде. Ровно посередине моста, точно на границе, разделяющей Конфедеративные Штаты и Мексиканскую Империю, стоял полковник Энрике Гутиэррес, командир мексиканского гарнизона в Пасо-дель-Норте. Его мундир, пошитый по французскому образцу, которому отдавали предпочтение офицеры Максимилиана Габсбурга, был намного ярче и красочней, чем простой мундир орехового цвета, который носил Стюарт.

Гутиэррес, худощавый, мрачного вида мужчина, по-английски говорил хорошо, что было удачей, ибо словарный запас Стюарта ограничивался всего несколькими испанскими словами.

- Я только что получил известие, генерал, о том, что все предусматриваемые договором мероприятия наконец-то завершены. – Произнес мексиканский полковник. – В соответствии с этим, послезавтра мои люди должны покинуть означенные провинции.

- Именно тогда мы и должны войти в Чихуахуа и Сонору, да, - подтвердил Стюарт. – Рад, что вы наконец-то получили подтверждение из Мехико. Мы не хотим войти как захватчики – Конфедеративные Штаты глубоко ценят хорошие отношения с Мексиканской Империей.

Учитывая полную неразбериху, которая обычно царила в правительстве Максимилиана, то, что Гутиэррес получил данное известие с опозданием только на тридцать шесть часом, свидетельствовало о невероятной оперативности.

- Я рад этому, - вежливо ответил Гутиэррес, ни единым намеком не выказав того, что он на самом еле умает по этому поводу.

Насколько знал Стюарт, полковник был честным служакой и вряд ли был рад служить настолько слабому режиму, которому требовалось продавать свою страну по частицам, чтобы только расплатиться с долгами.

Мексиканец еще немного помедлил, затем все же проговорил:

- У меня есть еще один вопрос: поскольку мы уходим на те территории, которые остаются по нашим контролем, должны ли мы забирать с собой городскую стражу, которая охраняет порядок на улицах?

- Нет, - ответил Стюарт. – В моих приказах говорится, что их следует рассматривать как полицию, служащих гражданского правительства, а не как солдат. Поэтому они будут продолжать делать свою работу до тех пор, пока мое собственное правительство не произведет здесь какие-либо изменения.

- Muy bien27, - кивнул головой Гутэррес. Помедлил еще, глубоко вдохнул. – Говоря от себя, генерал Стюарт, как мужчина, я выражусь так: я скорее буду рад, видя, что эти провинции отходят к Конфедеративным Штатам, которые сначала заплатили за них, а затем оккупировали, чем – к Соединенным Штатам, которые сначала вторглись в мою страну, и только затем заплатили.

Стюарт счел разумным не упоминать о том, что Стоунволл Джексон и некоторые другие ветераны армии Конфедерации во время Мексиканской войны сражались за США.

- Благодарю вас, - такой ответ казался более безопасным.

Полковник Гутиэррес резким движением отдал честь, развернулся на каблуках и зашагал по направлению к форту, нести службу в котором ему оставалось еще около полутора суток.

В то утро вторника, как и в большинство ней в Эль-Пасо, яркая заря осветила безоблачное небо, а вместе с ней пришла и жара. Как только солнце встало, Джеб Стюарт повел свои пехотные и кавалерийские части, а также громыхавшую по дороге артиллерию к мосту, а затем и через него. На этот раз он не остановился на разграничительно линии посреди моста, а продолжал ехать верхом о тех пор, пока копыта его лошади не ступили с глухим стуком на серо-коричневую землю на его южной оконечности – Чихуахуа теперь была такой же землей Конфедерации, как и Техас.

Красно-бело-зеленый мексиканский триколор все еще развивался на мачте у моста. Полковник Гутиэррес ожидал неподалеку с последним взводом своих солдат в богато украшенных мундирах. Стюарт вежливо снял с головы шляпу и отдал честь мексиканскому флагу. Когда церемониал был закончен, Гутиэррес по-испански прокричал приказ. Двое его солдат в последний раз спустили флаг и благоговейно сложили его.

По команде Стюарта двое солдат-конфедератов подняли над Пасо-дель-Норте «звезды и перекладины», что символизировало также, что теперь флаг Конфедерации развевается над обеими провинциями – Чихуахуа и Сонорой. Полковник Гутиэррес оказался учтив и в качестве ответной любезности отдал честь новому флагу, взвившемуся на мачте, как до того Стюарт отсалютовал старому. И если даже глаза мексиканского полковника подернулись влагой и заблестели, Стюарт воздержался от каких-либо комментариев по этому поводу.

От Пасо-дель-Норте дорога уходила почти строго на запад, лишь чуть загибаясь к югу там, где она пробегала по столь удачно расположенному проходу в горах, а это означало, что она оставалась в непосредственной близости к территории Соединенных Штатов. Но эти особенности, диктуемые географией, были Стюарту безразличны. Как, впрочем, и майору Селлерсу.

- Все, что я могу сказать, сэр, - заметил тот, - так это то, что хорошо, что Территория Нью-Мексико примерно также пустынна, как и эта область Чихуахуа.

- Согласен, майор, - отозвался Стюарт. – В этих землях для обеих сторон тыловое обеспечение станет сущим кошмаром.

Как и в тот первый раз, когда он только узнал, что ему придется вводить войска на эту новую территорию Конфедерации, он вздохнул.

- Если бы генерал Сибли смог во время войны наладить снабжение своих людей пищей и амуницией, Нью-Мексико был бы теперь нашим, а наши тревоги бы исчезли или, по крайней мере, отодвинулись бы дальше на север28.

Земли к западу от гор были уже откровенной пустыней по сравнению с землями к востоку от прохода. Рядом с дорогой возвышались гигантские цереусы, а видные вдалеке сигаровидные фигуры их собратьев со вздернутыми иногда вверх отростками напоминавшими понятые кверху руки, рождали в голове Стюарта ассоциации с зелеными людьми-исполинами, застигнутыми бандитами врасплох. Посреди этой суровой местности 5-й кавалерийский полк выглядел особенно к месту, даже если бы ему пришлось идти в стороне от остальных. Его намного чаще называли 5-м дромадерским полком, ибо ездил он не на лошадях, а именно на «кораблях пустыни». Еще до Войны за Отделение, в бытность свою военным секретарем США, Джефферсон Дэвис впервые завез на юго-восток США верблюдов. 5-й кавалерийский полк, основу которого сначала составляли отловленные в пустыне дикие животные, очень хорошо показал себя против команчей – ведь теперь он мог достичь тех мест, которые ранее были недосягаемы для конников.

Тут и там, где только были источники воды, к дороге жались маленькие городки: Ханос, Агуа Приета – прямо напротив от такого же сонного городишки под названием Дуглас, Нью-Мексико; Кананеа, Имурис…

В Имурисе Стюарт оставил один пехотный и один кавалерийский полк с приказом двыгаться на юг, к Эрмозильо. Командиру кавалерийского полка, полковнику Тирнану Брину, считавшемуся старше по рангу полковника, командовавшего пехотным полком, он сказал:

- Раз пока все мирно, я не посылаю больших сил во внутренние области провинции, как изначально планировалось. Я считаю, что вас нужно будет выделить ту часть своих сил, какую вы сочтете необходимой, для несения гарнизонной службы в Гуаймасе на побережье и отослать их туда.

- Слушаюсь, сэр, - отрапортовал Брин – он служил под началом Стюарта еще с войны, когда в Пенсильванскую кампанию привел к нему полк национальной гвардии. – Если мексиканцы все же решат оказать сопротивление, мы, наверное, не сможем противопоставить им серьезные аргументы, особенно, когда у вас остается вся артиллерия.

- Понимаю, - ответил Стюарт. – Но, думаю, что у вас хорошие ставки. Полковнику Гутиэрресу, может быть, очень не нравилось то, что делает его правительство, но он подчинился как солдат и мужчина. По всем признакам, в Эрмозильо и Гуаймасе должно произойти то же самое. Мексиканцы в этих маленьких деревушках не пытались оказать нам никакого сопротивления, все, что они делали – так это глазели на нас.

- Ну, похоже верблюды имеют к этому некоторое отношение, но в любом случае, хвала Небесам, похоже, что так и есть. – Отозвался Брин, а затем махнул рукой в сторону выжженного солнцем, бесплодного ландшафта. – Если вы продолжите и дальше двигаться вперед с основными силами, сможете ли вы снабжать их припасами?

- Определенно, я надеюсь на это, - ответил Стюарт. – Мне разъяснили, что Эрмозильо – центр сельскохозяйственного региона, так что любая провизия, которую вам удастся отсылать мне на север, будет с радостью принята, а в особенности, если пути сообщения к западу от Эль-Пасо… окажутся перерезанными.

- Слушаюсь, сэр, - повторил Тирнан Брин.

Более двух десятилетий несения гарнизонной службы наложили свой отпечаток на некогда лихого молодого офицера, заставили его потускнеть, но как и многие другие ветераны в войсках Стюарта, он снова засиял, как начищенная кокарда.

- Судя по вашей диспозиции, сэр, вы действительно думаете, что янки решать подкрепить свои угрозы делом?

- Нет, полковник, по правде говоря, не думаю, – ответил Стюарт. – Но я собираюсь действовать так, как будто именно так и думаю. Если Соединенные Штаты настолько глупы, что захотят воспротивиться присоединению этих провинций, то, по моему мнению, они тогда будут представлять намного б́ольшую угрозу, чем какие угодно недовольные мексиканцы. А раз так, то я намереваюсь держать основные свои силы там, где они смогут наилучшим образом противодействовать каким-либо угрозам со стороны США. – Он ухмыльнулся. – Моя диспозиция отражает мой характер, главной чертой которого является осмотрительность.

Полковник Брин улыбнулся, показывая свои зубы, окрашенные в коричневый цвет табачной жвачкой, которую он держал за щекой.

- Прошу прощенья, сэр, но мы служим вместе не первый год уже, и я не считаю, что «осмотрительность» - это не то слово, которое я до сегодняшнего дня поставил бы рядом с вашим именем.

- Наверное, я старею, - проговорил Стюарт, затем снова ухмыльнулся, а затем прокричал несколько раз. – А, может быть, я выучил новый трюк!

- Вот это другой разговор, сэр! – С энтузиазмом проговорил Брин.

- Просыпайся, Сэм, - Александра Клеменс ткнула локтем своего мужа, а когда тот даже и не подумал пошевелиться, ткнула его еще сильней. – Уже полвосьмого.

Сэм неохотно разлепил свои глаза, втянул воздух через ноздри.

- Ты ангел в человечьем обличье, дорогая! Я говорю это, как ты понимаешь, только потому, что ты уже приготовила кофе.

- Если бы я этого не делала, ты давно выбросил бы меня на улицу, - оттачиваемое на протяжении всей супружеской жизни, чувство юмора Александры могло посоперничать с чувством юмора ее мужа. Контраст между формой и содержанием становился еще более разительным на фоне ее доброй и невинной внешности: золотистые кудри, вьющимися локонами спадавшие на ее плечи и струившиеся по ночной рубашке, обрамляли круглое, светлое лицо с голубыми озерами глаз, что сияли мягким светом, когда в них не играли озорные чертенята – только крылышек не хватало, чтобы в этот момент признать в ней ангела небесного.

Когда Сэм, все еще в ночной рубашке, спустился за своим кофе по лестнице, его сын Орион прыгнул ему на руки – еще немножко, и чашка с кофе оказалась бы перевернутой прямо Сэму на грудь. В Орионе ничего ангельского решительно не было, иногда единственной вещью, которая удерживала Сэма от того, чтобы удушить этого бесенка, была мысль о том, что в его возрасте он был еще хуже.

- Ну, и почему ты не торопишься собираться в школу? – Требовательным тоном спросил Сэм.

Орион бросил на отца испепеляющий взгляд, но затем нашелся:

- Потому что школа закрыта на лето, - с триумфальным видом заявил он.

- Я знаю это, - ответил ему отец, - но если бы ты сейчас был в школе, я бы вздохнул с облегчением.

Шестилетний озорник с несказанным удовольствием показал ему язык.

Офелия, которой было четыре годика, заявилась в столовую чуть позже: она больше всех любила поспать. Она очень походила на мать, а детская припухлость только добавляла девочке очарование. Подойдя к папе и сжав его большие руки своими маленькими ладошками, милое создание поздоровалось:

- Привет, старый козел!

- И тебе привет, - ответил Сэм, сохранив серьезное выражение на лице.

Как бы Офелия ни походила на родительницу, вела себя она не лучше Ориона, что ввергало ее мать в ужас и – в большинстве случаев – веселило отца.

- Если доживешь о взрослого возраста, солнышко, ты далеко пойдешь. – Сэм взъерошил золотистые кудряшки на голове дочери, а затем задумчивым тоном добавил. – Конечно же, ведь тюрьма находится очень далеко отсюда.

На этот раз Офелия пропустила его шутку мимо ушей. Как и Орион. Александра, от уха которой не ускользало ничего, бросила на мужа укоризненный взгляд, который он предпочел проигнорировать.

Иногда, как, например, сегодня, уход из дому и путешествие по Турк-стрит по направлению к редакции «Морнинг Колл» походило на бегство. Несмотря на то, что приходилось взбираться по улице вверх, а затем спускаться вниз, Сэм любил подобные прогулки. Для тяжело нагруженных лошадей подобное путешествие на вершину было намного тяжелей. Кнуты погонщиков щелкали в воздухе, а иногда опускались и на спины животных. Затем же, когда повозки переваливали через вершину, облегченные лошади под визг тормозных колодок тянули свой груз вниз по улице.

Через пятнадцать минут после того, как Клеменс чмокнул жену в щечку и сказал «до свидания», он уже входил в контору. По его прибытии Клей Херндон подскочил к нему почти с такой же пугающей скоростью, как и Орион до этого. У Херндона, правда, было оправдание, с точки зрения журналиста, оправдание стопроцентное – телеграмма, которой он размахивал прямо перед носом Клеменса.

- Ты должен увидеть это! – Прокричал он.

- Ну как можно спорить с такой непрошибаемой логикой? – Сэм взял тоненький листок бумаги и быстро прочитал его. Закончив, он несколько раз кивнул головой и сказал:

- Очень многие люди сегодня удивятся – удивятся все те, кто не думал, что Блейн, например, знает четырехсложное слово.

- Даже если он знает только одно такое слово, он выбрал правильное, - возразил ярый республиканец Херндон. – Я бы сказал, что оно вполне может дать нам название для следующего номера, а?

- Ультиматум? – Проговорил Клеменс. – Ну раз уж ты заговорил об этом, то да. Уж если есть слово, которое просилось бы на заголовок семьдесят вторым шрифтом, то это именно оно.

Он снял с головы котелок и повесил его на шляпную стойку сразу за дверью, а подойдя к своему столу, стащил с себя пиджак и повесил его на спинку стула. Затем он вынул запонки из манжет, положил их в карман жилетки и засучил рукава.

- Что, приготовился чиркать, да? – Поинтересовался Херндон.

В его тоне послышалась легенькая насмешка, но Сэм решил не обращать на нее внимание.

- Можешь и не сомневаться, - ответил он. – Дай мне еще раз эту телеграмму, ладно? Я хочу убедиться в том, что я все правильно понял.

Он прервался, чтобы подкурить сигару, а затем еще раз перечитал телеграмму.

- Разве не хорош тот день, когда передовица сама просится тебе в руки, умоляя: «Напиши меня!»

- Как скажешь, Сэм, - отозвался Херндон. – Отчего я только радуюсь, что я не более, чем смиренный писец.

- Так, писец, - перекривлял его Сэм, - руки в ноги, и дуй в мэрию. Узнай, какова реакция мэра. Иными словами, мне нужно заявление, которое я подошью к передовице. Он скривил лицо, изображая состояние безмерного удивления, переходящее во врожденный идиотизм.

В «Сан Франциско Морнинг Колл» не любили мэра Адольфа Сутро. И это чувство было взаимным.

Херндон принял позу оратора, выступающего с возвышения перед публикой или напротив - человека, испытывающего срочную потребность сходить по малой нужде.

- Всеми фибрами своей души противлюсь я войне, коя может настать, и я ожидаю, что нас ждет в ней великий и славный триумф - громко, с пафосом, продекламировал он. – Вот! И не нужно никуда ехать.

Сэм выпустил в него облако сигарного дыма.

- Давай, проваливай. Может, Его Честь встали сегодня утром не с той ноги, а если это так, то тогда он скажет, что он руками и ногами за войну, но расчеты показывают, что в ней мы потерпим поражение. И Боже упаси нас от неправильного цитирования его слов. Он, конечно, не заметит, поскольку во вторник он уже не помнит, что сказал в пятницу – считает, что это занятие для газет, - но некоторые его друзья – вернее, приятели, ибо у такого болвана, по всей видимости, друзей быть не может – вот они заметят.

Хихикая, Херндон схватил свою шляпу, перекинул через плечо свой пиджак – в Сан-Франциско выдался как раз один из тех не слишком жарких и не слишком прохладных дней, чью принадлежность к какому-либо конкретному сезону установить было трудно – и вышел. Клеменс сделал затяжку, рассеянно стряхнул пепел с сигары в латунную пепельницу и сунул ее в уголок рта. Он знал, что, скорее всего, забудет о ней, как только начнет писать, но остановиться уже не мог – перо заскрипело по бумаге.

«Президент Блейн сообщил народу и миру, что если Конфедеративные Штаты не отведут свои войска – те самые войска, которые они разместили без согласия Соединенных Штатов и вопреки четко выраженного желания последних – из провинций Чихуахуа и Соноры в течение десяти дней, он обратится к Конгрессу с просьбой объявить состояние войны между Соединенными Штаты и Конфедеративными Штатами.

В свой ультиматум он не включил Мексиканскую Империю, что вне всякого сомнения является с его стороны упущением. В конце концов, даже если не принимать во внимание вышеуказанные провинции, Соединенные Штаты все еще примыкают к владениям Максимилиана в том месте, где наша Верхняя Калифорния соприкасается с его Нижней Калифорнией, чьи кактусы, нависая на нашей территорией, составляют такую же ужасную угрозу Соединенным Штатам, что и их собратья, дающие всходы в Соноре.

Как уже прежде замечалось в этой колонке, приобретение Соноры и Чихуахуа представляет – или, по крайней мере, может представлять в будущем – еще один источник усиления Конфедеративных Штатов, как и их покупка Кубы несколько лет назад – покупка, с которой Соединенные Штаты согласились безо всякого шума. Но тогда президентская администрация состояла из демократов, да и Конгресс также был в руках демократов – партии, чье отношение к Конфедеративным Штатам можно описать следующим образом: проклятое образование никогда бы не возникло, если бы хоть кто-то слушал их с самого начала и гладил тогда еще Южные штаты по головке, и говорил им, какие они все из себя замечательные до тех самых пор, пока те не поверили бы в это и не успокоились, отбросив всякие мысли об отделении. И вот эта партия со времен Войны за Отделение относилась к Южным штатам, как будто они были наполненными гремучей солью капсюлями, готовыми разорваться, если – не дай Бог! - уронить их или наступить на них.

Напротив, для республиканской партии Конфедеративные Штаты – это… (уж очень напрашивается фраза «туз в рукаве», но нет, мы воздержимся) незаконнорожденное дитя в семье народов, а поэтому в Рождество оно не должно получать свою долю праздничного пудинга. Что ж, незаконнорожденное дитя уже перевалило за возраст восемнадцати лет, и этот нехороший байстрюк вдруг неожиданно располнел аж на две провинции, проглоченные вместо пудингов, которых его некогда лишили. И неудивительно, что президент Блейн близок к тому, чтобы разразиться громами и молниями!

Тем не менее, вопрос, стоящий на повестке дня, состоит - или должен состоять (непонимание различия между двумя этими понятиями - одна из главнейших причин взрывов котлов, семейных разладов и вытягивания из колоды карты в надежде заполнить ею пробой в середине "стрита") не в том, имеют ли право Соединённые Штаты выражать своё недовольство по поводу сделки, только что заключенной между Конфедерацией и Мексикой, а в том, даёт ли нам означенная сделка легитимный casus belli ?

А вот в этом позвольте усомниться. Есть подозрение, что если бы Соединенные Штаты предложили сверх предложенной цены, которую согласилась уплатить Максимилиану Конфедерация, еще эквивалент стоимости бронзовой плевательницы и вдобавок пары свечей, «звезды и полосы» развевались бы сейчас над Чихуахуа и Сонорой, а, может быть, еще и над опасными кактусами Нижней Калифорнии, и тогда вой и скрежет зубовный раздавался уже из Ричмонда, а вашингтонские политики восседали бы вольготно в своих креслах, гладкие и довольные, как коты, объевшиеся сметаны.

К худу ли, к добру ли, но, скорее всего, и к худу, и к добру одновременно, продажа Максимилианом Соноры и Чихуахуа производит впечатление мирной и в достаточной мере добровольной, так что те, кто разнюхивают обстоятельства сделки, вряд ли почуют вонь, что заставит их зажать носы, что по представлениям современной дипломатии сродни чуду. Мы находим чертовски неудобным тот факт, что нам приходится делить континент с людьми, которые не захотели жить с нами в оной стране, но нас лучше привыкнуть к данному обстоятельству, потому что Конфедеративные Штаты не выказывают не единого намека на то, что они завтра упакуют вещички и переедут в Тибетское нагорье. При всем при том, что мы можем огорчаться по поводу сделки, мы не имеем права пытаться повернуть ее вспять силой оружия. Возможно, нас и перехитрили, но ведь не оскорбили, а то, что нас перехитрили, еще не является причиной, достаточной для того, чтобы начинать войну, и если бы так было всегда, то наш бедный, живущий в страданиях, мир никогда бы не знал коротких – слишком коротких! – блаженных мгновений, когда пули не свистят в воздухе».

Едва он отложил перо, как в контору, шумно хлопнув за собой дверью, вернулся Клей Херндон.

- Сэм, у тебя уже есть что-нибудь из того, что ты хочешь сказать, готовое для набора? – Требовательно спросил он. – Новости об ультиматуме уже продаются мальчишками на улице. Если мы быстро не сдадим в печать, нас опередят. «Баха Калифорниан» уже во всю силу бьет в барабан войны.

Он быстро опустился на свой стул и начал яростно писать.

- Да, я готов, - Клеменс показал другу только что написанные листы. – Что сказал мэр?

- Сутро? – Херндон даже не глянул поверх своих листков. – Судя по тому, что он говорит, мы завтра будем уже в Ричмонде, послезавтра – в Атланте, а послепослезавтра – в Новом Орлеане. Гип-гип ура!

Мировоззрение мэра явно доставляло ему извращенное наслаждение.

- Ты же голосовал за Блейна в прошлом ноябре, Клей, - напомнил ему Сэм. – Чего же ты сейчас не в «Калифорниане» и не бьешь в барабан войны вместе с ними?

Херндон вскинул брови.

- Я? О, я бы хотел, чтобы мы всыпали мятежникам по первое число, только вот Блейн прет, не разбирая пути, пытаясь наверстать восемнадцать лет за несколько месяцев. Вот! – он отбросил перо и сунул исписанный лист Клеменсу. – На, это мои, а мне дай посмотреть, что сам накрапал.

Сэм небрежным почерком внес несколько изменений в текст Хернона: тот использовал наречия так же, как плохой повар использует специи, исходя из максимы: чем больше, тем лучше. Но, несмотря на это, он похвалил своего друга-репортера:

- Хорошая статья.

Статья называла Сутро напыщенным дураком, основываясь на его собственных высказываниях, а такой способ – лучший способ что-либо доказать.

- Спасибо. – Отозвался Херндон. - Ты, кстати, мог в своей статье просто заявить: «Чума на оба ваши дома!» и баста, но я даже рад, что ты этого не сделал. Так даже забавнее получается.

Дверь неожиданно распахнулась, и в комнату влетел Эдгар Лири. Кто-то уже успел продавить ему шляпу, но репортер этого даже еще не заметил.

- На углу Маркет и Гири-стрит они вешают чучело Лонгстрита! – Выдохнул юноша.

Снял котелок и с волнением в голосе воскликнул:

- Весь город сошел с ума!

Помятая шляпа в его вытянутой руке, как будто, служила доказательством его словам.

- Напиши об этом. Только быстро. – Ответил Сэм, забирая у Херндона листки с передовицей

- Похоже на то, что меня опять не послушают, - он вздохнул. – И почему меня это не удивляет?

Снаружи кто-то начал палить из шестизарядного револьвера – выстрелы следовали один за другим. Сэму оставалось только надеяться, что стреляли в воздух.

Всюду на перекрестках мальчишки-разносчики газет размахивали экземплярами «Вига», «Экземинера», «Диспетча», «Инкуайрера» и «Сэнтинела». Торговля у них шла бойко: адвокаты и торговцы, священники и фермеры, коммивояжеры и кучера, даже редкие грамотные цветные – все толпились вокруг них, швыряли им монеты, чтобы получить причитавшийся им свежий номер.

И какую бы газету ни продавал любой из мальчишек на любом из перекрестков, главный заголовок был один и тот же: «Сегодня истекает срок ультиматума».

Ну, а меньшие заголовки уже отражали весь спектр мнений и давали волю фантазии: «Президент Лонгстрит должен ответить на последнее оскорбление со стороны янки», «Флот заявляет, что готов к выходу в море», «Передвижение войск в Кентукки», «Поступили сведения о концентрации войск янки в Миссури!». И везде, словно отбивая барабанную дробь, повторялось слово: «Война!», «Война!», «Война!».

Генерал Томас Джексон, чьим делом как раз и была война, вел своего коня сквозь весь этот шум и гам, словно сквозь дождь, снегопад, артиллерийский обстрел или подобные им незначительные помехи.

- Мы зададим им трепку, ведь так, Стоунвол? – Прокричал ему толстый мужчина в окровавленном мясницком переднике.

- Мы не находимся в состоянии войны с Соединенными Штатами, и Соединенные Штаты, в свою очередь, не объявляли нам войну», - ответил Джексон.

С того момента, как он выехал из здания Военного департамента, чтобы в очередной раз предстать перед президентом, ему пришлось повторить эту фразу несчетное количество раз.

- И, надеюсь, они не сделают этого. Мир слишком ценен, чтобы его можно было вот так просто выбросить на помойку, как платье, из которого вырос.

Эти слова явно были не тем, что хотел услышать мясник:

- Мы зададим им трепку! – Упрямо проговорил он.

Джексон проехал на лошади мимо толстяка, более не обронив ни слова. И снова звучал тот же самый вопрос, или его вариация – его еще трижды окликали, а ведь он еще не успел проехать и полквартала. И каждый раз он давал тот же самый ответ, начиная сожалеть, что вообще с самого стал отвечать на вопросы.

У подножья Шокоу-Хилла людские толпы схлынули, и он стал взбираться наверх, оставляя за спиной Капитолийскую площадь и центр города. Джексон невольно испустил вздох облегчения: ему не нравились большие стечения народа - он предпочитал одиночество. Тем не менее, долг был превыше любых предпочтений. Долг был превыше всего.

Один из часовых, отдав ему честь, так же не удержался:

- Полагаю, мы раздолбаем этих проклятых янки в пух и прах, ведь так, сэр?

С солдатом Джексон мог разговаривать более открыто, чем с гражданским на улице, который вполне мог оказаться шпионом США:

- Если нам придется воевать с ними, капрал, будьте уверены, что мы разобьем их.

Подъезжая к крыльцу, Джексон снова увидел ландо посланника США Джона Хэя, стоящее перед входом. В последние дни Хэй зачастил к Лонгстриту – он был здесь таким же частым гостем, как и Джексон. И повод их визитов был один и тот же – правда, если переговоры посланника и президента Конфедерации увенчаются успехом, Лонгстриту и Джексону уже не будет нужды совещаться так часто. Кучер Хэя сидел на козлах, терпеливо ожидая своего начальника и читая номер «Ричмонд Виг». Он учтиво кивнул головой Джексону и вернулся к чтению.

Моксли Соррел провел Джексона в приемную.

- Мистер Хэй прибыл, чтобы получить ответ президента на ультиматум, - почти шепотом сообщил глава секретариата.

- На это дерзкое заявление может быть только один ответ! - Прорычал Джексон.

Соррел кивнул в ответ. Ни один из них не жаловал другого, но оба одинаково относились к тому, что являло собой интересы Конфедеративных Штатов.

Джексон уже собирался сказать что-то еще, но тут дверь в кабинет президента открылась, и оттуда, мягко ступая, вышел Джон Хэй, красивое лицо которого представляло собой сейчас застывшую, ничего не выражающую маску. Джексон вежливо поднялся со стула, чтобы поприветствовать его. Хэй ответил ему полупоклоном.

- Сэр, я вынужден прийти к заключению, что ваш президент в данный момент более настроен прислушаться к вашим советам, нежели к моим.

Моксли Соррел прошел вперед, чтобы проводить посланника до двери, но Хэй жестом остановил его:

- Нет, спасибо, сэр, я сам найду дорогу.

И вышел. Будь у него хвост, то он наверняка стоял бы сейчас трубой.

- Проходите, генерал, - позвал через открытую дверь президент Лонгстрит.

- Благодарю, Ваше Превосходительство, - ответил Джексон.

Он, как обычно, закрыл за собой дверь, затем сел на указанный ему стул, опять же по своему обычаю, держа спину прямо.

- По всему увиденному, могу ли я заключить, сэр, что вы указали Соединенным Штатам, что они не имеют никакого права вмешиваться в наши внутренние дела?

Джеймс Лонгстрит кивнул головой. Он выглядел довольным.

- Именно это вы и должны заключить, генерал. Скажи я ему что-либо другое, то я, вне всяких сомнений, подвергся бы импичменту, осуждению, после чего ровно через неделю меня бы с позором отстранили от должности – и я сам также проголосовал бы за свое осуждение. И в свою очередь, могу ли я заключить, что мы находимся в полной готовности к возникновению любой чрезвычайной ситуации?

Он задавал этот вопрос каждый раз, когда они встречались с Джексоном. И командующий армией Конфедерации, как всегда, утвердительно кивнул головой:

- Да, господин президент, все регулярные части переброшены к границе с США, кроме тех, что заняты оккупацией наших новых провинций, но генерал Стюарт сам предвидел подобный поворот и позаботился о защите.

Джексон вкратце обрисовал перед Лонгстритом ситуацию с передвижением войск Стюарта. Президент кивнул головой, а после продолжил:

- И мы готовы к приему обмундирования, оружия и припасов, готовы принять пополнение из добровольцев, если таковое потребуется?

- Боюсь, что дойдет до этого, - проговорил Лонгстрит. – Я не боюсь за конечный результат, понимаете, а только за то, что нас попросят за него отчитаться.

- Да, Ваше Превосходительство, я понимаю. – Джексон бросил взгляд на карту справа на стене. – Как только нашим войскам по телеграфу поступят сообщения, говорящие о том, что Соединенные Штаты оказались настолько глупы, что объявили нам войну, мы нанесем по ним удар, который...

- Подождите, - прервал его президент Лонгстрит, и Джексон послушно замолчал.

Лонгстрит тоже бросил взгляд на карту.

- Генерал, я должен окончательно прояснить один вопрос – прояснить так, чтобы исключить любую возможность недопонимания: вне зависимости от того, объявят ли нам войну Соединенные Штаты или нет, они – не мы – должны нанести первый удар в разгорающемся конфликте. Они, говорю вам, сэр, только они!

Брови Джексона взлетели вверх.

- Господин президент, нужно ли мне упоминать вам, насколько это опрометчиво - уступать неприятелю инициативу, пусть даже на мгновение? Если бы генерал Ли удовольствовался одной лишь обороной, боюсь, мы в Войну за Отделение оказались бы побеждены.– Чтобы подчеркнуть свою точку зрения, генерал даже попытался пошутить. – Если бы мы и поныне оставались в Соединенных Штатах, то вы даже могли оказаться в данное время республиканцем.

- Господь, убереги меня от такой судьбы! – проговорил Лонгстрит. – Генерал Джексон, я ни в коей мере не отрицаю общей применимости того правила, которое вы привели. Но иные факторы препятствуют его применению в данных обстоятельствах. Вы помните, как искусно Эйб Линкольн вынудил нас сделать первые выстрелы по Форту-Самтеру, выставив нас тем самым в глазах всего мира в плохом свете?

- Но ведь в конце концов, все закончилось хорошо, - возразил Джексон.

- Да, верно, но это усложнило нашу задачу. – Лонгстрит задумчиво ухватил себя за кончик бороды. – Генерал, я хочу, чтобы мы со всей очевидностью оказались бы в этом деле в глазах всего мира пострадавшей стороной. Я выражаюсь достаточно четко или мне нужно объяснить подробней?

Джексон не попросил дальнейших объяснений – вместо этого он углубился в размышления. Спохватившись затем, он не мог точно сказать, надолго ли он выпал из реальности, но, наверное, не слишком – Лонгстрит, судя по его виду, не был раздражен затянувшейся паузой.

-Думаю, что я понимаю, сэр. Вы в особенности желаете, чтобы мы выглядели пострадавшей стороной в глазах Британии и Франции.

- Именно так, - Лонгстрит утвердительно кивнул головой. – Мы должны показать им, что мы сделали все от нас зависящее, чтобы остаться в мире с Соединенными Штатами, а Соединенные Штаты все равно напали на нас.

Джексон скривил лицо.

- И это нужно несмотря на то, что Британия уже послала солдат в Канаду на усиление собственной армии Доминиона? И это несмотря на то, что Франция поручилась поддерживать Максимилиана, который является ее креатурой? И это несмотря на то, что обе державы уже двинули свои флоты как в Атлантике, так и в Тихом океане к базам, откуда они смогут вести военные действия против Соединенных Штатов? И это несмотря на очевидное желание как Британии, так и Франции сбить спесь с Соединенных Штатов? И это несмотря на то, что б̀ольшая часть денег, которые Максимилиан выручит от продажи Чихуахуа и Соноры, пойдет прямиком в руки банкиров в Лондоне и Париже? И коль скоро все сказанное – чистейшая правда, от нас все равно требуется показать себя не просто пострадавшей стороной, а стороной, так жестоко пострадавшей? Простите меня, Ваше Превосходительство, но я считаю все это несправедливым.

- Честно говоря, генерал, я – тоже, - ответил Лонгстрит. Проблема, стоящая перед нами,- и, как выяснилось, проблема непреодолимая – заключается в том, что Британия и Франция не рассматривают и не хотят рассматривать поддержку нашей страны так же беспристрастно, как нам того бы хотелось. Если они смогут найти причину не вступать в войну совместно с нами, то они найдут ее и воспользуются ею.

- Но они же наши союзники, - проговорил Джексон. – Они всегда были нашими союзниками. Они только выигрывают от того, что остаются нашими союзниками. Зачем им поступать настолько глупо?

Лонгстрит лишь посмотрел, но не ответил. В этом взгляде практически явно читалась жалость – таким взглядом одаривает, наверное, учитель математики ученика, неспособного даже под угрозой смерти оказать теорему Пифагора. Это был именно тот взгляд, который говорил: «Вот именно поэтому я президент Конфедеративных Штатов Америки, а ты как был солдатом, так им и остался». Джексон вообще-то никогда не мечтал о чем-то большем, чем карьера солдата, и будучи солдатом, он мог оставаться честным и набожным человеком. Он не мог судить, в какой степени любое из вышеуказанных определений было применимо в нынешнее время к Джеймсу Лонгстриту. Все шло к тому, что Лонгстрит умрет богатым человеком. А что случится с ним в посмертии – это уже совсем другой вопрос.

Однако, подобный взгляд – не важно, со стороны благочестивого или не очень человека – был по самолюбию болезненно, ведь он свидетельствовал о том, что все части головоломки лежали прямо перед Джексоном, а он не понимал, как сложить их воедино. Но ему это все же удалось.

- Неужели они настолько резко настроены против негров-рабов в нашей собственности, сэр?

- Да, - ответил Лонгстрит. – И они получили от меня обещание внести и поддержать поправку к Конституции об освобождении рабов, а по возможности распространить ее действие на все остальные законодательные и подзаконные акты, и все равно они колеблются, все еще не веря, что я смогу выполнить то, что пообещал.

- Вы же не освободили своих собственных рабов, господин президент, - заметил Джексон, который не считал, что такое обещание следует выполнять, заметил.

Вот теперь взгляд Лонгстрита совершенно ясно и безошибочно можно было бы определить как рассерженный. Джексон выдержал его – ведь он выдерживал и намного более суровые взгляды – тем более, от людей, которых он уважал больше. Он с опозданием осознал, что повел себя очень недипломатично, но это не чуть не беспокоило его – ведь он действительно был очень недипломатичным человеком.

Лонгстрит первым нарушил молчание.

- Генерал, - сказал он, - по успешному завершению войны я намереваюсь дать вольную всем рабам, которые находятся сейчас в моей собственности. В то же время я призову всех служащих исполнительной ветви власти поступить так же, как я, и буду надеяться, что моему примеру последуют также и другие граждане.

- Вижу, вы серьезно настроены на это, - ответил с немалым удивлением в голосе Джексон.

- Да, - ответил Лонгстрит. – Я могу заглянуть в будущее, в двадцатый век, когда значительную часть того труда, который сейчас выполняют толпы ниггеров, будет делаться машинами. Что тогда будут делать эти толпы? Бесплатно работать на фабриках и обесценивать труд белых? Находиться на иждивении своих хозяев? Если мы не будем идти в ногу со временем, оно перемелет нас в прах. И все же я вижу, что вы не до конца верите мне, а вместе с вами – сиятельные посланники наших союзников, а заодно с ними - и их правительства. Именно поэтому нам нужно недвусмысленно показать правоту нашего дела в споре с США.

- Очень хорошо, сэр, - проговорил Джексон. – Вы как никогда прежде, ясно и четко объяснили мне суть вопросов, имеющих отношение к делу и то, насколько решительно вы настроены по отношению к ним. Конечно же, я поступлю так, как вы говорите. И до тех пор, пока янки не набросятся на нас с криками: «Харо – держи вора!»29 , мы не будем спускать с цепи гончих войны.

- О, Господи! – вырвалось у Лонгстрита. – Генерал, неужели в Вирджинском военном институте вас учили английской литературе?

Оба мужчины рассмеялись, чувствуя теперь себя намного раскованней, чем обычно. Джексон поднялся со стула, Лонгстрит встал вместе с ним, обошел стол и похлопал его по плечу.

- Подождите, генерал, - сказал президент. – Подождите, пока янки не ударят первыми. А затем задайте им перцу!

В светлых глазах Джексона заплясали огоньки.

- Есть, сэр!

Полковник Джордж Кастер прохаживался туда и обратно по плацу Форта-Додж, штат Канзас, с любопытством поглядывая на два новомодных орудия, которые совсем недавно прибыли в форт.

- Слыхивал я про эти «гатлинги» раньше, - сообщил он своему брату, - но до этого ни единого не видел. Насколько я слышал, Гатлинг изобрел их примерно в то же время, когда… презренные мятежники входили в Пенсильванию, и с тех самых пор он пытался продать их армии. Не знаю даже, стоит ли мне радоваться тому, что ему это, наконец, удалось?

Майор Том Кастер также скользнул по орудиям взглядом, в котором читалось сомнение.

- Выглядит так, как будто «Спрингфилд» согрешил с пушкой, в результате чего у той родились шестерняшки.

- А я думал, что я один остряк в семье, - ответил Кастер со смешком, в котором явственно проступала ревность.

Высказывание его брата попало в точку. Шесть стволов ружейного калибра были смонтированы в единую, отливающую латунью конструкцию, установленную на лафете, который мог бы нести на себе полевую пушку. У «гатлинга» также имелся такой же орудийный передок, как и у полевой пушки. Обслуживал его расчет из пяти человек. Кастер подозвал к себе сержанта-артиллериста, который командовал расчетом.

- Бакли, так сколько, говорите, зарядов в минуту может выплюнуть эта штуковина?

- Когда все идет, как должно, сэр, то около двух сотен, - ответил сержант.

- Когда все идет, как должно, - повторил вслед за ним Кастер. – И как часто такое случается?

Вопрос был скорее риторическим, и он ворчливо продолжил свою мысль:

- Если кому-нибудь интересно мое мнение, то в мире уже и так слишком много всех этих механических штуковин. Будь по-моему, мы бы до сих пор дрались бы на саблях – вот тогда только можно определить, кто настоящий мужчина.

Его брат указал рукой на блокгаузы по углам форта.

- Если мы установим их друг напротив друга, Оти, то мы сможем простреливать всю равнину вокруг форта на случай, если к нам нагрянут кайова… или конфедераты.

- Может быть, - проговорил Кастер.

Форт-Додж находился в полной готовности, ожидая известия о том, что документ об объявлении президентом Блейном войны КША прошел обе палаты Конгресса.

Полковник помрачнел.

- Никак не могу исключить такой возможности, что либо краснокожие, либо мятежники могут пробраться сюда и наделать нам кучу неприятностей, пока мы все еще полагаем, что находимся в состоянии мира.

- Сэр, - напомнил о себе сержант Бакли, - дайте для моих расчетов хороших лошадей, и я не отстану ни от какого кавалерийского подразделения на ваш выбор. Именно для такого и созданы эти орудия.

- Я поверю этому только тогда, когда увижу, - фыркнул Кастер, абсолютно равнодушный к тому факту, что больно уязвил самолюбие артиллериста. – Пока же мы оставим эти бесполезные железяки прямо там, Ге они находятся. Может быть, мы придумаем позже, как извлечь из них хоть какую-то пользу.

По тону, каким это было сказано, можно было судить, что он ни на йоту не верит в подобный исход.

Вдоль галерей на стенах Форта-Додж прогуливались часовые – то, что еще совсем недавно было всего лишь скучной рутиной, превратилось в насущную необходимость. Часовые вглядывались в прерию, простиравшуюся вокруг форта на все четыре стороны. И если часовые, находившиеся на южной стене, были особенно нервными, Кастер не думал, что может упрекнуть их в этом. Но он также тревожился, хотя прилагал все усилия, чтобы не выказать своей тревоги. Против кайова форт мог держаться вечно, а вот о том, что могла сделать со стенами форта конная артиллерия конфедератов, лучше было не думать.

Резиденция Кастера, по направлению к которой он бодро зашагал, покинув плац, была намного комфортабельней, чем солдатские казармы, в которых солдаты довольствовались лишь тумбочкой, железной койкой в деревянной раме с набитым соломой матрасом. Она представляла собой несколько комнат. Стены гостиной украшали голова бизона, головы двух антилоп и койота, смотревшие на посетителя стеклянными глазами. Он сам застрелил всех этих животных и набил чучела – долгие годы практики превратили его в прекрасного таксидермиста.

Из-за дивана на него уставились черные бусинки глаз енота. В своих передних лапках, так похожих на человеческие, животное держало яйцо. Со стороны кухни в гостиную вбежала кухарка, рыжеволосая девушка по имени Сэл и метнула взгляд сначала на животное, а затем на Кастера.

- Это самое вороватое создание, которое я когда-нибудь видела – не могу понять, почему вы его держите у себя, - обвинительным тоном произнесла она.

- Стоунволла? Он прекрасный парнишка. – В голосе Кастера прозвучали нотки снисходительности – той самой снисходительности, которой никогда не видели его солдаты.

Енота он растил с тех самых пор, как подобрал его осиротевшим детенышем, и знал его дольше, чем знал Сэл. Кухарки у него надолго не задерживались – они все время выскакивали замуж за солдат или местных гражданских, а если они были хорошенькие, как Сэл, то Либби прилагала все усилия, чтобы познакомить ее с всеми мужчинами в округе. Кастер оказывал знаки внимания другим женщинам, и Либби временами была убеждена, что он заходит в них слишком далеко.

Вот и сейчас, она вышла из спальни на звук голоса Сэл – невысокая, полная, темноглазая женщина, примерно такого же возраста, как и Кастер. О да, Кастер мог не пропускать ни одной юбки, и даже искать приключений на стороне, но жену свою он любил беззаветно.

Либби, оценив ситуацию, приблизилась к еноту.

- Отдай яйцо, Стоунволл, - произнесла она тоном, которым вполне можно было послать полк в бой.

Сила ее воли вполне могла посоперничать с волей мужа, и он иногда с некоторым беспокойством думал, а не умней ли она его на самом деле.

Тем не менее, Стоунволл, вместо того, чтобы отдать яйцо, съел его. Сэл в весьма экспрессивной форме отругала животное, Кастер рассмеялся над поведением и словами кухарки, а Либби сердито по очереди глянула на животное, служанку и мужа Она не любила, когда ей перечат – даже это был енот.

- Возвращайся к работе, Сэл, - рявкнула она, и ирландка, недовольно бормоча себе под нос, вернулась на кухню.

Кастер задержал свой взгляд на ее раскачивающихся бедрах, и этот его взгляд не ускользнул от внимания Либби.

- Нужно найти ей жениха, - пробормотала она.

- Что, дорогая? – Спохватился Кастер.

- Нет, ничего, Оти, - елейным голосом проворковала жена. – Ну, и какого ты мнения об этих новых орудиях, что прибыли сегодня рано утром?

- Не слишком высокого, - ответил он и уже собирался рассказать все в деталях (Либби всегда любила детали), как в комнату ворвался запыхавшийся ординарец и сунул ему в руки депешу. Он развернул листок телеграммы и прочитал вслух:

- «С сего дня между Соединенными Штатами и Конфедеративными Штатами существует состояние войны. Выступайте против неприятеля со всей решимостью. Победа будет за нами! Розенкранс».

Он издал боевой клич, которому позавидовал бы кайова, после чего выбежал на плац, выкрикивая приказы горнистам трубить «сбор».

Солдаты бросали работу и занятия и спешно выстраивались на плацу. Их выдавали возбуждение – многие догадывались, что означал внеочередной сбор.

Когда Кастер прочел телеграмму перед строем, строй разразился восторженными криками. Самые громкие крики доносились со стороны офицеров и ветеранов сержантов и капралов – людей, которые помнили Войну за Отделение и жаждали реванша.

- Мы отбросим мятежников отсюда и до Рио-Гранде! - Прокричал Том Кастер. Затем он вспомнил об аннексии Соноры и Чихуахуа, которая привела к этой войне и добавил:

- А затем мы отбросим их еще на пятьдесят миль!

- Именно так! – Поддержал его Кастер. – Никто не может унизить Соединенные Штаты Америки! Никто, слышите меня? Я ждал этого момента почти двадцать лет, и, наконец, он настал. – Его голос задрожал от переполнявших его эмоций, ответные крики «ура!» зазвучали еще громче.

- Скоро мы начнем возвращать себе утраченное. А сейчас, разойдись!

Гудя возбужденными разговорами, строй рассыпался – солдаты возвращались к прерванным занятиям. Том подошел к своему брату.

- Оти, - сказал он, - у меня появилась идейка насчет того, как можно использовать эти «гатлинги». А раз война – так даже лучше.

Кастер с подозрением покосился на орудия.

- Я лично убежден, что они мало на что пригодны, но если ты хочешь попытаться переубедить меня – что ж, давай.

На пояснения Тому понадобилось десять минут, в течение которых он иллюстрировал сказанное жестами, чертил схемы на утоптанной земле плаца.

- И конечно же, я поведу отряд, - в довершение сказал он. – Это моя идея, значит и мне отвечать за нее своей головой.

Сказал сухо, по существу. Джордж Кастер, сам храбрец из храбрецов, признавал еще б́ольшую отвагу в своем брате.

- Нет. – Произнес он. – Я поведу его. Я не пошлю в бой никого с неиспытанным оружием, пока я сам сижу в уютном тылу. Подполковник Краунингшилд прекрасно справится с командованием полком в мое отсутствие. Выступаем завтра на рассвете.

Лицо Тома Кастера расплылось в ухмылке до ушей.

- Есть, сэр, Оти, сэр!

Отбери для похода дюжину солдат, - приказал Кастер. – И... да! – вот еще что: проследи, чтобы в орудия впрягли хороших лошадей и передки. Посмотрим, как они себя поведут на пути к границе. Если они не будут поспевать за кавалерией, толку от них не будет никакого.

Затем он также проинструктировал Каспера Краунингшилда по поводу патрулирования окрестностей, которое он хотел ввести на то время, пока он будет отсутствовать. Второй по рангу офицер полка выглядел испуганно, когда Кастер обрисовал ему, что он собирается делать, но практически ничего не сказал. Либо Кастер вернется домой в сиянии славы, либо не вернется вообще. Вне зависимости от исхода вылазки, возражать было бесполезно.

На следующее утро, еще до того, как солнце поднялось над горизонтом, Кастер, его брат, дюжина отобранных кавалеристов и два «гатлинга» с расчетами покинули Форт-Додж. Когда постройки форта остались далеко позади, Кастер радостно рассмеялся.

- Не нужно больше беспокоиться по поводу этой стоклятой границы! – Заявил он.

- Именно! – с воодушевлением в голосе ответил его брат. – Единственная вещь, о которой нам остается беспокоиться – это то, что можно нарваться на патруль мятежников, спешащий надавать нам по ребрам еще до того, как мы доберемся до Индейской Территории.

Кастер и один из солдат поскакали впереди отряда, чтобы упредить любую возможность подобного исхода. Без ложной скромности Кастер считал себя лучшим наездником – разве что за исключением, возможно, своего брата. Солдаты его полка за глаза называли его «твердожопым», но это его не сердило, а наоборот, заставляло гордиться. Он оглянулся через плечо, высматривая позади «гатлинги». Они тормозили отряд, но не слишком. Сержант Бакли действительно знал, о чем говорит.

Канзасская прерия простиралась перед ним. Тут и там однообразие ровного, как стол, ландшафта нарушали постройки ферм. Некоторые из них были просто землянки, над которыми торчали только печные трубы и дымоходы, некоторые были сложены из дерна, некоторые были бревенчатые, а некоторые – наиболее зажиточные – были сложены из кирпича. Вне зависимости от того, были ли сложены строения из дерна, из бревен ли, или из кирпича – все они напоминали маленькие крепости: приземистые, с окнами, напоминающими бойницы. Для земли, находящейся под постоянной угрозой нападения индейцев, подобный тип постройки был наиболее безопасным и толково придуманным.

Ночью они разбили бивуак посреди прерии, сварили кофе, поджарили на огне соленую свинину, а затем поджарили на свином жиру смоченные в воде лепешки-галеты, посыпанные коричневым сахаром. Огонь костра иногда привлекал редкого светлячка, мигавшего своим собственным светом, и вновь исчезавшего в темноте. Вдалеке ухала сова. Кастер завернувшись в одеяло, разглядывал звезды, рассыпанные по небу, словно сахарная пудра, а затем почти мгновенно уснул.

Проснулся он еще затемно, но горизонт на востоке уже начинал сереть. Он растолкал брата.

- Подъем, бездельники! – Кряхтел едва продравший глаза Том, пиная солдат.

Кастер рассмеялся –сегодня он выиграл очко.

Они пересекли границу Индейской Территории – территории Конфедерации – незадолго до полудня. Кастер дал возможность сержанту Бакли и «гатлингам» поравняться с собой.

- Выбирайте позицию, - сказал он ему. – вы лучше знаете требования к своему оружию и его возможности.

Сержант-артиллерист кивнул головой. Кастер очень надеялся, что «гатлинги» окажутся хоть на что-нибудь способны. Ближе к вечеру Бакли выбрал место, где установить «гатлинги» - пологий взлобок с хорошим обозрением во все стороны. Здесь же разбили бивуак. С приходом утра, оставив расчеты «гатлингов» на месте, Кастер, его брат и кавалеристы отправились на поиски ручьев и деревенек кайова, которые, как они надеялись, они скорее всего найдут на их берегах.

Но сначала они наткнулись на скот. В нынешнее время индейцы пасли скот, а не охотились на почти полностью истребленных бизонов.

- Гоните его! – Прокричал Кастер, и солдаты с криками и воплями, размахивая шляпами, стреляя из карабинов в воздух, устремились на стадо. Коровы, мыча от страха, бросились врассыпную. Кастер снова завопил - с чисто мальчишеским задором при виде вызванного им грандиозного столпотворения.

Совсем недалеко от него пуля выбила из земли пыльный фонтанчик. И прилетела она не со стороны его солдат, а со стороны одного из тех кайова, что пасли стадо. Кастер выстрелил в ответ и промахнулся – точная стрельба из седла была занятием чрезвычайно сложным. Он взмахом руки направил своих людей на индейцев-пастухов. Слишком малочисленные, кайова бросились наутек. Их лошадки, в хвосты которых были вплетены яркие куски ткани, понеслись по прерии.

Кастер знал, что они наводят его на еще б́ольшее количество своих соплеменников и преследовал его с такой настойчивостью, каковой хотели от него индейцы – ведь если не разворошить это осиное гнездо, то из всей затеи ничего не выйдет.

Его брат указал рукой на северо-запад. Там, на берегу, располагалась большая деревня, где, очевидно, находился дом пастухов. Том Кастер поскакал прямо по направлению к ней со всей возможной скоростью. Остальные кавалеристы – и Джордж Кастер вместе с ними – понеслись вслед за ним.

- Не приближаться к коням! - закричал Кастер. – Нам не нужно, чтобы они разбежались!

Если они разгонят лошадей, кайова не смогут броситься вслед за ними. Это была идея, и, как надеялся Кастер, идея хорошая. Так или иначе, вся ответственность ляжет на «гатлинги».

Том Кастер влетел на открытое пространство, которое, очевидно, было неким подобием Главной улицы, оказавшись посреди собак, детишек и индейских скво, которые, как очумелые, кинулись во все стороны, спасаясь от копыт его коня. И снова Кастер последовал примеру брата, промчавшись мимо покрытых шкурами типи, разрисованных медведями и медвежьими следами, распугивая кричащих от страха женщин, мимо старика, который выстрелил в него из пистолета и промахнулся с такого расстояния, с которого можно было бы попасть в мышь – не то, что в человека.

Кавалеристы галопом промчались из одного конца деревни в другой. Кастер знал, что они только что поступили очень по-индейски – дикая скачка не могла не уязвить гордость кайова. Позади него воины спешили оседлать своих лошадок. Он несколько раз выстрелил по ним, чтобы им не пришло в голову, что они делают именно то, что он от них хочет.

Жестом он приказал своим людям совершить бросок к холму, на вершине которого ожидали «гатлинги». Если он не сможет преодолеть этот последний отрезок пути через равнину, он и его люди будут мертвы. Кайова в количестве между пятьюдесятью и сотней сидели у них на хвосте. У индейцев кони были свежее, а ружья благодаря конфедератам не уступали его собственным.

- Это именно та часть работы, которая мне не слишком нравится, - прокричал Том Кастер. – Ненавижу бежать – даже понарошку.

Погоня продолжалась, и один из солдат вдруг выпал из седла, под другим оказалась подстрелена лошадь, что означало, что солдат также совсем скоро будет мертв. Ответные выстрелы стрелявших через плечо кавалеристов выбили из седел двух-трех индейцев и две-три лошади.

Через несколько часов бешенной скачки один из солдат указал на северо-восток.

- Вон там, сэр!

И точно! На вершине невысокого холма ожидали два «гатлинга» со своими расчетами. Кастер пришпорил своего коня. Кайова неслись вслед за его людьми, вопя от возбуждения. Они тоже видели солдат на невысоком холме, но они также видели, что они намного превосходят числом своих врагов.

Артиллеристы из расчетов «гатлингов» махали кавалеристам.

- На гребне холма спешиться и сформировать последнюю линию обороны! – Прокричал Кастер своим кавалеристам.

Может эта линия обороны действительно станет последней – кайова были очень близко. Кони в клубах пыли ворвались на холм, и Кастер приложил все усилия, чтобы не оказаться на линии огня «гатлингов», если те вдруг откроют огонь слишком рано. Он натянул поводья, приказывая своему тяжело дышащему, взмыленному скакуну остановиться, а затем спрыгнул на землю. Рядом просвистела пуля.

- Ваша часть представления, ребята! - прокричал он артиллеристам.

Сержант Бакли и командир расчета другого «гатлинга» сержант Нойфельд развернули картечницы в сторону кайова и начали вращать рукоятки в их задней части. Стволы картечниц закрутились. Как только ствол выстреливал, он проходил полный круг, пока в его казенник не досылался новый патрон из латунного барабанного магазина, установленного в верхней части «гатлинга», который затем снова разряжался.

Грохот стоял невообразимый, как будто прямо под ухом рвали огромный кусок парусины. Сгоревший в зарядах черный порох окутал вершину холма плотным облаком. Как только патроны в магазине подходили к концу, расчет снимал его и заменял на новый. Когда ствол застревал, картечница умолкала на то время, которое требовалось для того, чтобы экстрагировать патрон или счистить основной нагар, но б́ольшую часть времени Бакли и Нойфельд, не переставая, вертели рукоятки картечниц.

Кастер вглядывался вниз сквозь клубы дыма. Создавалось впечатление, что кайова со всего разбегу налетели на каменную стену. Когда «гатлинги» открыли огонь, они оказались просто на убойной дистанции, и у них не хватило даже времени помолиться своим богам. Мертвые тела усеяли все подножье холма перед картечницами – более половины индейской банды, более половины их лошадей остались лежать здесь, а остальные удирали на своих лошадках со всей возможной скоростью. Они были храбры, но они просто не были подготовлены к тому, с чем только что столкнулись.

- Господи, помилуй, - тихо произнес Кастер.

Сержант Нойфельд также смотрел сквозь дым, но на восток.

- Сэр! – Позвал он Кастера. – Еще всадники, но это, похоже, мятежники, а не индейцы.

- Пусть идут, сержант. – В голосе Кастера сквозило веселье. От полного неверия в «гатлинги» еще накануне, он бросился в другую крайность – Хватит и на их, ведь так?

И конфедераты действительно атаковали. На их месте Кастер поступил бы точно так же. Их была целая рота, а янки всего пара дюжин на низеньком холме. Раздавить их и таким образом начать военные действия. Если они и заметили трупы кайова, то не обратили на них никакого внимания.

А должны были. Как только они на полном галопе устремились к маленькому отряду Кастера, со «гатлингов» вновь раздался звук рвущейся холстины, сопровождавший льющуюся из их стволов смерть. Солдаты и лошади валились на землю, как свежескошенная трава. Кастер и его кавалеристы также присоединились к этому «конвейеру убийства», стреляя из своих карабинов. Как и кайова до того, конфедераты, повстречавшись с таким невообразимым оружием, сломали строй и бросились в бегство.

Кастер подошел к Нойфельду и хлопнул его по спине, затем хлопнул по спине Бакли.

- Это, может, и неспортивно, - сказал он, - но никакого жульничества тут нет.

ГЛАВА 4

Альфред фон Шлиффен ехал верхом по направлению в мосту Лонгбридж, главному мосту через Потомак, ведущему из Вашингтона в конфедератскую Вирджинию. Проехать на юг от посольства Германии проблемы не составляло – множество (хотя далеко не все) жителей Вашингтона эвакуировались на север, когда началась война, поэтому движение к мосту было не настолько тяжелым, как до начала кризиса.

Мальчишки все так же торговали на улице газетами. Главная новость, которую они пронзительно выкрикивали, состояла в том, что некий офицер по фамилии Кастард – Шлиффен, правда не был уверен, что правильно расслышал фамилию, но именно ее повторяли снова и снова на каждом углу – единолично перебил дивизию конфедератов и целое племя индейцев в придачу где-то за Миссисипи. Неизбежно следовавший за этим вывод, логика которого ускользала от немецкого военного атташе, гласил, что войну можно с равным успехом считать уже выигранной.

А ведь война еще даже краем не зацепила Вашингтон. Конфедеративные Штаты могли превратить столицу Соединенных Штатов в груду щебня и досок, но и до сих пор по нему не было сделано ни единого выстрела. Расквартированные в городе войска США также не открывали стрельбу – несмотря на хвастливые заявления, когда дело дошло до действий, президент Блейн оказался гораздо более осторожным.

Тем не менее, конфедераты передали, что сегодня в полдень они вышлют на мост Лонгбридж офицера по белым флагом. По дороге к мосту Шлиффен заметил, что он не единственный военный атташе, направляющийся туда. Он кивнул головой майору Фердинанду Фошу, своему французскому визави. Француз холодно ответил на вежливость: как и Шлиффен, он воевал во время Франко-Прусской войны. «Интересно, - подумал Шлиффен, - как долго Фош еще сможет оставаться здесь?»

Британского военного атташе в пределах видимости замечено не было, но вскоре к Фошу подъехал его помощник, капитан, которому еще не исполнилось тридцати и попытался завести с ним беседу на французском. К сожалению, капитан несколько переоценивал свое знание языка, и паузы в разговоре становились все дольше и дольше.

- Убирайся из нашей страны, чертов красномундирник! – Крикнул кто-то помощнику военного атташе, который действительно имел на себе красный мундир. Англичанин в ответ лишь поприветствовал охальника, взяв под козырек. Шлиффен незаметно покачал головой, восхищенный если уж не языковыми познаниями, то самообладанием англичанина.

Практически единой группой (если не считать того, что Шлиффен немного отстал от двух других попутчиков) три иностранных офицера продолжили свой путь на юг мимо Сельскохозяйственного участка к западу от Смитсоновского института, затем повернули на запад, на Мэриленд-авеню по направлению к мосту Лонгбридж. И сейчас Шлиффен уже мог видеть позиции конфедератских орудий, нацеленных на столицу Соединенных Штатов. Среди деревьев он также заметил орудия Союза, готовые в любой момент ответить на огонь с той стороны. Еще большее количество орудий было расположено на высотах на севере и западе города и по его окружности, и если бы конфедераты попытались бы захватить Вашингтон, эти орудия заставили бы их заплатить за такую попытку очень дорого.

По эту сторону моста Лонгбридж парламентера ожидал капитан Сол Бэрримэн, адъютант генерала Розенкранса, в сопровождении кучки солдат, а также Ганнибал Гэмлин, госсекретарь США. Влажный воздух уже накалился под летним солнцем, и пиджак черного костюма госсекретаря был расстегнут, выставляя напоказ белую манишку, вследствие чего Гэмлин стал очень похож на низенького и толстенького престарелого пингвина.

Когда Шлиффен соскочил с седла, капитан Бэрримэн кивнул ему головой, но попытался сделать вид, что в упор не видит британского и французского военных представителей, служащих враждебных держав. Они нашли место, откуда они могли видеть все, не привлекая ничьего внимания.

Церковные колокола по обе стороны реки зазвонили к обедне. Под их звон на мост въехал на черном жеребце офицер-конфедерат, держащий в руке маленький белый флаг. Когда конфедерат подъехал ближе, по красным кантам его мундира Шлиффен определил, что тот артиллерист.

- Я полковник Уильям Элиот, - представился офицер-конфедерат, - и я везу с собой послание от президента Лонгстрита и генерала Джексона с предложениями, целью которых является избежание ненужного кровопролития.

Капитан Бэрримэн и секретарь Гэмлин также представились, после чего Гэмлин обратился к парламентеру:

- Говорите, что вам поручили, полковник. Соединенные Штаты никогда не отказывались и не откажутся выслушать любое подобное предложение.

Акцент Гэмлина отличался от акцента Элиота – примерно настолько, насколько отличается баварский говор от берлинского произношения – как и президент Блейн, госсекретарь был уроженцем Мэна – самого удаленного от Конфедерации места на Восточном побережье США.

- Благодарю вас, сэр, - произнес Элиот. – Считая целиком очевидным тот факт, что Соединенные Штаты не имеют никакой надежды на то, чтобы защитить город Вашингтон от яростной бомбардировки, каковую в любой момент имеют полную возможность начать Конфедеративные Штаты, президент и командующий войсками Конфедерации во имя человечности просят вас объявить Вашингтон открытым городом и позволить его мирную оккупацию войсками Конфедерации. В противном случае они снимают с себя всяческую ответственность за последствия.

- Я могу ответить на это, - быстро проговорил капитан Бэрримэн – практически без паузы после последних слов Элиота. – Генерал Розенкранс приказал мне категорически отвергнуть любое подобное предложение. Если вам нужен Вашингтон, полковник, вам придется за него драться и точка.

- Мне жаль слышать это, капитан, - ответил полковник Элиот. – Я надеялся, что разрушение обойдет стороной этот прекрасный город.

- Вы надеялись взять его за бесценок, - возразил Бэрримэн. – Мне жаль разочаровывать вас, но этого не случится.

- Полковник, - вступил в разговор британский капитан, - будьте добры, не забудьте, что в этом городе расположены дипломатические миссии дружественных вам держав.

Его аристократический акцент съедал больше слогов, чем акценты госсекретаря США и полковника-конфедерата вместе взятые.

- Мы предпримем все усилия для того, чтобы бить только по военным целям. – Ответил Элиот.

- В любом случае, это неважно, - вмешался Ганнибал Гэмлин. – В связи с возмутительными и неприемлемыми нотами, которые сегодня утром получил от посланников Великобритании и Франции президент Блейн, правительство Соединенных Штатов объявляет дипломатических представителей обеих этих держав personae non gratae в этой стране, и уже начаты процедуры по возвращению вас в ваши страны.

- Как нейтральная страна, Германская Империя может перевозку в обоих направлениях организовать, - произнес Шлиффен.

- Благодарю вас, сэр, - ответил Гэмлин. – Насколько мне известно, один из моих помощников встречается сейчас с германским посланником для того, чтобы обсудить именно такую возможность.

Шлиффен кивнул головой. Он превысил свои полномочия, делая данное предложение, но никогда нельзя быть уверенным, что именно могут упустить из внимания американцы.

- Это ваш окончательный ответ, капитан? – Задал вопрос Уильям Элиот, а когда Бэрримэн утвердительно кивнул головой, конфедератский офицер-артиллерист развернул коня и поскакал на свою территорию.

Как только конфедерат съехал с моста Лонгбридж, Бэрримэн подошел к телеграфному аппарату, которого Шлиффен сразу и не заметил и быстро отстучал на нем сообщение.

Несколько минут спустя воздух сотряс взрыв. Пламя и огромное облако черного дыма взметнулись со стороны моста Лонгбридж, принадлежащей США, а мгновение спустя конструкции моста рухнули в Потомак. Еще несколько мгновений спустя на востоке и западе раздались еще взрывы, без всякого сомнения, обвалившие и другие мосты, соединяющие США и КША.

- Мы уже сожгли за собой мосты, - с озорной улыбкой на устах заявил капитан Бэрримэн. – А теперь мы взрываем их и перед собой.

- Капитан, майор, - обратился он к британскому и французскому офицерам. – Я требую, чтобы вы сейчас же вернулись в свои посольства, откуда вас затем вас и ваших соотечественников эвакуируют на родину. Мои люди сопроводят вас, чтобы убедиться, что вы выполнили данное требование. Полковник Шлиффен, таковое требование вас не касается, но разумным будет, если вы вернетесь в германское посольство. Несомненно, что конфедераты не выберут его своей мишенью.

- Вы, без зомнения, правы, - ответил Шлиффен.

Он вскочил в седло и поехал по направлению к зданию из красного кирпича на Массачусетс-авеню. В свое время прусская армия артобстрелами и голодом заставила сдаться Париж. Но тогда он находился по одну сторону артиллерийских стволов. Сейчас же ему, возможно, предстояло выяснить, что означает быть в той стороне, куда смотрят жерла пушек.

Вереница фургонов, едущих на восток по Джи-стрит задержала его. Охраняющие их кавалеристы США никому не давали проехать. В коляске во главе колонны ехал генерал Розенкранс – явно направлялся на вокзал. Если бы именно этот момент был бы выбран артиллеристами-конфедератами для начала артобстрела, они вполне могли обезглавить армию США. Сделало бы это ее еще глупее, чем она была сейчас, или нет – Шлиффен определить пока не мог.

Когда он проехал ещё несколько кварталов и уже собирался пустить коня в галоп, на проезжую часть перед ним выскочила маленькая девочка лет шести-семи. Он успел остановить коня вовремя. Мама девочки стащила ее с мостовой и отшлепала, приговаривая:

- Осторожней, Нелли! Смотри, куда идешь!

- Прости, мамочка! – Ревела девочка.

Шлиффену стало немного жаль девочку – она напомнила ему о собственных дочерях, оставшихся в Германии – но только немножко. Девочка должна была усвоить, что такое послушание.

Приехав в посольство, он сразу же попросился на прием к Курту фон Шлёцеру. Посланник жил в Вашингтоне еще с тех времен, когда Германия объединилась под властью Вильгельма I, и понимал Соединенные Штаты намного лучше, чем Шлиффен.

- Все очень печально, - проговорил Шлёцер, пробегая рукой по своей блестевшей на свету лысине. – У американцев настоящий дар портить отношения со всеми соседями, и они выбрали именно данный момент, чтобы проявить этот свой ар в полной мере. Я призывал их к сдержанности, но они меня не послушали. Они никогда никого не слушают.

- Я это уже заметил, - ответил Шлиффен. – Как вы уже заметили, это печально. У них нет даже элементарного понятия о планировании своих действий.

- И вследствие того, что они настолько упрямы, они теперь окружены со всех сторон неприятелем. Нет у них Бисмарка, который не позволил завистливым французам окружить Германию в кольцо враждебных союзов.

- Капитан Бэрримэн сегодня утром говорил о нотах Англии и Франции, - заметил Шлиффен. – Они уже объявили войну?

- Непрямо. – Ответил Шлёцер. – Они потребовали от Соединенных Штатов, чтобы те в течение двенадцати часов прекратили любые военные действия против Конфедеративных Штатов, пригрозив в противном случае войной.

Шлиффен прикинул в уме соотношение сил на каждой стороне.

- Соединенным Штатам лучше согласиться с этим требованием.

- Они не согласятся. – Шлёцер печально покачал головой. – Президент Блейн видит, что Соединенные Штаты больше и богаче Конфедеративных Штатов – и более ничего сверх того. В Северной Америке со времен конфликта между Англией и Соединенными Штатами в эпоху наполеоновских войн европейские державы военных действий не вели. Боюсь, Блейн просто не о конца понимает, во что влезает.

- Думаю, вы правы, Ваше Превосходительство, - произнес Шлиффен. – Генерал Розенкранс назвал эти ноты возмутительными. И сам же Розенкранс, когда я до этого беседовал с ним, не делал ни единых распоряжений по подготовке к войне против Британии и Франции, хотя знал, что такой поворот событий не только возможен, но и весьма вероятен.

- Американцы – сторонники импровизации, как будто влияние момента сможет их натолкнуть на правильный ответ. – Курт фон Шлёцер вздохнул, как судья, готовый вынести приговор, при чем тяжелый приговор, жулику, к которому питает симпатии. – До тех пор, пока они не научатся думать прежде, чем начинать действовать, их не стоит принимать всерьез на мировой арене. Пожалуйста, предоставьте мне сегодня вечером доклад о том, что вы видели и слышали у моста Лонгбридж, который я затем отправлю в Берлин.

- Слушаюсь, Ваше Превосходительство.

После разговора с посланником Шлиффен прошел к себе в тесный кабинет и быстро составил требуемый доклад. Передав документ секретарю посланника, он вернулся к себе и некоторое время изучал рейд конфедератского генерала Ли в Пенсильванию – тот самый рейд, который принес КША победу в Войне за Отделение. На своем пути Ли практически не встречал серьезного сопротивления – без сомнения – но сам маневр, направленный в охват, а не создающий прямую угрозу Вашингтону, показывал, каким потрясающим стратегическим видением обладал генерал Ли. Североамериканцы были неопытны, но далеко не все из них были глупы.

Шлиффен все ожидал момента, когда орудия конфедератов откроют огонь по городу, но они продолжали молчать. «Никуда не годится!», - подумал он, но приструнил себя: возможно, конфедераты ожидали момента, когда их союзники формально вступят в войну, чтобы самим начать наступление – и ведь со стратегической точки зрения это выглядело отнюдь не глупо. Все еще размышляя, он лег в постель. Лег с чистой совестью – ведь если что-то случится, он об этом сразу же узнает.

Бомбардировка началась на заре. Шлиффен выскочил из постели, быстро надел мундир и поспешил на крышу посольства. Здания, окружавшие посольство, были с ним примерно одинаковой высоты, мешая полному обзору, но отсюда он мог увидеть все же больше, чем из других мест – а его слух дорисовывал в сознании ту часть картины, которая была скрыта от его зрения.

Огромные облака дыма клубились в воздухе на юге и на юго-западе от конфедератских батарей, расположенных на Арлингтонских высотах и далее вдоль берега Потомака. Артиллерия США также вела ответный огонь – не только большие орудия в фортах, окружавших Вашингтон еще со времен Войны за Отделение, но и полевые орудия, расположенные в самом городе и на берегу реки. Свист снарядов в воздухе напоминал резкие звуки локомотивных гудков.

По его оценкам, суммарный вес залпов с обеих сторон был приблизительно равен. Пожалуй, артиллерийский огонь со стороны США был даже чуточку поплотнее – если его не подводил слух. Но разве это имело хоть какое-то значение? Артиллерия США могла уничтожить огневые позиции конфеератов в Вирджинии, но ничего более, в то время, как оставшаяся конфедератская артиллерия продолжала разрушать столицу Соединенных Штатов.

Пока он слышал только орудийную канонаду – ружейной стрельбы слышно не было, а это означало, что Конфедеративные Штаты не пытались перебросить через Потомак пехотные подразделения. Если бы он командовал в Ричмонде, он тоже бы придержал пока свои силы: имея на данный момент маленькую профессиональную армию, конфедераты при попытке атаковать могли понести потери, которые они сейчас не могли себе позволить. Ну, а обстрел Вашингтона в любом случае был большей мерой символическим актом, для которого артиллерии было больше, чем достаточно.

Но это также был акт разрушения. Шлиффен видел, как конфедератские снаряды рвутся вокруг некоторых фортов на холмах за городом. Он также слышал звуки взрывов, доносящиеся с юга и юго-востока, из окрестностей Белого Дома и Военного департамента, расположенного рядом, а также со стороны Капитолия США. Клубы дыма поднимались в небо с обоих сторон. Шлиффен на минуту спустился вниз и вернулся на крышу с полевым биноклем. Разглядев в него то, что происходило на юго-востоке, он сам себе кивнул головой. Не все снаряды разрывались у Капитолия. Некоторые, еще дальше, обрушивались на Военную судоверфь на восточном рукаве Потомака.

На улицах царила паника. Люди, которые до этого момента не покинули город, теперь пытались бежать из него без промедления. Шлиффен вспомнил маленькую девочку, на которую едва не наехал его конь, и понадеялся, что с ней все в порядке. Пожарная карета, звеня колоколом, отважно пыталась прорваться сквозь уличную суматоху. Но все ее попытки практически ни к чему не привели.

Случайный конфедератский снаряд разорвался менее, чем в квартале от германского посольства, и вследствие его попадания начался пожар. Пожарная карета не могла добраться даже туда. Пока большие кони, тянувшие карету, дюйм за дюймом пробирались сквозь толпу, пожарные бранились на чем свет стоит. Шлиффен вдохнул пороховой дым, как человек, оценивающий букет новой бутылки вина. Спустя мгновение, он пожал плечами – слишком рано еще, чтобы судить о качестве напитка, но это уже точно была война.

«Королева Огайо», пыхтя паром, плыла вверх по реке, в честь которой она была названа. Фредерик Дуглас в нетерпении мерил палубу шагами. В Эвансвилле у парохода была возмутительно долгая стоянка, где на него загружались дрова, а от Каира он с трудом брел по реке против течения. Дуглас не хотел опоздать на цикл лекций в Цинциннати.

- Нужно было ехать поездом, - пробормотал он, но затем тряхнул своей большой головой. Когда бы он ни совершал поездки в этот город, расположенный на северном берегу Огайо, он всегда плыла на пароходе. Так, стоя у перил левого или правого борта – в зависимости от того, как он плыл, вниз или вверх по течению – он мог обозревать принадлежащий Конфедерации Кентукки.

Медленно проплывавшие мимо зеленые земли выглядели точно так же, как и земли со стороны штата Огайо. Тень, распростершая над ними свои крылья, совсем не такая, как смог над Сент-Луисом, не была реальной. Но от этого в глазах Дугласа тень эта оставалась не менее осязаемой, не менее гнетущей. На южном берегу реки все еще продолжали оставаться в ярме миллионы его братьев, а большинство его соотечественников из всех сил притворялись, что ничего подобного попросту не существует.

Неподалеку от Дугласа в сторону Кентукки смотрели белый мужчина со своей женой. Его согрел вид обеспокоенных выражений на их лицах. Не все белые в США игнорировали тяжкое положение негров в Конфедеративных Штатах.

- Джек, ты уверен, что после начала войны плавать по Огайо безопасно? – Спросила женщина.

- Абсолютно, дорогая, - заверил Джек, успокаивающе похлопав по руке супруги.

Одет он был в кричащий коричневый костюм в белую полоску, а голову его украшал котелок с пером, заткнутым за шляпную ленточку, что навело Дугласа на мысль о том, что мужчина принадлежит к тому типу людей, которые хотят произвести на простаков впечатление о собственной важности, в действительности ею не обладая. И он определенно хотел произвести впечатление на собственную жену. Громким, полным чрезмерного самомнения, голосом он продолжил:

- Если бы мятежники хотели устроить здесь настоящую войну, они бы уже давно ее здесь начали. Если хочешь знать мое мнение, кишка у них тонка для этого. Прошлой ночью мы спокойно прошли мимо Луисвилла, ведь так? И, вот еще, Кастер дал им жару на западе. Где-то там, в Техасе или на Индейской Территории, я уж не помню.

Правда, они без проблем прошли Луисвилл и пороги Огайо. Одной из причин, почему проблем на порогах не возникло, было то, что они воспользовались обводным каналом со стороны Индианы, с таким трудом вырытый после войны в твердом каменистом грунте, а не каналом Луисвилл-Портленд на территории Конфедератского Кентукки. В отличие от Джека Дуглас это понимал.

Когда «Королева Огайо» завернула на излучине реки сразу же за Мэдисоном, штат Индиана, жена Джека указала на кентуккский берег.

- Смотри, пушки! – Сказала она.

Да, это действительно были пушки. Дуглас узнал их – четыре двенадцатифунтовых «наполеона» - реликты прошлой войны. На сегодняшний момент эти орудия не представляли собой чего-либо серьезного. Как и их расчеты. По их плохо подогнанным серым мундирам становилось понятно, что это кентуккские ополченцы, а не регулярные войска.

Древние орудия, непрофессиональные солдаты – бронированному монитору хватило бы несколько минут, чтобы разбить эти пушки и уничтожить их расчеты. Правда, «Королева Огайо» была всем, чем угодно, но не таким монитором.

- Эй, на пароходе! Янки, сдавайтеся! – Прокричал с берега один из кентуккцев – над колесным пароходом развевался большой флаг США. – Приставайте к этому берегу. Мы должны обыскать вас, шоб убедиться, шо вы не везете войска, а потом реквизируем судно как военный трофей.

Фредерик Дуглас быстро сошел на главную палубу и пробрался на нос парохода. Если ему придется уходить вплавь, он не хотел огибать пароход, чтобы пересечь Огайо в направлении ее северного берега. Ничто не заставило бы его оставаться на пароходе, приставшего к конфедератскому берегу. Если ополченцы поймают его, они могут продать его в рабство. Он был свободным более сорока лет – всю свою взрослую жизнь, и он был готов умереть свободным, чем попасть снова в оковы рабства.

- Сдавайтеся! – Снова прокричал ополченец, а когда «Королева Огайо» продолжила свой путь по реке, он повернулся к своей батарее и махнул рукой. До этого расчеты просто стояли у пушек и глазели на колесный пароход, а сейчас один из расчетов засуетился вокруг орудия.

- Они что – собираются в нас стрелять? – Удивленно спросил небритый палубный пассажир в засаленном комбинезоне.

- Они не могут, - проговорила его спутница, одетая не менее неряшливо. – Они не будут!

Грохот выстрела «наполеона» перечеркнул все надежды на благополучный исход. Из его ствола вырвались дым и огонь. Ядро подняло фонтан воды перед носом парохода. Отдача швырнула пушку назад, и артиллеристы бросились перезаряжать ее. Остальные расчеты также начали готовить свои орудия к выстрелу.

- Этот выстрел был предупреждением, - прокричал кентуккец находившимся на «Королеве Огайо». – Сдавайтеся, или мы вас потопим!

Палуба парохода наполнилась криками отчаяния и ужаса. Сверху из рулевой рубки донесся приказ, переданный с такой неистовой яростью, что перекрыл даже царящий на палубе шум и гам:

- Перетянуть защитные клапаны, самый полный вперед. Убираемся отсюда к черту!

Подобный приказ означал, что пароход, скорее всего, сам может взорваться, даже без попадания конфедератского снаряда в котел. Но Дугласу на это было наплевать – он захлопал в ладоши, аплодируя здравому смыслу капитана - сдача для него была немыслима. Чем скорее они выйдут из радиуса поражения этих «наполеонов», тем лучше.

В этот момент огонь по колесному пароходу открыли остальные пушки батареи – на этот раз всерьез. Одно ядро просвистело над палубой – в молоко, другое врезалось в реку с недолетом, окатив водой Дугласа и остальных пассажиров, стоявших невдалеке. Третье же срезало несколько футов дымовой трубы. Мятежники на берегу запрыгали от восторга, как будто они уже потопили «Королеву Огайо». Яростные крики их командира заставили их банить орудия и перезаряжать их.

- О, Господи! – До ушей Дугласа донеслись сверху стоны Джека. – Что же это мы делаем?

- Думаю, нам лучше спуститься на главную палубу, - ответила ему жена – рассудительности у нее явно хватало на их обоих. – Если пароход загорится, нам придется прыгать в воду.

Пассажиры толпами хлынули из кают и внутренних помещений на главную палубу. Некоторые из них облепили перила правого борта, чтобы поглазеть на ополченцев на берегу, которые стреляли в них, некоторые бежали на левый борт, как будто считали, что, не видя конфедератские пушки, окажутся там в безопасности.

И эти пушки в следующее мгновение показали, насколько иллюзорны такие надежды. Ядро врезалось в надстройку «Королевы Огайо» и проложило себе дорогу сквозь доски, как будто это был картон. Целая серия криков ужаса с той стороны, некоторые из которых были женские, а некоторые – мужские послужила свидетельством того, что на пути ядра оказались не только доски.

- О, Иисусе! – Прокричал кто-то. – Если ядро попадет в котел, весь этот чертов пароход взлетит на воздух так же верно, как если бы набить его доверху порохом!

Эта мысль уже приходила в голову Дугласу, и он бы дорого дал, чтобы узнать, пришла ли она также в голову наводчикам-конфедератам? Может, для них это была такая же забава, как и для мальчишек, бьющих из рогатки по воробьям? Воробьи, однако, гибли по-настоящему, по-настоящему могли погибнуть и несколько сот гражданских, если бы мятежникам вдруг удалось сделать удачный – или, скорее, неудачный – выстрел... или в своем усердии удрать от батареи экипаж судна перегрузил бы котел, и тот взорвался бы даже без попадания в него снаряда.

Следом за этой мыслью в голову пришла другая, даже худшая.

- А сколько еще пушек ожидают нас за следующим изгибом реки? – Вопросил у небес негритянский оратор.

- Закрой рот, проклятый ниггер! – Рявкнула белая женщина, которая была похожа на чью-то незамужнюю тетушку.

Дуглас замолк, но какое значение это имело? Если на берегу Огайо обнаружилась одна артиллерийская батарея, то впереди могли быть десятки других, принадлежащих как США, так и КША, но именно конфедератские орудия беспокоили его более всего.

- Бум! Бах! – Ядро врезалось в правое колесо парохода. Во все стороны полетели щепки. Одна из них впилась в мужчину, который пронзительно завопил от боли. Колесо продолжало крутиться, хотя сейчас оно больше напоминало Дугласу щербатую улыбку.

«Королева Огайо» под его ногами задрожала, будто скаковая лошадь, неожиданно подстегнутая кнутом. Движение ее стало отчетливо неровным. Большие клубы дыма и искр поднимались из ее теперь уже неравных по высоте дымовых труб. Берег приобрел неясные очертания, смазался – таким была скорость парохода.

Но даже самый быстрый ход парового судна не мог даже сравниться со скоростью полета двенадцатифунтового ядра. Поднятые вокруг «Королевы Огайо» фонтаны воды свидетельствовали о том, что расчеты этой батареи не были мастерами своего дела, но новые разрушения и крики людей свидетельствовали также о том, и не нужно было быть мастерами, чтобы попадать в пароход.

А затем возник другой крик, гораздо более страшный:

- Пожар!

Да, далеко не весь дым, окутавший плотной завесой пароход, шел из его труб. Пароход был построен из дерева, покрытого многими слоями краски, и жар одного из попавших в него железных ядер зажег доски. Или ядро разметало угли из печи на камбузе, или разбило керосиновую лампу, или... При мысли об этом Дуглас осознал, как много существовало неприятных возможностей, которые могли привести к пожару.

- Ведра! – Крикнул кто-то.

- Помпа! – Прокричал еще один.

Дуглас не знал, была ли помпа на пароходе, но в любом случае значения это не имело. Глядя назад, он увидел, что вся корма «Королевы Огайо» объята пламенем. Одного этого взгляда хватило, чтоб сказать ему, что это пожар затушить уже нельзя.

К такому же мнению, очевидно, пришел и капитан парохода. «Королева Огайо» круто развернулась лево руля, направляясь прямо на берег реки, принадлежащий США.

- Хватайтесь за все, что можно, люди! Мы врежемся в берег, и врежемся будь здоров! Как только мы выбросимся, всем прыгать через нос. Джентльмены, пожалуйста, помогите леди.

С таким же успехом он мог говорить о танцевальных па, а не о вопросе жизни и смерти.

Сила, с которой «Королева Огайо» налетела на мель, была достаточно велика, чтобы оторвать ее днище – но это в тот момент никого не волновало. Страшный удар оторвал Дугласа от колонны, в которую он вцепился, и, упав, он пребольно стукнулся бедром. Поднявшись на ноги, он с трудом проковылял к перилам. От илистой поверхности берега палубу отделяло около десяти футов.

- Могу ли я помочь вам, мэм? – Спросил он у ближайшей от себя женщины, которой оказалась та самая раздражительная старая дева, которая обругала его за то, что он посмел предположить, что вдоль Огайо у конфедератов могут быть и другие батареи.

Та достаточно резво перелезла через поручни, несмотря на длинное платье и нижние юбки и без посторонней помощи спрыгнула вниз, даже не удосужившись ответить ему «нет». «Дама твердых убеждений», подумал Дуглас, глядя на нее. Другие женщины не были настолько привередливы, и давали ему свои розовые ладошки, позволяли ему подстраховывать их, держа за талию. Некоторые даже благодарили его.

Спустя какое-то время оказавшийся рядом с ним белый мужчина произнес:

- Ну что, Самбо, полагаю, и нам самое время покинуть сцену.

Дуглас не думал, что мужчина пытался оскорбить его – он, скорее всего, с таким же успехом назвал бы любого уроженца «Изумрудного острова» Миком, а еврея Абрамом. Таксономия, а не оскорбление.

Как бы то ни было, а он был прав. Несмотря на все усилия команды при тушении пожара, огонь неумолимо пожирал судно. Треск и рев пламени гулом отдавался в ушах Дугласа, жар чувствовался на оголенных участках кожи и под одеждой. Горячий уголек упал ему на тыльную часть руки. Выругавшись, он сбросил его.

Он еще раз осмотрелся, чтобы убедиться, что на пароходе больше не осталось женщин, и действительно не обнаружил ни единой. Он оглянулся. Мужчина, который назвал его Самбо, уже перемахнул через поручни. Другие мужчины толкались у перил с явным намерением последовать его примеру, и Дуглас решил, что теперь он с честью может сам покинуть обреченный пароход. Он перелез через поручни, уселся на самом краешке борта и спрыгнул вниз.

Приземлился он неуклюже, зарывшись в толстый ил, упав на одно колено и стукнувшись о кого-то, кто спрыгнул с «Королевы Огайо» за секунду до того.

- Прошу прощения, сэр! – Сказал он, подбирая шляпу.

- А, не стоит! – Отозвался мужчина. –Проклятые мятежники, чтоб их! Пусть катятся ко всем чертям в ад!

Как будто подчеркивая его слова, в воздухе просвистело еще одно ядро.

Позади Дугласа приземлился еще один мужчина, пошатнулся и наступил ему на носки ботинок. Этот извиниться даже и не подумал.

- Наверное, нам стоит выбираться отсюда поскорей, - предложил Дуглас, - чтобы освободить место для безопасного спуска тем, кто еще остался на пароходе.

С ним никто не спорил, что было приятной неожиданностью. Похрамывая, он побрел прочь от парохода. Он не оборачивался. Все, что у него оставалось – это одежда, теперь обляпанная в грязи и порванная. Когда он сбежал от своего хозяина, на нем также не было ничего, кроме одежды, но тогда у него вообще нигде ничего более не было. Сейчас же он был состоятельным человеком и все, что ему было нужно для того, чтобы снова получить доступ к своим средством, - это отослать телеграмму.

- Мятежники, должно быть, подумали, что пароход перевозит войска, - сказал кто-то неподалеку.

В этом был определенный смысл: и США, и КША перевозили своих солдат на пароходах.

- А, может, они просто грязная толпа вонючих мерзавцев! – В ярости отозвался кто-то, и в глазах Дугласа эти слова также имели смысл – большой смысл, ведь он был всегда готов представлять Конфедеративные Штаты только в черных тонах.

- Кем бы они ни были, теперь уже вся Огайо будет перекрыта так же плотно, как кишки у мужика с опиумной затычкой в заднице, - заметил первый мужчина, и эта мысль, как бы грубо передана она ни была, была несомненной правдой: если уж она сторона начала стрелять в пароходы, точно также, без сомнения, поступит и другая.

Несомненной правдой также была и другая мысль: он приедет в Цинциннати с огромным опозданием.

Скрипя рессорами, «Корзинка» медленно катилась в Хелену.

- Эй там, просыпайтесь, - прикрикнул на лошадей Теодор Рузвельт. Животные протестующее зафыркали, когда он хлестнул поводьями и щелкнул бичом над их спинами. Не только потому, что он подгонял их идти в город быстрее обычного, но и потому, что на этот раз груз, который они тянули, был тяжелей, чем обычно.

Из задней части фургона подал голос Эсо Хант:

- Спокойней, хозяин, спокойней. Не торопитеся. Всяко, мы быстро доедем.

Остальные пять работников, развалившиеся на задах фургона, громко согласились с ним. Только Филандер Сноу решил остаться Ома, на ранчо – жизнь он уже и так повидал. Остальные работники, как и сам Рузвельт, все как один, были молодыми парнями.

- Ни за что не соглашусь ехать медленно! Нет такой вещи на свете, которая заставит меня замедлить ход, слышите? – Заявил Рузвельт. – Мы нужны нашей стране, и я намереваюсь прийти на зов – прийти так быстро, насколько только могу.

- Не придете, если завезете нас с дороги прям в канаву, - заметил еще один работник, Чарли Данниган.

Рузвельт на это ничего не ответил. Но и не замедлил движения. Когда он вбивал себе в голову, что нужно сделать что-то, он делал это, и делал немедля. По дороге на Хелену он догнал еще один фургон, следующий в том же направлении, что и он, но, на его взгляд, недостаточно быстро. Даже, несмотря на то, что между дорогой и деревьями у обочины было мало пространства, он все равно съехал с дороги и обогнал плетшийся впереди фургон, заставив его возницу глотать пыль. Тот что-то раздраженно прокричал, а Рузвельт в ответ насмешливо помахал ему шляпой.

- Ну вы выдали ему, хозяин! – Воскликнул Хант.

Рузвельт ухмыльнулся, хотя и не развернулся назад, к Ханту, чтобы показать, насколько он польщен. Ключом к успеху был грубый напор. Люди, которые сделали хоть что-то в этом мире, использовали любой шанс. А те, кто не хотели или не могли этого сделать, оставались в хвосте глотать пыль.

На этот раз, въехав в Хелену, Рузвельт поехал не в сторону редакции «Газет», а к Капитолию Территории, находившемуся на юге.

- Надеюсь только, что у них до сих пор есть для нас незанятые места, - сказал он, наверное, уже раз десятый с того времени, как они выехали из ранчо.

А затем, тоже раз в десятый продолжил свою мысль:

- Клянусь громом, если у них уже не осталось мест, тогда мы сформируем свой отряд – вот, что мы сделаем!

- Не сказал бы, што плюнуть негде, - заметил Данниган.

И правда, Рузвельту не составило особого труда подвести фургон к самому Капитолию. Он также не увидел никакой очереди, которая извивалась бы змеей от дверей маленького каменного здания.

- Неужели во всей стране, кроме моего ранчо, умер патриотизм? – Вопросил он, но его вопрос предназначался не работникам, а, наверное, Небесам.

Он спрыгнул с фургона, привязал лошадей и повел своих людей к Капитолию. Когда они гурьбой поднимались по лестнице, навстречу ним из здания вышел человек, которого он знал – его сосед, Джеремия Пакстон.

- Знаю, для чего ты здесь, Рузвельт, - сказал он. – Пришедши по тому ж делу, што и я, или сдохнуть мне на этом месте! Однако, подвезет тебе не боле, чем мне.

- Что вы имеете в виду? – спросил Рузвельт.

Пакстон на это, однако, ответил коротко:

- Сам увидишь.

Он сплюнул на землю, быстро зашагал к своей лошади, отвязал ее, вскочил в седло и поскакал на свое ранчо. Его напряженная спина излучала отвращение к окружающему миру.

- За мной! – Бросил Теодор Рузвельт.

Он повел своих работников вверх по лестнице с такой энергией, как будто они атаковали вершину занятого неприятелем холма.

Остановив внутри первого человека, по виду которого можно было судить, что он здесь свой, он спросил:

- Где, во имя всего святого, здесь добровольческий офис?

- Третья дверь по левую сторону, - ответил мужчина, - но я должен предупредить вас, что…

Но Рузвельт уже не слушал его - он уже двинулся дальше, оставив клерка позади, как до того на дороге оставил позади себя фургон. Он отворил третью вер по левой стороне, на которой действительно красовалась надпись: «ОПОЛЧЕНИЕ США» с явно новым добавлением: «И ДОБРОВОЛЬЦЫ».

Бронзовая табличка на ближайшем столе возвещала, что его хозяина зовут Джаспер Сент-Джон.

- Доброго вам дня, мистер Сент-Джон, - проникновенным голосом проговорил Рузвельт. – Вот эти джентльмены и я пришли сюда для того, чтобы предложить свои услуги в качестве добровольцев. Самое время научить наших высокомерных соседей уважать Соединенные Штаты Америки.

Джаспер Сент-Джон совсем не походил на клерка. Если не считать почти такого же, как и у Рузвельта, пенсне, он больше походил на кабацкого драчуна.

- Мы сейчас не принимаем никаких заявлений, - низким голосом пророкотал он.

- Что? – Рузвельт демонстративно прочистил пальцем ухо, как будто пытался показать, что не совсем верно расслышал сказанное. – Вы не принимаете добровольцев? Черт побери, почему?

- На сей счет нам не поступало никаких указаний, - невозмутимо ответствовал Сент-Джон.

- О Боже правый! – Теперь Рузвельт хлопнул себя по лбу. – Мы воюем с Конфедеративными Штатами – и, как я слышал, они обстреливают все, что движется по рекам, - мы воюем с Англией и Францией, и – для ровного счета – мы воюем Канадским доминионом. Мы – что? – объявили войну и сами себе? Вот поэтому нам не нужны добровольцы?

- В Территории Монтана добровольцев принимают только на должности армии США. – Ответил Джаспер Сент-Джонс. – Таков приказ военного секретаря, полученный нами после объявления войны Конфедеративным Штатам.

Рузвельт готов был лопнуть от злости.

- Но в радиусе пятидесяти миль от Хелены нет ни единого форта! – Проорал он.

- Я понимаю это, - Сент-Джон был непоколебим, как скала. – Я могу только следовать указаниям, которые мне даются. Вы не первый патриотический настроенный гражданин, которого мне пришлось завернуть, поверьте.

- Мистер Сент-Джон, ну, подумайте хорошенько, - проговорил Рузвельт, всеми силами пытаясь взять свои нервы в кулак. – Такой приказ, наверное, имел смысл, когда мы воевали только с Конфедеративными Штатами. Я, правда, так не думаю, я вообще не умаю, что он имел хоть какой-либо смысл, но разумные люди могут расходиться во мнениях. Я понимаю, что мы здесь, в Монтане, находимся далеко от Конфедеративных Штатов, но, боже правый, мистер Сент-Джон, - его голос снова повысился до крика – ничто не могло заставить его перестать кричать, - здесь же совсем недалеко канадская граница! С того момента, когда Англия и Доминион объявили нам войну, в Вашингтоне хоть кто-нибудь удосужился взглянуть на карту? Если они перебросят через границу достаточные силы, разве сможет горстка регулярных войск, расквартированных у нас сейчас на Территории, остановить их? Да они даже вряд ли смогут замедлить их продвижение.

- Ну, хорошо, давайте представим на минуточку, что я зачислил вас и ваших друзей в добровольческий полк, мистер… - Сент-Джон сделал паузу.

- Рузвельт, Теодор Рузвельт. Вот сейчас, сэр, вы говорите дело! – С энтузиазмом проговорил Рузвельт.

Клерк на это лишь покачал головой.

- Нет. Пока еще нет. – Проговорил он. – Я только начинаю. – Даже если я сделаю это, вы все равно от этого не станете добровольческим полком, потому что у меня нет полномочий на это. А как только вышестоящие лица узнают, что я так поступил, то выгонят меня с работы за то, что я превысил свои полномочия. Теперь вы видите, в чем состоит проблема?

- О да, я вижу, - тяжело дыша, ответил Рузвельт. – Проблема в том, что вы еще одна канцелярская крыса, дальше носа своего не видящая, среди таких же мелких канцелярских крыс. Если такие, как вы – это лучшее из тех, кого держава может посылать в Территории, мы заслуживаем поражения в этой войне. Более сильная и более способная раса вытеснит нас из этих мест так же верно, как мы когда-то вытеснили отсюда дикаря-индейца.

Работники Рузвельта разразились одобрительными криками. Однако, ничто не поколебало каменного спокойствия Сент-Джона.

- Все это очень мило, мистер Рузвельт, - проговорил он и сделал паузу, чтобы плюнуть – почти точно - в плевательницу у стола другого клерка, который, зарывшись в свои бумаги, казалось, не замечал бурной дискуссии.

- Все это очень мило, - повторил Сент-Джон. – У вас хорошо получается. Можете смело баллотироваться в законодательный орган Территории. Только ля меня это не имеет никакого значения. У меня нет полномочий для того, чтобы выполнить вашу просьбу. Доброго вам дня!

С этими словами он обмакнул в чернильнице перо, которое до этого лежало на столе, чтобы снова вернуться к своим бумагам.

- Черти бы тебя подрали, чертов дурень, я же пытаюсь помочь своей стране! – Проорал Рузвельт.

Сент-Джон медленно отложил перо. Медленно поднялся на ноги. Он был на полголовы выше Рузвельта, и выглядел вполовину шире в плечах.

- А я, - четко, с расстановкой, произнес он, - устал, что на меня все кричат. Неважно, как сильно ты хочешь помочь своей стране, у меня нет полномочий на то, чтобы помочь тебе сделать это.

Рузвельт, несмотря на внушительные габариты оппонента, готов был врезать ему в нос. И дело тут было вовсе не в том, что в помещении находились его люди – за все время дискуссии это ему просто даже не пришло в голову. Но в голову ему неожиданно пришло совсем другое, в мгновение ока вытеснившее из нее любую мысль о драке:

- Тогда я сам сформирую отряд! – Выкрикнул он. – Несанкционированный полк Рузвельта – вот как я его назову!

Его работники захлопали его по спине, что-то хрипло выкрикивая.

- Делайте, что хотите, - сказал Сент-Джон. – Только делайте это в другом месте.

- Пошли, ребята! – Сказал Рузвельт. – Мы покажем ему, что не все в Монтане живут вчерашним днем.

По пути из Капитолия Территории Рузвельт полностью погрузился в обдумывание своего плана. Если он собирается набрать свой «несанкционированный полк», то ему потребуется связаться с Нью-Йорком, чтобы перевести деньги – ранчо, хоть и приносило прибыль, но не могло и близко обеспечить деньгами проект такого масштаба. Он не думал, что ему потребуется вооружать людей, которых он соберет – «винчестеры» здесь были в каждом доме, разве что на дороге не валялись. У «винчестера», конечно, не было такой останавливающей силы, как у армейского «спрингфилда», но благодаря своему трубчатому магазину, «винчестер» был намного скорострельней, чем однозарядный «спрингфилд». Полк вполне мог положиться на такое оружие.

Нужно было кормить людей и дать им крышу над головой до тех пор, пока Несанкционированный полк не перейдет под контроль армии США. И ведь не только людей…

- Мы, конечно же, будем кавалерийским полком, - проговорил он, как будто все это время знал, что так и будет. – Нет смысла месить грязь, снашивая кожаную обувь.

- Это точно, хозяин! – Поддакнул Эсо Хант. – Все по высшему разряду – вот какой должон быть Несанкциир… Несанкционированный полк.

Ядро «Несанкционированного полка Рузвельта» и на данный момент весь его личный состав забрались в Фургон Ранчо Рузвельта (он знал, что всегда мыслит категориями, начинающимися с заглавных букв) и тронулись в обратный путь. Сначала он повел фургон к редакции «Газетт» - теперь уже неспешным шагом – лошади не успели в достаточной мере остыть во время его краткого и бурного посещения Капитолия.

В редакции он заказал большое объявление о наборе рекрутов в подразделение, которое он собирался сформировать.

- Несанкционированный полк Рузвельта? – Спросил печатник, который записывал под его диктовку. – Я знаю, что они не набирают добровольцев – я сам пытался, но это вот…

- Выбьет почву из-под их ног, - договорил за него Рузвельт. – А если и не выбьет, то у меня все равно будет подразделение, которое я смогу передать армии США. Я бы также хотел, чтобы вы отпечатали еще и листовки с тем же текстом, что и в объявлении. Вы можете нанять кого-нибудь, чтобы расклеил их по всему городу?

- Конечно, могу, - ответил печатник, - но это будет стоить вам на два доллара больше за каждые пять сотен экземпляров.

- Беру тысячу, - заявил Рузвельт. – Хочу, чтобы в Хелене эти листовки всюду бросались в глаза.

- На это тысячи хватит, - кивнув головой, проговорил мужчина в заляпанном типографской краской переднике. – Тогда с вас десять долларов за объявление, еще восемь долларов за листовки – мы напечатаем их одним шрифтом – так что я чуточку вам деньги сэкономлю (иначе было бы десять) – и еще четыре за расклеивание их по городу. Итого двадцать два доллара… полковник.

Рузвельт уже бросил на прилавок «двойного орла»31 и два серебряных доллара, когда до него дошел смысл сказанного.

- О, боже! – Хрипло проговорил он.

Конечно же: если он формировал полк, то он становился его полковником. Так было в Войну за Отделение, а правила с тех пор не поменялись.

Он выпрямился, выпятил вперед грудь. И хотя он никогда не стрелял ни во что более опасное, чем койот, он неожиданно почувствовал себя в одном ряду с Вашингтоном, Наполеоном или Захарией Тейлором – вождем, завоевателем, способным вести за собой людей. Именно это и было той целью, к которой он всю жизнь стремился. Он чувствовал это всем своим существом.

За свои двадцать два года жизни, он уже успел всем своим существом почувствовать себя писателем, ранчером – ну и что с того? Он явно совершил тогда ошибку. Сейчас же он не ошибался. Он не мог ошибаться.

- Пойдемте, найдем какой-нибудь салун, ребята, - сказал он своим работникам.

Найти салун в Хелене было трудней, чем воздух, которым дышишь, но ненамного. Его выбор пал на заведенье всего в нескольких шагах от редакции «Газетт». Заведение носило название «Серебряная ложка», и именно туда вместе со своими работниками и направился Рузвельт.

- Всем наливать за мой счет! – Прокричал он, чем сразу завоевал себе полный кабак друзей.

- Будьте добры, джентльмены, давайте я расскажу вам о Несанкционированном полке Рузвельта… - Начал он. Его новые приятели внимали. Почему бы и нет? Ведь он платил.

Во Фронт-Ройяле, Вирджиния, далеко на северо-запад от Ричмонда генерал Томас Джексон почувствовал себя узником, наконец-то выпущенным из темницы. Как только начались настоящие боевые действия, он воспользовался их началом в качестве предлога, чтобы сбежать из столицы на фронт. Президенту Лонгстриту такое решение генерала ни в малейшей степени не понравилось.

Лицо Джексона осветила улыбка при воспоминании о том, как ему пришлось изворачиваться, чтобы оказаться здесь.

- Но Ваше Превосходительство, - сказал тогда он, - конечно же, на фронте я смогу получать по телеграфу точно такие же разведданные, что и здесь. По телеграфу я также смогу получать от вас все инструкции касательно ведения войны. А сам же я окажусь в гораздо более выгодном положении, потому что смогу наблюдать происходящее самостоятельно.

- Вам не удастся меня обмануть, - ответил президент Лонгстрит. – Вы просто хотите улизнуть из-под моего крылышка, а еще вы хотите снова вернуться к походной жизни.

Будучи гарнизонным служакой на протяжении стольких лет, что он уже и припомнить не мог, Джексон научился быть хитрым.

- Господин президент, мои желания, каковы бы они ни были, - здесь он отнюдь не собирался признавать, что Лонгстрит попал в самую точку, - не играют никакой роли. Роль играют нужды страны. Разве можете вы отрицать, что мое предложение целесообразно с военной точки зрения?

При всем своем желании «Старый Пит» Лонгстрит отрицать этого не мог, и вот так Джексон получил возможность переместить свою штаб-квартиру к северу от Фронт-Ройяла и возглавить конфедератскую армию, которая отходила под давлением более многочисленных армий янки, наступавших со стороны Западной Вирджинии и Мэриленда, а теперь еще захвативших Винчестер у верхней части долины Шенандоа.

Отступили не только оборонявшиеся конфедераты. Половина гражданского населения – в любом случае, половина белого населения Винчестера – бежала из города еще до того, как захватчики вошли в него. Теперь палатки беженцев были беспорядочно разбросаны на местности вокруг ровных рядов серых и ореховых палаток, отмечавших конфедератский бивуак.

Джексон не любил иметь дело с гражданскими. Они запруживали дороги, они съедали значительную часть той провизии, которая шла его людям, и у них не было ни малейшего понятия о дисциплине и порядке. Он боялся, как бы они не заразили его войска своей беспорядочностью.

Ему также не нравилась его позиция. Фронт-Ройял был расположен у стечение двух рукавов реки Шенандоа. Предприимчивый командир войск США мог расположить артиллерию на возвышенностях по обе стороны города – примерно так же, как поступал сам Джексон, сражаясь с Соединенными Штатами в Войну за Отделение. Янки же, казалось, так обрадовались самому факту взятия Винчестера, что на данный момент им и в голову не приходило сделать что-нибудь еще.

Джексон не мог не воспользовался такой роскошной возможностью. Оседлав верхнюю перекладину забора на околице Фронт-Ройяла, он наслаждался вкусом сока, который выдавливал из лимона себе в рот и раздумывал над способами и средствами задать янки перцу, пока янки не задали перцу ему. Этой же возможностью воспользовался полный господин в однобортном сюртуке и с цилиндром на голове - который если действительно хотя бы вполовину был настолько же важен, как он о себе думал, действительно был важным господином. Он пошел к Джексону и произнес:

- Видите ли, генерал, вы просто должны что-то сделать по поводу того возмутительного, незаконного и аморального поведения проклятых янки по отношению к нашей собственности. Первая вещь, которую они сделали, когда вошли в наш город – это объявили вольную для всех ниггеров вплоть о самого распоследнего. Это возмутительно!

- Я согласен с вами, - ответил Джексон. Они не вели себя настолько возмутительно в этом вопросе во время прошлой войны, но и тогда таким же способом, о котором вы говорите, у нас было украдено множество принадлежащей нам собственности.

- Ну, и как же вы, сэр, предлагаете поступить со всем этим? – Требовательным голосом вопросил беженец из Винчестера. – Говорю вам, благодаря этому воровству я потерял тысячи!

- А сколько потеряла вся страна, как вы думаете? – Задал вопрос Джексон.

«Важный» господин уставился на него непонимающим взглядом – как и предполагал генерал, он никогда не отягощал свою голову тревогами за страну. Он заботился только о себе.

- Единственное средство, способное исправить ситуацию, которое приходит мне в голову - продолжил Джексон, - это отобрать Винчестер от Соединенных Штатов. Тогда любые их действия более не будут иметь ля нас никаких последствий.

Как он знал, на самом деле, это не было правдой в точном смысле этого слова. Негры, которым сказали, что они свободны, могли в это поверить. Они могли попытаться удрать на территорию США, хотя янки и не особо жаждали увидеть их у себя. Возвращенные в рабство, они наверняка оказались бы беспокойными и неуправляемыми. Джексону вдруг с грустью подумал, что президент Лонгстрит, должно быть, действительно знал, о чем говорит, когда предложил дать рабам вольную.

- Так какого же дьявола вы уселись здесь на заборе, и жуете эту чертову штуку, – Господин в цилиндре указал пальцем на лимон, который Джексон держал в руке, - вместо того, чтобы освобождать город?

- Размышляю над тем, как лучше его освободить. – Джексон демонстративно снова вонзил зубы в лимон.

Толстый господин продолжал протестовать, а Джексон использовал лимон как повод, чтобы ничего не говорить. Он глядел сквозь господина из Винчестера, а не на него. Тому потребовалось достаточно долгое время, чтобы понять намек, но он, наконец-то осознал, что его игнорируют, и ушел, бормоча себе под нос ругательства.

Спустя какое-то время прискакал посыльный и вернул Джексона к действительности.

- Вам депеша, сэр, - проговорил солдат и вручил ему листок бумаги.

Джексон быстро пробежал глазами по телеграмме.

- Сюда следует добровольческая пехотная бригада, ага! – Сказал он.

Это увеличит его силы более, чем в два раза. И ему понравилось то, что он увидел, побывав в добровольческих полках в Ричмонде перед тем, как отправиться в зону военных действий Эти полки выросли на доброй закваске, ибо ядро их составляли мужчины, которым было около сорока или едва за сорок – ветераны Войны за Отделение, которые научат более молодое поколение солдатскому ремеслу.

- Это хорошо. Это очень хорошо.

Затем его взгляд внезапно потерял четкость, и он посмотрел сквозь посыльного, но не с намеренной грубостью, как в случае с толстяком из Винчестера, а просто потому что мыслями он оказался в совсем другом месте. Все еще сжимая в руке телеграмму, он прошел к двухэтажному кирпичному зданию, который служил ему штаб-квартирой, а также домом для его семьи.

Его сын Джонатан играл во дворе с собакой. В свои пятнадцать лет, Джонатан был слишком юн, чтобы стать солдатом, а, следовательно, был этим обстоятельством жутко расстроен.

- Что случилось, сэр? – Крикнул он, но Джексон едва ли слышал его.

Джонатан пожал плечами и снова бросил палку: он много раз о этого видел своего отца в подобном состоянии.

Генерал вошел в дом. Несколько молодых офицеров в гостиной при виде его вскочили со своих мест и замерли по стойке «смирно». Они отнюдь не изучали карту, повешенную на стене, а болтали с его хорошенькой дочерью Джулией, которой – и куда так летит время? – скоро исполнится девятнадцать. Его взгляд был красноречив: офицеры сразу же нашли причины ретироваться по срочным делам.

- Отец! – С упреком в голосе проговорила Джулия – ей определенно нравилось быть в центре внимания.

Она, как и ее брат, ответа на свои слова не получила и с обидой на лице выпорхнула из комнаты. Джексон этого не видел. Некоторое время он изучал карту, провел пальцем по железнодорожной ветке и, наконец, удовлетворенно хмыкнул. Его жена вошла в гостиную, чтобы посмотреть, почему это Джулия так внезапно убежала. Он прошел мимо Анны, не видя и ее.

И только, когда он вошел в телеграфное отделение, он вновь обрел дар говорить:

- Срочно пошлите телеграмму в Ректорзтаун, - обратился он к телеграфисту, к которому он подошел. – Войскам, направляющимся сюда, выгрузиться из поездов на восточном склоне хребта Блу Ридж…

Далее последовала целая серия четких указаний, которые тщательно записывались телеграфистом. И, наконец, Джексон подошел к завершающей части приказа:

- «…Следует приложить все возможные усилия, чтобы как можно быстрее достичь указанного пункта к требуемому времени». А теперь, юноша, будьте добры, перечитайте мне все с самого начала.

- Есть, сэр, - отрапортовал телеграфист и повторил текст телеграммы.

Джексон утвердительно кивнул головой, поблагодарил и покинул телеграфное отделение. Штаб полковника Скидмора Харриса, который командовал войсками в северной части долины Шенандоа до тех пор, пока не появился Джексон, находился рядом. Харрис был жилистым джорджийцем средних лет, который во время Войны за Отделение командовал полком в корпусе Лонгстрита. Без всякого вступления, Джексон сказал ему:

- Полковник, я забираю у вашей армии добровольческую бригаду, которая следует сюда из Ричмонда.

Трубка Харриса выпустила в воздух серию дымовых сигналов.

- Полагаю, у вас важная причина так поступить, сэр, - проговорил он тоном, подтекстом было обещание того, что в случае, если все пойдет не так, как надо, Лонгстрит сразу же услышит об этом.

- Да, - Джексон подошел к карте, которую Харрис пришпилил к стене и объяснил ситуацию.

Закончив объяснения, он задал вопрос:

- Теперь вам все ясно, полковник?

- Так точно, сэр, - Харрис пыхнул трубкой. – Но если янки не заглотят наживку, то…

- Тогда наживка заглотит их, - ответил Джексон. – Выдвигаемся завтра с первым лучом солнца, полковник. Подготовьте свои войска к маршу. Я желаю также, чтобы в каждом полку сегодня вечером провели молебен, чтобы наши люди убедиться, что Всевышний благоволит нашему справедливому делу. Есть какие-либо вопросы касательно того, что от вас требуется?

- Никак нет, сэр, - ответил полковник Харрис и задумчивым голосом продолжил. – Теперь увидим в действии, как работает эта новая тактика рассыпного строя.

- Да. – Джексону и самому было любопытно увидеть это. Стрелковые линии, в которых солдаты стояли плечо к плечу, ведя огонь по противнику, приводили в Войне за Отделение к чудовищным потерям. Против казнозарядных винтовок и усовершенствованной артиллерии такие линии были бы просто самоубийством. На бумаге система, которую разработали Конфедеративные Штаты на замену старой тактике боя в сомкнутом строю, выглядела хорошо. Но Джексон знал, что войны совершались не на бумаге. Если бы так, то тогда генерал Макклеллан стал бы величайшим полководцев всех времен.

- Завтра на заре, - еще раз напомнил он Скидмору Харрису и вышел еще до того, как полковник смог на это что-либо ответить.

Этим вечером, когда солдаты творили молитву вместе со своими капелланами, он молился в кругу семьи.

- Господи, - преклонив колено, торжественно говорил он, - в руки Твои всецело препоручаю себя, веря, что Ты даруешь победу тем, кто заслужил благоволение в глазах Твоих. Да исполнится воля Твоя!

Затем он шепотом начал петь свой любимый гимн: «Милосерд будь, Господи. О, Боже, прости грехи наши!»

Спал он в мундире, как привык еще во время Войны за Отделение. Анна разбудила его в полчетвертого.

- Gracias, senora32, - проговорил он.

Его жена улыбнулась в темноте. Он обулся в свободно сидевшие на ноге сапоги, которые ему нравились, напялил на голову свою широкополую шляпу и без лишнего слова ушел на войну.

Длинные колонны солдат в новенькой ореховой форме и в старой, серой, уже маршировали на север еще до того, как солнце вскарабкалось над горами Блу Ридж. Винчестер располагался в двадцати милях от Фронт-Ройяла, а оборонительные линии янки находились в нескольких милях к югу от города, который они захватили, и если бы не эти линии, то он мог бы быть в Винчестере еще до заката. И даже несмотря на них, он надеялся быть там к этому сроку.

Одним из преимуществ раннего марша было то, что можно было преодолеть как можно большее расстояние еще до того, как всепроникающая влажная дневная жара полностью вступит в свои права. Даже верхом на лошади Джексон чувствовал ее. Пот прочертил дорожки на запыленных лицах марширующих солдат. Пыль также висела в воздухе, отчего серые формы приобрели коричневый оттенок, но эта пыль также могла предупредить янки, будь они настороже, о приближении его войск.

Его люди отдыхали каждые десять минут из часа, сложив винтовки в пирамидки. Затем снова марш. Полевые пушки со снарядными передками двигались, громыхая, а в промежутках между ротными колоннами. Чуть позже двенадцати сделали привал, чтобы поесть соленой свинины и кукурузного хлеба, а также, чтобы пополнить свои фляги из небольшой речушки, у которой остановилась армия. Точно через час, снова начали марш на север.

Сразу после того, как армия двинулась в поход после обеда, из Фронт-Ройяла прискакал галопом посыльный и вручил Джексону телеграмму. Генерал прочитал ее, после чего его лицо озарилось улыбкой, что случалось довольно редко. Подъехав к полковнику Скидмору Харрису, он проговорил:

- Добровольцы, полковник, атакуют Винчестер с востока через перевалы Эшби и Сникерз. Докладывают о том, что сопротивление нарастает, что означает, что командующий войсками США в Винчестере совершенно определенно снял людей с нашего направления для того, чтобы остановить продвижение бригады. Раз уж он поступил таким образом, то ему будет крайне затруднительно остановить наше наступление.

Полковник Харрис запрокинул голову и выпустил в воздух большое, четко очерченное колечко дыма.

- Я бы сказал, что это то, что нужно, сэр. У них не настолько больше людей, чем у нашей армии – недостаточно, по крайней мере, чтобы сражаться на два фронта и удержаться против двух атакующих подразделений такой же численности, как наше.

Если бы Джексон был тогда в Винчестере с силами, которые не особо были меньше сил, которые атаковали его, он изначально бы не отступил. Но что случилось, то случилось.

- Вперед, - приказал он.

Янки вырыли линию окопов примерно в полумиле от Кернзтауна – то есть в нескольких милях от Винчестера. Джексон снова улыбнулся – на сей раз кровожадно. Когда-то во время Войны за Отделение янки отбросили его от Кернзтауна , и случая поквитаться он ожидал девятнадцать лет Вот час и настал.

Их орудия открыли огонь по его войскам с дистанции больше, чем в полторы мили. Его артиллерия свернула с дороги и развернула в поле батареи, чтобы начать ответный огонь. В это же самое время его пехота развернулась из колонн в цепи, двигавшиеся натренированной четкостью, что показывало, что солдаты регулярной армии не зря изнуряли себя беспрерывными маневрами на полигонах.

Эта цепь не была намного плотнее, чем стрелковая цепь во время Войны за Отделение. Ветеран той войны вообще бы не назвал эту цепь стрелковой линией, пока не посчитал то количество патронов, которые выпускали стрелки по мере своего продвижения, и насколько плотными были облачка черного порохового дыма, повисшие над цепью. Целая дивизия солдат предыдущей войны не могла бы достичь такой плотности огня, как эта легкая бригада.

Но и у янки были казнозарядные винтовки: их «спрингфилды» ничем не уступали конфедератским «тредегарам». Их командующий, однако, оставил здесь заслон из полутора полков. Но несмотря на это, Джексон первые несколько минут опасался, что имея преимущества позиции и укрытия, которые давали им оборонительные линии, янки смогут снова побить его под Кернзтауном.

Его люди не имели такой богатой практики продвижения перебежками и огневой поддержки друг друга, как в маневрировании в расчлененном строю и в переформировании в разомкнутый строй, в котором они могли атаковать. Беспокоящий огонь неприятеля послужил лишь для того, чтобы сконцентрировать их мысли на поставленной задаче намного лучше, чем недели муштры.

После примерно часа с начала наступления первые солдаты-конфедераты запрыгнули в окопы янки на левом фланге от Джексона. Это позволило им начать вести продольный огонь по всей длине оборонительной линии США. Как только позиция стала рушиться, жать ее полного развала осталось недолго. Солдаты армии США в темно-синей форме стали выскакивать из траншей и бежали по направлению к Кернзтауну. Винтовочный и артиллерийский огонь конфедератов собрал с бегущих свою кровавую дань. Еще большее количество янки бросали свои винтовки и поднимали вверх руки, сдаваясь. Конвоируемые ликующими солдатами в ореховой форме, они, понуро волоча ноги, шагали в тыл.

- Победа, сэр, - произнес полковник Харрис.

Джексон окинул его взглядом, полным холодного огня.

- Это еще далеко не вся победа, полковник. Я хочу, чтобы преследование противника продолжалось до последней возможности. Я хочу, чтобы этих янки выгнали из Кернзтауна, из Винчестера и гнали вплоть о Харперз Ферри и Мартинсберга. Я также хочу преследовать их и на том берегу Потомака, ибо той части Западной Вирджинии не было позволено выходить с свое время из состава штата Вирджиния, но я не уверен, что мы сможем достигнуть этих целей в результате данного наступления. Тем не менее, мы напустим на войска США такого страху, что они будут улепетывать во все ноги. А там мы посмотрим, как далеко они удерут.

Харрис смотрел на него во все глаза:

- Вы не просто хотите просто надрать задницы проклятым янки, сэр, - произнес он таким тоном, как будто его только что посетило озарение, - вы хотите полностью очистить от них штат.

- Ну, конечно же, - Джексон уставился на него, удивленный тем, что его офицер мог хотеть чего-либо меньшего. – Если они повернут против нас, добровольческая бригада ударит им во фланг. Если они повернут против добровольцев, во фланг им ударим мы. Если они попытаются оборонятся против наших двух сил одновременно, мы просто раздавим их. А теперь давайте не снижать давления на них.

Давление продолжалось. Войска США отступили через Кернзтаун, даже не попытавшись закрепиться в нем. Местные жители хлопали в ладоши, когда Джексон проезжал через поселок. Закрепиться янки попытались в Винчестере, но их выбили оттуда незадолго до заката. Треск винтовочной пальбы, доносившийся с востока, говорил о том, что добровольцы также были уже на подходе.

Их командир по фамилии Дженкинс, сверкая стеклами очков, с трудом пробрался к Джексону верхом на лошади сквозь беснующиеся от восторга толпы народа, запрудившие улицы Винчестера (Джексон, правда, не заметил на улицах ни единого цветного).

- Что прикажете теперь, сэр? – Спросил он. – После всех этих маршей мои солдаты валятся с ног, но…

- Ваши люди ведь еще не свалились, так? – Прервал его Джексон. – Идем на север, пока еще светло. На следующий день, когда только рассветет, продолжаем марш. Наша задача – изгнать неприятеля с нашей земли, и я не собираюсь отдыхать, пока не выполню ее.

Он вытащил из ножен саблю и указал ей направление: в нынешнее время сабли годились разве что на такие вот театральные жесты, но ими отнюдь не стоило пренебрегать.

Сначала Дженкинс выглядел таким же удивленным, как и полковник Харрис к югу от Кернзтауна, а потом – таким же полным энтузиазма. Он повернулся к своим солдатам и прокричал:

- Слышали это, ребята? Старик Стоунволл хочет, чтобы мы помогли ему очистить Вирджинию от проклятых янки. Я знаю, что вы натерли себе мозоли, но мы не дичь, мы охотники!

Добровольцы завыли как пумы. Ветераны Войны за Отделение уже успели научить новобранцев пугающему своей свирепостью кличу мятежников. Джексон помахал своей шляпой, благодаря солдат за то, что те продемонстрировали, что их дух на высоте, а затем снова показал саблей. Сквозь крики и завывания он выкрикнул всего одно слово:

- Вперед!

Как считал Авраам Линкольн, существовали места, застрять в которых несомненно оказалось бы хуже, чем в Солт-Лейк-Сити. С формальной точки зрения, «застрять» было не совсем верным словом. В связи с началом войны ему пришлось уже отменить несколько ораторских турне, и он решил остаться там, где застала его война, пока не появятся новые предложения. Мормоны, из которых состояло большинство населения, были неизменно вежливы и предупредительны по отношению к нему. Что бы он ни думал о их религиозных убеждениях, они были более, чем достойные люди.

Но даже несмотря на это, он чувствовал себя в большей степени уютно среди гоев – шахтеров и торговцев, а также бюрократов, которые разбавляли здесь собой городское и сельское население. Большинство из них – в особенности , представители власти – были демократами, но, тем не менее, они все равно намного были ближе к нему по своему мировоззрению, нежели мормоны, которые сначала думали о религии и лишь затем – о политике.

- Как бы им хотелось, чтобы мы все навсегда убрались бы отсюда, - Сказал одним утром за завтраком в его отеле Гейб Гамильтон. – Вообще-то, им хотелось, чтобы мы изначально вообще сюда никогда не приходили. – Он запихнул кусок бекона себе в рот, а затем обратился к официанту, которого знал. – Ведь так, Гебер?

- Простите, мистер Гамильтон, я не слушал, что вы говорили.- Вежливо ответил Гебер. – Мне налить вам и мистеру Линкольну еще кофе?

- Да, спасибо, - сказал ему Гамильтон, и официант ушел за напитком.

Вздохнув, низкорослый остряк снова обратился к Линкольну:

- Готовы биться о заклад, что каждое слово, которое он не слышал, не будет доложено Джону Тейлору еще до того, как часы пробьют полдень?

- Не знаю, чем обычно занимается мистер Тейлор по утрам, - ответил Линкольн, - но если даже не брать этого во внимание, я бы сказал, что вы по всей видимости правы.

- Или вы имеете в виду, с какой из жен он обычно занимается этим по утрам? – Проговорил Гамильтон и подмигнул.

Полигамия мормонов служила для некоторых постоянным поводом для возмущения. Для других же она служила поводом для сальных шуток. Пока же, насколько Линкольн никто из, кто не принадлежал к Церкви Иисуса Христа Святых последних дней, не оставался равнодушным к данному явлению.

- Я рад, что воспользовался представившейся возможностью, - сказал он, - пока я здесь, узнать больше о других аспектах жизненного уклада мормонов. Например, я не знал, что в прошлом, в первые годы своего пребывания в Юте, они практиковали то, что может быть названо коммунистической системой.

- Вы имеете в виду Магазин Дезерет? – Гамильтон подождал, пока Линкольн утвердительно кивнет головой, а затем продолжил мысль, - Я бы сам назвал это синдикализмом. Люди приносили туда свою десятину, а он продавал то, что они принесли, тем, кому это было нужно. Церковь (а церковь и правительство для них – это одно и то же) кстати, удерживала часть прибыли. Так что, говорю вам, мистер Линкольн, Бригэм Янг умер отнюдь небедным. Я полагаю, вы видели «Логово льва»?

- Очень длинное здание, где он содержал своих жен? Ну, вряд ли можно побывать в Солт-Лейк-Сити и не увидеть его. – Линкольн сделал паузу, чтобы поглотить несколько кусочков вкусной ветчины. – Я действительно очень благодарен вам, мистер Гамильтон за то, что вы организовали для меня лекции в здешних окрестностях, чтобы помочь мне продержаться до тех пор, пока не появятся другие предложения.

- Не стоит, сэр, это не нужно, - ответил Гамильтон. – Вы просвещаете рабочих о труде и капитале, и вы просвещаете всех остальных касательно войны. Я не могу назвать никого, кто бы знал о ней больше и не носил при этом звездочек на плечевых нашивках.

- Истинные отношения между трудом и капиталом заинтересовали меня еще до Войны за Отделение, - Произнес Линкольн. – А со времен окончания войны ни описание их, и если угодно, ни регулирование их отнюдь не стало менее важным делом. Мормоны, как кажется, используют религиозные ограничения для уменьшения противоречий, но я не думаю, что это решение может найти более широкое применение. Мормоны – благочестивый и набожный народ, а мы только таковыми называемся.

- Это факт, - глаза Гейба Гамильтона заблестели. – Они не сдирают друг с друга семь шкур, как это делают капиталисты, или как они поступают с гоями, если уж на то пошло. То, что они друг у друга сдирают – это жены.

Не мог он это просто так оставить! Как уже заметил Линкольн, из всех гоев только единицы могли не обращать на это внимания. Именно поэтому Юте уже несколько раз не удавалось войти в Союз в качестве штата. Хотя «Книга мормона» высказывалась против полигамии, члены Церкви Святых последних дней от нее не отказывались, в то время, как те, кто к ней не принадлежал, не могли мириться с таким положением вещей.

Осмотревшись по сторонам, чтобы убедиться, что официант по имени Гебер находится вне зоны слышимости, Гамильтон проговорил:

- Я, кстати, рад, что конфедератам мормоны нравятся еще меньше, чем нам. Будь по-иному, Юта взбунтовалась бы прямо во время этой войны, и это факт!

Вспомнив о некоторых словах Джона Тейлора во время их совместного ужина, Линкольн ответил:

- Не будьте слишком уверены в том, что они не восстанут по собственной инициативе, воспользовавшись тем, что мы отвлечены войной с КША и европейскими державами. Думаю, что президент Блейн был слишком близорук, когда перебросил на фронт солдат из здешнего Форта-Дуглас.

Его не волновало, донесет ли Гебер его слова Джону Тейлору или нет. Он даже надеялся, что так и будет – пусть глава мормонов узнает, что кое-кого интересуют его намерения. Он не упомянул о том, что он также считал Блейна близоруким из-за того, что тот втянул США в войну с Англией и Францией. В время своего президентства он делал все возможное, чтобы не дать европейским державам влезть в войну, которую он вел с Конфедерацией. «Все возможное», однако, не имело за собой достаточного количества побед, чтобы в конце концов Конфедеративные Штаты не смогли выцарапать себе путь к независимости.

- Говорю вам, что был бы только рад, если в ближайшей округе осталось бы хоть немного синемундирников. – Сказал Гейб Гамильтон. Иногда мне думается, что они – единственная сила, удерживающая мормонов от того, чтобы не прокатиться по нам паровым катком.

- До нынешнего момента они вели себя смирно, - ответил Линкольн (позднее – совсем скоро – он вспомнит, насколько оптимистичен был).

- Да, - неохотно согласился Гамильтон, как будто говорил о хорошей погоде поздней зимой – о чем-то приятном, но вряд ли длительным. Помня лояльность Бригэма Янга во время Войны за Отделение, Линкольн хотел надеяться, что его собеседник беспокоится напрасно.

После завтрака Линкольн попросил:

- Мистер Гамильтон, не будете ли вы настолько любезны довезти меня до офиса «Вестерн Юнион»? Хочу послать сыну телеграмму.

- С удовольствием, сэр, - ответил Гамильтон. – Разрешите полюбопытствовать, а чем занимается ваш сын?

- Роберт? Он работает в Чикаго юристом – юристом компании «Пульман», если точней. – Длинное, печальное лицо Линкольна вытянулось и помрачнело. – И он не одобряет политики своего старика-отца, ни в малейшей степени. – Потом черты его лица чуточку разгладились. – Но мы не позволяем этому стать преградой нашим отношениям. Видите, мы не настолько глупы, как США и КША.

Гамильтон хмыкнул, оценив сказанное.

- Мне это нравится, а вот мятежникам понравится вряд ли. Послушать, что они говорят – так они так же стары, как и мы, и нас связывает с ними только то, что они решили немного остаться с нами под одной крышей, пока они не переехали в собственный дом.

- Я предпочитаю представлять это в таком виде: они разобрали половину принадлежащего нам дома и использовали доски с его пола и стен для того, чтобы построить свой. – Печальная улыбка перечертила лицо Линкольна. – Конечно же, полагаю, Конфедеративным Штатам безразлично, что я думаю.

Однако, поднявшись из-за стола он воздел кверху указательный палец и поправился:

- Нет, это не совсем так.

- Да? – Габриель Гамильтон вздернул бровь. – Не думал уж, что обязательно раскладывать это утверждение по полочкам согласно способу, форме, цвету и размерам.

- Цвет – хороший критерий, - проговорил Линкольн. – Я слышал, что некоторые из моих трудов популярны вреди немногих образованных негров в Конфедерации – ведь труд их расы эксплуатируется еще более безжалостно (а, может, просто более открыто), чем любой труд в Соединенных Штатах.

- Ну, разве не интересно? – Воскликнул Гамильтон. – И как, по вашему, они получают ваши речи, статьи и книги?

- По неофициальным каналам, - ответил Линкольн, беря свою шляпу-цилиндр и направляясь к дверям. – Мне дали понять, что мои труды включены в Index Expurgatorum34 для негров в КША, как и книги Маркса и Энгельса, а также других европейских социалистов. Надеюсь, вы простите мне, что я в некоторой степени горжусь, что оказался в такой компании. – С этими словами Линкольн взобрался в коляску Гамильтона.

- О, вы заслуживаете быть среди них, - Гамильтон отвязал лошадей и сам забрался в коляску. – Всего несколько минут – и мы на месте. – Он хлестнул поводьями. – Мы всего в четырех-пяти кварталах от офиса.

Пыль, которую поднимала в воздух коляска, а также другие экипажи, фургоны и лошади, двигавшиеся по улице, заставила Линкольна несколько раз кашлять. От нее на языке оставался привкус щелочи. Пыль в Солт-Лейк-Сити доставляла наибольшую неприятность.

- Вы меня можете просто высадить, если вам нужно ехать далее по делам, - сказал он Гамильтону, когда они подъехали к телеграфной конторе. – Думаю, я смогу найти путь назад к моему отелю без слишком больших проблем.

- Мне ничего не стоит вас подождать, мистер Линкольн, - Гамильтон подвел лошадей к коновязи.

Выбравшись из коляски, чтобы привязать их, он нахмурился:

- Двери офиса должны быть открыты. Наверное, они закрыли их для того, чтобы туда не проникала пыль, но этот бой они проиграли еще до его начала.

- Это что – записка, пришпиленная к дверной раме? – Линкольн подошел к двери офиса «Вестерн Юнион» и прочитал написанные от руки слова: «Все линии на Территории Юта на данный момент прерваны. Мы надеемся, что вскоре снова сможем отсылать телеграммы на остальную территорию США. Сожалеем по поводу возможных неудобств». Бывший президент снял с головы шляпу и почесал голову.

- Что, во имя всего святого, могло прервать все телеграфные линии отсюда на север, юг, восток и запад в одно и то же время?

- Может быть, это не «что-то», мистер Линкольн? – Голос Габриеля Гамильтона зазвучал теперь совершенно мрачно. – Может быть, правильным вопросом будет, кто мог прервать все эти телеграфные линии в одно и то же время? - Он оглянулся по сторонам, как будто все еще находился в столовой отеля и ожидал обнаружить прячущегося под тополем где-то неподалеку официанта по имени Гебер. - А теперь у вас одна попытка, чтобы дать правильный ответ на этот вопрос.

Линкольн повернул голову в сторону гранитной громадины строящегося Храма.

- Зачем Джону Тейлору – зачем мормонам – перерезать телеграфное сообщение между Ютой и остальной частью страны?

- Потому что они замыслили то, о чем не следует торопиться рассказывать всем вокруг, - немедленно предположил Гамильтон. – Сразу сказать, что случится, не могу, но готов поспорить, что это точно не то, что мне хотелось бы.

- С их стороны было бы глупо так поступить, - заметил Линкольн. – Соединенные Штаты могут быть отвлечены этой войной, но не настолько, чтобы быть не в состоянии подавить здесь восстание. – Он щелкнул языком. – Как и Южная Каролина, Юта слишком велика для лечебницы для душевнобольных и слишком мала, чтобы стать ядром новой нации, но, в отличие о Южной Каролины, у Юты нет соседних штатов полных сумасшедших, которые могли бы поддержать ее безумие35.

К офису прискакал мужчина, выпрыгнул из седла и поспешил к закрытой двери, перед которой стоял Линкольн.

- Прости, дружище, - крикнул ему Гейб Гамильтон. – Контора закрыта, так что телеграмму отослать ты не сможешь.

- Но мне очень нужно! – Воскликнул мужчина. – Я должен был уже ехать в поезде в Сан-Франциско, а тот не может отбыть с вокзала. Какая-то неисправность на путях к западу отсюда, а из того, что я слышал из разговоров, на востоке то же самое.

- Ага, - произнес Гамильтон, как будто бы говоривший только что подтвердил его смутные подозрения. – А еще неисправность на путях где-то на севере, а также где-то на юге. Вот ведь сюрприз какой, а, мистер Линкольн?

И тут сразу Линкольн почувствовал себя не просто застрявшим в Солт-Лейк-Сити. Он почувствовал себя здесь в ловушке.

ГЛАВА 5

Войска под командованием Джеба Стюарта выступили на север от Соноры и пересекли границу штата Нью-Мексико. Теперь, когда Конфедеративные Штаты и США были в состоянии войны, лучшим способом защитить новые приобретения Конфедерации от угрозы со стороны США, по его мнению, было заставить войска США защищать свою собственную землю.

До этого ему удавалось держать связь с Ричмондом через паутину телеграфных линий, шедших через Сонору и пустыню Чихуахуа в Техас. Он полагал, что эта связь для него скорее помеха, чем помощь, потому что лишала его части независимости, но в итоге он не услышал от Военного Департамента ни слова возражений касательно своего плана двинуть войска на территорию Соединенных Штатов.

- И не похоже на то, чтобы такие возражения поступили, ведь так, сэр? – Заметил Горацио Селлерс.

- Вы имеете в виду, когда Стоунволл Джексон возглавляет армию? – Стюарт ухмыльнулся. – Касательно этого, майор, вы, бес сомнения, правы. Стоунволл никогда не будет ставить палки в колеса тому, кто идет навстречу неприятелю.

- Это именно то, что я имел в виду, - адъютант Стюарта сверился с картой. – Сэр, мы ударим по Тумбстоуну или по Контеншн-Сити?

- По Контеншн-Сити, - мгновенно ответил Стюарт. – Именно там находятся рудно-обогатительные и аффинажные заводы – а это именно то, что нам нужно. Где сами шахты, не играет роли. Роль играет то, что добывают в них. Как думаете, нас похлопают по плечу, когда мы привезем с собой домой несколько тонн очищенной золотой и серебряной руды?

- Могут, - коротко ответил Селлерс.

Это было сильное преуменьшение – оба мужчины прекрасно это понимали. Потребности Конфедеративных Штатов в драгоценных металлах были намного выше, чем они могли удовлетворить внутренней добычей. Природных богатств в Соединенных Штатах было намного больше, что позволяло им прочно обеспечивать свою национальную валюту. А КША приходилось в большей степени полагаться на торговлю как основной способ пополнения своего золотого и серебряного запаса. Правда, это тоже была торговля – торговля другого, древнего сорта...

К Стюарту галопом прискакал разведчик.

- Сэр, похоже на то, что у проклятых янки в этом самом Контешн-Сити есть солдаты, - доложил он. – Еще нельзя сказать, сколько их там - непохоже на то, что шибко много, но ведь кто знает? Может, они затаили пару козырей в рукаве?

Его слова натолкнули Стюарта на идею. Он обернулся к своему адъютанту.

- Майор Селлерс, не будете ли вы так любезны, подъехать под белым флагом к Контеншн-Сити и попросить командира янки выехать навстречу для переговоров со мной? Полагаю, вы не успеете обернуться до наступления ночи, но это даже хорошо. Вообще-то, даже лучше, чем просто хорошо. Скажите ему, что я желаю предотвратить какое-либо бессмысленное кровопролитие с его стороны, а поэтому не нападу на него с намного превосходящими силами, находящимися в моем распоряжении.

- Есть, сэр! Я скажу ему. – Послушно отрапортовал майор Селлерс. Он оглянулся по сторонам, осматривая кавалерию, которая шла за Стюартом: совершая этот стремительный рейд на территорию Соединенных Штатов, пехоту они оставили далеко позади.

- Прошу прощения, сэр, если у него более двух рот в траншеях вокруг города, то все это не намного превосходящие силы.

- На данный момент так и есть, - Голос Стюарта был озорным и веселым. – Но к вечеру будет, когда к нам присоединятся остальные. Только постарайтесь привести сюда командира янки после того, как окончательно стемнеет. Десять часов вечера будет в самый раз.

- Есть, сэр! – Снова отрапортовал Селлерс, так же послушно, но озадаченно.

Он знал не хуже – а то и лучше – Стюарта, что никакие солдаты-конфедераты в течение ближайших нескольких дней не смогут присоединиться к ним. Скача вслед за разведчиком, он все еще почесывал голову.

Стюарт немедля криком приказал горнисту протрубить сигнал «остановиться». Кавалеристы натянули поводья своих коней. Выглядели они не менее озадаченно, чем майор Селлерс: они так усердно скакали к своей цели и не могли представить себе, зачем это их командиру понадобилось остановить их посреди этой богом забытой пустыни. Их замешательство еще более усилилось, когда Стюарт сказал:

- Здесь разобьем лагерь, ребята.

После этого он еще отдал несколько приказов, и к тому времени, когда он закончил, солдаты уже позабыли о растерянности и с энтузиазмом принялись за работу.

- Любой день, когда можно раньше отправиться на отдых, для меня хорош, - заметил один из кавалеристов.

Однако, по мере продвижения работы они обнаружили, что они совсем не рано отправятся на отдых. Но они продолжали работу, зажженные тем же энтузиазмом, что наполнил Стюарта, как только ему пришла в голову эта идея.

Оно отослал разведчиков далеко вперед, чтобы те могли перехватить майора Селлерса и командира войсками США в Контешн-Сити (если тот решит поехать; если же -нет, вся нынешняя работа пойдет псу под хвост) задолго до того, как они достигнут лагеря. Вместо того, чтобы расположить свою палатку, как обычно, в центре лагеря, он установил ее на его северной окраине и позаботился о том, чтобы разведчики знали об этом.

Когда зашло солнце, солдаты разожгли костры. Полынь и кустарник, основное топливо для бивуачных костров далее на севере, здесь не были настолько распространены, но солдаты дочиста вымели все пустынные окрестности на предмет горючих материалов, какие они только могли найти, а также вырубили значительное количество окрестных тополей и мескитовых деревьев, росших вдоль реки Сан-Педро. В эту пору года Сан-Педро превратилась в такой же узенький и вялый ручеек, как и Рио-Гранде, но ее влаги хватало, чтобы поддержать жизнь в деревьях.

Огонь костров играл бликами на орудийных стволах, отсвечивал бледным от ткани палаток, вырывал из темноты туловища привязанных лошадей и верблюдов, причем последние были привязаны вблизи от убежища Стюарта. Солдаты с оловянными тарелками в руках наконец-то смогли выстроиться в очереди к котлам, подвешенным над кухонными кострами, чтобы получить свою порцию вареных бобов, соленой свинины и сухарей, после чего с блаженным видом возвращались к своим палаткам. То, что лагерь стали разбивать еще в разгар дня, дало время поварам для того, чтобы надлежащим образом отварить бобы, вместо того, чтобы подавать их твердыми, как пули, как это часто случалось.

В пять минуть одиннадцатого разведчик сопроводил майора Горацио Селлерса и офицера одетого в синий шерстяной мундир армии США к Джебу Стюарту.

- Генерал, - Обратился Селлерс, - позвольте мне представить вам подполковника Терона Уиншипа, командующего войсками США в Контеншн-Сити.

- Чрезвычайно рад познакомиться, - вежливо обратился к нему Стюарт, обмениваясь рукопожатием с офицером армии США, загоревшим на солнце мужчиной с аккуратной светлой бородой, которому было едва за сорок. Стюарт махнул рукой в сторону костров и палаток за своей спиной:

– Ничуть не сомневаюсь в храбрости ваших солдат, сэр, но, как вы видите, мы пришли сюда с такими силами, сопротивление которым будет с вашей стороны не только глупым, но и самоубийственным.

Уиншип повернулся в сторону костров и стал рассматривать открывшееся ему зрелище. Совсем неподалеку заревел верблюд, и рев этот был отвратителен и непохож на голос какой-либо земной твари. Взгляд Уиншипа метнулся в сторону животного. Офицер рассматривал его приблизительно полминуты, затем снова перевел свой взгляд на лагерь.

- Генерал, - наконец, проговорил он охрипшим голосом, - если бы кто-либо сказал мне, что у вас здесь хотя бы бригада, то я бы в лицо назвал его лжецом. Но, черт меня побери, как вам удалось привести сюда целую чертову дивизию – так далеко и так быстро – это выше моего понимания! Снимаю шляпу, сэр!

Подтверждая свои слова делом, он снял с головы свою широкополую черную фетровую шляпу.

- Я бы и сам не поверил своим глазам, - торжественным голосом возвестил майор Селлерс.

В этот момент Стюарт был готов пнуть его ногой ниже коленки, но майор исправил положение, добавив:

- Но генерал может претворить в жизнь практически все, что задумает.

- Я видел это, - мрачным голосом проговорил Уиншип. – Я служил в Потомакской армии, когда во время Семидневной битвы он совершил обходной маневр прямо нам в тыл36.

Повернувшись к Стюарту, он спросил:

- Каковы же ваши условия сдачи моих войск, сэр?

- Наверное, вполне ожидаемые: солдаты должны сложить оружие и сдать все боеприпасы. Вы и ваши офицеры можете оставить при себе личное оружие.

- Очень хорошо, - Терон Уиншип бросил еще один взгляд на акры и акры черного пространства, унизанного огнями костров, на людей, переходящих от одного костра к другому; на ряды палаток; на ряды привязанных животных, еще раз – с некоей долей неверия – на верблюдов; а затем – на ряды пушек, уходящих в сумрак ночи.

- Учитывая данные обстоятельства, это достаточно щедрое предложение. Я его принимаю.

- Великолепно! – Бросил Стюарт. – Майор Селлерс сопроводит вас назад, в Контеншн-Сити и проследит за выполнением условий сдачи. Увидимся в восемь утра. К тому времени приготовьтесь к дороге.

Они еще раз пожали друг другу руки. Горацио Селлерс вбросил свой взгляд на Стюарта. Лицо Стюарта не выражало абсолютно ничего. Селлерс что-то пробормотал, вскочил в седло и они с подполковником Уиншипом поскакали на север, в расположение гарнизона янки.

Когда Стюарт объявил своим людям, что офицер армии США согласился на сдачу, их радостные крики и мятежный клич раскололи ночную тишину.

Как только рассвело достаточно, чтобы тронуться в путь, войска конфедератов поскакали к Контеншн-Сити вдоль русла реки Сан-Педро. Они достигли промышленного поселка даже ранее намеченного Стюартом срока. Стюарт оказался очень доволен, когда увидел, что войска янки не сожгли ни единого обогатительного завода и ни единой аффинажной фабрики. Он не упомянул их, когда договаривался о сдаче с подполковником Уиншипом, боясь заронить ему в голову такую идею.

Ко времени появления конфедератов Уиншип уже выстроил своих солдат. Всего у него было восемь пехотных рот и батарея полевых орудий. Обороняясь в укрепленной позиции, такая сила могла оказаться крепким орешком.

Когда Стюарт приблизился к нему, офицер армии США был озадачен.

– Где же остальные ваши люди, сэр? – Спросил он. – Вы отправили их в другое место, когда приняли мою капитуляцию?

Стюарт знал, что должен был ответить «да», чтобы окончательно сбить Уиншипа с толку, но он не смог устоять перед искушением сказать правду:

- Подполковник, это и есть все мои войска.

Уиншипу понадобилось всего одно мгновение, чтобы осознать сказанное. Его лицо побагровело так, что это стало заметно даже несмотря на загар.

- Но почему, ты, чертов сукин сын?! – Проорал он, отчего его солдаты недоуменно уставились на своего командира. – Ты обвел меня вокруг пальца. Если бы я знал, что это – все твои люди, я бы дрался и я бы разбил тебя!

- Сомневаюсь, - ответил Стюарт, в целом, не греша против истины: Уиншип мог причинить ему урон, но он не думал, что этот офицер мог бы удержать Контеншн-Сити, если бы он надумал взять его. Он ухмыльнулся в лицо разъяренному Уиншипу.

- В любом случае, это уже не играет роли. Сейчас вы под прицелом моих солдат, сэр.

- Вы обманули меня, - упрямо повторил Уиншип, как будто не знал о существовании военных хитростей. – дайте мне возможность взять обратно оружие и решить все боем. Это в конце концов нечестно, а вы вынудили меня сдаться путем обмана.

- Да, и я намереваюсь пожать плоды этой капитуляции, - весело откликнулся Стюарт. – Мои люди работали, не покладая рук, чтобы обустроить тот лагерь и все те костры, что вы видели минувшей ночью. Если вы думаете, что они все это сделали зазря, подполковник, то подумайте еще раз.

- Это неправильно, - упрямо проговорил Уиншип, глядя на то, как солдаты-конфедераты берут под конвой его солдат, очевидно, все еще не веря, что тех в пять раз меньше, чем он ожидал.

Ротные офицеры Уиншипа также бросали взгляды в его сторону. Джеб Стюарт и сам почувствовал себя не в своей тарелке, если бы на него смотрели так.

Часть его солдат, и среди них было несколько человек, знакомых с шахтерским делом, занялись проверкой аффинажных предприятий. Когда они прибыли с докладами, на их лицах сияли широкие улыбки.

- Генерал, в результате этого маленького визита мы заработаем уйму денежек, - проговорил один из них.

- Тогда загружайте фургоны, - ответил Стюарт.

Для того, чтобы обеспечить сохранность груза и быть спокойным, что он попадет в казну Конфедеративных Штатов, а не в карманы отдельных солдат, к фургонам он приставил часовых.

- Что же вы собираетесь делать с нами? – Спросил Терон Уиншип.

Хороший вопрос. Большинство защитников Контеншн-Сити были пехотинцами, и им так же трудно будет поспевать за его кавалеристами, как и его собственной пехоте. Но выхода не было, и он скрепя сердце решил отконвоировать пленных в Сонору.

- Если я возьму с вас слово, вы все равно сможете воевать с индейцами и заместите других людей, которые смогу воевать против нас. – Сказал он Уиншипу. – Так что вы пойдете с нами на юг и, вероятно, просидите в Эрмозильо весь остаток войны.

Если такая перспектива и устраивала офицера армии США, то он великолепно это скрыл.

- Генерал, вы только что поставили крест на моей военной карьере, - с горечью в голосе произнес он.

- Очень плохо, - ответил Стюарт. – Но если бы все пошло иначе, то вы могли бы поставить крест на моей. Поскольку в моем распоряжении только такой выбор, то мне известно, что бы я выбрал, если бы все зависело от меня. А поскольку все сейчас зависит от меня...

И поскольку все действительно зависело от него, его солдаты методично разграбили Контеншн-Сити, лишив его всех добытых минеральных богатств, а затем подожгли обогатительные и аффинажные заводы. Когда они тронулись в обратный путь к границе между Нью-Мексико и Сонорой вдоль берега речки Сан-Педро, за их спинами вздымались ввысь колонны густого черного дыма.

Теперь, имея пеших пленных и солнце, немилосердно палившее с небес, они не торопились, но даже при таком медленном темпе люди и животные страдали от жары. Климат здесь был не такой влажный, как в Новом Орлеане или в Ричмонде, но здесь было примерно на пятнадцать градусов жарче, чем на востоке, что сводило все преимущество сухого климата на нет.

К разочарованию Стюарта, до наступления темноты они не смогли достичь увеличенного в размерах лагеря, с помощью которого он обвел Терона Уиншипа вокруг пальца. Командующий конфедеративными войсками гордился своим детищем и хотел во всех подробностях показать его Уиншипу. Ему не пришло в голову, что человек, которого он таким образом обманул, может не оценить его задумки.

Стюарт уже почти заснул, когда майор Селлерс вошел в его палатку и растряс его.

- Простите, что беспокою вас, сэр, - произнес он, пока Стюарт со стоном принимал сидячее положение на своей раскладушке, - но здесь несколько индейцев хотят потолковать с вами.

- Их привели разведчики? – Спросил, натягивая сапоги, Стюарт.

- Э-э, нет, сэр, - ответил его адъютант. – Еще мгновение назад поблизости никого не было, но не успел никто и глазом моргнуть , а они уже тут как тут, перед вашей палаткой. Эдак они могли и вовнутрь зайти, если бы хотели. Они сказали, что наблюдали за нами весь день, а мы их так ни разу и не заметили.

- Они мастера на подобные штучки, - заметил Стюарт.

Когда он вышел наружу, он действительно увидел с полдюжины индейцев, которые застыли в ожидании его. Некоторые из них были вооружены «спрингфилдами» армии США, у остальных же были «винчестеры». Самый старший из них, коренастый мужчина, которому было под шестьдесят или даже за шестьдесят разразился длинной тирадой на испанском языке, которого Стюарт, к сожалению, не знал.

Один из более молодых индейцев, похожий на старого, увидев непонимание на лице Стюарта, начал переводить:

- Моему отцу понравилось то, как вы обманули «синие мундиры». Он хочет воевать с «синими мундирами» на вашей стороне. Слишком долго он в одиночку воюет с ними.

Старик снова сказал что-то – на этот раз, на своем булькающем языке, и молодой индеец перевел его слова:

- Он хочет... убежища – это правильное слово? – для своего отряда дайне – апачей, как вы говорите – в Соноре, так же, как Конфедерация дает его на Индейской Территории племенам, которые сражаются против США. Когда Сонора принадлежала Мексике, «синие мундиры» преследовали нас и по ту сторону границы. Конфедеративные Штаты сильные, они не допустят подобного. Поэтому мы будет сражаться за вас.

- Ах, вот как? – Проговорил Стюарт. – Вы будете сражаться?

Кем бы ни был старый индеец, он абсолютно верно представлял себе то, как Конфедерация вела дела с индейскими племенами, расселенными вдоль границы с США. И если у этого индейца была власть, то он мог бы оказаться полезным союзником. Даже если он был просто вождем банды разбойников, его люди могли стать очень полезными разведчиками.

- Скажи своему отцу, что я благодарю его, - обратился Стюарт к молодому индейцу. – Скажи ему, что в связи с тем, что я недавно в этой стране, я ничего не знаю о нем, вне зависимости от того, насколько он известен в этих краях, но, возможно, я знаю его имя, если он даст его мне.

Молодой индеец заговорил на языке апачей, а когда замолчал, его отец кивнул Стюарту головой, а затем ткнул себе пальцем в грудь и сказал:

- Херонимо37.

Настроение у полковника Джорджа Кастера было препоганое. Раскачиваясь в седле посреди прерии между Уичитой и границей с Индейской Территорией и Конфедерацией, он жаловался своему брату:

- В своем штабе в Форте-Додж я повесил на стене грамоту с благодарностью от Конгресса, чтобы каждый мог видеть ее. Ну и зачем мне все это?

Помолчал, затем сам же ответил на свой вопрос:

- За атаку неприятеля и нанесение ему поражения. Это была твоя идея, я знаю, но тут я ношу орлы на погонах, поэтому грамота пришла мне.

- Да не мучай ты этим себя, Оти, - проговорил Том Кастер – он никогда не был ревнив по отношению к своему старшему брату, - У нас еще будет уйма возможностей стяжать славу.

- Нет, пока мы делаем то, что делаем, - вытянул из себя Кастер. – Мятежники один раз сунулись к Уичите, а мы должны гонять туда-сюда, чтобы не дать им возможности сделать это еще раз. Говорю тебе, так мы более всего походим на профессионального боксера, которые прикрывает то место, куда получил удар, вместо того, чтобы самому провести серию ударов. И во имя чего? Во имя защиты Уичиты? - Он хлопнул себя ладонью по лбу, демонстрируя свое полное неверие.

- Да уж, - согласился Том, - заштатный городишко.

- Заштатный городишко? – Вопросил Кастер. - Заштатный городишко?. Да если б не железная дорога, то ему и существовать-то незачем. А, ну да, мятежники провезли через него пару коров лет десять назад, когда они еще притворялись хорошими парнями, да и то, они бросили это занятие уже довольно давно. Теперь это просто сборище домиков, белеющих под солнцем, как груда старых костей. И мы должны защищать его? – Он закатил свои глаза.

- Мы должны защищать железнодорожную и телеграфную линии, - заметил Том.

Кастер вздохнул. Его брат привел неотразимый аргумент. Без железной дороги и телеграфной линии, перемещение людей и грузов, равно, как и передача информации в пределах Соединенных Штатов происходили с той же скоростью, что и во времена Римской Империи. Даже утратив Конфедеративные Штаты, Соединенные Штаты были слишком велики, чтобы позволить себе вернуться к римским методам.

- Проблема заключается в том, - проговорил Кастер, - что если мы попытаемся защищать всю железнодорожную линию, которая связывает так много людей, мы вряд ли будем способны на что-либо еще.

- Я знаю, - ответил Том, - Если тебе это послужит некоторым утешением, Оти, у мятежников абсолютно та же проблема в Техасе.

- Я хочу делиться с мятежниками своими проблемами лишь только в том случае, если источником их проблем буду я. – Бросил Кастер, и от этих его слов его брат рассмеялся. – Сам же я не хочу никаких проблем, а они могут заполучить их столько, сколько им заблагорассудится – главное, чтобы это не касалось меня.

Он помахал рукой расчетам двух «гатлингов», которые без особого труда держались наравне с его кавалеристами. Конечно, его люди не выжимали всей скорости из лошадей, а он прилагал все усилия, чтобы в «гатлинги» были всегда запряжены самые лучшие кони.

Том отлично понял, что означает этот жест.

- Да, от них у мятежников точно будут проблемы. Эти пушки косили их так же исправно, как и кайова.

Один из людей Кастера что-то громко крикнул. Взгляд полковника метнулся в южном направлении – неужели они снова столкнутся с конфедератами? Он также огляделся вокруг в поисках возвышенности, где можно было бы установить «гатлинги» - что сработало единожды, могло сработать и во второй раз.

Но он не увидел ни кавалеристов-мятежников, ни индейцев. К кричавшему присоединилось еще несколько солдат – некоторые при этом указывали на север. Поглядев в том направлении, Кастер обнаружил курьера, мчавшегося на полном скаку по направлению к его полку.

Он приказал горнисту трубить команду «стой!». Его люди, повинуясь команде, стали натягивать поводья, а некоторые воспользовались паузой, чтобы набить трубку или свернуть себе сигарету.

Остановив свою взмыленную лошадь, курьер протянул Кастеру пакет.

- Срочно, сэр! – Проговорил он, отдавая честь. – От бригадного генерала Поупа38 из Форта-Каттон.

Кастер в изумлении уставился на него:

- Господи-Боже! – Промолвил он. – Это же из самой Небраски!

Солдаты, из тех, что находились неподалеку, чтобы расслышать его слова, стали переглядываться; послышался неясный гул голосов. Он не винил их. Зачем, черт возьми, понадобилось генералу Поупу слать курьера на юг аж к самой границе с КША?

Был только один способ выяснить. Кастер разорвал конверт и прочитал содержащиеся в нем приказы. Закончив чтение, он перечитал их еще раз. Все то же самое – и не важно, что ему трудно было во все это поверить.

- И каковы новости, Оти? – С нетерпением в голосе спросил Том Кастер.

- Нам – всему полку, включая «гатлинги» - приказано явиться в Форт-Каттон, как можно, быстрее. – Кастер знал, что звучит ошарашено, но ничего не мог поделать с собой. На языке Войны за Отделение, такое сообщение означало, что, без всякого сомнения, готовится что-то серьезное.

- Полк добровольческой кавалерии примет на себя обязанности по патрулированию этих земель в южном Канзасе.

- Форт-Каттон? Тот, что на речке Платт? – Том был также озадачен, как и его брат. – Это же несколько сот миль отсюда и еще несколько сот миль от любого района боевых действий! Почему же тогда они не пошлют туда добровольцев?

- Не знаю. В приказе говорится, что дальнейшие указания мы получим по прибытии. – Кастер поманил рукой курьера. – А ты, капрал – ты знаешь, что-нибудь помимо того, что здесь написано?

- Никак нет, сэр, - отрапортовал кавалерист – просто, но крайне неинформативно.

- Что же, во имя небес, хочет от меня генерал Поуп? –Пробормотал Кастер.

Он даже подумал, а не тянется история назад к тем временам, когда во время Войны за Отделение он служил в штабе Макклеллана. Поуп и «маленький Мак» были тогда непримиримыми соперниками. Когда же Ли разгромил Поупа во Второй битве при Манассасе, Линкольн отослал Поупа на Запад сражаться с индейцами, где тот с тех пор до нынешнего времени и пребывал. Конечно, чуть позже Ли разгромил Макклеллана при Кэмп-Хилле, что похоронило всякую надежду на победу в войне – так что Поуп в некотором смысле мог чувствовать себя отмщенным.

- Тогда мы узнаем все остальное только тогда, когда прибудем туда от и все, - проговорил Том. Он беспокоился о внутриармейской политике намного меньше своего брата. Приказ был законным, он должен был ему подчиниться, и точка.

Да приказ был абсолютно законен – не подкопаешься. Кастер снова пробормотал что-то – на этот раз такое, что Либби вряд ли одобрила бы. Но Либби была в Форте-Додж. Разве мог он сказать, когда в следующий раз он будет иметь удовольствие спать с ней в одной постели? Повысив голос, он прокричал своим кавалеристам:

- Солдаты, нам приказано передать защиту равнины другим, а самим прибыть в Форт-Каттон.

Несмотря на удивленные восклицания кавалеристов, он продолжил:

- Нам приказано прибыть в форт, насколько можно, быстрее. Той скоростью, с которой мы явимся, я хочу показать генералу Поупу, каких солдат он получил, призвав под свои знамена 5-й полк.

Кавалеристы разразились одобрительными возгласами и с энтузиазмом тронулись в путь. Далеко не все из них были разочарованы тем обстоятельством, что уходят прочь от опасностей военных столкновений.

Форт-Каттон лежал на слиянии Северного и Южного Плата на другом берегу от линии железнодорожной магистрали Юнион Пасифик. Кастеру с полком понадобилась неделя, чтобы проскакать до него из южного Канзаса. Выбранный темп утомил людей, а еще более – лошадей. Если бы Кастеру пришлось совершить более дальний бросок, то он не мог бы выдержать его. Однако, удивление, с которым его встретили часовые при виде его и его полка, компенсировало все неудобства и тяготы марша.

Его немедля препроводили в кабинет бригадного генерала Поупа. Поуп был мужчиной приятной наружности, лет шестидесяти, лицо которого обрамляли длинные (но не настолько, как у Кастера) волосы и ухоженная серебряная борода.

- Мне чрезвычайно приятно видеть вас здесь так скоро, полковник, - сказал он глубоким, рокочущим голосом: еще во время Войны за Отделение он заслужил репутацию весьма напыщенного типа, и, судя по всему, он ни на йоту не изменился.

- Докладываю о прибытии, сэр, - отрапортовал Кастер. – В приказах, кои вы послали мне, говорится, что я получу всю дальнейшую информацию по прибытию.

- Именно так! – Заявил Поуп. – Полковник, президент Блейн назначил меня военным губернатором Территории Юта. Мормоны там находятся всего лишь, настолько, полковник, – он приблизил большой и указательный пальцы настолько близко друг к другу, что они почти касались, - близки к открытому мятежу против правительства Соединенных Штатов. Они перерезали всякое железнодорожное сообщение через Территорию, а заодно с этим – и телеграфные линии. Я уполномочен восстановить там законный порядок, приняв все необходимые меры, и это именно то, что я намереваюсь сделать.

- Так точно, сэр, понятно, сэр, - Кастер ничего не слышал о том, что затевают мормоны, но все это время он был на патрулировании, а затем совершал форсированный марш. – Получается, что они пытаются воспользоваться тем, что мы сейчас заняты войной. Трусливая выходка, сэр, если хотите знать мое мнение.

- Именно так и я рассматриваю возникшую ситуацию, полковник, - проговорил Поуп, бросив взгляд на него. – Я должен привести их к повиновению и не допустить в будущем любого подобного злодеяния. Мы слишком долго терпели их порочное сладострастие, и какова наша награда? Предательство! Что же, благодаря этому, они поставили себя вне закона. Меня заверили на самом высоком уровне, что что бы я ни делал, будет приемлемым, если это заставит их повиноваться.

- Очень хорошо, сэр, - Кастер с облегчением выдохнул оттого, что привели его сюда не какие-то давние споры времен Войны за Отделение. Теперь следовало выяснить, что именно нужно было делать.

- Какова будет роль моего полка в исполнении вашего плана?

- Я собираю армию, целью которой станет оккупация Территории, и в особенности, важных железнодорожных путей, - ответил Поуп, чем напомнил Кастеру о собственных недавних размышлениях по поводу важности железных дорог. – Вы и ваши люди уже показали, чего вы стоите, а как регулярные войска, вы намного надежные добровольческих подразделений. Я также взял на заметку ваш успех в использовании картечниц Гатлинга. Я ставлю целью внушить мормонам благоговейный страх, продемонстрировав им, насколько тщетны будут их любые попытки оказать сопротивление моей мощи. У многих из них, без сомнения, есть винтовки, но у них нет никакой достойной упоминания артиллерии, и у них нет «гатлингов». Единожды испытав на себе разрушительное действие этого оружия, они будут в меньшей степени настроены совершать любые опрометчивые поступки, а если попытаются, то заплатят за это.

- Так точно, сэр! – С энтузиазмом отрапортовал Кастер.

После некоторых колебаний он все же задал вопрос:

- А что будет, если они будут упорствовать в своей глупости, сэр? Что, если они попытаются сопротивляться нам с помощью оружия?

- Если они окажутся настолько глупы, полковник, тогда мы сотрем их с лица земли, - Поуп проговорил это таким тоном, как будто с нетерпением ожидал, что ему представится такой шанс. – Именно так мы поступили с дикарями, которые вздумали воспротивиться нашей экспансии в Западные равнины, именно так мы поступим и с мормонами. Если они будут сопротивляться, они заслуживают уничтожения даже в большей мере, чем краснокожие, ибо они не примитивны по природе своей, а скорее, люди нашего корня, испорченные злой, извращенной и безнравственной доктриной.

- Так точно, сэр, - повторил Кастер.

Выученик лагеря Макклеллана с естественной для штабных офицеров «маленького Мака» предвзятостью по отношению ко всем соперникам этого «молодого Наполеона», он вдруг с удивлением для себя обнаружил, что Джон Поуп – человек, явно обладающий абсолютно здравым смыслом.

- Если они находятся за рамками нравственных норм, кои общепризнанно считаются правильными и разумными, пусть возмездие падет на их головы.

- Хорошо сказано! – Поуп также изучал Кастера с той же долей удивления, что и Кастер – его.

Кашлянув пару раз, генерал произнес:

- Надеюсь, вы простите мне, полковник, но я не ожидал, что наши позиции относительно многих вопросов окажутся так близки.

- Да простит мне генерал, то я также не ожидал такого, - ответил Кастер. – Подозреваю, что мы оба до сих пор находились в плену прошлых предрассудков.

Повинуясь импульсивному порыву, Кастер протянул свою руку, которую Поуп горячо пожал.

- Единственные враги, коих я таковыми признаю, - продолжил Кастер, - единственные враги, коих я таковыми всегда признавал – это враги Соединенных Штатов Америки.

- Думаю, что тогда мы сработаемся, - произнес Поуп, - ибо мое отношение к данному вопросу абсолютно такое же по всем пунктам.

Он обнажил в улыбке зубы, в рядах которых зияло несколько прорех, и улыбка эта была не совсем приятной.

- Вы знаете, кто, как оказалось, пребывает на данный момент в Солт-Лейк-Сити, полковник?

Когда же Кастер отрицательно покачал головой, Поуп, со всей очевидностью наслаждаясь тем, что может его просветить, проговорил:

- Авраам Линкольн. Так сообщил вне надежный источник в Военном Департаменте.

- Неужели он там, гром и молния? – Воскликнул Кастер. – Это тогда первая хорошая новость, которую я услышал. Тогда очень даже хорошо, что мормоны взбунтовались!

Джон Поуп глянул на него, а затем, запрокинув назад голову, разразился громогласным смехом. – Прекрасно, полковник, действительно, великолепно! До сих пор, мне просто не приходило в голову, что те, кто принадлежали к партии Макклеллана, имеют столько же причин питать отнюдь не теплые чувства по отношению к нашему бывшему главе исполнительной власти, сколько и я сам.

О да, за все эти годы он ничего не забыл – ни свое соперничество с Макклелланом, ни унизительную ссылку на задворки страны после поражения от Ли и Джексона!

- Сэр, - ответил Кастер, - я не знаю ни единого офицера армии США, который служил во время Войны за Отделение и сохранил теплые чувства по отношению к «Честному Эйбу». Я точно знаю, что единственная хорошая вещь, которую я могу сказать о Республиканской партии – это то, что спустя столько лет они дали нам второй шанс разобраться с Конфедеративными Штатами, а мормоны сейчас пытаются помешать этому.

На этот раз уже Поуп протянул руку для рукопожатия.

- Полковник, какие бы трения ни существовали между нами в прошлом, я отныне твердо уверен в том, что мы действительно очень хорошо сработаемся.

Кастер бросил на него взгляд. В нем также окрепла уверенность, что так и будет. Поуп достал из ящика стола бутылку и два стакана, налил в них янтарную жидкость и передал один из стаканов Кастеру.

- Долой мормонов и Эйба Линкольна заодно с ними!

- Я обычно пью только чай, генерал, но как я могу пропустить такой тост? – Кастер выпил виски. Его глотку обожгло – ведь со времен Войны за Отделение он практически не пил, но, как подобает мужчине, он сдержал рвущийся наружу кашель. В желудке разлилось приятное тепло.

Филадельфия поразила Альфреда фон Шлиффена. Это был настоящий город – город, у которого было прошлое, настоящее и будущее. Вашингтон же всегда производил впечатления места, которое существует само по себе, в своем изолированном от всей остальной планеты мирке. Именно потому, что Вашингтон буквально вырос из ничего посреди дикой местности по решению правительства, в нем недоставало множества неправильностей и недостатков, которые делают города интересными и отличающимися друг от друга. К тому же, живя в течение целого поколения под жерлами пушек Конфедеративных Штатов, Вашингтон также создавал впечатление чего-то непостоянного, как будто в любой момент мог быть полностью разрушен.

- Это, собственно, и происходит, - пробормотал Шлиффен.

Некоторая часть персонала германского посольства осталась в Вашингтоне: конфедераты так и не попытались оккупировать его, а их бомбардировки в данное время были спорадическими. Шлиффен и Курт фон Шлёцер, однако, поехали на север: военный атташе – для того, чтобы сохранить свои связи в Военном Департаменте, а посол – для того, чтобы предложить президенту Блейну те услуги по мирному процессу, какие были в его власти, а также представлять интересы Великобритании (но не Франции) в правительстве Соединенных Штатов.

Шлиффен с неохотой вынужден был признать, что переезд Военного Департамента из Вашингтона в Филадельфию прошел намного более организованно, нежели он ожидал.

- Однако, - сказал он германскому посланнику после того, как они оба устроились в новых кабинетах в резиденции германского консула в Филадельфии, который по совместительству был известным в округе торговцем колбасами, - однако, говорю вам, Ваше Превосходительство, они сумасшедшие, просто сумасшедшие, повторяю, что так долго откладывали переезд. Один удачный конфедератский снаряд, и у Соединенных Штатов уже не было бы Военного Департамента.

- Не скажу, что вы ошибаетесь, полковник Шлиффен, - Шлёцер сделал паузу, чтобы подкурить большую ароматную сигару (он любил сигары побольше и попахучей). – Мне только интересно, а была бы разница в манере ведения войны Соединенными Штатами, если бы они вдруг лишились этого департамента?

Шлиффена, ставшего свидетелем того, как генерал Розенкрас уезжал из Вашингтона, посетила такая же мысль. Сейчас же он серьезно рассмотрел вопрос, как привык делать это во время своей службы в Генеральном штабе.

- Вы знаете, Ваше Превосходительство, очень возможно, что вы правы. Командующий войсками не обладает достаточной компетенцией для должности, которую занимает.

- Это вам судить, полковник, но, вообще-то, это не совсем то, что я имел в виду, - Курт фон Шлёцер задумчиво выпустил в воздух неровное колечко дыма. – Средний американец или маленькая группка американцев обладают гораздо большей изобретательностью и инициативой, чем средний немец или маленькая группка немцев. Но мы намного лучше в объединении маленьких группок для работы во имя единой цели. Американцы показывают себя лучше, когда никто не пытается навести среди них порядок, ибо они не слишком к нему привычны.

- Вы уже несколько раз говорили нечто подобное, - так же задумчиво ответил Шлиффен. – И если вы правы, то эта страна вскоре обречена скатиться в анархию. Мне жаль, если это случится: положение, в котором оказались на этом континенте американцы, имеет очень много общего с нашим положением в Европе.

- Если они наведут в своем доме порядок, они могут оказаться весьма ценными союзниками, - согласился Шлёцер. – Они в любом случае могут оказаться более или менее приемлемыми союзниками, но если бы они как-то упорядочили себя, их ценность бы возросла.

- Это справедливо для любого случая, - произнес Шлиффен таким тоном, как будто цитировал заповеди Господни из Второзакония.

Пытаясь все же быть вежливым, он добавил:

- Даже нам, пруссакам, нужно было навести порядок в собственном доме после поражения от Наполеона.

- Часто поражение – это полезный урок, - кивнув головой, проговорил Шлёцер. – Правда, потерпев поражение в Войне за Отделение поколение назад, Соединенные Штаты, кажется, не извлекли из этого никакого урока. При этом они дали еще более существенный повод для конфликта с Британией и Францией, чем в предыдущую войну.

- Интересно, а какой урок извлекли Конфедеративные Штаты? - Сказал Шлиффен. – В них ведь тоже полно американцев.

- Они, по крайней мере, научились одной вещи, которой не научились Соединенные Штаты, - ответил германский посланник. Подождал, пока Шлиффен вопросительно не кашлянет, а затем продолжил:

- Они научились создавать союзы и делать эти союзы долговременными. Люди в Соединенных Штатах весьма своенравны – им в голову, кажется, подобное не приходило, а то, что Конфедеративные Штаты способны заключать союзы, безусловно, еще более подогревает обиду Соединенных Штатов против своих соседей.

- Какая глупость! – Фыркнул Шлиффен с видом человека, судящего о шалостях соседа, который, будучи, в целом, хорошим человеком, тем не менее, напивается три раза в неделю. – Если Соединенные Штаты не настолько сильны, чтобы делать все, что им заблагорассудится, то им нужны собственные союзники.

- Последними их союзниками были Франция и Испания в той войне, когда они восстали против Британии. – Проговорил Шлёцер. – С тех пор они утратили дар приобретать союзников. Они жили в изоляции по эту сторону Атлантики, и, подобно дятлу в лесу, забыли, как заводить себе друзей. Теперь же, когда Конфедеративные Штаты возобновили практику союзов на американском континенте, Соединенным Штатам нужно заново учиться искусству дипломатии. – Он вздохнул. – Но они еще не усвоили до конца этого урока.

- Если они хорошо усвоят военные уроки, дипломатия не будет играть такой уж значительной роли. – Возразил Шлиффен, иронически – насколько мог себе позволить - скривив уголок рта. – К сожалению, в них они также не выказали особых способностей.

- Очень жаль, - ответил Курт фон Шлёцер.

- Я также сожалею еще и по поводу того, что мне до сих пор не позволено наблюдать за военными действиями за исключением конфедератской бомбардировки Вашингтона, – сказал Шлиффен, - и наблюдал это я вовсе не благодаря содействию правительства Соединенных Штатов.

- По вашей просьбе, полковник, я приказал заложить сегодня экипаж, для вас, чтобы вы смогли отправиться в Военный Департамент и еще раз заявить там свой протест, - сообщил Шлёцер.

- Чрезвычайно благодарен вам за это, - отозвался Шлиффен. – Для меня важно непосредственно наблюдать за ходом событий и составлять рапорты о результатах моих наблюдений для отправки в Фатерланд. Со времени войны с Францией вооружения значительно усовершенствовались. Как и в случае недавней войны России с Турцией, то, что мы узнаем здесь, будет применено в будущих конфликтах с нашими врагами. Должен сказать, что русские с турками были стратегически очень недальновидны, и США с КША в этом ничем от них в лучшую сторону не отличаются, тем не менее...

- В прошлом, я слышал, что вы хорошо отзывались о конфедератских стратегии и тактике, - прервал его Шлёцер.

- По сравнению со стратегией и тактикой Соединенных Штатов, - ответил Шлиффен. – А по сравнению с нашей стратегией и тактикой – нет.

Тем не менее, будучи рассудительным человеком, он вынужден был добавить:

- В целом, нет. Но должен признать, что некоторых их действиях просматривается определенная доля стратегического прозрения.

Попрощавшись с посланником Германии в Соединенных Штатах, он спустился вниз по лестнице, где его уже дожидалась коляска. Колбасная фабрика Густава Кляйнфогеля по совместительству, германское консульство, а теперь еще – временно - по совместительству, германское посольство, располагалась районе с очень символичным названием – Джермантаун,39 расположенном к северу от центра Филадельфии. Уже садясь в коляску, Шлиффен подумал, что и такое тесное слияние политики и колбасного производства так же символично. Как некогда заметил Бисмарк, любителям колбасы и политики не стоит знать о том, как делается и то, и другое.

Вашингтон возник как административный центр. Филадельфия же в течение многих лет была процветающим портом и промышленным центром, пока результаты Войны за Отделение не вынудили многие органы правительства Соединенных Штатов Америки перебраться на север – подальше от жерл конфедератских орудий.

Фабричные трубы, а вместе с ними – трубы пароходов и паровозов, доставлявших в город сырье и вывозивших из него готовые товары, выбрасывали в воздух черный дым. Шлиффен взирал на эти дымы с явным одобрением как на символ современности и прогресса.

В Филадельфии Военный Департамент располагался в , сложенном из землисто-коричневого кирпича здании в северо-западной части Франклин-сквер. На взгляд Шлиффена, он было еще более безыскусным, чем расположенное рядом с Белым Домом вашингтонское здание. Он придерживался мнения, что военным следует выделять, как можно, лучшие помещения, чтобы ободрять людей, которые защищают державу. Как казалось, Соединенные Штаты считали, что военным, как и любой другой правительственной организации годились лишь самые дешевые апартаменты.

Постовые у входа были не так вымуштрованы, как те, с которыми он имел дело в Вашингтоне. То, что его форма по оттенку была очень близка к их собственной, убедило их, что он не был конфедератом, но у них не было ни малейшего понятия о том, кем на самом деле был военный атташе, чем он занимался и каковы были его полномочия. Ему пришлось даже повысить голос, чтобы заставить одного из них передать сообщение о его прибытии в приемную генерала Розенкраса. Вернувшись, слегка ошеломленный парень передал, что Розенкнас тотчас же примет Шлиффена.

Другой постовой сопроводил его в приемную командующего. В ней он обменялся с говорившим по-немецки Берримэном несколькими английскими фразами, но слушал он молодого расторопного лейтенанта лишь вполуха, ибо из кабинета генерала Розенкранса доносился рев самого генерала:

- Так точно, господин президент… постараюсь позаботиться об этом, Ваше Превосходительство… да, конечно…

Услышанное несколько озадачило Шлиффена, потому что он вообще не слышал голоса президента Блейна, а ведь глава исполнительной власти Соединенных Штатов отнюдь не обладал тихим или вкрадчивым голосом – скорее, наоборот.

Как раз в этот момент Розенкранс вышел в приемную. Вид его был слегка обеспокоенный.

- Капитан, - сказал он, - я убежден, что телефон – это дьявольское изобретение, навязанное нам, бедным солдатам, чтобы политики могли изводить нас своими разговорами в любое время дня и ночи, даже без времени для дополнительного размышления, которое всегда есть, когда посылаешь телеграмму.

Выговорившись, он, наконец, удостоил вниманием Шлиффена.

- Заходите, полковник, заходите, - пророкотал он, отходя в сторону от дверного проема, чтобы пропустить посетителя. – Поверьте мне, как приятно разговаривать с человеком, который знает, о чем говорит. Кстати, полковник, а у вас в Германии уже тоже есть телефоны?

- Думаю, что мы тоже использовать их начинаем, да, - ответил Шлиффен, с интересом разглядывая деревянный ящик с рупором, прикрученный болтами к стене над столом Розенкранса.

- Дьявольское изобретение, - повторил Розенкранс. – от него одно беспокойство.

Он жестом указал своему гостю на стул, а затем задал вопрос:

- Чем я могу быть вам сегодня полезен, помимо жалоб на изобретателей, которых следовало бы удушить еще в колыбели. Этот Белл – канадец, что, очевидно, многое объясняет.

Это ровным счетом ничего не объясняло Шлиффену, а раз так, то он сразу перешел к делу:

- Как я просил в Вашингтоне, генерал, я бы хотел поближе с военными дейштвиями этой войны познакомиться. Возможно, вы будете наштолько добры, что разрешите мою поездку с этой целью в штаб одной из ваших действующих армий.

- Очень хорошо, полковник, это можно устроить. – Розенкранс и прежде давал подобные замечания.

Шлиффен хотел было попросить генерала уточнить, когда это станет возможно, но тот сделал это за него:

- Мы собираемся выбить мятежников из Луисвилла. Как вы смотрите на то, чтобы понаблюдать за тем, как мы это сделаем?

Шлиффен глянул на карту, висевшую на стене рядом с телефонным аппаратом.

- Вы пошлете меня в провинцию под названием Индиана? Я имел в виду - в штат, простите меня. Для проведения штурма вы планируете пересечь реку Огайо? Да, мне будет очень интересно за этим понаблюдать.

Всякий раз, когда Франция готовила вторжение в Германию, ее армиям нужно было форсировать Рейн. Анализ наблюдений за тем, как смогут форсировать реку под носом у неприятеля американцы, смог бы затем дать Шлиффену представление о том, что могут попытаться сделать французы. Полезную информацию могли бы также предоставить наблюдения за тем, как конфедераты защищают провинцию, нет – штат – Кентукки.

- Так что, это ведь легко, не так ли? – Розенкранс извлек из своего стола канцелярские принадлежности и своей собственной рукой написал разрешение, нужное Шлиффену.

- Хорошо, когда есть что-то, что легко сделать. С мятежниками нелегко, и это факт. А вот на эту бумажку вы можете положиться, к тому же, я буду телеграфировать им о том, что вы направляетесь к ним.

- Очень вам благодарен, - проговорил Шлиффен, а затем сочувственно добавил, - очень жаль, что ушпех не пришел к вашему оружию в Вирджинии.

Розенкранс побагровел.

- У них есть Стоунволл, черт побери! – Пробормотал он К пунцовому цвету его кожи добавилась неприятная гримаса на его лице. Австрийские генералы – да и прусские генералы тоже – должно быть, именно так говорили о Бонапарте. Австрийские генералы –да и французские генералы тоже – должно быть, именно так говорили о Мольтке.

Все еще сочувственно, Шлиффен произнес:

- Как вы уже мне говорили, ваша земля велика, и генерал Джексон не может быть везде одновременно, не может принять учаштие во всех битвах между вашими штранами.

- И слава богу! – Ответил Розенкранс.

На стене зазвонил телефон – его дребезжащий звук очень напоминал трамвайный колокольчик, предупреждающий о его приближении к перекрестку. Розенкранс подошел к нему, снял трубку, несколько мгновений молчал, а затем проорал:

- Еще раз здравствуйте, господин президент!

На его лицо вернулось выражение загнанного зверя. Шлиффен покинул кабинет еще о того, как генерал сам приказал ему удалиться. Звук громкого голоса Розенкранса преследовал его по коридору вплоть до лестницы, и ему сразу же захотелось надеяться, что Генеральный штаб в Берлине все еще не использует это новомодное устройство.

- Ну, давай же! – Сэмюель Клеменс был разряжен, как петух. – Ну же, быстрей. Не будем терять времени, не единой минуточки!

Александра Клеменс возложила руки на бедра.

- Сэм, если ты оглядишься вокруг, то увидишь, что ты остался единственным, кто не готов к пикнику.

- Да? Ну, и какое отношение имеет это к цене на хурму? – Вопросил Сэм. – Тьфу ты! Если бы ты не запрятала мой пиджак, он был бы уже на мне.

Его жена ничего не знала о хурме – она принадлежала к редчайшей ныне породе уроженцев Сан-Франциско. Она родилась через год с небольшим после того, как «золотая лихорадка» стала привлекать в Калифорнию толпы американцев. Однако, она точно знала, где находится пиджак.

- Он висит на спинке стула за тобой, Сэм – там, куда ты повесил его, когда начал искать свои туфли по кроватью.

- Но ведь я их нашел, не так ли? – Возразил Клеменс с выражением триумфа на лице. Он надел на себя белый парусиновый пиджак, натянул до ушей шляпу и передал Александре ее шляпку.

- Ну вот! Все готовы. Теперь лучше бы нам посмотреть, что там успели натворить детишки с того времени, как ты начала прятать от меня вещи.

Никак не отреагировав на последнюю шпильку, Александра Клеменс ответила:

- А ведь снизу от них не доносится ни звука, - И, шурша по полу подолом платья, она вышла из комнаты.

- Что же они делают? – Сэм поспешил вслед за ней.

Тишина взорвалась криками Офилии и Ориона, как раз в тот момент, когда они почти спустились вниз. К крикам обоих детей добавилось рычание пса по кличке Сутро и шипение кошки по кличке Вирджиния. Вирджиния мимо них метнулась с такой скоростью, которой бы позавидовал и невадский заяц – с той лишь разницей, что убежище она нашла под диваном, а не в норе.

- Она поцарапала меня! – Заявила Офелия. – Плохая киса!

Сэм осмотрел рану, которая на поверку оказалась пустяковой царапиной.

- А теперь, юная леи, объясните всем присутствующим, почему она поцарапала вас?

Офелия насупилась. Орион, более наивный, либо просто не знающий, что еще успели заметить родители, проговорил:

- Пап, мы ведь не собирались скормить Джинни Сутро. Это все было понарошку, слово индейца!

- Да? – Только и проговорил Сэм.

Отъезд на пикник пришлось ненадолго отложить по причине, которая не имела никакого отношения к неизвестно куда засунутым вещам. Когда же Орион и Офелия забрались в семейную коляску, они с особой осторожностью садились на свои места. Поверх их голов Сэм и Александра обменялись взглядами. Наверное, это было ошибкой, ибо после им пришлось приложить немало усилий, чтобы не расхохотаться.

Коляска проехала пару кварталов до Фултон-стрит, а затем свернула на запад, по направлению к Голден Гейт Парк, узкому прямоугольному участку земли к югу от района Ричмонд. Значительную часть его занимали песчаные дюны и участки, покрытые жухлой травой. В отдельных местах, куда уже была подведена ирригация, и завезен лучший грунт, начала прорастать настоящая трава и молодые саженцы деревьев тянулись ветвями к солнцу.

Сэм привязал лошадь к молодому дубку, который более всего возвышался над молодыми деревцами. Повод он сделал достаточно длинным, чтобы животное могло щипать траву, и, занятое кормежкой, не мешало бы семейному празднику воскресным днем на природе. Сообщив об этом жене, он добавил:

- Не хочешь ли, чтобы мы проделали нечто подобное и с детьми?

- Не более, чем полудюжину раз на день, - ответила Александра. – В любом случае, не так уж часто.

Она расстелила на траве покрывало, поставила на него корзину для пикника. Бутерброды с ветчиной и с жареными креветками из китайского кафе, сваренные вкрутую яйца, но не переваренные по китайскому обычаю; а еще домашний персиковый пирог; а еще буше из итальянской булочной; а еще лимонад – этого было достаточно, чтобы какое-то время удержать детишек в узде и в итоге набить их животики, чтобы хоть как-то снизить их активность.

- Ха! С первой спички! – Гордо произнес Сэм, после того, как раскурил свою сигару. Прекрасный, нежаркий день сразу обрел тона и краски и от этого стал казаться еще лучше. Со стороны океана, как почти всегда, дул ветер, но сейчас он только нежно ласкал кожу.

- А он недостаточно сегодня силен, чтобы поднимать в воздух песок – не то, что собак, деревья и дома или новые обращения нашего мэра Сутро, - проговорил он. – Хотя да, конечно, они же называют такую разновидность ветра циклоном.

- А я называю такую разновидность ветра, реакцией, - ответила Александра, и от этих ее слов Сэм, глубоко уязвленный, только поморщился.

Трава парка была усеяна множеством семей, выехавших на пикник. Вокруг носились детишки, затевая между собой буйные игрища, которые иногда перерастали в не менее буйные драки. Мальчишки здесь со страшной скоростью зарабатывали себе ссадины на коленях.

Кто-то из отдыхающих принес с собой явно не лимонад, ибо вскоре начал громко и фальшиво распевать песенки. Сэм улегся на покрывало и, разглядывая чаек, кружившихся в голубой выси, изрек:

- И не дождетесь, чтобы я впал в уныние только потому, что одним из побочных результатов Творения Господа нашего оказались шумные пьяницы.

Александра протянула руку и взъерошила волосы у него на голове.

- Уверена, что у Него все получилось бы намного лучше, если бы только Он слушал тебя.

- Так приятно слышать, милая, что мы не разлучимся даже тогда, когда они снова начнут жечь на кострах вольнодумцев, - проговорил он – практически, без иронии в голосе. – Подумать только! Если бы я уехал из Сан-Франциско, я бы никогда не повстречал тебя. А ведь я не намеревался осесть здесь, по крайней мере, насовсем.

Он закурил еще одну сигару – и эту с первой спички.

- Но я бы сказал, что все вышло совсем замечательно.

Еще до того, как Александра успела ответить, если она вообще собиралась ответить чем-то большим, чем просто улыбка, ветер донес с запада едва слышные обрывки криков:

- Ать! Ать! Ать, ва, ри!

-Слышишь? – Спросил Офелию Орион. – Знаешь, что это такое?

Девочка отрицательно покачала головой, а мальчик в возбуждении вскочил на ноги.

- Это солдаты – вот, что это такое! – И помчался на звук, только пятки засверкали.

Сестричка бросилась вдогонку за ним спустя какое-то мгновение, но не так проворно, поскольку была младше его, да к тому же, подол ее платьица волочился по земле. Это, однако, никак не повлияло на ее решимость.

Сэмюель Клеменс также вскочил на ноги.

- Да, это солдаты… в некотором роде, - сказал он. – А я совсем позабыл, что они учат солдат ходить – о, прошу прощения – маршировать в парке. Пойду-ка и я, посмотрю на них. В конце концов, им, возможно, придется в один прекрасный день встать на нашу защиту, если, конечно, сама эта мысль не пугает тебя, то, Бога ради, почему бы и нет?

- Ступай, - ответила Александра. – А я останусь здесь, присмотрю за тем, чтобы нашим вещам не приделали ножки.

От места проведения войсковых занятий добровольцев Сэма отделяло всего несколько сот шагов через пригорки. Там, на зеленой лужайкой, окруженной набежавшими зрителями, туда и обратно маршировала неровными шеренгами рота солдат. При виде их, Клеменс припомнил о своем кратком опыте службы в конфедератском добровольческом полку много лет назад. Эти солдаты выглядели точно так же, как и его товарищи – как люди, которые хотели стать солдатами, но пока ими еще не были.

Примерно половина солдат носила армейские кителя, еще у половины были армейские брюки, и только у совсем немногих эти вещи имелись в комплекте. Остальные детали «обмундирования» состояли из пестрого набора всех известных фасонов цивильного платья. Несколько человек имели при себе армейские «спрингфилды», но у большинства были «винчестеры» - скорее всего, их собственное оружие. И все же многие держали на плече вместо винтовок доски.

- Правое плечо вперед! – Прокричал сержант, который муштровал новобранцев, седой ветеран, без сомнения, из Президио. Большинство из добровольцев, тем не менее, пошли с левой ноги, отчего сержант разразился такими яростными ругательствами, что заставил ретироваться со своих мест многих дам и еще больше развеселил ребятню, а Клеменс при этом улыбнулся от нахлынувших воспоминаний. Нет, сержанты не изменились ни на йоту.

- Ну, и чего хорошего из этого выйдет, мужики, - крикнул кто-то, - если вы все равно туда, где стреляют, не попадете, потому, как мормоны перекрыли железку.

Один из добровольцев снял доску с плеча и сделал ей выпад, словно это была винтовка с примкнутым штыком.

- Мы не боимся всяких там мормонов, - заявил он. – И жен их тож. Когда они пошлют нас на восток, мы сначала вычистим все в округе от этих гадов, а потом двинемся дальше и сотрем в порошок мятежников.

Зрители разразились аплодисментами, но сержанта речь новобранца отнюдь не впечатлила.

- Слушай получше, что я тебе говорю, Генри, чертов ты дурень, - прорычал он. – Забудь об этих…этих… этих гражданских.

Ругайся он хоть целый день и еще половину следующего – и то вряд ли он смог бы выразить больше презрения, чем вложил в это одно-единственное слово. И все таким же зычным голосом он продолжил:

- Откуда тебе знать – а, может, этот любопытный сукин сын – конфедератский шпион?

- Я не шпион! – возмущенно прокричал мужчина, которого обозвали сукиным сыном.

- Сожалею, сержант, - проговорил Генри. – Я не думал…

- Конечно же, ты не думал, - прорычал сержант. – У тебя ж мозги в заднице, и ты высираешь их каждый раз, когда сидишь в сортире. И ты еще не сожалеешь. Ты даже еще не начал сожалеть. Но сожалеть ты будешь, еще как будешь!

Сержант проговорил эти слова в мрачном предвкушении тех мук, которые ожидали несчастного новобранца впереди.

- Ать! Ать! Ать, два, три!

Маленькая ручка потянула Сэма за штанину брюк, и Орион с сияющим лицом посмотрел на него снизу вверх.

- Хочу быть солдатом, пап, и иметь ружье. Можно, я пойду в солдаты, когда вырасту?

Прежде, чем Клеменс успел что-либо ответить, Офелия, которая хвостиком следовала за братом по пятам, так энергично замотала головой, что из-под краев ее шляпки выбились золотые кудрявые локоны.

- А я – нет, - заявила она и сложила на груди ручки с таким видом, как будто все это уже было давно решенным вопросом. – Я хочу быть сержантом.

Сэм откинул назад голову и оглушительно расхохотался. Он подхватил Офелию на руки и стал кружить ее в воздухе до тех пор, пока она пронзительно не закричала. Тогда он поставил ее на землю.

- Думаю, что тебе это удастся, малышка – либо так, либо в роли жены, что, в принципе, одно и то же – с той лишь разницей, что женам не нужно носить нашивки на рукаве.

- А как же я, пап? – Кричал прыгающий от нетерпения Орион. – Как же я, пап?

- А что насчет тебя? – Клеменс подхватил сына и тоже закружил его в воздухе.

К тому времени, когда он опустил Ориона обратно на землю, у мальчика так кружилась голова, что он едва не валился с ног, а всякие мысли о том, чтобы стать солдатом напрочь выветрились из его головы. Сэм тешил себя надеждой, что они уже не посетят его снова. Однако, вспоминая свое детство, он понимал, насколько призрачной была такая надежда.

Как только Орион перестал шататься, Сем повел детей назад – туда, где они оставили Александру. При виде возвращавшихся, она, словно по мановению волшебной палочки, произвела на свет еще два буше. Это частично примирило Офелию и Ориона с мыслью, что пришло время собираться домой. Когда Александра укладывала корзину с провизией в коляску, а Сэм сворачивал постилку с тем, чтобы можно было уложить ее поверх корзины, ужасающий рев, подобный ружейному выстрелу, умноженному по громкости в сто раз, сотряс воздух. Даже чайки в небесах на мгновение поутихли, а затем визгливо закричали, показывая свое недовольство тем, что их так напугали.

Офелия взвизгнула, Орион подпрыгнул.

- Боже милостивый! – Проговорила Александра. – Что это было?

- Одна из больших пушек в Президио, - ответил Сэм. – Пушки у них там еще с тех пор, когда город принадлежал Испании… Мексике, в общем. Не думаю, что из них хоть раз стреляли по чему-нибудь.

Спокойствие парка Голден Гейт, как и всего остального Сан-Франциско, как, без сомнения, и всей окружающей местности, нарушил еще один ревущий звук. Сэм стал вглядываться в сторону севера.

- Похоже, на этот раз они именно этим и собираются заняться, так ведь?

- Класс! – Проговорил Орион. – Вот было бы интересно пострелять из одной такой!

На это раз Офелия согласилась со своим братцем.

- А как ты думаешь, было бы интересно, если кто-то начал стрелять из такой по тебе? – Спросил Сэм.

Детишки широко уставились на него открытыми глазами. Эта сторона войны ничего не значила для них. Она редко что-либо значила для кого угодно до тех самых пор пока первая пуля не просвистит у самого уха.

На протяжении всего пути домой Сэм, сия на козлах, слушал канонаду орудий береговой обороны.

- Судя по этим звукам, - заметила Александра, - они полагают, что завтра на нас нападут.

- Что бы ни происходило в этом любопытнейшем из миров, дорогая, не думаю, что флот Конфедерации с гордо поднятыми флагами, грохоча из орудий, на всех парах ворвется в гавань Сан-Франциско. – Сэм подмигнул жене. – Да и послезавтра тоже.

- Ну да, - ответила Александра. – Это вряд ли.

Раздался грохот еще одного орудия.

- Полагаю, - после паузы произнесла она, - им тоже нужно практиковаться – так же, как и солдатам, на которых вы глазели.

- Если они так же умелы, как и те бедные простофили, то для того, чтобы заплыть в бухту и разрушить до основанья город, хватило бы флота индейских каноэ из березовой коры. – Сем понял вверх палец. – Нет, я преувеличиваю: достаточно было бы флотилии каноэ.

При этих словах, Александра рассмеялась, чего он, собственно, и добивался.

Когда же они, наконец, оказались в своем обиталище на Турк-стрит, Офелия и Орион затеяли игру с домашними животными, пока не довели себя и своих питомцев до полного изнеможения. Наблюдая за детьми и слушая их вопли, Сэм все время удивлялся, откуда у них берется столько энергии: несмотря на то, что они проносились весь день по парку Голден-Гейт, у них все ее еще оставалось в запасе предостаточно для вечерних забав. К тому времени, правда, когда они с Александрой прошли по дому, зажигая газовые рожки, этот запас все же иссяк. Укладывание детей в постель прошло намного более гладко, чем обычно – скоро оба сорванца уже спали. Офелия тихо посапывала, но она сопела всегда.

Как только в доме улеглись все звуки, Александра задала вопрос:

- Может, мы тоже пойдем в постель?

Судя по тону ее голоса, предлагала она идти отнюдь не спать.

- Да, конечно, - как можно более небрежным тоном ответил Сэм, но та готовность, с которой он вскочил с дивана и прикрутил совсем недавно зажженные ими рожки, выдала его с головой.

Пере тем, как он и его жена разделись и легли в постель, он также прикрутил газовый рожок в спальне. Тоненькая полоска лунного света проникала через окно – как раз достаточно, чтобы сделать теплое и податливое в его руках тело Александры еще более желанным и таинственным – намного желанней и таинственней чем, если бы все это происходило в полной темноте.

Она стонала и шептала ему что-то, когда он целовал ее, когда он ласкал ее груди, зарывшись в них лицом. Его рука, опустившись меж ее бедер, ощутила влагу. Как всегда, ее возбуждение передавалось и ему, но в то же время, смущало его. Доктора клялись и божились, что большинство женщин почти ничего или даже совсем ничего не знали о сексуальном наслаждении и не желали понять, что это такое. Но затем, принимая во внимание знания, которыми обладали доктора в любой другой сфере, разве такое мнение что-либо оказывало? В случае с Александрой – так точно, почти ничего.

- Ну же, Сэм, давай, - прошептала она немного спустя и взяла его в руку, что устраняло прочь всякие сомнения относительно того, что она имела в виду. Ее ноги раздвинулись еще шире. Он устроился между ними и вошел в нее. Она издала полустон-полувздох, а когда их губы снова встретились, она целовала его так, как никогда в иное время. Она помогала ему бедрами по мере того, как обоих начала охватывать волна наслаждения, стонала, ахала, выкрикивала его имя… А затем наслаждение достигло своего пика. Ее ногти впились в его спину, заставляя его продолжать, пока он сам не взорвался семенем внутри нее мгновение спустя. Когда он обессилено плюхнулся на нее, как на перину, то получил от Александры тычок в ребра.

- Что за ужасная женщина, - произнес он и скатился с нее.

Эти слова были шуткой, но в них содержалась и значительная доля правды: удовольствия, которым он предавался с ней, несмотря на то, что они были женаты, временами казались ему чем-то постыдным. Что касается Александры, то если она тоже мучилась подобными угрызениями совести, то она никогда их не выказывала.

Они воспользовались ночным горшком, который ждал их под кроватью, и переоделись в ночные рубашки.

- Доброй ночи, дорогой, - промурлыкала Александра.

- Доброй ночи, - ответил Сэм и поцеловал ее. – Завтра – на работу.

В своем роде, это тоже было ругательство, не менее мерзкое, чем те, что использовал похабник-сержант на импровизированном плацу в парке Голден-Гейт.

Горнист протрубил утреннюю побудку. Теодор Рузвельт скатился со своей койки и потянулся рукой к расположенной рядом табуретке, ища наощупь свои очки.

- Пол шестого! – Воскликнул он и набросил на себя форму, которой снабдил его один услужливый портной в Хелене.

- Прекрасное время суток – жить хочется!

Он выбежал из палатки навстречу прохладному утреннему солнышку. Его усадьба, такая благоустроенная, такая надежная, стояла всего в какой-нибудь сотне футов в стороне, но Рузвельт был только Ра тому обстоятельству, что у него есть повод избежать комфорта. Будь комфорт тем, к чему он стремился, он остался бы в штате Нью-Йорк. Когда солдаты из Несанкционированного полка Рузвельта жили в палатках, их в равной степени несанкционированный полковник не мог спать в обычной постели под крышей дома.

Палатки, в которых размещались добровольцы из несанкционированного полка, были самые разнообразные. Некоторые спали в палатках, которые вели свое происхождение еще от Войны за Отделение, а некоторые старатели, которые по приезду в Хелену узнали о создании полка, привезли с собой палатки, в которых обитали в своей глуши. Было даже несколько таких, которые разместились в вигвамах из бизоньих шкур, которые вполне могли принадлежать сиу.

Ведомые пронзительными звуками горна, люди начали выныривать из палаток. Единственным объединяющим их куртки, штаны и шляпы признаком было полное отсутствие всяческого единообразия. Некоторые имели на себе тот или иной предмет армейского обмундирования. Одни из них были ветеранами войны, а другие достали свою обновку у солдат – либо у тех, кто увольнялся со службы, либо у тех, кто торговал ею из-под полы. На большинстве, однако было цивильное платье разнообразного качества и различной степени изношенности. А уж разнообразию фасонов шляп стоило только удивляться.

Но неважно, какую одежду носили его люди, каждый их них имел повязанную на левом рукаве красную бандану. Эта бандана была отличительным знаком Несанкционированного полка, и его люди уже добились того, чтобы в любом салуне в радиусе дневного суточного перехода от ранчо к нему относились с уважением. Несколько особо ретивых крикунов уже получили травмы различной степени тяжести за то, что высказали свое непочтение к красной повязке. До сих пор обошлось без смертельных случаев, и опасность их возникновения была невелика: местные задиры на своих шкурах почувствовали, что люди из полка стояли друг за друга, словно братья, и что вызов, брошенный одному, означал вызов всем.

- Построиться по подразделениям для переклички! – Прокричал Рузвельт.

Но даже без его напоминание его подчиненные уже начали строиться. Они быстро учились рутине армейской жизни. Многим она была еще известна либо по временам Войны за Отделение, отдаленной от нынешнего момента на целое поколение, либо по более недавним кампаниям против индейцев Великих Равнин. Их пример в итоге повлиял на новичков – да, и на Рузвельта тоже, сколько бы полезностей об управлении полком он ни вычитал из руководства Хардека (не важно, был ли тот мятежником или нет) и Аптона.

- Построиться по подразделениям для переклички! – Снова прокричал он.

- Слушай старшого, - сказал один из солдат Несанкционированного полка своему приятелю, который рассмеялся и кивнул головой.

Рузвельт ухмыльнулся от уха до уха. Оба мужчины были вдвое его старше, и то, что они наградили неформальным уважительным титулом, обычно даваемым офицеру уже в летах, говорило о том, что он завоевал их уважение как командир – по крайней мере, он убеждал себя в этом.

Офицеры и унтер-офицеры, избранные своими товарищами, как это делалось в добровольческих полках во время Войны за Отделение, прошлись по спискам своих людей. Затем они явились к Рузвельту с результатами: полдюжины больных, трое отсутствуют без увольнительной.

- Наверное, застряли с перепою в Хелене, сэр! – Предложил один из офицеров.

- Наверное, - мрачным голосом ответил Рузвельт. – И им придется еще хуже, когда они с поджатыми хвостами, приплетутся обратно. Руководства подчеркивали необходимость для офицера быть строгим в общении с подчиненными. Но руководства, конечно же, писались для регулярной армии. С добровольцами обращаться следовало помягче. Рузвельт и сам был настроен быть не слишком жестким в отношении своих солдат, пока те делали то, что он от них требовал, но в случае, если те выходили за определенные им рамки, они в полной мере ощущали на себе, что такое его гнев.

После переклички в воздухе разлился бодрящий запах свежесваренного кофе, и солдаты выстроились в очереди к полевым кухням. Вместе с кофе, повара выдавали порции вареных бобов, соленой свинины, галет, хлеба, овсянки и булочек. Из-за значительно возросшего количества фургонов, привозивших сюда припасы, на дороге между Хеленой и ранчо Рузвельта за последнее время появились новые глубокие колеи. На его банковском счету в Нью-Йорке также появились зияющие дыры. Он отметил данный факт, без излишнего беспокойства – нужды страны были на первом плане.

После завтрака солдаты занялись своими лошадьми. Вместе с бобами и другим провиантом для людей, фургоны тоннами привозили сено и овес. Никто в радиусе нескольких мир с подветренной от ранчо стороны, не имел ни малейшего сомнения в том, что здесь содержат огромное количество лошадей. Мухи становились проблемой, когда держалась теплая погода, но пока еще они не были чересчур надоедливыми.

К Рузвельту подошел Филандер Сноу, который к огорчению своего хозяина все еще не проявлял никакого интереса к тому, чтобы записаться в полк. Его целиком устраивала работа в поле или уход за скотом, еще не съеденным солдатами. Остановившись, чтобы сплюнуть на землю, он заметил:

- Одно могу сказать совершенно точно, хозяин – вам еще лет сто не понадобится покапать навоз.

- Это точно, Фил, - согласился Рузвельт. – поголовье лошадей, достаточное, чтобы посадить на них полк, очень хорошо удобряет землю, ведь так?

Количество людей, достаточное, чтобы набрать из них полк, также хорошо удобряло землю. Им уже пришлось вырыть несколько дополнительных выгребных ям, и Рузвельт не желал, чтобы эти ямы находились в непосредственной близости от ручья или колодца. Иначе не избежать болезни – даже римские легионеры были хорошо осведомлены об этом. Если бы в лагере разразился тиф или – что еще хуже – холера, в самом скором времени, он не досчитался бы половины полка.

Приехал, гремя колесами, первый за этот день фургон – чуть позже восьми утра. Сержант-квартирмейстер Рузвельта, невысокий худой мужчина по имени Шадрак Перкинс, который до этого был владельцем лавки в Виксе, занялся разгрузкой мешков с бобами и ящиков с галетами. Возница, который сидел на козлах фургона, передал Рузвельту номер «Хелена Газетт»

- Только что из-под печатного пресса, полковник, - проговорил он.

- Хорошо, - ответил Рузвельт и швырнул ему десятицентовик на чай.

С тех пор, как на ранчо стали приходить фургоны с провизией, он уже был не так отрезан от мира, как ранее. Теперь уже не нужно было ждать неделю-другую, когда выпадет оказия для поездки в Хелену, чтоб хоть краем глаза взглянуть на то, что пишут в газетах. Теперь он получал известия о происходящем в мире с той скоростью, с которой они приходили в город по телеграфным проводам, а наборщики превращали их в отпечатанные на бумаге тексты.

От прочитанного Рузвельт, словно жеребец, вызывающий другого на поединок за кобылу, буквально начал «рыть копытом землю». Он почувствовал, как ярость закипает в нем.

- Ричардсон! – Проревел он. – Сюда вместе со своим чертовым горном, Ричардсон!

Бурля от гнева, он наблюдал, как горнист на всех парах несется к нему со сжатым в руке инструментом.

- Труби сбор! – Рявкнул он.

- Хорошо, полковник, - ответил Ричардсон. – Что на это раз произошло?

Гневный взгляд Рузвельта прервал словоизлияния солдата - тот со всей возможной скоростью поднес к губам горн и затрубил, созывая солдат.

Люди сбегались со всех сторон – сбор во время утренних работ не был чем-либо обычным, а значит, им предстояло узнать что-то интересное или даже важное. Строй гудел разговорами, пока Рузвельт быстрыми шагами не вышел на свое место перед ним со сжатым в руке номером «Хелена Газетт».

- Люди, вы знаете… люди, вы хотя бы имеете хоть какое-либо преставление о том, до какой степени наглости дошли Конфедеративные Штаты, англичане и французы? – Вопросил он.

- Полагаю, вы как раз собираетеся нам сказать, так, полковник? – Сказал один из солдат.

Рузвельт проигнорировал реплику, что для человека с его темпераментом было делом нелегким. Гнев, однако, продолжал кипеть в нем.

- У них хватило нахальства и смелости объявить блокаду побережья и портов Соединенных Штатов Америки – нашего побережья и наших портов, джентльмены, - утверждая, что мы не имеем права торговать.

Он еще сильнее сжал в кулаке газету и помахал ею, как будто именно она была виновата в случившемся.

- Разве эта великая нация потерпит такое оскорбление?

- Нет! – Хором заорали его кавалеристы, которые были людьми настолько далекими от любого побережья, насколько это было только возможно для жителей Соединенных Штатов.

- Вы правы, ребята! – Согласился Рузвельт. – Мы не потерпим. Клянусь всем святым, мы не потерпим! Эти подлые заморские псы скоро увидят, на кого они осмелились гавкать, решив, что они могут диктовать свою волю Соединенным Штатам. Мы дадим им такого пинка, что, поджав хвосты, попрячутся по своим конурам.

Теперь он видел, что расшевелил своих людей настолько, что те готовы были прямо сейчас скакать к канадской границе и стрелять в любого пойманного, который был бы за королеву Викторию, а не за президента Блейна. К этому моменту он уже и сам завелся настолько, что готов был вести их через границу, и ему потребовалось видимое усилие воли, чтобы вспомнить о том, что его полк все еще был несанкционированным. Если бы они сейчас пересекли границу, это была бы не война, а разбойничий рейд, и неприятель был бы в своем праве обращаться с ними, как с бандитами. Он вздохнул. Ему не нравилось, что приходится помнить об этих тонкостях.

- Поехали! – Прокричал он. – По коням, и поехали! Мы пока не можем драться ни с подло бьющими ножом в спину англичанами, ни с пресмыкающимися перед ними канадюками – еще не настало время, а мы пока не получили формального признания со стороны правительства Соединенных Штатов. Но мы можем готовиться, и когда за нами признают официальный статус, а это произойдет обязательно, мы будем готовы сделать все зависящее от нас для нашей отчизны!

Сегодня он планировал сделать совсем не это. И не в первый раз он поддавался подобным порывам. Он также хорошо знал себя, чтобы понимать, что он идет на поводу своего порыва не в последний раз. Оглушительная волна приветственных криков, которыми разразились его люди, заставила его подумать, что, может быть, нарушение распорядка дня все же стоит того.

Скорость, с которой Несанкционированный полк Рузвельта оседлал коней и начал свой марш на север, выстроившись в длинную и тонкую колонну по четыре, была уже почти приемлема. Они с гулом неслись мимо фургонов, телег и одиноких всадников, которые глазели на людскую силищу, которую собрал Рузвельт, и которой он теперь управлял. Взгляды эти ласкали его сердце пуще виски, которое лилось реками в шахтерских городках Монтаны. Любой мог заказать себе виски. И только всего несколько людей, особых людей, великих людей внушали такое же почтение, какое завоевал ему его полк.

- О небо, это прекрасно! – закричал он во все легкие.

В этот момент он был готов скакать до самой Канады. Он был готов проскакать всю Канаду. С теми людьми, что скакали за ним, он был уверен, что может сделать это.

Благоразумие, тем не менее, победило. Территория Монтана была все еще слабо заселена, и для того, чтобы найти первую удобную площадку, на которой полк мог бы начать практиковать маневры, нужно было просто за пределы маленьких ферм и пастбищ, которые жались к источникам проточной воды. А уже оказавшись в прерии, кавалеристы начали проделывать сложную, но такую необходимую работу, тренируя переход из колонны в цепь, , выдвижение левого и правого флангов, и – к вящему удовольствию Рузвельта – атаку лавой на, к сожалению, воображаемого неприятеля.

Помимо этого, по настоянию Рузвельта, который прочитал самые последние тактические руководства, Несанкционированный полк также учился воевать в качестве драгун – пехоты на конях. Оставив нескольких человек в тылу присматривать за лошадями, остальные поспешили вперед, через заросли низкорослого кустарника, формируя стрелковую цепь. Капитаны вынуждены были ввести очередность для тех, кто оставался смотреть за лошадьми, потому что все хотели идти вперед, и никто не хотел оставаться позади.

Когда день стал клониться к закату, Рузвельта посетила еще одна внезапная идея.

- Ребята, сегодня мы будем спать под открытым небом, - объявил он. – Нам нужно закаляться, чтобы подготовиться к трудностям полевой жизни.

Некоторые из его людей – лентяи, которые не позаботились о том, чтобы упаковать в свои вещмешки немного сухарей и соленой свинины, Рузвельт был в этом абсолютно уверен, - начали ворчать, но насмешки со стороны их товарищей быстро заставили их замолчать. Солдаты (Рузвельт думал о них только так, хотя они все еще оставались несанкционированным подразделением, несмотря на все телеграммы, которые он посылал в Военный Департамент в Филадельфии) постепенно привыкали к мысли о том, что они должны быть полностью готовы к выезду в поле.

- Никогда не знаешь точно, что может случиться, - проговорил Рузвельт. – Этого просто невозможно предвидеть.

Он смотрел на север, в сторону Канады.

ГЛАВА 6

Прямо перед глазами мужа Анна Дуглас покачала пальцем.

- Ты боле ни на каких пароходах никуда не поплывешь, - строгим голосом произнесла она, как будто говорила с непослушным ребенком. – Никогда боле, слышишь?

- Да, дорогая, слышу, - послушно ответил Фредерик Дуглас. – Я пока больше никуда не поеду. Я останусь здесь, с тобой, в Рочестере.

- Это не то, что я имела в виду, - сказала его жена голосом, не терпящим никаких возражений. – Рано или поздно, ты снова отправишься в поездку, но больше никаких пароходов. Обещай мне, Фредерик, как христианин христианину.

- Обещаю, - ответил Дуглас.

В последнее время он не отказывал Анне ни в одной ее просьбе. Состояние ее здоровья заметно ухудшилось в то время, как он был абсолютно здоров. Он тихо вздохнул. Он никогда не хотел затмить ее, не хотел, чтобы она жила в его тени, но именно так и произошло. В начале – еще тогда, когда они впервые повстречались в Балтиморе почти полвека назад – она стояла выше его. Она была свободна в то время, как он все еще находился в рабском ярме. После своего побега он послал ей весточку, и она пришла. Все годы, что минули с того дня, она дала ему домашний уют, вдали от которого он бывал так часто, и прекрасных детей, в воспитании которых он принимал так мало участия. А сейчас она слабела день ото дня. Он снова вздохнул. Он ничего не мог сказать, он ничего не мог сделать. Он опоздал на годы – нет, на десятилетия, - чтобы что-либо сказать или что-либо сделать.

- Не беспокойся обо мне? – Задала она вопрос, выкрав мысль из его головы, словно ловкий карманник – кошелек из кармана. – Со мной все будет в порядке. Что бы ни случилось – все в руках Божьих. Но что бы ни случилось, никогда не садись ни на какой пароход.

- Я уже пообещал, - проговорил Дуглас. – Мое обещание не станет крепче оттого, что я повторю его.

- Ты просто помни об этом, вот и все, - сказала Анна и поковыляла на кухню, всем телом опираясь на свою палку – болели измученные ревматизмом суставы.

Дуглас знал, что ему следует писать, перенести те минуты страха, пережитые на борту «Королевы Огайо» на бумагу, найти те слова, которые побудят как черных, так и белых к волевому усилию, потребному для того, чтобы уничтожить Конфедеративные Штаты и таким образом облегчить положение миллионов негров, все еще находящихся в рабстве. Первые части его статьи, в которых говорилось о его страхе перед порабощением в случае, если пароход выбросило на конфедератской стороне реки, привлекли к себе общее внимание и заслужили похвалу. Газеты и журналы с нетерпением жали продолжения и обещали очень хорошие гонорары.

Но в данное время писательский зуд покинул его. Он тряхнул головой и криво улыбнулся. Как ветеран публицистики, он знал, что писать нужно тогда, когда требуется что-то написать, а не тогда, когда залетевшая муза осыплет свои волосы волшебным порошком и коснется твоей макушки волшебной же палочкой. Он также знал, что ему пока еще можно было не писать, и поэтому вместо того, чтобы подняться вверх по лестнице в кабинет, он вышел на улицу.

На улице внук одного из соседей пытался удержать равновесие верхом на велосипеде-«пауке». Огромное переднее колесо велосипеда по высоте почти равнялось росту седока. Виляя то туда, то сюда, он прокатился мимо, гордо помахав рукой Дугласу.

Дуглас помахал ему вослед. Он жил в Рочестере вот уже почти тридцать пять лет – достаточно долго, чтобы большинство его населения принимало его как нечто само собой разумеющееся, невзирая на цвет его кожи. Ныне, в городе не практиковалось разделение межу цветными и белыми ни в омнибусах, ни в трамваях, ни в других общественных местах. Однако, так не было, когда Дуглас впервые появился в этих местах, на севере штата Нью-Йорк. Теперь же он с гордостью мог сказать, что в произошедших за последние годы переменах была немалая толика его труда.

- Осторожно, Дэниел, - крикнул он, но поздно.

Колесо «паука» влетело в рытвину, и велосипед опрокинулся, сбросив своего седока на землю с довольно большой высоты. Мальчишка поднялся, поставил на колеса велосипед и начал снова упрямо карабкаться на велосипед. «Будешь падать, пока у тебя не получится», - подумал Дуглас, одобрительно покачав головой. – «Это единственный способ научиться».

Помимо нескольких церковных шпилей, над городским ландшафтом возвышались высокие коробки мукомольных заводов. Зерно поступало в Рочестер изо всей окружающей местности (долина Дженеси славилась своими фермерскими угодьями на все Соединенные Штаты) и шло отсюда дальше по каналу Эри, по железным дорогами и водным путем через Великие озера. От своего дома, который стоял у вершины небольшого холма, Дуглас мог обозревать весь город вплоть до серо-голубых вод озера Онтарио. И если бы эти воды не были пресными, то можно было бы подумать, что пере ним простирается море.

Как всегда по глади озера неторопливо скользили баржи и маленькие пароходики. Из их труб валили клубы дыма, и точно такие же клубы дыма выдыхали трубы рочестерских фабрик. Воздух, однако, здесь был намного лучше, чем в Сент-Луисе или в других западных городах, потому что сжигаемый здесь уголь был лучшего качества, чем тот, что использовали на Миссисипи.

Несколько необычно больших дымов привлекли внимание Дугласа. Суда, из труб которых поднимались эти дымы, были также необычно большими и, как оказалось, двигались в построении. На их фоне Рочестер действительно стал казаться морским городом: бывая в Бостоне или в Нью-Йорке, он часто видел флотилии военных кораблей, идущих в порт в формациях, напоминающих ту, что он видел сейчас.

И только эта мысль пришла ему в голову, как корабли окутались облаками дыма. Расстояние, с которого Дуглас наблюдал за судами, было велико, поэтому он сперва подумал, что, что у кораблей взорвались паровые котлы. Но затем ревущий звук, наконец, достиг его ушей и заставил застыть на месте. Холодок от пережитого ужаса пробежал вдоль спины. Он слышал такой звук совсем недавно, и тогда этот звук исходил с южного берега Огайо.

- О, Боже Всемилостивый! – Простонал он. – Это конечно же военный корабли, только это не корабли флота США.

Как лисы в курятнике, британские военные корабли (или канадские? – Дугласа мало волновали эти нюансы, и, как полагал он, они вообще никого в данный момент не волновали) произведя предупредительный залп, чтобы дать знать о себе многочисленным зерновозам и муковозам, спустили на воду моторные шлюп-боты с призовыми командами и направили их к ним пароходам. Один из этих пароходов дожидаться призовой команды не стал, а попытался удрать вглубь бухты. Раздался залп, в котором на этот раз могли почудиться раскаты гнева. Пароход взорвался с грохотом, в котором потонули орудийные залпы.

- Что это такое? – Воскликнул Дэниел, на лице которого отчетливо читался страх.

Дуглас не был уверен, что мальчик адресует свой вопрос ему, но все равно ответил:

- Это, - проговорил он, используя самую впечатляющую скорбную интонацию из своего арсенала, - это война.

Шорох – тихий шорох за спиной – заставил его обернуться.

- Фредерик, что, черт побери, происходит? – Резким, требовательным голосом спросила его жена.

- Неприятель – одно это слово подходило как для Британии, так и для Канады – атакует наши пароходы на озере, - ответил он.

Он понурил голову, в глазах блестели слезы.

- Британский народ когда-то так сильно помогал нам в борьбе против рабства, а теперь они сражаются на стороне рабовладельцев. Бывают времена, когда мне кажется, что вся борьба моей жизни была напрасной.

- Ты не должен сдаваться, - проговорила Анна, и эти слова оказались настолько созвучны с его недавними мыслями о настойчивости Дэниела в овладении «пауком», что ему оставалось только кивнуть в ответ. Тем не менее, даже если интеллектуально он принимал ситуацию, сердце его соглашаться с ней не хотело.

Со стороны берега донесся орудийный выстрел. В период межу Войной 1812 года и Войной за Отделение, на Великих озерах полстолетия царил мир. Горькое же наследие последней войны привело к тому, что как США, так и британцы с канадцами построили в этих водах флоты и укрепили свои прибрежные города – ведь ни одна из сторон не доверяла другой. Мало кто из жителей Рочестера был высокого мнения о береговых фортификациях - в тяжелые послевоенные годы у правительства не было много денег, зато статей расходов было очень много.

И буквально в мгновение ока опасения местных жителей подтвердились. Военные корабли обрушили свою огневую мощь на орудия, которые осмелились вступить с ними в схватку. В припортовой зоне – там, где на позиции береговых орудий и близлежащие к ним дома упали снаряды - выросли клубы дыма.

Одно за другим, орудия, защищающие Рочестер, стали умолкать, но артиллерия вражеских кораблей все равно продолжала бомбить побережье, как будто неприятель хотел наказать город за такую наглость.

- Что они делают? – голосом, похожим на стон, спросила Анна Дуглас.

- Избивают нас, - ответил ее муж. – У нас здесь совсем немногие считали, что нам стоит идти на войну с Британской Империей. И похоже на то, что неприятель очень серьезно отнесся к возможности войны с нами.

- Но какое право они имеют вот так стрелять по нам? – Спросила Анна. – Мы здесь, в Рочестере, простые обыватели, мы не причинили никакого вреда.

Проще всего на это было ответить: «Они достаточно сильны для этого», но, стараясь быть здравомыслящим, Дуглас отказался от такого простого объяснения.

- Они объявили нашим портам блокаду, - проговорил он. - Когда они сделали это объявление, никому у нас здесь и в голову не пришло, что они имели в виду что-то помимо наших портов на Атлантическом и Тихом океанах. Но ведь это тоже порт, а еще есть Буффало, Кливленд и Дулут. Установив блокаду, они могут совершать попытки прорыва к нашим портам.

Здесь, в Рочестере, такая попытка увенчалась успехом. Военные корабли методично расстреливали порт. Причалы, и ошвартованные у них суда были прекрасной мишенью для снарядов. Повсюду в небо начали подниматься столбы дыма. Они очень быстро приобрели черный цвет от большого изобилия гари, и теперь солнечный свет с трудом пробивался сквозь них. Не весь этот дым, даже не большая часть его, образовался в результате сгорания артиллерийского пороха, толкавшего снаряды и находившегося в их начинке. Дуглас видел желто-оранжевые языки пламени, лизавшие пирсы и пожиравшие баржи.

Несколько упрямых пушек все еще вело огонь по неприятельским судам. Неприятель не обращал на них не больше внимания, чем медведь на комариные укусы. После того, как первый пароход на озере Онтарио был разнесен в щепы, никто больше бежать не пытался – пароходы застыли на воде в ожидании призовых команд, а затем, выдыхая из труб дым, они послушно, под охраной нескольких неприятельских кораблей, поплелись прочь от города.

- Держат курс норд-вест, - заметил Фредерик Дуглас. – На Торонто, как я полагаю. Военные трофеи.

Еще до Войны за Отделение, будучи рочестерским смотрителем «подземной железной дороги»40, он переслал великое множество беглых негров на ту сторону, в Торонто – туда, где уже до них было не дотянуться, где им уже не грозила опасность вновь попасть в рабство. Он даже сумел переслать туда нескольких беглых рабов уже после войны, но активность «подземной железной дороги» быстро пошла на убыль, а затем вся система и вовсе развалилась на фоне всеобщего разочарования поражением США. А сейчас Британия и Канада вступили в войну против США в союзе со страной, из которой эти негры бежали и из которой бежать страстно желали еще миллионы негров.

Но ушло только несколько кораблей. Остальные остались, крейсируя вдоль берега либо вне досягаемости оставшихся береговых орудий, либо все еще не обращая на них внимания. И пока они оставались на рейде, рочестерская бухта была полностью блокирована. Что было подтверждено буквально через несколько минут, когда неприятельская эскадра на рейде остановила шедший в бухту пароход, который вскоре развернулся и взял курс на Торонто, скорее всего, имея на борту призовую команду, задачей которой было доставить судно по месту назначения.

- Блокада, вне всякого сомнения, - проговорил Фредерик Дуглас. – Теперь мы платим за то, за что не платили со времени окончания Войны за Отделение.

- Ужас какой! – Отозвалась его жена. – Теперь я сама, собственными глазами, вижу, как это было, когда мятежники стреляли по твоему пароходу. Нет, ты боле никогда не ступишь на борт этих штуковин – по крайней мере, пока я дышу. Ты пообещал мне, Фредерик, и я надеюсь, что ты сдержишь свое обещание.

Артиллеристы, которые своими выстрелами подожгли «Королеву Огайо», были дилетантами с устарелыми пушками. Настоящие артиллеристы с современными казнозарядными полевыми орудиями не оставили бы колесному пароходу ни единого шанса.

- Ты знаешь – я держу свои обещания, - ответил Дуглас. – И я сдержу и это, как все остальные.

Рочестерский порт пылал. Он пылал весь день и последовавшую за ним ночь.

С первого взгляда, в Солт-Лейк-Сити все было нормально. Насколько мог судить Авраам Линкольн, всюду - от Прово на юге до Огдена на севере – все было на первый взгляд нормально. Мормоны продолжали жить, как жили, как они жили всегда, из всех сил притворяясь, что мира за пределами плодородной долины, которая раскинулась между горами Уосач с одной стороны, и Великим Соленым озером и озером Юта, просто не существовало. Меньшинство – гои – также делали вид, что они не отрезаны от внешнего мира, однако, это притворство день ото дня становилось все более нервным, ведь поезда через Юту больше не ходили, а телеграф, соединяющий Территорию Юта с остальной страной, частью которой Территория была, также не работал.

И как бы подчеркивая тот факт, что Юта, подобно Конфедеративным Штатам, не вышла из Соединенных Штатов, над Городским Советом – маленьким уродливым зданьицем невдалеке от Темпл-Сквер, в котором размещались Территориальный Конгресс и кабинет губернатора, все еще развевались «звезды и полосы». Но Конгресс даже во время продолжавшейся ныне сессии, не имел кворума – мормоны, составлявшие его большинство, оставались дома.

Над Фортом Дуглас флаг тоже все еще развевался, только вот гарнизон форта состоял не из федеральных солдат, а из добровольцев из Юты. Другими словами, из мормонов. Во время Мексиканской войны Мормонский легион воевал на американской стороне. В этой же войне, которую уже прозвали Второй Мексиканской, мормоны вели свою, мало понятную кому-либо, игру.

Ныне Линкольн гостил в доме Габриеля Гамильтона – счет в «Уокер Хаус» вырос настолько, что Гамильтон и другие активисты, которые пригласили его в Солт-Лейк-Сити, уже более не могли оплачивать его. Если бы Линкольн мог отослать из Юты телеграмму, он бы смог перевести сюда собственные финансы, но дела обстояли так, что ему приходилось пока довольствоваться благорасположением со стороны других людей.

И от этого он чувствовал себя не в своей тарелке. Как-то утром, во время завтрака, он заметил:

- Надеюсь, вы ведете учет издержек, Гейб, поскольку, как только мне представится такая возможность, я намереваюсь вернуть все, до последнего пенни.

Оба – Гамильтон и его жена, полноватая, миловидная блондинка по имени Джулиет – отрицательно покачали головами.

- Не беспокойтесь насчет этого, мистер Линкольн, - ответил Гамильтон. – Вы не виноваты в случившемся и не несете за него никакой ответственности.

Линкольн бросил на него суровый взгляд.

- Я плачу за все на белом свете с тех самых пор, как только перестал ходить пешком под стол, а так как с тех пор в течение последующих шестидесяти лет нет ничего о четырех ногах, под чем я смог бы пройти, не согнувшись, за исключением разве что жирафа, - чтобы сделать свои слова наглядней, он поднялся со стула и выпрямился во весь свой длинный рост, нависнув над Гейбом и Джулиет, - то это не та привычка, от которой я могу с легкостью отказаться.

- Тогда подумайте об этом так, как будто приехали в гости к друзьям, которые рады вас видеть. – Предложил Гамильтон.

- Точно! - Поддержала его Джулиет, энергично кивнув головой. – Вот, возьмите еще блинов. Мы еще нарастим на ваши кости немного мясца – вот увидите!

- Никому этого не удавалось сделать на протяжении всей моей жизни, - ответил Линкольн, - и поэтому я полагаю, что сия задача просто невыполнима. Однако, я не откажусь от нескольких блинов, поскольку они просто великолепны, и буду благодарен, если вы также передадите мне патоку.

- Полагаю, вы не будете возражать, мистер Линкольн, если я скажу, что с того самого дня, как вы начали работать, у вам не было ни одного выходного, - подал голос Гэбриель Гамильтон. – вы просто пребываете в растерянности, когда вам нечем заняться.

- О, у меня были выходные, как им не быть? – ответил Линкольн, с неожиданной яростью нанизывая на вилку кусок ветчины. – Мне потребовалось несколько лет, чтобы снова начать активную жизнь после того, как народ выгнал меня из Белого Дома. Я ничего не хотел делать, даже со своею женой, Господь, да упокоит ее душу, так чего уж говорить об окружавшем меня мире!

- Это не одно и то же. Совсем не одно и то же! – Вмешалась Джулиет Гамильтон прежде, чем ее муж успел открыть рот. – Никто не может упрекнуть вас в том, что вы пребывали тогда в подавленном состоянии. Вы делали все, что могли, но все это просто было зазря.

- Вы чрезвычайно добры к старику, - проговорил Линкольн.

Когда закончилась Война за Отделение, Джульетт Гамильтон было, наверное, лет десять – слишком мало, чтобы всерьез интересоваться тогдашней политикой. Озираясь на прошедшие события, Линкольн думал, что, когда независимость Конфедеративных Штатов стала свершившимся фактом, вся страна погрузилась в состояние, близкое к панике. Мэри изо всех сил старалась вытянуть его из состояния депрессии. Возможно, в конце концов, именно ей это и удалось. Тем не менее, именно в этот период свое жизни, он был, как никогда, близок к тому, чтобы поднять руку на жену.

- Вы, однако, ведете себя вовсе не как старик, мистер Линкольн, - заметил Гейб Гамильтон.

Это было проницательное замечание – проницательное настолько, чтобы заставить бывшего президента благодарно кивнуть головой. Большинство людей произнесли бы дежурную ложь: «Вы вовсе не стары, мистер Линкольн», даже не задумываясь над тем, насколько грубо звучала бы эта лесть.

- У нас в стране не так много людей и вдвое моложе вас, сэр, - продолжил Гамильтон, - у которых были бы настолько прогрессивные взгляды на то, что нужно труду в этой стране, чтобы его голос был услышан.

- Думаю, что я всегда считал, что неправильно, когда один человек говорит другому: «Ты выращивай хлеб в поте лица своего, а я его съем», - ответил Линкольн. – Это простой здравый смысл – кто бы ни придумал Сказку о маленькой красной курочке, был абсолютно прав.

К его удивлению, по щекам Джулиет покатились слезы.

- Это была любимая сказка Гарриет, - произнесла она, вытирая глаза уголком передника. – Она умерла от дифтерии в возрасте четырех лет, а другую дочку завести нам так и не удалось.

- В этом городе дифтерия – постоянное явление, - добавил Гейб Гамильтон с таким видом, как будто, думая о болезни, он мог подавить у себя в голове мысли об умершем ребенке. – Хотелось бы знать, что является ее причиной.

- Сочувствую вам. – Линкольн сам потерял своего младшего сына, Тэда, вскоре после поражения в Войне за Отделение. Одно горе, наслоившееся на другое, сделали боль практически невыносимой.

- Хотя мы же вовсе не об этом говорили, - произнесла Джульетт, снова настраивая себя на веселый лад. – Мы же говорим о ваших выходных, а теперь как раз время для выходных после такой долгой и трудной работы.

- Ну, вот они у меня и появились, - ответил Линкольн. – Не то, чтобы я слишком желал их, но, тем не менее… Вы, наконец-то, сможете меня посадить на маленький поезд до Большого Соленого Озера, которое действительно необычайное место, если способно удержать на поверхности мои старые кости, что я уже проверил. В любой другой уважающей себя воде я сразу камнем иду на дно.

- Все в Юте шиворот-навыворот, - заметил Гейб, на что Линкольн только кивнул головой.

- Полагаю, - сказал он, - что сказав «а», мормоны теперь должны сказать и «б» - объявить о своем выходе из Союза, если именно этого они хотели, когда перерезали все связи с остальной страной.

- Я тоже такого же мнения, - ответил на это Гамильтон. – Может быть, у них на это в решающий момент не хватило духу?

- Даже после того краткого знакомства с мормонами, коим обладаю я, я бы сказал, что у них хватит духу почти на все, - ответил Линкольн. – Вы заметили в «Пчеле» объявление о бале, который будет дан завтра вечером в Соушел-Холле? Десять долларов с джентльмена и одной жены, при этом за каждую последующую жену - по два доллара с головы.

Вопрос полигамии занимал его внимание не в меньшей степени, чем у гоев Юты.

- Подобные события были гораздо более обыденным явлением во времена Бригэма Янга, нежели сейчас, - заметил Гамильтон. – И цена довольно высока, заметьте. Полагаю, что они собирают деньги на ружья и адвокатов, а, может, на то и другое – сразу. Не думаю, что они вот так возьмут – и отделятся – нет, не сейчас: они слишком долго ждали. Если я хоть что-то понимаю в Джоне Тейлоре, он пытается сделать так, чтобы Юту приняли в Союз на его условиях – он пообещает, что флаг будет продолжать развеваться над Ютой, если Вашингтон оставит в покое вопрос с полигамией и даст ему возможность не допускать в штат гоев, чтобы те никогда не смогли бы задавить здесь мормонов голосами. Можно сказать так: Соединенных Штатах, но не одни из них.

- То есть вы хотите сказать, что они хотят использовать законы для недопущения на свою территорию некоторых категорий белых, подобные тем законам, каковые сейчас используют некоторые штаты, чтобы не допустить на свою территорию негров, – проговорил Линкольн. – О, меня так и подмывает поддержать их усилия в этом направлении лишь по той простой причине, чтобы увидеть тот момент, когда окончательно рухнет целый пласт законодательства, который давно изжил себя.

- Но я только делаю предположения, видите ли, - ответил на это Гамильтон. – А хотите, я свожу вас на воскресную службу в Табернакль, чтобы послушать, что говорят вожди мормонов своей пастве?

- Было бы чрезвычайно интересно послушать это, да и увидеть – тоже. - Ответил Линкольн. – А насколько терпимы они к тому, что гои посещают их службу? Мы можем сделать этого без излишнего шума?

- Нет абсолютно никакого повода для беспокойства, - заверил его Гейб. – В Табернакль может заходить кто угодно: они полагают, что некоторые из тех, кто посещает их службу, в конце-концов обратятся в их веру, и здесь они не так уж неправы. Вот когда будет построен Храм, он будет считаться священной землей, и, как я слышал, тогда гоям доступ внутрь него будет закрыт.

- Ну, если вы уверены, что все будет хорошо - тогда, - сказал Линкольн, - мне бы не хотелось отвлекать вас от ваших богослужений.

- О, вам вовсе не стоит беспокоиться об этом, - заверила его Джулиетт. – У них служба до двух часов пополудни не начнется – это для того, чтобы дать возможность приехать на нее людям с ферм и маленьких городков в округе.

- Так что у нас все получится, - заявил Гейб Гамильтон таким решительным тоном, словно он был главой железнодорожной компании, объявляющим о более высоких тарифах на перевозки.

На том и порешили. Линкольн провел воскресное утро за чтением «Путешествия пилигрима», и хотя он верил в Бога и считал себя христианином, его разочаровывало огромное количество проповедников, которые бездумно и безропотно принимали данность бытия, лишь бы регулярно посещать церковь. Путешествие сквозь дикость мира вместе с Баньяном41 устраивало его много больше: ведь он в полной мере познал, что такое долина Унижения, и много раз ему приходилось прилагать усилия, чтобы выбраться из трясины под названием Отчаяние.

Гейб и Джулиетт вернулись из церкви не задолго до полудня, и вместе с Линкольном перекусили сметанным на скорую руку обедом, который состоял из хлеба и колбасы, запитых кофе. После того, как с обедом было покончено, Гейб задал вопрос:

- Вы готовы, сэр?

- Полагаю, что да, - ответил Линкольн. – А нам обязательно выходить так рано?

Вскоре, однако, он понял причину подобной спешки. Как Джульетт и говорила, люди на службу в Солт-Лейк-Сити прибывали со всей округи. Да и самих горожан были толпы. Улицы вокруг Темпл-Сквер были заполонены экипажами, фургонами, лошадьми, мулами и толпами народу. Гамильтоны вынуждены были привязать свою коляску в нескольких кварталах от площади, а потом в компании с Линкольном, им пришлось медленно продвигаться по направлению к Табернаклю. В большинстве городов Линкольн бы всерьез обеспокоился, что приходится оставлять лошадь и экипаж так далеко от места назначения, но Солт-Лейк-Сити, с его крайне низким уровнем преступности, казался местом, населенным исключительно законопослушными людьми.

Рост Линкольна и его узнаваемое лицо заставляли одних людей останавливаться и глазеть на него в то время, как другие отходили в сторону, освобождая тем самым ему и его спутникам дорогу между гранитными блоками, которые скоро станут стенами Храма. Общим итогом всего этого стало то, что он, Гейб и Джульетт добрались до Табернакля примерно с той же скоростью, с какой они добрались бы до него, будь он неприметным и неузнаваемым гражданином.

Снаружи Табернакль выглядел внушительно, а внутри его единый огромный зал под выбеленным сводчатым куполом, который был украшен живыми и бумажными цветами, просто потрясал всяческое воображение.

- Можно собрать всех людей, кои присутствовали в обоих залах, где меня номинировали президентом, и они все равно потерялись бы среди здешнего собрания, - заметил Линкольн. – В любом случае, сколько людей может вместить это место?

- Двенадцать-тринадцать тысяч – где-то так, - ответил Гейб Гамильтон.

Женщины преобладали в центре храма, в то время, как мужчины составляли большинство в боковых приделах. Гамильтон повел свою жену и Линкольна на верхнюю галерею, а не в сам зал, объяснив это так:

- Если вы хотите, мы можем сесть в передних рядах, но тогда они будут нацеливать некоторые из своих проповедей прямо на нас.

- Спасибо, но я имел в достатке нацеленных на меня проповедей, - ответил на это Линкольн, в ответ на что Гамильтон ухмыльнулся.

- Если не возражаете, - продолжил Линкольн, - то давайте найдем одно место у прохода, чтобы я мог вытянуть эти свои длинные ноги.

Усевшись, наконец, на место, он с живым любопытством стал оглядываться вокруг. Табернакль, казалось, впитывал в себя все новых и новых людей так же охотно, как сухое полотенце впитывает в себя воду. Многие входящие останавливались для того, чтобы испить воды из громадного бака у одной из дверей, пользуясь оловянными кружками, специально предусмотренными для этой цели.

В передней части Табернакля были расположены хоры, причем члены церковного хора между собой не перемешивались – мужчины сидели с одной стороны, а женщины – с другой. Когда заиграл большой орган, Гейб Гамильтон вынул из кармана свои часы.

- Значит, ровно два часа, - произнес он, подводя свой хронометр.

Распорядитель из мирян в костюме с просторным пиджаком объявил гимн. Он стоял достаточно далеко, но Линкольн прекрасно слышал его – акустика в зале была великолепной. Он уже приготовился к тому, чтобы добавить свой голос к голосам людей, окружавших его, но, как оказалось, прихожане не пели – пел только хор. До этого он уже слышал, что здешний хор настолько великолепен, что его можно единожды услышать и умереть от счастья. Однако, он такого бы не сказал. «Хор хороший, но ничего выдающегося» - таков был его мысленный вердикт. А вот орган, аккомпанирующий хору, был чем-то особенным: мощь инструмента поражала, игра была поистине потрясающей – да, пожалуй, такого он не слышал нигде.

Гимн следовал за гимном – и все это исполнялось хором в сопровождении великолепного органа. Когда, наконец, песнопения завершились, другой священник из мирян – в повседневной жизни, деловой человек, судя по его костюму – начал зачитывать долгую молитву. Множество ссылок, взятых, очевидно из Книги мормона, были Линкольну незнакомы, но моральный фон молитвы был бы вполне уместен для любой церкви, которую он посещал.

За молитвой последовал в исполнении хора еще один гимн – этот был дольше, чем любой из гимнов, которые пелись хором до данного момента, и пока он продолжался, восемь епископов церкви разрезали на мелкие кусочки для причастия уже нарезанные ломтями буханки хлеба. Служки забирали подносы с уже нарезанными кусочками и разносили их среди прихожан.

Пока они занимались этим делом, место за кафедрой занял пожилой мужчина. Линкольн не узнал его – слишком велико было расстояние между ним и кафедрой, - но сразу же подобрался, когда мужчина начал говорить: он узнал голос Джона Тейлора.

- Мне бы хотелось прочесть вам несколько стихов из главы двадцать первой Книги Откровения, а также поговорить о них с вами, - начал Тейлор. – Святой Иоанн Богослов начинает главу так: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего»42.

Друзья мои, братья, разве не имеем мы здесь Новый Иерусалим? Разве не прошли мы испытания в горниле гонений, разве не закалились мы в нем?

Линкольну подобная металлургическая метафора показалась интересной, но он не смог подольше задержаться на ней, ибо Тейлор продолжал:

- Разве не даровал Господь нам эту землю, Новый Иерусалим, для того, чтобы мы пользовались ею и обустроили ее в соответствии с нашими и Его желаниями? Разве не принесли мы богатые дары в нашу Дезерет, которая была пустынна, когда мы пришли в нее?

Во многих церквах конгрегация уже разразилась утвердительными криками и восклицаниями, здесь же прихожане сидели тихо, по мере того, как разносчики хлебных ломтиков для причастия продвигались далее по залу, ряд за рядом. Президент Тейлор продолжал:

- Под первым небом и первой землей, Иоанн, как я полагаю, подразумевает требования, доныне навязываемые нам правительством Соединенных Штатов, требования, которые нарушают свободу вероисповедания, гарантированную первой поправкой к Конституции. Эти нарушения нашей свободы более не будут стоять на нашем пути, ибо сейчас мы вступаем под новое небо, на новую землю. Море слез, что было нашей юдолью, миновало – его больше нет, как четко указывает Иоанн.

Под новым небом и на новой земле, которую мы создаем, мы будем невозбранно отправлять наши богослужения и вести ту жизнь, кою мы считаем лучшей и приемлемой для нас, и ни у кого не будет власти, чтобы как-либо ограничить наши права. Ибо сейчас Соединенные Штаты сами встречают свой апокалипсис, и коли не захотят они относиться к нам, как мы того заслуживаем, то пусть будут брошены они старому змею, имя которому дьявол и сатана, искуситель мира. Вашингтон подвергнут бомбардировке. Пал, пал Вавилон, город великий43.

Линкольн повернулся к Гейбу Гамильтону.

- Похоже, вы были правы, - прошептал он.

- Да, похоже на то, - согласился активист. – Скажу вам правду, сэр: я был бы очень рад, будь я неправ.

Разносчикам хлебных ломтиков потребовалось достаточно много времени, чтобы добраться до галереи. Когда же они, наконец, добрались до ряда, где сидел Линкольн, он прошел мимо подноса, не взяв ломтика. Он не хотел участвовать в том причащении, которое происходило в Табернакле.

Джордж Кастер выпрямился на своем сиденье, когда состав с пыхтением начал тормозить к западу от небольшого местечка под названием Уосач, штат Юта. Шелковистый атлас обивки и мягкие подушки сидений требовали значительных усилий воли от того, кто желал сидеть, выпрямив свой корпус в струнку: старшие офицеры наспех набранной армии Джона Поупа ехали с комфортом в пульмановском вагоне класса «люкс» в то время, как солдаты, которыми они командовали, были упакованы, как сельди в бочку, в тесных и изношенных вагонах, реквизированных для армейских нужд у поездов для перевозки эмигрантов.

- Не позволишь ли мне взглянуть на карту, Том? – Сказа Кастер.

Его брат, сидевший рядом, передал ему сложенную карту. Он развернул ее, провел пальцем вдоль уже проделанного маршрута и крякнул:

- Следующая остановка – Касл-Рок, а затем будет мост через Экоу-крик.

- Правильней сказать: возможно, будет. – Отозвался Том Кастер. – Следующей остановкой будет то место, где мормоны перекрыли дорогу.

В его голосе чувствовалось трепетное желание вступить в схватку – даже если эта схватка будет с гражданами его собственной страны.

Как только состав полностью остановился, бригадный генерал Джон Поуп поднялся со своего сиденья и обратился к своим офицерам в своей привычной напыщенной манере:

- Джентльмены, мы сейчас имеем честь и возможность вернуть непокорную Территорию Юта в лоно Соединенных Штатов Америки. Предлагаю сейчас нам сойти с поезда, чтобы изучить тот ущерб, который вандалы-мормоны причинили железнодорожным путям в их незаконной и предосудительной попытке отделиться от нашей великой страны.

- Эти проклятые мормоны дадут нам честь и возможность немножко пострелять в них, если они решат, что им наплевать на верность нашей стране, - прошептал Том Кастер на ухо своему брату. Он же оказался одним из первых офицеров, которые поднялись со своих сидений и поспешили к выходу из вагона.

Джордж Кастер от брата не отставал. В пульмановском вагоне было жарко душно и тесно; спертый воздух был настолько насыщен табачным дымом, что Кастеру самому не требовалось, наверное, его сигары. Снаружи было жарко и сухо: серые скалы смешивались с коричневым ландшафтом, усеянным бледными вкраплениями. В воздухе витал пряный аромат полыни, от чего во рту чувствовалась горечь.

Полковник Джон Дуэйн, командир инженерного подразделения, приданного войскам Поупа, прошелся вдоль путей до того самого места, где они обрывались. Кастер проследовал за ним. Оба мужчины знали друг друга уже долгое время – оба служили в штабе Макклеллана во время Войны за Отделение. Дуэйн тогда был худосочным мужчиной, похожим на университетского профессора – впрочем, он с тех пор изменился не особо. Единственным отличием его нынешнего от того, двадцатилетней давности, которое подметил Кастер, было то, что седина тронула его усы, и волосы на висках. Полковник несколько минут всматривался в сторону запада, а затем с восхищением профессионала проговорил:

- Ну-ну. Они уж точно ничего не делают наполовину.

- Верно подмечено, - согласился Кастер.

Примерно в ста ярдах на запад от того места, где остановился локомотив, железная дорога «Юнион Пасифик» просто перестала существовать. Рельс не было. Шпал тоже. А для того, чтобы ни у кого не возникло сомнения в том, что мормоны действительно не хотят, чтобы кто-либо мог проехать через Юту, они вырыли в железнодорожной насыпи целую серию глубоких канав, чтобы максимально затруднить восстановительные работы.

Для того, чтобы лично оценить масштабы нанесенного ущерба, к офицерам подошел Джон Поуп.

- Они за это заплатят, - выдавил он из себя. – Все до последнего пенни.

Сказав это, он зашагал на запад параллельно тому, что некогда было полотном железной дороги.

- Куда вы, сэр? – Позвал его Кастер.

- Я хочу найти мормонов, - ответил генерал Поуп. – Я собираюсь сказать первому встретившемуся мне, что если я раз встречу на своем пути разрушенную железную дорогу, они ответят за это своими головами, они и их лидеры. – После этих слов, он повернулся к офицерам спиной и заковылял прочь. Никто и никогда не сомневался в его храбрости – даже в штабе Макклеллана.

Кастер бросил взгляд через плечо. Его брат и другие полковые офицеры уже занялись выгрузкой лошадей и людей с поезда та подготовкой их к тому, что ждало их впереди. Вообще-то, он и сам должен был быть там и руководить работами, но его привлекала опасность. Как и шанс произвести впечатление на своего командира.

- Я пойду с вами, сэр! – Воскликнул он и поспешил вслед за Поупом.

Пот ручьями тек по лицу, а когда он поднял руку, чтоб отереть от пота глаза, рука скользнула по коже лба, словно тот был намылен. Он кивнул головой самому себе – в пыли, конечно же, содержалось много щелочи.

Как только Кастер поравнялся с Поупом, тот бросил на него мимолетный взгляд

- На миру и смерть красна, так, полковник? – Проговорил он, обходя еще одну канаву.

- Прекрасный денек, чтобы прогуляться, - пожав плечами, ответил Кастер.

Мормоны вполне могли расположить где-то среди этого усеянного валунами ландшафта снайперов, но Кастер не смотрел по сторонам. Если расположили – значит, так оно и будет. Кастер и Поуп брели вперед с таким видом, как будто они находились посреди Центрального парка в Нью-Йорке.

Указав вперед, в направлении небольшой группки обветшалых построек, Кастер произнес:

- Полагаю, это и есть Касл-Рок.

- Полагаю, что вы правы, - отозвался Поуп. – Если нам вообще улыбнется удача, то мы найдем там кого-нибудь из мормонских заправил, и если они не ожидают моего прибытия или прибытия кого-нибудь подобного мне, то тогда мои представления об этом мире полностью ошибочны.

В свое время его представления о Ли и Джексоне оказались полностью ошибочны, но насчет мормонов он не ошибся ни на йоту. Из Касл-Рока навстречу ним вышла под белым флагом небольшая группка людей. Поуп остановился и стал ожидать их приближения. Волей-неволей, Кастеру пришлось остановиться тоже. Помимо человека, несшего флаг, в группе было несколько крепких на вид молодых парней, сжимавших в руках «винчестеры» и старик, чья косматая, выбеленная сединой борода закрывала половину его груди.

Этот древний старик выступил вперед остальных и подошел к Поупу и Кастеру. Кивнув головой обоим, он представился:

- Джентльмены, меня зовут Орсон Пратт , и я один из апостолов Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. Я могу вести с вами переговоры.

- Я – бригадный генерал Джон Поуп, армия Соединенных Штатов, мистер Пратт, - ответил Поуп, не предложив рукопожатия. – Рядом со мной – полковник Кастер из 5-го кавалерийского полка. Президент Блейн назначил меня военным губернатором Территории Юта и приказал мне восстановить порядок и полное соблюдение всех законов Соединенных Штатов на данной Территории. Это именно то, что я намереваюсь сделать, и это именно то, что я сделаю. -

Он указал на поезд рукой. – Я имею под своим командованием войска, по моему мнению, достаточные для того, чтобы обеспечить вашу покорность, а при нужде я могу вызвать войска еще.

Один из вооруженных молодых мормонов проговорил:

- Если они попытаются это сделать, то они пожалеют.

- вы еще более пожалеете, если встанете на нашем пути, - рявкнул Кастер, в котором вскипела кровь от таких наглых слов. Поуп на это лишь кивнул головой, как будто Кастер просто раньше него сказать успел те же слова, которые собирался произнести и он.

Орсон Пратт поднял вверх руку.

- Я предпочел бы вести переговоры, а не ссориться. – Его лицо с тяжеловесными чертами посуровело. – Тем не менее, я хочу отметить, что ваше высокомерное поведение, генерал, и есть тем симптомом предвзятого отношения к нам со стороны правительства Соединенных Штатов, которое вынудило нас встать на этот путь.

- Подчинение законам Соединенных Штатов не обсуждается, - ответил Поуп. – Как военный губернатор территории, которая считается находящейся в состоянии мятежа против власти Соединенных Штатов, я имею полномочия намного более широкие, чем у какого-либо представителя гражданского правительства. Чем меньшее этих полномочий вы заставите меня применить, тем лучше будет для вас и ваших людей. Помните о том, что на востоке огромное количество людей будет только радо тому, что вы будете стерты с лица земли.

Лицо Пратта потемнело от гнева.

- Мы не бессильны, генерал, и если вы хотите заставить нас силою оружия…

- Мы именно это и сделаем! – Заявил Поуп. – Вы не имеете ни малейшего представления о том, против чего вы идете, мистер Пратт. Все это не будет войной партизан против стрелков. У нас есть сила, чтобы разгромить любое ваше войско, стереть в пыль ваши городки, и мы сделаем это, лишь только нас спровоцируют на такое.

- У-у, как грозится! – Насмешливым голосом проговорил один из телохранителей апостола.

Поуп повернулся на каблуках.

- Пойдемте со мной, - бросил он. – Даю вам слово, что вам будет дозволено вернуться сюда, когда вам будет угодно. Поскольку – вижу – вы считаете, что я лгу относительно сил, находящихся в моем распоряжении, я чувствую себя обязанным вывести вас из заблуждений, в плену коих вы изволите находиться.

Генерал развернулся на каблуках и, даже не глянув через плечо, чтобы посмотреть, следуют ли за ним, направился назад, к поезду. Кастер поспешил вслед за ним. Напыщенность Поупа имела свои положительные стороны. Пратт и сопровождающие его люди потянулись вслед, как будто генерал точно знал, что так оно и будет.

Со своей стороны, Кастер, будь он на месте предводителя мормонов, которые решили оказать сопротивление Соединенным Штатам, атаковал бы поезд с войсками сразу же из всех видов оружия, имеющегося в его арсенале, как только тот оказался бы в пределах его досягаемости. И то, что мормоны этого не сделало, утвердило его во мнении, что они трусы, причем трусы с нечистой совестью. Мысль о том, что они могли беспокоиться о последствиях такого опрометчивого нападения, даже не пришла ему в голову, поскольку он и сам редко заботился о последствиях.

Сейчас же возможности совершить такое нападение уже не было. Пехотинцы и кавалерия Кастера уже сформировали защитный периметр. Пешие солдаты с упорством, достойным похвалы, вгрызалась в каменистую почву, занятые рытьем стрелковых ячеек. У некоторых из них были шпателеобразные штыки, которые могли также использоваться, как шанцевый инструмент. Другие же пользовались обычными штыками и теми инструментами, которые у них оказались под рукой.

Из товарных вагонов выгрузили артиллерийскую батарею. Казнозарядные полевые орудия выстроились в линию, развернутую на юг. Солнечный свет сверкал на блестящей стали их стволов. Рядом с батарее были установлены две картечницы Гатлинга, приданные полку Кастера. Сержанты Бакли и Нойфельд и их расчеты, как выглядело со стороны, были в полной готовности.

Однако, Орсона Пратта оказалось трудно удивить.

- Я знал, что вы привели сюда солдат, генерал. – Едким голосом произнес он. - Стоило ли мне для этого пройти весь путь сюда под жарким солнцем?

Поуп оставался невозмутим.

- Не видя современное оружие в действии, нельзя получить точного представление о его разрушительной силе. Вы говорите о том, что готовы остановить наше продвижение к Солт-Лейк-Сити. Возможно, на самом деле, вы меньше готовы, чем вы наивно полагаете.

Он возвысил голос, отдавая приказание артиллеристам.

- Орудия, азимут: строго на юг, дистанция: три тысячи ярдов, по шесть снарядов.

Солдаты в форме с красным кантом и красными же шевронами сноровисто принялись за дело. В течение двух минут каждое из орудий совершило полдюжины выстрелов. В воздух поднялись клубы удушливого порохового дыма. Но дым не помешал Кастеру увидеть, как три дюжины снарядов врезались в склон пустынного холма почти в двух милях от него, взметнув в воздух фонтаны песка и столбы дыма – при этом все они легли поразительно кучно. Поуп явно подобрал для демонстрации своих лучших артиллеристов. Кастер надеялся, что зрелище произведет впечатление на Орсона Пратта. И надеялся не напрасно. Артиллерия в войнах с индейцами играла практически незаметную роль, но с времен Войны за Отделение артиллерийское искусство шагнуло далеко вперед.

После того, как орудия замолчали, генерал Поуп произнес:

- Это ни в коем случае не предельная дальность их стрельбы. Я уже бы мог отсюда подвергнуть бомбардировке Касл-Рок. И если мне придется с боем пробиваться к Солт-Лейк-Сити, я буду обстреливать его с таких дистанций, с которых у вас возможности ответить мне не будет.

Вид у Пратта был такой, как будто он только что разбил тухлое яйцо.

- Это нецивилизованный способ ведения войны, сэр, - промолвил он.

- А также чертовски эффективный способ войны, - отозвался Поуп. – Мне поручено призвать Юту к порядку любыми средствами, кои окажутся для этого необходимы. Президенту Блейну нужны результаты, а то, какими методами они будут достигнуты, его не беспокоит. И никого за пределами Юты методы также беспокоить не будут.

От этих слов мормонский апостол еще более погрустнел. В разговор вступил более разговорчивый из двух телохранителей:

- У вас с вашими пушками не получится уничтожить все. А что станется, если мы сойдемся с вами в бою, лицо к лицу?

- Я надеялся, что кто-нибудь задаст мне этот вопрос, - сказал Поуп со зловещей улыбкой на лице.

Он оборотился к Кастеру и отвесил ему полупоклон. – Полковник, Гатлинги находятся под вашей командой, не будете ли так любезны?

- С удовольствием, сэр, - ответил Кастер и отдал честь. – Двух обойм на орудие хватит?

Джон Поуп утвердительно кивнул головой, и Кастер прокричал:

- Солдаты – те, которые находятся перед Гатлингами, освободите зону стрельбы!

Одетые в запыленные синие мундиры пехотинцы не заставили себя ждать, и поспешно оставили окопы и траншеи, которые они вырыли для себя. Кастер кивнул головой командирам расчетов Гатлингов.

- Сержанты, две обоймы на орудие, пожалуйста.

Бакли и Нойфельд выкрикнули приказы. Их расчеты были хоть немногочисленны, но натренированы и уверенны в себе. Когда сержанты начали вращать рукоятки, стволы завертелись, выплевывая пули с той же потрясающей скоростью, которая так восхитила Кастера во время боя в Индейской Территории. Паузы, во время которых отстрелянные обоймы заменялись новыми, были практически незаметны.

Тишина, наступившая вслед за тем, как последняя картечница расстреляла вторую обойму, казалось, звенела. И в эту звенящую тишину Кастер уронил слова, обращенные к вооруженному «винчестером» телохранителю апостола:

- Если захочешь броситься в атаку на эти штуки, сынок, прежде всего позаботься о том, что ты попрощался с мамочкой и своими женами.

Джон Поуп кивнул Орсону Пратту вроде бы даже с дружеским участием:

- Как видите, мы полностью готовы к тому, чтобы сломить какое угодно сопротивление, кое ваши люди могут опрометчиво оказать нам, и для этого в нашем распоряжении есть абсолютно все средства.

Генерал не упомянул, что две картечницы Гатлинга, которые увидели в действии мормоны, были единственными, которыми он обладал. Он так искусно опустил этот момент, что Кастер даже обрадовался, что никогда не садился играть с ним в покер. Тем временем Поуп продолжал:

- Я должен получить ваш ответ сейчас, мистер Пратт – либо так, либо я начну боевые действия против ваших сил как только вы вернетесь к ним.

Даже борода не могла скрыть, как на лице Пратта заиграли желваки. Сейчас мормонский апостол выглядел в точности как рассерженный пророк. Он также, как понял Кастер - и от этого узнавания холодок пробежал по спине – очень сильно походил на Джона Брауна44, только старше и плотнее телосложением. Но в то время, как Джон Браун был абсолютно несгибаем, Пратта выдавали его глаза, все время пробегавшие по орудиям – а в особенности, по картечницам Гатлинга.

- Вы ставите тяжелые условия, генерал, - наконец произнес он, с трудом выдавливая из себя слова.

- Я здесь не для того, чтобы договариваться. – Поуп приосанился. – Я здесь затем, чтобы управлять. Вы либо мирно отдадите мне узурпированную власть и покорно примете те санкции, которые я сочту нужным наложить на ваших введенных в заблуждение людей, либо выберете все превратности войны. У вас есть только такой выбор.

- Вы превратите весь наш народ в заложников … - начал Пратт.

- Это вы превратили Соединенные Штаты Америки в заложника, - прервал его Поуп и вытащил из ножен саблю.

К удивлению Кастера, генерал нашел ей еще одно применение помимо театральных жестов или, скорее, еще одну разновидность театрального жеста: этой саблей он прочертил на земле вокруг Орсона Пратта круг.

- Как римляне ответили посланнику греческого царя: «говори да или нет, прежде, чем выйдешь из круга»45.

Пратт понял аллюзию. Он также понял, что у него, подобно Селевкидам, стоявшим перед мощью Рима, не было выбора.

- Я покоряюсь, сэр, - ответил он. – По принуждению, покоряюсь. Разрешите мне вернуться в Касл-Рок, откуда я отошлю президенту Тейлору телеграмму обо всем происшедшем. Господь, да будет судить вас за то, что вы сделаете в Юте, генерал Поуп.

- А также и президент, - ответил Поуп. – И я больше обеспокоен по поводу последнего.

Кастер хлопнул в ладоши.

- Очень хорошо, сэр! – Проговорил он.

Поуп улыбнулся ему. Лишний раз похвалить своего командира вряд было бы большой ошибкой.

Генерал Томас Джексон, мерил шагами приемную президента Лонгстрита, словно истосковавшийся по воле волк, заточенный в слишком тесной для него клетке. Гилберт Моксли Соррел, понаблюдав за ним несколько минут, проговорил:

- Пожалуйста, генерал, успокойтесь. Уверяю, что президент скоро вас примет.

- Без сомнения, без сомнения. - Джексон, однако, садиться не собирался и даже не замедлил своих шагов. – Я вообще здесь быть не должен. Я должен быть на фронте – мое место там.

- В том, что вас вызвали на совещание с главой государства, нет ничего оскорбительного, сэр, - заметил Соррел, - наоборот, это высокая честь, знак того, что президент полагается на вас и ваше мнение.

Насколько мог судить Джексон, Лонгстрит полагался лишь на мнение одного человека – себя самого, и мнение это, как полагал Джексон, страдало завышенной самооценкой. Главе же аппарата президента он ответил:

- Я не оскорблен, мистер Соррел – меня задерживают. Кто знает, что делают янки в то самое время, как я трачу свое время на бесполезные консультации?

Дверь кабинета Лонгстрита отворилась. Французский посланник, маленький, опрятно одетый человечек, похожий на аптекаря, шагнул за ее порог, отвесил поклон Джексону и поспешил прочь. Президент Лонгстрит появился в дверях вслед за ним.

- Полагаете, что я трачу ваше драгоценное время, так ведь? – Проговорил он.

- Безусловно, Ваше Превосходительство, - ответил Джексон: когда ему задавали прямой вопрос, он никогда не уклонялся от прямого же ответа.

Моксли Соррел, чья главная функция, по мнению Джексона, состояла как раз в том, чтобы ограждать президента Лонгстрита от всяческих неприятных моментов, в ужасе глянул на него.

Сам же Лонгстрит просто кивнул головой, словно и не ожидал ничего иного.

- Ну хорошо, проходите, генерал, и мы поговорим об этом.

- Слушаюсь, господин президент, - ответил Джексон – он мог быть упрямым, но он также прекрасно понимал, что президент Конфедеративных Штатов был его начальником. Оказавшись в кабинете Лонгстрита, он по своему обычаю, уселся, держа спину прямо, на стуле, не вполне подходящем для такой позы.

Лонгстрит взял ручку и указал ею на него, как будто ручка была штыком, примкнутым к стволу «тредегара».

- Я знаю, о чем вы думаете, - сказал президент. – А думаете вы о том, какая ужасная досада – иметь президента, который также знаком с солдатским ремеслом, а также о том, что будь я гражданским, я не был тем старым хреном, который вечно лезет не в свои дела.

- Ваше Превосходительство, если бы точно такие мысли не посещали вас необднократно по времена правления президента Дэвиса, я был бы крайне удивлен, - отпарировал Джексон.

- Туше! – Расхохотался Лонгстрит. – Видите, как повлиял на меня визит мсье Мелена, который состоялся перед вами?

И снова Джексон оказался прям до неприличия. – Мало что может повлиять на вас, господин президент, когда вы не желаете, чтобы на вас что-либо влияло.

Лонгстрит было хотел что-то сказать, но осекся. Положив на место ручку, сложил лодочкой руки.

- Видите ли, генерал, временами вы бываете пугающе проницательны, - заметил он. – Возможно, даже к лучшему, что вас никогда особо не интересовала политика.

- Для меня – к лучшему. Со всей определенностью, - согласился Джексон, - и у меня нет никакого сомнения в том, что это к лучшему и для всей нашей нации.

Лонгстрит преподнес ему сюрприз, решив высказаться откровенно (его вообще удивил сам факт откровенности со стороны Лонгстрита):

- Под своим первым утверждением вы подразумеваете, что предпочли бы, чтобы другие делали грязную работу, а вы таким образом не запятнаете свой высокоморальный облик. – Он поднял руку в выразительном жесте, свойственном только политику. – Ну, да ладно. Я всего лишь хочу сказать, что вы выражаете недовольство в мой адрес по причине абсолютно противоположной той, по какой мы – я и многие другие - были недовольны Джеффом Дэвисом.

Джексон осознал, что ему придется отыскать и при необходимости выкорчевать то, что может оказаться пятном лицемерия на его совести. Но это могло подождать. Долг прежде всего. Долг всегда прежде всего.

- Прошу прощения, господин президент, но я не вижу никаких отличий.

- Да? – В голосе президента Лонгстрита прозвучали нотки удивления. – Тогда разъясню вам на пальцах. Президент Дэвис вмешивался в то, как его командующие вели Войну за Отделение, поскольку считал себя лучшим генералом, чем они. Я же вмешиваюсь в то, как вы ведете эту войну, поскольку считаю себя лучшим политиком, чем вы.

- Не осмелюсь оспаривать ваши слова, несмотря на ваши намеки на обратное, прозвучавшие за несколько мгновений до этого, - ответил Джексон.

- Тогда все в порядке, - подытожил Лонгстрит. – Поверьте мне, генерал, я бы накладывал на вас много меньше ограничений, если бы мне не приходилось беспокоиться о том, чтобы наши союзники оставались довольны тем, как мы ведем войну.

- Это война, - просто ответил Джексон, - и мы должны вести ее так, чтобы как можно верней и быстрей сокрушить неприятеля.

- То, как верней сокрушить Соединенные Штаты и то, как быстрей сокрушить их могут оказаться не одним и тем же, - заметил Лонгстрит. – И это одна из причин, почему я приказал вам не атаковать Харперз-Ферри после того, как вы побили янки под Винчестером.

-Не понимаю, господин президент, - Джексон не знал, как лучше всего выразить то разочарование, которое почувствовал он, будучи вынужден прекратить наступление, которое, как он был уверен, стало бы успешным.

- Я знаю, что вы не понимаете. Именно поэтому я вызвал вас в Ричмонд, - Лонгстрит показал на карту, висевшую на стене. – Предположим, мы одержим блестящую победу в этой войне, да поможет нам Бог. Есть ли у нас хоть какая-либо надежда завоевать Соединенные Штаты?

Джексону для этого не требовалось смотреть на карту.

- Конечно же, нет, сэр!

- Хорошо, - удовлетворенно кивнул головой президент КША. – У нас есть первый пункт: какой-либо достигнутый нами успех должен непременно и неизбежно быть ограничен. В конец концов, в соседях мы имеем Соединенные Штаты, которые больше и сильнее нас. Он склонил голову вбок, ожидая ответа Джексона.

Тому не оставалось ничего делать, как только нехотя кивнуть в ответ. Президент продолжил свою речь, словно учитель, который ведет школяра через цепочку умозаключений в доказательстве геометрической теоремы:

- Из этого вытекает – не правда ли? – что мы должны быть достаточно мудры для того, чтобы сохранять и развивать наш союз с державами, чье вмешательство было необходимо для того, чтобы обеспечить нашу независимость поколение назад.

Подобно же школяру, который не понял доказательства теоремы, Джексон ответил на это:

- Я не вижу, как одно следует из другого.

- Я так и думал, и это еще одна причина, по которой я отозвал вас с фронта, - Лонгстрит, казалось хотел – даже страстно желал продемонстрировать длинную цепочку доказательства, раз уж короткая оказалась неэффективной. – Главным для того, чтобы вы поняли, генерал, есть то, что с точки зрения наших союзников мы ведем оборонительную войну. Это нам Соединенные Штаты объявили войну, а не наоборот. Это Соединенные Штаты первыми начали агрессивные действия против нас, послав свою кавалерию в Индейскую Территорию. И это дало нам право на ответные действия.

- Просто отбиваясь, войну не выиграешь, господин президент, - Джексон был так же непоколебим, как и каменная стена, давшая ему его прозвище.

- А мы не просто отбиваемся, - возразил Лонгстрит. – Генерал Стюарт нанес поражение янки в Территории Нью-Мексико, а наши рейды в Канзас очень эффективно расшатывают оборону США в этом регионе – тем более, что Соединенные Штаты откомандировали часть регулярных войск с этого участка фронта для того, чтобы подавить мормонов в Юте.

- А-а, мормоны, - Джексон наклонился вперед. – Мы имеем какое-то отношение к их…такому своевременному проявлению нелояльности?

Подковерные интриги и подстрекательство с целью посеять раздор в тылах янки были именно тем, чего он вполне мог ожидать от Лонгстрита.

- Я презираю мормонов, генерал и благодарю небеса за то, что у нас в Конфедерации их всего чуть, - сказал президент.

На мгновение Джексон подумал было, что Лонгстрит отрицает свое участие в провоцировании беспорядков в Территории Юта, а потом понял, что президент КША ничего подобного не заявлял. И понял также, что более подробного ответа он не получит. Ну и ладно, нет смысла заострять на этом внимание – поэтому он вернулся к обсуждаемой теме:

- Все, что мы сделали Соединенным Штатам – это пара незначительных уколов – так, комариные укусы. Нам нужно нанести по ним такие удары, чтобы они почувствовали на себе всю их тяжесть.

- Я не буду наносить по ним ударов, которые, по моему суждению, могут привести Британию и Францию к заключению, что мы используем их лишь как инструменты нашей экспансии, а не видим в них защитников наших законных прав, - ответил Лонгстрит. – Я не буду этого делать. И если груз войны станет от этого еще тяжелей – что ж, быть посему. Я твердо убежден в том, что в далекой перспективе мы только от этого выиграем.

Джексон встал.

- Если я не могу вести военные действия с максимальной эффективностью, Ваше Превосходительство, я надеюсь, что вы примете мою отставку.

- О Боже! Сядьте, Том и не будьте таким упрямым дураком! – С раздражением в голосе проговорил Лонгстрит.

Джексон оказался настолько удивлен этой вспышкой, что послушно сел назад на стул. Президент продолжил:

- Даже если мне придется связать вам руки, вы все равно будете мне нужны. Вы – лучший из тех, кто у меня есть. И именно потому, что я вынужден связать вам руки, данная истина проступает еще четче. Ведь не мне одному вы нужны. Вы нужны стране.

Теперь Джексон видел, почему Лонгстрит заслуживал право занимать покои первого лица государства – президент совершенно точно знал, на какие рычаги надавить, чтобы вернуть к послушанию строптивого генерала. Наверное, он также знал, на какие рычаги давить, чтобы поддерживать хорошее отношение Британии и Франции к Конфедеративным Штатам, и, возможно, это означало, что он правильно оценивал всю важность этого союза. И если так…

- Во имя нации, которой мы оба служим, я беру свои слова обратно, - твердо произнес Джексон.

За всю свою жизнь ему редко приходилось идти на попятный. А уж если возникала такая необходимость, он не колебался, как и в любом другом случае, требовавшем оперативных решений.

- Вы что-то сказали, генерал? – Лонгстрит поднес ладонь к уху. – Я старик уже и, наверное, становлюсь тугим на ухо, потому что я не расслышал ни слова.

Джексон при этих словах ухмыльнулся: Лонгстрит всегда был вкрадчивей, чем он с его прямотой, а также изворотливей, чем Джексон когда-либо хотел быть. Но именно он нашел выход из ситуации, из которой без посторонней помощи сам генерал при всем его упрямстве выбраться бы не смог. Нужно было воздать должное за это президенту.

- Ну, ладно, хорошо, - Джексон вернул долг тем, что продолжил разговор с точки расхождения, как будто фактически соглашался со сказанным. – Признавая, что мы не имеем надежды на то, чтобы завоевать Соединенные Штаты, как мы добьемся победы над ними?

- Продемонстрировав им, что у них нет надежды на то, чтобы завоевать нас, - ответил президент Лонгстрит. – То, как вы выбили их из Винчестера, было произведением высшего военного искусства, генерал. В конце концов, именно там мы победили в Войне за Отделение.

- Когда мы победили в Войне за Отделение, наши армии находились в Пенсильвании, - заметил Джексон.

- Верно, - согласился Лонгстрит, - но тогда мы были просто вынуждены вторгнуться на их территорию, ибо они к тому моменту создали несколько плацдармов на нашей территории: вдоль побережья Каролины, в Вирджинии и на западе. Сейчас же не тот случай. Наш флот способен намного лучше защитить наши берега, чем тогда, и нам помогут в этом наши союзники. Мы прочно контролируем наш берег Потомака, и мы покарали Вашингтон за наглость Соединенных Штатов, а Кентукки и граница по реке Огайо теперь наши, и эту границу мы обрели силой оружия в прошлой войне. Соединенные Штаты не обладают инициативой и никогда ее не перехватят.

- Трудно быть в этом уверенным, пока мы только обороняемся, - проговорил Джексон.

Лонгстрит пожал своими широкими плечами.

- Тактика применения современного оружия тяготеет к обороне, по крайней мере, на суше. Видев современный бой своими глазами, разве вы можете отрицать это?

- Нет, сэр, - ответил Джексон. – Сейчас стало трудной взломать крепкую оборону, чем это было в Войну за Отделение, а ведь и тогда это было не просто. Как сказано в моем письменном рапорте, всего один лишь полк янки в траншеях мужественно держал оборону против моей бригады к югу от Керстауна, хотя потом и был разбит превосходящими силами.

- Вот и хорошо, - проговорил Лонгстрит, как будто все уже было улажено. – разве не выгодно для нас бить по янки там, где у нас и наших союзников есть силы, как в случае с недавними бомбардировками городов США на Великих Озерах, в то же время давая янки биться головой о стену в тех местах, где они наступают?

- Но все дело в том… - Джексон понял, что не может сопротивляться воле президента Конфедеративных Штатов с помощью всего, связанного с логическим аргументированием, поэтому его аргумент был более эмоциональным. – Все дело в том, Ваше Превосходительство, что я сам хочу хорошенько всыпать им.

- Это не будет чем-то невозможным, даже в обороне, - Лонгстрит снова взглянул на карту. – Как вы вне всякого сомнения знаете, они, как оказывается, накапливают войска в Индиане напротив Луисвилла. Как вы отнесетесь к тому, если я пошлю вас в Кентукки командовать обороной города?

Джексон понял, что Лонгстрит предлагает ему взятку. Если он примет предложение президента, то он в значительной степени утратит возможность выражать свое несогласие с нынешней политикой Конфедерации – тем более, что он сам станет инструментом претворения этой политики в жизнь. Лонгстрит был хитроумным человеком, но не настолько хитроумным, чтобы скрыть от Джексона то, чего он этим маневром добивается. Но даже понимая то, чего добивается Лонгстрит, Джексон не мог устоять перед искушением, которое заключалось в предложении. Наклонившись вперед на своем стуле, он сказал:

- Слушаюсь, господин президент.

Майор Горацио Селлерс наведался к Джебу Стюарту в то самое время, когда генерал, командующий Трансмиссисипским военным округом, был поглощен не военным, но от этого не менее важным занятием – а именно проверял, не заползли ли ночью в его сапоги скорпионы. Закончив с проверкой, Стюарт поинтересовался:

- И чем могу быть полезен вам, майор, этим утром?

Грубые черты Селлерса не слишком были приспособлены для того, чтобы отображать на его лице радость даже при лучших обстоятельствах, а скачки вдоль границы между Сонорой и Территорией Нью-Мексико вряд ли можно было назвать таковыми, то Стюарт заподозрил, что его адъютанта вряд ли можно обвинить в хмуром выражении лица.

- Сэр, насколько мы вообще можем доверять этим чертям апачам? – Задал свой вопрос Селлерс. – Меня не покидает чувство, что одним прекрасным утром мы проснемся с перерезанными глотками, если вы понимаете, о чем это я.

- Могу понять, - ответил Стюарт, - и понимаю. Но прежде, чем я отвечу на ваш вопрос, разрешите мне задать вам сначала несколько своих.

Поскольку он был генералом, то майору ничего не оставалось делать, как согласно кивнуть головой.

- Так вот, - начал Стюарт, - разве эти черти апачи не суть наши лучшие проводники и разведчики из всех находящихся в нашем распоряжении, так или не так?

- Так, сэр, - согласился Селлерс. – Вне всякого сомнения. Они знают каждый кактус в этой проклятой пустыне по имени. Они знают, где сейчас находятся янки, где они были, и где они окажутся послезавтра. Если бы я сам тому не был свидетелем множество раз, я бы просто в это не поверил. Это так же поразительно, как и то, что вытворяют в Новом Орлеане эти негритянские гри-гри, колдуньи Вуду.

- Если бы Джеронимо узнал об этом, он бы был тебе благодарен. Насколько я смог уразуметь, он сам не в меньшей степени знахарь, чем вождь, - проговорил Стюарт. – Хотя, на самом деле ни то, ни это.

Прежде, чем продолжить свои наставления, генерал натянул на одну ногу проверенный на отсутствие скорпионов сапог.

- Эти черти апачи ненавидят как янки, так и мексиканцев?

- Всем сердцем надеюсь, что так оно и есть! – Воскликнул майор Селлерс. – И не могу сказать также, что я их за это осуждаю – особо, если взглянуть на вещи с их угла зрения. Единственная причина, по которой они никак не могут решить, кого им ненавидеть больше – это то, что и чертовы янки, и мексиканцы всегда делали все, что только могли, чтобы истребить их всех.

- Что означает, что у них есть прекрасные, солидные, я бы сказал, причины оставаться лояльными по отношению к Конфедеративным Штатам, ведь так, майор? – Спросил Стюарт.

- Раз уж вы излагаете все таким образом, то да, сэр, полагаю, что так, - ни выражение лица ни голос майора Селлерса, однако, никакой радости по этому поводу не выражали. – Единственная вещь, на которую я надеюсь – это что мы никогда не пожалеем о том, что доверились им.

Когда его адъютант произнес эти слова, Джеб Стюарт был как раз занят натягиванием второго сапога. Он так и замер с ногой застрявшей где-то посередине голенища. Его брови поползли вверх.

- Боже Всеблагий, майор, вы должны были сразу послать меня в дом для душевнобольных, если бы я доверял им хоть на йоту. Они так же опасны, как… как скорпионы. – Он наконец полностью натянул на ногу сапог. – Если бы они не были опасны, как такая горстка могла доставлять солдатам США и стольким мексиканцам столько неприятностей в течение столь продолжительного времени?

- Сэр? – На лице Селлерса появилось новое выражение –смущение. – В таком случае, почему мы раздали им всем «тредегары»?

- Чтобы они смогли стрелять из них по янки, конечно же, - ответил Стюарт. – И они будут этим заниматься. Как вы сами заметили, у них есть весьма веские причины для этого.

- Да, сэр, так точно, - проговорил майор Селлерс. – Но как только Сонора станет нашей окончательно, не появятся ли у них причины стрелять из них по нам?

- Надеюсь, что нет. Надеюсь, что как только мы обретем полный контроль над Сонорой, они отправятся стрелять в Нью-Мексико, когда им этого захочется, - ответил Стюарт. – Но пока я готов воспользоваться предоставленным случаем. Если они решат нападать на наши пути снабжения вместо того, чтобы сотрудничать с нами, жизнь перестанет быть скучной гораздо быстрее, чем мы того хотим, так ведь?

Он наблюдал за тем, как Селлерс обдумывает его ответ. Он видел нерадостное выражение на лице Селлерса, пока тот приходил к такому очевидному выводу.

- Сэр, нам нужна эта железная дорога от Эль-Пасо, наконец, проговорил его адъютант.

- Да, нужна, - ответил Стюарт. – К сожалению, она еще не построена. Если к тому времени, когда она будет достроена, война с Соединенными Штатами еще не будет окончена, все может оказаться гораздо хуже, чем я надеюсь. Как только война закончится, и железная дорога будет закончена, я полагаю, мы сможем справится с любой неприятностью, которую могут доставить несколько сотен краснокожих. До тех пор мы будем использовать их так, как нам будет выгодно. А поскольку это выгодно и им, то я не вижу причин, по которым им нужно пока отказываться от нашей поддержки.

Лицо его адъютанта просияло.

- Тогда все в порядке, - проговорил с облегчением в голосе майор Селлерс. – Пока вы считаете их лишь орудием в наших руках, а не настоящими союзниками, все замечательно. В конце концов, сэр, они же ведь не белые люди.

- Нет, не белые, - согласился Стюарт. – Но даже если таковыми являемся мы, это не помешает нашим союзничкам использовать нас как орудие в борьбе против США. В конце концов, мы ведь не европейцы.

Горацио Селлерс пропустил иронию мимо ушей. Он был дотошным человеком, что делало из него чертовски хорошего адъютанта, но у него возникали трудности, когда приходилось вписывать детали в бо́льшую картинку. Некоторые адъютанты использовали свое положение рядом с высокопоставленными офицерами, чтобы самим подняться по служебной лестнице, но Селлерс рисковал остаться майором до самой отставки, если, конечно, он до нее доживет.

«Каждый человек хорош в чем-то и хорош для чего-то», - подумал Стюарт. Без майора Селлерса, разбросанная на огромном пространстве конфедератская армия, что действовала у американской границы, оказалась бы намного менее эффективной, чем была сейчас. Без него и сам Стюарт пропустил мимо своего внимания большое количество вещей, которыми следовало бы озаботиться - причем некоторые из них могли оказаться важными. А если Горацио Селлерс не думал, что что-то стоило его внимания, то оно действительно не стоило внимания.

Стюарт откинул в сторону клапан палатки и вышел наружу. День был яркий, безоблачный и жаркий.

Стюарту подумалось, что он мог бы любоваться пейзажем целую вечность. Невдалеке, казалось, мерцала вода. Он, однако, предупредил своих людей о миражах. Рядом пронеслась кукушка-подорожник с хвостом рогатой жабы, высовывавшемся из ее клюва. Птица бросила на Стюарта настороженный взгляд, как будто боялась, что он может отобрать у нее ее завтрак. Но он просто неподвижно стоял, поэтому птица убежала в поисках укромного местечка, где бы она могла бы спокойно поесть.

Подошли Джеронимо е его сын, который переводил для него.

- Добрый день, генерал, - поприветствовал его юноша, которого звали Чаппо.

Его акцент очень сильно походил на новоанглийский, и Стюарт не знал, накладывали ли на его речь свой отпечаток звуки языка апачей, или Чаппо выучился языку от кого-то из северо-восточной части Соединенных Штатов. В любом случае, он находил ситуацию забавной. Забавным он также находил вид двух индейцев, несущих армейские жестяные тарелки, наполненные бобами (они тщательно выбирали из бобов соленую свинину, которую не любили) и жестяные кружки с кофе – если не считать свинины, они высоко ценили бобы и кофе.

- Добрый день, Чаппо, - в ответ поприветствовал его Стюарт, - тебе и твоему отцу.

Чаппо заговорил на языке апачей. Джеронимо ответил. Он немного шамкал, поскольку у него отсутствовало несколько зубов, что также вдавливало нижнюю часть его лица, а такой внешний вид часто воспринимался как признак колдуна. Стюарту стало даже любопытно, насколько это способствовало складыванию его репутации среди апачей. Одна из историй, ходивших среди них, рассказывала о том, как он заставил дневной свет продержаться еще два или три часа, чтобы дать им возможность уйти после рейда... Христианин ни за что не поверил бы в такое, но индейцы верили.

- Думаю, что вы сможете взять Тусон, если захотите, - сказал вождь через своего сына. – Вы хотите?

И если старик этими словами пытался привлечь внимание Стюарта, ему это удалось. Если бы в руках конфедератов оказался Тусон, контроль янки над западной частью Территории Нью-Мексико к югу от города значительно ослабел бы. Проблема, конечно же, состояла в том, что взять его было задачей отнюдь не легкой, а удержать его было бы еще тяжелей, поскольку через него проходила железная дорога «Сазерн Пасифик». Стюарт всегда считал, что подобная задача ему с его скудными средствами явно не по плечу.

Он бросил на Джеронимо примерно такой же настороженный взгляд, каким его недавно одарил подорожник. Джеронимо мог быть каким угодно дикарем, но он был далеко, далеко не дурак. Он вполне мог надеяться на то, что войска США и КША, сойдясь в противоборстве, взаимно истощат друг друга, и таким образом некому будет защитить регион от апачей.

Поэтому ответ генерала, командующего Трансмиссисипским военным округом, был очень близок к правде:

- Не думаю, что мы достаточно сильны для этого, даже с помощью храбрых апачей. Хотелось бы, но – увы! – это невозможно.

Когда Джеронимо перевели слова генерала, тот разразился целым потоком слов, пока Чаппо не поднял руку, подавая знак отцу, чтобы тот остановился, чтобы дать возможность толмачу перевести.

- Мой отец говорит, что не рассказал бы о своем плане никакому другому человеку. Но он думает, что вы можете сделать так, чтобы он сработал. Он говорит, что если вы смогли один раз так славно обмануть синие мундиры, вы сможете снова сделать это, и он поможет вам.

- Попроси его продолжать, - Стюарт приложил все усилия к тому, чтобы сохранить невозмутимость голоса и выражения лица. Сам он ничего не мог прочитать на обветренном лице Джеронимо. Словно вернулось время картежных игр, за которыми коротали время солдаты в западных гарнизонах до Войны за Отделение. Как далеко тогда зашел в своем блефе Джеронимо? Стюарт осознал, что для этого он должен видеть еще и руки Джеронимо. Через Чаппо вождь апачей продолжил свою речь:

- С этими новыми винтовками, что вы нам дали, мы выйдем на тропу войны. Мы подойдем к Тусону. Мы будем громкими. Мы будем шумными. Синие мундиры увидят нас.

Стюарту не составило труда понять, что это означает. Апачи ударят по фермерам, скотоводам и горнодобытчикам на всей площади от границы до Тусона. Судьба женщин, скорее всего, окажется намного худшей, чем смерть, а потом смерть придет и к ним.

Он уже обсуждал как-то с майором Селлерсом, насколько хорошо было бы использовать краснокожих, чтобы заставить войска США гоняться за ними, а поэтому быть слишком занятыми для того, чтобы доставлять ему беспокойство в Соноре и Чихуахуа. Сейчас же ему нужно было поразмыслить над тем, что стояло за этими хладнокровными предложениями. Так он никогда не сражался во время Войны за Отделение. Даже проклятые янки так тогда не сражались.

Но он дал апачам не библейские наставления – он дал им ружья, много ружей.

- Спроси у своего отца, что случится потом, - бросил он Чаппо.

Ответ Джеронимо было подробен – он явно хорошо продумал свой план. Стюарт знал, каким преимуществом обычно обладает человек, который предлагает идею, над человеком, который слышит о ней впервые. И неважно, как оказалось сейчас, что человеком, делающим предложение, был индеец, который даже не знал, как пишется его имя.

- Отец говорит, - произнес Чаппо, - что мы можем сделать то или сделать другое. Одно – если синие мундиры будут преследовать нас, мы можем уйти в горы и притвориться камнями и деревьями. Пока они будут нас искать, вы идете за их спинами в Тусон.

Стюарт в изумлении и в восхищении уставился на Джеронимо. Если бы у вождя апачей было соответствующее военное образование, он вполне мог сидеть в кабинете генерала Джексона в Ричмонде.

Ответил же он так:

- Для того, чтобы такой план сработал, мы должны сделать ставку на то, что командир янки в Тусоне глупец. К этому времени до него, наверное, уже дошли слухи, что апачи и конфедераты друзья. И он не забудет о нас, когда пустится за вами в погоню.

После того, как Чаппо перевел слова Стюарта, Джеронимо, прежде чем продолжить, одарил его долгим взглядом. Выражение его лица не изменилось ни на йоту, но Стюарт почувствовал, что произвел на Джеронимо примерно такое впечатление, какое тот незадолго до этого произвел на него. Стоило ли ему рассердиться на то, что дикарь осмеливался судить его таким же манером, как и он его? Но он не рассердился. Джеронимо завоевал его уважение, и он был рад, что ему удалось завоевать уважение Джеронимо.

- Другой план, - проговорил вождь апачей, - состоит в том, что мы пойдем войной на Тусон. Синие мундиры пустятся ха нами в погоню. Мы не пойдем в горы. Мы заведем их в ловушку, которую вы подготовите со своими людьми и пушками. Тусон это вам не даст. Это даст вам людей, которые охраняют Тусон. Этого достаточно?

- Гм, - произнес Стюарт.

А потом снова:

- Гм.

Он не ожидал, что дикарь осмелится предложить ему план кампании. Не ожидал он также, что как только дикарь осмелится предложить свой план, план этот окажется настолько соблазнительным.

- Долгое время, - проговорил Джеронимо, - я яростно сражаюсь с синими мундирами и мексиканцами – даже, когда у меня почти ничего не было. Теперь вы, конфедераты, на моей стороне, и с вашей помощью я могу нанести им тяжелый удар.

- Хорошо, мы попытаемся сделать это, - сказал Стюарт, внезапно приняв решение, и еще до того, как Чаппо перевел его слова, Джеронимо успел уловить тон его ответа, и одарил его самой широчайшей улыбкой, которую Стюарт когда-либо видел на его лице. Стюарт улыбнулся в ответ и пожал ему руку. Как только проклятые янки будут разбиты, а КША полностью поставят под свой контроль Сонору и Чихуахуа, конфедераты получат от этого много, а апачи – мало.

«Торопиться не нужно. Поспешишь – людей насмешишь», - подумал Стюарт.

ГЛАВА 7

Расположенный практически на пересечении улиц Ларкин и Маккалистер в районе Йерба-Буэна-Парк, муниципалитет Сан-Франциско отделяло от редакции «Морнинг Колл» всего несколько кварталов. Сэмюель Клеменс оторвался от предложения, которое он писал («уровень головотяпства, который в последний раз можно было наблюдать еще тогда, когда жена Лота превратилась в соляной столп, и ни одному глупцу не пришла в голову мысль взять ее с собой не смотря ни на что, чтобы продать затем по шекелю за полфунта…») и обратился к Клею Херндону:

- Мэр Сутро через полчаса будет толкать речь. Почему тебе не прогуляться туда и не выяснить, что на этот раз выдаст этот старый жук?

- Ну почему я, Сэм? – С тоской в голосе вопросил Хернодон. – Я уже трижды за последнее время выслушивал потоки его хвастовства, и если слушать его четвертый раз подряд не незаслуженно жестокое наказание для меня, то я уже не знаю, что тогда. К тому же, я уже на три четверти закончил ту историю, которую ты сказал, что хочешь на сегодня, и она у меня очень хорошо идет. Проклятье, я потеряю несколько часов, выслушивая болтовню Его Чести, а потом, придя обратно, я вдруг обнаружу, что забыл добрую половину из того, что наметил написать.

- А о какой истории ты говоришь? – Спросил Клеменс. – Насколько я помню, у тебя их несколько было.

- О той, в которой рассказывается об оборонительных сооружениях бухты Сан-Франциско, - ответил репортер. – Мне вчера наконец-то удалось уговорить полковника Шермана дать мне интервью, а еще я сплавал на Алькатрас и переговорил с командиром тамошнего гарнизона – так что у меня сейчас самая достоверная информация из первых рук. Вот, например, «Дульнозарядное нарезное орудие» примерно также неудобоваримо для языка, как и «На дворе трава, на траве дрова» - язык сломаешь!

- А снарядики из этой пушечки, наверное, дров наломать могут изрядно, - проговорил Клеменс. – Ладно, ты прав, мне действительно нужна эта статья с максимальной скоростью, с какой ты сможешь ее выдать, поэтому я не буду сегодняшним утром спихивать на тебя нашего бесподобного мэра.

Он еще раз бросил взгляд на передовицу, над которой работал. Она, если не случится нечто похожее на чудо, будет готова только к послезавтра, о завтрашнем дне даже вспоминать не стоило.

- Сам пойду послушаю. Складывается все так, что мне нужно подсобрать побольше наших просчетов, о которых я смогу тогда написать прежде, чем отдам это в набор.

- Я честно не хотел, чтобы ты шел туда, - воскликнул Клей Херндон. – Я только хотел, чтобы ты послал Лири или кого-нибудь из салаг.

- Не волнуйся по поводу этого, - Сэм набросил на себя клетчатое пальто, застегнул его только на верхнюю пуговицу, словно заправский франт, залихватски сдвинул набок соломенную шляпу и продолжил, - Если уж я пойду в мэрию, то это уже полпути домой. И не говори мне, что Сутро не сможет болтать до полудня или даже до часу дня. Ну, а когда он наконец решит заткнуться, я смогу прогуляться домой, чтобы отобедать и преподнести сюрприз Александре.

- Спасибо, Сэм, - ответил Херндон. – Ты самый лучший босс. Ты помнишь еще те времена, когда ты сам вкалывал на чужого дядю.

- Ты лучше закончи ту историю о дровах на дворе Алькатраса.

Клеменс похлопал себя по карманам, чтобы убедиться, что запас карандашей и сигар при нем. Удовлетворенный результатами, он схватил блокнот и поспешил к выходу.

Для почти незастегнутого пальто погода была прекрасна. Морской бриз трепал флаги, которые в порыве патриотического пыла, были, казалось, установлены на каждом доме и на каждой трамвайной остановке. Несмотря на преобразование нескольких территорий в штаты, произошедшее со времен Войны за Отделение, звезд на флагах теперь было меньше, чем до ее начала. Президент Тилден наконец-то приказал убрать с флага звезды, сейчас представляющие конфедеративные штаты, что, по убеждению Клеменса, стало одной из причин, по которой Блейн победил его на выборах.

Сэм прошел на юго-запад по Маркет-стрит до пересечения с Маккаллистер-стрит, а затем по ней на запад до мэрии, красивого здания в смешанном неоклассическом стиле. Помахал рукой нескольким другим репортерам, которые также пришли послушать официальное заявление мэра Сутро.

- Боже милостивый! Сэм, «Колл», должно быть, решил полностью выпустить свои коготки, раз уж ты здесь собственной персоной, чтобы освещать речь! – Воскликнул Монти Джесперсон, который работал на «Альта Калифорниан». Его газета насколько бескомпромиссно стояла за Сутро, насколько «Морнинг Колл» была настроена против мэра.

- Ну, не настолько, «Три Карты»46, - отпарировал Клеменс (вне зависимости от редакционной политики газетчики меж собой ладили). – Единственная причина, по которой я здесь – это потому что Клей заканчивает статью, которую ему нужно быстро закончить.

- Ага, понятно. – Джесперсон кивнул головой, и в такт его кивку заколыхались дряблые щеки и несколько подбородков.

Его просторный пиджак в елочку должен был быть намного просторней, чтобы обхватить все его туловище. Он пропустил Сэма перед собой, ибо двери не были настолько широки, чтобы пропустить их плечо к плечу.

Оглядывая богатое внутреннее убранство, мраморные полы, изысканные картины на стенах, изобилие бархата и позолоты, изящные декоративные элементы из резного ореха и красного дерева, Сэм заметил:

- Интересно, сколько денежек пристало к чужим рукам, когда они возводили этот домик?

Монти Джесперсон фыркнул, как ищейка, взявшая след.

- О да, было бы интересно узнать, так? - Проговорил он, - Коли б здесь были зарыты трупы, никто бы их и не откопал.

- Это правда, - Клеменс наклонил вбок голову, внимательно, по репортерской привычке, слушая Джесперсона. – В общем, ты один из тех, кто до сих пор говорит: «коли б», так, «Три Карты»? Знаю, что модным грамматистам оно нравится, но для моего уха всегда лучше звучало «если бы».

- Я старый человек, - Джесперсон провел толстым, коротким пальцем по своим седым, пышным, как у моржа, усам. – Все эти штучки, которые выкидывает современное поколение с английским языком – это позор и бесчестье, ничего более. Нет, я не тебя, Сэм, имею в виду – в тебе есть искра таланта, спрятанная под той дурацкой личиной, что ты так любишь надевать на себя, но множество молодых журналюг в наше время не отличат сослагательного наклонения от императива, даже если огреть им их по макушке. Полагаю, все из-за того, что нынче учить латынь немодно.

Сэм на это мог лишь невнятно кивнуть головой – что и говорить, его собственные познания в латыни оставляли желать лучшего. Не без облегчения он предоставил возможность одному из прислужников мэра Сутро провести его в вестибюль, где рядом с трибуной стоял полный собственного достоинства Сутро, готовый явить миру образчики своей бессмертной прозы. По мнению Клеменса бессмертной она была потому, что просто никогда не имела ни малейшего шанса на то, чтобы ожить.

Иногда в его голове проскальзывала мысль, что и Сутро выглядит так, как будто никогда не оживал. Мэр Сан-Франциско был бледен, толст, а на его бледном лице пылали рыжие усы, которые по своим размерам, правда, не шли ни в какое сравнение с усами Джесперсона. Глаза его, словно темные угольки на его одутловатом лице, решительно отказывались испускать хоть какой-либо свет, да и то, что костюм на нем с равным успехом мог быть позаимствован у гробовщика, живости его персоне отнюдь не добавляло. Заполнить пустое пространство, оставленное репортерами в зале, помогли клерки и юристы. Мероприятие также посетили некоторые из друзей, большинство которых были такими же бесцветными, как и сам мэр.

Сутро, наконец, заговорил.

- Спасибо вам за то, что пришли сегодня сюда, джентльмены, - Он опустил глаза на доску трибуны, на которой, вне всякого сомнения, покоился текст заранее написанной речи.

Клеменс за свою жизнь повидал немало политиков, которые запоминали двухчасовые речи и обладали живым, хлестким умом, что позволяло им давать остроумные и едкие импровизированные ответы на вопросы – поэтому-то он и находил ситуацию удручающей.

- Я созвал вас сегодня сюда, - пробубнил Сутро, - с той целью, чтобы дать предупреждение касаемо шпионов и шпионажа. «Я хочу предупредить вас о шпионах», - про себя перефразировал Сэм. В свое время ему пришлось немало редактировать плохой прозы, но мало что могло сравниться с косноязычием мэра. Для того, чтобы отделить жир от мяса, содержащегося в речах мэра, одного мясницкого ножа было явно мало – тут нужна была двуручная пила.

- В частности, этим утром я обращаюсь к уважаемым джентльменам, представляющим «четвертую власть», вне зависимости от того, имелись ли прежде между ними и мною разногласия или нет в проблемах, касающихся проблем нашего города и нашего штата, и Соединенных Штатов вообще, - продолжил Сутро.

Вне всякого сомнения, он считал, что удачно ввернул «вне зависимости от того» как изысканный оборот речи, и либо вообще не заметил тавтологии в «проблемах, касающихся проблем», либо пребывал в иллюзии, что такой прием лишь усилит впечатление. Сэму пришлось приложить всю свою волю, чтобы немного притушить огонь сарказма под котлом своего критицизма. Записывать речи за Сутро, благодаря всем содержащимся в них повторениям и перегруженности ненужной информацией, было нетрудно.

- От вас и от меры вашей ответственности, - продолжал вещать с трибуны мэр, - зависит доведение до тех, кто прислушиваются к вашему мнению, жизненной необходимости бдительности, того, что нужно постоянно, насколько это возможно, быть начеку перед опасностью, которую представляет шпионаж, и о том, что будут приниматься меры, чтобы эта опасность была низведена до как можно меньшей величины. Теперь же, когда эта опасность… да, мистер Клеменс?

Рука Сэма сама по себе выстрелила вверх – он просто не мог удержаться.

- Господин мэр, не могли бы вы пояснить мне, как опасность, которая есть абстрактным понятием, может иметь величину, которая, в свою очередь, является понятием физическим? - поинтересовался Сэм самым невинным тоном, на какой он был только способен.

Сутро кашлянул.

- Эта опасность не абстрактна. Она реальна. Возможно, мы должны отложить остальные вопросы на время после окончания моей речи. Теперь же, как я уже говорил…

«Непотопляемый идиот», - нацарапал Сэм в своем блокноте. Обернулся на Монти Джесперсона, который предпочел глазами с ним не встречаться. Неважно, что думал сам Монти Джесперсон, следующий номер «Альта Калифорниан» редакторской правкой превратит мэра Сутро в красноречивого государственного деятеля.

По мнению же Сэма, как ни прихорашивай дурака, великого деятеля из него не сделаешь. Речь мэра продолжалась примерно столько, сколько и предполагал газетчик, но содержащейся в ней информации, которая хоть чего-нибудь стоила хватило всего на пару страниц. Суть речи сводилась к тому, что шпионы превратились в навязчивую идею Сутро, а все из-за того, что конфедераты, канадцы и англичане – все они говорили по-английски – «точно так же, как и мы» - как сказал мэр. Сэм был абсолютно уверен в том, что большинство из них говорили на этом языке много лучше, чем Адольф Сутро, хотя вряд ли от этого становилось легче на душе.

Хотя… «Мэр Сутро поистине остроумен», - написал Сэм.

Подумал. Затем добавил: «Теперь, когда на нем нет шляпы, весь мир может лицезреть остроту его ума, выпирающую надо лбом».

Идея мэра заключалась в том, что поскольку вражеские шпионы своей речью себя не выдавали, то все должны докладывать обо всем (выразился он, конечно, не так, но имена такова была суть его речи) полиции и военным властям, а посему любой человек, который хоть что-то сказал, мог бы быть посажен в каталажку, ключи от которой либо должны были спущены в канализацию, либо переданы в мэрию, что само по себе уже было гарантией, что этого человека никто более никогда не увидит.

Когда же речь, наконец, подошла к концу, у Клеменса уже был наготове вопрос:

- Ваша честь, когда все население города уже будет арестовано, из каких штатов вы планируете завезти лояльных граждан ему на замену?

- Сомневаюсь, что до этого дойдет, - с важным видом ответил Сутро. – Следующий вопрос, пожалуйста.

Сэм вздохнул. Чего он еще мог ожидать? Он и так все знал – просто он не хотел этого признавать. Если бы корабли американского флота были так же защищены против неприятельских снарядов, как мэр – против сарказма, они были бы просто непотопляемы.

Однако, он отыскал серьезный вопрос:

- Вы согласовывали этот план с главой полиции и военными властями?

- Конечно же, нет, - ответил мэр. – Но я полностью уверен в том, что они со всем рвением возьмутся за отлов подлых шпионов, которые причиняют столько вреда нашему делу…

«Пожалуйста, вот еще одно утверждение, которое неплохо бы подкрепить доказательствами», - подумал Сэм.

- …с таким же рвением, как и я сам, а помощь со стороны наших честных и бдительных сограждан пойдет только на пользу.

- А я полностью уверен, - сказал Сэм, когда репортеры поспешили из мэрии, - что теперь любой подлый скунс, имеющий зуб на соседа, будет доносить на него как на шпиона мятежников.

- Ну, благодаря такой политике мы действительно поймаем несколько настоящих шпионов, - возразил Монти Джесперсон – это была робкая похвала речи мэра, но все же похвала.

Однако именно она разозлила Клеменса по-настоящему.

- О, конечно же, поймаем. Но как, черт побери, мы разберемся, кто из них кто, когда вместе с ними мы арестуем их кабатчиков, слесарей и аптекарей? И что насчет Конституции, которая говорит, что нельзя арестовать человека только на основании чьего-то поклепа?

Джесперсон пожал плечами.

- Идет война. Мы делаем то, что должно, и будь что будет.

- «Три Карты», самая первая война, которую вела эта страна, была направлена против людей, которые говорили подобные вещи, - заметил Сэм.

Джесперсон снова только пожал плечами. Спорить дальше он просто не стал, а вразвалочку направился к себе, в редакцию «Альта Калифорниан» на Калифорния-стрит. Если ему удастся быстро написать статью, несколько последних выпусков его газеты уже смогут разместить тщательно отредактированную версию речи мэра Сутро, а передовица вдобавок к этому добавит еще добрую дюжину причин, по которым к жителям Сан-Франциско следует относиться как к рабам в Конфедерации или к русским крепостным.

- И все потому что некоторым ничтожным сатрапам надоело быть ничтожными, - пробормотал про себя Сэм.

Он почти бегом направился домой, надеясь, что Александре удастся развеять его скверное настроение. Часть скверного настроения рассеялась уже при виде радости, с которой встретили его дети. Его собственная радость при виде их была несколько омрачена тем, что, как сообщила ему жена, еще не прошло и пятнадцати минут с тех пор, как Офелия умудрилась разбить вазу.

- Я не виноватая, - заявила Офелия с видом оскорбленной невинности.

Сэм, которому доводилось уже слышать подобные заявления, ждал, вскинув бровь.

Дочь, естественно, начала оправдываться:

- Я никогда бы не сделала этого, если бы Орион не нагнулся, когда я бросила в него куклой.

- И как - мир уже готов к ее явлению? – Спросил Сэм Александру.

- Не знаю, - ответила та. – Если нет, то Боже, спаси его и сохрани.

В сочетании с отварной говядиной и хреном, данное мудрое замечание помогло ему прийти к убеждению, что мир, скорее всего, некоторое время еще устоит – даже несмотря на агрессивный идиотизм мэра Сутро. Ему было приятно узнать, что Александре план Сутро не понравился так же, как и ему.

Пес, услышав, что все всё время произносят «Сутро», решил, что люди говорят о нем. Он подошел к Сэму и положил передние лапы и голову тому на колени. Клеменс потрепал пса за ушами – эта процедура тому очень нравилась.

- - Ах ты, бедняга, - проговорил Сэм. – Я-то думал, что давая тебе имя, оскорблю мэра, а выходит: все это время я этим именем оскорблял тебя.

Стоя на перроне рочестерского вокзала, Фредерик Дуглас обнял жену и сына.

- Теперь не волнуйтесь за меня, ни секунды не волнуйтесь, - сказал он. – Именно так я всегда хотел ступить на землю Конфедеративных Штатов. С развевающимися знаменами, под грохот пушек и с огромной армией, идущей впереди меня.

- Сначала убедись в том, что армия действительно идет впереди тебя, - проговорила в ответ Анна Дуглас. – Ни в коем разе не попади туда, где мятежники могут тебя подстрелить.

- Судя по тому, что вторжение еще не начато, то вряд ли об этом стоит пока беспокоиться, - ответил Дуглас. – Мне приятно, что генерал Уилкокс вспомнил о бедственном положении чернокожего человека, и захотел, чтобы при возвращении в лоно США Кентукки присутствовал один из представителей нашей расы.

Сын Дугласа, Льюис, обнял его.

- Не будь просто свидетелем, отец. Расскажи об этом всему миру.

- Я так и поступлю. Я именно так и поступлю.

Крик кондуктора: «Все по вагонам!» как бы подчеркнул торжественность обещания Дугласа. Он забрался в вагон и занял свое место. Белый мужчина, если и был недоволен тем, что в попутчики ему достался негр, то был достаточно вежлив, чтобы не выказать своего недовольства, за что Дуглас был ему чрезвычайно благодарен.

Поездка из Рочестера в Луисвилл – вернее, в окрестности городов, расположенных в штате Индиана по эту сторону реки Огайо от Луисвилла – заняла два дня. Вежливый белый мужчина сошел с поезда в Форте-Уэйне, и его сменил человек, который беспрестанно таращился на Дугласа и постоянно демонстративно втягивал носом воздух, как будто хотел сказать, что его сосед негр давно не мылся. А поскольку в душном вагоне к тому времени неоткуда было взяться свежести, а несколько человек явно не мылись с начала года, то Дуглас чувствовал, что к нему проявляется совершенно незаслуженное внимание. Однако, поскольку мужчина из Форта-Уэйна не предпринимал более никаких действий, Дуглас просто игнорировал его. С ним случались вещи и похуже.

Индианские городки Нью-Олбани, Кларксвилл и Джефферсонвилл до войны торговали с Луисвиллом. Через них в Конфедеративные Штаты шел поток промышленных товаров, а взамен они получали табак, виски и прекрасных кентуккских племенных лошадей. Когда же сообщение по Огайо было прекращено, а мосты разрушены, когда с обоих берегов заговорила артиллерия, эти города должна была бы постигнуть судьба западных шахтерских городков после того, как рудные жилы, обеспечивавшие их процветание, истощились, но вместо этого они процветали, как никогда прежде. Причина этому обнаруживалась легко: все окружающее пространство между ними вне зоны досягаемости конфедератских пушек было заполнено палаточными городками, по размером большими, чем любой из них. Армия США находилась здесь в количестве, невиданном со времен Войны за Отделение и скупала все, что могли купить мятежники, и даже более того.

Прибывшего Дугласа должен был ожидать кучер, поэтому, сойдя с поезда, он встал на платформе, озираясь вокруг. Кучера нигде не было видно, и было непохоже, что тот уехал, посадив по ошибке в коляску другого пожилого цветного мужчину. Дуглас вздохнул. Бригадный генерал Уилкокс или один из его офицеров, наверное, что-то просто перепутали.

Приходилось искать извозчика. Первый же возница, к которому подошел Дуглас, закатил языком табачный шарик глубже под щеку, чтобы только проворчать:

- Я не беру ниггеров.

Южная Индиана никогда не была территорией, настроенной дружественно по отношению к аболиционизму, и до начала войны местные жители больше тянулись к конфедератам за рекой, чем к своим более просвещенным соотечественникам из других регионов США. Второй извозчик, к которому сунулся было Дуглас, так же кратко, как и первый, дал ему от ворот поворот.

Наконец, он нашел человека, который был не против взять его за плату в десять долларов.

- Это грабеж! – Громко возмутился Дуглас.

- Дык, дядюшка, тута не так много людёв, которые хучь за какие деньги тебя повезуть.

Дуглас вынужден был признать его правоту. Слово «дядюшка» было одним из наименее оскорбительных эпитетов, которыми белые награждали чернокожих – отнюдь не комплимент, но по сравнению с другими вариантами не так уж плохо.

- Хорошо, десять долларов, - согласился чернокожий журналист, понадеявшись при этом, что к окончанию поездки в штаб Уилкокса извозчик не заломит цену до двадцати долларов.

Коляска катилась по узким улочкам, которые не были рассчитаны на плотное движение, а сейчас были забиты до отказа колоннами фургонов с армейской амуницией и припасами, обеспечивающими армию, готовящуюся к бою. От пыли, стоящей в воздухе, першило в горле. Перекрывая громыхание повозок, возница крикнул ему:

- Когда м доберемся до места, мы будем одного цвета.

Если он и преувеличивал, то ненамного. А что? Может, это и было решением проблемы белых и черных в США, и, если уж на то пошло – и в КША? Поставить всех знойным летним днем на пыльную дорогу позади дюжины фургонов? Как хотелось Дугласу, чтобы все было так просто!

Скоро он обнаружил, что может точно определить, какие полки били регулярной армией, а какие – добровольческими еще до того, как мог разглядеть их знамена. Кадровые военные знали, что делали. Все было чисто и аккуратно – везде. Даже пыли вокруг палаток регулярных полков, казалось, было меньше, как будто пыль боялась, что какой-то офицер назначит ей наряд вне очереди за неопрятность.

Расположения добровольческих полков были менее аккуратны. Сами солдаты были менее аккуратны, менее подтянуты, как будто железных стержней, видимо, присутствующих в позвоночниках кадровых солдат, им не хватило. И выглядели они именно теми, кем были – людьми, не вполне понимающими, что такое быть солдатами, но вынужденными играть эту роль. Призвано их было иного: их полки численно намного превосходили регулярные полки, составленные из профессионалов-контрактников, пополнявших их ряды в мирное время. Здесь, для наступления на Луисвилл, была сконцентрирована значительная часть добровольческих формирований армии США.

- Ну, вот, дядюшка, приехали, - извозчик остановил коляску. – Десять долларов, как я говорил.

Дуглас безропотно заплатил, в облегчении от того, что договоренная на вокзале цена не претерпела никаких изменений.

Извозчик стащил с крыши кэба его чемодан, достаточно дружелюбно кивнул ему головой и укатил обратно в город. Дуглас подумал, что тот содрал бы и белого почти такую же сумму, от чего чернокожему писателю и журналисту сделалось немного легче на душе.

Генерал Уилкокс должен был быть уведомлен о его прибытии. Когда же он энергичным шагом приблизился к палатке с развевавшимся над ней генеральским однозвездочным вымпелом, он обнаружил, что часовых о нем не предупредили.

- Ты хочешь видеть генерала? – Перепросил один из них, широко раскрыв свои серые глаза.

Затем часовой обернулся к своему напарнику:

- Эб, слышь: этот вот старый запыленный ниггер хочет увидеть генерала.

Оба солдата расхохотались.

-Угу, - добавил тот, кого назвали Эбом, - только вот захочет ли генерал повидать этого старого запыленного ниггера?

Эта шутка также показалась им смешной.

- Я – Фредерик Дуглас. – медленно, по слогам, проговорил Дуглас, которого начало охватывать ледяное бешенство. – Меня пригласили сюда, чтобы я написал рассказ об этой армии и об атаке Луисвилла. Рассказ же, который я собираюсь написать в данный момент, выставит вас обоих не в самом лучшем виде, в этом я вас уверяю.

Его тон, в отличие от его внешнего вида, возымел действие: часовые пришли к осознанию того, что к нему следует обращаться, как к человеку, а не к просто негру. Первый часовой, имени которого Дуглас так и не узнал, скрылся в палатке и вернулся обратно в сопровождении одетого с иголочки молодого капитана.

- Мистер Дуглас! – Приветствовал журналиста офицер, налепив на лицо широкую улыбку. – Так приятно встретиться с вами. Я – Оливер Ричардсон, адъютант генерала Уилкокса.

Он пожал руку Дугласу, выражая радость всем своим существом.

- Надеюсь, у вас не возникло трудностей с тем, чтобы найти штаб?

- Найти – нет, - ответил Дуглас, но решил более ничего к сказанному не добавлять. Мало ли – а вдруг виной его недавних затруднений был именно Ричардсон? Он встречал множество белых, которые были с ним вежливы и обходительны, а стоило только ему повернуться к ним спиной, называли его за глаза ниггером.

- Позвольте мне проводить вас к генералу, мистер Дуглас, - проговорил Ричардсон. – Уверен, что солдаты отнесут ваш чемодан в палатку, в которой вас должны разместить.

- Сэр, но такой палатки нету, - сказал часовой – от, который не был Эбом, - потому как мы ж не знали, что приедет этот вот… мужчина.

- Тогда установите одну, - бросил Ричардсон, а мгновение спустя, обращаясь к Дугласу снова был сама учтивость. – Прошу вас, пойдемте со мной, мистер Дуглас.

Дуглас последовал за ним. Бригадного генерала Орландо Уилкокса он нашел заваленным горами бумаги – такая сцена ему была знакома еще со времен Войны за Отделение. Он всегда удивлялся тому, как генералы еще находят время на войну, если они, казалось, проводят все свое время, заполняя бланки и составляя рапорты.

Уилкокс оказался полным мужчиной, младше Дугласа лет на шесть-восемь, с высоким лбом, который выглядел еще выше из-за больших залысин.

- Мистер Дуглас! – Воскликнул он, откладывая ручку в сторону и изображая на лице полное радушие. – Благодарю небеса, что вы смогли присоединиться к нам до еще начала нашего великого предприятия!

- Я тоже беспокоился по этому поводу, - ответил Дуглас, - зная, что скорость также является важным компонентом военного искусства.

- Мы не так торопимся, как могли бы при других обстоятельствах – у нас очень много добровольцев, которых еще предстоит воткать в полотно регулярной армии. – Тем не менее, наш ткацкий процесс проходит вполне успешно, и все еще абсолютно уверен, что Всеблагий Господь дарует нашему оружию и нашему правому делу заслуженную победу.

- Да будет так, - согласился Дуглас. – Если же вы простите меня за то, что я осмелюсь высказать свое мнение в области, в которой я всего лишь жалкий любитель, а вы же изучили каждый ее аспект… так вот: очень похожие разговоры ходили в штабе генерала Макклеллана во время Войны за Отделение. Как гласит поговорка, Господь имеет привычку помогать тем, кто помогает себе сам.

Капитан Ричардсон бросил на Дугласа такой злобный взгляд, что практически убедил его в том, кто на самом деле был виной всех его трудностей. Генерал Уилкокс этого взгляда не заметил, а посему ответил просто и безыскусно:

- Я с готовностью прощаю вам ваши слова, кА и подобает христианину, но если бы вы знали, сколько часов я провел на коленях в молитве, заклиная Господа нашего даровать мне ответы на неразрешимые вопросы этой кампании, вы были бы намного более уверены в том, что я поступаю правильно.

Дуглас ничего не имел против силы молитвы –скорее наоборот. Но ему также очень сильно хотелось, чтобы генерал Уилкокс также рассказал бы ему, сколько часов он провел за изучении ем карт, изучая неприятельские позиции на том берегу Огайо и засылая через реку шпионов, чтобы те могли рассмотреть эти позиции с близкого расстояния.

- Будущие действия покажут насколько верна моя стратегия, - заявил, наконец, Уилкокс.

- Очень хорошо, сэр, - произнес Дуглас. Как он и говорил, солдатом он не был. А Орландо Уилкокс в одном уж точно был прав – время покажет правильность его действий. Или неправильность.

Филандер Сноу перегнулся через борт, чтобы сплюнуть на дорогу в сторону от «пшолки».

- Шесть дней в дороге, - проговорил он. – хребтина, язви ее, уже каменная вся, как те кости, которые энти, как их? – перфессора из земли выкапывають.

- Если бы мой зад настолько окаменел, - ответил Теодор Рузвельт, - я бы перестал его чувствовать, а это, к сожалению, не так. Шесть же дней быстрой скачки точно так же измотали бы нас, а так, имея фургон, мы хоть можем взять с собой больше припасов. К тому же, Форт-Бентон должен быть уже не так далеко – особенно после того, как мы позавчера проехали Грейт Фоллз.

- Кабы б он был намного дальше, полагаю, что я б так занемел, что разогнуться не смог бы, когда мы туды прибудем, - проворчал Сноу.

- Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе, - ответил Рузвельт, сразу же отметив про себя, что его попутчик не имеет ни малейшего понятия, о чем он говорит.

Подавив вздох, он решил все же высказаться, как он думал, явно и недвусмысленно:

- Если форты – это единственные пункты в Территории Монтана, в которых могут набираться добровольцы в Армию США, тогда я просто обязан приехать в форт и в результате этого визита убрать из названия «Несанкционированный полк Рузвельта» это несчастное прилагательное.

- Угу, и все ваши баушкины солдатики таперича стануть частью настояшшей эта… рыгулярной армии! – Проговорил Сноу, и Рузвельт был вынужден подавить еще один вздох. Работники на его ранчо были хорошими людьми, честными людьми, настоящими людьми, и он убеждался в этом много раз. Столько же раз он пытался завести с кем-то из них умную беседу, и столько же раз терпел поражение.

Но как бы там ни было с умными разговорами, он и Фил Сноу тряслись сейчас в фургоне по дороге, ведущей на северо-восток к Форту-Бентон вдоль северного берега реки Миссури. Они ехали вдоль реки всю дорогу от фермы, и если не считать полностью отбытые ягодицы и боль в каждом отдельно взятом нерве в спине и бедрах, то можно было сказать, что путь был легким.

Сноу указал вперед.

- Однако, дым на горизонте, хозяин. Еси это не то, куды мы едем, то я сожру свою табачну жевачку.

- И что бы случилось, если бы ты проглотил ее? – Спрсил Рузвельт, как всегда, любопытный во всех вопросах.

- Дык, кишки бы скрутило – причем быстро, - ответил Сноу, громко сплевывая, чтобы подчеркнуть свои слова. – Случилось у меня такое однажды, кады меня конь сбросимши. – Его голос погрустнел. – Второй разок, однако, повторять не шибко хочется.

Сноу, наверное, точно знал, что ему не придется выполнять свое обещание. Через полчаса «пшолка» вкатилась в Форт-Бентон. Вокруг форта, расположенного а западе так далеко вверх по течению Миссури, что до него мог добраться пароходик только с наименьшей осадкой, вырос довольно больших размеров городок. «То же самое происходило во времена Римской Империи вокруг укрепленных лагерей легионеров», - подумалось Рузвельту. Он окинул взглядом сидевшего рядом Филандера Сноу и только тряхнул головой. У Сноу было много замечательных качеств, но интерес к истории древнего мира среди них не числился. Рузвельт эту свою мысль озвучивать, естественно, не собирался.

Сноу тоже оглядывался по сторонам, бросил взгляд вглубь фургона.

- Вы собираетеся надевать вашу шикарну форму, хозяин? – Спросил он. – Надеюся, однако, што она не шибко помялася – ведь неделю – гляди – завернута пролежала.

- Думаю, что умнее всего пока будет оставить ее свернутой, - ответил Рузвельт. – Из того, что я слышал в Грейт Фоллз, этот Генри Уэлтон, командир 7-го пехотного полка – сам только подполковник. Я не хочу ввалиться к нему в таком виде, чтобы не создавать у него ложного впечатления, будто бы я набиваюсь ему в вышестоящие офицеры.

- Разумно. Однако, разумно, - Филандер Сноу перекинул поводья в левую руку, чтобы ладонью правой руки хлопнуть себя по бедру. – Не обижайтеся на меня, но я скажу вам, што на ранчо вы толечко свое время зазря тратите. Вам нужно быть политиком.

- Такая мысль приходила мне в голову, - признал Рузвельт. – И если бы я в свое время не решил приехать сюда, то я, наверное бы, баллотировался в Ассамблею у себя, в Нью-Йорке. Скажу тебе одно: мы должны добиться перемен, и это факт. Если люди, которые управляют нами сейчас, не произведут таких изменений, мы должны будем скинуть этих негодяев и поставить таких людей, которые сделают это.

Сноу остановил фургон на другой стороне улицы напротив деревянных ворот, вделанных в сложенные из саманного кирпича стены форта. Возможно, в том, что он остановил фургон прямо перед входом в салун, никакого совпадения тоже не было.

- Я ж вам не понадоблюся для разговора с энтим подполковником - как его там звать? - ведь так, хозяин?

- Полагаю, что – нет, - Рузвельт выпятил свою нижнюю челюсть, придавая своему лицу суровый вид. – То ты мне будешь нужен в хорошем состоянии, чтобы ехать домой, когда я вернусь. Пропусти парочку стаканчиков. Хорошо проведи время. Но если мне придется грузить тебя в вагон, ты об этом пожалеешь, и не только похмелье будет этому причиной.

- Все будет в порядке, - пообещал Сноу. – Не особо желаю ехать на ранчо с головой, гудяшшей, как колокол.

Чем бы ни грозился Рузвельт, а такая перспектива страшила его куда больше. В салун он, однако поспешил с такой резвостью, что Рузвельт от удивления даже цокнул языком. Затем просто пожал плечами. Он посмотрит, когда вернется из Форта-Бентон.

- Доброе утро! – Поприветствовал его часовой у ворот. – Будьте любезны, укажите, по какому делу вы сюда явились. – В сторону он не отошел.

- Я бы хотел переговорить с подполковником Уэлтоном, - ответил Рузвельт. – Я собрал добровольческое подразделение, которое хочу предложить Армии США.

- Насколько велико подразделение? – Спросил часовой без особого удивления на лице. – Сколько у вас человек? Пять? Десять? Пятнадцать даже? Это все мелочь, а сколотить из них хоть что-то путное трудно.

Рузвельт гордо выпятил грудь.

- Друг мой, - пророкотал он, - Под моим началом находится кавалерийский полк полного состава, готовый к бою. Вашему полковнику нужно только дать нам приказ, и мы понесемся его исполнять.

Сказав это, он с удовлетворением мог наблюдать за тем, как часовой едва не уронил винтовку, успев поймать ее еще до того, как она стукнулась о землю. Еще с большим удовлетворением он увидел, что все, кто находился на расстоянии слышимости – а он голоса своего понижать не собирался, даже наоборот – обернулись в его направлении, таращась на него во все глаза. А будь у часового во рту вместо трубки шарик жевательного табака, то он бы точно его проглотил бы. В данной же ситуации, часовому потребовалось несколько попыток, чтобы, наконец, произнести:

- А-а, так вы и есть тот самый Рузвельт из Хелены, чтоб мне сгореть, если это не так! Слишал про вас денька два-три тому назад, но ни единому слову не поверил.

- У вас есть шанс поверить, - гордо ответствовал Рузвельт, - потому что это правда.

И часовой действительно поверил.

- Берт! – прокричал он солдату с той стороны ворот. – Эй, Берт, чтоб тебя! Выходи и проведи мистера Рузвельта к «старику». Он – тот самый господин, который снарядил целый кавалерийский полк, собственной персоной!

Берт с той стороны удивленно воскликнул. Часовой же сейчас, казалось, был убежден в том, что это он сам выдумал Рузвельта, проговорив:

- Это факт. Вы проходите, мистер Рузвельт. Я не могу оставить свой пост, но Берт с той стороны – он позаботится о вас.

- Благодарю, - Рузвельт быстрым шагом прошел в ворота Форта-Бентон. Да, не хотел бы он бомбардировать это укрепление – стены форта, очевидно, достигали тридцати футов в толщину. Два бастиона на диагональных углах делали придавали укреплениям форта еще более внушительный вид. Все находившиеся внутри форта постройки своими входами и окнами были обращены вовнутрь, выставив наружу свои задние стены.

Берт провел Рузвельта через плац в помещение, в котором располагался кабинет командира полка. Через окно Рузвельт увидел мужчину, который деловито разбирал бумаги на столе. Сейчас он понимал всю эту рутину с гораздо больше готовностью, чем еще несколько недель назад: командование полком – пусть даже еще несанкционированным – требовало гораздо большего внимания к мелочам и имело с доблестью намного меньше общего, чем ему ранее представлялось.

Когда Берт доложил о его прибытии, подполковник Уэлтон отложил ручку и в изумлении уставился на посетителя.

- Вы действительно тот самый Рузвельт, о котором нам тут все уши прожужжали? - Офицер навис над своим старым, битым столом. – Боже Милостивый, прошу простить меня, но даже мой сын выглядит старше вас.

- Это возможно, подполковник, - признал Рузвельт.

Генри Уэлтону на вид было лет сорок пять – то есть подполковник был примерно вдвое старше его. Волосы на его голове, некогда золотисто-рыжие, теперь тронула седина, а верхнюю губу украшали пышные усы. Когда они обменялись рукопожатием, в его хватке Рузвельту почувствовалось что-то странное – и точно: на среднем пальце его правой руки недоставало двух фаланг. Как только ритуал вежливых приветствий подошел к концу, Рузвельт сразу же перешел к делу:

- Там у нас, в Хелене, никто не хотел за это браться, поэтому я сам решил попытаться.

- Это… достойно наивысшей похвалы, мистер Рузвельт. Целый полк? Господи, это поразительно! – В голове Уэлтона все еще угадывалось замешательство. – Пожалуйста, сэр, садитесь!

Замешательство наконец, прошло, уступив место настороженности, и взгляд серых глаз полковника пронзил Рузвельта.

- Готов на любое пари, что вы также и полковником себя величаете, ведь так?

- Ну, в общем,… да. – Рузвельт внезапно очень обрадовался тому обстоятельству, что предусмотрительно оставил свою форму в фургоне – ведь человек, с которым он сейчас разговаривал, мог быть ветераном Войны за Отделение и заслужил командование полком годами терпеливой службы. По сравнению с этим, богатство, позволившее ему снарядить воинское подразделение, сразу показалось ему самым несправедливым способом заслужить звание.

Робко – что было непривычно для него – Рузвельт проговорил:

- Я не осмелился бы требовать звания выше вашего, если и когда мы будем приняты на службу Соединенных Штатов.

- Вот как? Ну да. – Уэлтон покачал головой. – Никогда не думал, что мне придется принять целый полк вот так сразу. Вы же теперь уже некоторое время держите их в сборе, если то, что я слышал – правда. Готов поклясться, что они жутко объедают вас.

- Вообще-то да, - Рузвельт наклонился на стуле вперед. – Но вообще-то, я прошу принять их вовсе не по этой причине. – Он указал пальцем на север, в сторону Канады. – Что лежит между этим фортом и канадской границы, кроме многих миль безлюдной земли? Разве вам не хотелось бы иметь в своем распоряжении кавалерийский полк, который мог бы патрулировать эти земли, охраняя их от вероломного нападения со стороны Британской Империи, и даже попытаться перенести военные действия на канадскую территорию?

- Если полк того стоит, то – да, я бы очень хотел, - ответил Уэлтон. – Если же это банда головорезов или же наоборот, они неженки, которые выглядят хорошо только во время смотра на плацу, то мне такие абсолютно не нужны. – Он в ответ наклонился вперед. – Так что за солдаты у вас там, в Хелене, мистер Рузвельт?

В течение следующего часа офицер регулярной армии учинил Рузвельту форменный допрос, который касался практически каждого аспекта жизни Несанкционированного полка: от способа набора, до соблюдения санитарных норм, от дисциплины до вооружения, от медицины до тактики. Рузвельт возблагодарил свои счастливые звезды, что проделал скрупулезную работу по ведению записей. Без них он вряд ли смог бы ответить на все эти вопросы.

- Но почему «винчестеры»? – Этот пункт, очевидно, очень волновал Генри Уэлтона.

- На то есть две причины, - ответил Рузвельт. – Во-первых, таким образом я мог добиться однообразия в вооружении своих людей – среди добровольцев «спрингфилды» не в особом ходу, а, во-вторых, я действовал, исходя из соображения, что в бою очень важным для всадников в рассыпном, очень неплотном строю будет как раз скорострельность.

Он замолчал, ожидая реакции Уэлтона. Следующий вопрос офицера касался уже другой темы, что, как надеялся Рузвельт, означало, что данный ответ удовлетворил его.

Наконец, командир 7-го пехотного полка положил обе свои руки на стол ладонями вниз. Несколько минут сидел, уставившись на них, затем проговорил:

- Ну, что ж, мистер Рузвельт, мне трудно было поверить во все это, когда я только услышал о вас, и уж когда я увидел вас воочию, такого юного, мне было еще трудней поверить. А так, если только в качестве вашего адъютанта не выступает сам Пи-Ти Барнум , вы проделали потрясающую работ, просто потрясающую работу, сэр. Видал я всего лишь несколько добровольческих полков двадцать лет назад, которые могли бы вам патроны подносить, об остальных даже этого сказать не могу. Так вы говорите, что до того, как организовать полк, у вас не было никакого военного опыта?

- Именно так, - ответил Рузвельт. – Но я всегда твердо верил в то, что человек способен свершить все, что задумает.

- Как я уже вам сказал, я бы не поверил в такое, - ответил Уэлтон. – Где вы научились тому, что следует знать для того, чтобы командовать полком?

- По книгам, как же еще? Я быстро учусь

- К дьяволу быстрое учение, - Генри Уэлтон одарил Рузвельта странным взглядом. – Вы имеете хоть малейшее представление о том, как редко можно встретить, чтобы человек, а тем более такой юнец, как вы, вычитал что-либо в книге, а затем просто встал и сделал – бац и все? – Он поднял вверх руку с изуродованным пальцем. – Ну да ладно. Вам не требуется отвечать на этот вопрос. Вы уже и так ответили на все мои вопросы. Приводите сюда свой полк, свой «Несанкционированный полк», - в его глазах вспыхнули искорки веселья, - а я приведу их к присяге. Если они хотя бы вполовину настолько хороши, как вы говорите, Дядюшка Сэм возьмет их под свое крылышко – никуда не денется.

- Слушаюсь, сэр! – Теодор Рузвельт вскочила на ноги и отдал честь, как только мог, четче.

И только опустив руку понял, что честь отдавать он был не должен – во всяком случае, пока он одет в гражданское платье. Однако, он был готов лопнуть от гордости, когда офицер регулярной армии вернул приветствие, ведь даже если отдание чести и не вполне соответствовало ситуации, Уэлтон проникся его духом. Рузвельт уже практически не помнил, какими вежливыми словами они обменялись при расставании. Он даже почувствовал некоторое изумление при виде того, что его ботинки все еще попирают бренную землю, когда выходил из Форта-Бентон: ему казалось, что он уже парит в небесах.

Пока он пребывал в форте, беседуя с подполковником Уэлтоном, его фургон никто не угнал. Он также не видел нигде лежащего на досках пешеходной дорожки неподвижного тела Филандера Сноу – ни покрытого кровью, ни оцепеневшего от чрезмерного возлияния виски. День, по его мнению, задался и даже хотелось назвать его одним из самых прекрасных дней с тех пор, как Господь сотворил мир.

Женщина в столь плотно облегающей ее стан блузке, что она казалась просто нарисованной на ее теле, и в хлопчатобумажной юбке из столь тонкой ткани, что та казалась почти прозрачной, брела по улице, для вящего эффекта, вертя в руках зонтик. Остановилась перед Рузвельтом.

- О, в городе незнакомец, - промурлыкала она и поместила незанятую зонтиком руку на бедро. – Незнакомец одинок?

Он окинул взглядом уличную девку. Она, наверное, была дет на десять старше него, а, может, и на все пятнадцать. Завитки, выбивавшиеся из-под выдавшей виды шляпки, явно были крашенные хной. Лицо же ее, несмотря на приветливые слова, было холодным и застывшим, как покрытый снегом гранит Скалистых Гор. Рузвельт, оправляясь на Запад, порвал с Элис Ли и о нем нельзя было сказать, что он чужд животных побуждений. Иногда он утолял их в Хелене, но старался подбирать себе партнерш подружелюбней этой ходячей кошелки, от которой перло сладкими, дешевыми духами.

К тому же, возбуждение, переполнявшее сейчас его, давало примерно такое же чувство удовлетворения, как и возня под одеялом. Поэтому он отрицательно покачал головой и, насколько мог, вежливо ответил:

- Наверное, в другой раз.

- Жмот, - ехидно проговорила проститутка и побрела прочь с видом оскорбленного достоинства.

Рузмельт едва удержался от того, чтобы сообщить ей, что в город скоро прибудет новый кавалерийский полк. Это несколько оживит ее бизнес. Но нет – Филандер Сноу заслужил того, чтобы первым узнать радостную весть. Рузвельт шагнул сквозь качающиеся створки салуна: а вот и Фил – сидит себе, еще прямой, но уже покачивающийся.

- Нас признали! – Проорал Рузвельт.

- Да ну, язви тя! – Проговорил Сноу, когда смысл новости, наконец-то дошел до него, на что потребовалось некоторое время.

- Все пьют за мой счет! – Объявил Рузвельт.

Такая неслыханная щедрость прибавила ему друзей в Хелене. То же самое произошло и в Форте-Бентон.

«Очень хорошо, - подумал он. – Скоро я сюда вернусь».

Полковник Альфред фон Шлиффен очень надеялся на то, что уехав из Вашингтона в Джефферсонвилл, штат Индиана, для того, чтобы наблюдать за наступлением войск США на Луисвилл, он убежит от жуткой погоды, царящей в Вашингтоне и Филадельфии. Однако очень быстро обнаружил, что его надеждам сбыться не суждено.

Вдоль Восточного побережья Атлантический океан оказывал хотя бы минимальное умеряющее влияние на климат, а вот в глубине континента – именно там, где сейчас пребывал Шлиффен - уже ничто столь благотворно на климат влиять не могло. Воздух просто давил и лип – настолько жаркий, влажный и неподвижный, что даже двигаться сквозь него стоило немалых усилий. Форма неприятно прилипала к телу, как будто кто-то окатил его с ног до головы из ведра с водой, почерпнутой из Огайо. Практически в каждом доме в Джефферсонвилле, даже в самой бедной хибаре, веранда и крыльцо было затянуто противомоскитной сеткой либо экраном из металлической сетки, и люди спали на этих верандах в летнее время, чтобы уберечься от настоящей бани внутри помещений. Но даже веранды помогали мало.

Как уверяли американцы, климат в Конфедеративных Штатах был еще жарче и влажней, и Шлиффен даже подумывал о том, а не вешают ли ему лапши на уши, как это называлось на местном сленге. По эту сторону от Амазонки или экваториальной Африки худший климат казался чем-то еще более невероятным.

Под брезентом палатки, среди персонала штаба генерала Уилкокса (не то, что по его мнению, вышеуказанный персонал можно было назвать подходящим для генерала – ведь военнослужащие в окружении Уилкокса были в основном курьерами, а не специалистами и экспертами, способными давать ему нужные советы) Шлиффен чувствовал себя еще более или менее комфортабельно. И даже почувствовал себя счастливым, что даже озадачивало его до тех пор, пока с присущей ему тщательностью, он не докопался до причины. Тот последний раз, когда он пребывал под палаточным брезентом во время франко-прусской войны, был самым активным, самым полезным отрезком времени за всю его карьеру – время, когда он чувствовал себя в своей струе. О да, он едва надеялся на то, что переживет нечто подобное былому чувству сейчас, но воспоминания были гораздо сильнее рассудка.

В сопровождении иногда капитана Ричардсона (который, как и адъютант генерала Розенкранса, немного знал немецкий и так же желал попрактиковаться в языке), а иногда – в компании других офицеров штаба генерала Уилкокса, Шлиффен наблюдал за дислоцированием растущих войск США.

- Вы здесь зобрали поистине великолепную силу, - заметил он Ричардсону, когда они возвращались в штаб после еще одной инспекции. – Я не думал, что это возможно – по крайней мере, когда значительная часть ваших войск – состоит – состоят? – из добровольцев.

- Состоит, - Ричардсон так же помогал Шлифферну с английским, как тот помогал ему с немецким. - Danke schцn, Herr Oberst48. – А затем снова перешел на родной язык. Мы таким же образом воевали в Войну за Отделение.

- Да, - ответил Шлиффен и более ничего не добавлял: сами результаты той войны подсказывали ему, что этот способ не вполне уместен, но его проводник почитал бы его комментарий признаком дурного вкуса.

Тем не менее, игнорировать достижения армии США здесь было нельзя. Курт фон Шлёцер был прав: американцы имели дар импровизации. Он не считал, что Германия могла бы совершить столько и так быстро практически с нуля (другой вопрос: должны ли были США начинать с нуля?). В самом Джефферсонвилле и в окружающих его городках было собрано где-то пятьдесят тысяч человек, налажено нужное им снабжение, а концентрация артиллерии просто потрясала всякое воображение.

- Как здоровье солдат? – Спросил Шлиффен.

Этот адский климат еще более увеличивал существующие проблемы. Большие армии и так трудно было уберечь от сокращения вследствие болезней еще до того, как они вступят в бой.

- Ganz gut49, - Ричардсон покачал рукой туда-сюда, чтобы подкрепить жестом свой ответ. – Примерно то, что следовало ожидать. Есть тиф. Слава Богу, холеры нет, иначе беда. Множество добровольцев – деревенские ребята. Когда они были маленькие, корью не переболели – да и как можно заразиться, когда живешь на отдаленной ферме в полной глуши? А вот когда заболеешь корью, будучи взрослым, он нее можно и умереть. То же касается оспы – только в еще большей степени.

- Да, - произнес Шлиффен, отнюдь не пытаясь на этот раз избежать обсуждаемого вопроса.

Германская армия стояла перед такими же проблемами. Ему были интересны сравнительные цифры немецких и американских солдат, прошедших вакцинацию от оспы. А затем ему стало интересно, знал ли или мог знать об этом кто-то? Как много было вещей, о которых бы он хотел узнать, и которые были никому не интересны.

- Одно утешение, - проговорил Оливер Ричардсон, - состоит в том, что я знаю, что мятежники испытывают те же проблемы, что и мы.

Шлиффен кивнул. В этом, судя по его наблюдениям, заключалась еще бо́льшая правда, чем даже Ричардсон мог предположить или признать. Две американские нации или соперничающие части еще до того времени, как Конфедерация откололась от Соединенных Штатов, считали себя противоположностями даже в самих мелочах – именно соперники и враги имеют обыкновение думать так. И все равно, даже если они и были противоположностью друг другу, это была противоположность орла и решки на одной и той же монете.

- О Боже, - пробормотал про себя капитан Ричардсон. – Снова этот ниггер!

Негр, который направлялся к ним, был человеком по всем параметрам внушительным – высокий и хорошо сложенный, с суровыми, по-мужски красивыми чертами лица, которые усиливались его седой, почти белой, бородой и волосами. Его глаза сияли недюжинным умом, и одет он был, как джентльмен. Шлиффен подумал о том, что слово «ниггер» несет в себе отрицательное значение, но, возможно, его просто подвел его несовершенный английский?

- Это мистер Дуглас, да? – Спросил он, и Ричардсон кивнул головой. – Не будете ли любезны представить меня ему?

- Конечно, - ответил Ричардсон: теперь, когда чернокожий мужчина подошел на расстояние слышимости, адъютант был сама любезность.

- Мистер Дуглас, - сказал он, - позвольте мне представить вам полковника фон Шлиффена, германского военного атташе в США. Полковник, это мистер Дуглас, знаменитый оратор и журналист.

- Приятно познакомиться с вами, полковник, - глубокий, богатый обертонами голос Дугласа не оставлял никаких сомнений в том, почему он был знаменитым оратором. Он протянул свою руку.

Шлиффен пожал ее без малейшего колебания.

- И мне также приятно познакомиться с вами, - сказал он. Ведь это он сам попросил капитана Ричардсона представить его Дугласу, и никак иначе. А сам капитан послушался его потому что он был военным, а Шлиффен - выше званием или потому что германский полковник был белым человеком? На другом берегу Огайо, в КША, ответ на это вопрос был бы очевиден. Но, может быть, он был очевиден по оба берега реки?

- Хорошо видеть, полковник, - произнес Дуглас, - что Германия сохраняет дружественный нейтралитет по отношению к моей стране, несмотря на то, что другие ведущие европейские державы помогают нашему неприятелю, который растоптал свободу, и даже сама его земля стонет и лязгает рабскими кандалами под жестоким гнетом.

Германия также сохраняла нейтралитет по отношению к Конфедеративным Штатам, и этот факт Шлиффен счел благоразумным обойти молчанием. Вместо этого, он спросил:

- А вы, когда будете говорить или писать об этой кампании, что вы скажете вашим… вашим… - он сбился и перекинулся несколькими фразами по-немецки с капитаном Ричардсоном в поиске нужного слова, - вашим читателям, я правильно сказал?

- Что скажу я им об этой кампании? – Повторил Дуглас вопрос и таким образом выиграл время на его обдумывание – этот трюк, по наблюдениям Шлиффена, был в ходу у ораторов.

Когда же Дуглас ответил, его ответ удивил германского офицера:

- Я скажу им, что ее нужно было начинать раньше.

Оливер Ричардсон в раздражении нахмурился.

- В распоряжении генерала Уилкокса, когда он ударит по мятежникам, будет подавляющее преимущество в войсках.

- А какие силы накопят мятежники к тому моменту, когда он, наконец, ударит по ним? – Задал встречный вопрос Дуглас, что отнюдь не улучшило настроения Ричардсона.

- Знание того, где ударить есть важной частью искусства войны, - произнес Шлиффен, вместо того, чтобы открыто согласиться с Дугласом. Несколько фраз, услышанных им от того, убедили его, что негры, о которых он мало, необязательно были дураками.

- Насколько я знаю, генерал, командующий Армией Огайо, проинформировал мистера Дугласа о том, что он пришел к собственному мнению насчет того, когда настанет это время, - вставил капитан Ричардсон, - и я осмелюсь предположить, что профессиональный солдат знает о таких вещах побольше, чем особа, которая никогда не воевала.

- Соединенные Штаты отказались призвать на военную службу цветных людей, несмотря на то, что мы всегда твердо поддерживали их. – Пророкотал Дуглас, тоже, как и адъютант Уилкокса, начиная терять терпение. – Ах, нет, я ошибся. Соединенные Штаты позволяют неграм служить во флоте, но только не в армии.

Он поднял руки розовыми ладонями вверх, аппелируя к Шлиффену.

- Полковник, видите ли вы хотя бы малейший проблеск логики в подобной политике?

- Я приехал в Зоединенные Штаты не для того, чтобы зудить о действиях хозяев штраны, - ответил Шлиффен.

«И уж, конечно, не перед своими коллегами в форме армии США», - добавил он про себя. – «А уж какое сообщение уйдет в Берлин – это другое дело».

- Когда наступление начнется, мы увидим, кто прав, - проговорил Ричардсон. – После того, как наступление завершится успехом, а полагаю, мистер Дуглас будет достаточно любезен, чтобы признать свою ошибку.

- За свою жизнь я признавал свои ошибки множество раз, - ответил на это Дуглас, - намного больше многих наших профессиональных военных, если судить о мемуарах, напечатанных ими со времени окончания Войны за Отделение. Что же касается того, что профессиональные солдаты знают, когда ударить, разве не президент Линкольн однажды сказал, что если генерал Макклеллан не использует Потомакскую армию в данный момент, то не мог бы он ее одолжить на какое-то время?

Ричардсон закатил глаза.

- Если вы собираетесь приводить пример Линкольна в качестве образца военного гения… - Выражение на его лице говорило само за себя, что он думает по этому поводу, но он неправильно оценил и даже недооценил Дугласа.

- Ни в коем случае, капитан, - чернокожему журналисту явно доставляло удовольствие разбить вдребезги аргумент оппонента. – Но, кажется, у него было лучшее понятие о том, когда начать сражение, чем у профессионального солдата, который командовал той армией, разве не так?

Оливер Ричардсон уставился на него. Красный цвет его лица вряд ли можно было объяснить только жарой и влажностью. Но когда он, наконец, нашелся, тон его голоса отдавал арктическим морозом:

- Если вы позволите, мистер Дуглас, мне нужно сопроводить полковника Шлиффена в его палатку.

- О, простите меня, капитан, я вовсе не хотел вас задерживать, - Дуглас слегка приподнял свой котелок, будто бы извиняясь. Каким-то образом, его вежливость уязвляла еще более, чем злость. Он так же приподнял свой котелок, обращаясь к Шлиффену, но на этот раз, как подумалось немецкому офицеру, с истинной благожелательностью.

- Было приятно познакомиться с вами, полковник.

- Было отчень интересно познакомиться с вами, - ответил Шлиффен, и они снова пожали друг другу руки.

Дуглас повернулся и пошел по своим делам, шагом весьма бодрым для его возраста и телосложения. Он знал, что выиграл словесный бой. Капитан Ричардсон – тоже.

- Пойдемте, полковник, - резко бросил он, а спустя несколько секунд пробормотал что-то про себя. Шлиффену показалось, что среди этого бормотания он расслышал слова: «Черти б разобрали этого ниггера», но не вполне был в этом уверен.

Пройдя несколько шагов, военный атташе все-таки задал волновавший его вопрос:

- Если Зоединенные Штаты допускают чернокожих во флот, то потшему тогда они не пускают их в армию?

- Во флоте они в основном коки и кочегары в машинных отделениях, - ответил Ричардсон. – Мистер Дуглас – просто болтун, говорю вам, полковник: нельзя ожидать храбрости от негра, когда нужно идти в атаку под неприятельским огнем с винтовкой в руках.

Если слово «болтун» означало то же, что думал Шлиффен, то это было бы последнее слово, которое он мог бы применить к Фредерику Дугласу. Другое же утверждение Ричардсона также смутило его.

- Потшему от них нельзя этого ожидать?

Все еще не теряя терпения, Ричардсон объяснил:

- Потому, что у большинства негров нет моральных первооснов – духа, храбрости – чтобы отдавать свои жизни ради всего этого.

- Я полагаю, што англичане, которые воевали на юге Африки с зулусами, если я правильно помню название племени, были бы другого мнения, - возразил Шлиффен. Ричардсон одарил его таким же холодным взглядом, как и тот, которым он смотрел на Дугласа. Далее, до самой палатки Шлиффена, адъютант генерала Уилкокса шел, не проронив и единого слова.

- Вот и ваша резиденция, полковник, - сказал он, развернулся и зашагал прочь, даже не бросив прощального взгляда. Шлиффен нырнул к себе в палатку, и только внутри осознал, что, бросив вызов вере капитана Ричардсона в неполноценность негров, он с таким же успехом мог поддать сомнению его в Бога.

Хотя плотное полотно палатки и закрывало вид на тот берег реки, германский военный атташе все же поглядел туда, в сторону юга. Насчет негров, население Конфедеративных Штатов придерживалось схожего мнения. Говорило ли это о том, что они были правы или были просто похожи? С его ограниченным знанием местных условий, Шлиффен этого сказать не мог.

Ему очень хотелось побеседовать с Дугласом за ужином тем же вечером, но чернокожий журналист, должно быть, выбрал другое время для принятия пищи или ужинал отдельно от персонала штаба, и если отношение капитана Ричардсона было типичным, Шлиффен его в этом вовсе не винил. После ужина он решил, что то, что ему не удалось повидаться с Дугласом, также имело свои преимущества – ведь ему тоже нужно было сохранять отношения со штабными офицерами, ибо он мог не узнать того, что хотел о плане армии США форсирования Огайо и вторжения в КША.

Его интересовало, не пожалеет ли генерал Уилкокс о том, что сконцентрировал все свои силы против Луисвилла, а не, скажем, Ковингтона далее на восток. Подтянуть десантные баржи к Цинцинатти было бы легко, поскольку рядом с городом текла речка Литтл-Майями. Ручьи, которые впадали в Огайо напротив Луисвилла – Миддл, Фоллинг-Ран, Силвер и Милл – были хилыми и мелкими. Большинство барж доставляли сюда по рельсам. Сама возможность, что такое возможно, удивила Шлиффена, а вот то, что в этом возникла необходимость, удивило его еще больше.

Следующим утром конфедераты начали артобстрел собираемых барж и лодок. Артиллерия США практически сразу затеяла с конфедератами контрбатарейную борьбу. Шлиффен уже заметил, сколько орудий сконцентрировали для поддержки своего наступления. Сейчас же США использовали их для того, чтобы не дать конфедератам помешать ей.

Постепенно артиллерийская дуэль достигла еще более значительных масштабов: конфедераты были вынуждены перенести огонь на батареи США, которые бомбардировали их, иначе они рисковали потерей своих батарей. Это означало, что они вынуждены были прекратить бомбардировку барж, а значит контрбатарейный огонь артиллерии США свою роль выполнил. Шлиффен посчитал, что у Соединенных Штатов орудий здесь было больше, чем у их противников. Правда, подавить батареи мятежников им не удалось.

Шлиффен покачал головой. Конфедеративные Штаты так же стягивали к Луисвиллу людей и амуницию, как и Соединенные Штаты – по эту сторону речки. Он не думал, что у КША было столько же людей и амуниции, сколько у США, но для защиты столько и не требовалось. Если бы Уилкокс ударил быстро и всей мощью две недели назад - даже неделю назад – у него была бы гораздо лучшая возможность взять город превосходящими силами. Сейчас сделать подобное было трудно.

Люди, пушки и баржи продолжали прибывать в Джефферсонвилл, Кларксвилл и Нью-Олбани. Когда все другие способы не срабатывали, численное превосходство могло делать чудеса. Численное превосходство было на стороне Орландо Уилкокса. Если только, как подумалось Шлиффену, тот поймет, как его использовать.

Авраам Линкольн с изумлением наблюдал за тем, как с севера маршем в Солт-Лейк-Сити заходят войска США. Солдаты – некоторые из них верхом, другие же на своих двух – размахивали шляпами и широко улыбались собравшимся толпам народа, которые размахивали флагами и восторженно приветствовали их приход. Колонна войск шла по Стейт-стрит, через Орлиные ворота на углу Стейт-стрит и Темпл-стрит. Деревянный орел с распростертыми крыльями, размах которых составлял два человеческих роста, расположившись на улье на витых железных опорах поверх столбов из светлого камня, взирал сверху на людскую суету. Хотя ворота с орлом и возвели Святые последних дней, а улей был их символом, его свирепый клюв и когти сейчас, как казалось, символизировали мощь Соединенных Штатов.

Наклонившись к Гейбу Гамильтону, который восторженно вопил во всю глотку вместе с остальными, Линкольн задал вопрос:

- Вы видите среди всех этих людей на улице хотя бы одного-единственного мормона?

- Ни единого, - сразу же ответил Гамильтон. - А вот гоев, которые не пришли сюда, по пальцам пересчитать можно – это я вам точно говорю.

Разглядывая солдат в аккуратных синих кителях, ярко сверкающую сталь их винтовок, солнечные блики на стволах полевых орудий, которые катились вслед за кавалерийским подразделением, Линкольн вдруг захотел процитировать Байрона:

Ассирияне шли, как на стадо волки,

В багреце их и в злате сияли полки,

И без счета их копья сверкали окрест,

Как в волнах галилейских мерцание звезд49.

Гейб Гамильтон хлопнул ладонями.

- Это именно то, что нужно. А помните, как заканчивается поэма?

И народ, не сраженный мечом до конца,

Весь растаял, как снег, перед блеском творца!50

- Думаю, так все и выглядит. Проклятье, я точно знаю, что мормоны именно на это и надеются.

- Думаю, да, - отозвался Линкольн. – Однако, полагаю, что в этом их ждет полнейшее разочарование. Президент Блейн, что о нем ни говори, ничего не делает наполовину, и мы в этом убедились, видя его совсем недавние демарши на международной арене. Решив, что терпеть ползущее отделение Юты нельзя, он поставил себе за цель гарантировать страну от повторения подобного инцидента в будущем.

Высокий мужчина приятной наружности с окладистой седой бородой проехал по улице верхом на сером породистом мерине. Мундир офицера в изобилии сиял бронзовыми пуговицами, и когда тот приблизился, Линкольн разглядел на его наплечных нашивках по серебряной звезде. И хотя они не виделись вот уже двадцать лет, Линкольн и бригадный генерал Джон Поуп узнали друг друга практически одновременно. Поуп покинул парадный строй и направил мерина по направлению к Линкольну. Пыль вилась из под копыт животного.

- Я слышал, что вы в Солт-Лейк-Сити, сэр, - кивнув, сказал генерал. – Как вы?

- Очень хорошо, спасибо, - ответил Линкольн. – Я рад видеть возвращение власти Соединенных Штатов в Юту. Ее не хватало здесь чрезвычайно.

- Рады видеть ее возвращение даже под моей командой, а? – Поуп, может быть, и не виделся с Линкольном со времен Войны за Отделение, но его взгляд не оставлял никаких сомнений в том, что он с того времени ничего не забыл.

- Да, очень рад, - просто ответил Линкольн.

- Вы отстранили меня от ведения настоящей войны, - сказал Поуп. – Вы отослали меня воевать с краснокожими, а моих солдат отдали «Молодому Наполеону», этому ленивому, напыщенному проходимцу, и что? – он лучше меня распорядился ими?

О нет, Поуп ничего не забыл. Цель его саркастического тона состояла в том, чтобы обидеть, и эта цель была достигнута.

- Но мой долг – служить своей стране на любом назначенном мне месте, мистер Линкольн, и свой долг я исполнил. И поэтому я сейчас могу освободить эту мятежную Территорию и вас с ней вместе. Странно, какие кренделя иногда выкидывает судьба, ведь так?

- Генерал, вы совершали ошибки во время Войны за Отделение. Я тоже совершал ошибки - много худшие, чем ваши, иначе война была бы выиграна, - проговорил Линкольн. – Если вы думаете, что с тех пор, был хоть один день, когда я не думал о совершенных ошибках, то я должен сказать вам, сэр, что вы ошибаетесь.

Поуп крякнул. Такой мягкий ответ его не устраивал, поскольку не давал ему возможности еще более насладиться своей местью.

- Ну, хорошо, - наконец, жестко проговорил он. – Я не собираюсь делать ошибок здесь. Я намереваюсь вложить страх перед Богом – настоящим христианским Богом, заметьте, Богом гнева и отмщения – в души этих мормонов. Они должны будут подчиниться мне или поплатятся. Нет - они должны будут подчиниться мне и все равно поплатятся.

Сказав это, он резко кивнул головой и шенкелями принудил своего мерина перейти в легкий галоп, чтобы снова занять свое место в парадном строю.

- Ну, что же! – Произнесла Джульетт Гамильтон тоном, совершенно отличным от тона генерала Поупа. – Я правильно расслышала, что этот человек назвал генерала Макклелана напыщенным? А сам он в зеркало не смотрелся в последнее время?

Линкольна на это лишь улыбнулся. Он просто подумал, что миссис Гамильтон говорит так лишь только, чтоб немного развеять атмосферу. Парадоксально, но трюк сработал: они действительно почувствовал себя лучше. Облегчение, правда, оказалось кратковременным. Кавалерийский полковник с длинными золотыми локонами и лихими усами одарил его взглядом, по сравнению с которым взгляд Поупа показался бы мягким и доброжелательным. Кавалерист продолжал бросать на Линкольна хмурые взгляды через плечо, пока сам он не скрылся из виду.

- Этот парень, кажется, не в особом восторге от вас, - заметил Гейб Гамильтон.

- Нет, - проговорил Линкольн и сам того не желая, продолжил. – Немногие из тех, кто служил во время Войны за Отделение любят меня, но разве может кто-либо за это винить их? Не могу вспомнить имя этого офицера, но он был одним из штабных офицеров Макклеллана. Интересно, как ему служится теперь под началом соперника Макклеллана?

- А у него есть выбор? Может, ему нравится, а может, он просто мирится с положением. – Гамильтон наклонился вперед, словно гончая в стойке. – Что, черт побери, это за смешные штуки на орудийных лафетах? Никогда не видывал ничего подобного!

- Я – тоже. Но это явно не пушки, ведь правда? –Линкольн почувствовал возрастающее в нем любопытство. Во время Войны за Отделение он проявлял живой интерес ко всяческим военным изобретениям и даже сам был в некотором роде изобретателем, имевшим патент на устройства для съема лодок с мели Правда, из этой идеи вышел пшик. – Ружейные стволы, торчащие из бронзового корпуса…

Он пожал плечами.

- Моей главной надеждой остается, что нам не потребуется увидеть, какое разрушение они способны принести.

Последняя рота пехоты промаршировала мимо. За ними следовал едущий верхом сержант, который громким голосом вещал:

- Бригадный генерал Поуп, военный губернатор Территории Юта, будет держать речь на Темпл-свер в три пополудни. Приказано собраться всем – гоям и мормонам.

Проехав еще несколько ярдов, он снова начал читать объявление.

- Военный губернатор, надо же! – Линкольн задумчиво цокнул языком. – Нет уж, президент Блейн никогда не делает ничего наполовину. С таким титулом генерал Поуп имеет власть казнить и миловать, вот так!

Поуп не был в числе первых в списке людей, которым он доверил бы такую власть, но президент Блейн его мнения спросить не мог, не спросил бы, даже если бы мог.

- Но кто-то ведь должен приструнить мормонов, - заметила Джульетт Гамильтон, и в этом тоже заключалась правда – так что Линкольн более ничего не сказал.

Он мог бы отправиться на Темпл-сквер водиночку, но Гейб Гамильтон также хотел услышать, что скажет Поуп. Линкольн не думал, что площадь будет забита в большей степени, чем в то воскресенье, когда он посетил Табернакль, но вдруг обнаружил, что ошибался. И мормоны, и гои толпами валили по направлению к ней, чтобы послушать то, что провозгласит Джон Поуп.

Поуп был готов к любым неприятностям, которые могли причинить мормоны, что само по себе, скорее всего, и было лучшим способом удержать их от подобных попыток. Сам он стоял на одном из гранитных блоков, который когда-то должен был занять свое место в постройке мормонского Храма. Правда, люди на Храме на этот раз были вовсе не мормонские каменщики. Эти были одеты в синие мундиры и держали в руках «спрингфилды». Стрелки расположились также и на Табернакле. За спиной Поупа расположилось несколько полевых орудий, очевидно заряженных картечью, чьи дула были направлены на толпу. Перед ним было установлено одно из тех неизвестных устройств с бронзовым корпусом.

Гамильтон вынул из кармана жилетки свои часы и посмотрел на них. То ли часы Гамильтона отставали, то ли часы, которые использовал Поуп, спешили, но оставалось еще несколько минут до назначенного часа, когда военный губернатор Территории Юта поднял руки, призывая к молчанию. И он добился молчания быстрее и в более полной мере, чем это бы ему удалось сделать в каком-либо другом месте США: за исключением вопросов веры (по мнению Линкольна, слишком обширного их количества) мормоны были законопослушны.

-Сограждане, - зычным голосом начал Поуп, и пыльный ветерок разнес его слова по всей площади, - с моим здесь появлением правительство Соединенных Штатов возвращает контроль над Территорией Юта после незаконной и возмутительной попытки части руководства Церкви Иисуса Христа Святых последнего дня принудить правительство к уступкам в отношении их аморального вероучения с помощью создания препятствий на пути потоков людей и товаров, а также сообщений через континент. Ни одно правительство не пошло бы на уступки перед лицом угроз и запугивания со стороны этого так называемого руководства.

Обычно отделить мормонов от гоев по внешнему виду и платью было невозможно, однако сейчас линкольну не составляло особого труда определить, кто есть кто. Гои приветсосвали сказанное восторженными криками и махали шляпами, а некоторые – даже флагами, которыми они приветствовали солдат. Мормоны стояли молча, слушая, не шевелясь, словно превратились в камень.

- Сограждане, - продолжил Поуп, - мы находимся в состоянии войны с Конфедеративными Штатами, мы воюем с Англией и ее канадскими прихвостнями, мы воюем с Францией. В военное время лидеры мормонской церкви своими умышленными действиями оказали неприятелю помощь и поддержку тем, что блокировали железнодорожное сообщение и оборвали телеграфные линии. Помощь и поддержка неприятелю в военное время – это измена и ничто иное.

- О Боже, - прошептал Гейб Гамильтон. – Он хочет раздавить их.

- Именно это он и собирается сделать, - в ответ прошептал Линкольн.

- По приказу президента Блейна, - продолжал свою речь Поуп, - бывшее гражданское правительство Территории Юта распускается как таковое, что оказалось неспособным защитить положения Конституции США на окружающей территории. Юта, как территория в состоянии мятежа против Соединенных Штатов, теперь снова приведенная в подчинение военной мощью, - он указал рукой на стрелков и назад – на пушки, - отныне будет на положении оккупированной территории. Как военный губернатор, я…

- Новый диктатор, - прошептал Гамильтон, и Линкольн кивнул в ответ.

И продолжение речи Поупа подтвердило правоту обоих:

-… настоящим объявляю приостановление действия права на судебное предписание на арест. Я также объявляю приостановление права на суд присяжных, который был искажен мормонами, вследствие чего многократно выносил неправомерные и возмутительные решения. Отныне правосудие будет вершиться судом военного трибунала.

- Он может так поступить? – Спросил Гамильтон.

- С точки зрения закона, вы имеет в виду? Возможно, верховный Суд скажет, что не может – годы спустя, - проговорил Линкольн. – Хотя если эта Территория считается враждебной территорией, находящейся под оккупацией, он может делать все, что ему заблагорассудится.

- От каждого гражданина Территории Юта мужского пола в течение последующих шестидесяти дней потребуется принесение клятвы на верность правительству Соединенных Штатов, - заявил Поуп. – Указанная клятва также будет включать пункт, согласно которому указанный гражданин мужского пола поклянется, что состоит в браке или отныне будет состоять в браке не более, чем с одной женщиной одновременно. Нарушение этого пункта будет караться по наивысшей строгости указанными выше военными трибуналами. Отныне полигамия в Территории Юта упраздняется и запрещается.

И снова гои встретили эти слова аплодисментами. И снова мормоны встретили их гробовым молчанием. Будучи выше большинства окружающих людей, Линкольн мог охватить взглядом значительную часть толпы. Тут и там, две или три, или даже четыре женщины, иногда с детьми на руках, группировались вокруг одного мужчины. Что происходило сейчас в их головах?

- В связи с той ролью, которую сыграла в инспирировании и проведении мятежа Территории Юта против Соединенных Штатов Церковь Иисуса Христа Святых последних дней, - продолжал Поуп, - Церковь эта объявляется не религией, которая подпадает под действие Первой поправки к Конституции США, а политической организацией, к которой могут применены санкции за ее действия. До получения дальнейшего указания строительство так называемого Мормонского Храма замораживается. Публичные молебны в мормонском Табернакле и в других так называемых мормонских церквах также запрещаются, равно как и любые иные общественные собрания, количество которых превышает десять человек.

И еще, последнее: какое-либо сопротивление военным властям будет подавлено без всякой пощады. Стрельба в солдат, разрушение поездов, железнодорожного полотна, телеграфных линий и других государственных объектов повлечет за собой взятие заложников. И если виновные в деянии не сдадутся вовремя, заложники будут повешены за шею до тех пор, пока не умрут. Кто-либо, кто сомневается в том, что я способен так поступить, или в том, что мне не хватит воли выполнить свои обещания, жестоко во мне ошибается.

Генерал Поуп окинул взглядом Темпл-сквер.

- А теперь, народ Юты, расходитесь мирно по домам. Подчинитесь законной власти военного правительства, и все будет хорошо. Не подчиниться вы можете только на свой страх и риск.

Когда Линкольн и Гамильтон возвращались к коляске, на которой прикатили к Темпл-сквер, житель Солт-Лейк-Сити задал вопрос:

- Он точно собирается делать то, что сказал?

- Я бы не желал проверять это на практике, - ответил Линкольн. – Во время Войны за Отделение у Джона Поупа была репутация жесткого человека, а я с тех самых пор ничего не слышал о том, как он проявил себя здесь, на Западе, чтобы поверить в то, что этот человек изменился.

Тем вечером Линкольн уже собирался сесть за накрытый на столе в доме Гамильтона ужин, когда кто-то постучал в дверь. Гейб Гамильтон пошел открыть ее, а затем позвал из передней:

- Мистер Линкольн, к вам офицер.

- Иду! – Линкольн прошел к двери и столкнулся с невысоким, энергичным офицером-блондином, которого он заприметил еще на параде.

- Чем могу служить, полковник?

- Джордж Кастер, 5-й кавалерийский полк, - кратко отрекомендовался офицер. – Мне сообщили, мистер Линкольн, что у вас состоялась беседа с мистером Джоном Тайлером, президентом мормонов…

Когда же Линкольн показал, что не отрицает этого, Кастер продолжил:

- Вы что-нибудь знаете о его настоящем месте пребывания?

- Нет, - ответил Линкольн. – Если он не дома или в Табернакле, я не имею ни малейшего понятия о том, где он может быть. А в чем дело, если не секрет?

- Он подлежит аресту за измену - равно, как и остальные лидеры мормонов, - ответил Кастер. – Но пока мы не можем добраться до него. Сбежал, один Бог знает, куда, и я надеялся, что знаете и вы. А вот когда мы его поймаем, генерал Поуп намеревается вздернуть его на виселице выше Амана51.

ГЛАВА 8

Генерал Томас Джексон рассматривал в подзорную трубу северный берег реки Огайо.

- Сейчас удар уже более нельзя откладывать, - сказал он стоявшему рядом бригадному генералу Питеру Тёрни. – Остается только возблагодарить Отца нашего Небесного за то, что он дал нам столько времени, чтобы подготовить Луисвилл к штурму.

- Янки и в минувшую войну были медлительными, - ответил Тёрни, чей теннессийский гнусавый выговор сильно отличался от мягкого вирджинского акцента Джексона. – Судя по всему, с тех пор они мало чему научились.

- За что мы также должны вознести молитвы Богу, - проговорил Джексон, и Тёрни кивнул головой.

Негритянские рабочие команды в рубахах и штанах из грубой некрашеной хлопчатобумажной ткани, которая по цвету практически совпадала с устаревшей конфедератской формой, все еще энергично рыли окопы, насыпали земляные укрепления и ставили засечные линии по всему Луисвиллу, но главная работа кипела у берега реки. Без рабов укрепления города были бы значительно слабей, чем они стали сейчас.

- Сэр, - проговорил бригадный генерал Тёрни, - правду ли я слышал, что президент Лонгстрит собирается освободить всех ниггеров после войны?

Его широкое, серьезное лицо, обрамленное сверху густыми, кустистыми бровями, выглядело обеспокоено.

- Это правда, генерал, - сказал Джексон, и Тёрни скривил лицо. - Он считает, что данный шаг необходим по государственным соображениям.

- К черту государственные соображения! - Тёрни указал на марширующую группу, держащую на плече кирки и лопаты, словно винтовки. – Без вот таких рабов, как эти, что, черти раздери, мы будем делать в следующий раз, когда янки вздумается снова объявить нам войну?

- Я только могу надеяться, что даже будучи свободными, негры не станут ровней белому человек и, когда настанет в том потребность, будут отрабатывать что-то вроде повинности.

- Да отпусти их, и они сразу же обнаглеют, помяните мои слова! – Проговорил Тёрни.

Затем (к вящему облегчению Джексона, который на самом деле придерживался схожих с теннесийцем взглядов), он сменил тему разговора:

- Как вы думаете, мы разбили достаточное число их десантных лодок, чтобы задержать их еще немного?

- Хотелось бы, но очень сомневаюсь в этом, - ответил Джексон. – Артиллерия идеально подходит для того, чтобы срывать начатую атаку, но, боюсь, наука еще не настолько продвинулась вперед, чтобы уметь атаку предотвращать. Такой день, возможно, однажды наступит, но не сейчас.

- И ладно! Но когда они атакуют, мы сможем причинить им сильные потери, - заметил бригадный генерал Тёрни.

- Мы сделаем нечто большее, чем просто нанесем им потери, генерал, - ответил на это Джексон. – Мы раскатаем их в лепешку и похороним какие-либо надежды на вторжение в нашу страну. Мы сделаем это, или я начну искать причины и виноватых.

Своего голоса он не повышал и никаких театральных жестов не делал, но даже Тёрни, не успев вполне осознать, что делает, при этих словах немного попятился назад.

- Да уж, - чуть погодя, выдавив из себя нервный смешок, проговорил бригадный генерал. – Солдаты не рискнут проиграть сражение. Они будут больше бояться того, что вы сделаете с ними, чем они будут бояться проклятых янки.

Джексон чуть промолчал.

- Так и должно быть, - наконец, проговорил он, а затем с легкостью вскочил в седло своего коня. Оставив Тёрни пялиться ему вослед, он направился через Луисвилл к своему штабу, который он разместил к югу от города, вне радиуса действия артиллерии США.

Даже в своем нынешнем состоянии, оставленный большей частью гражданского населения, Луисвилл казался ему самым неюжным из всех городов Конфедерации. Это впечатление создавалось не только, исходя из того факта, что это был последний город, который достался конфедератам, а еще и потому, что множество окрестных жителей были янки по происхождению или пришлыми – из Нью-Йорка и Новой Англии.

И Луисвилл, как и Ковингтон на востоке все еще тяготел к Соединенным Штатам – точно так же, как и Цинцинатти на том берегу Огайо тяготел к Конфедерации. Все эти три города выросли на торговле между Севером и Югом. Сейчас Север и Юг были разными странами, что усложняло торговлю, но никогда не останавливали или даже сильно замедляли ее.

В кармане Джексона звенели монеты. Некоторые из них были отчеканены в США, а некоторые – в КША. Обе нации чеканили монеты по одинаковому образцу, а вдоль границы это и все, что было нужно. «Зеленые» доллары янки циркулировали абсолютно наравне с коричневыми банкнотами, выпущенными в Конфедеративных Штатах. Множество местных людей не только абсолютно не беспокоились о том, развеваются ли над ними «звезды и перекладины» или «звезды и полосы» - они едва ли вообще замечали, какой флаг развевается над ними сейчас.

- Скоро, полагаю, они поймут разницу, - сказал самому себе Джексон.

Рота пехотинцев – солдаты в серой форме, офицеры в новенькой ореховой – промаршировала на север мимо него. Солдаты при виде его широко улыбались, весело улюлюкали, бросали в воздух шляпы и орали:

- Стоунволл!

Погруженный до этого в свои мысли Джексон, очнулся и поднял свою шляпу на вытянутой руке, отвечая на приветствия.

Он проехал мимо Луисвилльского университета, мимо холмов, среди которых, как рассказали ему местные жители, вроде бы, как раньше собирались построить ипподром и углубился в дубовую рощу, где он поставил свою палатку, чтобы можно было отдохнуть под сенью деревьев. Отдав своего коня на попечение ординарца, он отыскал своего главного артиллериста, генерал-майора Эдварда Портера Александера.

- Скоро начнется, - коротко сообщил он.

- Хорошо, - ответил Александер. – Самое время.

Он был более, чем на десять лет младше Джексона; жизнерадостный взгляд, казалось, никогда не покидал его удлиненного, красивого лица с остроконечной бородкой, в которую уже вкрались серебряные пряди седины.

- Многое будет зависеть от ваших пушек, генерал, - проговорил Джексон. – Мне потребно будет нанести как можно более сильный урон десантным баржам янки, пока те будут еще на реке, а также их сооружениям на северном берегу реки.

- Понимаю, сэр, - сказал Александер. – Мы все это время пытаемся нанести им ущерб до начала атаки, но мы также во время обстрела раскрываем свои позиции, а у янки используют свой перевес в орудиях, чтобы подавить нас. Что бы ни говорили об армии США, но их артиллерия всегда была хороша.

Они с Джексоном улыбнулись друг другу. Джексон сам начинал свою армейскую службу в артиллерии США. А Александер начинал свою карьеру военным инженером, став затем – вскоре после того, как выбрал сторону Конфедерации в Войне за Отделение – специалистом по тяжелым орудиям.

- Решающее значение будет иметь то, удастся ли им захватить такой плацдарм на южном берегу Огайо, что нас оттеснят за пределы ружейного огня от берега реки, - проговорил Джексон. – В таком случае, они с легкостью смогут навести переправы, и с помощью их переправлять на нашу сторону людей и, оснащение и припасы – их инженеров тоже нельзя недооценивать.

Джексон нечасто возвращал комплименты, но всегда бывал доволен собой, когда вспоминал о таких приятных пустяках.

- Пока они не оттеснят нас за пределы артиллерийского огня, мы все еще будем способны хорошенько всыпать им, - заметил Александер. – А наши орудия стреляют намного дальше, чем в прошлую войну.

Джексон отметил про себя, что артиллерист не обещал, что своими орудиями выведет из строя переправы. Одна причина, по которой он ценил Александера, заключалась в том, что младший офицер никогда не давал обещаний, которые не мог выполнить.

- Я буду полагаться на твоих людей точно так же, как и на пехоту, - сообщил он.

- Раз это говорите вы, то я приму ваши слова к действию, - ответил Александер. – А вообще-то, я передам своим людям, что это сказали вы. И если что-то заставит их сражаться еще упорней, то именно эти ваши слова.

Они посовещались еще немного, а затем Джексон прошел к себе в палатку, где провел час в молитве.

Он слышал, что командующий войсками США на том берегу, генерал Уилкокс, был также и глубоко набожным человеком. Это, однако, его отнюдь не беспокоило.

- Господи, - прошептал он, - Ты несомненно рассудишь, кто прав.

После скромного ужина, состоявшего из черствого хлеба и обжаренного куска говядины, из всех специй в котором присутствовала только соль – этому режиму он следовал вот уже много лет – он справился у телеграфистов, не поступало ли от президента Лонгстрита каких-либо дополнительных инструкций. Лонгстрит инструкций не присылал. Приказав ему вести оборонительные действия, Лонгстрит, как казалось, счел необходимым доверить своему главнокомандующему позаботиться о деталях. Роберт Э. Ли - упокой, Господи его душу – тот уж точно знал, как писать приказы на действия по своему усмотрению, и было приятно видеть, что Лонгстрит кое-чему научился у человека, который командовал ими обоими.

Возвратившись в свою палатку, Джексон еще раз просмотрел свою диспозицию и решил, о готов к дальнейшему, насколько это возможно. Он сомневался, что на том берегу дела обстоят так же. Приняв подобное размышление в качестве знака того, что Господь благоволит делу Конфедерации, он стащил с ног сапоги, встал на колени рядом со своей койкой на железной раме для последнего за день обращения к Богу, затем лег на койку и почти сразу же заснул.

В походах он всегда вставал с первым проблеском света. В этот раз, разбуженный ординарцем, он едва успел усесться на койке, как с севера донесся грохот. Ни одна из артиллерийских дуэлей между его силами и силами генерала Уилкокса даже близко не напоминала этот звук.

- Началось! – Воскликнул он.

Как обычно, все, что ему требовалось надеть – это сапоги и шляпа. Управившись с этим, он поспешил из палатки.

И едва не столкнулся с Портером Александером, который также со всей возможной скоростью выскочил из палатки. Александер на ночь снял китель, и теперь красовался в брюках и рубашке, что делало его скорее похожим на работника-янки в жаркий день, чем на конфедератского генерала перед рассветом.

- Ну-с, теперь посмотрим, - проговорил Александер, словно заправский профессор химии перед тем, как швырнуть кусочек натрия в воду, чтобы получить эффект в виде пламени и дыма. – Артиллерия теперь может сотворить намного больше, чем в прошлую войну, но тогда мы знали намного больше о том, как укрываться от артиллерийского огня.

- Это был урок, стоивший много крови, - заметил Джексон.

И вдруг он с неожиданной силой пожалел о том, что не разбил штабные палатки на открытой местности. Из-за нависавших крон деревьев, он не мог рассмотреть ничего – лишь доносившиеся от реки звуки говорили о том, что в действие вступили как пушки США, так и конфедератские пушки, стреляющие со всей возможной скоростью.

Ординарец подвел Джексону коня, и в то же время к главнокомандующему на всех парах примчался посыльный с зажатой в кулаке депешей.

- Получено только что от генерала Тёрни, сэр! – Отрапортовал он. – Передача оборвана ровно посередине – не знаем: то ли снаряд оборвал провод, то ли накрыло связиста.

- Дайте сюда.

Джексон надел очки и взял листок. В утренних сумерках разобрать написанное было трудно, но один из сообразительных солдат поднес свечу, при дрожащем свете которой Джексон, наконец, прочитал:

ВОЙСКА США ПЕРЕСЕКАЮТ РЕКУ КРУПНЫМИ СИЛАМИ. ОТВЕЧАЮ АРТИЛЛЕРИЕЙ И ВИНТОВОЧНЫМ ОГНЕМ. ТРЕБУЕТСЯ…

Как и говорил рядовой-связист, сообщение на этом обрывалось. Однако, для того, чтобы понять, что требовалось генералу Тёрни, не нужно было особых генеральских талантов – даже школьник смог бы догадаться.

- Двум бригадам, расквартированным у Гейт-Хауза приказываю выдвинуться на позиции на берегу реки, чтобы отбросить атакующего наприятеля, в случае, если их командиры уже не бросили их в бой по собственной инициативе. - Прокричал Джексон посыльному.

Солдат откозырнул и унесся прочь, крича, чтобы ему дали лошадь. Джексон передал такой же приказ связисту, что принес ему депешу, добавив:

- В связи с артиллерийским обстрелом со стороны США, я не знаю, сможет ли дойти телеграмма, но все же попытайтесь.

Поблизости также свои приказы в присущей ему спокойной, неторопливой манере отдавал Портер Александер:

- До тех пор, пока мы не получим других данных, мы будем исходить из предположения, что янки делают то, что мы от них ожидаем. Это означает следование плану огневой поддержки № 1, при котором орудия, наведенные на реку и доки в Индиане, продолжают работать по назначенным целям. О любых изменениях в выполнении плана докладывать мне немедленно.

Раздав приказы, он обернулся к Джексону с улыбкой на лице:

- Жаль, не правда ли, генерал, что битвы стали настолько масштабными, что теперь командовать ими поле боя стало невозможно? Если бы курьеры и телеграммы не держали нас постоянно в курсе того, что происходит на переднем краю, как возможно было бы для нас руководить ходом боя?

- В сражении такого масштаба – никак, и мне это не нравится, - отозвался Джексон. – Когда я вел бригаду на штурм Винчестера, я снова почувствовал себя молодым. Говорю вам, генерал, что я все равно увижу битву своими глазами – даже если издали.

Он запрыгнул в седло скакуна, подведенного ординарцем, и выехал из-под ветвей дубов на ближайший взлобок.

Рассвет неумолимо приближался: восточный горизонт окрасился в розово-золотые тона, а над ним все еще сверкала яркая точка – Венера. На западе небо было еще темным, но и на нем светились уже только самые яркие звезды. А вот северный квадрант неба полыхал от разрывов снарядов – словно было сейчас 4 июля, и Джексон наблюдал из отдаленного имения праздничный фейерверк.

По плотности дыма в районе верфей, он мог судить, что артиллеристы США подвергли этот район жесточайшему обстрелу. Если бы он командовал янки, он бы отдал аналогичны приказ, чтобы прижать конфедератскую пехоту к земле и не давать ей вести сильный огонь по десантным баржам. Правда, из-за сильной задымленности этого района он ничего разглядеть не мог. И с каждой минутой, несмотря на то, что становилось все светлее, дымы ширились, плотнели – дымы от орудий янки на том берегу Огайо, дымы от разрывов снарядов, дымы, испускаемые конфедератскими орудиями, которые отвечали на неприятельский огонь.

Брови Джексона сошлись в одну точку, выдавая бушевавшие внутри него страсти. Ничего сейчас не хотел он более страстно, чем схватить в руки «тредегар» и броситься в самую гущу сражения. Но генерал-майор Александер был абсолютно прав: если бы он поступил так, то утратил бы контроль над сражением. Сражаться с проклятыми янки было способно множество людей, вести же армии в сражение было уделом немногих. Схвати он сейчас винтовку и пойди, как рядовой, на передний край, он бы смог увидеть еще меньший участок фронта, чем тот, который он мог обозреть с нынешней точки.

Он внезапно осознал, что довольно долго находится вдали от своих электрических глаз и ушей, а ведь к настоящему времени в расположение штаба должны уже добраться первые курьеры с переднего края. С сожалением, шенкелями и поводьями он заставил коня тронуться по направлению к своей палатке среди деревьев.

Не успел он еще слезть с коня, как появился первый курьер, с забрызганным грязью лицом, в порванном мундире, в перепуганном воре которого читалось, что сегодня он в первый раз нюхнул пороха. Такими же глазами курьер посмотрел и на Джексона. Было ли это потому, что он встретил легенду КША или потому, что он просто был подавлен настолько, что забыл текст сообщения?

Затем – что было отчетливо видно со стороны – он начал приходить в себя.

- Генерал Джексон, сэр! – Отрапортовал он. – Чертовы янки высадили на наш берег людей. – Он сглотнул комок, застрявший в горле. – Множество людей, сэр.

Даже в предрассветном спокойствии воздух Южной Индианы оставался все так же душен и липок. Фредерик Дуглас стоял в поле за чертой города Нью-Олбани. Каждые несколько минут ему приходилось хлопать себя по открытым частям тела, когда его кусал очередной комар.

- Стар стал я, - грустно заметил он, - Помню, было время, когда я способен был услышать жужжание комара и даже перехватить его еще до того, как тот доберется до меня. А теперь уже многие годы не могу. Теперь они всегда застают меня врасплох.

Эта реплика развеселила артиллеристов армии США, расположившихся неподалеку у своих пушек в ожидании приказа к началу бомбардировки.

- Не велика потеря, папаша, - сказал один из них. – Энто проклятое зудение сводит меня с ума, никак иначе.

Несколько его товарищей громко подтвердили сказанное.

- Лучше уж заранее распознать врага и не дать ему захватить тебя врасплох, - возразил Дуглас, что еще пуще развеселило массачусетских добровольцев. За те несколько последних дней, которые он находился в их расположении, они обращались с ним хорошо. Когда он попросил генерала Уилкокса пустить его наблюдать за бомбардировкой Луисвилла непосредственно с позиций, генерал выбрал эту батарею, и выбор его оказался удачным.

По дороге рысью прискакал всадник. Увидев пушки – большие темные громады посреди поля - остановил коня.

- Приказано открыть огонь ровно в четыре утра, - крикнул он и поскакал дальше, чтобы донести приказ до ведома других батарей.

Кто-то чиркнул спичкой, отойдя сначала подальше от орудий и передков. Короткая вспышка осветила мальчишеские черты лица капитана Джозефа Литтла, командира батареи.

- Через пятнадцать минут, - сказал он, сверившись со своими карманными часами. – Ребята, давайте заряжать орудия уже сейчас, чтобы произвести первый залп ровно в назначенное время.

В практически полной темноте орудийные расчеты открутили казенники, загрузили снаряды, вслед за ними забили пороховые картузы и снова заперли затворы орудий, проделав все так же слаженно, как если бы они проделывали эти операции в полдень. Дуглас уже имел возможность наблюдать, что выучка артиллеристов-добровольцев, большинство которых составляли ветераны-ополченцы, приближалась к стандартам регулярной армии, чего абсолютно нельзя было сказать о добровольческой пехоте.

Капитан Литтл заговорил снова:

- Мистер Дуглас, будьте любезны, всегда проверяйте, что вы не стоите прямо за пушкой, - его массачусетский акцент - особенно, когда он выговаривал слово «всегда» как «усехда» - звучал почти, как у южан-мятежников. – Когда происходит выстрел, отдача толкает их назад с жуткой силой.

Дуглас действительно убедился в том, что не стоит на пути ни одной из пушек. Четверть часа текли, казалось, целую вечность, и Дуглас уже начинал подумывать, что ожидание не кончится никогда, когда с востока – со стороны Джефферсонвилла – раздался гул сразу нескольких орудий.

- Как мне это нравится! – С раздражением в голосе проговорил капитан Литтл. – Еще две минуты на моих часах. – Должно быть, он вглядывался в циферблат в еще совсем слабых предутренних сумерках. – Некоторые умники, очевидно, думают, что веселье нужно начать пораньше. Ну ладно, раз уж мы не можем быть первыми, давайте не станем последними.

Вслед за первыми орудиями начали грохотать другие – некоторые из них уже совсем близко. Литтл возвысил голос:

- Вторая батарея… огонь!

Все шесть орудий батареи рявкнули практически одновременно. От грохота Дуглас едва не оглох. Стволы изрыгнули огромные желтые языки пламени, осветив на полмгновения солдат, которые обслуживали пушки. Плотные облака дыма также окутали все вокруг, но Дуглас обратил на это мало внимания. Как и предупреждал капитан Литтл, отдача орудий была сильной. Несколько артиллеристов даже вынуждены были в последний момент отскочить, чтобы их не переехали отброшенные назад орудийные лафеты.

- Давайте, ребята! – Заорал Литтл. – Верните их на место и всыпьте чертовым мятежникам еще порцию!

Кряхтя и матерясь, расчеты вручную закатили пушки назад на огневые позиции, открыли затворы, прочистили каналы стволов от любых остатков картузов, затем в стволы были заряжены новые снаряды, новые заряды, и заряжающие завинтили затворы. Пушки снова рявкнули. Залп на этот раз одновременным не получился, но выстрелы прогремели в достаточно быстрой последовательности – расчеты теперь соревновались на скорость, стараясь перегнать своих соседей.

Пороховой дым очень быстро заволок поле. Кашляя, Дуглас сместился в сторону от батареи, стараясь найти не только свежий воздух, которым можно было бы дышать, но и также беспрепятственный обзор поля битвы. Воздух постепенно светлел: сумерки уступали место рассвету, и кто-то словно сдернул занавес, открывая перед ним огромную батальную сцену.

Глядя на открывшееся зрелище он вдруг впервые понял, почему люди говорят об ужасающем величии войны. Баржи и лодки, набитые под завязку солдатами, неслись наперегонки через Огайо, чтобы доставить людей у себя на борту на встречу с неприятелем. Снаряди артиллерии США дождем сыпались на набережную Луисвилла. Каждый разрыв вспухал зловещим красным огненным цветком, вздымая вслед за собой огромное облако дыма. Дуглас и понятия не имел, как конфедератские солдаты могут вообще уцелеть под таким шквальным огнем.

Но неприятель не только уцелел, он продолжал драться. Снаряды рвались не только на набережной – они рвались и в воде Огайо. Вглядываясь через реку, Дуглас отмечал вспышки выстрелов конфедератских пушек, подобных тем, что обслуживались массачусетскими добровольцами. Грохот их выстрелов также долетал до его ушей, ослабленный расстоянием, но от этого не менее реальный.

Снаряды, падавшие в Огайо, взметали ввысь высокие фонтаны воды. И когда Дуглас увидел эти разрывы в воде, весь спектакль сразу же во многом утратил свое величие. Его дыхание сперло, ладони мигом вспотели, а пережитый не так давно ужас вернулся с прежней силой. Ему не нужно было особых усилий, чтобы представить, что переживали сейчас люди в синих мундирах там – на десантных лодках - он пережил это сам, когда батарея мятежников обстреляла «Королеву Огайо».

Тех конфедератов была горстка, у них была одна-единственная батарея с устаревшими пушками, которые еще нужно было нацелить на пароход. Здесь же в распоряжении мятежников были современные орудия и цели в изобилии. И многие из них были также солдатами регулярной армии – лучшими из всех.

Не все их снаряды попадали в реку – некоторые попадали в переполненные войсками США баржи. Дуглас застонал, когда одна из таких барж, получив попадания, просто раскололась надвое и затонула, опрокинув в воду тяжело нагруженных амуницией солдат. На другом судне, в которое попал снаряд, очевидно был убит рулевой или перебило рули, потому что оно вдруг резко отвернуло и столкнулось с соседней баржей. От удара оба суденышка опрокинулись.

И как только баржи и лодки приблизились к обороняемому конфедератами берегу, среди разрывов снарядов стали появляться, словно маленькие далекие светлячки, желтые вспышки – конфедератские стрелки принялись за свою работу. Фредерику Дугласу казалось просто невероятным не просто то, как они смогли выжить в артиллерийском обстреле, который все еще продолжался, но также еще и сохранили боевой дух, чтобы продолжать яростно драться. Всем сердцем ненавидя идеологию их державы, Дуглас, тем не менее, не мог не восхищаться их храбростью.

Первые лодки уже достигли того берега реки, и солдаты США толпами посыпались с них, стремясь вперед, чтобы найти укрытие от беспокоящего огня со стороны противника, равно, как и от «дружественного» огня своей же артиллерии, которая не перенесла огонь на другие цели, несмотря на высадку своих войск на том берегу. Артиллерия сейчас напомнила Дугласу гигантского, неповоротливого и глупого зверя, способного раздавить любого, кто имел неосторожность оказаться рядом с ним.

Он быстро написал в блокноте о своих впечатлениях, намереваясь позже, уже в своей палатке, когда у него будет время, собрать из разрозненных фрагментов единое целое. До сих пор, он не имел никакого представления о том, будет ли выиграна битва, или проиграна. Все, что он мог понять в настоящее время – так это то, что обе стороны сражались не только с отчаянной храбростью, но и используя все достижения науки и техники, которыми их могла снабдить промышленность.

А затем, в мгновение ока, битва вдруг утратила свою абстрактную созерцательность, и мерзкий лик войны приблизился вплотную, изменив Дугласа навсегда. Артиллерия КША в основном концентрировала свой огонь на десантных баржах на Огайо, и в меньшей степени – на причалах, где осуществлялась загрузка десантных барж солдатами и амуницией. Но время от времени мятежники «взбадривали» парочкой снарядов батареи США, обстреливавшие их – ставя целью, скорее, потрепать их, чем заставить вовсе прекратить обстрел.

Ко времени восхода солнца Фредерик Дуглас уже привык к ужасающему грохоту, который исходил от артиллерийской батареи, стрелявшей с максимальной скоростью. Но он так и не понял, что означал растущий в воздухе с каждым мгновением пронзительный визг, пока три снаряда – один за другим – не разорвались среди массачусетских добровольцев, чьи деяния он намеревался запечатлеть на бумаге.

Земля под его ногами содрогнулась, что-то с шипением пролетело недалеко от его головы. Пролети это что-то несколькими дюймами в сторону от его действительной траектории, какие-либо надежды на рассказ о приключениях артиллеристов умерли в тот же час. Вместе с ним.

Послышались крики и визги – на этот раз они доносились с земли, а не с воздуха – крики боли, крики агонии. Дуглас совершенно забыло, что он репортер. Теперь он был просто человеком. Засунув блокнот в карман, он побежал по полю, чтобы оказать ту помощь, которая была в его силах. Даже сейчас сквозь вонь порохового дыма пробивался сладкий запах травы.

- О Боже Всемилостивый! – Воскликнул он в ужасе, остановившись, словно налетел на невидимую стену. Перед ним лежал на земле храбрый, умный капитан Джозеф Литтл, который никогда ни словом, ни делом не показал, что думал о Дугласе меньше, чем о самом себе из-за цвета его кожи. Капитан Литтл уже более никогда не подумает о Дугласе ни хорошего, ни дурного – не на этом свете. Один из конфедератских снарядов разорвался вблизи него, и теперь офицер походил на поломанную куклу. Поломанную в совершенно буквальном смысле этого слова – его голова была оторвана от туловища и покоилась в нескольких футах от все еще рефлекторно дергающегося тела. Верхняя часть головы также была сорвана, красная кровь разлилась по серому веществу мозга, еще больше крови пропитало траву под самим телом. Мухи уже жужжали над ним.

Капитан Литтл, конечно же, уже кричать не мог. В его смерти было только одно достоинство – он даже просто не успел понять, что его убило. Еще мгновение назад он командовал батареей, а в следующий миг… его не стало.

Парень, лежавший неподалеку от тела капитана – нет – теперь каким-то чудом или просто не соображая, что делает, пытавшийся принять сидячее положение, тоже не кричал. Когда же артиллерист, наконец, сел, его внутренности вывалились ему на колени. Осколок снаряда вскрыл его живот так же аккуратно, как и раб-мясник – брюха разделываемых свиней, еще когда Дуглас был рабом на плантации.

Массачусетский доброволец взглянул на свои вывалившиеся кишки.

- Вот это да! – Произнес он пугающе спокойным голосом.

Дуглас слышал о том, что люди с ужасающими ранениями, которые, как казалось, абсолютно не чувствовали боли – как таковые, правда, это были истории о железнодорожных катастрофах. Тогда он им не верил, а вот теперь он увидел, что они были – или могли быть – правдой. Глаза артиллериста закатились, и тот упал на землю – мертвый или без сознания. Если солдат потерял сознание, то Дуглас надеялся, что он больше никогда уже не придет в себя, ибо он не видел никакой надежды в том, что можно уцелеть после такой ужасной раны.

По какой-то дьявольской причуде войны, другой солдату точно так же осколком вскрыло живот. Этот не молчал. Этот спокоен не был. Он катался по земле и бился в конвульсиях, истошно крича, вопя во всю глотку, брызгая во все стороны кровью и кусками своей плоти. Дуглас услышал, как сломался один из зубов несчастного, когда тот с силой сжал челюсти, чтобы усмирить рвущийся наружу крик. Солдат был в сознании, все чувствовал и, возможно, в этом состоянии мог оставаться еще несколько часов.

Его глаза, широко раскрытые, полные боли и страдания, остановились на Дугласе и более его не отпускали.

- Убей меня! – прорычал артиллерист срывающимся, грубым голосом, готовым перейти в очередной крик боли. – Во имя Господа, убей меня. Не дай мне страдать более.

На его ремне был револьвер. Казалось, невероятным усилием воли, он отдернул окровавленную руку от живота – на достаточно долгий срок, чтобы вынуть из кобуры револьвер и швырнуть его на землю к ногам Дугласа.

Дуглас даже не успел осознать, как он подобрал с земли револьвер. Оружие было тяжелым. Он знал, как пользоваться ним – он когда-то носил револьвер в те мрачные дни после окончания Войны за отделение, когда белые готовы были обвинить любого негра, которого видели, за начатую и проигранную войну, и даже пойти дальше, чем просто обвинение, и повесить его на первом же фонарном столбе.

Он огляделся. Никто из других артиллеристов не обращал на него ни малейшего внимания. Некоторые помогали своим более легко раненым товарищам, другие же - еще далее – продолжали обслуживать свои собственные орудия, чтобы сделать так, чтобы конфедераты на том берегу реки получили свою долю смерти и увечий, ужаса и страданий.

- Пристрели меня, - простонал солдат с выпотрошенным животом. – Ну, что, блин, стоишь, таращишься, чтоб тебя черти разодрали?

Первые двадцать с небольшим лет его жизни рабство было самым ужасным кошмаром Дугласа. Теперь же он очутился лицом к лицу с другим кошмаром – тем самым, что превращал людей в животных – животных на скотобойне – только смерть к ним приходила гораздо более неожиданно. Оказавшись в плену этого нового кошмара, он нацелил револьвер в лоб артиллериста и конвульсивно нажал на спусковой крючок.

Револьвер рявкнул в его руке. Аккуратная сине-черная точка появилась над левым глазом солдата, его затылок разнесло в куски, забрызгивая траву клоками волос, раздробленными кусками черепа, выплескивая на нее мозги и кровь. С воплем отвращения и ужаса, Дуглас отбросил револьвер и стал тереть заляпанную кровью ладонь о штанину брюк – снова и снова, как будто таким способом мог стереть с себя каинову печать.

Несколько артиллеристов оглянулись на звук выстрела. Большинство из них, видя, что он сделал, просто вернулись к свои делам. Один же с тремя красными сержантскими нашивками на рукаве подошел к чернокожему журналисту, на лице которого явно читалось смятение чувств. Сержанту хватило несколько секунд, чтобы оглядеть ужасную рану артиллериста, после чего он положил руку на плечо Дугласа.

- Хочу поблагодарить вас зато, что вы сделали, сэр, - сказал он. – Ной был моим кузеном, и вы прекратили его страдания. Не будь вас здесь, думаю, мне пришлось бы сделать это, а это было бы жуть как трудно, жуть как трудно – не то слово!

- Это было единственное, что я мог сделать, - медленно проговорил Дуглас. Как часто слова, подобные этим, оказывались всего лишь жалким оправданием содеянного. На этот раз в словах прозвучала истина.

Сержант, кузен Ноя, тоже почувствовал это:

- Верно! – Сказал он. – Именно так и никак иначе, и не давайте случившемуся мучить ваш рассудок.

Сказав это, сержант направился к своему орудию, а Дуглас, который не был католиком, впервые в жизни полностью осознал всю мощь концепции отпущения грехов.

Альфред фон Шлиффен шел вдоль северного берега Огайо. Разочарование росло в нем с каждым шагом. В миле него развертывалось великое сражение, а он не мог быть там. Он даже не мог, как следует, наблюдать отсюда за ходом сражения – слишком много дыма висело в воздухе, чтобы он мог получить хоть малейшее представление о том, как развивалась битва.

И, что хуже всего, власти США наотрез отказались переправить его на лодке через реку в Кентукки.

- Прошу прощения, сэр, - проговорил второй лейтенант Арчибальд Крил, который сопровождал его сегодня, поскольку у генерала Уилкокса нашлись для Оливера Ричардсона гораздо более спешные задания. – Генерал не желает потом объяснять Берлину, почему мы позволили погибнуть их военному атташе.

Разрывы нескольких конфедератских снарядов взметнули землю в сотне ярдов от Шлиффена.

- Это может произойти со мной и на этой стороне реки, - заметил он, даже с некоторой резкостью, и как будто для того, чтобы подчеркнуть его слова, еще несколько снарядов просвистело в воздухе.

Лейтенант Крил не выглядел так, как будто прошла всего неделя с тех пор, как он был выпущен из Вест-Пойнта. Он стоял на ногах твердо, не кланяясь ни снарядам, ни иностранному офицера, которого ему было приказано сопровождать. – У меня приказы, сэр.

С равным успехом он мог бы цитировать Священное Писание. Хотя с точки зрения солдата, он именно это и делал.

- К дьяволу ваши приказы! – Пробормотал Шлиффен, но по-немецки – на языке, которого юноша не знал, и сделал еще одну попытку. – Я военный. В мои обязанности входит рисковать во имя моего Фатерлянда.

- Нет, сэр, - ответил Крил и задрал подбородок.

- Donnerwetter!52 – выругался Шлиффен.

Теперь сомнений не оставалось: он застрял здесь.

Ну, а раз он застрял на этом берегу, но решил выжать из ситуации максимально возможное, и поэтому энергично зашагал к пристаням Джефферсонвилла, которые, как он знал после тщательного изучения карт, находились гораздо ближе, чем кларксвиллские пристани.

Второй лейтенант Крил, словно собака на поводке – хотя он и был в сущности сторожевым псом – следовал за немцем по пятам.

Солдаты в синих мундирах – некоторые в выцветших кителях регулярных войск, большинство же – красующиеся в новеньких темно-синих, практически однотонных кителях добровольцев – ожидали в длинных, молчаливых очередях посадки на баржи и пароходы, которые должны были доставить их на тот берег, в бой. Шлиффен наблюдал за тем, как баржи получали попадания снарядов посреди реки. Без сомнения, солдаты – тоже. Тем не менее, очередь к лодкам продолжала двигаться – немцы бы поступили точно так же. А ведь подобное поведение требовало и дисциплины, и храбрости – оба эти качества в сочетании особо были удивительны для добровольческих подразделений.

Длинные траншеи шли параллельно береговой линии, и когда конфедераты начали обстрел подразделений, ждущих погрузки невдалеке от Шлиффена, людские колонны мгновенно утратили свою невозмутимость и монолитность: солдаты со всей возможной скоростью ныряли в траншеи, чтобы укрыться от разрывов и разлетающихся осколков.

Шлиффен остался стоять, как ни в чем ни бывало. Лейтенант Крил – вместе с ним. Это определенно был первый раз, когда он попал под обстрел, но вел он себя отменно. Как только ливень снарядов иссяк, солдаты США начали выбираться из траншей и занимать свои места в очереди, как будто бы ничего не случилось. Санитары унесли на носилках несколько стонущих раненных, но таковых оказалось немного.

- Эти траншеи – хорошая идея, - заметил Шлиффен. – Они уменьшают потери.

- Именно! – В голосе Арчибальда Крила прозвучала гордость, как будто эта идея родилась именно в его голове.

«Итак, - подумал Шлиффен, - Имеем одну ст́оящую находку. Достаточно ли ее, чтобы посылать меня так далеко? Достаточно ли этой находки, чтобы оправдать свое присутствие на величайшем сражении войны?»

Ответ на оба поставленных вопроса был до боли очевиден.

И снова, проявив при этом гораздо более темперамента, чем обычно, Шлиффен насел на второго лейтенанта Крила:

- Вы можете ручаться за то, что американские фойска в этот час сражаются в Луисвилле?

- Да, сэр, ручаюсь, - ответил лейтенант Крил.

- Sehr gut53. Но вы, правда, не можете сказать мне, где в Луисвилле или как и насколько удачно в Луисвилле они сражаются, nicht wahr54?

- Я точно этого не знаю. Нет, сэр, - просто сказал Крил. – Хотелось бы знать это самому.

Он нервно засмеялся:

- Туман войны. - И обвел рукой противоположный берег реки под одеялом плотного серого дыма, окутывавшего Луисвилл. Дым висел низко и уже наступал на реку, медленно стелился по воде, клубясь и вихрясь, полз по направлению к северному берегу.

- Где они узнают… где они поймут, как развивается сражение в Луисвилле? – Требовательным голосом задал вопрос Шлиффен.

- На том берегу реки, сэр, - ответил Крил.

- То есть, там, куда мы не можем отправиться.

- Да, там, куда мы не можем отправиться, - согласился лейтенант. – Другим таким местом может быть штаб генерала Уилкокса.

Он снова хохотнул:

- Ну, и штаб конфедератов тоже, как я полагаю, но и туда мы отправиться не можем.

- Нет, - Шлиффену вдруг стало любопытно, не находится ли там сейчас немецкий военный атташе в Конфедеративных Штатах. Он надеялся, что это так. Донесения в Берлин с обеих сторон фронта окажутся весьма полезными, с учетом того, конечно, что удастся узнать достаточно для того, чтобы его донесение имело хоть какую-либо ценность.

- Тогда будьте любезны, сопроведите меня обратно в палатку генерала Уилкокса. На фронт мне запрещено, а здесь между двух точек все равно, что посреди моря – не видно ничего. Проводите меня назад.

- Слушаюсь, сэр, - отчеканил лейтенант Крил. – Не знаю, сколько позволит вам увидеть генерал – особо, когда бой еще в самом разгаре, но мы скоро это узнаем.

В одиночку Шлиффен мог дойти до штаба даже быстрее, но ненамного – молодой офицер имел некоторое понятие о том, где он находится и довольно хорошо знал, как найти штаб. Шлиффену, который держал карту территории в голове с такой же естественностью, как и дышал, потребовалось только один-два раза ненавязчиво подсказать лейтенанту правильное направление.

Присутствия Крила оказалось достаточно, чтобы часовые снаружи палатки генерала Уилкокса пропустили их без лишних слов. Судя по потоку курьеров, спешно входящих в палатку и выходящих из нее, Шлиффен заподозрил, что мог бы пройти мимо часовых даже и без помощи юного лейтенанта. Некторые из курьеров несли листки телеграфных депеш, зажатые в кулак. Шлиффен приметил эту деталь, хотя и не указал на нее из опасения, что американцы обратят на него более пристальное внимание. Итак им удалось протянуть телеграфную линию через Огайо, так? Это хорошая подмога – генерал Уилкокс сможет знать о происходящем в гораздо больших деталях и гораздо быстрее пересылать свои приказы войскам на том берегу, чем это было бы, если бы он полагался только на речных перевозчиков.

Но на то, чтобы пройти далее и увидеть сам процесс руководства войсками, ушли время и усилия. Штабной офицер, по званию старший второго лейтенанта Крила, остановил Шлиффена со словами:

- Там нет ничего, что было бы дозволено смотреть иностранцам.

- Я не есть враг, - возмущенно возразил Шлиффен. – Я нейтрал. Когда генерал Розенкранс позволил мне приехать сюда, он дал мне разрешение наблюдать за действиями Армии Огайо. Вы не даете мне свой долг перед моей штраной осуществлять, если мешаете мне наблюдать.

- Я осуществляю долг перед своей страной, - резко возразил штабной офицер.

- Я протештую, - громко проговорил Шлиффен.

Он был чуть ли не вполовину меньше размерами и вдвое старше военнослужащего, загораживавшего ему путь, но если этот идиот не уйдет с его дороги он готов был разорвать его на две части.

Лейтенанту Крилу хватило ума понять, что может произойти, и он в примирительном жесте положил свою ладонь на руку немецкого офицера.

- Подождите, полковник, - сказал он. – Я сейчас приведу капитана Ричардсона. Он все утрясет.

С этими словами юный лейтенант прошел мимо другого штабного офицера в святая святых генерала Уилкокса.

- Что тут стряслось? – Спросил, выйдя Ричардсон. – У меня совершенно нет времени на всякие пустяки!

Шлиффен и его сопровождающий начали одновременно объяснять, перебрасываясь при этом взглядами. Ричарсон слушал их с минуту, затем поднял вверх руки.

- Да, полковник Шлиффен, вы можете наблюдать. Хикенлупер, ваша задача не пропускать всяких мятежников и англичан. Германия дружественна нам, и скорее всего, таковой и будет оставаться дальше, в особенности, если вы не будете препятствовать господину военному атташе делать свою работу.

- Danke55, капитан Ричардсон, - произнес Шлиффен, и проходя мимо подавленного Хикенлупера, одарил его суровым взглядом.

Как и следовало ожидать, в командном центре Армии Огайо царила намного большая неразбериха, чем все, что он помнил о том, штабе, в котором он служил во время Франко-прусской войны. Курьеры и офицеры носились повсюду или спорили друг с другом в такой манере, которую ни один немецкий генерал не потерпел бы ни единого мгновения.

Орландо Уилкокс оторвался от созерцания огромной карты, края которой удерживались на столе двумя камнями, казенной оловянной кружкой и воткнутым в столешницу через бумагу штыком.

- А, полковник Шлиффен, - сказал он. – Рад видеть вас. Видите, мы захватили плацдармы на том берегу реки?

Шлиффен склонился над картой. И точно – шпильки с синими стеклянными головками, обозначавшие войска США, были разбросаны вдоль кентуккского берега Огайо, а также отмечали захват нескольких песчаных островов посреди реки. И пока атташе разглядывал карту, помощник вколол еще одну шпильку с синей головкой – на это раз, на некотором расстоянии от берега реки.

- Нам нужно оттеснить их от реки, - пояснил Уилкокс. – Мы не можем наладить переправу через реку, когда снайперы убивают наших саперов, как только те попадают им на мушку. Артиллерия – тоже проблема, но из конфедератов, что бы о них не говорили, выходят первоклассные снайпера. Тем более, что весь берег у них вымерен до дюйма, поэтому они совершенно точно знают, какие целики устанавливать.

- Потребность в точном прицеливании есть главным недостатком современной войсковой винтовки, - согласился Шлиффен.

Для стрельбы на большие расстояния ни в коем случае нельзя было пренебрегать вертикальной наводкой оружия, ибо это означало, что даже малейшая ошибка при измерении дистанции стрельбы свыше нескольких сотен ярдов приведет к промаху.

Уилкокс указал на шпильки с красными головками, унизывающие карту Луисвилла.

- Похоже, что конфедератский командующий вместо того, чтобы вывести свои войска из города, чтобы сразиться с нами на открытой местности, намеревается вести бой в самом Луисвилле, подвергая, таким образом, его разрушению. Такое равнодушие к судьбе города, равно как к судьбе оставшихся в нем гражданских лиц не поможет ему завоевать ни уважения в глазах собственных сограждан, ни расположения в глазах Господа.

- Может быть, и так, - проговорил Шлиффен. – Но война в городе – это хороший способ причинить неприятелю большие потери. Вспомните бои, которые пришлось вести французам, чтобы подавить Парижскую коммуну.

Немецкий полковник действительно питал к коммунарам глубокое уважение. Их ярость, равно как и сопротивление, которое оказала армия Наполеона III, даже после того, как война уже в сущности была проиграна, показали всю лживость измышлений тех немцев, которые считали, что Франция слишком слаба и упадочна, чтобы когда-либо снова представлять собой угрозу.

- Война в городе – это варварство, - заявил Уилкокс.

Да, здесь он был прав: согласно давно существовавшей европейской практике ведения войны, армии вступали в сражения в дали от населенных центров – как для того, чтобы не подвергать опасности гражданских лиц, так и для того, чтобы предоставить друг другу широкое поле для маневра. Американцы во время Войны за Отделение в принципе следовали тем же правилам, и если конфедераты пытались их сейчас изменить…

- Вы уже точно установили, кто есть конфедератский командующий?

Взгляд Уилкокса погрустнел.

- Пленные мятежники подтвердили дошедшие до нас слухи. Да, нам противостоит генерал Джексон.

- Ach, so? Sehr interessant56, - пробормотал Шлиффен.

Во время Войны за Отделение Джексон построил свою репутацию на искусстве непрестанного маневрирования настолько быстрого, что его пехота получила прозвище «двуногой кавалерии». К человеку, который мог изменить целую стратегическую концепцию, следовало относиться очень серьезно.

В палатку вбежал курьер.

- Генерал Уилкокс, сэр, полковник Салли говорит, что 1-й Миннесотский полк тает, словно снег на майском солнце. Их прижали в берегу, из личного состава боеспособных осталось несколько сотен. Мятежники перед ними слишком сильны, чтобы они могли продвинуться вперед, а отступать некуда – разве что плыть.

- Святые небеса! И что Салли хочет от меня? – Требовательным голосом спросил Уилкокс.

- Сэр, он просит вас артиллерийского обстрела позиций мятежников перед ним, - ответил курьер. – Мятежники засели либо за баррикадами, либо стреляют из домов и магазинов - поэтому выковырять оттуда этих чертовых сукиных детей вдвойне сложно, сэр, простите за крепкое словечко по-французски.

- Не богохульствуй, - назидательно проговорил Уилкокс, что дало Альфреду фон Шлиффену ключ к пониманию услышанной фразы - ведь Шлиффен говорил по-французски, и знал, что солдат на этом языке не говорит.

Уилкокс сверился с картой, затем продолжил:

- 1-й Миннесотский сейчас рядом с Второй улицей?

- Нет, сэр, ближе к Шестой улице, - сообщил курьер. – Чьи-то другие лодки рядом с нашими получили отменную порцию снарядов, и нам пришлось скользнуть чуть ниже по течению, чтобы избежать столкновений.

- Шестая улица, - ее название Уилкокс проговорил с таким видом, как будто само название улицы было бранным. – Сделаю все, что могу, солдат, но не даю никаких обещаний. У полковника Салли – что? – других способов выхода из ситуации нет?

- Есть, сэр! – Ответил курьер. – Он приказал мне передать вам, что если он не получит никакой помощи, причем – очень… блин… быстро, ему придется сдаться.

От этих слов Уилкокс дернулся, как ужаленный.

- Сделаю все, что смогу, - повторил он.

Курьер отдал честь и убыл, А Уилкокс, тем временем, уже повернулся к посыльному из пункта связи.

- Срочно депешу на тот берег: полковнику Салли приказываю попытаться достичь своей позиции в соответствии с планом. При неудаче, он, как минимум, должен удержать свою позицию при любых обстоятельствах. Уведомляю его, что я прилагаю все усилия к тому, чтобы предоставить ему артиллерийскую поддержку.

Посыльный отбыл вместе с записанным в блокнот приказом, а Шлиффен заметил, что Уилкокс даже не предпринял никаких попыток, чтобы приказать перевести часть артиллерийского огня на поддержку 1-го Миннесотского полка, которую он обещал. Иногда, когда все ресурсы были задействованы в других местах, обман такого рода был просто необходим, чтобы заставить сражающееся подразделение продержаться еще дольше. Иногда, правда, это также означало, что командующий офицер не делает всего, что должен для того, чтобы решить проблему.

Какое из двух предположений было верно для данного случая? Шлиффен знал недостаточно, чтобы ответить наверняка. Армия Огайо получила плацдарм на другом берегу речки, имя которой она носила. До того, как началось сражение, Шлиффен немного бы поставил на такой шанс. Теперь же следующий вопрос состоял в том, что собирается с завоеванным плацдармом Уилкокс? И что собирается делать с ним Стоунволл Джексон?

Эдгар Лири положил три телеграммы на стол Сэма Клеменса.

- Вот! – Сказал молодой репортер. – Еще сообщения о боях в Луисвилле.

- Это которые по счету? Шестое, седьмое и восьмое за сегодня? – Вопросил Клеменс.

Лири кивнул. Редактор «Сан Франциско Морнинг Колл» пыхтел трубкой, словно паровоз.

- Почти сожалею о том, что связь через Юту восстановлена.

Он пробежал глазами по тексту телеграмм. За исключением новых цифр потерь – более высоких, чем пару дней назад – он не увидел ничего такого, чего уже не знал. Бросил две телеграммы в корзину для бумаг и оставил ту, где уточнялись цифры, которые могли пригодиться при написании новой передовицы, которую он собирался как раз написать.

«Война, - написал он, - во многом похожа на мясорубку: с одной стороны вы забрасываете в нее целые куски мяса, а то, что появляется с другого конца годится лишь на то, чтобы фаршировать им франкфуртские сосиски. Согласно всем сообщениям, в луисвилльской кампании генерал Уилкокс со всем возможным старанием вращает рукоятку указанного устройства. Военное мясо несколько отличается от обычного, потому что некоторые его частички, которые появляются из отверстий мясорубки, даже все еще в состоянии рассказать вам, чем они были до того, как их забросили в загрузочную воронку.

Если цифры, которые имеются у нас, точны – и, Боже, спаси и сохрани несчастного дьявола, в обязанность коему вменено подбить итоговую цифру – то Соединенные Штаты за несколько последних дней приобрели в разных местах от четверти мили до мили земли, которая недавно еще имела несчастие лицезреть над собой развевающийся флаг Конфедерации, и купили они эти земли, согласно последним данным, за цену в 17409 жизней молодых солдат, покалеченных и убитых. Важность произведенной сделки навряд ли можно отрицать, ибо…»

- Простите меня, мистер Клеменс, - прервал его Эдгар Лири, - но здесь пара джентльменов, которые желают с вами встретиться.

- Если они джентльмены, - заметил Клеменс, не поднимая головы, - то они подождут до тех пор, когда я смогу уделить им время… Господи, Эдгар, ты же знаешь, что не следует толкать мой локоть, когда я пытаюсь что-то написать.

- Это не визит вежливости, Клеменс, - проговорил над ним резкий, незнакомый голос.

В раздражении, Сэм развернул свой стул. И уставился в дула двух кольтов в руках двух крепко-сбитых субъектов, по внешнему виду которых становилось ясно, что нажать на спусковой крючок им не будет стоить абсолютно никаких усилий. Но даже несмотря на направленное на него оружие, Сэм не утратил присутствия духа.

- Люди, которые зовут меня по фамилии, обычно достаточно вежливы, чтобы прибавлять к ней слово «мистер», и мой друг только что показал тому пример.

- Следующий шпиён мятежников, об котором я услышу, что он заслуживает того, чтобы его называли «мистер», будет первым, - ответил тот из субъектов, что был размерами побольше другого – резкий голос принадлежал именно ему.

- Шпион мятежников? – От этих слов Клеменс в ярости вскочил на ноги. – Кто, черт побери, говорит, что я шпион, и как, черти б его разодрали, он вообще посмел такое сказать?!

Быстрый, как атакующая гремучая змея, меньший из головорезов схватил со стола листок с передовицей, над которой работал Сэм. Прочитав несколько абзацев, он заметил:

- Ну, конечно! Как для меня, дак измена, что ни на есть!

- Черти б тебя разодрали! – Заорал Клеменс. – Отдай это или я твой идиотский нос тебе расквашу.

Он продолжал игнорировать нацеленные на него кольты, а люди, державшие их, – его.

- Если Адольф-Идиот Сутро пытается бросить журналиста за решетку за то, что тот пишет, то до завтрашнего дня за решеткой окажутся все, кто пишут в газеты, включая даже дикарей-китайцев. Никто все еще не отменял такую штуку, как Первая поправка к Конституции, в которой сказано кое-что и о субъектах свободной прессы. Кто-нибудь из вас, болванов, слышал о ней?

Репортеры, наборщики и печатники со всех сторон окружили контору «Морнинг Колл», внимательно следя за происходящим. На лице Сэма заиграла дикая ухмылка. Если эти громилы попытаются вытащить его отсюда силой, им придется выдержать настоящее сражение – газетчики своих в обиду не давали.

Но тут больший из двоих незваных гостей заговорил:

- Мы тут не из-за того, что вы пишете, мистер Клеменс. – Оказалось, что у него было достаточно мозгов, чтобы добавить в свои слова иронию. – И так никто не читает ваших статеек. Мы здесь потому, что нам донесли, что вы – ветеран армии Конфедеративных Штатов Америки. Это так или вы не состояли в конфедератской армии во время Войны за Отделение?

И тут Клеменс расхохотался. Затем посмотрел на лица людей, которые работали вместе с ним в «Морнинг Колл». Никто из них никогда не слышал истории, связанной с его короткой, нелепой службой в качестве рядового в ополчении штата Миссури. Да, никому из них история эта, по правде говоря, не была интересна. И еще до того, как он успел ответить на вопрос, они стали расходиться по своим рабочим местам.

- Так это правда или нет? – перепросил громила.

- Если учесть, то, - наконец, сказал Клеменс, - что все, чем занималась рота, в которую я был зачислен, заключалось в плевании в потолок и распушивании хвостов перед местными девицами.

- Но вы служили, ведь так? – Проговорил детина с пистолетом. – Вам придется пройти с нами, милейший. Расскажете все солдатам. Ежели они решат, что вы чисты, то это их дело. Ежели же они решат по-другому, то поместят вас туда, куда до вас никто не доберется.

- Это грубое нарушение! – Заорал Клеменс.

Никто в конторе на его крик не откликнулся. Меньший ростом громила казалось,, наконец, вспомнил, что в руке у него револьвер. Он повел стволом в сторону двери. Со вздохом, Клеменс шагнул к двери. Проходя мимо вешалки, схватил свою шляпу.

- Давайте покончим с этим побыстрей. Чем раньше все разъяснится, тем скорее я смогу вернуться назад, чтобы рассказать миру о том, какие неприятности доставляет нашему городу кучка обнаглевших идиотов.

Типы с револьверами, казалось, вовсе не намеревались вступать с ним в дебаты. Пока он дела то, что они ему говорили, их более не беспокоило ничто – что значило оскорбление или два против кольта? Снаружи, перед зданием, их ожидал привязанный к столбу фургон. Тишина за спиной Сэма, когда он закрывал дверь, ранила его больнее, чем его остроты – обоих охотников за шпионами.

- Вы оба – полные идиоты, - проговорил Клеменс, как только меньший из громил хлестнул поводьями, трогая коляску. – Если бы я столько лет был такой большой и страшной угрозой Соединенным Штатам, что во имя Господа нашего Иисуса я делал в качестве помощника секретаря губернатора Территории Невада еще до того, как началась та проклятая война?

То, что тем секретарем был его брат Орион, в честь которого Сэм назвал своего сына, он предпочел умолчать.

- не знаю, - ответил больший из громил – тот у которого вроде как присутствовали мозги. – А что вы там делали?

Тон, с которым это было сказано, вполне мог заключать в себе предположение о том, что Сэм на своем посту регулярно, каждый день, слал телеграммы из Карсон-сити в Ричмонд.

Клеменс лишь гордо промолчал. Он также собирался спросить, куда они направляются, но так и не спросил, рассудив, что это вскоре и так станет ясно. Ответ действительно пришел скоро, когда маленький негодяй свернул из центра города на северо-запад. Единственным достойным упоминания местом, расположенным в том направлении, был Пресидио, армейская база, охранявшая Сан-Франциско.

При взгляде на север, через пролив Золотые Ворота, по направлению к Саузалито, глазу открывалась синее небо и бирюзовое море, и вырастающий из моря лесистый мыс – неважно, сколько Сэм жил в этих местах, их красота никогда не переставала его удивлять. Паром с чадящей черным дымом трубой давал прекрасный образчик для сравнения между ничтожностью творения рук человеческих и величием природы.

Как и каменные стены Форта-Пойнт. Когда вышел часовой, чтобы спросить у новоприбывших, по какому они здесь делу, больший из охотников за головами ответил:

- У нас тут мужик, который может быть шпионом.

- Да какой я шпион? – Заорал Сэм, но для часового он словно бы вообще не существовал – тот просто махнул рукой, пропуская фургон в форт.

Будучи доставленным в комнату ожидания перед приемной коменданта гарнизона со всей возможной скоростью, Сэм скоро убедился, что функция комнаты вполне соответствует ее названию: он ждал, и ждал, и ждал.

Громилы, которые силой привезли его сюда, с ним не остались – у них были свои дела. Когда же он высунул голову за дверь, выходящую на плац, через который его сюда провели, стоящий на крыльце солдат направил на него «спрингфилд» с примкнутым штыком и прорычал:

- А ну, назад! Полковник примет тебя, когда ему – а не тебе – будет удобно.

Сэм, разозленный до чертиков, вынужден был попятиться назад.

Наконец, по прошествии более, чем полутора часов, дверь в кабинет полковника Уильяма Т. Шермана открылась.

- Проходите, мистер Клеменс, - произнес Шерман.

Полковник был аккуратен и прям, носил коротко стриженую бороду, которая некогда была рыжей, а сейчас – почти седой. Рот его узкой чертой прорезал лицо, а светлые глазки, казалось, смотрели сквозь Сэма. Его впалые щеки прорезали глубокие вертикальные морщины, которые терялись в его бороде у уголков его тонкогубого рта. Сэму пришло в голову слово, которое чувствовалось во взгляде и в чертах этого человека. Слово это было «горечь».

Кабинет коменданта являл собой резкий контраст с веселым бардаком на столе Сэма, который превращал поиск любой вещи в увлекательное приключение. Здесь все было на своих местах. Сэм был уверен в том, что если бы какой-либо из предметов имел наглость сойти с предназначенного ему места – даже скользнуть на один дюйм в сторону, то уж точно несчастная вещица скоро оказалась бы на гауптвахте, где ее научили бы не шалить.

Шерман сел. Клеменсу сесть он не предложил. Глянув на начало его передовицы, которую умыкнул маленький громила, а также на большой исписанный аккуратным почерком лист бумаги, на котором Сэм смог различить свое имя, он спросил:

- Не желаете ли рассказать мне, почему вы оказались здесь, сэр?

Клеменс, по обычаю своему, отпускал шпильки или остроты с той же легкостью, с какой дышал, но перед этим человеком он одернул себя.

- Я здесь, полковник, потому что я во время Войны за Отделение менее месяца служил в «Мэрионских егерях», конфедератском – скажем так – подразделении. На этом основании кто-то решил, что я – шпион.

- Когда произошла сецессия Луизианы, - проговорил Шерман, - я преподавал в тамошней военной академии. Я сразу же подал в отставку и подался на Север, чтобы послужить своей стране всем, чем смогу. Как же получилось так, что вы сражались под «Звездами и перекладинами»?

- А я под ними никогда не сражался, - ответил Сэм. – Я немного маршировал, немного ездил на лошади, но никогда не воевал. Губернатор Джексон призвал к созданию воинского подразделения, чтобы отбить захватчиков из США – так он их называл – вот так и появились «Мэрионские егеря». О, это было потрясающее подразделение, полковник, все молодцы, орлы – все пятнадцать из нас. Один раз мы оказались около фермы, которую охраняли несколько солдат США, и наш капитан – звали его Том Лайман – приказал нам атаковать их. Мы сказали ему: «Нет». Все до последнего сказали: «нет». Вся остальная моя так называемая военная карьера скроена из подобных же примеров. Я ни разу не выстрелил в солдата армии Соединенных Штатов. Никто из нас не стрелял. Ну, а потом «Мэрионские егеря» канули в Лету, как Ниневия и Тир.

Шерман заиграл желваками:

- То есть вы все списываете на ошибки молодости? Вы же в 1861 году были молодым человеком?

- Да. Именно на эти ошибки я все и списываю, полковник, - ответил Сэм, выразительно тряхнув головой.

- И вы служили правительству США в Неваде, - проговорил Шерман, снова сверившись со своими бумагами – Сэму даже стало любопытно, какая часть его биографии оказалась вписанной в них.

Шерман задумчивым тоном продолжил:

- И все же, вы сегодня продолжаете во весь голос высказываться в газете против войны, как вот здесь. – Он указал пальцем на незаконченную передовицу. – Какая связь существует – если существует, конечно - между этими вещами?

- Полковник, вы видели настоящую войну – то есть видели вы намного больше того, что довелось увидеть мне, - ответил Клеменс. – Каково ваше мнение о ней?

- Мое мнение? – Контрвопрос озадачил Шермана.

Но старый офицер долго не колебался: у Сэма начало складываться мнение, что Шерман вообще долго не колеблется перед принятием любого решения.

- Война – это жестокость, и облагородить ее нельзя ничем. Разговоры о воинской славе – пустой вздор! Только те, кто никогда не стрелял, никогда не слышал криков и стонов раненых, могу взывать к крови, отмщении и разрушении. Война в такой мере близка к аду, в какой милостивый Господь может позволить ей существовать на земле.

Это было даже больше, чем Сэм смел надеяться.

- Если вы можете во весь голос говорить об этом и при этом находиться на защите нашей страны, то почему я, который подвергает сомнению мудрость военачальников и того, как они ведут эту войну, должен быть конфедератским агентом?

Шерман провел рукой по подбородку.

- вы могли бы быть агентом, использующим такое поведение как прикрытие. – Его рот истончился еще больше – чего даже Клеменс немог себе представить. – Но у меня нет оснований утверждать, что вы им являетесь. Ни малейших. Все, что вы рассказали о «Мэрионских рейнджерах», совпадает с тем, что у меня написано на этом листе. Люди, которые привезли вас сюда, явно перестарались. Все мы двадцать лет назад с ума посходили, и этого не должно было никогда повториться.

Его рот искривился.

- Я напишу вам свидетельство о благонадежности, мистер Клеменс, которые вы должны будете предъявить на выходе из этого форта, а также – любому, кто пожелает побеспокоить вас после.

- Спасибо, полковник, - Горячо поблагодарил его Клеменс. – Еще один момент.

Шерман оторвался от бумаг, а Сэм попросил:

- Могу ли я воспользоваться какой-либо лошадью или запряженным фургоном? Джентльмены, которые привезли меня сюда, не взяли себе за труд дождаться окончания этого разбирательства.

О том, сколько пришлось ожидать ему, он не проронил и слова.

- Я позабочусь об этом, - проронил Шерман.

Перо бойко выводило на бумаге слова, а Сэм уже более не возражал против ожидания. Ни капельки.

Баунтифул, штат Юта, расположился у железной дороги примерно в десяти милях на север от Солт-Лейк-Сити. Джордж Кастер уже проходил здесь вместе с армией в ее триумфальном шествии на юг, в столицу Территории Юта. Он не обратил никакого внимания на город – еще один из целой череды ничтожных городишек. Теперь же он не собирался проезжать мимо. Приведя с собой два кавалерийских эскадрона, он собирался вывернуть его наизнанку, как человек выворачивает свои карманы в поиске пятицентовика, на который собирался купить своей даме стакан «шипучки». Правда, его дама, как это ни прискорбно, была сейчас далеко, в Форте-Додж.

- Раскудрить этого Джона Тейлора! – Проворчал он. – Разъядрить его и перекоромыслить! Ну, почему этот старый мошенник не мог остаться в Солт-Лейк-Сити, где мы могли бы взять его под белы рученьки, а затем засунуть его шею в петельку, и все?

- Да не будь ты таким занудой, Оти! – Отозвался его брат, Том. – Если бы не Тейлор и остальные «мозгочерпы», которые удрали, несли бы мы сейчас нудную гарнизонную службу, вместо того, чтоб заняться бы хоть чем-то полезным, как это дело.

- Хоть что-то полезное – тут ты прав. А полезней было бы драться сейчас с мятежниками, вместо того, чтобы сидеть сторожами при этих сумасшедших мормонах… - Кастер осекся и недоуменно воззрился на Тома. – Мозгочерпы? Кто такие, почему не знаю?

- Да мормоны же! Слышал намедни, - ответил его брат.

Сняв с себя шляпу, он изобразил, будто бы снимает еще и черепную коробку, а затем показал, что вычерпывает содержимое черепа.

- Нужно вычерпать б́ольшую часть своего мозга, чтобы купиться на их товар, а, как думаешь?

- М-м, похоже, ты прав, - Кастер еще раз посмаковал слово. – «Мозгочерпы»… Мне определенно нравится. – Он рассмеялся и указал на городишко. – Перед нами здесь неисчерпаемое количество «мозгочерпов», однако!

Самым крупным зданием в Баунтифуле была мормонская часовня – сделанное из дерева и саманного кирпича строение с пятью шпилями, которое выглядело так, словно само по себе выросло из земли, а не было построено. Земли вокруг часовенки были достаточно щедры, и какой бы глупой не казалась Кастеру религия мормонов, он не мог отрицать того факта, что они были искусными и трудолюбивыми фермерами.

На улицу из часовни, цирюльни, из лавки тканей и из домов высыпали люди, чтобы поглазеть на солдат. Собаки тоже выбежали на улицу вслед за хозяевами. По пути из Солт-Лейк-Сити сюда солдатам уже пришлось пристрелить нескольких псов. Здесь, возможно, им предстояло то же самое. Мормонские собаки – все до единой - казались подлыми тварями.

Никто из жителей не проронил и слова, когда отряд въехал в городок. Кастер знал, что его здесь не любят. Ему было на это наплевать. В его представлении, все, что мормоны любили, было неправильным и извращенным.

Он поднял вверх руку. Кавалеристы за его спиной натянули поводья. Все они держали заряженные карабины на коленях. Нелишняя мера предосторожности – и не только против собак. Мормоны пока еще не доставляли неприятностей, но лучшей гарантией от любых неприятностей с их стороны была полная готовность применить силу при малейшем намеке на неприятность.

- Не нравятся чего-то мне все эти рожи, - заметил Том Кастер. – В Солт-Лейк-Сити хотя бы гои были на нашей стороне. А здесь даже о гоях говорить не приходится, и никого на нашей стороне не будет.

- Правда на нашей стороне. И об этом никогда забывать не стоит! – Проговорил Кастер, затем возвысил голос, обращаясь к жителям Баунтифула. – Мы ищем Джона Тейлора. Любой, кто знает о местонахождении этого беглеца от правосудия, будет щедро награжден.

Он подождал немного. Никто не проронил ни слова – лишь ветер, несший в себе горький привкус Большого Соленого Озера, с тихим воем взметал песчаные вихри у ног его мерина.

Ничего другого, впрочем, он и не ожидал, но попытаться стоило. Таковы были его приказы.

Мормоны молчали, и тогда он приступил к следующему номеру программы:

- Мы собираемся обыскать дома и постройки этого города на предмет нахождения Джона Тейлора и других беглецов от правосудия в этой Территории. От вас требуются помощь и сотрудничество с доблестными солдатами Соединенных Штатов при выполнении их долга. При оказании сопротивления виновные будут преданы суду по упрощенной схеме по всей строгости военного времени.

Эти слова, наконец, вызвали реакцию со стороны толпы.

- Где тогда ваши ордера на обыск?

Улыбку Кастера вряд ли можно было назвать любезной.

- У нас их нет. Нам они не нужны. Территория Юта объявлена районом, который находится в состоянии мятежа против законной власти правительства Соединенных Штатов Америки, а следовательно, лишается прав, записанных в Конституции. Вы, господа, должны были трижды подумать о последствиях своих действий, прежде чем принуждать федеральное правительство к тому, чтобы оно дало добро на ваш отвратительный уклад жизни. Теперь же, когда вы жестоко поиздевались над правительством, вам придется постараться заработать его благорасположение к вам, показав, что вы действительно этого заслуживаете.

Он махнул рукой своим людям, которые соскочили со своих лошадей и приказал одному из взводов следовать за ним по направлению к мормонской часовне. Они осмотрели местность вокруг нее и не нашли ничего необычного, и только после этого вошли вовнутрь. Если не считать писаного маслом большого портрета основателя мормонизма Джозефа Смита, интерьер часовенки ничем не отличался от интерьера любой другой обычной церкви.

Один из баунтифульцев также зашел вовнутрь.

- Джентльмены, - сказал он. – Джона Тейлора здесь нет. И его здесь не было.

- Кто вы такой и откуда вы знаете? – Проворчал Кастер.

- Меня зовут Клифтон Хайт, и я в течение многих лет в этой часовне отправляю службы, - ответил мужчина. – И я знаю, что мистер Тейлор не был в Баунтифуле, потому что я об этом обязательно бы услышал.

- Не услышали бы, если он затаился, как мышь в норе… или вы сами сейчас не нагло лжете мне в лицо. – Бросил Кастер.

Хайт изобразил на своем лице возмущение. Кастер позволил себе в весьма кратковременном приливе милосердия проигнорировать эмоции этого человека. Он обвел рукой окружающее пространство.

- Эта церквушка выглядит такой опрятной, такой чистенькой – как будто тут совсем недавно побывали люди – скажем, вчера или в минувшее воскресенье. Если вы помните, публичные моления запрещены приказом генерала Поупа.

- О да, конечно, - ответил Клифтон Хайт.

- А вы часом не забыли об этом приказе? – Перепросил Кастер.

- Нет, конечно же нет! – Широко открытыа глаза Хайта просто лучилась откровенностью.

О да – он лгал. Кастер знал, что он лжет. Но Хайт также знал, что Кастер ничего не может поделать с этим. Пока у Поупа не будет достаточно людей, чтобы оставить гарнизон в каждом из этих занюханных городишек, мормоны будут игнорировать все приказы, какие только смогут. Их вряд ли кто-нибудь предаст – особенно, когда они все состояли в молчаливом заговоре, результатом которого был саботаж приказов военного губернатора.

В раздражении качая головой, Кастер вышел из часовни. Солдаты последовали за ним. Глаза полковника зацепились за здание напротив. Оно было построено по образцу, который стал ему столь знаком в Солт-Лейк-Сити: центральное строение, которое, без сомнения, было возведено первым, с отходящими от него несколькими выбеленными крыльями. Указав на дом, он спросил:

- Кто там живет?

- Это здание Сешнза, - ответил Клифтон Хайт. – Перегрин Сешнз был первым в этих местах поселенцем – более тридцати лет назад. Сейчас этот дом принадлежит его брату, Зедекии.

- Генерал Поуп запретил вам, мормонам, не только публичные моления, - заметил Кастер и огонек мрачного предвкушения появился в его глазах. – Он также запретил вам практиковать полигамию, которая сделала вас, господа, бельмом на глазу у всей добропорядочной Америки. Вот скажите, мистер Хайт, если взглянуть на этот дом, можно ли определить количество жен, которые имеются у… э-э… Зедекии Сешнза?

- Я знаю только об одной, - проговорил Хайт. – Ирма Сешнз была и есть одним из столпов нашей общины.

- О да, так оно и есть! – Насмешливым голосом проговорил Кастер. – А сколько еще столпов общины носит фамилию Сешнз?

- Никто, о ком бы я знал, - сказал Хайт.

Кастер слышал подобные заявления и в Солт-Лейк-Сити. Мормоны по привычке скрывали свое многоженство.

Он одним взглядом собрал вокруг себя солдат.

- Мы сейчас обыщем этот дом на предмет нахождения в нем Джона Тейлора. Мы также обыщем в поисках свидетельств, того, что в нем практикуется отвратительный порок, имя которому полигамия. Если мы, несмотря на утверждения мистера Хайта, каким-то образом найдем подобное свидетельство, мы примем те действия, которые я сочту нужными в данный момент. Идем.

Солдаты с ухмылками на лицах последовали за ним. Громко топая по направлению к большому, хаотично построенному дому, они отпускали сальные шутки. Кастер делал вид, что не слышит их до тех пор, пока одна – особо удачная – не заставила рассмеяться его самого.

Он подошел к парадной двери и манерно постучал в нее костяшками пальцев. Когда дверь отворилась, перед ним оказалась интересная женщина средних лет из тех, которых Бригэм Янг, очевидно, брал замуж батальонами: широкие плечи, а бедра – еще шире, седеющие волосы откинуты назад с лица, которое, казалось относилось с неодобрением ко всему с самого окончания Войны за Отделение. Кастер даже подумал о том, а хорошо бы смотрелась ее голова, набитая соломой и вывешенная на стене дома, в Форте-Додж радом с головами вилорогой антилопы и койота.

- Вы, должно быть миссис Ирма Сешнз? – Спросил он.

- Да. А вы – солдат армии Соединенных Штатов. – По ее тону можно было судить, что Кастеру в ее классификации отводилось место где-то между команчем и скунсом.

- Я и мои люди собираемся обыскать ваш дом на предмет присутствия в нем беглеца по имени Джон Тейлор, - объявил Кастер. – Но прежде всего, все лица, проживающие в этом доме, должны показаться перед нами.

- И что будет, если мы этого не сделаем? – Осведомилась Ирма Сешнз.

Кастер сложил руки на своей широкой груди.

- Тогда для этого мы применим силу, а вы предстанете перед судом за сопротивление военным властям Армии Соединенных Штатов. – Сказав это, он вынул свои карманные часы. – У вас есть на все пять минут.

Он наблюдал за тем, как миссис Сешнз раздумывает над тем, а не блефует ли он и видел, как женшина неохотно начинает приходить к выводу, что его слова блефом не являются. Он увидел, как она пытается закрыть дверь перед его носом, а затем – как с еще более явной неохотой передумывает.

К концу назначенного срока перед ним стояло полдюжины женщин - причем остальные пять походили на Ирму Сешнз, как две капли воды – а также примерно с две дюжины детишек в возрасте от грудных малышей до юношей, уже способных носить оружие, и девушек, которые все больше становились бледными копиями своих матерей.

- А где мистер Сешнз? – Задал вопрос Кастер, когда отец семейства так и не явился.

- Уехал в Солт-Лейк-Сити, по делам, - ответила Ирма Сешнз.

Была ли это правда или ложь – кто знает?

- И вы шестеро – его жены? – продолжил расспрос Кастер.

- Да нет же! – Проговорила одна из женщин. – Я его овдовевшая кузина…

Еще одна объявила себя его сестрой, а третья оказалась сестрой Ирмы. Две остальных вообще не объяснили, на каких основаниях они жили в этом доме за исключением того, что отрицали какие-либо незаконные и аморальные связи с Зедекией Сешнзом. Они были в своих уверениях настолько громки, настолько настойчивы, что Кастер не поверил бы им, даже если бы он изначально был расположен к этому. Что, конечно же, было не так.

Посреди их объяснений, зыркающий на женщин с хитрым прищуром солдат принес Кастеру фотографию в красивой позолоченной рамке. На ней была изображена семейная группа: статный мужчина с бородой – предположительно, мистер Сешнз собственной персоной, - окруженный шестью женщинами и их многочисленным потомством. Кастер предъявил фотокарточку женщинам, и те сразу приумолкли. Он даже злорадно подумал о том, а смог бы Сешнз сам добиться подобного эффекта с помощью подобного нехитрого фокуса? Во имя душевного спокойствия главы семейства он даже надеялся, что так дело и обстоит.

- Смею утверждать, что указанная фотография показывает, что вы были со мной не вполне откровенны, - сказал он им, ибо был достаточно воспитан для того, чтобы назвать женщину в лицо лгуньей. – Как вы, должно быть, знаете, генерал Поуп приказал любыми средствами добиваться выполнения приказа о запрете полигамии по всей Территории. – Он обернулся к одному из кавалеристов за спиной. – Нашли ли какие-либо следы Тейлора, капрал?

- Никак нет, сэр! – Ответил солдат. – Здесь более никого нет.

- Очень хорошо. Предать этот дом огню, чтобы лишить грех его обиталища. Если мы должны очистить Юту огнем и мечом – тогда мы так и поступим.

Шесть жен Зедекии Сешнза громко заголосили, а вместе с ними – и их дети. Юноши постарше возрастом проклинали Кастера и его солдат всеми словами, какие только знали. Что ж, он слыхивал проклятия и посильней. Несмотря на женский вой и причитания, дом был подожжен.

Продолжая обыск города, он и его солдаты обнаружили еще три дома, явно принадлежащие многоженцам. Эти дома также были подожжены. Ему подумалось, а не начнут ли мормоны стрелять в него и его солдат за то, что он сейчас сделал. Он даже почти тешил себя надеждой, что так и произойдет. Но мормоны не стреляли.

- Больше этот городок изобильным56 не будет, - сказал он своему брату, когда они повели два своих эскадрона на север – к следующему городку.

Оба Кастера рассмеялись.

ГЛАВА 9

Тубак, мирно дремал под безжалостным солнцем западного Нью-Мексико. Когда-то здесь была обычная мексиканская деревушка с саманными домиками, жавшимися к побеленной католической церквушке из такого же саманного кирпича, затем – мормонское поселение – одно из многочисленных ответвлений от главного дерева в Юте. Со времен Войны за Отделение непрекращающиеся рейды апачей и мексиканцев, равно, как и белых бандитов, оставили от него лишь бледную тень былого.

Джеб Стюарт, чья армия разбила бивуак неподалеку, в связи с этим был на грани отчаяния.

- Мормоны, - сказал он своему адъютанту, - Если бы все зависело от меня, то пусть бы янки сами разбирались с ними.

- Да, сэр, - согласился майор Горацио Селлерз и кивнул: главным источником опасений его начальника был отнюдь не мормоны, которых в окрестности осталось чуть, а апачи – и не те, благодаря налетам которых Тубак превратился в Богом забытую дыру, а те, которые теперь сопровождали конфедератские войска (если вообще можно было провести какое-либо различие между двумя этими группами, что было отнюдь не очевидно).

Прокашлявшись, он, наконец, высказал то, что его беспокоило:

- Чем больше времени мы проводим рядом с этими индейцами, сэр, тем больше мне начинает казаться, что одна из причин, по которым Мексиканская Империя продала нам Сонору и Чихуахуа, было желание создать нам веселую жизнь с ними.

- Да, это возможно, майор, - согласился Стюарт. – Будь их побольше, они могли бы представлять еще б́ольшую проблему, чем сейчас.

- Их и так, слишком много, как на мой вкус, - упрямо проговорил Селлерз, задрав подбородок. – А если их было бы еще больше, - его передернуло, - сэр, у нас хорошие солдаты, крепкие солдаты, но эти апачи… Из наших солдат никто не способен пройти через эти края на своих двоих быстрее всадника, прокрасться к вам сзади посреди переполненной людьми церкви, перерезать вам горло и ускользнуть через окно прежде, чем кто-либо заметит, что вы мертвы.

Он, конечно, преувеличивал, но ненамного, и уж вовсе не преувеличивал способность апачей перебегать кавалерию.

- Но они хотят перерезать горло вовсе не нам, - возразил Стюарт. – Они хотят резать горла янки, а в особенности мексиканцам.

- Это сейчас, - ответил Селлерз. – А когда настанет наш черед? – Он огляделся по сторонам и понизил свой голос почти до шепота. – Я все еще убежден, что нам нужно накачать их под самую завязку виски, а когда они станут слишком пьяны, чтобы оказать сопротивление – избавиться от них.

- Довольно, майор! – Резко проговорил Стюарт. – Хватит! Одна из причин, по которой апачи так люто ненавидят мексиканцев, заключается именно в том, что мексиканцы проделывалис ними такой грязный трюк не один раз. Да, такой трюк сработает – они действительно падки на дешевое пойло – правда, но воины, до которых мексиканцы добраться не могли, становились их заклятыми врагами. Я хочу использовать этих индейцев против Соединенных Штатов, и вовсе не жалею, чтобы у проклятых янки появились хоть какие-либо шансы использовать их против нас.

- Да, сэр! – Ответил Селлерз.

Стюарт спрятал в бороде улыбку. Он узнал этот тон: солдат всегда отвечал таким тоном, когда думал, что его начальник сошел с ума.

- В конце концов, - заметил он, - полагаю, мы сможем цивилизовать их, майор. Возьмите хотя бы того же сына Джеронимо, Чаппо. Это умный молодой человек. А его кузен, этот Бацинас?59 Уже два кузнеца сообщили мне, что он ходит за ними по пятам и просит их научить его своему ремеслу. И даже при том, что он знает всего несколько слов по-английски и чуть больше – по-испански, один из кузнецов, который показал, как работает, сказал, что парень схватывает все на лету – не всякий белый смог бы так.

Майор Селлерз на это не ответил ничего. Он даже попытался напустить на лицо маску безразличия, но в этом мастерстве ему было далеко до апачей. Однако, Стюарт легко прочитал его мыслы – так же легко, как будто майор произносил их вслух: «То, что индейцы учатся приемам белых людей, не цивилизует их, а делает их еще более опасными».

- Чероки, - тихо проговорил Стюарт. – Чоктавы60. Они вполне сами могли бы считаться белыми. По крайней мере, некоторые из них.

- Это – совсем другая история, - возразил его адъютант, но когда Стюарт стал добиваться от майора более внятного ответа, тот сделать этого не смог.

- Ну да ладно, не важно, - проговорил Стюарт, взглянув на свои часы. – В любом случае, нам нужно встретиться с Джеронимо, обсудить все детали его рейда на Тусон, а также – место для засады, что мы устроим для янки, которые будут преследовать его.

Вообще-то, точного времени для проведения совета назначено не было – индейцы, хотя они и пользовались подзорными трубами, чаще всего подобранными в качестве трофея у убитых солдат, часы их абсолютно не интересовали. Полдесятого, однако, можно было считать поздним утром – именно так Джеронимо определял этот промежуток времени.

Апачам нравились палатки конфедератского образца, которыми снабдил их Стюарт: они были просторнее и легче в сборке-разборке, чем викиапы61 из шкур и сучьев, которые делали индейцы. Джеронимо сидел, скрестив ноги, перед маленьким костерком и пил кофе из оловянной кружки с клеймом «КША». Рядом с ним пристроился Чаппо; черты его бронзового широкоскулого лица показывали, как выглядел его отец, когда был молодым человеком.

Как только Стюарт подошел к Джеронимо, другие вожди апачей также стали собираться у костерка: видный собой сын Коиче – Наиче (которого половина конфедератов называла Натчесом623 только потому, что так было привычней для их уха), мудрый старик по имени Нана63, а также Ху64, суровый воин-ветеран. Стюарт в свое время не сразу понял, что влияние Джеронимо, несмотря на многочисленные побасенки и легенды, свидетельствующие об обратном, проистекало в большей степени от его религиозного, а не военного авторитета.

Некоторое время заняли вежливые приветствия – и конфедераты, и апачи были людьми церемонными, а затем через Чаппо Джеронимо сообщил:

- Наши разведчики нашли для нас очень хороший каньон. Мы можем завести в него «синие мундиры», а вы уже будете ожидать их там с вашими винтовками и фургонами.

- Фургонами? – Это слегка озадачило Стюарта.

Ему пришлось обменяться с Чаппо несколькими фразами, прежде чем он понял, что индеец говорил об артиллерии. Главным критерием для индейцев был тот факт, что пушки были установлены на колесах, что и превращало их в фургоны. Когда же, наконец, недоразумение было улажено, Стюарт кивнул.

- Хорошо. И где это место?

- Дайте мне карту, на которой изображены разные места, и я покажу вам, - ответил Джеронимо.

Стюарт вытащил из кармана карту Территории Нью-Мексико и развернул ее. Он сам был свидетелем тог, как Джеронимо одним огромным скачком пришел к концепции карт. Сначала абсолютно их не понимая, апач скоро был в полном восторге, поняв, что представляла собой линия «Сазерн Пасифик» на печатном изображении которой были даже изображены поперечные черточки шпал. С того момента он очень быстро усвоил, что означают остальные пометки. Наиче, который мог очень хорошо рисовать, теперь также понимал карты. Эти апачи были отнюдь не глупы, и чем больше Стюарт общался с ними – тем ясней это становилось.

Он уже начинал даже сожалеет, что дело не обстоит наоборот – почти так же сильно, как и майор Селлерз. Его жизнь тогда была бы намного проще.

Джеронимо вытащил из-за пояса нож, которым воспользовался как указкой.

- Мы – здесь, - острием ножа он уверенно указал на Тубак: он не умел читать, но он знал, как сопоставить карту этих мест, которую на протяжении всей своей жизни складывал в голове, с картой, напечатанной на бумаге. – Каньон – здесь, чуть более, чем на полпути Тусону. – Он передвинул острие ножа в другую точку.

- Если мы должны будет устроить там засаду на «синие мундиры», нам придется там ожидать до тех пор, пока вы не приведет их туда «на хвосте», - проговорил Стюарт. – Там вода есть?

Из всех других проблем, которыми был богат Юго-запад, эта была самая серьезная.

- Да, - по лицу Джеронимо пробежала легкая улыбка: Стюарт задал правильный вопрос. – Недалеко два ручья. Хорошая вода, даже летом – воды не так много, но достаточно.

Он обвел рукой индейский лагерь.

- Некоторые из нас будут с вами. Если все не так, как я говорю, вы можете их убить.

- Заложники, - проговорил Стюарт.

Губы Чапо задвигались, когда тот повторял про себя новое для него слово. Стюарт начал в раздумье поглаживать свою бороду. Апачам не хватало воинов. Рейд, в котором они потеряли нескольких воинов, считался у них неудачным – ибо опытным воинам найти равноценную замену было очень нелегко. Так что Джеронимо, как полагал Стюарт, был абсолютно искренен, предлагая своих воинов в качестве заложников.

- Что ж, попытаемся, - наконец, проговорил он. – Мои солдаты смогут отправиться в путь сегодня после обеда.

- Хорошо, - перевел Чаппо слова Джеронимо. – Мы – большинство из нас – отправимся на север сейчас. Когда вы доедете до каньона, вы увидите, что это за место; вы увидите, как вам расставить людей, откуда они могут незаметно убивать «синие мундиры»; вы увидите, где вам установить ваши большие ружья на фургонах так, что «синие мундиры» не будут знать о них, пока не будет слишком поздно.

Стюарт, даже не понимая ни слова из того, что говорил Джеронимо, очень внимательно прислушивался к тону, которым тот говорил. Индеец говорил так, словно пытался убедить себя, что Стюарт, даже будучи невежественным белым человеком, в самом деле, сможет увидеть все, что от него требовалось и сделать все, что от него требовалось. Конфедератский генерал, как цивилизованный человек, уверенный в собственном опыте, только улыбнулся при виде такого самомнения со стороны дикаря.

- Я увижу все, что нужно, - мягко сказал он. – Ты приведешь мне солдат США, а я убью их.

Эти слова, казалось, удовлетворили старого апача. Джеронимо и другие военные вожди обменялись несколькими фразами, которые Чаппо не перевел. Стюарт подумал о том, что должен будет раздобыть себе толмачей, которые будут на его стороне, а не на стороне индейцев. Метисы, мексиканцы… так или иначе, но он найдет их. Если его союзники обронят что-то лишнее, он хотел знать об этом.

Джеронимо сдержал слово. Большинство апачей покинули расположение войск КША менее, чем через час, но около тридцати под предводительством Наиче остались. Чаппо тоже остался, как и некоторые другие, кто говорил по-испански. Бацинас же остался, как понял Стюарт, исключительно по той причине, что его всегда привлекало все, что делали белые, и он просто хотел учиться у них.

Значительная же часть индейцев находила конфедератов скорее забавными, чем способными их чему-то научить. Пока армия сворачивала лагерь, к Стюарту подошел, покачивая головой, Горацио Селлерз.

- Один из этих краснокожих чертей спросил у меня через фермера, что бы я сделал, если бы услышал ружейный выстрел, - возмущенно проговорил он. – Я сказал ему, что я, конечно же, пошел бы туда, чтобы посмотреть, что, к дьяволу, случилось. Тот же воспринял мои слова, словно это одна была из самых смешных шуток, которые он от рождения слышал. Тогда я спросил, что бы он сделал, если он такой чертов умник! Он ответил, что он бы обшарил всю местность вокруг и узнал, что происходит, не давая никому ни единого шанса на то, чтобы прознать, что он находится рядом. При этом глядел на меня, будто бы я глупый ниггер какой-то – и это чертов дикарь с желтой полосой на роже, чтобы показать, что он вышел на тропу войны! – Селлерз все это произнес таким тоном, словно и сам собирался выйти на тропу войны.

- Не беспокойтесь об этом, майор, - успокаивающим тоном ответил Стюарт – примерно так он говорил и Джеронимо. – Мы расположимся в этом каньоне и размажем проклятых янки по его стенкам. Это заставит краснокожих уважать нас, а больше ничто, как я полагаю, не сможет.

Сейчас, следуя к месту будущего боя, Стюарт почувствовал то самое возбуждение, которое чувствовал во время Войны за Отделение. Где-то там, в Кентукки, его сын и полный тезка также шел в бой против янки. Он надеялся, что с Джебом-младшим ничего не случится. Мальчишка – нет, уже не мальчишка, коль скоро он воюет – обладал тем же взрывным темпераментом, что и он, но вряд ли его года, он обладал еще и способностью усмирять свой буйный дух.

Стюарт сверял свой маршрут по карте и компасу. Апачи же знали эту страну так же хорошо – и даже лучше, - чем он знал северную Вирджинию. У него всегда было чувство, что индейцы могут ехать по ней с закрытыми глазами и сверять свой путь по пустыне на протяжении трехсот или даже трех тысяч миль по тому, как пахнет песок, по тому, как эхо шагов копыт их лошадей отдается в их ушах. Они были здесь долгое время, они, наверное, даже могли говорить с кукушками-подорожниками.

По его мнению, пусть этот край достается им и проклятым янки – если, конечно, эту местность можно было назвать краем. Скалы и песок, пыль и кактусы, стелющийся по земле кустарник и ящерицы вместе с гремучими змеями, а над всем этим безжалостное солнце, палящее так сильно, что с каждым следующим конфедератским солдатом, что выпал из седла и свалился на землю от теплового удара, можно было бы сверять часы. Большинство из них приходили в себя после того, как им давали такую драгоценную воду и давали проехаться под тентом в фургоне, но несколько человек даже умерли от непрекращающегося жара, который выжег их изнутри.

Да, этот край был раем для верблюдов. Горбатые «скакуны» 5-го кавалерийского полка конфедератов чувствовали себя здесь, как дома. Верблюды ели кактусы, колючки и все остальное с видимым удовольствием. Им не нужно было много воды, а мясистое содержимое кактусов давало им большую часть того, в чем эти животные нуждались. Это были поразительно капризные создания, которым жара, так тяготившая лошадей, приносила только удовольствие.

Апачей верблюды изумляли безмерно. Индейцы восхищались способностью этих животных пересекать самую труднодоступную местность, но также считали верблюдов самыми уродливыми созданиями, которых они когда-либо видели в своей жизни. Чаппо, после того, как некоторое время ехал с 5-м дромадёрским, подскакал к Стюарту и вполне серьезным тоном сказал:

- Бог, который создал этих животных, пытался слепить лошадей, но не знал, как это сделать.

Стюарт сначала рассмеялся, но затем приструнил себя: он не хотел обижать сына Джеронимо. К тому же, подобное объяснение того, как верблюды стали тем, чем они есть, было наилучшим из всего, что ему доводилось слышать.

Незадолго до наступления сумерек они пересекли речку Санта-Круз - если этот узкий полупересохший ручей можно было сейчас назвать речкой - и разбили лагерь невдалеке от нее. Следующим утром Наиче и другие апачи повели конфедератов в пустыню к востоку от маленького городишки, выросшего вокруг станции почтовых дилижансов в Сауарите примерно в двадцати милях на юг от Тусона.

Примерно в девять часов следующего утра, Наиче с широкой улыбкой на своем украшенном орлиным носом лице, примчался рысью на своей лошади к Стюарту.

- Aqu est65, - сказал он, а затем, к вящему своему удовольствию выговорил по-английски, - здесь.

Стюарт поскакал вместе с ним вперед. И чем дальше он скакал, тем лучше выглядело это место. Оно не было одним из тех ущелий, в которое никакой из преследователей в здравом уме не сунулся бы вслед за краснокожими, чтобы нарваться на засаду. Но данная долина также не была настолько широка, чтобы в ней невозможно было устроить засаду. Как и говорил Джеронимо, он также нашел место, где можно было бы установить артиллерию – невысокую возвышенность с одной стороны долины с хорошим обзором тропы, по которой скорее всего будет проходить неприятель, которая, с другой стороны, не будет слишком привлекать к себе внимания янки.

- Вода? – Спросил он и тряхнул флягой, чтобы был слышен звук плещущейся в ней жидкости.

- А, agua. Si66, - сказал Наиче.

Agua действительно оказалась здесь в избытке – два ручья, как и обещал Джеронимо. Войска Стюарта действительно могли здесь подождать несколько дней, пока апачи, которые отправились в налет на Тусон, не приведут за собой на хвосте проклятых янки.

- Est bien?67 – Спросил Наиче, затем cyjdf улsбнулся, найдя еще одно английское слово. – Хорошо?

- Да. Si. – Стюарт и сам вряд ли знал больше, чем дюжину слов по-испански, но это было одно из них. – Хорошо. Очень хорошо.

- Вот она! – Теодор Рузвельт взметнул вперед праву. Руку, причем этот драматический жест вышел у него абсолютно естественно. – Вот она – прямо перед нами – Земля Обетованная!

Наверное, никто до этого не называл Форт-Бентон Обетованной Землей, но он стал настолько же дорогим сердцу Рузвельта, как и земля Израиля – евреям. «Несанкционированный полк Рузвельта» успел побродить по бюрократическим инстанциям – правда, не сорок лет, как пришлось последователям Моисея, но ведь с современном, летящем в будущее на всех парах, механизированном мире XIX столетия все двигалось быстрее. Даже те недели, которые прошли до момента, когда добровольцев приняли на службу, тянулись слишком долго.

Солдаты «Несанкционированного полка» за спиной Рузвельта огласили воздух криками «ура». Многие из них, как и их полковник, радовались тому, что наконец-то стали добровольческим подразделением армии США. Другие же (и даже, возможно, некоторые из его людей) радовались перспективе пребывания поблизости от города со всеми предлагаемыми им развлечениями. На ранчо Рузвельта образ жизни, который они вели, был не особо отличен от монашеского.

- Обетованная Земля! – Еще раз прокричал Рузвельт, и крики «ура» стали еще громче.

Он кивнул, переполненный чувствами, и снова заговорил - на этот раз тише:

- Ей богу, если хочешь что-то сделать, нужно взяться за дело и сделать его самому.

Солдаты на выложенной из глинобитного кирпича стене Форта-Бентон заметили приближающийся кавалерийский полк. Рузвельт даже мог различить, как они указывают руками на клубящееся облако пыли, окутавшей всадников. Он все еще был достаточно далеко, и не видел изумления на лицах часовых, не слышал их восклицания, однако его живое воображение мигом дорисовало недостающие части картинки.

Невдалеке от форта располагалась полоска ровной земли, на которой солдаты 7-го пехотного обычно тренировали маневры. Туда Рузвельт и повел свой «Насанкционированный полк».

- Построиться повзводно! – прокричал он, и горнисты громко разнесли его приказ.

Он специально сделал так, чтобы его солдаты на протяжении всего пути вдоль Миссури от его ранчо в окрестностях Хелены и до Форта-Бентон каждый день тренировали этот вид эволюции. На этот раз его кавалеристы не подвели и исполнили все без помарок. Улыбка Рузвельта растянулась до ушей. Пусть единственным атрибутом униформы у них пока были только красные повязки на рукавах, но он превратил их в солдат. Они теперь не были просто толпой вооруженных людей.

- Если в возрасте двадцати двух я могу обучить дисциплине кавалерийский полк, - внезапно задумавшись, пробормотал он себе под нос, - чего же я смогу добиться в возрасте подполковника Уэлтона?

Пока же эти годы еще лежали впереди, а он поскакал к Форту-Бентон, чтобы привести с собой на осмотр «Несанкционированного полка» командира гарнизона регулярной армии.

Генри Уэлтон оказал ему любезность, встретившись с молодым командиром на полпути к форту. Сейчас уже Рузвельт красовался в своей полковничьей форме, но именно он первым отдал честь Уэлтону, и только после этого обратил внимание, что на наплечных нашивках офицера вместо серебряных дубовых листьев, которые тот носил во время их последней встречи, красуются орлы.

- Мои поздравления, полковник Уэлтон! – Воскликнул Рузвельт.

- Это все вы виноваты, полковник Рузвельт, - с улыбкой на лице ответил Уэлтон и отдал ответную честь. – Военный Департамент вынужден был зачислить вас на службу как полковника добровольческого подразделения, поэтому они наградили меня этим почетным званием на пять минут раньше вас

- Как я говорил при нашей первой встрече, сэр, так и должно было быть, - сказал Рузвельт.

- Я был бы отъявленным лжецом, если бы сказал, что думаю, что вы ошибаетесь, - ответил на это Уэлтон, и Рузвельт кивнул: он не мог не почувствовать симпатию к человеку, который знал, чего стоит.

- А сейчас, разрази меня гром, посмотрим на молодцов, из-за которых заварилась вся эта каша.

- С огромным удовольствием, сэр!

Бок о бок, оба полковника направились к полку, который собрал Рузвельт. Однако, когда они уже подъезжали к рядам кавалеристов, Рузвельт с неожиданной для него робостью спросил:

- Сэр, могли бы мы сохранить наше самоназвание «Несанкционированный полк» даже после официального зачисления в ряды Армии США? Я думаю, что это благотворно повлияет на боевой дух солдат.

- Не вижу причины, почему бы и нет, - ответил Уэлтон. – Если взглянуть на вещи с точки зрения Англии, мы были несанкционированной страной, ведь так? С формальной точки зрения, полк, который мы сейчас видим перед собой – это 1-й Монтанский добровольческий кавалерийский полк. Тут я ничего не могу поделать. А вот неформально – ну, поскольку это будет неформально, никому нет дела до того, как вы будете называть себя. Во время Войны за Отделение огромное количество полков – да что полков – рот! – имели собственные прозвища, под которыми их знали лучше, чем под официальными названиями.

Рузвельт хотел, было, что-то сказать, но передумал, поскольку они с Уэлтоном подъехали к ожидающему их строю, солдаты которого – все, как один – отдали подъезжающим честь. Генри Уэлтон торжественно проехался вдоль всего строя. Он не был кавалерийским офицером, но его осмотр поразил Рузвельта своей тщательностью – точно такой же, с какой Уэлтон его самого еще недавно допрашивал. Уэлтон проводил смотры примерно столько же времени, сколько Рузвельт жил на этом свете, и он явно знал, что делает.

В следующий момент полковник озадачил командира «Несанкционированного полка» тем, что вместо того, чтобы продолжать двигаться по открытой дорожке между подразделениями, он внезапно вторгся между рядами одного из них, останавливаясь тут и там для того, чтобы досмотреть винчестер у одного солдата, седло – у другого, и патронташ – у третьего. И только спустя какое-то время Рузвельта осенило – так же внезапно, как св. Павла на пути в Дамаск68.

- Полковник Уэлтон, если бы вы спросили сразу, то я ответил бы вам, что я не ставил лучших своих солдат во внешние ряды и шеренги, словно нечестный зеленщик, который кладет несколько хороших фруктов поверх кучи испорченных.

- Если бы я спросил, полковник Рузвельт, я уверен, что вы так бы мне и ответили, несмотря на то, правда это или нет, - Уэлтон смягчил слова обезоруживающей улыбкой. – Поэтому лучше мне было проверить все самому. Если у тебя есть возможность проверить, никогда не пренебрегай ею. И если это не войдет тебе в привычку, то тебя в конечном итоге будет ждать разочарование в тот самый момент, когда ты себе разочарования позволить не сможешь.

- Благодарю вас, сэр, я запомню это.

Делать все самому давно стало одним из главных жизненных принципов Рузвельта, а совет ветерана лишь только более заставил его утвердиться в этом мнении.

Генри Уэлтона не удовлетворил осмотр только одного подразделения, и он проехал сквозь следующее, и только закончив его проверку, он вынес свой вердикт:

- Эти люди еще не вполне соответствуют стандартам регулярной армии, полковник, но это явно одно из лучших добровольческих подразделений, которые я когда-либо видывал – особенно, если это добровольцы, которые еще и пороху-то не нюхали. И если и когда они отведают запах пороха, думаю, что они не подкачают.

- Еще раз благодарю, сэр, - ответил Рузвельт. – Вы вселяете в меня уверенность в том, что мои усилия на благо нашей любимой Родины, не пропали даром.

- Именно так! – Уэлтон выехал на площадку перед строем.

– Солдаты «Несанкционированного полка Рузвельта», - начал он, но после этих слов вынужден был взять паузу, поскольку кавалеристы завопили и заулюлюкали во все горло, а несколько офицеров даже заставили своих лошадей исполнить караколь. - Солдаты «Несанкционированного полка Рузвельта», примете ли вы присягу, которая сделает вас добровольческим подразделением Армии США?

- Да! – Дружно, в один голос, проорали кавалеристы.

Рузвельт закричал вместе с ними во все горло, но даже в его собственных ушах его крик тонул в реве сотен глоток.

Полковник Уэлтон привел добровольцев к присяге, зычным голосом зачитывая фразы присяги одну за одной. На скрытые очками глаза Рузвельта навернулись слезы, когда он повторял вслед за полковником слова, которые превращали его в солдата армии США. Заветная мечта, наконец, сбывалась, но как же трудно оказалось воплотить ее в жизнь! Однако, в отличие от Моисея, ему, прошедшему через тернии и невзгоды, было разрешено вступить в землю, текущую молоком и мёдом – точнее, в Армию США, которую скорее можно было назвать землей сухарей, соленой свинины и бобов.

Когда процедура принятия присяги была закончена, он еще раз четко отдал Уэлтону честь.

- Каковы будут ваши приказания, сэр?

- Пока, полковник, мои приказания будут очень простыми, очень неинтересными и, боюсь, не очень приятными, - проговорил Уэлтон. – На этой ровной местности вашим людям следует разбить лагерь поэскадронно – до тех самых пор, пока мои полковые клерки не закончат утомительную, но необходимую процедуру переписи имен ваших солдат и взятия других ведомостей о них. Это, помимо всего прочего, поставит их на казенное довольствие, и снимет их с вашего содержания, а также гарантирует выплату пособия их близким в случае, если они будут убиты в ходе военных действий.

Рузвельт вздохнул.

- Да, я вижу необходимость всего этого, сэр, но должно ли это делаться сейчас же? Вы просто не представляете, как страстно желаю я нанести по британцам сильный удар, или о том, как тяжко было сидеть в окрестностях Хелены, зная, что у меня есть люди для выполнения подобной задачи, но я не могу на законных основаниях использовать их.

- Терпение, полковник, - с улыбкой ответил Уэлтон. – У меня действительно такое чувство, будто я беседую со своим сыном. Так что снова повторюсь: терпение. Пока еще британцы не предприняли против нас никаких действий в этом районе, и даже если они атакуют в последующие два дня – что маловероятно – они не смогут оказаться под стенами Форта-Бентон и застать нас неподготовленными к отражению атаки. У вас еще будет возможность, уверяю вас. Но не сейчас.

- Есть, сэр. – Рузвельт вдруг неожиданно осознал, что переход под команду Соединенных Штатов означал не только, что он мог повести своих солдат против англичан и канадюков, но также – что от должен отныне подчиняться приказам, которые ему не нравились. Осознание этого факта оказалось довольно болезненным. Однако, недолго подумав, он просиял.

- Сэр, я передам в ваше распоряжение все свои полковые записи, которые помогут полковым клеркам побыстрее сделать свою работу.

- Благодарю вас. Уверен, что это очень поможет. – Полковник Уэлтон склонил голову вбок. – Не удивлюсь, если те бумаги, которые у вас есть, будут содержать ведомости намного более полные, чем те, что требуется для моей отчетности. Есть, правда, несколько форм, на которых требуются подписи ваших солдат или их пометки, подтвержденные другими. Все любят говорить о подвигах армии на полях сражений, но никто не любит говорить о бумажной работе, которая делает эти самые подвиги – как и само существование армии между их совершением – возможными, а ведь такая работа – тоже часть жизни.

- Кое что из того, что вы говорите, я сам открыл для себя, когда начал набор добровольцев в «Несанкционированный полк». – Рузвельт обнажил зубы в некоем подобии улыбки. – Я бы солгал, если бы сказал, что это было самое желанное мое открытие в жизни.

- Да, вполне верю, - ответил Уэлтон. – В военное время у вас будет возможность показать себя в бою – и достаточно скоро, даже если и не так скоро, как вы желаете. Если бы вы провели столько времени в регулярной армии, сколько я, то к настоящему времени вы бы сами пришли к убеждению, что должность командующего офицера предполагает бумажную работу практически вплоть до исключения всего остального.

Рузвельт попытался вообразить себя несущим гарнизонную службу в каком-то запыленном форте где-то далеко на Западе – в форте, в окрестностях которого нет враждебных индейцев, которые могли бы дать повод для военных операций. Затем он попытался представить себе, как проходят год за годом этой службы, и вынес вердикт, что если форт находился бы вблизи от высокого утеса, то он скорее всего, в конце-концов, спрыгнул бы с него вниз.

Чувства Рузвельта, очевидно, чрезвычайно ясно отразились на его лице – поэтому полковник Уэлтон поспешил добавить:

- Ну, это не та судьба, о которой вам следует беспокоиться. А сейчас не угодно ли вам отдать приказ своему полку разбить здесь палатки, или вы желаете, чтобы это сделал я?

- Почему бы действительно не вам, сэр? – Ответил Рузвельт. – Чем скорее эти люди в полной мере осознают, что они теперь обязаны слушать приказы людей выше их по званию, тем скорее они станут солдатами во всех смыслах этого слова.

- Очень хорошо, - Кивнул Уэлтон. – И имеет смысл.

Безо всяких усилий он возвысил свой голос до такой степени, чтобы весь «Несанкционированный полк» мог слышать его. При этом не казалось, что полковник кричит, и Рузвельту стало интересно, сможет ли он обучиться этому трюку.

Отдав приказания, Уэлтон с интересом понаблюдал, как они будут исполняться. При виде палаток, устанавливаемых солдатами, он усмехнулся.

- Мда, пестрое сборище, не так ли, полковник?

Секунду спустя ухмылка исчезла с его лица, а взамен нее появилось изумленное выражение.

- О небеса, это что – вигвамы?

- Да, сэр. У нас в полку их несколько. Ничем не хуже, между прочим, всего, что делаем мы, белые люди.

- Это точно, полковник. Я прослужил достаточно времени на Равнинах, чтобы в этом убедиться. Однако, увидеть их здесь я не ожидал.

Рузвельт заметил, что Генри Уэлтон наблюдает не только за тем, как солдаты «Несанкционированного полка» разбивают палатки. Время от времени он вытаскивал свои карманные часы, чтобы посмотреть, насколько быстро они это делают.

Рузвельту хотелось самому пойти туда, кричать, размахивать руками, принуждая их ускорить процесс, но он усилием воли заставил себя остаться в седле и не вмешиваться в солдатскую работу. И если они не научились тому, что он так настойчиво вбивал им в голову, его разглагольствования сейчас вряд ли помогли.

Взгляд его метался все время между солдатами и полковником Уэлтоном: ему казалось, что разбивка лагеря будет длиться вечно. Но когда была установлена последняя палатка, Уэлтон положил часы обратно в карман и удовлетворенно кивнул ему.

- Неплохо, полковник. Совсем неплохо.

- Сердечно благодарю вас, сэр, - широкая улыбка озарила лицо Теодора Рузвельта.

Полковник Альфред фон Шлиффен и второй лейтенант Арчибальд Крил быстрым шагом двигались вдоль остатков набережной Луисвилла, штат Кентукки. На этот раз Шлиффен был одет не в свой мундир – на нем был темно-синий китель, голубые брюки и кепи рядового Армии США. Набережная теперь уже была полностью в руках армии США, но конфедератские снайперы все равно находили возможность простреливать эту местность, а посему любой подозрительно выглядящий человек мог стать хорошей мишенью для них.

В кармане брюк у Шлиффена имелась телеграмма от генерала Розенкранса генералу Уилкоксу, которая разрешала немецкому военному атташе пересечь Огайо, чтобы наблюдать за боевыми действиями непосредственно на месте. Имелась там и другая телеграмма от посланника Шлёцера, которая давала гарантии Уилкоксу относительно того, что Фатерланд не будет возлагать на него ответственность за ранение или смерть Шлиффена в ходе выполнения им своих служебных обязанностей. И только обе эти телеграммы дали немецкому атташе пропуск на этот берег Огайо.

Лейтенант Крил осматривал окружающую местность в полном изумлении.

- В жизни ничего подобного не видывал, - произнес он, и буквально через несколько минут повторил фразу слово в слово - очевидно совершенно забыв, что только что уже ее произносил.

Спустя некоторое время он спросил Шлиффена:

- Вы когда-нибудь видели что-либо подобное, полковник?

На это Шлиффен только покачал головой:

- Не думаю.

Как бы ни шла война, разрушение всегда было одним из ее следствий. Шлиффен знал это. Он видел это. Но никогда не видел он, как война приходила в крупный город, решала, что ей нравится это место и поселялась в нем на долгое время, словно непутевая сестра. Нет, такого он не видел никогда вплоть до нынешнего времени.

Стоунволл Джексон решил обороняться в городе, чтобы заставить Соединенные Штаты заплатить самую высокую цену за город, который они так страстно желали взять, а вдобавок к этому, он устроил все так, что даже взяв город, они бы не получили ничего, кроме руин. Конфедераты сражались за каждый дом, вынуждая армию США превращать целые кварталы в руины, а затем оборонялись среди руин, пока их не выбивали оттуда ружейным огнем или штыковой атакой. Они несли чудовищные потери, но потери, которые они наносили армии США, были еще страшней.

Шлиффен покачал головой и бросил взгляд на юг – в сторону линии фронта, находившейся всего в нескольких сотнях ярдов. Он не обнаружил нигде ни единого нетронутого здания. Буквально каждый дом имел повреждения от огня артиллерии США или КША. Пожары также оставили на оставшихся стоять кирпичных стенах языки сажи.

Слева от Шлиффена послышался рев батареи полевых орудий США. Когда битва за Луисвилл только начиналась, генерал Уилкокс не слишком беспокоился по поводу того, как переправить пушки на южный берег Огайо Скоро, правда – возможно, так же скоро, как и любой немецкий генерал – он осознал, что пехота самостоятельно не может решить ход битвы. Эти снаряды, наверное, превратят в руины какую-то другую часть Луисвилла, и если они попадут туда, куда были нацелены, то, возможно, помогут пехотинцам продвинуться еще на несколько ярдов вперед.

Воздух пах дымом и смертью. Сколько людей было погребено под развалинами домов, разрушенных артиллерийским огнем с обеих сторон? Наверное, немало – Шлиффен еще никогда не вдыхал воздух, столь густо напоенный трупным запахом. Отчасти это объяснялось просто невыносимой жарой, которая ускоряла разложение, но в большей мере это было следствием длительной битвы, в которой ни одна из стон не добилась существенного продвижения.

Мимо прошло несколько пар санитаров с носилками, унося прочь с поля боя раненых. Несколько раненых с кровью, пропитавшей бинты на головах и туловищах, лежали неподвижно, другие кричали и метались – эти, последние, явно были мучимы болью, но именно у них был наилучший шанс выжить.

В воздухе просвистело несколько конфедератских снарядов. Еще до того, как они разорвались, лейтенант Крил бросился ничком на землю, укрывшись за кучей битого кирпича, которая некогда, очевидно, представляла собой какую-то контору, лавку или даже отель на набережной. Шлиффен тоже не мешкал. В том, чтобы спрятаться от осколков, убивавших без разбору, не было никакой трусости. К тому же, это была не его война.

Подумалось, что конфедератские артиллеристы явно целились в своих визави из США, но, как часто случалось на войне, их снаряды ушли далеко от цели. Найдя другую. Снаряды легли невдалеке от санитаров с носилками. К воплям брошенных на землю раненных добавились новые крики.

- Сволочи! – Проговорил лейтенант Крил. Его мундир был испачкан грязью, лицо также было полностью измазано в грязи.

- Не думаю, что их целью было ранить этих людей, - заметил Шлиффен.

- Все равно, сволочи, - отозвался Крил. Сейчас он уже не казался настолько юным, как в тот раз, когда Шлиффен впервые – совсем недавно - повстречался с ним. – Как хочется увидеть каждого из этих мятежных сукиных детей мертвыми!

Его ярость предоставила Шлиффену возможность, на которую он надеяться не мог. Однако, германский военный атташе, офицер Генерального штаба до мозга костей, он уже давно распланировал, как воспользоваться подобной ситуацией, если она возникнет. И сейчас он нисколько не колебался относительно того, чтобы запустить в действие свой план, сказав:

- Давайте же вперед пройдем, к замой линии фронта, чтобы иметь лучшую возможность увидеть, как неприятель падет.

У Крила храбрости было, хоть отбавляй – Шлиффен уже имел возможность в этому убедиться. Сейчас же, в его жилах кровь просто кипела. Он кивнул Шлиффену.

- Хорошо, полковник, давайте так и поступим. Жаль, что у меня при себе нет «спрингфилда», а только этот чертов револьвер в кобуре – тогда у меня была бы лучшая возможность самому снять одного из них.

Будучи нейтралом, Шлиффен вообще не имел при себе никакого оружия, и не слишком огорчался этому обстоятельству. Он до некоторой степени симпатизировал США, потому что он находился в расположении войск США, а также еще и потому, что противник Соединенных Штатов – Конфедеративные Штаты – состоял с союзе с Францией. Однако этого явно было недостаточно, чтобы заставить его заняться отстрелом конфедератов.

В сопровождении второго лейтенанта Крила они начали пробираться по изрытым снарядами, усыпанным битым кирпичом улицам. Солдаты в кителях с закатанными рукавами с кирками и лопатами в руках расчищали проходы, чтобы дать возможность подводить подкрепления и подвозить амуницию, а также эвакуировать с поля боя раненых.

«Вжик»!

Еще до того, как Шлиффен успел среагировать на звук, пуля просвистела мимо его головы и со шлепком зарылась в груде обугленных бревен. Арчибальд Крил с ухмылкой на лице повернулся к нему.

- Если помните, вы сами хотели этого.

- Я помню, да, - спокойно ответил Шлиффен, продолжая идти.

Траншеи начались задолго до линии фронта. Фактически, Шлиффен и Крил пересекали траншеи с того самого момента, как они вошли в Луисвилл, но траншеи, находившиеся вблизи от набережной Огайо, было трудно назвать таковыми из-за того, что артиллерийский огонь практически сравнял их с землей. На эти траншеи тоже обрушивались снаряди, но они все же сохранили свой профиль.

- Эй, господа хорошие, глядите в оба! – Крикнул угрюмый, небритый солдат, когда Крил и Шлиффен проходили мимо. – У мятежников в одном из вон тех домов засел снайпер – стрелок хучь куды. Нихто так и не может уразуметь, откедова он бьет, но сегодня он ужо прострелил головы троим нашим парням.

Чем ближе подходил к переднему краю Шлиффен, тем глубже становились траншеи. Этот факт, правда, не помог тем троим несчастным, которых упомянул давешний солдат, но у солдат была хоть какая-то защита. Пробираясь через кирпичные завалы, германский военный атташе продолжал размышлять. Французы могли вцепиться за какой-либо город зубами – точно так же, как и конфедераты в Луисвилле – и если они такой бульдожьей хваткой вцепились бы за несколько городов подряд, то как могла победить их армия, при этом не сточив свои железные зубы без остатка? К сожалению, поставить этот вопрос оказалось легче, чем найти на него ответ.

- Думаю, мы на месте, - заметил лейтенант Крил.

Судить, насколько прав был американский офицер, можно было по тому, что солдаты здесь были все время начеку, а от этой траншеи вперед не бежало никаких соединительных ходов.

- Где конфедераты? – Спросил шлиффен.

- Если высунешь голову над бруствером, то увидишь их линию вон там ярдах, наверное, в пятидесяти, - ответил один из солдат, по внешнему виду которого создавалось впечатление, что он находится здесь не несколько дней, а уже несколько месяцев. – Конечно, ежели ты высунешь свою голову, то они тож тебя увидят, а тогда нескольким нашим ребятами придется волочить тебя к Огайо ногами вперед. – Он еще раз окинул изучающим взглядом Шлиффена. – Черти б меня разодрали, ты самый старый рядовой, каких я только видывал!

- Я германский военный атташе, и я здесь для того, чтобы наблюдать, как вы воюете, - пояснил Шлиффен.

- А-а, уразумел! – Солдат понимающе кивнул головой. – Вот почему тут с вами молокосос-лейтенант, который присматривает за вами, вместо того, чтобы заниматься другими делами.

Германский офицер никогда не потерпел бы такого хамства, даже если упоминание велось от третьего лица. Крил же лишь робко улыбнулся и пожал плечами. Шлиффен уже мог неоднократно убедиться в том, что стандарты военной дисциплины в Америке были весьма своеобразны. Он даже слышал, что в армии КША с дисциплиной дела обстояли даже хуже, чем в США, и если эти слухи были правдой, то ему вообще было непонятно, как конфедераты вообще могли иметь хоть какие-либо стандарты дисциплины.

В конце концов, он лишь пожал плечами. Кроме как дополнительные данные, стандарты дисциплины в американских войсках – США или КША – его интересовали, если, конечно, солдаты оттого не воевали хуже. Но по причинам, которые он так и не мог до конца понять, дело обстояло совершенно иным образом. Будь все по-другому, солдаты здесь не сражались столь упорно и храбро в боевых условиях, гораздо более ужасающих, чем все, что он до сих пор видел в Европе.

А сейчас, когда он оказался на переднем крае, чтобы наблюдать за тем, как они сражаются, он обнаружил, что, как человек, который дошел до первого ряда в партере театра, он оказался слишком близко к сцене, чтобы охватить всю ее взглядом. Не так далеко справа от него неожиданно вспыхнула винтовочная перестрелка, которая то затухала, то разгоралась с новой силой. Он не мог выглянуть, чтобы посмотреть, что там происходит без риска быть убитым самому. Все что ему оставалось – это слушать.

- Думаю, что они чуточку отбросили нас назад, - проговорил солдат, который уже обращался к нему. – Надеюсь, они заплатили за это высокую цену.

- Думаю, что возможно, вы правы, - ответил Шлиффен: его уши сказали ему примерно то же самое. Но если бы он хотел полагаться в этом деле только на слух, с таким же успехом он мог бы оставаться на том берегу Огайо.

- У вас есть хоть какое-либо представление о потерях конфедератов в убитых и раненых по сравнению с вашими потерями? – Обратился он к лейтенанту Крилу.

- Нет, полковник, - ответил Крил. – Есть единственный человек, который точно знает об этом, и этот человек – Стоунволл Джексон. – Он осекся. – Наверное, и он тоже не знает, потому что он знает о своих потерях, а не о наших.

- Да, - шлиффен постарался убрать из своего голоса ноки веселья. Лейтенант Крил был слишком наивен. Газеты США постоянно публиковали цифры потерь в армии генерала Уилкокса. Шлиффен готов был биться об заклад, что газеты в КША действовали подобным же образом, публикую данные о потерях армии Джексона. Практичные офицеры в Филадельфии, Ричмонде и – без сомнения, в Лондоне, Париже, Берлине, Вене и Санкт-Петербурге – без сомнения, отслеживают данные, поступающие от обеих сторон. Как и сами Уилкокс и Джексон. И если цифры Армии Огайо соответствовали действительности, то они явно складывались не в ее пользу.

Угрюмый солдат как будто читал его мысли.

- Похоже на то, что тот, кто в таком бою атакует – тому достается много боле, - заметил он. – Мятежникам там досталось добряче.

Шлиффен кивнул. Он сам видел еще в Европе, как солдаты на линии фронта развивали в себе инстинктивное чутье того, что происходит вокруг; того, какая тактика сработает, а какая – нет. Похоже, это было истиной по обе стороны Атлантики.

- Пойдемте назад, - предложил он лейтенанту Крилу. – Я увидел здесь все, что нужно.

- Пригибайтесь и остерегайтесь снайперов мятежников, - посоветовал солдат, который с ними разговаривал. – Эти гады свое дело знают.

Направляясь на север, в сторону реки, Крил падал на землю каждый раз, когда начинался артобстрел, но пули он игнорировал, выпрямившись во весь рост, высоко держа голову. Шлиффен даже не знал, как это назвать: храбростью или простой бравадой. Он понимал разницу между тем, как встречать опасность в лицо и тем, как провоцировать ее. Но вот множество офицеров – особенно, молодых - этой разницы не видели.

Со своей стороны, Шлиффен ни в малейшей степени не считал зазорным кланяться пулям и даже прятаться за грудами бытого кирпича, когда мятежники начинали беглую стрельбу по нему.

Со свойственной юности снисходительностью, Крил улыбнулся.

- Вам действительно не стоит беспокоиться, полковник, теперь уже – так точно, - сказал он. – Мы почти уже у Огайо. С такого расстояния они даже в слона попасть не смогут.

Менее, чем минуту спустя, влажный, шлепающий звук возвестил о том, что пуля отыскала-таки свою цель. Второй лейтенант Арчибальд Крил рухнул на землю, обливаясь кровью от фонтанирующей раны на голове. Шлиффен наклонился над ним. Он сразу понял, что уже ничем помочь не сможет. Крил сделал еще три-четыре прерывистых вздоха издал звук, напоминавший что-то среднее между кашлем и стоном и просто… застыл.

- Господи, суди только его храбрость, а не чувство здравого смысла, - прошептал Шлиффен.

Он оставался рядом с телом павшего лейтенанта до тех пор, пока санитары с носилками не унесли его.

Авраам Линкольн вышел из универсального магазина с куском мыла для бритья, завернутого в перевязанный тесемкой пакет из толстой оберточной бумаги. То, что он оказался пойманным в Солт-Лейк-Сити намного дольше, чем он планировал, вовсе не отменяло того факта, что ему требовались такие вот товары ежедневного пользования. А теперь, когда вновь заработал телеграф, он, наконец-то, смог перевести свои деньги, и теперь оставался у Гамильтонов на правах платного квартиранта.

Не успел Линкольн сделать несколько шагов по тротуару, рядом с ним остановилась закрытая карета. Окошки были зашторены, поэтому он не мог разглядеть ничего, находящегося внутри.

- Пожалуйста, забирайтесь вовнутрь, мистер Линкольн, - полушепотом, быстро проговорил кучер.

- Кто…? – Начал было Линкольн, но осекся. Он напрягся всем телом, когда узнал симпатичного юношу, который некогда приводил его в дом Джона Тейлора. Этого дома более не существовало: солдаты разрушили его, в качестве повода для разрушения приведя стремление уничтожить любое напоминание о полигамии.

- Куда вы собираетесь отвезти меня? – Спросил Линкольн.

Он полагал, что будет стоит чего-то как заложник радикально настроенных мормонов, но учитывая его собственный экономический радикализм и тот факт, что он стал изгоем в республиканской партии, он думал, что его значимость на самом деле окажется меньшей, чем полагали мормоны. А это могло привести к очень неприятным последствиям лично для него.

- Я не могу вам этого сказать, - проговорил кучер. – Однако, вам не будет причинено ни малейшего вреда – Господом Богом клянусь вам в этом. – Он прикусил губу. – Если собираетесь сесть в карету, сэр, то делайте это тотчас же. Я не хочу, чтобы патрулирующие здесь солдаты, обнаружили меня.

Линкольн забрался в карету. Со времени того унизительного проезда через Балтимор на пути в Вашингтон на инаугурацию69, он более никогда не позволял соображениям своей безопасности влиять на свое поведение. Может быть, он мог принести здесь пользу, если бы мормоны просто похитили его.

- Благодарю вас, сэр, - отозвался симпатичный юноша, как только карета тронулась с места. Линкольн не думал, что его возница принадлежит к тем, кто не держит своих клятв, но вдруг осознал, что поставил на кон свою жизнь.

Карета сделала несколько поворотов – сначала направо, а затем – налево. Кучер-мормон перевел двуконную упряжку в рысь. Стук их копыт, , тряска и громыхание экипажа говорили Линкольну о том, что упряжка взяла хороштй разбег. Ничто не мешало ему открыть шторки и смотреть, куда они направляются. Но он тихо откинулся на сиденье. Рано или поздно генерал Поуп или один из его дознавателей допросят его по поводу этой поездки. Он был так же уверен в этом, как и в том, что его зовут Авраам. Возможность честно признаться в своем неведении выглядела привлекательно.

По прошествии примерно трех четвертей часа карета въехала в некое здание и остановилась. Линкольн подумал, что он находится за пределами Солт-Лейк-Сити: уже некоторое время за стенками кареты не слышно было городского шума, а ее возница перестал кружить в надежде сбросить с хвоста возможную слежку или, чтобы запутать своего пассажира. В последнем он явно преуспел: Линкольн не имел ни малейшего понятия, в какой даже стороне от мормонской столицы он находится: к северу, югу, востоку или западу.

- Теперь вы можете выйти, мистер Линкольн, - произнес кучер, спускаясь с высоких козел. Кто-то снаружи уже закрывал двери, а затем был слышен стук опускаемой перекладины.

«Сарай», - такой была первая мысль Линкольна, когда он вышел из кареты. Спустя мгновение он изменил свое мнение: «Нет, конюшня». Его нос уловил прекрасные запахи лошадей, сена и кожи. Но сейчас, за исключением упряжки кареты, в конюшне не было ее постоянных жильцов, а с закрытыми воротами, в ней царил полумрак.

Человек, закрывший ворот, теперь направлялся к нему, и хотя Линкольн ожидал увидеть Джона Тейлора, ему потребовалось несколько секунд, что узнать его. Беглый мормонский президент был одет, как конюх – в полотняные штаны, бесцветную рабочую рубаху без воротника, застегивавшуюся сверху на четыре пуговицы, на голове – соломенная шляпа. Он сбрил свою бороду, и теперь отращивал усы на своей до этого бритой верхней губе.

- Благодарю вас за то, что согласились встретиться со мной, - произнес он после того, как они с Линкольном обменялись рукопожатием. – Для того, чтобы приехать сюда с Оремом, вам наверняка понадобилась вся ваша храбрость.

Сделаю для вас все, что смогу, мистер Тейлор, - ответил Линкольн. – Ибо это сдается мне наиболее вероятным способом принести мир на эту Территорию. Но должен предупредить вас: я не думаю, что могу сделать многое. Так уж получается, что генерал Поуп имеет на меня зуб, и он не будет настроен благожелательно по отношению к любой моей просьбе.

- Вы же бывший президент Соединенных Штатов! – Воскликнул Тейлор.

- Я же сказал вам при нашей прошлой встрече, что вы переоцениваете мое влияние. Я также сказал вам, что вы переоцениваете свою способность принудить правительство Соединенных Штатов к желаемым вами уступкам. Во втором случае, произошедшие события доказали мою правоту. Неужели вы не можете поверить в то, что и в первом случае я также знаю, о чем говорю. В обоих случаях было бы лучше, если бы вы все оставили, как есть.

Тейлор медленно покачал головой. В этом жесте было не сколько несогласие, сколько неверие.

- Все, чего мы хотим – всегда хотели – это жить по своему – так, как нам диктует наша совесть. Мы никому не причиняем вред, и каковой оказалась наша награда? Обращение, какого не видывали ни краснокожие, ни негры? Разве люди осуждают те несправедливости, которые мы претерпеваем? Нет. Они аплодируют, и требуют еще.

- Мистер Тейлор, из того, что мне довелось увидеть во время моего затянувшегося пребывания в Солт-Лейк-Сити, единственное, в чем вы, мормоны, отличаетесь в своем поведении от общей массы американского народа – это то, что вы во многих вещах превосходите их, - ответил Линкольн. – Но…

- Конечно, мы лучше, - прервал его Тейлор, а молодой кучер по имени Орем, энергично закивал.

Линкольн поднял вверх руку.

- Я не договорил. Хочу отметить, что как бы выгодно вы в целом ни отличались на общем фоне по своему поведению, у вас не будет ни малейшего шанса на приязнь со стороны подавляющего большинства ваших сограждан, пока вы оправдываете полигамию и практикуете ее.

- Не поистине несправедливо! – Возразил Тейлор. – Мы не ставим под сомнение обычаи других, а значит, никто в принципе не имеет права ставить под сомнение наши обычаи!

Линкольн вздохнул.

- Если вы желаете говорить о принципах, то тогда вы, возможно, правы. Но разве вы не видите, настаивая на принципе в данном случае, вы своими действиями привели к тому, что оказался нарушен принцип представительного правительства и принцип верховенства Конституции в Территории Юта? Разве это то, что вы собирались сделать, когда подняли своих людей на мятеж?

- Нет, конечно, - хмуро ответил Тейлор.

- Ну, тогда… - Линкольн развел руками. – Единственное, что может сделать ваша церковь, чтобы примириться с остальными Соединенными Штатами – это отказаться от доктрин, которые неприемлемы для нации в целом, и сделать это со всей искренностью.

- Для этого потребуется божественное откровение, не меньше, - ответил мормонский президент. Никаких предзнаменований к этому не было, да и я не думаю, что такое возможно.

- Жаль, - Линкольн вскинул бровь. – Удобное откровение могло бы позже спасти ваших людей от чудовищных страданий, от не менее большого горя.

- Откровения не рождаются тогда, когда нам это нужно, - возразил Джон Тейлор, - они приходят по Воле Господней.

Он вытянул свою голову вперед, словно упрямая каймановая черепаха. Линкольн понял, что этот человек совершенно искренне говорит то, что думает. Будучи юристом и политиком, он считал, что практически не существует вопросов, которые нельзя обсуждать. А когда он прямо и честно встал за принцип нерушимости Союза, мушкеты и пушки быстро показали ему всю его неправоту.

- Если вы никак не хотите менять свои взгляды, - произнес Линкольн, - зачем же было просить меня о встрече? Вы не даете мне ничего такого, с чем я мог бы прийти к генералу Поупу, даже с учетом того, что военный губернатор захочет принять от меня какие-либо предложения.

- Мы мирно подчинились военным властям Соединенных Штатов, - проговорил Тейлор. – А ведь мы могли этого и не делать. Однако, если будут продолжаться преследования нас, если к нам будут и дальше относиться как к завоеванной провинции, мы можем взяться за оружие. Мы – мужчины. Мы можем вести себя, как мужчины. Генерал Поуп и его «казаки» не должны об этом забывать.

- Мистер Тейлор, если вы дорожите своей верой, если вы дорожите жизнями своих последователей, я заклинаю вас не выбирать этот путь. – Еще никогда Линкольн не говорил более серьезно. – Если вы поднимете оружие против Соединенных Штатов, они разотрут вас в порошок, а ваши города они разрушат до основания и посыплют землю солью – как когда-то, давным-давно, римляне поступили с Карфагеном. Разве вы не понимаете, что многие в армии, многие в правительстве, да и многие среди простых граждан только и ждут, что вы дадите им повод поступить именно так?

- Мы бежали сюда, в Юту, чтобы избавиться от гонений, - проговорил Тейлор. – Гонения последовали за нами по пятам. Неужели мы должны встречать гонителей с распростертыми объятьями? Должны ли мы поклоняться им, как израильтяне поклонялись золотому тельцу?

- Вы сами, как и положено любому человеку, рассудите, что правильно, а что – нет, - ответил Линкольн. – Но я хочу сказать вам, что открытое сопротивление потопит Юту в крови – в таких морях крови, каких еще ни видывал этот континент. Мы оставили религиозные войны в прошлом, в Европе. Мы должны быть благоразумны, чтобы не допустить ее эмиграции со старого континента к нам.

- А как бы вы поступили, мистер Линкольн, если бы вместо моей веры подверглась бы нападению ваша? – Джон Тейлор даже не пытался скрыть горечь в своем голосе.

Да, он ставил острые вопросы. В суде он со своей риторикой мог бы быть опасен. Слабость Тейлора заключалась в том, что он был не в состоянии увидеть, что это все не имело ни малейшего значения. Слабость Тейлора заключалась в том, что он был не в состоянии увидеть, что это все не имело ни малейшего значения.

- Думаю, что у меня было всего два выхода, - ответил Линкольн. – В первом случае, выход означал бы мученический венец, во втором же - я попытался бы приспособиться к обычаям своих соседей ровно в той мере, в какой новый способ жизни не входил бы в противоречие с тем, во что я истово верю.

- Никакое изменение, которое позволит нам и далее придерживаться своих принципов, не удовлетворит наших неприятелей, - возразил Тейлор.

- Именно поэтому я надеялся, что Господь в Своей мудрости мог бы открыть вам способ, который позволил бы вам найти такой выход, - тактично заметил Линкольн: он все еще придерживался мнения, что Джон Тейлор и другие лидеры Мормонской церкви могли сотворит такое откровение, если бы только захотели. – Обещание мира и примирения могли бы – к сожалению, я не могу употребить здесь другой модальности, ибо вряд ли пользуюсь доверием у генерала Поупа и президента Блейна – могли бы убедить власти аннулировать суровые приговоры, вынесенные вам и вашим коллегам.

- Если мне суждено умереть на виселице или в изгнании, я готов, - промолвил Тейлор.

Линкольн верил ему – ведь он неоднократно читал такую же непреклонность как на лицах аболиционистов, так и на лицах лидеров Конфедерации. Вздохнув, он проговорил:

- Боюсь, что в этой нашей встрече оказалось мало толку. Я передам ваше предупреждение генералу Поупу, но считаю своим долгом категорическим образом предостеречь вас от воплощения его в жизнь. Распоряжайтесь вашей жизнью, как хотите, но не дайте ужасам войны ворваться в жизнь вашего народа, ибо это будет война на уничтожение, война, намного худшая, чем та, которую мы вели против сиу. – Он повернулся к Орему. – Теперь вы можете отвезти меня обратно в город. Мои друзья будут беспокоиться, почему мне потребовалось столько времени на то, чтобы купить кусок мыла для бритья.

Миловидный юный мормон открыл дверцу кареты и держал ее, пока Линкольн забирался в экипаж, а затем закрыл ее. Он не просил Линкольна не открывать шторок, но бывший президент снова оставил все, как есть. Уже, находясь в тесной полутемной кабине кареты, он услышал, как Джон Тейлор понимает перекладину, удерживающую ворота в конюшню, и открывает их. Орем цокнул языком, понукая лошадей, и животные стронули экипаж с места.

Обратный путь в Солт-Лейк-Сити пролетел быстро, а когда карета остановилась, ее возница проговорил через окошко:

- Если вы выйдете здесь, сэр, то отсюда вам будет нетрудно найти дорогу домой.

Он был прав. Выйдя из экипажа, Линкольн увидел, что находится всего в нескольких кварталах от дома Гамильтонов.

- Весьма признателен, - сказал он Орему и коснулся поля своего цилиндра. Юноша-красавчик в ответ тронул край шляпы и укатил. Линкольн предполагал, что у молодого человека есть, где укрыться – такое место ему было просто необходимо.

Занятая ощипыванием курицы, Джульетт Гамильтон оторвалась от своего занятия, когда Линкольн ступил в кухню.

- Явились - не запылились! – Проворчала она шутливо-недовольным тоном. – Я уже начинала подумывать, что вы докатились до употребления «Вэлли Тэн». – Она подмигнула.

- Моя милая госпожа, хотя я уже одолел библейский рубеж семидесяти лет, я еще вовсе не тороплюсь стряхивать с себя эту тленную оболочку, - ответил Линкольн. Они оба с миссис Гамильтон рассмеялись.

- По-моему, «Вэлли Тэн» имеет такое же отношение к настоящему виски, как пощечина – к поцелую в щеку. – Продолжил Линкольн. - В обоих случаях это даст вам встряску, но я уж точно, знаю, какой из способов привлечения к себе внимания я бы предпочел.

- Ага, вы пытаетесь обманом отговорить меня от поцелуя в щечку, - Джульетт подошла к Линкольну и чмокнула его. После чего погрозила ему пальчиком. – Но ведь рецепт приготовления «Вэлли Тэн» включает в себя святость – так, по крайней мере, говорят мормоны.

- Никогда еще не слышал лучшей причины для того, чтобы объявить святость неконституционной, - с улыбкой проговорил Линкольн.

- Вы такой забавный человек! – Воскликнула Джульетт Гамильтон. - Почему же все видят в вас только угрюмого и серьезного джентльмена?

- Частично это происходит оттого, что никто никогда не говорил моему лицу, что у него есть право на веселье, - ответил Линкольн, - а частично – оттого, что я часто говорю о серьезных вещах, даже если и не всегда – серьезно.

- Если добавить в лекарство мед, то затем его легче проглотить, - заметила Джульетт.

- Это так, - ответил Линкольн, - и с вашего великодушного позволения, я позаимствую это сравнение для одной из своих будущих речей. – И, увидев изумление на лице миссис Гамильтон, добавил, - Я всегда рад использовать любую фразу, которая, по моему мнению, является как правдивой, так и меткой, а насчет сказанного вами: на протяжении всей моей жизни я не слышал лучшего ответа тому, кто пожалуется на мое так называемое неподобающее легкомыслие.

Гейб Гамильтон только переступил порог дома, как кто-то громко застучал в парадную дверь.

- Кто, черт возьми, там стучит? – Проговорил он.

Стук в дверь не утихал. Его сердитое лицо еще более помрачнело.

- Кто бы там ни был, но мне, наверное, лучше открывать дверь с револьвером в руке.

- Думаю, что это будет абсолютно неблагоразумно, - торопливо проговорил Линкольн.

Он последовал за Гамильтоном до двери, и когда хозяин дома, всем своим видом показывая гнев, отворил ее, бывший президент был абсолютно не удивлен, обнаружив на пороге группу солдат в синих мундирах армии США. Молодой лейтенант, возглавлявший подразделение, начал было говорить:

- Находится ли Авраам Линкольн…? – Но затем заметил его. – Мистер Линкольн, вы должны немедля проследовать со мной.

- Это еще почему? – Требовательно спросил Гейб Гамильтон еще до того, как Линкольн успел вымолвить хотя бы слово.

- По приказу военного губернатора, генерала Поупа, он арестован, - ответил лейтенант.

Солдаты за его спиной нацелили свои винтовки на Линкольна.

- Я пойду без протеста, - проговорил тот. – Вы можете опустить оружие, чтобы никто случайно не получил ранения.

Он вышел из дома, и Гамильтону оставалось лишь смотреть ему вслед.

Тучный, седобородый мужчина в твидовом костюме, галстуке-самовязе и котелке выглядел в армейском штабе, полном спешащими з поручениями одетыми в форму молодыми людьми, явно не к месту. Генерал Томас Джексон был бы рад – нет! – он был бы просто счастлив, если бы его нынешний гость предпочел бы остаться в Ричмонде.

- Рад приветствовать вас в Луисвилле, господин президент, - проговорил он, молясь про себя, что суровый Бог простит ему эту ложь.

- Благодарю вас, генерал, - ответил Джеймс Лонгстрит. – Еще во время Войны за Отделение мне открылась одна истина: военные рапорты, как бы подробны они ни были, всегда содержали в себе искаженную трактовку военных действий. Я также понял, что газетные статьи редко несут в себе неискаженную информацию.

- Здесь, Ваше Превосходительство, мы полностью сходимся во мнениях, - ответил Джексон. – Если верить тому, что пишут репортеры, то к нынешнему моменту мы уже должны были переколошматить все население Соединенных Штатов, включая женщин и детей. Эта битва кровопролитна, но не настолько же, право!

- Я и не думал, что она таковой станет, - в голосе Лонгстрита послышались веселые нотки. – Я прибыл сюда, чтобы посмотреть, какова она, эта битва, после того, как получил достаточно четкое представление о том, какой она не является.

- Это, как вы просили и требовали, оборонительное сражение, господин президент. – в голосе Джексона также был слышны эмоциональные нотки – нотки недовольства. – Будучи таким образом ограничен в своих действиях, я постарался причинить Соединенным Штатам максимальный ущерб, отдав им при этом минимум земли.

- Именно для этого я и поставил вас на этот пост, генерал, - Лонгстрит учтиво склонил свою голову. – Именно поэтому. И вы, как я и надеялся, прекрасно справляетесь с возложенной на вас миссией. Газеты в Соединенных Штатах подвержены искажению фактов и их преувеличению не в меньшей степени, чем наши. Множество из них довольно серьезно утверждают, что вы на самом деле намереваетесь уничтожить этих чертовых янки всех до единого.

- Ну, если генерал Уилкокс будет продолжать толпами слать янки в Луисвилл, то у меня это еще даже может получиться, - ответил Джексон. – Правда, это займет у меня некоторое время.

Лонгстрит расхохотался и хлопнул его по спине. Джексон метнул на президента из-под бровей взгляд, полный подозрительности. Лонгстрит, одергивающий его, Лонгстрит, спорящий с ним, Лонгстрит, ставящий ему палки в колеса – он уже привык ко всему этому с тех пор, когда его бывшего коллегу корпусного командира инаугурировали в президенты. Лонгстрит, горящий энтузиазмом по поводу того, что делает его генерал – в этом было что-то необычное, и Джексон даже не знал, как на это реагировать.

Войсковой формализм давал ему возможность найти выход из ситуации – точно так же, как он выручал его всю его жизнь.

- Не изволите ли пройти со мной, Ваше Превосходительство? – Предложил он. – Вы можете изучить карту, которая даст вам хорошее представление о том, где мы сейчас находимся, и что я надеюсь предпринять в ближайшем будущем.

- Благодарю вас. то ж, так и поступим. Позднее же, я собираюсь совершить поездку на передний край, чтобы самому увидеть тот новый вид сражения, который вы здесь изобретаете.

Джексон в неверии уставился на него. Нет, никто никогда не сомневался в личной храбрости Джеймса Лонгстрита. За многие годы знакомства Джексон находил немало прорех в здравом смысле Лонгстрита, но никогда не ожидал от него подобной опрометчивости.

- Господин президент, умоляю вас передумать, - проговорил он. – Один-единственный удачливый снайпер, один-единственный снаряд, залетевший не туда…

- И разе вы в таком случае сильно огорчитесь, генерал? – Ответил Лонгстрит. – Ведь если я умру, то вне всякого сомнения, мой план освобождения рабов – тот самый, которому вы, как вы совершенно ясно дали понять, противитесь - умрет со мной.

Джексон опустил взгляд, уставившись на свои обтертые, чрезмерно просторные для его ноги, сапоги. Он был тем человеком, который по обычаю своему всегда резал правду-матку. Несколько раз кашлянул, собираясь с мыслями, и проговорил:

- Ваше Превосходительство, вы убедили меня в одном – в том, что в эти смутные времена никто в Конфедеративных Штатах, кроме вас самого, не сможет провести через хитросплетения наших взаимоотношений с союзниками.

- Думаю, что своими словами вы оказываете плохую услугу вице-президенту Ламару, ибо у него гораздо больший опыт общения с европейцами, чем у меня.

- У него нет вашего хитроумия, - возразил Джексон.

Лонгстрит только улыбнулся на это.

- Грубая лесть вам не поможет, - с озорством в голове проговорил он. – Итак, к картам, а затем на передний край. – Его улыбка стала еще шире при виде выражения лица Джексона. – Заверяю вас, генерал, я не так уж незаменим для нашего дела. Пока вы удерживаете Луисвилл, а Огайо красна от крови янки, наш успех обеспечен.

- Мы тоже истекаем кровью, - проговорил Джексон, заводя президента в палатку, в которой он разработал свою стратегию и откуда от отдавал приказы командирам на передовой.

Лонгстрит указал на телеграфистов, готовых в любую минуту отбить любой приказ, отданный главнокомандующим.

- Очень удачно придумано, - заметил он. – Экономит время на посылку курьера в палатку телеграфистов, а иногда в таком деле каждая минута может оказаться на вес золота.

- Именно так, - подтвердил Джексон.

На столе была разложена большая карта Луисвилла, водя по которой рукой, он начал давать пояснения:

- Как вы видите, господин президент, вооруженные силы Соединенных Штатов, к сожалению, не смотря на все наши усилия отбросить их, смогли захватить полоску земли длиной в несколько миль и глубиной, которая колеблется от нескольких сотен ярдов на одних участках до почти мили – на других. Утешаю себя разве тем, что они заплатили за свое приобретение значительную цену.

- Насколько хорошо они дрались? – Спросил Лонгстрит.

- Как мы могли убедиться еще в прошлую войну, храбростью они не уступают нам, - ответил Джексон. – На их стороне также численный перевес, а их артиллерия не только сильна, но и обслуживается умелыми расчетами. На этом, собственно, их боевые достоинства исчерпываются. Стратегия генерала Уилкокса, как кажется, заключается лишь в том, чтобы слать людей вперед, чтобы те бились лбами о…

- Каменную стену вашей обороны? – Перебил его Лонгстрит, в голосе которого послышались лукавые нотки.

Джексон, однако, продолжал, как ни в чем не бывало:

- …о позиции, которые были подготовлены нами для отражения их атак. Эта битва раз и навсегда подтвердила одну вещь, Ваше Превосходительство – а именно верховенство обороны над наступлением, когда солдаты в полевых укреплениях вооружены магазинными винтовками.

- То есть мы выбрали правильный путь, основываясь на результатах наших маневров, а также на результатах недавних Франко-Прусской и русско-Турецкой войн, - проговорил Лонгстрит. – Приятно знать, что наши ученые мужи хоть в чем-то не ошиблись.

- Приятно? Я бы так не сказал, господин президент, - ответил Джексон. – Рекомые преимущества обороны делают маневренную войну намного сложней, чем во время нашего минувшего конфликта с Соединенными Штатами.

- Но, генерал, мы не собираемся вторгаться в Соединенные Штаты или завоевывать их. Это они стараются прийти к нам и завоевать нас, - мягко ответил на это президент Конфедеративных Штатов. – Признаю, что я сам склоняюсь на сторону всего того, что усложняет их задачу, а нашу – облегчает.

- Гм, - проговорил Джексон. – В ваших словах есть доля истины.

Лонгстрит обозревал более широкую перспективу, чем он – бесспорно. С точки зрения Конфедерации в целом, способность организовать сильную, агрессивную оборону была чрезвычайно важной. С точки зрения генерала, склонного к атакующим действиям, способность противника организовать сильную, агрессивную оборону была кошмаром.

- Безусловно, есть. – Уверенность Лонгстрита, по-своему, не уступала уверенности Джексона. Уверенность Джексона проистекала из веры в Господа, а Лонгстрита, насколько мог рассудить генерал, - из веры в себя самого.

- Теперь, когда я увидел на карте линию нашей обороны в Луисвилле, - продолжал президент Конфедерации, - я посмотрю на саму позицию.

Он, наверное, ожидал, что Джексон снова начнет с ним спорить. Он, наверное, ожидал получить удовольствие от того, что сможет в любом случае возобладать над своим командующим. Но Джексон лишь только отдал честь и проговорил:

- Есть, сэр. С удовольствием сопровожу вас.

- Что? – Лонгстрит энергично тряхнул головой. – Я не могу позволить этого, генерал. Вы…

- Незаменим, Ваше Превосходительство? – Перепросил Джексон. – Думаю, что нет. Те аргументы, которые применимы к вам и мистеру Ламару, имеют равную силу и по отношению ко мне и генералу Александеру.

- Вы забываете о субординации, генерал, - рявкнул Лонгстрит. Джексон только кивнул, как будто воспринял произнесенные слова как комплимент.

Лонгстрит бросил на него сердитый взгляд, а затем расхохотался.

- Замечательно. Что ж, пусть будет по-вашему.

Передав до своего возвращения Эдварду Портеру Александеру общее командование войсками, Джексон взобрался на лошадь и бок о бок с Лонгстритом отправился в Луисвилл, по направлению к орудийной канонаде. Он стремился к этому звуку, словно к любовнице. Его жена давно прощала ему эту неверность - еще одна причина, по которой он любил ее.

Даже на значительном расстоянии от передовой артиллерийский огонь и пожари собрали свою дань с построек Луисвилла: с его жилищ, контор, складов и мануфактур. От некоторых зданий остались лишь обгоревшие остовы, другие зияли дырами, как будто куски их кирпичной или деревянной плоти были вырваны огромными челюстями. Воздух горчил от гари и запаха пороха, и сквозь них пробивался тошнотворно-сладкий запах смерти.

Лонгстрит глубоко вздохнул. Его губы плотно сжались.

- Давно не чуял этого запаха – с самой Войны за Отделение, но забыть его трудно, так ведь?

- Да, сэр, - Джексон склонил вбок голову, наслаждаясь совсем недалекими звуками битвы. На какое-то время звуки артиллерийской канонады утихли.

Однако, после некоторого раздумья, он все же заговорил:

- Не думаю, что когда-либо слышал во время Войны за Отделение ружейную перестрелку такой впечатляющей интенсивности. А если свести воедино с этим возросшую мощь пушек, то совсем неудивительно, что любая атака угасает, еще толком не начавшись.

- Да, - отстраненным голосом ответил Лонгстрит.

Навстречу ним в тыл простучали колесами несколько санитарных карет.

- Криков и стонов раненых я тоже не слышал со времен окончания Войны за Отделение, но и они также всегда свежи в памяти.

Солдаты, которые шли с передовой в тыл, даже не будучи ранеными, выглядели как жертвы войны: изорванные мундиры, запачканные лица, в глазах их плескался пережитый ужас, что создавало намного более удручающее впечатление, чем полузаваленные руинами улицы, по которым они шли. Солдаты, которые направлялись к передовой, в особенности, те, кто уже там побывал, шли неторопливо, и на их лицах не было заметно ни малейших следов энтузиазма. Они знали, что их там ожидает.

От квартала к кварталу, по мере приближения к передовой, разрушения становились все более ужасающими. Некогда прекрасный город превращался в руины…

Спустя какое-то время, их остановил взмахом руки капрал.

- Дальше верхом нельзя, - заявил он и, увидев, кого он остановил, разинул он удивления рот.

- Капрал, вы выполняете свой долг, - ответил Джексон.

Они с Лонгстритом спешились и двинулись вперед уже на своих двух. Вскоре они уже продвигались от траншеи к траншее по зигзагообразным ходам, выкопанным так, чтобы минимизировать урон от артиллерийского огня и не дать наступающим янки возможности в случае захвата одного края траншеи, начать простреливать ее из конца в конец. Некоторые из траншейных стенок были укреплены кирпичом и досками из поврежденных зданий.

На укреплениях трудились рабы в грубых хлопчатобумажных робах. Джексон счел свои долгом обратить на них внимание, поговорить с ними, поторопить их. Лонгстрит же счел своим долгом не обращать на Джексона никакого внимания.

За траншеей, на голой земле, выставив вперед свой снаряженный бронзовым телескопом «тредегар», распластался снайпер, наряженный в военный эквивалент охотничьей маскировки. Его хитроумный наряд, состоящий из множества хитроумно сплетенных меж собой серых и бурых элементов, делал его спереди и сзади практически неотличимым от окружающей местности, что позволяло ему спокойно выискивать цели позади передовой позиции армии США. Джексона даже стало любопытно, мимо скольких снайперов он сегодня проехал, даже не заметив их. Ему также было бы интересно узнать, сколько таких же снайперов в синей форме янки выискивали сейчас через свою оптику неосторожных конфедератов.

Находящиеся в траншеях передовой позиции солдаты при виде своего командующего и президента начали вставать, приветствуя их, а офицеры в ореховой форме лихорадочно пытались заставить их замолчать, опасаясь, как бы чертовы янки, пронюхав об их появлении здесь, не решили перепахать всю местность свой артиллерией.

Президент прошелся по траншее, внимательно изучая ее, останавливаясь то тут, то там, чтобы перекинуться парой слов с защищающими позицию солдатами. Джексон не отставал. Пройдя несколько сотен ярдов, Лонгстрит, наконец, повернулся к нему и спросил:

- Возможно ли, что Армия Огайо сможет перебросить сюда достаточно пушек и людей, чтобы выбить нас из Луисвилла?

- Да, господин президент, как бы ни больно мне было признавать, но это возможно, - ответил Джексон. – Они заплатят при этом чудовищную цену, но да - такая возможность остается.

- Взяв такой ценой Луисвилл, смогут ли они затем быстро захватить остальную часть Кентукки? – Задал свой следующий вопрос Лонгстрит.

Джексон рассмеялся так громко, что даже президент улыбнулся при виде его смеха. Но у него был заготовлен еще один вопрос:

- А сами янки знают о том, что знаем мы?

- Не вижу, как может быть иначе, - ответил Джексон. – А почему вы спрашиваете?

- Чтобы убедиться в том, что ваши выводы совпадают с моими, - ответил Лонгстрит, что к вящему раздражению генерала вовсе не было ответом, которого он ожидал.

ГЛАВА 10

Настроение, в котором пребывал Джордж Кастер на обратном пути в Солт-Лейк-Сити, было прекрасное. Ему не удалось настигнуть неуловимого Джона Тейлора, но, тем не менее, он вез на встречу с правосудием США другого выдающегося лидера Церкви Иисуса Христа святых Последнего дня, Джорджа Кэннона. Пленник, на руках которого были застегнуты наручники, а ноги связаны переброшенной под брюхом лошади веревкой, угрюмо ехал позади Кастера и его брата.

- Ты слышал что-нибудь о мормонском иерархе, который умер и оставил после себя девять вдов? – Обратился Кастер к своему брату, сияя от удовольствия.

- Нет, Оти, не слышал, а что? – Заинтересованно проговорил Том Кастер. – Почему бы тебе не рассказать мне об этой бедняге?

По выражению его лица было видно, что он заподозрил скрытую шутку, но так как он не мог обнаружить подвоха, он решил сыграть простака.

- История и впрямь очень грустная, - со вздохом ответил Кастер. – Как сказал этот священник, стоя на краю могилы: «Посреди жен своих мы смертны»70.

Оба Кастера рассмеялись. Вслед за ними рассмеялись те солдаты, кто расслышал брошенную фразу. Том Кастер оглянулся через плечо и бросил пленнику:

- А среди скольких жен находитесь вы, Кэннон?

- Одной, - скупо ответил мормон.

Это был широколицый человек небольшого роста, с коротко остриженными волосами; его щеки и верхняя губа были выбриты, а седеющая бородка клоком спутанных, вьющихся волос торчала из-под подбородка.

- Ну, зачем же лгать? – Проговорил Кастер тоном, в котором прозвучали нотки любопытства. – Мы же знаем. И вы должна знать, что мы знаем.

- Во-первых, я не лгу, - ответил Кэннон, бросая слова четко, аккуратно, отчего его речь стала напоминать больше речь адвоката, нежели революционера. – Во-вторых, предположим, что наказание за полигамию было бы жестче, чем наказание за лжесвидетельство, разве не выгодно ли было в такой ситуации лгать?

- Возможно, если бы это был бы единственный пункт обвинений, которые бы выдвигались против вас, - ответил Кастер. – Но по сравнению с государственной изменой все это выглядит просто невинными шалостями.

- Я не изменник, - запротестовал Джордж Кэннон: он утверждал это с тех самых пор, как солдаты Кастера схватили его на сеновале неподалеку от Фармингтона. – Я не желаю ничего другого для своих людей, кроме как того, чтобы они могли пользоваться правами, дарованными им Конституцией Соединенных Штатов.

- Ага, право на жизнь, свободу и новых жен, - ехидным тоном ответил Кастер, и эти его слова вызвали новый взрыв хохота со стороны его брата, и заставили пойманного мормона-беглеца замолчать, стиснув губы.

Джон Поуп разместил свой штаб в Форте-Дуглас, к северо-востоку от центра Солт-Лейк-Сити. Форт располагался над городом на плоской возвышенности. Отсюда артиллерия, которую Поуп привез с собой и пушки, которые поступили в его распоряжение с того времени, как правительственные войска оккупировали Территорию Юта, могли обрушить всю свою разрушающую мощь на любой участок города в случае начала мятежа.

Кастер въехал в форт как герой-завоеватель.

- Пойман еще один мормонский злодей! – Громким голосом возвестил он.

Солдаты на воротах и на стенах встретили его слова восторженными криками. Кастер стащил с головы шляпу и помахал ей в воздухе. Крики стали еще громче.

На шум из своего кабинета вышел бригадный генерал Поуп, чтобы посмотреть, что происходит.

- А, полковник Кастер! – Сказал он, а затем разглядел за его спиной пленника. – Так значит, это и есть знаменитый Джордж Кэннон, о котором вы телеграфировали мне, так ведь? Что-то он совсем не походит на фанатика с безумным взором, как некоторые из тех, кого мы поймали ранее.

- Нет, сэр, - согласился Кастер, давно усвоивший нехитрую истину, что с начальством лучше соглашаться - Но ведь и фанатики с безумным взором были бы не так опасны, если бы у них не существовало хладнокровных и бессердечных товарищей, которые их подбивают на преступления.

- Это, как мы уже имели возможность здесь убедиться, самая что ни на есть правда, - тягостным тоном проговорил Поуп. – Хорошая работа, полковник. Теперь время стащить его с оседланного конька и поставить ножками на грешную землю, - военный генерал рассмеялся от собственного остроумия – Кастер, конечно же, следом за ним, - и проведите его в крепость. В свой час мы будем судить его и в свой час – без сомнения – мы повесим его за шею до тех пор, пока он не умрет.

- Полагаю, вы будете судьей на этом трибунале? – Вежливо спросил Кэннон. – Хорошо знать, что вы предстанете на нем беспристрастным.

- Вы, мормоны, слишком долго издевались над судопроизводством в Территории Юта, - ответил на это Поуп. – И возможность действовать таким образом впредь вам будет заказана.

Кастер спешился, подошел к лошади Кэннона, перерезал путы на его ногах, а потом помог пленнику в наручниках спуститься с животного.

Камеры, к которым он повел плененного мормона, ранее предназначались для содержания пьяных солдат, которые затевали драки в гордских салунах, а теперь в них находилось столько мормонских вождей, сколько удалось на сегодняшний день поймать армии США.

Однако, не успев сделать и нескольких нахов по плацу, Кастер замер, как вкопанный, а поскольку его рука была скована наручниками с рукой Кэннона, то мормонский иерарх вынужден также был остановиться. На мгновение Кастер совершенно забыл о своем пленнике, захватом которого так гордился. Указывая пальцем через плац, он прогремел:

- Ради всего святого, а что он здесь делает?

Взгляд Джона Поупа последовал за пальцем по направлению к высокой фигуре, меряющей размашистыми шагами плац невдалеке.

- Честный Эйб? – В голосе губернатора послышалось кошачье урчание. – Он арестован за тайные сношения с Джоном Тейлором и за отказ назвать нам место пребывания этого ничтожного мятежника.

- Это точно, сэр: - В глазах Кастера зажглись огоньки. – Вы тоже можете его повесить? Все эти прошедшие двадцать лет Господь на небе знает, что он заслужил это. Если бы не он, нам не пришлось бы пережить Войну за Отделение, и если бы не он, думаю, мы бы обязательно выиграли ее. – Так сформулировав свою реплику, он сумел обвинить Линкольна за то, как тот поступил как с Макклелланом, так и с Поупом.

- Мне запретили вешать его, - недовольно ответил Поуп. – Мне даже формально запрещено содержать его в камере, но президент Блейн в щедрости своей разрешил мне содержать его под стражей здесь в форте.

Он пробормотал что-то себе в бороду, а вслух же сказал:

- Блейн ведь тоже республиканец.

- Республиканцы, - Кастер выговорил это слово, словно страшное ругательство. – Они втягивают нас в войны, а затем ведут их так неумело, как только могут. Да если половина – нет! – четверть того, о чем пишется в телеграммах о боях в Луисвилле, правда… - Он пнул ногой землю, подняв небольшое облачко пыли, а затем вытер голенище сапога о тыльную часть штанины другой ноги.

- Орландо Уилкокс был всегда более умел в молитве, чем в бою, - заметил Поуп. – На краснокожих во время его пребывания здесь, на Западе, это производило неизгладимое впечатление. Но он больее не воюет с краснокожими. Он воюет с Стоунволлом Джексоном.

- Мы оба знаем это, - Кастер состроил на лице гримасу. Он тут внезапно вспомнил о том, что все еще прикован к Джорджу Кэннону. – А ну, пойдем! – И дернул пленника-мормона.

Покончив с формальностями, которые требовались для передачи пленника надзирателю, он снова поспешил на плац. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы отыскать глазами Линкольна, который прогуливался здесь с такой беззаботностью, будто находился не в форте под стражей, а в скверике перед отелем. Быстрым шагом Кастер приблизился к нему.

- Как вы посмели? – Требовательным тоном задал он свой вопрос.

Линкольн глянул на него с вершины своего роста – с большой высоты, надо сказать, ибо даже, начав со старостью усыхать, бывший президент все еще был выше своего незваного собеседника на добрых полфута, если не больше.

- Что я посмел? – Спокойно перепросил он . – Гулять здесь? Я не знал, что это частная собственность, и я не ступаю по траве… почти.

Плац представлял собой утоптанное ногами пространство, на котором не росло никакой травы, на которую можно было наступить. Кастер хмуро посмотрел на Линкольна, который спокойно выдержал этот хмурый взгляд – сколько таких взглядов ему пришлось выдержать за свою жизнь!

- Как посмели вы вести переговоры с мормонами без всякого на то разрешения? – Наконец, с гневом в голосе произнес Кастер.

- Я надеялся, что смогу убедить мистера Тейлора пойти на уступки, чтобы данная оккупация нанесла как можно меньше ущерба Конституции, - ответил Линкольн. – В этом, боюсь, я потерпел поражение: мормоны питают такое же отвращение к петле на шее , как и остальное население.

- Сила – вот единственный урок, который могу усвоить мормоны. – возразил Кастер.

- Посеешь ветер - пожнешь бурю, - в ответ произнес Линкольн. – Ненависть по отношению к армии США, которая накапливается в результате ее действий, когда-то ударит по ней с утроенной силой.

- Так точно, как сейчас Конфедеративные Штаты пожнут бурю, ветер которой посеяли вы, - язвительно проговорил Кастер, и его слова задели Линкольна за живое: он с усмешкой наблюдал за тем, как изменилось лицо бывшего президента. – Как смеете вы позволять себе скрывать от нас место пребывания Джона Тейлора?

К его удивлению Линкольн от этих слов рассмеялся.

- Мой дорогой полковник, вы хотите сказать мне, что верите в то, что Тейлор все еще находится там?

Кастер почувствовал себя дураком и вынужден был скрыть свое смущение грозным рыком:

- Теперь, конечно, же его там уже нет. А вот если бы вы сразу после того, как вернулись с той незаконной встречи, обратились к военным властям, мы могли бы поймать предателя, поскольку у того была бы совсем небольшая фора перед нашими людьми.

- Здесь вы возможно, правы, полковник Кастер, - ответил Линкольн, - но ища моего посредничества – как я тогда рассудил и считаю до сих пор, – Тейлор фактически сделал меня своим доверителем, и я бы просто нарушил свой долг перед ним, если бы открыл место нашей встречи.

- Если вы собираетесь прятаться за каждую букву, за каждый параграф закона, чтобы спасти преступника от справедливой кары, то тогда, по моему мнению, вы сами заслуживаете взойти на эшафот под перекладину виселицы вместе с ним, когда мы его поймаем, - набросился на него Кастер. – У меня совсем нет терпения на выслушивание всей этой юридической белиберды, так лелеемой вами, господа крючкотворы.

- Если мы не будем жить по закону, то основании чего мы будем жить? – Спросил Линкольн.

- Когда закон не способен работать, как это совершенно ясно произошло в Территории Юта, разве тогда должны мы жить по нему любой ценой? – Возразил Кастер.

Линкольн вздохнул.

- Полковник, вы ставите серьезный вопрос, желая того или нет. Множество примеров из истории юриспруденции в Соединенных Штатах и вообще, во всем остальном мире, или, по крайней мере, как я это себе представляю, происходит от диалектической борьбы между вашими идеями и моими.

- Какой еще такой борьбы? – Спросил Кастер.

- А, пустяки! – Проговорил Линкольн. – Я и не ожидал, что вы, окажетесь знатоком философии, наизусть цитирующим Гегеля или Маркса. Их работы поздно появились на нашем континенте и еще в недостаточной мере оценены по достоинству.

Кастер не слышал ни об одном из этих людей, но это только придавало ему чувство превосходства – невеждой он себя отнюдь не чувствовал.

- Нам не нужны всякие там чертовы заграничные вруны. Как мне кажется, у нас достаточно и своих доморощенных врунов. – Он бросил гневный взгляд на бывшего президента. – И если бы сейчас в Белом Доме не сидел президент из вашей никчемной партейки, который защищает вас от последствий вашего предательства, мы бы с удовольствием построили виселицу, достаточно высокую, чтобы вздернуть вас на ней.

- Мои ноги всегда были достаточно длинны, чтобы доставать до земли, - проговорил Линкольн, - и я бы предпочел, чтобы они и далее всегда твердо на ней стояли.

- А я – нет! – Бросил Кастер, повернулся спиной к человеку, которого он обвинил едва ли не во всех бедствиях, которые постигли его страну поколение назад, и зашагал прочь. И хотя он слышал вздох Линкольна за спиной, он не обернулся назад, чтобы убедиться в том, не обманул ли его слух.

Вместо этого он отыскал генерала Поупа, который был вполне рад снова увидеть его после поимки Джорджа Кэннона.

- Один за другим, полковник, они оказываются в наших руках, - довольным голосом произнес Поуп. – и мы должны избавиться от них – от одного за другим.

- Так точно, сэр, - ответил Кастер. – Действительно, только очень жаль, что мы точно таким же образом не можем избавиться от Линкольна, или, возможно, устроить несчастный случай… при попытке к бегству.

- Меня недвусмысленно предупредили относительно каких-либо подобных несчастных случаев, хотя он ничего об этом не знает, - проговорил Поуп. – Жаль, правда?

- Прячется за законом, чтобы его нарушать, - пробормотал Кастер. Линкольн мог придать ему какое угодно красивое название, но в глазах Кастера все обстояло именно так, и никак иначе.

- Именно так. Ну, хорошо, все эти годы мы оба знали, что этот человек – негодяй, так почему еще одно доказательство его негодяйства должно так нас удивлять? – Поуп хотел сказать что-то еще, но осекся. – Вот, что я хотел сказать вам, полковник. Военный Департамент дал разрешение нам получить еще полудюжину картечниц Гатлинга. А поскольку у вас уже есть опыт обращения с ними, то я придаю их вашему полку.

- Слушаюсь, сэр, - ответил Кастер. – Один Господь ведает, что я смогу сделать с этими штуковинами, но скажу: для того, я не могу представить ничего более удобного, чем одна из них, чтобы заставить любую банду мятежников пожалеть о том, что они народились на белый свет.

- Именно так, - повторил Поуп. – Как только мы начнем вешать мормонских вождей, у нас такие мятежники могут появиться, хотя, надеюсь, этого не произойдет. Ну а если все же это случится, тогда, надеюсь, вы и эти ваши кофейные мельницы сыграют главную роль в подавлении мятежа.

- Сэр, с удовольствием, - ответил Кастер.

Подошедший к генералу Стюарту Чаппо терпеливо подождал, когда на него обратят внимание, а потом проговорил:

- Наши первые люди на подходе. Синие мундиры совсем недалеко за ними. Они прут во весь опор, они думают, что им придется сражаться только с нами. Через час – может, два – вы покажете им, что они ошибаются.

- Да, - ответил Стюарт, потирая руки. Он ждал начала действий с таким же нетерпением, как жених – первой брачной ночи. – Ты уверен относительно времени?

- Как можно быть уверенным? – резонно ответил Чаппо. – Но если синие мундиры не учуют западню, именно в это время они будут здесь.

- Весьма неплохо, - Стюарт повернулся к горнисту. – Труби «приготовиться к бою».

Пока звучали ноты боевого приказа, Чаппо заметил:

- Для бледнолицых вы хорошо прячетесь. Вы должны обмануть других бледнолицых. – И с присущей юности любовью к уточнениям, он добавил. – На достаточно долгий срок.

Джеб Стюарт мысленно напомнил себе, что краснокожий считал свои слова похвалой, а никак не неуважением. Эта пустыня была страной апачей, а не его страной. Он и его люди не знали этой земли так, как знали ее апачи. Вот почему индейцы были такими полезными союзниками в войне с чертовыми янки.

По этой же причине он сам не повернул оружие против них, хотя был абсолютно не против того, если значительное число апачей будет убито в предстоящей стычке. Они не смогут обвинить его ни в чем, если это случится. Они так же были готовы к предстоящему бою с солдатами США, как и он – даже более готовы: в конце концов сам боя был изначально их идеей. О да, он будет сильно сокрушаться – как добрая мамочка – когда они начнут подсчитывать свои потери.

А пока же он разослал курьеров на все позиции, которые занимали его люди, потея несколько последних дней под жарким солнцем. Приказ, который должны были передать посыльные, был одним и тем же: «Не открывайте огонь слишком рано, - говорилось в инструкции Стюарта. – Ждите сигнала. Ждите, пока янки полностью не втянутся в каньон. Мы не хотим просто напугать их. Мы хотим уничтожить их».

Чаппо слушал диктуемый приказ с одобрением на лице.

- Единственная причина, по которой стоит воевать – это победа, - сказал он. – Вы ясно видите это.

- Можешь и не сомневаться, - ответил Стюарт.

Даже имея генеральские вышитые звезды на воротнике, он все равно имел при себе «тредегар», как и остальные его кавалеристы. Некоторые офицеры считали, что их долг состоит в том, чтобы вести и вдохновлять своих солдат в бой, не вступая при этом в непосредственную схватку, кроме, разве что, самообороны. Стюарт никогда не видел в этом смысла. Он всегда желал нанести врагу ущерб любыми средствами.

Ожидание давалось трудно, как это всегда случается. Когда же далеко на севере он услышал звуки винтовочной пальбы, его голова повернулась в его сторону так же резко, как голова охотничьей собаки, учуявшей запах жертвы. Он огляделся вокруг в поисках Чаппо. Апач исчез, и Стюарт не мог точно сказать, в какой именно момент. Еще мгновение назад молодой индеец был здесь, а в следующий – его и след простыл. Ни один белый не мог двигаться с такой скоростью, как он.

Апачи приближались: некоторые из них верхом, некоторые – пешком. Они медленно отступали через каньон. Наблюдая за ними, Стюарт не мог скрыть своего восхищения. По тому, как апачи отступали, не было даже малейшего намека о том, что у них здесь могут оказаться притаившиеся союзники. Когда же они сформировали в южной оконечности каньона некое подобие стрелковой линии, все это выглядело лишь как попытка нескольких сорвиголов задержать преследователей, чтобы дать остальным уйти.

Янки преследовали их, смешав свои ряды, ведя беглый огонь по отступавшим индейцам, о чем говорили облачка дыма, взметавшиеся в воздух то тут, то там. Несколько взводов в наступающей конной лаве вообще-то не были одеты в синие мундиры. Это были люди в гражданском платье, по мнению Стюарта, добровольцы. Теперь же, когда индейцы прекратили свое отступление и сформировали оборонительную линию, солдаты армии США начали сбиваться в кучу: те, что были впереди, притормозили, а задние еще по инерции продолжали движение.

Такая мишень была мечтой любого артиллериста. Стюарт ждал, пока наводчики сверху над ним не решат, что в прицелах у них накопилось достаточно чертовых янки. Если они будут ждать слишком долго, какой-то идиот с шилом в заду начнет стрельбу раньше, чем нужно и предупредит неприятеля о западне.

«Бабах» ! – все полевые орудия рявкнули в унисон, и все снаряды легли близко один от другого в толпе янки. Результат, который можно было наблюдать сквозь клубы дыма и поднятых разрывами вверх земляных столбов, был просто ужасающ: люди и лошади, бьющиеся на горящей земле пустыни, и куски людей и лошадей, неподвижно лежащие среди груд трепыхающихся тел.

Стюарт слушал доносившиеся со стороны войск США вопли, в которых звучали смятение и испуг. И он надеялся, что противник еще не обнаружил его пушки и подумал, что апачи подложили на пути взрывчатку.

- Рассыпаться! – Прокричал кто-то.

Крик подействовал: синие мундиры помчались в разные стороны: по направлению к пологим склонам каньона и прямо под губительный винтовочный огонь конфедератов, которые уже более не пребывали в ожидании и обрушили всю его мощь на неприятеля.При выстреле приклад «Тредегара» Стюарта ударил отдачей в плечо. Янки, в которого он целил, выпал из седла. Конфедератский генерал издал победный крик и зарядил еще один патрон в казенник винтовки, хотя и не был до конца уверен, что именно его пуля выбила из седла кавалериста США. Другие солдаты тоже могли взять его на прицел.

Только теперь солдаты США поняли, что попали в западню. Правда, они так до сих пор не осознали, какая именно западня была уготована им.

- Навалитесь прямо на них! – Орал офицер, который вел за собой добровольческий эскадрон. – Когда чертовых краснокожих атакуешь в лоб, они всегда бегут. – Он помахал своей шляпой. – Вперед, ребята!

И помчал вперед, пустив свою лошадь в галоп – храбро и глупо. Мгновение спустя он оказался уже не только храбрым и глупым, но и мертвым. Пуля, пройдя ему сквозь лицо, разворотила затылок. Другая пуля попала в грудь его лошади. Животное упало и завалило скакуна, следующего за ним, который, опрокинувшись, упал на своего седока.

На войска США снова градом посыпались снаряды – теперь уже не единым залпом: орудия вели беглый огонь по мере того, как их расчеты перезаряжали их.

- Господи Всемогущий, это же мятежники! – Этот крик возвестил о том, что янки, наконец, поняли, что происходит. Слишком поздно!

Они отстреливались, как только могли. Добровольцы, как казалось, были вооружены «винчестерами», а не казенными «спрингфилдами». Эти охотничьи ружья были магазинными и перезаряжались поворотом рычага, и это означало, что темп их стрельбы бы намного большим, чем у однозарядных винтовок, стоявших а вооружении обеих сторон. На близкой дистанции он могли причинить значительный ущерб.

Но лишь очень немногие из них смогли подобраться на близкую дистанцию – ведь они находились между трех огней: между апачами, расположенной на возвышенностях артиллерией и спешенной конфедератской кавалерией, окруживших их с обеих сторон. Если бы Стюарт оказался на месте их командира, он не знал, что смог бы предпринять в такой ситуации. Наверное, умер бы достойно, чтобы никто после не смог бы обвинить его прежде всего в том, что он сам засунул свою голову в петлю.

После варианта с достойной смертью, следующим вариантом, который мог бы избрать офицер, командующий войсками США, была бы попытка отступить и попытаться уйти с поля боя с как можно большим количеством людей, пожертвовав арьергардом для того, чтобы тот задержал преследователей.

Но неприятельский командир решил не так. Вместо этого, не смотря на то, что теперь он не мог уже не знать, против кого он сражается, он попытался проложить для своих войск путь через конфедератов, окопавшихся по сторонам каньона.

Молодой лейтенант невдалеке от Стюарта вскрикнул, получив ранение, но затем, осмотрев себя, снова закоичал6

- О, Господи Боже, меня кастрировало!

Стюарт закусил губу. Он-то знал ужасные превратности войны, но ни один мужчина не мог без дрожи и ужаса думать именно о такой разновидности ранения. А затем пуля просвистела и у его головы – так близко, что он даже почувствовал ветерок. Это переключило его мозг на вопросы собственного выживания.

Никогда он еще не видел, что бой превращается в действо, практически не поддающееся никакому контролю. В особенности, когда его курьерам, при том, что янки оказались в ловушке, нужно было совершить долгий обходной путь, чтобы добраться до конфедератов, находившихся на другой стороне каньона. Но другая половина его армии прекрасно знала, что нужно делать: держать позицию и стрелять в чертовых янки до тех пор, пока из них не осталось ни одного живого или до тех пор, пока те, кто остались в живых решили бы, что с них достаточно и удрали бы.

То же касалось и людей на западной стороне каньона, которые находились с ним. Солдаты США – регулярные войска и добровольцы – шли в атаку с величайшей храбростью. Многие из них атаковали пешим строем, чтобы представлять для неприятеля меньшие по размерам мишени. Некоторым удалось даже добраться до позиций конфедератов, и тогда бой шел не только с использованием пуль, но уже - и винтовочных прикладов, штыков и ножей. Но те из янки, кто добрался до позиций войск КША, дальше пройти уже не смогли. Те, кто смог выжить, скоро откатились назад, по направлению к центру каньона. Пули поднимали султаны пыли из-под их пяток, заставляя их неподвижно растягиваться в пыли под знойным солнцем.

Стюарт взглянул на солнце. Канюки уже медленно, делая спирали в воздухе, спускались вниз в предчувствии пиршества. Откуда они знают?

- Вперед! – прокричал Стюарт. – Если они хотят закрепиться там и согласны принять бой, давайте всыплем им по первое число!

Его солдаты с криками: «ура» бросились в атаку. Ни ореховый, ни серый цвет форм не были хорошей маскировкой на этой местности, но и та, и другая форма сливались с ней намного лучше, чем синие мундиры солдат США, к тому же и серые, и ореховые мундиры были покрыты толстым слоем пыли. Тем не менее, чертовы янки смогли отыскать среди наступающего врага несколько мишеней.

Офицер, командующий войсками США, если это вообще был их изначальный командир – этого Стюарт знать не мог – наконец-то запоздало решил, спасти тех, кого он еще мог спасти. К тому времени винтовочный огонь с обеих сторон каньона велся с гораздо более близкого расстояния, чем вначале. Конфедератские полевые орудия продолжали вести огонь по местам наибольшего скопления янки. И только совсем небольшая часть потрепанного воинства, которое начало преследование апачей из самого Тусона, вырвалась из боя и поскакала к городу.

- Великолепно, генерал, великолепно! – Проорал майор Горацио Селлерз.

- Благодарю, майор, - ответил своему адъютанту Стюарт, а затем задумчиво проговорил, - вы, кстати, знаете, что у вас в тулье шляпы пулевое отверстие?

Селлерз стащил с голову шляпу и осмотрел ее.

- Теперь я об этом знаю, сэр, - сказал он с деланной беззаботностью и напялил на себя шляпу. – Планируете ли посылать за ними погоню?

- Не слишком большую, - ответил Стюарт. – Президент Лонгстрит совершенно не двусмысленно дал понять, что наша миссия здесь – защищать Чихуахуа и Сонору, а не пытаться аннексировать какие-либо из земель Территории Нью-Мексико. Жаль, но что поделаешь? К тому же после такого разгрома янки еще долго будут бояться сунуть нос к нам, в новые провинции.

- Думаю, что в этом вы правы, - проговорил Селлерз. – А также я должен сказать, что вы были правы относительно апачей. Они нам сослужили здесь чудесную службу. – Он огляделся по сторонам и понизил голос. – И, надеюсь, множество их сегодня полегли здесь. То, что они помогли нам сегодня сделать с янки, они в один прекрасный день смогут сделать и с нами.

- Да, могут, - согласился Стюарт. – И мы должны убедить их, что это не в их интересах. Как я уже говорил, не будучи ни янки, ни мексиканцами, в этой игре мы имеем фору. – Он указал рукой вперед, на врата каньона, где артиллерия, удлиняя дистанцию стрельбы, отдавала отступавшим войскам США последний прощальный салют. – И в этой игре мы тоже имеем фору.

Винтовочная пальба в том месте, где разыгралась главная битва, постепенно угасла. Конфедераты – сначала по одному, а потом группками – снимались со своих позиций, чтобы взять под стражу военнопленных, оказать помощь раненым солдатам США и пошарить по карманам убитых. Из своих скрытых убежищ появились и апачи. Иногда места, где они прятались, как казалось, просто не могли скрыть человека, и вдруг там возникала фигура индейца, а иногда – двух-трех.

Значительное количество конфедератов, а в особенности, солдат 5-го кавалерийского полка, которые в свое время много повоевали с команчами, срезали с убитых солдат США в качестве военных трофеев скальпы. К удивлению Стюарта, апачи коллекционированием скальпов не занимались.

- Мы так не поступаем, - пояснил Чаппо, когда генерал задал ему вопрос по этому поводу.

Он нахмурил лоб, обдумывая свои слова, а затем дал более подробный ответ:

- Некоторые из наших – самые бесшабашные – иногда берут скальпы – один, - он поднял указательный палец, - только один – для специальной… - некоторое время они вместе со Стюартом пытались подобрать слово. – Для специальной церемонии, да. Тот, кто ее проводит, затем очищается четыре дня. Не так, как… - Он показал на кавалеристов с ножами, собирающих трофеи.

Стюарт вовремя закашлялся. Он привык к тому, что белые питают отвращение к жестокости индейцев, а здесь вдруг столкнулся с индейцем, которому не нравилась жестокость его собственных людей. Воистину, права поговорка: «Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала».

Правда, от понимания этого факта, горечь не отступала, и чтобы не забивать себе голову эмоциями, он прошелся дальше, чтобы взглянуть на военнопленных. Тут он к удивлению своему обнаружил, что солдаты регулярной армии США, которых захватили в плен его люди, не желали иметь ничего общего с добровольцами, которые вместе с ними приняли участие в битве.

- Вы нас лучше отделите от этих сукиных детей, - проговорил кавалерист в синем мундире с грязной окровавленной повязкой на голове. – Черти б разобрали этих «Тумбстоунских рейнджеров» на кусочки, гореть им в адских печах! Кричали: «Мы должны достать энтих ындейцев». А еще, мол, энти ындейцы бегуть, потому как оне стая трусливых койотов. И черти б разодрали полковника Хейнса за то, что, дурак, послушал их.

Полковника Хейнса нигде не могли обнаружить – ни среди живых, ни среди мертвых, а вот командир «Тумбстоунских рейнджеров» нашелся: подстреленная под ним лошадь повалилась на землю и придавила его ногу. Когда Стюарт подошел к нему, тот ругался, на чем свет стоит, пока конфедератский санитар накладывал лубок на его голень.

- Если я узнаю, какой недоносок подстрелил мою лошадь, я ему вот этими руками яйца отрежу! – Именно такими словами он поприветствовал Стюарта. – Мне что теперь, черт возьми, весь остаток жизни с палкой костылять?

- Очень жаль слышать это, - вежливо проговорил Стюарт, хотя ему абсолютно было не жаль. – Ваши люди храбро сражались, полковник…?

Добровольцы на всем скаку въехали в западню – и как рассказали пленные солдаты регулярной армии, они попросту проигнорировали саму возможность засады, но если они сражались не слишком умно, то храбрости у них было действительно не отнимать.

- Эрп, - проговорил полковник добровольцев, и Стюарт поначалу подумал, что того тошнит – возможно от боли от ранения, но полковник повторил четче. – Вирджил Эрп71.

Ему было около тридцати, лицо его украшали пышные темные усы, волосы на голове начинали уже седеть.

- Вы, проклятые мятежники подло нас обманули.

- В правилах ничего не говорится о том, что мы не можем этого сделать, - ответил Стюарт.

- Жаль, что мой братец не смог приехать вместе со мной на Запад, - проговорил пленный полковник Эрп. – Он лучший игрок в покер из всех, кого я знаю. Вы бы его не обдурили. Да поосторожнее ты, шлюхин сын! - Последняя фраза адресовалась солдаты, который накладывал ему на ногу лубок.

Он снова взглянул на Стюарта.

- Мы хотели истребить грязных краснокожих, но это у нас не совсем получилось.

- Нет, не получилось, - Стюарт осознавал, что лучится самодовольством, но ему было все равно. Он заслужил это право.

Вирджил Эрп, однако, его удивил. Он расхохотался:

- Это так, мятежник. Можешь радоваться, сколько твоей душе угодно. А эти мерзавцы – теперь ваша проблема.

Стюарт отвернулся. Этот добровольческий офицер мог не быть хорошим солдатом, но только что угодил в самое больное место конфедератского командующего. И если потребность в беспокойстве была настолько очевидна любому несведущему дураку, то… Стюарта такая перспектива отнюдь не радовала.

Пушки на том берегу Огайо замолчали. Фредерик Дуглас с подозрением всматривался в руины за рекой – все, что осталось от Луисвилла. Конфедераты попросили восьмичасовое перемирие, чтобы отправить парламентера в штаб генералу Уилкокосу, и тот, после обмена телеграмм с президентом Блейном, дал согласие на прекращение огня.

Наконец, появился и конфедератский парламентер – майор, держащий в руках белый флаг в качестве своего пропуска. Увидев Дугласа, стоящего неподалеку от палатки Уилкокса, он рявкнул:

- Эй, парниша! Чего это ты здесь шляешься? Ну, отвечай, и быстро!

Он говорил с ним, как с рабом на плантации. К пущему возмущению Дугласа, несколько сопровождавших парламентера солдат армии США при этом захихикали.

- Почему я здесь «шляюсь»? – Голос журналиста пахнул арктической стужей. – По праву гражданина Соединенных Штатов, сэр. – Помимо льда в его словах прозвучала, наверное, точно такая же гордость, как и в словах Святого Павла, когда тот заявлял, что он римский гражданин.

- Любая страна, которая делает ниггеров гражданами… - Конфедератский офицер только тряхнул головой и зашел в палатку генерала Уилкокса, оставив Дугласа снаружи дрожащим. Дрожащим от переполнявшего его гнева. Он повернулся к одному из солдат армии США, который не присоединился к веселью своих сотоварищей и спросил его:

- Почему здесь находится этот… этот тип, вы знаете?

- Ничего рассказывать не положено, - ответил солдат в синем мундире.

Дуглас просто тихо стоял и ждал. За свою репортерскую жизнь он видел, как гордятся люди тем, что обладают неким сокровенным знанием, в то время, как их друзья и соседи ничего не знают, и какое чувство важности их переполняет. Он также знал, что большинство из них неспособно долго хранить секреты. И точно: не прошло и полминуты или около того, как солдат заговорил снова:

- Хотя из того, что я слышал, этот мятежник собирается выдвинуть нам условия окончания войны.

- Условия? – Дуглас навострил уши. – Какого рода условия?

- Не знаю, - ответил солдат, и очевидное разочарование на его лице сказало Дугласу, что он говорит правду. – Однако, скажу тебе, Дядюшка одно: после того, что я повидал на том берегу речки, да какие угодно условия мне покажутся чертовски хорошими и точка!

Его спутники – все до единого – закивали головами. Дуглас притворился, что что-то записывает в свой блокнот, чтобы не дать белым возможности понять, как глубоко они его уязвили. Когда, как он полагал эту войну крестовым походом – Священной войной, которая навсегда сметет рабство с лика земного, они, повоевав всего чуть, увидев, что неприятель не собирается падать после первого удара, были готовы уже вскинуть вверх лапки и разбрестись по домам.

«Среди солдат нет никакого сочувствия бедственному положению негров в конфедератской неволе», - нацарапал Дуглас. Бедственное положение негров, говоря по правде, не было тем фактором, которые породил настоящую войну, как он угрюмо себе напомнил. Даже Линкольн не посылал своих солдат в бой исключительно с целью освобождения рабов. Блейн ненавидел Конфедеративные Штаты потому что они были соперником, а не потому что они были тиранами. Да будь они экземплярами чистой демократии, они бы так и остались соперниками, и он ненавидел бы их с не меньшей силой.

Из палатки вышел капитан Оливер Ричардсон. Он пыхтел сигарой и имел вид чрезвычайно довольного жизнью человека. Когда он увидел Дугласа, его взгляд прошел сквозь чернокожего журналист. Дуглас готов был биться об заклад, что капитан знает условия, которые привез с собой майор в ореховой форме, но он решил не тратить свое время на то, чтобы расспросить Ричардсона о них. Отношение адъютанта генерала Уилкокса о нем не слишком отличалось от отношения, выказанного конфедератским парламентером.

Спустя несколько минут из палатки Уилкокса выбежал капрал-связист с нашивкой в виде семафорных флажков на рукаве и поспешил в телеграфное отделение неподалеку. Медленно, как будто ему не было нужды никуда торопиться, Фредерик Дуглас побрел в том же направлении. Он расположился неподалеку от входа и, напустив на себя важный вид (вообще-то, именно в тот момент он делал в блокноте не слишком лестные результаты своих наблюдений о капитане Ричардсоне, которых у него было в избытке), стал ждать.

Спустя некоторое время капрал вышел из телеграфного отделения. Дуглас перехватил его таким образом, что со стороны все это выглядело абсолютно непринужденно – любое великое искусство должно со стороны выглядеть легко и непринужденно, даже если оно требует по-настоящему больших усилий. Говоря конфиденциальным тоном, он спросил:

- Что же это за невозможные условия, которые выдвигают мятежники?

- Мне они не кажутся такими уж невозможными, - ответил солдат.

Более они ничего не добавил, и Дугласа подмывало взять его за грудки и вытрясти из него всю правду. Однако, с усилием одернув себя, он спросил снова:

- Так что же тогда это за условия?

Солдат явно колебался, очевидно, раздумывая над тем, стоит ли отвечать.

- Нет абсолютно никакой разницы, если вы мне расскажете о них, - заверил его Дуглас. – Каковы бы ни были эти условия, я не смогу ни принять, ни отвергнуть их.

- Это точно, - проговорил капрал-связист – практически пробормотал себе под нос. – Ну, хорошо, я скажу тебе: их предложение – закончить войну и сделать вид, что ее никогда не было – где-то так. Обе стороны должны отвести свои войска за свои границы. Никаких тебе репараций, ничего такого. Продолжаем жить, как ни в чем ни бывало.

Дуглас втянул в себя воздух. О, это были великодушные условия, намного более великодушные, чем он ожидал от Конфедеративных Штатов. Некоторые – возможно, многие – будут считать, что они приемлемы – в особенности, когда правда об ужасах Битвы за Луисвилл распространится по стране. Дуглас и сам поучаствовал в распространении этой правды и теперь горько сожалел об этом.

- А что с Чихуахуа и Сонорой? – Спросил он.

- А? Ах, да. – Капралу потребовалось напоминание о том, что послужило непосредственной причиной войны. – Мятежники сохранят их за собой.

- Понятно, медленно проговорил Дуглас.

- Генерал Уилкокс сказал, что, по его мнению, конфедераты могут забирать эти земли ко всем чертям, что они вообще ни на что не годны, а все что на них есть – это кактусы, краснокожие и мексикашки. - Солдат явно разговорился – да так, что неожиданно обрушил на Дугласа больше информации, чем тот сам ожидал.

- Ах вот даже как? – Пробормотал чернокожий журналист. Если один из главнейших командующих армии США считает, что мексиканские провинции не стоят той цены, которую платит его страна, пытаясь заставить Конфедеративные Штаты вернуть их назад, то как себя почувствует президент Блейн?

- Именно так он и сказал. Это так же верно, как я стою сейчас перед тобой, - ответил капрал-связист. – Но боле я рядом с тобой стоять не собираюсь, а то кто-нибудь еще заметит, как я тут с тобой язык чешу… - И бочком обошел Дугласа, изо всех сил стараясь выглядеть незаметным.

Фредерик Дуглас записал в блокнот все, что выведал у солдата, пока все сказанное было еще свежо в памяти, затем засунул блокнот в карман и пошел к своей палатке. Он провел под брезентовой крышей достаточно много времени, чтобы успеть привыкнуть к незамысловатой простоте табуретки, керосиновой лампы и войсковой койки на железной раме. Теперь же его дом в Рочестере, о котором в момент расставания он думал как о средоточии всех современных удобств, начинал ему казаться переполненным людьми и перенасыщенным вещами местом.

Он уселся на табуретку и закрыл лицо руками. Он не был так потрясен, как тогда, когда застрелил массачусетского артиллериста, которому осколком рассекло живот. Физический шок от того деяния будет преследовать его до гробовой доски. Но печаль, которая переполняла его сейчас, была намного глубже и сильнее тех эмоций, которые бушевали в нем после того, как он осуществил акт милосердия.

- Тогда я был прав, - проговорил он. – А сейчас…

Сейчас он не смотрел на умирающего у него на глазах человека – сейчас он видел перед собой, как делает последние вздохи его надежда и дело всей его жизни. Джеймс Дж. Блейн начал эту войну в основном потому, чтобы покарать Конфедеративные Штаты за то, что те победили Войну за Отделение. Теперь же, когда он понял, что от его затеи сами Соединенные Штаты страдают еще больше, чем неприятель, то как ему поступить сейчас – после того, как они принял почетное – нет, почетно звучащее! – предложение мира со стороны КША?

На месте Блейна, Дуглас должен был бы испытать сильнейшее давление со стороны, чтобы не принять такое мирное предложение. Но если бы мир был бы подписан, то это означало бы, что США и КША будут жить бок о бок еще целое поколение, а, может быть, два, а то и три, а подавляющее большинство белого населения Соединенных Штатов будут и дальше презирать ту жалкую кучку негров, что живут среди них и стараться выкинуть из головы любую мысль о существовании миллионов негров в Конфедеративных Штатах.

Дуглас поднял голову и поглядел, нахмурившись, на полотняную стенку палатку, как будто вместо нее увидел красивое лицо Оливера Ричардсона.

- Я буду противостоять этому миру всеми фибрами своей души, - вслух сказал он, как будто хотел в этом кого-то убедить. – Не важно, чего мне это будет стоить, но я буду призывать к дальнейшей войне во имя моего народа.

Сразу после окончания срока перемирия пушки снова не заговорили: обе стороны удерживались от военных действий в ожидании решения президента Блейна. До этого Дуглас не осознавал, что грохот боя стал его постоянным спутником, а сейчас наступившая на такой долгий срок тишина заставляла его нервничать.

Когда вечером того дня он ужинал вместе со штабными офицерами в кажущейся настольно неестественной тишине, он понял, что ему не нужно притворяться неосведомленным об условиях предложенного мира. О них говорили все и каждый, и каждый считал, что кто-то другой рассказал Дугласу о том, что эти условия собой представляют. Офицеры, практически, все как один, считали, что президент Блейн примет предложение президента Лонгстрита.

- Скоро по домам, - предсказал капитан Ричардсон. – Хотелось бы конечно всыпать мятежникам по первое число – это да, но, видать, звезды расположились по-другому.

- А не правда ли то, - произнес Альфред фон Шлиффен, - что я слышаль по дальнописец… нет, вы говорите, по телеграфу – простите – не правда ли, что Конфедеративные Штаты в Нью-Мексико победу одержали?

- Да, слышали, - отозвалось несколько человек с ртами, набитыми жаренной курятиной.

Дуглас об этом ничего не слышал, но ведь он предавался горестным раздумьям с тех самых пор, как услышал о мирном предложении Конфедеративных Штатов.

- Проклятые мятежники использовали апачей, чтобы заманить наших ребят в западню - сказал кто-то. – Вот, что случилось!

- Мы должны были поступить с апачами так же, как поступили с сиу, - проговорил Ричардсон, грохнув кулаком по столешнице – так сильно, что вилки и ножи вместе с оловянными кружками со звоном подпрыгнули. – С ними мы бы тоже сумели сделать то же самое, если бы они каждый раз не убегали от нас в Мексику.

- Да, и вместо того, чтобы гнаться за ними по территории Мексиканской Империи, которая достаточно слаба, чтобы закрыть глаза на нашу погоню, они теперь – если президент Блейн примет этот мир – будут убегать от нас на конфедератскую территорию, на которой мы преследовать их сможем не лучше, чем кайова на Индейской Территории, - заметил Дуглас.

Как и всегда его могучий голос и умение владеть им привлекли к нему всеобщее внимание. Кто-то за дальним столом, чьего лица Дуглас разглядеть не мог, произнес:

- Будь я проклят, если ниггер неправ.

На этот раз, он даже почувствовал в себе больше радости, что с ним согласились, чем раздражения по поводу оскорбительного прозвища.

Кто-то задумчиво добавил:

- Может быть, мы слишком пристально приглядываемся к крови, которую пролили здесь в Луисвилле, и недостаточно – ко всей войне в целом.

- Не знаю, к чему тут присматриваться? – проговорил Оливер Ричардсон. – У нас получается ничуть не лучше на всех остальных фронтах.

- Но никто так и не вторгся на ваши земли, – заметил полковник Шлиффен, - кроме той далекой Территории. Ваши вооруженные силы не разбиты. Если у Соединенных Штатов будет воля, вы можете продолжать эту войну.

- Вы правы, сэр, - воскликнул Фредерик Дуглас. – Мы можем победить Конфедеративные Штаты. Мы больше и сильней их. Вы, солдаты, разве вы хотите стать объектом их насмешек еще на двадцать лет, как уже это произошло однажды после Войны за Отделение? Если мы сдадимся, не будучи побежденными, мы сделаемся посмешищем для всего остального мира.

- А если нам и дальше будут давать по заднице, весь остальной мир решит, что это тоже очень смешно, - возразил Ричардсон.

- Но если мы победим, - ответил ему Дуглас, - если мы победим, какова будет слава! И каков будет триумф во имя святого дела свободы!

- О, Господи Иисусе! – Пробормотал Ричардсон на ухо сидевшему рядом с ним офицеру. – Теперь он опять запоет свою старую песенку о рабах.

Офицер кивнул, и Дуглас едва не швырнул в них миску с вареной свеклой. Когда столько армейских офицеров разделяли чувства Оливера Ричардсона, то даже победа над Конфедеративными Штатами, разве сможет она принести в них освобождение? И если – нет, то что, ради всего святого, может?

Полковник Теодор Рузвельт упер в плечо свой «винчестер», прищурился, глядя сквозь прицел, и нажал на спусковой крючок. Ружье дернулось в его руках, приклад толкнул плечо.

- На, съешь, проклятый англичанин! – Прокричал он, перезаряжая рычагом ружье.

Медная гильза со звоном выскочила из затвора и упала на землю. Он снова прицелился, готовый к следующему выстрелу.

Но не выстрелил. Вилорогая антилопа в нескольких сотнях ярдов от него, совершив первый сумасшедший прыжок, уже шаталась, готовая упасть. В то время, как ее товарки по стаду при звуке выстрела рванули в разные стороны по равнине Территории Монтана, подстреленное животное сделало еще несколько неуверенных шагов и повалилось на землю. Рузвельт снова заорал и побежал по направлению к смертельно раненной антилопе, поднимая сапогами клубы пыли.

- Отличный выстрел, полковник, - воскликнул первый лейтенант Карл Йобст.

Йобст, офицер регулярной армии, несколькими годами старше своего командира, только недавно присоединился к «Несанкционированному полку Рузвельта». Полковник Генри Уэлтон придал его к полку в качестве адъютанта Рузвельта и, как подозревал сам Рузвельт, - по совместительству, соглядатая. Но он вскоре перестал беспокоиться по этому поводу. Йобст быстро продемонстрировал свою полезность.

- Прямо в легкое, клянусь Небесами! Здорово! – Проговорил Рузвельт, видя, как в носу и рту антилопы пузырится кровь. Животное попыталось подняться, когда он подошел к нему, но не смогло. Большие темные глаза антилопы с укором смотрели на него. Он остановился, вытащил нож и перерезал ей горло, чтобы избавить от мучений. Посмотрев, как кровь разливается по земле, он поднялся с широкой улыбкой на лице.

- Сегодня вечером у нас будет хороший ужин!

- Так точно, сэр! – С такой же улыбкой на лице ответил Йобст. – Если есть что-то на свете вкуснее, чем антилопья печень, жаренная с соленой свининой, то я ничего не понимаю в жизни.

Он вытащил свой нож.

- Давайте освежуем ее и возьмем обратно в лагерь.

Они вскрыли брюшную полость и вытащили кишки на землю. Вокруг уже жужжали мухи. Рузвельт втыкал нож в землю снова и снова, пока не очистил его.

- Как жаль, что это не англичанин, клянусь всем святым, - проговорил он. – Раздражает меня эта оборонительная война, сил нет!

- Сэр, нам даны приказы патрулировать границу, но не пересекать ее, - ответил лейтенант Йобст. – Если неприятель вторгнется на нашу землю – вот тогда мы должны будем ее оборонять. Но провоцировать его мы не должны – в особенности, когда Соединенные Штаты бросили все свои ресурсы на войну с конфедератами.

Говорил он вежливо, с почтением: Рузвельт был выше его по званию. Но он также говорил твердо, ведь он был здесь не только для того, чтобы помогать полковнику добровольцев, но и сделать все, чтобы гарантировать Рузвельта от опрометчивого решения в одиночку улизнуть к границе. Рузвельт и сам знал, как его подмывает именно так и поступить и, скрепя сердце, отдал полковнику Уэлтону причитающуюся ему дань уважения за то, что тот смог предвидеть его побуждения.

Он ухватил труп антилопы за задние ноги, а Йобст – за передние, после чего они понесли добычу назад, к лошадям. Вьючное животное, к чьей спине они привязали антилопу, фыркало и водило глазами – лошади не нравился запах крови. Йобст, у которого всегда получалось с животными, скормил кобыле кусочек сахара и успокоил ее.

Лакерь располагался неподалеку от берега речки Уиллоу, которая в эту пору года представляла собой лишь неширокий ручей. Патрули Рузвельта были разбросаны на всем пространстве от реки Кат-Бэнк на западе до речки Лодж на востоке, прикрывая своим полком более, чем сто миль границы. То, что он разместил свой штаб примерно посередине этой широкой полосы, вовсе не успокоило его.

- Как нам драться с англичанами, если они пересекут границу? – В который раз уже спросил он лейтенанта Йобста. – Они попросту отмахнутся от того пикета, который обнаружит их, как я давеча отмахивался от слепней, когда мы охотились.

- Сэр, а мы и не должны драться с ними в одиночку, - ответил адъютант. – Мы отступим, мы будем изматывать их, мы сосредоточимся и пошлем весточку о вторжении в Форт-Бентон, а когда полковник Уэлтон приведет свою пехоту, мы их разгромим.

- Ну да, конечно, - отозвался Рузвельт – не слишком вежливо.

Он признавался самому себе – но ни кому-либо еще – что не приходила в голову идея о посторонней помощи. Во всех своих видениях боя с англичанами он видел только себя. Иногда в этих своих видениях он громил британцев даже в одиночку, а иногда к нему прибывала подмога из его «Несанкционированного полка». И ни с одном из этих видений вся остальная Армия США никакого участия не принимала. Он понимал, что его воображение не имеет ничего общего с действительностью. Однако, понимание действительности и попытка смириться с нею также никак не пересекались.

Остальная часть их маленького полкового штаба встретила их возвращение с энтузиазмом, а антилопа вызвала еще б́ольшую радость. Повар, здоровенный ирландец по фамилии Рафферти, поставил к этому времени здоровенный котелок с бобовой похлебкой, но он был среди тех, кто наиболее громко приветствовал добычу.

- Бобы вам помогут не умереть с голоду, эт’ да, - Заявил он, облизнув губы в предвкушении, - но вот это…

Рузвельт грыз ребрышко антилопы, вымазывая усы в жире, когда с юга прискакал всадник.

- Ну, каковы новости? – Позвал он курьера. – Вот, подкрепись мясом, выпей кофе и расскажи нам, что знаешь.

- Благодарю, сэр, - ответил солдат из Форта-Бентон.

Насыпал себе в оловянную миску еды (не только кусок жаренного антилопьего бедра, но и солидную порцию сваренной Рафферти бобовой похлебки) и подсел к костру.

- Новости могли бы быть и получше, если честно.

- И каковы они? – Спросил Рузвельт.

К северу от Форта-Бентон располагалось всего лишь несколько раскиданных ферм, да захаживали сюда пасти овечьи отары пастухи. Отсюда на север не проходило ни единой телеграфной линии, что придавало Рузвельту ощущение полной отрезанности от остального мира, что лежал за пределами раскинувшейся вокруг, насколько хватал взгляд, прерии.

- Мятежники и индейцы раздолбали нас к югу от Тусона, в Территории Нью-Мексико, - ответил курьер, и все, кто услышал новость, застонали. – Да из Луисвилла новости тоже не шибко хорошие. Мы все время бросаем на штурм людей только для того, чтобы их там перестреляли, а затем мы бросаем туда новых. Не знаю, какого черта мы в итоге добьемся!

Луисвилл, как подумалось Рузвельту, был чем-то противоположным тому бою, который он собирался дать здесь британцам, если те вздумают вторгнуться в Территорию Монтана. Там, в Кентукки огромное количество людей было набито на очень маленьком участке земли, при этом застроенном, что служило явной предпосылкой к бойне, а не к войне.

Мысли лейтенант Йобста явно шли параллельно с его.

- Луисвилл – очень плохой выбор места для боя, - проговорил он. – Если бы мятежники вторглись в Вашингтон или Цинцинатти, именно так мы бы и оборонялись. Ситуация же такова, что атаковать приходится нам.

- А что же с Нью-Мексико? – Спросил Рузвельт у курьера из Форта-Бентон. – Что произошло там?

- Сэр, я точно не знаю, - ответил солдат, затем вытащил из кармана кителя записку. – Вот это полковник Уэлтон велел передать вам. Он сказал, что я должен прочесть записку до того, как я отправлюсь в путь, чтобы я мог передать вам ее содержание на случай, если она промокнет или же с ней что-нибудь случится.

Рузвельт прочитал записку. Информации в ней содержалось не более того, что успел рассказать курьер - одни голые факты: поражение в Нью-Мексико и кровопролитное противостояние в Кентукки. Он скомкал ее и швырнул в костер, а затем с новыми силами навалился на лейтенанта Йобста.

- Если хотите знать мое мнение, лейтенант, но вторжение в Канаду, скорее всего, лучшее из всего, что мы можем сейчас предпринять. Господь видит, что мы ничего не можем добиться на других фронтах.

- Не мне судить, сэр, - ответил Йобст. – и, простите мне за напоминание, не вам тоже.

- Знаю, - буркнул Рузвельт, раскуривая сигару.

Выдохнул облачко ароматного дыма, вздохнул.

- Табак в этих сигарах из конфедератской Кубы. У нас, в США, такой хороший лист не растет, к величайшему сожалению.

Восприняв изменение темы разговора как молчаливое согласие, Карл Йобст проговорил:

- Уверен, что Военный Департамент обязательно уведомит Форт-Бентон, если они захотят, чтобы мы предприняли какие-либо наступательные действия.

- И почему вы так в этом уверены? – Осведомился Рузвельт, попытавшись прозвучать, как можно более, сардонически. – Посудите сами, сколько времени потребовалось власть предержащим, чтобы принять на службу «Несанкционированный полк», и это при том, что я из кожи вон лез, чтобы убедить их в нужности полка.

Лейтенант Йобст некоторое время колебался: Рузвельт в данный момент был его начальником, но ведь после войны он снова вернется к гражданской жизни, а он, Йобст, останется в армии. К тому же, несмотря на то, что он был молодым человеком, он был старше своего полкового командира. Оба эти фактора находились в конфликте с его чувством субординации. Поэтому он начал говорить, осторожно выбирая слова:

- Власть предержащие не знали, насколько хорош полк, который вы собрали, сэр. Уверяю вас, что они осознают опасность нашей северной границе, которую представляют британцы и канадцы.

Рузвельту хотелось оспорить это мнение. Ему хотелось спорить со всем, что мешало ему сделать то, что он хотел сделать всегда – покарать врагов Соединенных Штатов. Но, как бы он ни старался, выхода он не видел: Йобст всегда держал в подобных вопросах нос на ветру.

- Полагаю, ваши слова имеют смысл, - ответил он как можно более любезно.

- Сэр, - проговорил курьер. – Что мне передать полковнику Уэлтону, когда я вернусь обратно в форт?

- Все тихо, - ответил Рузвельт, радости, однако, от этого вовсе не чувствуя, ибо тишина на границе не давала ему повода нанести ответный удар по Британской Империи. Но он чувствовал, что, став добровольцем в Армии США, он был обязан говорить ничего, кроме правды.

- Сюда ко мне регулярно прибывают курьеры от каждого из моих подразделений. Если вдруг неприятель обнаглеет настолько, чтобы попытаться выщипать перья из хвоста нашего великого американского орла, а буду знать об этом еще к исходу дня и пошлю курьера к полковнику Уэлтону с приказом загнать лошадь, чтобы побыстрее доставить известие в Форт-Бентон.

- Выщипать перья из американского орла, - повторил солдат, а затем еще раз проговорил фразу шепотом, запоминая ее. – Прекрасные слова, сэр. Если еще что-то такое придумаете, то обязательно запишите на бумаге.

- Ты не первый, кто мне об этом говорит, - промурлыкал Рузвельт: он не обладал достаточным иммунитетом к тем, кто лил воду на мельницу его тщеславие. – Возможно, однажды я так и поступлю. А пока… - они принял театральную позу, не вполне даже осознавая ее театральность, - мы сначала должны выиграть войну.

- Так точно, сэр! – Ответил курьер.

Лейтенант Йобст изучающим взглядом окинул Рузвельта.

- Сэр, я действительно надеюсь, что у нас будет шанс повоевать с британцами, - проговорил он. – Думаю, ваши люди пойдут за вами хоть в пекло, а это то, чем никто, кроме Господа Бога, может одарить офицера.

- Я не собираюсь вести их в пекло, - ответил Рузвельт. – Хотя я могу провести их прямиком через пекло, я, однако, собираюсь привести их к победе.

Йобст ничего на это ответил. Курьер из Форта-Бентон даже негромко хлопнул в ладоши, прежде чем понял, что сделал. В свете костра лишь ярко блестели его широко раскрытые глаза.

Рузвельт на этот раз решил не спать в своей палатке – снаружи сегодня было сухо. Завернувшись в одеяло, он уставился на звезды. На перевернутой черно-синей чаше неба звезды казались россыпью бриллиантов на черном бархате, а Млечный Путь – призрачной световой дорожкой поперек его. Пока он смотрел на небо, его в течение всего одного-единственного мгновения прочертили две падающих звезды и также внезапно исчезли в абсолютной тишине.

Он вздохнул. Такого неба в Нью=Йорке увидеть было нельзя: слишком много вонючего дыма в воздухе, слишком много городских огней, сияние которых затмевало неяркие звезды. Раскрывшееся перед ним великолепие само по себе могло бы стать достаточной причиной, по которой ему следовало приехать в Территорию Монтана. Размышляя, он снял с глаз очки, засунул их в кожаный чехол и буквально через считанные мгновения провалился в сон.

Пробудился он на рассвете, бодрый и готовый к новому дню, вдыхая прохладный воздух, словно вино. Даже в августе, даже в те дни, когда погода обещала к полудню влажность и жару, ранее утро всегда было тем временем, которое следовало бы лелеять. Он натянул сапоги, нацепил на нос очки и начал утреннюю разминку, совмещая гимнастические упражнения с боксированием с тенью.

- Полковник, я начинаю чувствовать себя усталым только от одного вашего вида, - проговорил лейтенант Йобст, когда проснулдся несколко минут спустя.

- Вы должны сами попробовать, - Тяжело дыша, ответствовал Рузвельт. – Всего лишь упражнения для улучшения циркуляции крови.

- Даже если бы я чувствовал себя лучше, думаю, я б уже свалился бы от бессилия, - ответил Йобст.

Рузвельт только фыркнул и провел серию комбинаций правой рукой, которые препроводили бы любого захватчика-англичанина или, по крайней мере, захватчика-англичанина без винтовки, в глубокий нокаут.

После отведанного антилопьего мяса, галет и кофе, Рузвельт вспрыгнул на коня и отправился на равнины в патруль. Помимо командования своими солдатами он также хотел делать все то, что делали они. И если британцы все же решатся вторгнуться на территорию Соединенных Штатов, он хотел хотя бы получить малюсенький шанс первым обнаружить их.

Долг и сладкозвучная песнь ждущих его прочтения документов привели его обратно в лагерь через несколько часов. Он как раз был занят написанием заявки о выдаче бобов и соленой свинины для 1-го эскадрона, расквартированного далеко на западе, у речки Кат-Бэнк, когда кто-то прискакал с юга. Любопытство и отвращение к нудным заявкам, вне зависимости от того, насколько важны они были, заставили его высунуть голову из палатки, чтобы посмотреть, что происходит.

Он ожидал, что новоприбывший окажется из одного из эскадронов «Несанкционированного полка», но на левом рукаве солдата не было красной повязки. Это означало, что посыльный прибыл из Форта-Бентон. Брови Рузвельта сошлись на переносице. Полковник Уэлтон не отличался привычкой посылять к нему курьеров два дня кряду.

- Каковы новости? – Крикнул он.

Солдат, который в данный момент разговаривал с лейтенантом Йобстом, отдал честь и ответил:

- Сэр, у меня к вам срочное сообщение.

- Я и не думал, что ты проскакал пятьдесят миль просто ради собственного удовольствия. – Рузвельт в свою очередь отдал честь. – Ну, давай, выкладывай, что там.

- Сэр, все только в письменной форме, - ответил курьер.

Рузвельт моргнул – одни лишь письменные предписания также были не в привычке Уэлтона. Он увидел удивление и на лице лейтенанта Йобста. Посыльный вынул из седельной сумки клеенчатый пакет, который защитил бы его содержимое не смотря ни на какие ливни, которые могли бы застать всадника в дороге. Он передал пакет рузвельту.

- Вот, сэр.

- Благодарю.

Рузвельт отошел в сторонку. Если бы Уэлтон хотел, чтобы курьер знал содержание послания, он бы ему сказал сам. Лейтенант Йобст тенью последовал за Рузвельтом, который при виде его нахмурился, но ничего не сказал.

Он открыл пакет, внутри которого оказался запечатанный конверт. Рузвельт вскрыл конверт и извлек наружу сложенный вдвое лист бумаги. Вместе с Йобстом они прочли записку. Оба они практически одновременно присвистнули, даже не обратив на это внимания.

- Лонгстрит предлагает мир на условиях предвоенного статус-кво, за исключением того, что мятежники сохранят за собой свои мексиканские провинции? – Пробормотал Йобст. – Такое предложение президенту будет чертовски трудно отклонить.

- Да, - Рузвельт обернулся лицом на юго-восток, и все мысли о том, чтобы держать сообщение в секрете от курьера полковника Уэлтона выветрились из его головы.

Он потряс кулаком в сторону Ричмонда.

- Ты, сукин сын! – проорал он. - Ты, грязный сукин сын! Черти б тебя разобрали в клочья и изжарили тебя до угольков. Я прошел через все преграды, чтобы собрать полк, а теперь у меня даже не будет шанса повоевать с ним? Сукин сын!

Унизительность ситуации усугубилась еще и тем, что на его глазах выступили слезы ярости.

- Доброе утро, ребятишки! – Громко сказал Сэм Клеменс, снимая с головы соломенную шляпу и вешая ее на вешалку-стойку в прихожей конторы «Морнинг Колл».

Ответы на приветствие посыпались со всех сторон, как обычно за все время его работы в газете:

- Доброе утро, босс.

- Доброе утро, Сэм.

- Как дела?

Ни один сторонний наблюдатель не смог бы заметить никакой разницы с обменом любезностями, скажем, месяц назад: пробираясь к своему столу, Клеменс отметил про себя, что иначе и быть не могло, потому что замечать-то было нечего.

Он остановился, чтобы прикурить сигару от газовой лампы, сел, сделал несколько затяжек. На столе затейливой золоченой рамке стояла ферротипия с изображением его самого, Александры и детей. Он мог видеть свое отражение в стекле, закрывавшем фотографию. На изображении он был неулыбчив, поскольку улыбку было трудно удерживать на лице все время экспозиции. Его отражение в стекле было неулыбчивым, потому что…

- А потому что радоваться нечему, - пробормотал он.

Как бы он ни пытался, он не мог убедить себя, дела обстояли, как и прежде – до того, как два негодяя приволокли его в Президио. Он до сих пор хранил в своем бумажнике положительную характеристику, которую ему вручил полковник Шерман. С тех пор никто не обвинял его в нелояльности - по крайней мере, вслух.

Но когда он приветствовал людей, не отвечали ли те с запозданием на четверть секунды? Не звучали ли их ответы несколько отстранено, как у хорошего актера, умершего в зените славы, но забытого ровно через три дня, после того, как его бренные останки были преданы земле? А ведь это были его коллеги по газете, которая находилась в оппозиции к нынешней войне. И если все это оказалось результатом его краткого знакомства с службой в Конфедерации, то по его спине проходил холодок при мысли о том, что думал весь остальной Сан-Франциско. Никакая из других газет не назвала его предателем, но это, очевидно, было всего лишь вопросом времени.

Нахмурившись, он перебирал телеграммы, которые пришли за ночь. С одной стороны, ни одна из них не содержала новостей, которые были ему действительно нужны. С другой – он был даже не уверен в том, что все это имело хоть какое-либо значение. Если люди думали, что он был запятнан своей связью с КША, если они не воспринимали всерьез то, что он писал, потому что он был именно тем человеком, который все это написал, какую пользу мог принести он на занимаемой им должности?

Сильные, быстрые, резкие шаги за его спиной. Он распознал их еще до того, как Клей Херндон проговорил:

- Доброе утро, Сэм.

- Доброе утро, Клей, - Сэм развернулся на стуле, который ответил на это его телодвижение недовольным скрипом.

- Нужно смазать его или забросить в него кота, чтобы тот поймал живущую там мышь.

Мрачное настроение стало уступать место деловитости, когда он выпустил струю дыма в Херндона. Вошедший репортер не относился к Сэму, как будто тот оказался внезапно поражен болезнью атрофии. Клеменс потряс стопкой телеграмм, что лежали у него на столе.

- Вижу, что до сих пор никаких вестей из Филадельфии.

- Ни единого слова, - согласился Херндон.

- Сколько еще президент Блейн может сидеть, словно курица на кладке, прежде чем у него вылупится «да» или «нет»? – Вопросил Клеменс.

- Пока это длится полтора дня, - ответил Херндон. – Непохоже, чтобы он очень торопился, так ведь?

- Зато как он торопился начать эту проклятую войну, - сказал Сэм. – Теперь, когда у него появился шанс легко и дешево выйти из нее, чем кто-либо мог до этого подумать, я ума не приложу, чего же он, во имя всего святого, еще ожидает?

- Чихуахуа и Соноры, - ответил Клей Херндон.

Клеменс закатил лаза.

- Если он думает, что большой кусок мексиканской пустыни стоит нового детского крестового похода , который он бросил на Луисвилл, то он… он… он тот самый тип, который начал проклятую войну. – Он вздохнул. – А раз он - тот самый тип, то он, полагаю, обязан покончить с нею прямо сейчас. А уж если он не сможет жить с этим мирным договором, то я даже не знаю, где он сможет отыскать лучший.

- Но если он пойдет на договор, то он тогда должен пойти и сказать избирателям, почему он начал войну, а затем закончил ее прежде, чем хоть что-то от нее получил, - возразил Херндон.

- Это верно, - признал Клеменс. – Но если он отклонит договор, то он тогда должен пойти и сказать избирателям, почему он начал войну и проиграл ее. Именно так Эйб Линкольн стал тем, кем он есть сейчас.

- Ты имеешь в виду, треплом и подстрекателем? – Спросил Херндон, и его фраза заставила Сэма расхохотаться.

- На самом деле, я думаю, - продолжал репортер, как ни в чем ни бывало, - что Блейн сейчас подобен ослу между двумя стогами сена, и не может решить, с какого из них начать.

- Блейн – осел в гораздо более широком смысле этого слова. – Сэм откинул назад голову и чрезвычайно похоже изобразил осла.

При звуках ослиного «иа» Херндон расхохотался.

- Пора за работу, - объявил он и направился к собственному столу.

- Пора за работу, - повторил Сэм.

Мысль о работе рождала в его душе примерно столько же энтузиазма, сколько перспектива наведаться к дантисту. Он очень хотел написать передовицу, но не мог сделать этого до тех пор, пока Блейн не решит, какой из снопов сена рождает в нем больше аппетита.

С несколькими листами бумаги в руке подошел Эдгар Лири.

- Вот история о людях, которые застряли в Колорадо, когда мормоны перекрыли железную дорогу, босс, - проговорил он. – Вы бы только послушали, что они говорят. Если бы от них только зависело, то всех фонарных столбов не хватило бы, чтобы перевешать всех мормонов.

- Давай сюда. Посмотрю, - Сэм взял листы и начал редактировать текст с такой же энергией, с какой он развенчивал глупости мэра Сутро в здании муниципалитета. Подтекст, который заложил Лири в своей статье для «Морнинг Колл», был прям и бесхитростен: в проблемах с мормонами виноват Блейн, ибо разве посмели бы поселенцы в Территории Юта бросить вызов власти Соединенных Штатов, если бы эта власть уже не находилась в других руках? Юный репортер был многословен. Он не мог еще понять, что для статьи было важно, а что –нет, и однажды – возможно, автоматически – Сэм надеялся, что автоматически – написал «ево» вместо «его».

К тому времени, как Сэм окончил кромсать статью, он почувствовал себя лучше. Передав исчерканные листки Лири, он сказал:

- На, посмотри, не сотворил ли я с твоей статьей что-то такого, что ты переварить не сможешь, и если найдешь, дай мне об этом знать. И если все нормально, перепиши набело и отдай в набор.

- Хорошо, босс, - проговорил Лири.

В тоне Клеменса явно прозвучало предупреждение, что с его стороны будет неумно слишком уж рьяно отстаивать первоначальную версию. Лири взглянул на свои записи, а затем уставился на редактора. Его гладкое лицо приобрело пунцовый цвет.

- Я что – действительно это написал?

- «В» в слове «его»? Но это же не моя рука, так ведь? – Невозмутимо ответил Сэм.

Остальную часть утра он провел в спорах с людьми, которые не хотели сокращения своих статей; с людьми, которые не закончили своих статей – тех самых, которые рано или поздно придется сокращать; с наборщиками, которые, судя по всему, не могли правильно по буквам набрать даже слово «кот»; с печатниками, которые не сжали девять деревянных клише гравюры с изображением руин Луисвилла достаточно сильно, чтобы предотвратить появление тонких белых линий, отмечавших границы клише, на странице.

- О, конечно, это были не вы, парни, - сказал он, когда печатники попытались снять с себя ответственность за брак. – Это все британский шпион, который проник сюда и нашкодил, пока вы смотрели в другую сторону. Так что если он все еще прячется под одним из ваших прессов, а потом попытается снова проделать свой грязный трюк, я буду очень рассержен. А вы будете иметь бледный вид.

Препираясь, споря, ругаясь таким образом, к обеду он почувствовал, что нагулял аппетит. Или, быть может, его желудок урчал из-за потраченных нервов, потому что он до сих пор не знал, к какому стогу сена подойдет президент Блейн?

Однако, как бы там ни было, к полудню он почувствовал, что готов съесть слона. Поэтому он шутливо взял Клея Херндона за воротник и предложил:

- Пойдем в «Палас» пообедаем?

- Опа! – Херндон вскинул рыжую бровь. – Ты что – подделываешь у себя в подвале золотые двадцатидолларовики или мэр Сутро платит тебе за то, чтобы ты не вывешивал ту картинку его с Лимбер Ханной?

У Клеменса запылали уши, но он быстро овладел собой, проговорив:

- Если бы у меня была та картинка, я бы поместил ее на первой странице и убедился бы совершенно определенно, что печатники завинтили клише гравюры сильно и плотно. Если можно так сказать. Давай, пойдем. Гулять так гулять.

- Принято! – Херндон вскочил на ноги.

Расположенный на Маркет-стрит, «Палас» находился всего в нескольких минутах ходьбы от редакции «Морнинг Колл». Однако, поход в такой ресторан был равносилен погружению в совсем другой мир. Сэм почувствовал себя здесь, словно выпущенный из тюрьмы узник: сразу оказались забыты полутемные конторки, забитые остряками-газетчиками и пахнущие типографской краской. Ресторан с его белыми скатертями, сверкающим серебром столовых приборов, был светел и полон воздуха, и воздух этот был буквально насыщен запахами хорошей еды и еще лучшего табака. В такой обстановке Сэм почти застеснялся закуривать одну из своих дешевых манильских сигар, которые ему нравились более, чем любые другие. Почти, но не совсем.

Он заказал «жаренных ангелов» - устрицы, завернутые в бекон, приправленные красным перцем и политые лимонным соком, которые приготавливались на шампурах, а также пряные свиные отбивные. Выбор Херндона тоже пал на устрицы, но в омлете, взбитом на муке и густых сливках. Официант начал было говорить, что выбранные блюда годятся скорее для хорошего завтрака, а не для обеда, но Херндон окатил его ледяным взглядом.

- Если бы мне нужен был совет, парень, - проговорил он, - то я бы сам обратился за ним.

Официант отвесил поклон и удалился, а журналист получил свой омлет.

- Каков, а? – Сказал Клеменс, поднимая сверкающий стакан с виски в приветствии. – Надень на человека изысканный костюм, и он начинает думать, что он властелин мира, а попутно попытается убедить в том, что это так и тебя. – Отпил из стакана и продолжил. – Вот почему генералы выглядят выряженными в золото павлинами.

- Ты, наверное, прав, - отозвался Херндон.

Пораженный собственной мыслью, Сэм огляделся вокруг, ища взглядом офицеров, находящихся в зале ресторана. Генералов здесь не было и быть не могло, пока полковник Шерман командует гарнизоном, но сам принцип вполне работал в усеченном виде, и на рангах поменьше. Он заметил майора, парочку капитанов и лейтенанта-коммандера72, представлявшего здесь небольшую Тихоокеанскую флотилию США и, глядя на все это роскошество, состоящее из эполет, золотых пуговиц и шляп с плюмажами, он уверился в том, что открыл новый закон природы.

А затем, наконец, подали заказанные блюда, и Сэм перестал беспокоиться об арии США или даже об их флоте. «Жаренные ангелы» были бесподобны или даже чуточку лучше: бекон оттенял мягкий морской привкус устриц, а перец и лимонный сок добавляли блюду пикантный акцент. А уж свиные отбивные, поданные в горчичном соусе с добавлением хрена и чутни73, были настолько насыщены вкусом и сытны, что он расправился с ними, одна за одной. Сидевший напротив него Херндон методично уничтожал омлет.

- Проклятье, Сэм, - проговорил он с искаженным от переполнявших его чувств лицом, - ну, почему мы не делаем этого чаще?

- Единственная причина, которая мне в данный момент приходит в голову – это то, что я не штампую золотые двадцатидолларовики у себя в подвале, - ответил Сэм с отчетливо прозвучавшим в его голосе сожалением. – А сегодня мне просто захотелось – вот и все. Мне и завтра будет хотеться, а вот моему кошельку – нет.

После еще одного стаканчика виски, чашечки турецкого кофе и сабайона оба газетчика с горестным видом расплатились по счетам и с еще более горестным видом побрели обратно, в редакцию «Морнинг колл». Эдгар Лири буквально набросился на Клеменса и Херндона, едва они переступили порог редакции. Он размахивал зажатой в руке телеграммой и приплясывал вокруг них, словно индеец, выходящий на тропу войны.

- Эй, поосторожней, - проговорил Сэм. – Попробуй-ка вынуть из своих штанов гремучую змею и рассказать, что, черт возьми, происходит!

- Мы получили ответ Блейна! – С воодушевлением в голосе проорал Лири, размахивая листком бумаги прямо перед носом Сэма. – Еще пяти минут не прошло, как мы получили телеграмму! – И еще до того, как Сэм попытался вырвать сообщение из его рук. – Блейн говорит «нет», твердое и громкое «нет». Он говорит: нам нигде не нанесли поражения.

- Нигде, кроме Территории Нью-Мексико, - прервал его Сэм, но приструнил себя. – Ну, да ладно, молчу. Что еще он говорит?

- Говорит, что с самого начала правда была на нашей стороне, и говорит, что правда и сейчас на нашей стороне. Говорит, что заставит Конфедеративные Штаты отдать то, что они изначально не имели права брать. Говорит…

Тут уж Клеменса прорвало.

- Он говорит, что Мексиканская Империя сохранить за собой обе эти занюханные провинции, даже если нам придется положить для этого всех до единого мужчин в Соединенных Штатах.

- Ну, он не совсем так выразился, - промямлил Лири.

- Но именно это он имеет в виду! – Клеменсу, наконец, удалось вырвать телеграмму из рук репортера. Он быстро пробежал глазами по ее содержанию и кивнул головой. – Да, именно это он и имеет в виду, точно! Если бы мы несколько месяцев назад потратили пять миллионов, мы бы осчастливили Максимилиана и спустили бы пар из котла Лонгстрита. А теперь мы потратим в десять или двадцать раз больше и во имя чего? Что мы имеем взамен? Войну, которая зашла в никуда? Солдат, тысячами покалеченных и убитых? И завтрашнюю передовицу для меня? Разве это не великолепно?

Не ожидая ответа, направился к своему столу. Положил на стол телеграмму, снова перечитал ее и начал писать:

«Часто слышишь: «деньги, выброшенные на ветер» после того, как вложил половину своих сбережений в железную дорогу, которая взбирается на гору, но далее не ведет никуда или, когда вложил деньги в компанию укладчиков улиц, чей президент не удосужился подумать о том, как позолотить ручку местного сэра, или, когда одолжил эти деньги своему шурину, думая, что на этот раз все будет хорошо, хотя ни разу до этого хорошего от него не дожидался. «Выбрось деньги на ветер, и они вернутся к тебе сторицей».

Именно это они говорят вам, и эти слова могут оказаться правдой разве только, когда рак на горе свистнет. Все же остальное время они покапают себе железнодорожные вагоны – о Боже, да что вагоны? – сами железные дороги, а также яхты, охотничьи домики где-нибудь в Шотландии и конгрессменов, которые будут стрелять из этих охотничьих домиков – и все это они будут делать на деньги, выброшенные вами на ветер!

И это, как оказывается, именно та самая теория, которую выбрал Джеймс Г. Блейн для обоснования текущей войны – никакая другая теория не оказалась для него хороша. И ведь он не только решил выбросить деньги на ветер, он еще решил выбросить на ветер жизни тысяч хороших людей. Трупы громоздятся на трупы, прибавляется на улицах калек на костылях, с крюками вместо руки или ослепших от ранений, но вы не волнуйтесь – зато мы отбили еще одну милю земли в Кентукки или что-то вроде этого, и не потеряли при этом еще сорок или пятьдесят миль земли в Нью-Мексико, да к тому же получили при этом лежащий в руинах город Вашингтон, а поэтому победа уже совсем недалеко – буквально за углом»…

Он почесал подбородок, перечитывая написанное.

- Не заставит ли их это снова обвинить меня в шпионаже в пользу Конфедерации? – Пробормотал он и снова перечитал свою статью.

- Ну, и черт с ним! Ведь все это правда!

Он обмакнул перо в чернильнице и продолжил писать.

ГЛАВА 11

Авраам Линкольн наблюдал за солдатами, занятыми строительством виселицы у стен Форта-Дуглас. Этот подход генерала Поупа вскоре должен будет показать либо свою успешность, либо провальность – в зависимости от того, как будут развиваться события, ибо Линкольн был не единственным человеком, который наблюдал за этими упражнениями в плотницком деле. Далеко не единственным: возводимая конструкция была видна в Солт-Лейк-Сити практически отовсюду, а те из представителей Церкви святых последних дней, которые не могли видеть ее, слышали о ней.

За Линкольном, наблюдавшим за работой снявших с себя кителя военнослужащих, присматривал охранник в синем мундире. Бывший президент полагал, что, стремясь попасть в армию, парнишка соврал о своем настоящем возрасте. Он даже пытался отрастить усы, но белесый пушок на верхней губе – это все, чем он мог на данный момент гордиться. Малый не сводил с Линкольна глаз. Как будто следил за девятиочковым оленем, и это сходство еще более усиливалось заряженным «спрингфилдом» в его руках. Указательный палец солдата всегда находился рядом со спусковым крючком.

- Вам нужно быть поосторожней с этим, - мягко проговорил линкольн. – Просто чтобы не случалось такого, о чем мы оба впоследствии пожалеем.

- О нет, мистер Линкольн, - покачал в ответ головой охранник. – Я не пожалею об этом ни на секунду. – И одарил бывшего президента широкой, ослепительной и безжалостной улыбкой, в которой сквозило безумие. – Поэтому именно вам лучше быть поосторожней.

- Поверьте мне, я буду осторожен, - проговорил Линкольн.

«Застреленный при попытке к бегству» - сколько убийств пряталось под этой короткой формулировкой? Линкольн этого не знал и вовсе не желал пополнить этот мрачный список.

Полдюжины люков на виселице, полдюжины петель (хотя веревки еще не повесили), полдюжины лидеров мормонов, которые за один заход «станцуют в воздухе», хотя их тоже еще не повесили. Линкольн знал, что Джон Поуп хотел бы повесить и его, и будь его воля, то вскоре он бы отправился вверх по ступеням, ведущим на эшафот вместе с Орсоном Праттом, Джорджем Кэнноном и остальными из высокопоставленных мормонов, которых удалось отловить армии США. Если бы в Белом Доме находился демократ, то он вполне бы мог позволить Поупу повесить его.

Хотя, с другой стороны, имея демократа в Белом Доме, Соединенные Штаты, без сомнения, тихо бы примирились с приобретением Конфедеративными Штатами Чихуахуа и Соноры, у мормонов бы не появилось повода показать свою нелояльность правительству, которое так не любило их. Соединенные Штаты должны были бы сопротивляться расширению рабовладельческой сферы влияния, и должны были начать сопротивляться уже давным-давно – Линкольн улыбнулся, но улыбка получилась кривоватая – и Соединенные Штаты могли бы достичь в этом успеха.

Один из солдат на дощатом эшафоте в это время как раз проверял работу люка. Люк открываться не желал никак.

- Черти б его разодрали! – Раздраженно высказался он, как и любой другой работник, когда у него что-то не получалось.

Он крикнул другому солдату:

- Эй Джек, подержи меня, хорошо? Нужно выровнять эту падлу.

Да, для него это была просто работа, и если солдат думал о том, каким образом потом эту его работу будут использовать, то по нему определить этого было нельзя.

Линкольн повернулся к виселице спиной и медленно зашагал обратно к форту. Охранник последовал за ним по пятам, все так же держа указательный палец недалеко от спускового крючка.

- Сынок, я не собираюсь бежать, - обратился к нему Линкольн. – Мне семьдесят два года. Единственный случай, когда я смогу двигаться быстрее тебя – это если кто-то сбросит меня с вон того утеса. – Он указал пальцем на северо-восток – на коричневые, испеченные солнцем горы Уосач.

- Было бы неплохо, - отозвался охранник, обнажив в улыбке зубы. Линкольн замолк.

По плацу форта с важным видом расхаживал полковник Джордж Кастер. Увидев Линкольна, полковник нахмурился и быстрым шагом направился к нему. Было несколько мгновений, когда линкольн думал, что офицер столкнется с ним на всем ходу, но по тому, в чем он уже имел возможность убедиться, Кастер всю свою жизнь во всем предпочитал лишь максимальную скорость. Подобный стиль казался Линкольну работой на износ, но кавалеристу было наплевать на его мнение.

Кастер хотел сойтись с ним грудь грудью, но для этого ему явно не хватало роста. Поэтому он вынужден был довольствоваться тем, что сошелся с Линкольном грудь к животу, при этом яростно заглядывая в лицо бывшему президенту, как он делал уже не раз.

- Будь моя воля, - прорычал он, - на вас бы тоже одели «пеньковый галстук».

- Сердечно благодарю вас, полковник, за вотум доверия, - ответствовал Ллинкольн.

Ирония была Кастеру, что слону булавка – недостаточно значительным уколом для того, чтобы он ее заметил – и поэтому он пропустил ее мимо ушей.

- Вы, мерзкий республиканец-негролюб. Да вас должны были повесить сразу после того, как вы проиграли прошлую войну, а потом они должны были повесить вас за коммунаров, а сейчас они должны повесить вас как предателя. Вам повезло больше, чем вы того заслуживаете, вы знаете это?

- Я приношу удачу всем людям, которые любят меня и восхищаются мною – это очевидно, - ответил Линкольн.

И снова полковник пропустил иронию мимо ушей. Он сделал паузу, чтобы пнуть пыль и обсыпать ей ботинки Линкольна – еще одна из его малоприятных привычек, - а затем упер указующий перст в направлении резиденции генерала Поупа. – Военный губернатор желает видеть вас. Вы можете сейчас же проследовать к нему.

- Так и сделаю, - достаточно дружелюбным тоном проговорил Линкольн, но видя, что полковник не сходит с места, добавил, - имеется в виду, как только вы освободите мне дорогу.

Командир 5-го кавалерийсого полка прорычал и отошел в сторону.

Как только Линкольн неторопливым шагом направился по направлению к резиденции Поупа, со стороны укрепления показался молоденький лейтенант – тот самый, который арестовывал его в доме Гейба Гамильтона – заметил его и практически перешел на бег.

- Мистер Линкольн! А я вас везде ищу. Генерал Поуп…

- Желает пригласить меня на чай, - проговорил Линкольн, видя, как лицо лейтенанта приобретает изумленное выражение. – Да, так меня проинформировали.

Подавив в себе желание потрепать юношу по макушке, Линкольн последовал за ним в манящую тень.

Генерал Джон Поуп оторвал взгляд от листка бумаги, чтением которого был занят.

- А, мистер Линкольн, - проговорил он, снимая очки и кладя их на стол рядом с собой. – Я хотел поговорить с вами.

- Так мне и сообщили, - ответил Линкольн, а мгновение спустя повторил. – Так мне и сообщили.

Поупу данная фраза ничего не сказала. Он смог бы ее оценить лишь, видя, как к Линкольну поочередно подходили Кастер и молоденький лейтенант. Бывший президент сделал движение к стулу, подождал короткого кивка со стороны Поупа и только после этого сел.

Военный губернатор Территории Юта окинул его пристальным взглядом. Возможно, от такого его взгляда его подчиненные уже начинали дрожать, но поскольку Линкольн уже знал мнение Поупа о своей персоне и уже был в его руках, от этого взгляда было мало проку. Возможно, чувствуя это, Поуп добавил в свой голос угрожающие нотки:

- Вы знаете, что случилось бы с вами, если бы вашу судьбу решал я.

- Да, мне уже один или два раза намекнули об этом, генерал, - проговорил Линкольн.

- Президент Блейн запретил мне, и вы знаете об этом. По моему мнению, это чертовски плохо, но я не предатель и подчиняюсь законным приказам своих начальников.

Поуп снова попытался пронзить собеседника своим взглядом, но попытка на этот раз продлилась недолго.

- Вариант чуть похуже, на мой взгляд, - это одеть вас в полосатую робу заключенного и отправить вас весь остаток вашей жизни долбить вместо рельс камень в карьере.

- В моем нынешнем состоянии, сомневаюсь, что гравийный бизнес сможет извлечь столь много пользы от моего труда, как вы надеетесь, - ответил Линкольн, но Поуп продолжал свои словоизлияния, как будто и не слышал сказанного.

- Президент запрещает мне и это. По его мнению, никто из тех, кто занимал до него Овальный кабинет, не заслуживает такого бесчестья – вне зависимости от того, насколько он заслуживает такого бесчестья, если вы понимаете, о чем я.

- О да, генерал. Вы выражаетесь предельно ясно, уверяю вас.

- За что я благодарю вас. Я всего лишь бедный солдат, непривычный к изысканным оборотам речи. – Поуп был напыщенным глупцом, склонным к хвастовству, но он сам так не полагал, оставаясь слепым в отношении самого себя, как он был слеп относительно намерений Стоунволла Джексона во время Войны за Отделение.

- Если вы не можете повесить меня, если вы также не можете отправить меня на остаток моей жизни на каторжные работы, то что тогда вы предлагаете со мной делать? – Спросил Линкольн.

Поуп теперь не казался уже таким довольным, как ранее.

- Мне был дан приказ, мистер Линкольн, который – еще раз прямо и откровенно говорю вам, – по моему мнению, не более, чем еще одна пригоршня совиного помета. Но я солдат, и я подчиняюсь приказам вне зависимости от моих личных чувств.

- Уверен, что такой подход достоин всяческого одобрения, - проговорил Линкольн. – И что же это за приказ?

- Выпроводить вас за пределы Территории Юта, - в голосе Поупа действительно прозвучало отвращение. – Посадить вас на поезд, помахать вам ручкой и больше никогда с вами не встречаться. Чтобы быть полностью уверенным, что вы более не сможете вмешиваться в наши дела здесь.

На такое Линкольн даже не мог и надеяться! И он приложил все усилия, чтобы скрыть свою радость.

- Ну, если так, генерал, то я направлялся в Сан-Франциско, когда события здесь приобрели столь несчастливый характер. Там мне придется взять на себя новые обязательства, ведь я провел столько времени в заключении, но…

- Нет, - прервал его Поуп. – вы не поедете в Сан-Франциско. Вы также не сможете поехать ни в Денвер, ни в Чикаго, ни в Сент-Луис, ни в Бостон, ни в Нью-Йорк. В этом президент Блейн действительно показал хоть сколько малую толику смысла.

- Тогда куда же мне ехать? – Вопросил Линкольн.

- У вас есть выбор. Вы можете поехать на юг – в Флагстафф, Территория Юта, либо на север, в Покателло, что в Территории Айдахо, и далее на север. На все время войны ваши передвижения ограничены территориями к югу или северу от Территории Юта. Мне также поручено довести до вашего сведения, что любая попытка нарушить эти ограничения приведет при вашем повторном задержании к наказанию гораздо более суровому, чем эта внутренняя ссылка.

- Понимаю, - сдержанно ответил Линкольн, кивнув головой. – Я могу ехать куда мне заблагорассудится при условии, если я поеду в место, где практически никто не живет.

- Именно так! – Поуп был примерно так же глух к иронии, как и Кастер.

- Но если вы хотите заткнуть мне рот, то почему просто не оставить меня в заключении здесь, в Юте? – Спросил Линкольн.

- Содержание вас под стражей беспокоит нынешнюю администрацию, ведь вы – единственный, кроме нынешнего, президент-республиканец, - ответил генерал Поуп. – А если вас оставить на свободе здесь, в Юте, то тогда это начнет беспокоить уже меня. Вы уже и так совершенно отчетливо доказали, что вам нельзя доверять, а по мне будет лучше лишить вас удовольствия совать свой нос не в свои дела.

- Генерал, ничто из того, что произошло в Юте с тех пор, когда началась война, не доставляло мне удовольствия, - ответил на это Линкольн. – Ни деяния предводителей мормонов, ни действия, предпринятые армией США с тех пор, когда она снова взяла эту Территорию под свой контроль.

- Если вы ставите знак равенства между мормонами и армией США, то мы поступим совершенно правильно, избавившись от вашего присутствия, - заявил Поуп. – Если бы Джон Тейлор и его присные просто оставались добрыми гражданами, ничто из того, что мы были вынуждены сделать, не было бы необходимо.

Если выразиться так, то в словах генерала была правда. Но Линкольн слушал достаточно Тейлора и других мормонов, чтобы знать, что любую попытку упразднить институт полигамии они рассматривали преследованием веры, которой они так дорожили, и, насколько он мог судить, они тоже были правы. Но разве это имело хоть какое-нибудь значение? Для кого бы то ни было, кто принимал точку зрения подавляющего большинства американцев на полигамию, это вообще не имело никакого значения.

Поуп тем временем продолжал:

- Время умиротворения мятежников уже в прошлом. Мы пытались убедить их подчиниться и не преуспели. А раз не преуспели, то самое время привести их к подчинению силой. Но - так или иначе – мы добьемся подчинения.

- Чего вы добьетесь – так это ненависти, - ответил Линкольн.

- Меня это ничуть не беспокоит, - Поуп щелкнул пальцами, – даже если каждый мормон встает утром и ложится в постель вечером, подчиняясь моим приказам все время между молитвами, в которых желает, чтобы я вечно жарился в аду, то пусть себе молится – главное, чтобы подчинялся. Когда вы ведете переговоры с Тейлором, а после того, как завершили эти переговоры, никому о них не рассказываете, вы внушаете этим несчастным, невежественным людям, что у них тоже есть надежда успешно противиться мне. А вот этого я никак не могу потерпеть, и именно поэтому я высылаю вас с этой Территории.

Линкольн вздохнул. Если целенаправленная жестокость могла поставить мормонов на колени, то Поуп был как раз подходящим для такой задачи человеком, а Кастер – чтобы быть здесь его правой рукой. Вопрос, конечно, состоял в том, могла ли такая жестокость помочь достичь поставленной цели. Линкольн сомневался. А что касается Джона Поупа, то если тот когда-то и имел какие-то сомнения, то они явно были удалены у него в раннем детстве хирургическим путем.

- Я бы, конечно, предпочел отправить вас с этой Территории прямиком на небеса, - заметил Поуп, - но, к сожалению, президент Блейн не дал мне такой возможности. Фактически, он дал возможность выбора вам, и это больше, чем вы того заслуживаете. Ну что, мистер Линкольн, север или юг?

Линкольн задумался над тем, не дало ли бы его обещание устроить мирную сдачу Джона Тейлора возможности для него остаться здесь и поработать над тем, чтобы не допустить ту трагедию, которая, как он видел, приближалась с каждым днем. И если бы он увидел хоть малейшую надежду на то, что такое обещание выполнимо, он бы так и поступил. Но он не думал, что глава мормонов сдастся. И даже если бы он полагал, что Тейлор может пойти на такой шаг, он не думал, что генерал Поуп позволит ему совершить такую попытку. И он также не думал, что если Тейлор вдруг все-таки сдастся, то Поуп поступит с ним как-то иначе, а не просто повесит его.

- Север или юг? – Повторил военный губернатор. – Это весь выбор, который у вас имеется.

Он был прав, и осознание его правоты опечалило Линкольна в такой степени, как никогда с того самого часа, когда он был вынужден признать независимость Конфедеративных Штатов Америки.

- Север, - проговорил он.

Поуп хлопнул в ладоши.

- И я выигрываю монету в десять долларов у полковника Кастера, ибо столько он поставил на то, что вы выберете юг. Но это лишь мелочь. Во время Войны за Отделение вы отправили меня в изгнание в Миннесоту воевать с краснокожими, а потом все равно проиграли войну. Теперь у меня появилась возможность отплатить вам той же монетой, и если вы думаете, что мне это не доставляет никакого удовольствия, то вы заблуждаетесь.

- Надеюсь, что здесь вы не проиграете свою войну, - заметил Линкольн.

Находясь в руках Поупа, он не рассчитывал на то, что последнее слово останется за ним.

- Здесь нет никакой войны, - резким тоном проговорил военный губернатор. – Здесь не будет никакой войны. И ваш отъезд делает такой исход наиболее вероятным. Вы уезжаете завтра.

Генерал Орландо Уилкокс изучал карту Луисвилла.

- Поделитесь своими соображениями, полковник Шлиффен, - проговорил он. Только будьте откровенны. Может быть, мне стоило предпринять фланговый маневр вместо фронтального наступления?

Если быть откровенным, то мнение Альфреда фон Шлиффена о генерале Уилкоксе состояло в том, что тот мог бы стать великолепным деревенским мясником, но абсолютно не подходил должности командующего не то, что такой большой армией, но даже самой незначительной армией. Однако, он не думал, что Уилкокс сможет оценить такую его откровенность, а поэтому ответил по-другому:

- Возможно, вам бы следовало предпринять здесь отвлекающую атаку для того, чтобы сковать неприятеля, а большие силы бросить с фланга, чтобы разбить его.

- Именно это я и собираюсь теперь сделать, - проговорил командующий Армией Огайо. – Ко мне идут подкрепления: президент Блейн бросает ресурсы всей нации на эту битву, и вместо того, чтобы послать их прямиком в Луисвилл, я предлагаю вторгнуться в Кентукки с другого плацдарма дальше на востоке, откуда я могу взять оборонительные сооружения конфедератов во фланг. Что вы думаете по этому поводу?

И снова фон Шлиффен не мог ответить прямо, как хотел бы.

- То, что могло в начале кампании быть сделано и то, что может сейчас быть сделано – разные весчи, - проговорил он.

- О, несомненно, несомненно, - ответил Уилкокс. – Но теперь-то мы, слава Богу, по-настоящему сковали мятежников внутри Луисвилла. Они не смогут быстро перебросить силы, чтобы ответить на такой наш шаг.

Некоторая доля правды в этих словах присутствовала. Но насколько она была велика? Шлиффен вынужден был признаться самому себе, что он не знает ответа на этот вопрос. Он не думал, что мир до сих пор видел битву таких масштабов, как эта. Города брались в осаду – да, но на протяжении всей предшествующей истории – разве велись осадные бои в самом сердце города? А именно это сейчас и происходило в Луисвилле.

Когда же он вслух заметил об этом, Уилкокс покачал головой.

- Именно так все и произошло, - согласился он. – Вопрос лишь в том, кто мы: осаждающие или осажденные?

- И то, и другое одновременно, - ответил Шлиффен. – Каждый из вас думает, что может отбросить противника назад, и поэтому вы идете вперед, а затем – шталкиваетесь, и никто из вас уже не может идти ни вперед, ни отступить назад, как бы вы этого ни желали. Вы когда-нибудь видели, как бьются рогами и сцепляются друг с другом бараны?

- О, да! – Ответил Уилкокс. – И именно поэтому я намерен предпринять этот фланговый маневр. Баран, которому удалось боднуть другого под ребра еще до того, как второй самец подготовится к бою, сможет покрыть множество овец.

- До того, как тот подготовится к бою? Да, в этом вы имеете правильность… правы, - успел поправиться Шлиффен, но на лице его ясно отразилось злость на самого себя за свой несовершенный английский. Любое несовершенство злило его.

- Но если второй баран уже бьется, его застать врасплох трудно будет.

- Я даже не знаю, застанет ли конфедератов врасплох наш фланговый маневр, - признался Уилкокс, - но готов спорить, что, так или иначе, они будут настолько серьезно биты, что не смогут предпринять ничего другого, кроме позорного бегства.

- Вы ставите на кон большую ставку, - заметил Шлиффен вместо того, чтобы прямо спросить у Уилкокса, где то запрятал свои мозги.

- Наше дело правое, Господь нам поможет, - ответил генерал. – Я молился, принимая это решение, и я уверен, что оно – самое лучшее из того, что я могу сделать.

- Молитва -это хорошо, - с этим Шлиффен был готов всем сердцем согласиться, - подготовка – тоже хорошо. Если вы не подготовитесь, то в молитве вы просите Бога совершить чудо. Бог совершает чудеса, когда это устраивает Его, но подобное Его нечасто устраивает.

- Да, верно, - отозвался Уилкокс. – Если бы чудеса были обыденным делом, то они не были бы чудесами.

Шлиффен ожидал, что тот извлечет нужный урок из сказанного. Уилкокс действительно извлек – по крайней мере, какую-то часть урока.

- Мы высадим этих людей в Кентукки и бросим их на неприятеля со всей возможной оперативностью.

Шлиффен поначалу подумал, что слово «оперативность» близко по значению к слову «операция», и сначала ему понадобилось выяснить точное значение слова, в чем Уилкокс помог ему с терпением и тактом. Германский военный атташе восхищался Орландо Уилкоксом как образцом добродетельного христианина и сожалел, что его мнение об Орландо Уилкоксе как командующем не настолько же высоко. Да, у этого человека храбрости было в достатке, он также мог вдохновить своих подчиненных. Все это были составные части генеральского искусства, но в современной войне этих умений было недостаточно.

- В Германии, - проговорил Шлиффен, - мы совершили бы гораздо более тщательное планирование прежде, чем битву начать. Мы бы рассмотрели варианты, которые у нас есть. Если бы во время боя в Луисвилле случилось то или это, мы бы знали, что нам нужно сделать то или это. И мы бы так и поступили. И нам бы не приходи… пришлось бы решать на месте, как именно нам поступить.

Уилкокс уставился на него широко открытыми глазами.

- У нас в Соединенных Штатах не существует ничего подобного.

- Я знаю, что в вашей стране такого нет, - с нотками сочувствия в голосе проговорил Шлиффен – точно с таким же сочувствием в голосе он бы согласился и с турком по поводу нехватки железных дорог в османской Империи. – У вас в вашей стране нет понимания генерального штаба.

- В Военном Департаменте Генерал Розенкранс имеет свой штаб, - ответил Уилкокс, покачав головой, - у меня здесь тоже есть свой штаб, и немаленький.

- Да, я знаю, - ответил Шлиффен. – Но это не тот штаб, который я в виду имею. Ваш штаб – это, когда вы решаете то или это сделать, передает ваши приказы командирам корпусов и дивизий. А те в ответ передают вам вести о проблемах, которые у этих людей с выполнением приказов возникают.

- Да, - подтвердил Уилкокс. – А что же еще они должны делать, Бога ради? Помимо еще квартирмейстерских забот, я имею в виду.

- Штаб Военного департамента в мирное время должен был разработкой планов заниматься о том, как вы будете воевать, когда настанет время воевать.

Шлиффену припомнилось непонимание, каким встретил Розенкранс мысль о заранее подготовленных планах, которые следует привести в исполнение в случае войны, и о том, насколько он был удивлен и разочарован тем, что у генерала, командующего армией США, таковых готовых планов попросту не было.

- Ваш штаб здесь должен то же самое делать – только в меньших масштабах.

Сейчас Шлиффен просто пытался объяснить Уилкоксу, что не следовало под влиянием момента принимать решение о фланговом маневре под Луисвиллом и только затем начинать разрабатывать планы для такого маневра. Это должна была быть всего лишь одна из возможностей среди других таких же возможностей – возможность, так же тщательно проанализированная, как и все остальные (в общем, нуль, равный нулю – но Шлиффен имел в виду вовсе не это). Если и когда наступит время использовать такую возможность, все заранее будет готово: железнодорожный транспорт, люди, артиллерия, тыловое обеспечение – много еще чего – и все это будет доставлено в нужное время в нужное место. В Армии же Огайо все это заменяла сплошная импровизация. Какая-то часть этой импровизации была вдохновенной, и все это было очень по-американски, но вдохновенным было не все, далеко не все.

Все эти мысли пронеслись в его мозгу намного быстрее, чем он смог бы выразить их по-английски.

- Нет, у нас здесь нет ничего подобного, - с нотками удивления в голосе произнес генерал Уилкокс, в достаточной мере впечатленный тем, что удалось сформулировать Шлиффену. – вы, немцы, действительно занимаетесь подобными вещами? Планируете все заблаговременно, я имею в виду?

- Aber naturlich, - ответил Шлиффен, а затем перешел на английский. – Конечно!

- Наверное, тогда мы должны кое-чему поучиться у вас, - сказал Уилкокс, а затем спустя мгновение добавил, - У конфедератов тоже ничего подобного нет.

- Я в это верю, да, - ответил Шлиффен. – Они тоже… как это вы говорите по-ангглийски?.. – Решают все на ходу.

- Именно так мы и говорим, - подтвердил Уилкокс. – Я также хочу сказать вот еще что: я собираюсь отослать парочку телеграмм в Филадельфию6 одну - генералу Розенкрансу, а другую – президенту Блейну. Кажется, США должны знать больше о том, о чем вы говорите.

- Французы уже приняли этот метод на вооружение, - проговорил Шлиффен голосом, в котором прозвучало мало удовольствия. – А они есть наши соседи. И они видели, что нам это делать позволяет. Вы не есть наши соседи, но у вас есть соседи на севере и юге, которые сильны, и с которыми вы воюете, как мы воюем с соседями на западе, востоке и юге. Это может помочь вам в нечто лучшее развиться.

- Если это позволит нам побеждать в войнах, как побеждали в войнах вы, германцы, то я даже не знаю, что может быть лучше! – Ответил на это Уилкокс.

Неожиданно он стал выглядеть так, как и должен был: измученным человеком, уже не таким молодым, как некогда, на которого было взвалено задание, которое, как даже он сам, должно быть, чувствовал, ему не по зубам.

- Да, давненько мы уже не выигрывали настоящей войны, - тоном, в котором сквозила смутная тревога, проговорил генерал. – Индейцы не считаются – рано или поздно они кончаются. Но после мексиканцев мы больше никому не устраивали трепку, а поражение в Войне за Отделение повергло нас в уныние на долгие годы.

- В это я верю. Мы в Пруссии были опечалены, когда проиграли Наполеону, но мы поднялись и вскоре снова стали сильными, - ответил Шлиффен, не забыв также и о великодушном жесте в сторону генерала, - Соединенные Штаты также могут сделать это.

- Каждую ночь, преклонив колени, я молю Господа об этом, - сказал Уилкокс. – Я – ничто. Моя страна для меня – все.

- Вы есть хороший человек, генерал. Именно так зольдат должен думать.

Шлиффен повернулся к выходу.

- Благодарю вас за то, что уделили мне ваше время. Я знаю, что у вас много дел.

Уилкокс отрешенно кивнул, снова устремив свой взгляд на карту. Как бы сам по себе, его палец прочертил по карте фланговый маневр, который он собирался предпринять. Генерал вздохнул и ухватил себя за бороду.

Как только Шлиффен вышел из командной палатки, конфедератская артиллерия начала обстрел понтонных мостов, которые саперы армии США перебросили через Огайо. Время от времени пушкам Юга удавалось на некоторое время то тут, то там проделать бреши в мостах, но армейские саперы США быстро и сноровисто проводили ремонт. «Снова импровизация», - подумал Шлиффен.

Над Луисвиллом плотным покрывалом висел дым – теперь он уже не рассеивался. Дымы также поднимались и с этой стороны реки – со стороны доков в Индиане - конфедератские артиллеристы никогда не оставляли их без своего внимания. В одном Орландо Уилкокс был несомненно прав: если продолжать все так, как было, то бои вдоль этой линии могли продолжаться все лето и вряд ли могли привести к серьезному продвижению вперед.

Шлиффен повернулся и посмотрел на север и восток. Он увидел в том направлении клубы дымов паровозов, которые нескончаемой чередой подвозили подкрепления только затем, чтобы тотчас бросить их в пекло сражения, словно детей в давние часы, которых приносили в жертву Молоху.

Может быть, Уилкокс в конце концов был прав? Все, что он ни предпринимал, не работало. Само по себе, напрашивалось другое решение, которое могло бы переломить ситуацию. В германской армии он бы положил перед собой на стол целый список таких решений, а вместе с ним – список всего, что потребовалось бы для того, чтобы воплотить в жизнь любое из них. Здесь же он должен был думать о них в одиночку, а затем определять все то, что для них требовалось. «Бедняга», - подумал Шлиффен.

Если Соединенные Штаты действительно попытаются предпринять фланговую атаку, смогут ли они скрыть приготовления до тех пор, пока не начнут ее? Шлиффен сомневался и тому было две причины. Одна заключалась в том, что он сомневался в способности Соединенных Штатом в целом держать что-либо в тайне. Храбрость? Да. Растущая индустриальная мощь? Да. Дисциплина? Нет.

Но даже с дисциплиной сохранять тайну было непросто. Когда Пруссия пятнадцать лет тому назад воевала с австрийцами, каждая из сторон с легкостью засылала в другую своих шпионов. А почему нет – обе говорили на одном и том же языке – разве что с небольшими диалектными различиями. Та же ситуация присутствовала из здесь. Конфедераты с легкостью могли переправлять своих людей в Индиану, чтобы те наблюдали за приготовлениями в тылу неприятеля.

Конечно же, и генерал Уилкокс и его помощники также легко могли посылать своих шпионов в Кентукки, чтобы те следили за передвижениями конфедератских войск, и для других подобных целей. И если Уилкокс этим занимался, то Шлиффен не имел никакого тому подтверждения. И знает ли командующий Армией Огайо о том, готовит ли его противник полевые укрепления, которые дадут возможность его солдатам устоять против натиска, которые он замышляет?

Шлиффена подмывало вернуться назад и спросить генерала Уилкокса, что он об этом знает. Карта, над которой корпел Уилкокс, не имела никаких пометок о конфедератских полевых укреплениях к востоку от Луисвилла. Означало ли это, что их там не было, или это означало всего лишь, что Уилкокс о них ничего не знал?

Однако, сделав шаг в сторону палатки Уилкокса, Шлиффен снова развернулся к ней спиной. Он был здесь нейтралом. Его обязанностью было наблюдать, анализировать ход боевых действий между США и КША и рапортовать о результатах своих наблюдений, а не вовлекать себя в рекомые боевые действия.

Пожав плечам, он направился к собственной палатке составлять рапорт о том, что сказал ему генерал Уилкокс. Все равно – даже если бы он обратился со своими предложениями к Уилкоксу, тот вряд ли смог бы его понять.

Полковник Джордж Кастер медленно прошелся вдоль шеренги своих солдат, выстроенных перед стенами Форта-Дуглас. Он натянул на свое лицо суровое выражение, что делал всегда во время проведения смотров. «Ничего не утаится от моих глаз», - говорил его нахмуренный взгляд. – «Вам лучше всего иметь все в полном порядке, а если – нет, то вы за это заплатите».

В определенной степени, это был блеф - Кастер это осознавал. Солдаты еще со времен Юлия Цезаря всегда находили способы обмануть тех, кто их проверял. Иногда, правда, они начинали нервничать, когда тяжелый взгляд командира падал на них, и вот тогда они выдавали себя с ног до головы, и командир мог обнаружить то, что иначе бы просто пропустил.

Что же касается этого смотра, то в глубине души полковник сомневался, что сможет обнаружить хоть какие-то недостатки. С одной стороны, он не был вполне уверен в том, что в их форме и выправке считать необычным. А во-вторых, он не мог долго сохранять на своем лице выражение строгости.

Пройдя примерно три четверти пути вдоль строя, он сдался и позволил улыбке заиграть у себя на лице.

- Ладно, ребята, - сказало он, - полагаю, вы сможете показать мормонам ад и преисподнюю, если кто-то из них сунется за линию. Что скажете?

- Так точно, сэр! – Хором гаркнули солдаты, одетые в мундиры с красными кантами.

- И если вам придется открыть по ним огонь, думаю, что они умрут со смехом на устах.

- Сим объявляю, - провозгласил Кастер, - что вы имеете самые смешные во всей истории войн оружейные устройства. Я видел их в действии, и они все равно выглядят смешно!? Что вы на это скажете?

- Так точно, сэр! – Снова хором проорали расчеты «гатлингов».

Теперь в подчинении Кастера было уже восемь «гатлингов», бронзовые казенники которых были вычищены до золотого блеска.

- Вы знаете, как называет ваши игрушки генерал Поуп? – Спросил он обслугу орудий.

- Никак нет, сэр! – Ответили они в унисон.

- Кофемолками, - сообщил им Кастер, и их лица также засветились широкими улыбками.

Да, большие магазины, установленные на этих отполированных до блеска казенниках, и вращающиеся рукоятки в задней их части действительно придавали орудиям сходство с устройствами для помола кофейных зерен. Правда, эти штуковины могли перемолоть и кое-что другое. Когда же смешки утихли, Кастер обратился к солдатам:

- И если мормоны действительно доставят нам неприятности, то мы должны будем привести эти штучки в готовность в считанные секунды, это понятно?

- Так точно, сэр! – Ответили солдаты в мундирах артиллеристов.

Несколько человек при этом покосились на виселицы, расположенные чуть поодаль. Взгляд Кастера тоже скользнул в том направлении. Плотницкие работы там были уже завершены, и над каждым люком уже висела петля. Веревки качались под ветерком, налетавшим с Большого соленого озера. Уже совсем скоро на этих веревках закачаются тела с мешками на головах.

- Предатели, - пробормотал Кастер. – Именно это они и заслуживают. Какая жалость, что мы не можем проделать то же самое и с Честным Эйбом.

Он возвысил голос:

- Если мормоны взбунтуются, когда мы повесим дьяволов, что пытались шантажировать Соединенные Штаты, сможем ли мы исполнить свой долг, даже если он будет неприятен?

- Так точно, сэр! – ответили расчеты «гатлингов».

Улыбка Кастера стала еще шире. Если среди солдат он найдет хоть одного, кто сочувствует мормонам, то для него это будет сюрприз.

- Помните, ребята, - сказал он, - если нам придется стрелять в них, в результате получится необычайно большое количество вдов.

Теперь расчеты «гатлингов» захохотали в полный голос, несколько солдат даже захлопали в ладоши, выражая восхищение шуткой.

Что касается Кастера, то он всегда считал мормонов нелепой шуткой, сыгранной над Америкой, и что бы ни случилось с ними, они все равно были обречены. Он снова оглядел ряд «гатлингов».

Что касалось их, то это оружие оказалось шуткой совсем иного рода. Два «Гатлинга» оказались полезны против кайова и конфедератов. Сейчас их было восемь, и такое количество казалось ему уже чрезмерным.

Из ворот Форта-Дуглас появился майор Том Кастер, который, не торопясь, прогулочным шагом, подошел к брату. Мнения их обоих в отношении к новому оружию совпадали.

- Предположим, мы действительно получим шанс отправиться воевать с мятежниками, Оти, - полушепотом проговорил Том. – Что, во имя всего святого, мы будем делать с этими неповоротливыми штуковинами?

- Если честно, не знаю, - признался Кастер, произнеся эти слова также полушепотом, уголком рта.

Он немного отошел в сторону от «гатлингов», чтобы они с Томом могли побеседовать в чуть более свободной обстановке.

- Все, что я могу придумать – это то, как мы использовали их против кайова: найти для них хорошую позицию и дать неприятелю возможность расшибить о них свой лоб.

- Полагаю, что так, - согласился Том. Как и его брат, он повел бы своих солдат на полном скаку против любого врага. И, как его брат, он полагал, что в этом состоит долг каждого офицера.

- Надеюсь только, что у нас появится возможность испробовать такой вариант либо двинуться на мятежников без всяких там «гатлингов», - проговорил Кастер. – Если честно, то я бы предпочел именно последний вариант. Что нам дадут эти восемь штуковин? Да ровным счетом ничего, насколько я понимаю. Зато они замедлят наше продвижение сразу, как только мы отдалимся от железной дороги.

- Две из них не слишком замедляли нас, - возразил Том.

- Это правда, но имея теперь уже восемь таких штуковин, мы получаем возможность того, что что-то не заладится, преумноженные вчетверо. – Ответил Кастер, и его брату осталось только согласно кивнуть.

- Правда, в настоящее время, - продолжил он, - все думают, что эти штуки – чудо-оружие, и поэтому нам от них ни за что не избавиться. Как я полагаю, рано или поздно в Военном Департаменте, наконец, поймут, что вся затея с этим оружием – просто пшик.

- Наверное, ты прав, - снова согласился с ним брат.

- Конечно же, я прав, - проговорил с привычным для него апломбом Кастер.

Он вынул свои карманные часы, посмотрел на циферблат и присвистнул.

- Том, я опаздываю. Мне нужно срочно в город, - он показал по направлению к Солт-Лейк-Сити. – Распусти ребятишек и скажи им, какие они славные парни, хорошо? Потому что, если я не буду во время на месте или поблизости от него, то с меня шкуру спустят.

- Конечно! Я все сделаю, - ответил Том и поинтересовался, - но, что, ради всего святого, это за важность такая?

Кастер на мгновение приложил к губам палец.

- Нашлась тут одна золотая жилка, которую нужно исследовать, - прошептал он, придав своим словам мелодраматические нотки. – Если все обернется так, как я надеюсь – тогда мне не стоит слишком распространяться об этом.

Глаза Тома расширились.

- У тебя что – есть какие-то сведения о Джоне Тейлоре?

- Ничего говорить не буду, - ответил Кастер. – Я просто не могу. Но поверь, мне уже нужно идти.

- Ладно, Оти. Если тебе удастся сорвать такой куш, готов спорить, ты получишь звезды бригадного генерала на свои наплечные нашивки уже завтра.

- О, это было бы замечательно, ведь так? – Кастер хлопнул брата по плечу и поспешил по направлению к конюшне - конюхи уже должны были подготовить для него лошадь. И к его радости, так оно и оказалось.

Он запрыгнул в седло, дал лошади неторопливо вывезти его из Форта-Дуглас и только затем перевел ее на рысь. Том прекрасно справлялся с расчетами «гатлингов», и Кастер не особо беспокоился насчет того, что он справится и на сей раз. Том сам давно был сам готов принять команду над собственным полком, но не слишком стремился к этому, боясь более всего, что высокое звание не даст ему возможности снискать славу в самой гуще сражения.

Дорога в Солт-Лейк-Сити вела на юго-запад. Мормоны, которые встречались ему по пути, либо бормотали про себя проклятия в его сторону и бросали полные ненависти взгляды, либо делали вид, что его вовсе не существует. Он бы предпочел иметь дело с первыми: открытая ненависть была честна. Время от времени, правда, кто-то из прохожих при виде командира 5-го кавалерийского полка аплодировал ему или приветственно махал шляпой. Кастер всегда отвечал на такие приветствия, зная, что армии нужна поддержка гоев Юты в то время, как рассчитывать на какую-либо поддержку со стороны Церкви святых последнего дня не приходилось.

Ему действительно нравилось, как мормоны озеленили свои бульвары деревьями. В их тени жара переносилась намного лучше. Он проехал через ворота Игл-Гейт, как и в тот раз, когда он впервые въезжал в Солт-Лейк-Сити. Он оглядывался по сторонам, прилагая при этом все усилия, чтобы его беспокойство осталось при этом незамеченным. Он не хотел на своем пути сталкиваться ни с мормонами, ни с солдатами из гарнизона. Чем меньше людей знали о том, что его сюда привело, тем лучше для всех.

Убедившись, что никто не увязался вслед за ним, он свернул на узенькую улочку или, скорее, переулочек в нескольких кварталах от Темпл-сквера. Теперь уже вряд ли можно было назвать хоть с какой-либо уверенностью назвать срок завершения строительства Храма на упомянутой площади. «Наверное, не ранее, чем евреи отстроят свой в Иерусалиме», - глумливо подумал Кастер.

Он привязал своего скакуна перед плохо ухоженным домишкой из саманного кирпича, на облупившейся побелке которого над дверью красовались четыре выцветших буквы надписи «Кафе». Прежде, чем войти внутрь, он еще раз огляделся. Улица была пустынна – кроме него на ней не было ни души - ближайшие лавки и дома дремали в лучах послеполуденного солнца. Удовлетворенный данным обстоятельством, он вошел внутрь дома.

Внутреннее помещение было наполнено восхитительными запахами жареной свинины и свежеиспеченного хлеба. Однако, посетителей в зале не было. По-своему, конечно, это было плохо – это заведение явно заслуживало большего. С другой же стороны, для встречи, на которую так спешил Кастер, отсутствие посетителей было просто великолепным обстоятельством.

На звук открываемой двери из задней комнаты вышла хозяйка, рыжеволосая женщина, которой на вид было под тридцать лет, а ее живое лицо не оставляло никаких сомнений относительно ее ирландского происхождения. Подойдя к Кастеру, она спросила:

- Чем могу вам сегодня служить, сэр?

- Ах, Кэти, дорогая моя, а нет ли чего, чем мы могли послужить друг другу? – Ответил он, обняв ее.

В первый раз, когда он посетил это кафе, он пришел сюда не более, чем пообедать. И получил свой обед (прекрасный обед, надо сказать), а в нагрузку к нему – дружескую беседу с Кэти Фицджеральд. Желание пообщаться с ней, а также ее кухня снова привели его сюда, и на это раз он узнал, что Кэти вдова, которая выбивается из сил, чтобы хоть как-то свести концы с концами. В четвертый раз…

Их губы слились в поцелуе, руки сцепились на спинах, тела прилипли друг к другу. Кастер, шалея от ощущения силы, его переполняющей, подхватил ее на руки и понес в спальню. Она рассмеялась. В первый раз, когда это случилось, она помнится, завопила.

- Скорее, - проговорила она, когда Кастер положил ее на кровать.

Его даже не нужно было торопить. Насколько мог быстро, он освободился от кителя и рубашки, сапог и носков, брюк и кальсон. Он был достаточно расторопен, чтобы, покончив со своим разоблачением, помочь ей ослабить крепления на ее корсете и опустить его вниз через бедра. А после они снова, уже обнаженные, упали в постель.

Кастер уже давно не был образчиком высоких моральных устоев, имея мимолетные отношения с индианками, а иногда и с белыми женщинами. В присутствии Либби он лез из кожи вон, выдавая себя за образцового семьянина, но стоило им на какое-то время разлучиться, и он возвращался к своим похождениям, будучи при этом, правда, весьма осмотрительным, но нисколько при этом не беспокоясь о последствиях.

- Я люблю тебя, - выдохнула Кэти Фицджеральд ему в ухо.

Он же таких слов ей не говорил никогда. В своем роде, он был с ней честен. Однако, то, как его пальцы ласкали податливую плоть лона, практически не скрытую за пучком рыжих волос у нее между ног, вполне могло служить эквивалентом подобному признанию. Ее тихий стон лишь подтвердил, что она все так и воспринимала.

Она снова издала стон, когда он вошел в нее, и плотно зажмурила глаза, растворившись в мире собственных ощущений. Кастер гортанно рассмеялся - Либби вела себя в постели так же, но затем он перестал думать о Либби, как, впрочем, и обо всем остальном. Его бедра заработали все чаще и чаще, а Кэти под ним завыла, как пума. Ее пальцы впились ему в спину, оставляя глубокие царапины.

В самый последний момент он вышел из нее и разбрызгал свое семя на ее мягком, белом животе. Он гордился своим умением контролировать ситуацию в такие моменты, как гордился своим умением управляться с винтовкой на скаку.

- Грех это, - вяло прохныкала Кэти.

Она была доброй католичкой, но она также не хотела забеременеть. Уголок ее рта дернулся вверх.

- К тому же, это неприятно. Слазь с меня, мне нужно смыть с себя все это.

Именно это она и сделала с помощью тряпки, смоченной из кувшина, что стоял на прикроватной тумбочке.

Кастер натянул на себя мундир примерно так же быстро, как и разделся до того, после чего помог одеться Кэти.

- Мой брат думает, что я охочусь на Джона Тейлора, - сказал он, когда процедура одевания была закончена.

Эта идея казалась ему жутко смешной: его репутация беззаветной преданности делу казалась настолько эффективной маскировкой, как накладная борода и парик. В данном случае дела могли подождать – их всегда было невпроворот.

- Ну, когда тебя здесь нет, то этим тебе и следует заниматься, - серьезно ответила она. – Чем скорее он окажется на виселице с петлей на шее – тем лучше для этого края.

Кастер никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из гоев сказал хоть одно-единственное доброе слово в адрес президента мормонов.

- Ну, а сейчас мне нужно идти, - сказал ей он.

Он поцеловал ее, обнял и сделал вид, что не заметил слезы, прокатившейся по ее щеке. Он никогда не говорил ей, что женат – про крайней мере, прямо, но он также не притворялся, что он холостяк.

- Увидимся сразу, как только я смогу, - пообещал он.

- А что, если у меня будет посетитель? – Поинтересовалась она с озорной улыбкой на губах.

- О, я буду разочарован, - ответил он, и от этих его слов улыбка на ее лице приобрела совсем иной оттенок. Она обняла его еще – на этот раз крепко – и выпустила из объятий.

На обратном пути в Форт-Дуглас, никто не обращал на него особого внимания, а сам он насвистывал себе под нос «Гарри Оуэна»74 - с этой песенкой и умереть в бою не страшно . Но он пока не собирался погибать в бою – свой бой здесь он пока выиграл.

Его брат перехватил Кастера, как только он въехал в ворота форта – это было в привычке Тома.

- Ну что, получилось?

«Ага! Только не то, о чем ты думаешь!»

- Не так много, как мне бы хотелось, - ответил Кастер, напустив на свое лицо маску полнейшего разочарования.

- Они подлые мерзавцы, эти мормоны, - сочувственно произнес Том, - но на самом деле ты твое счастье гораздо бдлиже, чем тебе сдается.

- Да? – Кастер заглянул себе в рукав, как будто хотел найти свое счастье, спрятанное там. – И где же оно?

К его удивлению, Том развернулся и указал через плац.

- Вон, идет, - ответил он.

- Привет, Оти, дорогой! – Либби Кастер помахала рукой своему мужу. – Наконец-то я смогла сбежать из Форта-Додж. И теперь я здесь в сопровождении всех животных. Надеюсь, они уже распаковывают все твои трофеи.

Она поспешила к Кастеру, чтобы обнять его.

Он не раз смотрел в лицо смерти, сражаясь с конфедератами и с индейцами, и то, как он повел себя в этой ситуации, по его мнению, потребовало от него больше храбрости, чем любое из тех отчаянных сражений.

- Ах, Либби, дорогая моя! – С энтузиазмом в голосе произнес он, и лицо его озарилось широкой, искренней улыбкой.

- Тумбстоун все еще в наших руках, - проговорил Теодор Рузвельт, и название города прозвенело в его голосе подобно погребальному колоколу. – Будем надеяться, что окрестности города украсятся множеством могильных камней мятежников75, если генерал Стюарт решит брать его штурмом.

- Пока этого не произошло, как я вам и говорил, - ответил курьер из Форта-Бентон.

- Молюсь Господу-Богу, чтобы этого не произошло вообще, - торжественно провозгласил Рузвельт. – Молюсь Богу за то, чтобы вместо этого наши войска атаковали конфедератские силы в Территории Нью-Мексико и выбили их с нашей земли.

Лейтенант Карл Йобст в это время сделал глоток кофе.:

- Мы уже пытались сделать это, сэр, - напомнил он, оторвав оловянную кружку от губ, - и потерпели поражение. Именно поэтому Тумбстоун сейчас и находится в такой опасности.

- Стыд и позор! – Прогремел Рузвельт. – Везде, где война имеет значение, а не просто сводится к тому, что я нападу на ваши фермы, а вы совершите ответный рейд на наши – везде эти проклятые мятежники имеют над нами преимущество.

- Этому есть причина, сэр, - ответил Йобст.

Рузвельт вскинул бровь, и его адъютант продолжил:

- Везде, где война имеет значение – это война между достаточным числом людей с обеих сторон, достаточным настолько, чтобы ими командовал генерал. Наши генералы сражались в Войне за Отделение и проиграли. А их – выиграли. Разве еще что-либо нужно объяснять?

- Это, черт возьми, слишком цинично для столь раннего утра, - проворчал Рузвельт, на что лейтенант Йобст лишь ухмыльнулся.

У Рузвельта же улыбка вышла натянутая.

- В этих словах, однако, скрывается неприятная правда.

- Сэр, - прервал его размышления курьер, - не заметили ли вы в последнее время каких-либо знаков того, что британцы скоро выступят на нас? Полковник Уэлтон попросил меня отдельно задать этот вопрос.

- Ни единого, - Рузвельт вскочил на ноги и подошел к костру. Когда он набирал свой «Несанкционированный полк», в его голове уже слышались отрывистые звуки винтовочного огня, он уже практически обонял запах сгоревшего пороха, рождающий ассоциации с хлопушками и фейерверками. Он страстно рвался в бой, а все, что он получил – это всепоглощающая скука, которая начала уже порядком раздражать его.

- Если бы он не сказал мне, что они сейчас в Летбридже76, а бы подумал, что они не ближе к нам, чем Лабрадор, или вообще еще в Лондоне.

- Так точно, сэр. Именно так, сэр, - солдат хихикнул. – Сэр, если все так, как вы говорите, и энти гады покамест ниже травы, тише воды, то полковник Уэлтон спрашивает, как вы смотрите на то, чтобы на пару-тройку деньков оставить расположение полка чтобы прибыть в форт и обсудить, как обстоят здеся дела и что вы делать будете, ежели «лимонники» решат оторвать свои задницы от кресел и что-то предпринять на нашей границе.

- Да, - Рузвельт аж подпрыгнул – Хоть какая-то деятельность. Пусть еще не боевые действия против британцев, которых так страшно желало его сердце, как тело его желало женщину (а влечение это было отнюдь не мало), но это все же хоть как-то отличалось от его нынешнего постылого круга занятий. После унылых будней, которым, казалось, не будет конца, сама возможность такой поездки притягивала его, как магнит.

- Тогда отправляемся! Я могу выехать, как только оседлаю коня. Тебе мы дадим свежего скакуна, так что ты нас не задержишь по причине загнанности твоей лошади. Ты еще не допил кофе? О, небеса всеблагие, ну же, парень, шевелись!

Рузвельт, конечно, несколько поторапливал события, но если уж он ухватывался за какую-либо идею, то остановить его уже было нельзя даже паровозом. Полчаса спустя он, вооруженный «винчестером» и курьер со своим «спрингфилдом» уже мчались на юг по направлению к Форту-Бентон. Рузвельт молотил кулаком по бедру в предвкушении своего первого возвращения в цивилизованный мир с тех самых пор, как покинул его, выступая на войну. Проехав немного, однако, он рассмеялся. Если уж он стал считать цивилизацией Форт-Бентон, то он пробыл в своей глуши слишком долго.

Шаг, рысь, галоп, шаг, рысь, галоп. Оба мужчины старались не дать своим коням устать, время от времени меняя аллюр. Рузвельт, однако, держал своего скакуна в галопе дольше, чем обычно - пока его почки могли вынести тряску, он не обращал внимание на нее, зато мили проносились одна за другой.

В Форт-Бентон он въехал вскоре после рассвета, проскакав последние мили вдоль течения Миссури. Спешившись, он вдруг обнаружил, что его походка сильно смахивает на шествие медведя, скованного ревматизмом. Когда несколько солдат увели его лошадь в конюшню, Рузвельт поковылял через плац к резиденции полковника Уэлтона.

- Мой любезный друг! – При виде его воскликнул Уэлтон. – У вас такой вид, что именно с вас, а не с вашей лошади, сейчас сняли удила и попону.

Он выдвинул ящик стола. Керосиновые лампы, которые освещали комнату, бросали тени во все стороны. Уэлтон вытащил из ящика запечатанную пробкой бутылку, полную темно-янтарной жидкости.

- Боюсь, этого я вам предложить не смогу, но что вы скажете по поводу небольшой порции микстурки?

- Я скажу: «Так точно, сэр!», скажу: «Весьма признателен, сэр!», - Рузвельт плюхнулся на стул. – Уф! Я скажу: «Да хранит вас Господь, сэр!».

- Нисколечко не виню вас, - Уэлтон налил ему «микстурки» - порцию, которую маленькой назвать мог только носорог. – Я вообще не ожидал увидеть вас ранее, чем где-то завтра утром. Для одних суток это долгая дорога, но вы – тот парень, который всегда берет быка за рога. Иначе не бывать орлам на ваших погонах, правда?

- Примерно так, как мне это видится, сэр, - Рузвельт отпил из стакана. Огонь прокатился от горла вниз по пищеводу и взорвался ослепительным блаженством в животе.

- Аах! Скажу еще раз: «Благослови вас Господь, сэр!». Вы правы: нерешительный человек ничего не достигнет.

Генри Уэлтон отхлебнул виски из собственного стакана.

- Если успех измеряется именно по этому критерию, то вы далеко пойдете, и да смилостивятся небеса над тем, кто заступит вам дорогу.

Он отхлебнул еще виски. По количеству выпитого он все еще отставал от Рузвельта, но у него сейчас не было такой сильной потребности, а вдобавок он не забывал, что был вдвое старше своего гостя.

- В общем, британцы пока ведут себя тихо, да?

- Да, сэр – тихо, как в могиле, - Рузвельт даже не попытался скрыть разочарование в своем голосе.

- Я знаю, как подмывает вас самому перейти границу и ударить по ним, как обычно делают мальчишки, суя палку в осиное гнездо, - Уэлтон широко улыбнулся. – Так что вы просто счастливчик, что вам удалось себя приструнить. Если бы вы оказались настолько глупы, чтобы попробовать выкинуть подобную штуку, то результат был бы столь же плачевен, как и для мальчишки, разворошившего осиное гнездо. Причем наказание было бы неминуемо, и если бы наказать вас не удалось бы британцам, то тогда это сделали бы мы за неповиновение приказам.

- Я прекрасно понимаю это, сэр. Задери меня бобер, если это не так, - Рузвельт заглянул в свой стакан: и куда же делось все виски? – Когда президент Блейн сказал Лонгстриту, что мы еще не потерпели поражения, я подумал, что теперь уж точно англичане перейдут границу, чтобы заставить нас передумать… э-э… говорю: «Еще раз благодарю вас, сэр», - это когда Уэлтон снова наполнил его стакан.

Поставив бутылку на стол, командир 7-го пехотного полка посмотрел на Рузвельта с гораздо большим уважением.

- Фактически, я подумал примерно о том же, - медленно произнес он. – Вы может быть, и любитель в делах стратегии, полковник, но вы далеко не самый худший в ней из тех, кого мне довелось повидать. И если вы также сможете повести своих людей в бой – в таком случае из вас выйдет первоклассный солдат.

- Еще раз благодарю вас за такие слова, сэр! – На втором стакане Рузвельт заставил себя сбавить темпы потребления виски. После стольких комплиментов он вовсе не хотел выставить себя пьяным дураком перед вышестоящим начальником.

- Вы вызвали меня сюда – то есть, вы сказали, что я могу приехать сюда – для того, чтобы мы могли посовещаться по поводу того, как лучшим образом оказать сопротивление британцам, буде те, наконец, вспомнят о том, что они мужчины.

- Ваши люди должны будут замедлить их продвижение, сосредоточить против них все силы. Мои – должны будут присоединиться к вам. Мы найдем наилучшую возможную позицию и займем оборону, - проговорил Генри Уэлтон, разгибая пальцы по пунктам. – Как вам этот план?

- Звучит великолепно, - ответил Рузвельт, - но прошу прощения господина полковника, я не вполне понимаю, чем это все отличается от плана, который мы составили еще до того, как несанкционированный полк отбыл на границу?

- Он и не отличается, - весело признался Уэлтон. – Я просто подумал, что несколько дней в городе – даже в таком маленьком городе, как Форт-Бентон – сослужат вам хорошую службу. Вы ведь не привыкли такое долгое время пребывать в одиночестве, так ведь? Так что, пока еще все спокойно, вам не помешает немножечко спустить пар.

Как уже мог убедиться Рузвельт, увеселительные заведения Форта-Бентон вряд ли могли составить конкуренцию не то, что Нью-Йорку, но и даже Грейт-Фоллз, однако Уэлтон был прав: маленький городок, расположившийся у форта, выглядел просто мечтой сибарита по сравнению с палаткой посреди безлюдной монтанской прерии.

Однако…

- Сэр, если вы настолько добры, что даете мне такую вот увольнительную на несколько дней, за что я вам сердечно признателен - не сочтите меня неблагодарным – но мог бы я, скажем, давать увольнительную в Форт-Бентон и своим солдатам – по роте за раз – чтобы те тоже могли спустить пар? Их соседи на время увольнительной могут чуточку растянуться, чтобы перекрыть оставленные зоны патрулирования, но мне было бы неприятно иметь привилегии, которыми не могут пользоваться также и мои люди.

- Ну, вообще-то я не думал об этом, но не вижу никаких препятствий, - ответил Уэлтон.

Он окинул Рузвельта долгим взглядом.

- Полковник, вы имеете хоть малейшее представление о том, насколько повезло вашим солдатам с их командиром?

- Сэр, обращаясь к вам с подобной просьбой, я всего лишь следую золотому правилу.

- Вы действительно молоды, - проговорил Генри Уэлтон и поднял руку, не давая прервать себя. – Нет, я подразумеваю под этим только и исключительно похвалу. Нам нужны молодые люди, их энергия, их энтузиазм и их идеализм. Без таких людей эта часть нашей страны никогда не достигнет полного процветания.

Если бы Уэлтон не подразумевал своими словами ничего, кроме похвалы, ему не нужно было бы подкреплять их аргументами - Рузвельт не был настолько юн, чтобы не понимать этого. Но даже виски, пылающий огнем в его венах, не заставил его принять слова полковника как оскорбление. Наоборот, он поддержал оборот, который принял их разговор.

- Некоторые люди настолько везучи, что проносят энергию, энтузиазм и идеализм своей молодости через всю свою жизнь. Именно они и есть теми самыми людьми, которых книги по истории, написанные спустя сотни лет после их смерти, назовут великими. Я не могу судить о своей жизни до того, как пройду ее от начала до конца. Я просто проживаю ее, но именно в достижении подобных вершин и состоит цель, к которой я стремлюсь.

Генри Уэлтон молчал добрых пять минут. Одна из ламп погасла, наполнив воздух едким запахом керосина, и резкие тени от второй лампы легли на лицо полковника. Когда же, наконец, он заговорил, голос его донесся из полутьмы, повисшей в комнате – голос мягкий и успокаивающий, так гармонировавший с обстановкой:

- Хотелось бы мне знать, полковник, о чем думали древние полководцы и офицеры, которые так долго и успешно сражались под рукой Филиппа II Македонского, когда Александр собрал их и сказал им, что они должны отправиться в поход и завоевать мир? Александру в то время было примерно столько же лет, сколько и вам, как я полагаю.

Рузвельт уставился на собеседника. Нет, выразить свою благодарность словом и жестом, сидя, он не мог. Забыв про боль в уставших мышцах, он вскочил на ноги и поклонился от пояса.

- Вряд ли я доживу до таких свершений, - теперь он почувствовал, как виски ударило ему в голову, что грозило прорвать плотину его сдержанности. – Господь отлил только одного Александра Великого, после чего сломал форму. Но можно поступить куда хуже, не пытаясь пройти по его стопам.

- Да, можно, - Уэлтон сделал паузу, прикуривая сигару, после чего смущенно усмехнулся. – Как там говорят? In vino veritas . Правда, один только Бог может знать, что скажут о виски из салуна Форта-Бентон.

Внезапно, словно очнувшись, он заметил, что одна из ламп погасла.

- Господи, который час уже?

- Начало одиннадцатого, сэр, - ответил Рузвельт, сверившись с часами.

- Я совершенно не хотел задерживать вас своей болтовней, - проговорил полковник Уэлтон. – Вы, должно быть, валитесь с ног. Давайте, я соберу вас в кучу и отведу в казармы для холостяков, чтобы вы могли поспать?

- Вообще-то, я в полном порядке, - ответил Рузвельт и к своему удивлению обнаружил, что говорит правду. – Чувствую себя намного лучше, чем когда я въезжал в форт. Должно быть, сказались и великолепная компания, и ваша не в меньшей степени великолепная микстурка.

- Если вы сейчас не отдохнете, то вы не будете в поряд… - Слова Уэлтона прервал стук в дверь.

- Войдите, - громко сказал он.

В открытой двери показался солдат с телеграммой в руке. Уэлтон вскинул бровь.

- В Филадельфии, должно быть, уже за полночь. Что могло случиться настолько важное, чтобы не подождать до утра?

- Это не из Филадельфии, сэр, - ответил солдат. – Это из Хелены, от губернатора Территории.

- Хорошо, что могло случиться в Хелене настолько важное, чтобы не подождать до утра? – Уэлтон взял листок, прочитал его, пробормотал что-то себе под нос, скомкал его и швырнул в другой конец комнаты. – Черт бы побрал этого ленивого ублюдка!

- Что-то не так, сэр? – Спросил Рузвельт

- Вы, наверное, слышали, что из Территории Юта выслали Эйба Линкольна за то, что тот чинил препятствия военному губернатору? Нет? Ну, в общем, его оттуда выставили. Теперь он появился в Хелене, читая свои проповеди о труде, что привело к беспорядкам в городе. Теперь же он едет в Грейт Фоллз – возможно, с той же проповедью. От меня требуется поддерживать там порядок. Черт! У меня было бы гораздо больше возможностей сделать это, если бы Его Идиотское Превосходительство не тянуло с известием о том, что Линкольн отправился в Грейт Фоллз, до самого последнего дня накануне его приезда. А он еще пишет: «завтра вечером»!

- Сэр, кого бы вы не послали, пошлите еще и меня! – Воскликнул Рузвельт. – Я всегда хотел послушать Линкольна.

- Я никого не пошлю, - проговорил Уэлтон. – Я сам поеду. И если хотите, то можете присоединиться ко мне.

Дождавшись от Рузвельта энергичного кивка, он продолжил:

- А сейчас я отправлю вас спать. Завтра у нас будет напряженный день и, скорее всего, еще более напряженный вечер.

- Отлично! – Ответил Рузвельт, и его ответ заставил Генри Уэлтона рассмеяться.

Насколько знал Фредерик Дуглас, он был по крайней мере на двадцать пять лет старше любого военного репортера из тех, что вместе с ним пересекали Огайо вместе с второй волной вторжения – нет, освобождения! – устремившейся в Кентукки. Ранее, ему было просто любопытно, со сколькими проблемами ему доведется столкнуться, чтобы получить разрешение попасть на передний край.

Проблем, однако, не возникло вовсе. Офицером, ответственным за выдачу подобных разрешений, бы не кто иной, как капитан Оливер Ричардсон, и вместо того, чтобы ставить палки в колеса, адъютант генерала Уилкокса на этот раз расстарался. По завершению процесса оформления разрешения Дуглас даже поблагодарил его.

- Большое спасибо вам, капитан, - Проговорил он, все еще не веря, что Ричардсон окажется настолько услужливым.

Ну, а затем капитан улыбнулся ему.

- Был рад сослужить вам службу, мистер Дуглас, поверьте, - сказал он, и улыбка его стала еще шире. О нет, он не радовался, в его взгляде сквозило злорадное предвкушение.

«Он думает, что отправляет меня на смерть», - понял Дуглас. – «Он надеется, что отправляет меня на смерть». Хуже всего, что чернокожий журналист даже и сказать ничего не мог – Ричардсон сделал лишь то, о чем его попросили.

Сейчас же, находясь на пароме, который в действительности был баржей, полной нервных молодых белых людей в синих мундирах, нервничающий престарелый чернокожий мужчина в черном костюме впервые в своей жизни направлялся через Огайо в Конфедеративные Штаты Америки. Вес пистолета в кобуре на его бедре действовал немного успокаивающе, хотя Дуглас не думал, что сможет с его помощью нанести большой урон мятежникам. Однако он мог помочь ему не дать им снова вернуть его в оковы рабства, из которых ему когда-то повезло убежать.

Артиллерия США открыла огонь, в грохоте которого чувствовалась грозная мощь. Как это уже было во время фронтальной атаки Луисвилла, южный берег Огайо быстро затянуло дымом. Если все шло в соответствии с планом, то бомбардировка в достаточной степени ошеломит конфедератов, чтобы те смогли вести ответный огонь.

Правда, если бы все шло в соответствии в планом, то Луисвилл должен был пасть уже многие недели назад, и это второе наступление уже не понадобилось бы. Дуглас приложил над собой усилие, чтобы постараться об этом не думать.

Паровой двигатель, расположенный на корме баржи начал шипеть, как огромное змеиное гнездо.

- Поехали, ребятишки! – проорал майор Элджернон Ван-Нюйс, командовавший той частью 7-го Нью-йоркского добровольческого пехотного полка, которая сбилась в плотные массы на борту этого неуклюжего, уродливого судна. Солдаты ответили радостными криками, что заставило Дугласа подумать о том, были ли они настолько храбры или настолько наивны.

Какие бы звуки не издавал двигатель, сама баржа явно никуда не торопилась. Неторопливо, она отчалила от пристани и, раскачиваясь с борта на борт, поползла через Огайо к кентуккскому берегу среди множества других лодок и барж, усыпавших поверхность реки. Снаряды с конфедератского берега не заставили себя ждать, пеня водную гладь разрывами то тут, то там.

- Нас надули, - прокричал кто-то вблизи Дугласа. – Они ж сказали, что размолотят эти пушки мятежников к чертовой бабушке! Нам врали, врали! – Детская обида в голосе звучала даже несколько комично.

Один из друзей говорившего, юноша, взгляды на жизнь которого были несколько более реалистичны, ответил ему:

- Скорее всего, они говорили то же самое и тем парням, которые форсировали Огайо в первый раз. Как думаешь, они оказались правы, а, Нэд?

Нэд ничего не ответил: близкий разрыв снаряда взметнул воду у борта баржи и окатил всех, находившихся поблизости фонтанами воды, которая, отхлынув, оставила после себя толпы мокрых, матерящихся людей, пытающихся выжать свою одежду.

Дуглас с некоторым запозданием решил, что представившийся случай, наверное, располагал к тому, чтобы он избежал критики за свой наряд, несмотря на то, что он не носил галстука и воротника-стойки.

Как все же медленно приближался берег Кентукки! Ему казалось, что он уже находится на барже неимоверно долго, и что каждая пушка в Конфедеративных Штатах Америки целится в него и только в него. Его логика, которой он так гордился, говорила, что такое невозможно: прошли считанные минуты с того момента, как они отчалили от пристани на северном берегу, но от свистящей в воздухе смерти весь рационализм съеживался, а время растягивалось как масляная конфета во рту.

- Как только причалим, вам придется пошевеливаться, - громко проговорил майор Ван-Нюйс, являвший собой образец спокойствия, как будто его солдаты через несколько минут должны были начать занятия на плацу, а не вступать в бой на вражеской территории. – Формируем колонны по четыре и выдвигаемся колонной на юго-запад до тех пор, пока не натолкнемся на неприятеля. После чего мы разворачиваемся в рассыпной строй и отбрасываем его. Нашим криком будет6 «Месть!».

После этих слов его солдаты снова разразились радостными криками. Среди них было только несколько человек, достаточно взрослых, чтобы помнить Войну за Отделение, но шрамы оставленные тем поражением, глубоко въелись в сознание нации – даже молодые солдаты знали, почему они хотят мести. Дуглас предпочел бы для боевого клича слово «Свобода!» или, возможно, «Справедливость!», но и «Месть!» годилась вполне.

«Королева Огайо» села на грунт гораздо более резко, чем десантная баржа. Правда, пароход в момент столкновения с берегом шел на гораздо большей скорости. Крича во все горло, солдаты 6-го Нью-йоркского полка хлынули с баржи на берег. Этот людской поток потащил за собой и Дугласа. Чернокожий журналист считал, что ему повезло, что при этом его не сбили и не затоптали.

- Прочь с дороги, чертов старый ниггер, - проорал кто-то ему прямо в ухо.

Солдат, впрочем, кем бы он ни был, был раздражен на него не потому, что он – негр, а просто потому, что он был препятствием на его пути. Тем не мене, какова бы ни была причина, Дуглас не мог ничего поделать. Он мог управлять своим движением не более, чем кусочек древесной коры, подхваченный течением Миссури.

А затем, неожиданно, он оказался вне потока и осознал, что илистая земля, на которой он сейчас стоит, была не просто илистой землей, но илистой землей Кентукки, землей Конфедеративных Штатов Америки. Он уже давно точно решил, что сделает, когда, наконец, ступит на вражескую землю. Потрясая кулаком в сторону Стоунволла Джексона в луисвилле, он прокричал:

- Sic semper tyrannis!

- Таков удел тиранов, - эхом откликнулся майор Ван Нюйс. – Хорошо сказано! Но знаете что, мистер Дуглас? Ведь эти слова являются девизом Конфедератского штата Вирджиния77.

- О, они всегда великолепно умели брать высокую морализаторскую ноту, - ответил Дуглас. – Высокое морализаторство им ничего не стоит. Жить же по его принципам – это совсем иная история.

Ван-Нюйс даже не попытался оспорить это суждение. Он помахал в воздухе саблей, чтобы привлечь к себе внимание подчиненных – наверное, на нынешней войне, на которой господствовали казнозарядные винтовки и артиллерия, это было единственное применение для сабли. Процесс выгрузки с баржи совершенно перемешал ряды солдат. Офицеры, сержанты и капралы, орали, словно сумасшедшие, пытаясь привести скучившиеся на берегу толпы в синих мундирах хоть в какое-то подобие строя, в котором можно было двинуться на врага.

Несколько пуль со свистом прорезали воздух, и как только 6-й Нью-йоркский полк начал свое выдвижение согласно плану флангового охвата Луисвилла, с ужасным воплем рухнул на землю один из солдат, схватившись за живот, воя и зовя свою мать и кого-то по имени Энни. Сестру? Возлюбленную? Дуглас опасался, что кем бы она ни была, ей более уже не доведется снова встретиться со своим юным героем. Он также надеялся, что его Анна еще увидит его.

Когда же колонна двинулась в путь, чернокожий журналист вдруг обнаружил, что даже при всем желании шестидесятилетнему мужчине, как он, трудно угнаться за парнями втрое моложе его. Тем не менее, он прилагал все усилия, ковыляя вслед, стараясь не упустить из виду хвост колонны.

Тяжело дыша, он пробормотал:

- Чем быстрее они движутся, тем больше мне это нравится.

Если солдаты 6-го Нью-йоркского полка и всех других полков, брошенных в бой, двигались так быстро, это означало, что обороняющиеся конфедераты не могли их сдержать. Никто из тех, кто наступал в самом Луисвилле, быстро не продвигался.

Впереди разорвались два снаряда. В воздух подбросило человека – его безвольное тело, в котором, казалось, отсутствовали все кости, напомнило о тряпичной кукле, отброшенной в сторону девчонкой, которой надоело с ней играться. Других взрывной волной просто повалило, словно кегли. Были и третьи, которые орали, когда осколки снарядов секли их податливую плоть.

- Вперед, ребята. Держать шаг. Вперед! – Кричал майор Ван-Нюйс. – Нельзя играть в эту игру, не внеся небольшую плату за участие. Поверьте, чего бы это нам ни стоило, мятежники заплатят больше.

6-й Нью-йоркский полк снова разразился криками «ура!». Ван-Нюйс начал отдавать команды, перестраивая полк в боевой порядок уступом, что свидетельствовало не только о том, что они не только вступили в зону боевых действий, но и о том, что цена, которую они собирались заплатить, должна была стать отнюдь не маленькой. Какова же была цена, которую заплатят конфедераты, оставалось лишь гадать.

Одно было совершенно ясно: КША не оказывали наступлению в этом направлении такого же сопротивления, как прямой атаке в самом Луисвилле. Об этом говорил сам факт того, что войска США продвигались все дальше и дальше, и даже не пытались окапываться, чтобы уберечься от губительного конфедератского огня. Дуглас надеялся, что это означало, что мятежники бросили все имеющиеся у них силы, чтобы сдержать продвижение войск США в самом Луисвилле, и у них уже не оставалось резервов, чтобы обороняться где-либо еще.

Сельская местность, по которой продвигался 6-й Нью-йоркский, была живописна: дубовые и вязовые рощицы разделяли фермы. Спустя мгновение Дуглас изменил свое первое впечатление: местность была живописной еще недавно и однажды снова станет не менее живописной. Война быстро делала свое дело, уродуя все, до чего успевала только дотянуться. Воротки от разрывов снарядов усеивали луга и поля. Несколько ферм и сараев уже горели, и дым от пожаров застилал утренний воздух. Горело также несколько мелких построек у близлежащей фермы, и Дуглас, как и любой другой репортер, в первое мгновение просто скользнул по ним взглядом. А потом понял, что это были за домики.

- Хижины рабов, - произнес он сквозь плотно сжатые зубы. – Даже здесь, в непосредственной близости от Огайо и свободы, у них есть хижины рабов. Да пусть же они сгорят все скопом, и большие дома вместе с ними!

Спустя несколько минут несколько солдат армии США со «спрингфилдами» с примкнутыми длинными штыками наперевес, проконвоировали мимо него около дюжины пленных конфедератов, держа путь по направлению к реке. Несколько пленных мятежников были ранены: у одного рука была на перевязи, сделанной из кителя, голова другого была перевязана окровавленной тряпкой. Все они были худы, грязны и на удивление невелики ростом – это только слухи делали из конфедератских солдат шестифутовых великанов. Эти же явно не выглядели неуязвимыми завоевателями, они больше походили на жалких бродяг.

- Мне можно переговорить с этими людьми? – Спросил Дуглас у конвоиров.

- Конечно, «снежок», валяй, - отозвался один из солдат в синих мундирах. – При всем желании даже не могу придумать ничего лучшего, чтоб заставить их почувствовать себя еще хуже.

Дуглас проигнорировал более, чем прозрачный намек в этом комментарии.

- Эй, пленные, - резко сказал он – чтоб напомнить этим мятежникам об их нынешнем статусе, - кто из вас владеет рабами?

Двое из солдат в сером кивнули. Мужчина с перебинтованной головой проговорил:

- Ты бы не принес мне и пятидесяти долларов. Ты слишком стар и чертовски нагл.

- Со своим возрастом ничего не могу поделать, а если и нагл, то могу только гордиться этим, - ответил Дуглас. – Как смеете вы полагать, что можете покупать, продавать и подвергать насилию таких же человеческих существ, как и вы сами?

Пленные конфедераты грубо заржали.

- Чертов сумасшедший ниггер, да я скорее изнасилую своего мула, чем старого уродливого Нерона78, который помогает мне по ферме, - он сплюнул на землю коричневой табачной слюной. – И у тебя, черти б тебя разодрали, еще хватает наглости говорить мне, что мне можно, а что нельзя делать со своей собственностью, что вообще, если на то пошло, не твое собачье дело.

- Мужчины и женщины не могут быть чьей-либо собственностью, - голос Дугласа прогремел, как будто он обращался не к нескольким пленникам, а к толпе, в которой было не менее двадцати тысяч людей. – Они ваши братья и сестры перед Господом Богом.

- Нет, в тех местах, откуда я, это не так, - ответил пленный, снова сплюнул и повернулся к конвоирам. – Вы поймали нас. Разве это само по себе недостаточно плохо? Мы – что? - еще должны выслушивать этого чертова языкатого ниггера? Уведите уже нас куда-то, а?

- Тебе и так чертовски повезло, что ты еще дышишь, мятежник, - ответил один из солдат в синих мундирах. – Если и дальше хочешь, чтобы твое везение не кончалось, делай, что тебе говорят.

Дуглас часто представлял себе, как он расспрашивает пленных конфедератов, а этот разговор шел совсем не так, как он себе представлял.

Другой мятежник, который также признал, что владеет рабами, также решил высказаться:

- Какого беса Соединенные Штаты напали на нас? Мы ж ничего лично тебе не сделали, ниггер. Мы ж никого в США не трогали. Усё, шо мы сделали – это купили кусок Мексики, от которого никому все равно пользы не было никакой. А вы почали у нас стрелять, рушить у нас усё – и все заради чего? Мой батя усегда говорил, шо у Бостоне и Массачусетсе живет дюже смешной народ, и, думаю, шо он таки был правый.

- Нация, которая строит свое существование на рабстве – позор всего цивилизованного мира, - сказал Дуглас.

- Не твоего ума дело, - в унисон ответили оба конфедерата.

- Это дело каждого человека, который любит свободу, - провозгласил Дуглас, однако сделал руками умиротворяющий жест: он и рабовладельцы говорили на разных языках.

- Как вы пали в плен? – Задал он свой следующий вопрос.

Один из тех, кто не был ранен, ответил:

- Трое янки одновременно крикнули мне, шоб я бросил свое ружжо. И тут я смекнул, шо это чертовски хорошая идея.

- Ну, а ты? – Спросил Дуглас еще у одного.

- Ты точно хочешь знать, ниггер? – Перепросил солдат с забинтованной головой. – Cижу я, значица, под кустом со спущенными штанами, дела свои делаю, а тут этот курвин сын в синем мундире, итить его наперекосяк, как заорет мне: а ну, грит, руки до верху тяни, а то, грит, в сраке еще одну дырку проделаю. Ну, я руки до верху задрал, - он одарил Дугласа кислой улыбкой. – И глянь-ка, шо мне это дало: все одно во мне дырку для сраки просверлили.

От этих слов заржали не только остальные пленники-конфедераты, но и их конвоиры. Дуглас отступил и поковылял прочь, преследуемый веселым улюлюканьем мятежников. Вскоре он остановился, чтобы нацарапать у себя в блокноте:

«И сейчас, как и задолго до нынешнего времени, они остаются невежественными, неотесанными, абсолютно безразличными к настроениям тех, кто живет с ними в одной стране, к доводам элементарной человеческой справедливости.

Только животное начало, подобно звериному упрямству – комичность ситуации как раз и состоит в том, что они приписывают такие качества порабощенным ими неграм – дает им возможность упорствовать в защите своего постыдного курса».

Перечитав написанное еще раз, он подумал, что вряд ли был полностью объективен.

- Ну и что? – Пробормотал он, положил блокнот в карман и побрел на юго-запад.

ГЛАВА 12

Генерал Томас Джексон, наконец, оторвал свой взгляд от карты.

- Они бросают в эту атаку все, что у них есть, - заметил он. – Можем ли мы сократить наши войска в Луисвилле, чтобы составить ядро войск, что развертываются нами против их флангового маневра, из закаленных в боях ветеранов?

- Думаю, что да, сэр, - ответил генерал-майор Портер Александер. – Они активизировали свои действия в городе, но у их войск уже нет того напора и духа, каковой присутствовал в начале боев за город. Они уже знают, что добьются малого, а заплатят за это дорогую цену. Найдется совсем немного людей, которые при таких обстоятельствах будут выкладываться до последнего.

- Любой, кто не выкладывается до последнего при любых обстоятельствах, заслуживает самого сурового отношения к себе со стороны своих командиров, - проговорил Джексон. – старый римский обычай децимации в таких случаях пригодился бы весьма.

- Я бы не заходил так далеко, сэр, - ответил Александер, стараясь превратить все это в шуткую

- Я бы зашел, - сказал Джексон, который не видел в своих словах ничего смешного.

Он поднял над головой руку, показывая, что не закончил.

- Вернемся, однако, к нашим баранам. Генерал, что вы можете противопоставить артиллерии янки? Их орудия серьезно препятствуют нашим усилиям, направленным на переброску войск для обороны против их атаки с востока.

- У них больше пушек, чем у нас, - сожалением в голосе проговорил Эдвард Портер Александр. – Часть их они сняли с луисвиллского фронта именно с той целью, которую вы назвали – затруднить нам переброску солдат. Хорошо, что вы предусмотрительно распорядились соорудить так много линий траншей вокруг города еще до того, как янки ударили нам во фланг. Если бы нам пришлось бы копать их под огнем наступающих янки, то тогда наши неприятности были бы гораздо большими, нежели сейчас.

- Это еще раз демонстрирует правоту моей точки зрения, которую я неоднократно отстаивал на встречах с президентом Лонгстритом, - сказал Джексон, - а именно, тот факт, что владение рабами, которых мы в случае потребности можем привлекать к тяжелым работам, предоставляет нам важное военное преимущество. - Он вздохнул. – Президент, однако, придерживается мнения, что другие факторы не дают нам возможности сохранять это преимущество в дальнейшем. Возможно, он даже прав. Во имя нашей страны, я молюсь, чтобы он оказался прав.

- Да, сэр. – По лицу генерала Александера было видно, что колеблется. - … Сэр, вы не будете возражать, если я задам вам вопрос?

- Конечно же, нет, генерал. Ради Бога, задавайте любой вопрос.

Но, не смотря на столь щедрое разрешение, Александр еще некоторое время мялся и смущенно покашливал, прежде чем выпалил:

- Сэр, почему вы постоянно вот так вытягиваете руку вверх? Я часто видел, как вы это делаете, и меня всегда это озадачивало.

- Ах, это? – Джексон опустил руку, которую, сам не заметив, машинально поднял вверх. – Одна из моих ног, как мне кажется, длиннее другой, а одна из моих рук схожим образом чрезмерно тяжела. Подымая руку, я чувствую, как кровь течет по жилам вниз, чтобы напитать тело, и таким образом облегчаю сию конечность. Этой привычке уже многие годы, и, мне думается, я получаю от нее только пользу.

- Понятно, сэр, - Александер широко улыбнулся ему. – Полагаю, я должен тогда быть рад, что одинаков с обеих сторон.

- Вас это веселит? – Командующий армией КША понимал, что ему вряд ли суждено понимать оттенки настроений подчиненных. – Впрочем, ладно. Ключевым в этой битве будет то, удастся ли нам остановить это новое наступление янки еще до того, как они ударят во фланг той позиции, которую мы удерживаем. Неприятель, однако, был достаточно щедр, дав нам значительное поле для маневра.

- Себе он также дал значительное поле для маневра, - заметил Александер, проведя пальцем по карте.

- Вы указали пальцем на грустную правду, - Джексон еще раз оглядел карту. – И тогда нам придется маневрировать с б́ольшим результатом. У нас нет выбора. Насколько я могу судить по рапортам, которые поступают в этот штаб, колонна янки направляется …

- Прямо на нас или почти прямо, - вставил Портер Александер.

- Думаю, что вы правы, да. – Джексон бросил еще один долгий взгляд на направление удара войск США, помеченное стрелкой на карте. – Если им не оказать сопротивления, то они могли оказаться здесь уже через несколько часов. Однако, я намереваюсь, проследить за тем, что таковое сопротивление им будет оказано.

- Сэр! – Телеграфист взмахнул рукой, привлекая к себе внимание Джексона. – Срочное сообщение от второго лейтенанта Стюарта, который командует 3-м Вирджинским полком на юго-западе от Сент-Меттьюз. Его линия связи со штабом дивизии прервана, поэтому он обращается через вас. Он говорит, что янки атакуют крупными силами. Он контратаковал их, чтобы остановить их продвижение и расстроить их ряды, но требует подкреплений. Говорит: «все, что у вас есть».

- Он получит подкрепления, - Джексон поднял голову. – Лейтенант командует полком?

- Мне ничего об этом неизвестно, сэр, помимо того, что указывается в депеше, - ответил телеграфист. – Следует ли мне отдать ему приказ доложить об обстоятельствах?

- Нет, не нужно, - проговорил Джексон. – Если командует, пусть командует, и не следует ему морочить голову объяснениями. Позже будет достаточно времени, чтобы все разложить по полочкам.

- Так или иначе, - заметил Эдвард Портер Александер, - к завтрашнему утру от уже не будет вторым лейтенантом. Он либо станет капитаном, а то – и майором, либо будет разжалован в рядовые без всякой надежды на то, что когда-либо вернет себе офицерское звание. – Он сделал паузу. – Либо он с таким же успехом, может статься, будет уже рассчитывать вместо вознаграждения земного - на небесное вознаграждение. Сколько же хороших людей должно было пасть, чтобы лейтенант взял на себя командование полком! И если после всего этого он отдал приказ атаковать, то и сам наверняка шел в первых рядах.

- Точно, генерал, - Джексон еще раз внимательно перечитал телеграмму, пытаясь выудить из текста какую-либо дополнительную информацию, кроме той, которую уже сообщил связист. И тут его кустистые брови поползли на лоб. – Второй лейтенант Стюарт читается как С-Т-Ю-А-Р-Т, генерал Александер. Ведь у сына нашего коллеги именно такое звание, и он воюет в этой армии?

- Джеб-младший? – Брови Александера тоже обнаружили упрямое стремление налезть на лоб. – Думаю, что именно так, сэр. Конечно же, даже с таким написанием фамилии, она все равно не так уж редка. Разве вы ответили на его просьбу как-нибудь иначе, если бы знали, кто он или, раз уж на то пошло, что он не тот?

- В разгар битвы? Не говорите чепухи! – Вскинул голову Джексон. И вспомнил о старой привычке Роберта Ли, которая свидетельствовала о его раздражении: Ли по своему обычаю резко вскидывал голову вверх и вбок, как будто пытался укусить себя за мочку уха. Глупая повадка, по мнению Джексона. Подняв руку вверх, оно снова сосредоточил свое внимание на карте.

- Приказываю 4-му Вирджинскому, 3-му Теннесийскому полкам, а также 2-му полку Конфедеративных Штатов поддержать атаку 3-го Вирджинского полка, если их командиры уже не выдвинулись на поддержку по собственной инициативе.

- Слушаюсь, сэр! – Телеграфист зацокал ключом с той же скоростью, с которой щелкают своими кастаньетами мексиканские сеньориты, чья гибкая грация и пылающие огнем глаза так восхищали Джексона во время его давнишней службы в артиллерии армии США.

И стоило ему подумать об артиллерии, как генерал Александер тоже вспомнил о ней.

- У нас есть три батареи у деревеньки Западный Бьючел, сэр, которые могли бы оказать пехоте огневую поддержку, - сказал он.

- Быть потому, - согласился Джексон, и телеграфист снова зацокал ключом.

Вскоре в штаб, одна за другой, стали приходить телеграммы с поля боя. Второй лейтенант Стюарт, от которого с тех пор больше никаких сведений не поступало, оказался прав в своей оценке силы войск США. Их действительно было много, и они наступали. Контратака Стюарта сработала именно так, как он надеялся – поколебала их уверенность. Должно быть, они решили, что конфедераты присутствуют здесь в достаточном количестве, чтобы контратаковать.

Джексон великолепно осознавал, что это было не так в то время, когда второй лейтенант Стюарт приказал контратаковать.

Неужели это был Джеб-младший? Разве он не родился только позавчера или самое большее – на прошлой неделе? Разве не вырос он из платья и коротких штанишек маленького мальчика на следующий день после этого? Разумом Джексон все понимал, но как часто спрессованные в памяти прожитые годы вдруг разворачивались, словно пружина, во всю свою настоящую длину, обрушиваясь на него, словно из засады! У прожитых лет было гораздо больше умения, чем у янки, и однажды они убьют его из засады.

И даже, если все было не так тогда, ситуация быстро менялась. Старая истина «кто колеблется – тот гибнет» нигде так ярко не подтверждалась, как на поле боя. Краткая пауза в наступлении, которую вынудил неприятеля взять своей контратакой Стюарт, дала Джексону возможность выдвинуть войска на еще одну линию обороны, которую заранее вырыли набранные в окрестности рабы-негры.

Джексон имел твердое намерение отослать президенту Лонгстриту чрезвычайно подробный меморандум по поводу того значения, которое имел для его войск труд рабов. Лонгстрит, вне всякого сомнения, скорее всего, обречет этот доклад забвению, но это было его дело. Джексон, однако, не собирался облегчать ему жизнь своим молчанием.

К середине дня линия фронта стабилизировалась, и Джексон приказал прекратить попытки контратаковать, которые, как он знал, стоили ему жизней многих солдат. Хотя он всегда инстинктивно был склонен атаковать неприятеля, с течением времени он увидел в обороне определенные достоинства – ведь это заставляло войска США подниматься в атаку из своих укрытий в то время, как его солдаты в ореховой и серой форме ожидали в траншеях и за брустверами Правда, в отличие от его соображений по поводу рабов, этими своими мыслями он с Джеймсом Лонгстритом делиться вовсе не собирался.

Когда критическая ситуация миновала, он сказал телеграфисту:

- Прикажите второму лейтенанту Стюарту немедленно явиться в штаб. - И пока телеграфист щелкал ключом, передавая сообщение, Джексон послал беззвучную молитву небесам о том, чтобы лейтенант оказался жив, чтобы выполнить этот приказ.

Он поймал на себе взгляд Эдварда Портера Александера. Его командующий артиллерией скрестил пальцы. Джексон кивнул. Александер явно мыслил в унисон с ним не только в вопросах, которые касались военного дела.

Когда лейтенант Стюарт не доложил о своем прибытии в сроки, которые мысленно определил Джексон, конфедератский главнокомандующий стал опасаться, что юный офицер уже подчиняется приказам гораздо более высокого командования, но затем, к его радости, часовой просунул голову в палатку и объявил, что Стюарт все-таки явился.

- Пропустите его, ради Бога, пропустите же его! – Воскликнул Джексон.

А потом он и Эдвард Портер Алексендер воскликнули в один голос, ибо это действительно был сын Джеба Стюарта.

- Сколько же, черт побери, тебе лет? – Требовательным голосом спросил Александер.

- Семнадцать, сэр, - ответил Джеб Стюарт-младший.

Юноша очень походил на своего отца, хотя вместо знаменитой косматой бороды мог похвастать разве что пушком на верхней губе, но, несмотря на это, выглядел он старше своих лет - как любой другой мужчина, который уже успел нюхнуть пороху. С лицом, испачканным пороховой сажей, он был похож на актера из шоу менестрелей , только что сбежавшего из ада79.

- Как получилось так, что вы остались старшим офицером в своем полку, лейтенант? – Поинтересовался Джексон.

То, как Стюарт стал лейтенантом в столь юном возрасте, было совсем другим вопросом, впрочем, вполне очевидным: его отец замолвил за него словечко.

- Сэр, я и не был им, - ответил Стюарт. – Капитан Шекард отослал меня к полковнику Тинкеру с известием о том, что янки сильно теснят мою роту.

- Ага, понятно, - Джексон не был вполне уверен, что ему все понятно, но не давил. Решил ли так Шекард потому, что хотел убрать своего важного подчиненного от греха подальше или он решил так потому, что в бою он представлял меньшую ценность, чем любой из рядовых? Кто знает? – Продолжайте.

- Я прибыл на место, а потом туда угодил снаряд янки, и все, что я помню о следующем моменте – так это то, что полковник Тинкер был убит, подполковнику Стайнфельдту разорвало голову, а майору Оувероллу… – Стюарт сглотнул – хирурги ампутировали ногу, как я позднее слышал. Ну, а янки наступали на нас со всех сторон, все кричали: «Что нам делать? Что нам делать?».

Юноша немного побледнел, когда свежие еще в памяти картинки проносились перед его мысленным взором.

– Никто толком сказать ничего не мог, поэтому я стал отдавать приказания. Не знаю, знали ли капитаны о том, что приказы исходят от меня, но они выполнили их и отбросили янки назад.

Джексон бросил взгляд на Александера. Тот уже смотрел на него. Оба кивнули друг другу и обратили свои взгляды на Джеба Стюарта-младшего.

Первым заговорил Александер:

- Прими мои поздравления, сынок. Нравится тебе это или нет, но ты у нас теперь герой.

Эти слова выразили самую суть ситуации лучше, чем все, что собирался сказать Джексон, поэтому он лишь добавил от себя:

- Твой отец будет очень горд тобой.

- Спасибо, сэр, - Стюарт не испытывал того страха перед Джексоном, который тот внушал большинству молодых офицеров – ведь он знал генерала всю свою жизнь. Но дрожание в его голосе имело мало отношения к его юности – скорее, причиной был вопрос, который он задал.

- Сэр, а чтобы случилось, если бы контратака не сработала?

Джексон никогда не был силен в дипломатичных ответах, но сейчас ему удалось найти один, который он посчитал более или менее приемлемым:

- Тогда бы, наверное, тебя бы здесь не было, и ты не смог бы задать подобный вопрос.

Юному офицеру хватило мгновения, чтобы понять, что это означало. Джексон был нисколечко не удивлен: в этом возрасте он тоже полагал, что бессмертен. Стюарт облизнул губы. Он понял, что случилось бы, как только Джексон указал на факт.

- Я имел в виду, сэр, что если бы меня постигла неудача, но я остался в живых?

- Лучше будет опустить милосердное покрывало молчания на это, - проговорил Эдвард Портер Александер.

Даже несмотря на толстый слой сажи и пороховой гари, было видно, что Джеб-Стюарт-младший краснеет.

- Э-э, сэр, - произнес он и повернул голову к Джексону. – Сэр, мы удержим янки на нашем фланге?

- Это все еще не предопределено, - ответил Джексон. – Тем не менее, я скажу, что у нас теперь для этого гораздо лучшие шансы благодаря вашим действиям, лейтенант Стюарт.

Он наклонил лицо к уху сына своего старого боевого товарища.

- Скоро поменяешь украшения на петлицах.

Джеб Стюарт-младший это понял правильно. Он поднял руку и провел ей по одной шпале в петлице, которая обозначала его звание второго лейтенанта. Его улыбка озарила палатку, гораздо более яркая, чем свет от керосиновых ламп, развешенных внутри.

Орион Клеменс катнул твердый резиновый мячик в сторону нескольких рядов окрашенных в серое оловянных солдатиков.

- Получайте, гадкие мятежники! – Закричал он, когда мячик опрокинул несколько фигурок.

Сутро с лаем понесся вслед за мячиком, топча лапами солдатиков и тем самым заканчивая полный разгром конфедератов. С криком дикого веселья Орион начал переставлять окрашенных в синее солдатиков вперед, имитируя наступление.

- Они бегут!

Его отец оторвал взгляд от «Отверженных».

- Если бы все было так просто для нас или для них, - заметил он своей жене, - война бы окончилась за два недели – так или иначе, и мы смогли бы вернуться к нашему излюбленному каждодневному занятию, убивая по одному-двум – в розницу, можно сказать – вместо убийства в огромных оптовых количествах.

Александра положила на колени книжку Луизы Мэй Олкотт «После того, как война была проиграна»80.

- Мне кажется то обилие телеграмм, что ты получаешь с фронта, исказили твое понимание человеческой природы.

- Нет, - он отрицательно покачал головой, категорически не соглашаясь с данным суждением. – Это не из-за телеграмм с фронта у меня постоянное ощущение, что я проглотил расплавленный свинец. Это все из-за политиков, которые продолжают утверждать, что ребятишки умирают во имя некоей высшей цели, а не из-за их тупой жадности и вследствие глупости генералов.

В этот момент было остановлено даже триумфальное наступление Ориона: получив от Сутро мячик, Офелия швырнула его в солдат, окрашенных синей краской. Брошенный снаряд произвел в их рядах страшнейшее разрушение, а одна из многих его жертв, кувыркаясь, угодила Сэму в голень.

- Артиллерия! – Закричала Офелия. – Разметать их всех!

Сэм наблюдал за своей дочерью со смешанным чувством восхищения и определенного страха – и эти смешанные чувства она часто рождала в его голове. Она, конечно, не читала последних сообщений из Луисвилла… или читала? Он покачал головой: ей в конце-концов было всего четыре годика. Она, конечно, уже знала алфавит, могла нацарапать детскими каракулями свое имя, и все. Но его просто жуть брала от того, насколько она оказалась точна в описании того, что конфедератские пушки делали с наступающими солдатами США.

Она просто была Офелией. И этим все скахано!

- Пап, - в обиде закричал Орион. – Посмотри, пап! Посмотри, что она сделала. Она двух солдатиков поломала, пап! Одному голову оторвало, а у другого – сержанта – рука сломалася.

- Боевые потери, - ответил Клеменс. – Вот видишь? Даже с игрушечными солдатами нельзя воевать, не нанося им вред. Жаль, что с нами сейчас здесь нет президента Блейна, очень жаль! Может, это шось ему и дало бы, если вы не против моего миссурийского акцента.

- Сэм! – Александре Клеменс каким-то образом удалось вместить предупреждение в один слог, во все его три буквы.

- Хорошо, наверное, я мог бы найти лучшее время для того, чтобы говорить о политике, - признал ее муж.

Сэм вздохнул и возвысил свой голос:

- Офелия!

- Да, па? – Она снова звучала, как четырехлетняя девочка.

- Подойдите сюда, юная леди.

- Да, па.

О нет, вовсе не как обычная четырехлетняя девочка: по мере того, как она приближалась, нимб праведности над ее головкой становился виден невооруженным глазом. Сэм моргнул, и видение пропало. Эффект, созданный газовыми лампами или просто причуды воображения? Хотя что это за газетчик, которому необходим такой бесполезный дар, как воображение – это было выше его понимания.

- Ты поломала двух оловянных солдатиков своего брата, - проговорил он, прилагая над собой усилие, чтобы не разразиться хохотом при виде такого дорогого – и такого невинного – личика. – Что ты можешь сказать в свое оправдание?

- Мне очень жаль, па, - голос ее был тих, прекрасен и чист, как серебряный колокольчик.

«Ага, как же! Было тебе жалко, когда ты стерла с земли целый чертов полк», - подумал Клеменс.

Он положил ее поперек колена и шлепнул по заднему месту, что скорее было более ритуалом, чем настоящим наказанием. Но все равно, шлепок открыл шлюзы для целого потока слез. Когда ее отшлепывали, Офелия всегда выла, как баньши81. Частично, причиной, насколько мог судить Сэм, была обида за то, что ее подвергли такому унижению. Другой же причиной, возможно, был простой расчет на то, что если она сделает каждую подобную взбучку как можно более неприятной, то их количество не будет особо большим.

Ориона, казалось, вполне удовлетворял тот шум, который устроила его сестричка. Когда она прошествовала дуться под свой навес, он протянул сломанных оловянных солдатиков и спросил:

- Ты можешь починить их, пап?

- Могу завтра взять их с собой в редакцию, - ответил Клеменс. – Печатники расплавят их для изготовления новых форм.

- Сэм! – На этот раз в голосе Александры помимо трех букв его имени прозвучал еще и восклицательный знак. Но было уже поздно: Орион разревелся еще пуще Офелии.

Прерывая театральные всхлипывания, Сэм проговорил:

- Я пошутил. Они смогут cgfznm твоих солдатиков.

Ему пришлось дважды повторить сказанное – один раз для того, чтобы заставить сына услышать себя сквозь завывания и причитания, а второй – для того, чтобы заставить его поверить.

- Ты мог бы все свои шутки оставить для своих передовиц и не приносить их в свою семью? – Спросила Александра после того, как было восстановлено относительное спокойствие

- О, я само олицетворение умиротворенности, мой дорогая, - ответил Клеменс. – Ты ведь не можешь ожидать, что я буду бурлить подобно пенсильванскому нефтяному фонтану в «Морнинг колл», а затем выдавливать из себя жидкую кашицу, только по той причине, что я вернулся вечером домой.

- Могу ли я ожидать, что ты зарубишь у себя на носу, что твой сын обязательно поверит всему, что ты ему скажешь, вне зависимости от того, что ты скажешь, в то время, как политиканы, которые читают твои передовицы, ни за что не поверят тебе, что бы ты там ни писал? – Никогда Александра не была так опасна, когда находилась на грани потери терпения.

Сем покачал пальцем перед ее лицом.

- Ты лучше с этим поосторожней. Иначе заставишь меня вспомнить еще раз о том времени, когда у меня было еще чувство стыда, а это совершенно излишнее и опасное бремя для человека, занимающегося тем, чем занимаюсь я.

- Гм, - все, что смогла ответить на это Александра. – Шути, сколько тебе влезет, но…

Тут в их разговор вмешался Орион:

- Пап, а ты точно починишь моих солдатиков?

- Они восстанут из мертвых – или, по крайней мере, покалеченных – как Лазарь из гроба, - пообещал Клеменс. На лице Ориона не отразилось понимания, и его отцу пришлось пояснить:

- Другими словами: да, я сделаю это. Если бы только генерал Уилкокс мог делать что-либо подобное…

Приступ кашля, которым разразилась Александра, оказался подозрительно своевременным. Сэм метнул на ее взгляд, в котором смешались поровну раздражение и благодарность.

- Раз уж их можно починить, - проговорил Орион, - то все хорошо.

Он помолчал немного, а хатем задал вопрос:

- Когда ты спаяешь их, на них останутся шрамы?

- Думаю, что вполне могут, - торжественно проговорил Сэм. – прости, но…

- Клёво! – Воскликнул Орион, и его отец едва не поперхнулся от этого восклицания.

На следующее утро Сэм принес в «Морнинг Колл2 бренные останки оловянных солдатиков в кармане пиджака. Один из печатников, маленький, худой валлиец, которого звали Чарли Воган, глянул на пострадавших в ходе боевых действий и сказал:

- Да, мы можем спаять их.

Пока печатник говорил, его сигара, свернутая из еще более жуткого табака, чем те, к которым был привычен Клеменс, дергалась вверх и вниз.

- Позор, черт возьми, что мы с такой же легкостью не можем поставить на ноги настоящих солдат, правда ведь?

- Вы, сэр, должно быть, вчера подслушивали под моим окном, - заметил Сэм.

Воган отрицательно покачал головой, а затем сообразил, что редактор просто шутит, и с укоризной посмотрел на него.

- Ладно вам, - сказал ему Сэм. – Вы просто осчастливите моего сына и спасете от неприятностей мою дочку.

После чего театрально закатил глаза:

- И Боже, упаси меня о того, чтобы мне пришлось произнести эту конкретную фразу через ближайших пятнадцать лет.

Сигара печатника снова заколебалась - туда-сюда, туда-сюда - когда тот улыбнулся.

- Понимаю, о чем это вы, - проговорил он. – У меня у самого трое. Выдал замуж последнюю несколько лет назад, поэтому больше я об этом не беспокоюсь.

- Тогда все ваши детишки уже покинули дом? – Спросил Сэм, и, когда Воган утвердительно кивнул, проговорил. – Так почему, черт побери, вы спокойны, как удав?

- Думаете, что снова подшутили надо мной, только не так это, - ответил Воган. – Сейчас в доме часто такая тоска накатывает… - Сигара в его рту дернулась. – Было б, наверное, еще хуже, если бы моя старуха научилась держать свой рот на замке.

- В следующий раз, когда я увижу ее, я постараюсь не забыть передать ей эти ваши слова, - проговорил Сэм и быстренько ретировался к своему столу, пока печатник не швырнул в него один из многочисленных маленьких, но тяжелых предметов, находившихся у него под рукой.

- Доброе утро, Сэм, - поприветствовал его Клей Херндон, заходя в редакцию спустя несколько минут. – Что это у тебя?

- Это? Судебно-полицейская история, которую выдал Эдгар вчера вечером, - ответил Клеменс, вычеркивая из текста наречие. – Которую можно охарактеризовать примерно так: человек кусает собаку. Трех китайцев обвиняют в нападении на железнодорожного работника-ирландца, нанесении ему побоев и присвоении его бумажника. А поскольку жители Поднебесной решили, что бумажник прихватить с собой стоит, то они, должно быть, поймали «картофельника» еще до того, как тот начал ходить по салунам.

- Ха! – Воскликнул Херндон. – Ты прав – обычно все происходит не так. Если ирландец набирается по самые брови и проламывает китаёзе череп, то отделается у судьи разве что штрафом. Сколько раз мы становились свидетелями этому, что вряд ли такая новость кого-либо удивит.

- Когнда я еще только начинал работать на эту газету в те дни, когда редакция еще находилась на Монтгомери, такую историю напечатать было нельзя, - ответил Сэм. – Издатель просто не пропустил бы подобную статью. Он бы сказал, что это обидит ирландцев, хотя я всегда считал, что такую статью вряд ли прочитало бы более, чем с дюжину-другую ирландцев.

- Вот же, были деньки! – Откликнулся Херндон. – Тогда это был просто сногсшибательный город.

- Так и было, когда я сюда попал, - согласился Клеменс. – А потом Соединенные Штаты взяли и продули войну, и у Сан-Франциско вместе с ногами сшибло еще и голову. Паника была намного страшней, чем когда-либо в Штатах. - Впервые за многие годы он использовал старое калифорнийское выражение, обозначавшее остальные США. – Железную дорогу еще не провели – понимаешь? – и мы вдруг оказались практически отрезанными от всего остального мира, что особой разницы между этим остальным миром и Штатами не чувствовали.

- Да, я слышал, - признал Херндон. – Мрачноватенько было.

- Мрачноватенько? – Перепросил Клеменс. – Почему же, у города был вид опустевшего балагана – ведь раз уж ты все равно мертв, то не нужно было пытаться оплатить счета зелененькими бумажками, цена которым в базарный день составляла аж четыре цента от золотого доллара – нет, вру: за неделю-две бумажный доллар скатился до трех центов - но к тому времени все, кто мог бы испугаться, уже сыграли в ящик.

- Тяжелые времена, - проговорил Херндон. – Каждый раз, когда те, кто прожил их, начинают говорить о них, удивляешься, как они вообще дожили до нынешнего времени.

- Если не сыграешь в ящик, то, скрипя зубами, крепко держась изо всех сил, - ответил Сэм. – Большое землетрясение 65-го года также не принесло нам ничего хорошего. И сейчас иногда трясет, но ничего подобного тому землетрясению больше не было, хвала Небесам – даже землетрясение 72-го года не идет ни в какое сравнение, а оно тоже было не сахар. Не думаю, что жителям города доведется пережить еще нечто подобное в ближайшую пару сотен лет, и если вообще Господь Бог обращает внимание на то, что я думаю, и пара сотен лет – это слишком малый срок.

- Однако, даже обычнейшие, рядовые землетрясения – это тоже не шутка, - с содроганием в голосе заметил Херндон. – Меня в дрожь бросает даже при одной мысли о них.

Сказав это, он тут же решил сменить тему разговора:

- Ну, а каковы военные новости?

- Убивают, - сказал Сэм и более ничего к этому не добавил, а когда его друг намеренно кашлянул, привлекая к себе внимание, он удивленно мигнул. – О, ты хочешь узнать подробности? – Он начал перебирать листки среди вороха телеграмм у него на столе. – Генерал Уилкокс доказал, что может застрять сразу в двух разных местах одновременно – человек меньшего масштаба на такое был бы просто неспособен, как считаешь? Британские канонерки на Великих Озерах снова бомбардировали Кливленд, хотя один Господь знает, зачем: уже как-то навестив это местечко, они посчитали нужным вернуться. Индейцы в Канзасе вышли на тропу войны, конфедераты также на тропе войны в Нью-Мексико, а Эйб Линкольн – на тропе войны в Территории Монтана. Ах да, с фанфарами и барабанным боем Военный Департамент объявил о взятии Покахонтаса, штат Арканзас.

- Покахонтас, штат Арканзас? – Перепросил Херндон тоном человека, обиженного за то, что над ним подшучивают.

Но Сэм не шутил. В подтверждение своих слов, он помахал телеграммой.

- В случае, если тебе интересно, Покахонтас лежит на половине пути между границей и важнейшим в районе метрополисом с гордым названием Джонсборо, - торжественным тоном сообщил он. – Я смотрел на карте. Сначала я было подумал, что карту загадили мухи, но – вынужден признать – дальнейшее исследование показало, что я был неправ. Я должен кричать: «Аллилуйя!», ибо вне всякого сомнения, волны шока от взятия города сотрясают Ричмонд даже сейчас, в момент, когда я об этом говорю.

- Покахонтас, штат Арканзас? - Повторил Херндон.

Сэм кивнул.

- Фанфары и барабанный бой? – Спросил репортер.

Сэм передал ему листок телеграммы. Херндон прочел ее и скривился.

- Фанфары и барабанный бой, это уж точно! О Господи Боже, да мы ни разу кудахтнуть об этом не должны, если мы когда-нибудь все-таки возьмем Луисвилл.

- Нельзя кудахтать над яйцом, которое снес не ты, - указал Клеменс. – Луисвилл все еще не наш, но Покахонтас, штат Арканзас – наш, клянусь громом!

Он хлопнул в ладоши раз, два, три.

- Сэм, - жалобно проговорил Херндон. – Ну почему нашей страной управляют законченные кретины?

- У меня была теория, что мы имеем то правительство, которое заслуживаем, - проговорил Сэм. – Но насколько плохи мы ни были сами, я все же не думаю, что мы настолько плохи. Прямо сейчас я внимательно присматриваюсь к концепции, которая утверждает, что Бог нас ненавидит. – Он взглянул на своего друга. – И я знаю кое-кого, кто возненавидит тебя, если ты сейчас же не опустишь свое седалище на стул и не приступишь к работе, - и чтобы смягчить тон сказанного, добавил. – И мне тоже следует заняться тем же.

Возвратившись к статье Эдгара Лири, он расправился с семью прилагательными за один присест.

При отрывистых звуках винтовочной стрельбы, донесшихся с северной окраины Тумбстоуна, штат Нью-Мексико, майор Горацио Селлерз повернулся к Джебу Стюарту.

- Вы были правы, сэр, - сказал он. – Они действительно пытаются удержать город. Вот уж не думал, что они такие дураки.

- Я думаю, что большинство настоящих солдат янки мы завернули в Тусон – я имею в виду, тех из них, кого мы не взяли в плен в Контеншн-Сити, - ответил Стюарт. – Все, кто оказывают нам сопротивление в этом районе, это в большинстве своем «Тумбстоунские рейнджеры» и подобные им, если не ошибаюсь. Здесь они сражаются за свои жилища.

- И у них совсем не осталось даже тех мозгов, которыми Бог наделил верблюда, - и с этой сентенцией Селлерза Стюарт также не мог не согласиться.

Его адъютант потер руки в диком веселье.

- И они за это поплатятся!

«Бабах!» - Грохот был громче звука дюжины обычных винтовочных выстрелов. Большое облако дыма, поднявшееся в воздух со стороны кладбища, расположенного к северу от Тумбстоуна, возвестило о том, что его защитники раздобыли где-то пушку. Стюарт даже бровью не повел.

- Всем сердцем надеюсь, что к нынешнему моменту наши солдаты уже научены тому, чтобы не собираться в плотные толпы, подставляя себя тем самым под огонь полевых орудий, - на его лице даже можно было заметить проблеску улыбки. – Эти гладкоствольные «наполеоны» в прошлой войне очень нам помогли, но мы с тех пор прошли долгий путь.

Его собственная артиллерия, размещенная на цепи холмов, которая перерастала затем в Драгунские горы, опоясывающие город с севера и востока, состояла из современных нарезных орудий, которые не только превосходили по дальности устаревшую пушку тумбстоунских янки, но и были намного более точными. Как только «наполеон» обнаружил свою позицию, вокруг него сразу же стали рваться снаряды. Пушка смогла выстрелить еще несколько раз, взрывая ядрами землю, а затем замолкла.

- Вот все и кончено, - с усмешкой на губах проговорил Горацио Селлерз.

Спустя несколько минут, правда, древняя дульнозарядная пушка заговорила снова.

- Должно быть, мы выбили их первый расчет, - предположил Стюарт, - чем заставили их подыскивать выбывшим замену. Надо признать, эту их пушку обслуживают храбрые люди.

- И что это им даст? – Хмыкнул Селлерз. – У них, наверное, никогда не наберется достаточно людей, имеющих представление о том, как обслуживать пушку. И если вы правы, сэр, относительно того, что их лучший расчет выбит, то теперь они будут вряд ли в состоянии попасть хоть куда-либо, если, разве что, им не усмехнется удача.

- В этом есть смысл, - согласился Джеб Стюарт. – Но нам вряд ли нужно, чтобы им улыбнулась удача.

Он повернулся к Чаппо, который вместе с Джеронимо, наблюдал за ходом боя невдалеке от конфедератского командующего.

- Будь любезен, спроси своего отца, может ли он послать несколько апачей, чтобы те незаметно проскользнули вперед и сняли янки, которые обслуживают пушку?

- Да, я попрошу, - Чаппо заговорил с Джеронимо на языке апачей. Во время разговора юноша и старик отчаянно жестикулировали: во время разговора апачи использовали жесты руками с такой же выразительностью, как и французы.

Закончив разговор, Чаппо переключился на английский:

- Мой отец говорит, что с радостью сделает это. Он хочет наказать бледнолицых в Тумбстоуне, отплатить им за все обиды, которые те причиняли нам. Если мы вместе возьмем это место, мы сожжем его.

Стюарт бросил взгляд на деревянные постройки Тумбстоуна, высушенные под палящим солнцем пустыни – только поднеси спичку.

- Если мы возьмем город, то, полагаю, он сгорит в любом случае, подожгут его или нет.

И все же, как ни старался Стюарт, вглядываясь в подзорную трубу, но он так и не смог обнаружить апачей, передвигавшихся в сторону «наполеона», из которого до сих пор вели огонь тумбстоунские добровольцы, и поэтому он уже начала сомневаться в том, а приказал ли вообще Джеронимо своим воинам атаковать расчет пушки. Местность вокруг кладбища давала больше возможностей для скрытного перемещения, чем бильярдный стол, но не намного, и он бы не хотел посылать своих солдат в атаку на кладбище, чтобы вывести из строя прислугу орудия.

«Вот почему мы вступили в союз с апачами», - сказал ему холодная, расчетливая часть рассудка. – «Пусть уж они несут потери, делая грязную работу».

Он глянул через плечо на Джеронимо. Индеец – знахарь, по мнению Стюарта, было ближайшим по смыслу словом, передающим его положение в индейской иерархии – наблюдал за тем, как санитары относят на носилках раненых к палаткам, где хирурги занимались своей жуткой работой. Будто почувствовав на себе взгляд Стюарта, Джеронимо быстро повернул свою голову и посмотрел с другую сторону.

«Он недостаточно быстро сделал это, черти меня б разодрали», - подумал Стюарт. – «Я точно знаю, о чем думает сухопарый краснокожий дьявол, и никто никогда не сможет меня переубедить в обратном. А думает он: «Вот почему мы вступили в союз с конфедератами. Пусть уж они несут потери, делая грязную работу». Будь я проклят, если не так!».

Стюарт начал сквозь зубы насвистывать «Дикси». Проведенные в обществе Джеронимо и других предводителей апачей недели убедили его в том, что они были чем-то б́ольшим, чем невежественные варвары, как их описывали бульварные романы. Фактически же, они были весьма изощренными варварами. И не впервые Стюарт ловил себя на мысли о том, что ему очень хочется узнать, кто же кого, на самом деле, использует.

Джеронимо теперь смотрел на него. Апач, похоже, понимал, что Стюарт проник в его мысли. Он кивнул бледнолицему, и движение его головы было едва заметным, точным и выверенным. Оба они вполне могли бы стать полным зеркальным отражением друг друга: каждый из них отражал опасения другого, и каждый из них удивлял своего визави тем, что прекрасно понимал его.

И тут, неожиданно, Стюарт осознал, что «наполеон» опять замолчал, и Джеронимо теперь смотрел в его сторону, не таясь. Апач поднял свой «тредегар» к плечу и сделал вид, что целится. Стюарт кивнул, показывая, что он понял жест и приподнял шляпу, приветствуя мастерство воинов-апачей. Джеронимо в ответ обнажил зубы в щербатой улыбке.

Очередная потеря артиллеристов привела защитников Тумбсотуна в смятение. Они отступили с кладбища в город. Если бы Стюарт командовал ими, он бы заставил своих солдат удерживать позицию среди надгробных камней Тумбстоуна до последней возможности. Пока же янки отступали, конфедераты и апачи быстро заняли кладбищенский холм, а конфедератские полевые орудия начали обстрел непосредственно самого города.

Когда снаряд попадал в грунт, вверх вздымались комья земли, облака дыма и пыли; при попадании же снаряда в здание эффект был сродни тому, как если бы шаловливое дитя пнуло ногой игрушечный домик: доски летели во все стороны. Осколки стекла, без сомнения, также разлетались во все стороны, но Стюарт в свою подзорную трубу увидеть этого не мог, как бы ни старался. Но он прекрасно знал, что могут сотворить с человеческим телом осколки стекла – еще Война за Отделение преподала ему этот урок.

- Будем ждать, пока огонь не сделает всю работу за нас? – Спросил майор Селлерз: несколько еще тонких дымных столбов уже поднимались в небо.

- Нет, чуточку поторопим события, - ответил Стюарт. – Даже в огне проклятые янки могу держаться еще долго, и огонь не выжжет их всех. К тому же, если мы сможем взять город вместо того, чтобы сжечь его, то тогда нам перепадет множество припасов.

- Так точно, сэр, - с энтузиазмом в голосе ответил его адъютант.

Конфедератская армия в Территории Нью-Мексико действовала на конце чрезвычайно растянутой линии тылового обеспечения, но благодаря своим победам, солдаты Стюарта имели достаточно пищи для прокорма и фуража для своих животных. Для этого боя у них также имелось достаточно пороха и амуниции. Однако, предвидя следующий бой, Стюарт понимал, что перспектива вырисовывается весьма мрачная.

Вниз по холму в сторону Тумбсотуна покатилась цепь спешенных конфедератских кавалеристов: на каждых четырех идущих в атаку приходился пятый, оставшийся в тылу с лошадьми. Апачи тоже двинулись вперед – Стюарт был в этом уверен, хотя он почти не видел никаких признаков того, что индейцы пошли в атаку.

Спустя совсем немного времени он переключился с поиска краснокожих призраков на Джеронимо. Индеец явно точно мог сказать, где находятся его воины и что они собираются делать, даже если глаза Стюарта и не могли их отыскать на местности. Апачи были убеждены, что Джеронимо обладает мистической силой, и, наблюдая за тем, как его взгляд следит за воинами, которых обнаружить было нельзя, Стюарт сам наполовину уверовал в это.

Тумбстоунские добровольцы продолжали храбро сопротивляться. Как однажды это уже произошло в долине к югу от Тусона, войска США были загнаны в ловушку и атакованы сразу с трех сторон. Здесь, правда, у них было гораздо лучшее укрытие. И отступать из Тумбстоуна, по большому счету, им было некуда, что придавало бою особую ожесточенность. Где бы конфедераты и индейцы ни атаковали их, они огрызались огнем из «винчестеров», плотность которого впечатляла.

Однако, постепенно, на северной окраине города, один за одним, салуны, игорные дома и бордели, которые, как казалось, составляли значительную долю городских построек, начало охватывать пламя пожара. Огонь выгонял защитников из этих зданий, вынуждая их отступать вглубь города. Дым также мешал рейнджерам стрелять с той точностью, которую они демонстрировали еще недавно. Конфедераты и апачи начали просачиваться в проемы между декоративными фасадами в Тумбстоун. По мере того, как Стюарт подъезжал ближе к шахтерскому городку, улюлюканье конфедератов и боевые крики апачей становились все громче, перекрывая крики отчаяния, доносившиеся со стороны добровольцев армии США.

Майор Горацио Селлерз скакал рядом.

- Сэр, вы пошлете человека с белым флагом, чтобы дать янки шанс сдаться?

Джеронимо и Чаппо также скакали рядом с конфедератским командующим, и прежде, чем Стюарт ответил, Чаппо быстро начал переводить сказанное своему отцу на язык апачей. Джеронимо так же поспешно ответил. В его интонации просквозили нотки удивления.

- Не давайте им возможности сдаться, - перевел Чаппо. – Они причинили нам слишком много вреда, чтобы получить такой шанс.

Конечно же! Апачи действительно использовали конфедератов, чтобы отмстить своим врагам.

- Если бы это были солдаты регулярной армии, сэр – тогда да, - возразил майор Селлерз. – А так, вероятно, более половины из них – это игроки или бандиты, или прочая шваль.

Спектакль, который устроил его адъютант, соглашаясь с Джеронимо вместо того, чтобы найти убедительный повод для того, чтобы убить его, несколько озадачил Стюарта. Однако, одновременно с этим, помог ему принять решение.

- Если «Тумбстоунские рейнджеры» захотят сдаться, то они вышлют нам своего человека. А пока я не собираюсь сам помогать им в этом деле.

Чаппо перевел его слова Джеронимо, тот крякнул, произнес несколько слов, что-то показал жестами, потом снова подкрепил свои жесты словами. Чаппо не перевел его ответ на английский, но по тону старого индейца и выражению его лица, Джеб Стюарт подумал, что понял, что тот хотел сказать. Что-то, вроде: «Да, все хорошо. По мне – так пусть лучше каждый из них ляжет в землю, но если они сдадутся, то что тут поделаешь?»

К Стюарту подбежал солдат-конфедерат с измазанным лицом.

- Сэр, проклятые янки разместили несколько снайперов на церковной колокольне – он указал пальцам туда, где среди клубов дыма, застилавших город, высилась явно самая высокая постройка Тумбстоуна. – И те уже настреляли кучу наших парней.

- Я не могу самолично сбросить их оттуда, капрал, - ответил Стюарт.

Он оглянулся, ища глазами полевые орудия. Несколько пушек уже разместились на кладбище недалеко от того места, где до этого стоял «наполеон».

- Идите и скажите им. А об остальном они позаботятся.

Дистанция была короткая: артиллеристы были едва вне радиуса прицельной стрельбы из «винчестеров» с окраины Тумбстоуна, но будь у защитников города армейские «спрингфилды», то расчеты вполне могли оказаться в зоне их поражения. Стюарт наблюдал за тем, как вокруг церкви стали рваться снаряды. А потом одному из расчетов удалось совершить один очень хороший выстрел, и снаряд угодил прямо в вершину колокольни. Больше никаких донесений о снайперах к Стюарту не поступало.

Та, церковь, как он обнаружил, находилась на перекрестке 3-ей улицы и Саффорд-стрит. «Тумбстоунские рейнджеры» оборудовали свой последний оплот защиты в квартале к югу от церквушки за выложенными из саманного кирпича стенами финансовой конторы «Уэллс-Фарго» на пересечении 3-ей улицы и Фремонт, и в загоне напротив нее, чей забор они усилили досками, камнями, кирпичом и всем, что только попалось им под руку. Закон с броской вывеской "Кораль «Окей»" над воротами представлял собой мишень, о которой мог мечтать любой артиллерист. После того, как несколько залпов превратили его в бойню, защитники загона выбросили белый флаг, побросали на землю винтовки, и бой прекратился.

Джеронимо, видя, что люди, которые причиняли столько страданий апачам, находятся в руках его союзников, вдруг изменил свое мнение и захотел расправиться с ними прямо на месте.

- Нет, - ответил ему Стюарт через Чаппо. – Мы не убиваем пленных.

- Что же вы будете с ними делать? – Спросил знахарь.

- Пошлем их в Эрмозильо вместе с остальными солдатами армии США, которых мы взяли в плен, - ответил Стюарт.

Джеронимо вздохнул.

- Этого недостаточно.

- Этого хватит, - возразил Стюарт. – Мы совсем неплохо поработали здесь, если подумать. Мы очистили от войск США значительную часть юго-запада Территории Нью-Мексико, и сделали это с совсем небольшими потерями.

- Многое из того, что вы сделали, вы сделали потому, что мы помогли вам, - прозвучал из уст Чаппо ответ Джеронимо. – Нам полагается награда.

Он не мог, однако, заставить Стюарта пойти на попятный – у него не хватало для этого людей.

- У вас есть награда, - сказал Стюарт. – Перед вами земля, на которой нет ни единого солдата янки. Ваши воины вооружены хорошими винтовками, которые мы дали вам. Как можете вы жаловаться?

- Этого недостаточно, - повторил Джеронимо.

Более он ничего не говорил, а Стюарт решил не спускать с него и его последователей глаз.

Как только Авраам Линкольн увидел публику, которая пришла послушать его речь в Грейт-Фоллз, он сразу понял, что на этот раз у него не будет такой благодарной аудитории, как в Хелене. По стандартам Территории Монтана Хелена, основанная сразу после завершения Войны за Отделение, была старым городом. В отличие от нее, Грейт-Фоллз был совсем новым поселением, что даже некрашеные еще доски фасадов магазинов и жилых домов казались совсем новенькими.

Хелена, к тому же, была шахтерским городом – городом, построенным с нуля старателями, которые работали на своих участках и которые – большинство из них – теперь разрабатывали окрестные холмы на участках, принадлежащих другим, более удачливым, людям. Грейт-Фоллз – наоборот – был средоточием капитала, городом, который возник из небытия, когда по этим местам к тихому океану прошла железная дорога. Не будь, кстати, опасений по поводу британцев в Канаде, железную дорогу не построили бы и до сих пор. Но теперь она здесь была, и поэтому здесь были люди, которые по ней приехали в эти места. Здесь господствовали лавочники, купцы и посредники в сделках всех мастей – буржуазия, а не пролетариат.

Линкольн вздохнул. В Хелене он получил именно тот ответ, на который рассчитывал. Он сказал шахтерам некоторые прописные истины о том, как их страна относится к ним. Имея среди населения жалкую кучку негров, кого еще могла эксплуатировать их страна? Естественно, она выжимала все соки из бедных и невежественных, а также из новых иммигрантов и неудачников. И капиталисты не хотели, чтобы жертвы их эксплуатации знали об этом.

У капиталистов были также причины не желать, чтобы жертвы их эксплуатации знали об этом. После того, как приоткрыл перед шахтерами природу некоторых вещей, относительно которых их хозяева предпочитали держать их в неведении, они очень быстро перевернули Хелену вверх дном. Линкольн улыбнулся при мысли об этом. Давненько уже он не провоцировал подобных беспорядков.

Он даже завоевал высшую похвалу из уст одного из местных капиталистов – седобородого мужчины, которого звали Томас Круз:

- Если я еще раз увижу тебя здесь, сукин сын, - прорычал тогда Круз. – Я вышибу твои вонючие мозги!

- Благодарю вас, сэр, - ответил ему Линкольн, и его саркастический ответ окончательно поверг Круза в бешенство. Линкольн не собирался терять из-за него сон. Из того, что он слышал об этом Крузе – это то, что когда-то сам Круз был простым шахтером, один из тех нескольких счастливчиков, которым удалось разбогатеть. Накопив деньги, он очень удачно забыл о том, кто он и откуда он сам – точно так, как ирландская прачка, удачно выскочившая замуж, возвращаясь из поездки «по европам», начинала называть себя Бригиттой вместо Бриджид.

Еще один вздох. Нет, не пронесется сегодня вечером искра среди этих хорошо одетых господ. Парочка армейских офицеров сидела во втором ряду – без сомнения, чтобы послушать, какие бунтарские речи он будет сегодня вести. Один из них выглядел чудовищно юным для чина полковника, в чьем мундире он красовался – Линкольну даже стало любопытно, за какие нити нужно было ему потянуть, чтобы получить свой чин, и почему это он повязал красную бандану на левом рукаве.

Местный профсоюзный организатор (не то, чтобы в округе было много рабочих, чьи интересы он мог бы представлять), звали которого Ланкастер Стаббинз, срывающимся от волнения голосом представил Линкольна собравшимся:

- Друзья, позвольте мне тепло, по-монтански, поприветствовать человека, дающего жару капиталу, непримиримого защитника рабочего люда, бывшего президента Соединенных Штатов, мистера Авраама Линкольна!

Несмотря на рожденный потугами мистера Стаббинза образ жара, самым оптимистичным словом для тех аплодисментов, которые прозвучали после приветствия, было, по мнению Линкольна, слово «прохладные». Это, впрочем, его не удивило. Здесь, в Грейт-Фоллз, он удивился бы, будь все наоборот. Он занял свое место за трибуной, буквально нависнув над ней. Это тоже не удивило его: практически все трибуны, за которыми он когда-либо стоял – а он стоял за огромным количеством трибун – были сделаны для людей явно меньшего роста.

Он сделал глоток из стакана с водой, предусмотрительно поставленного на трибуне, и начал свою речь:

- Друзья мои, меня выгнали из Хелены потому что обвинили в том, что я спровоцировал там беспорядки. Господь – свидетель, говорю вам: я не провоцировал там бунта.

Аплодисментов на этот раз не последовало. Вместо с них зазвучали крики:

- Лжец!

Им вторили другие:

- У нас тут телеграф есть. Мы знаем, что случилось!

Линкольн поднял руку.

- Я не провоцировал там бунта, - повторил он. – Бунт возник сам по себе.

Аудитория снова взорвалась протестующими криками. Юный полковник с красной банданной на рукаве – тот, казалось, вообще был готов взвиться со стула под потолок, попутно выпрыгнув из своего мундира. Линкольн спокойно ожидал, пока шум не утихнет. Когда, наконец, он добился тишины или чего-то близкого к ней, он продолжил:

- вы действительно думаете, друзья мои, что честные труженики, которые слушали меня в Хелене, поставили бы весь город «на уши», если бы они были довольны своею судьбой? Не я сделал их недовольными своею судьбой. Да и как мог я добиться этого, едва появившись в городе? Все, что я сделал – это напомнил им о том, что они имеют, и чего по закону и справедливости они достойны, и попросил их сравнить первое и второе. Если это называется подстрекательством к бунту, то тогда и Адамс, и Франклин, и Вашингтон заслуживали повешенья, которое так и не произошло.

Зал внезапно погрузился в молчание. Линкольн как раз на это и надеялся. Эти люди все еще помнили о свободе несмотря на то, как сильно плутократы хотели, чтобы они забыли о ней. Приободренный этим обстоятельством, Линкольн продолжил:

- Так много людей в самой Хелене, так много людей по всей территории Соединенных Штатов, даже здесь, в Грейт-Фоллз, так же много людей, коих объединяем мы в одно понятие – труд, и труд этот дает возможность кучке богатеев еще больше богатеть. Невежественному старику, коим являюсь я, чрезвычайно трудно найти во всей этой ситуации справедливость.

Капиталист скажет вам, что он его богатство приносит пользу всем. Возможно, он даже говорит вам правду, хотя, исходя из моего опыта, могу сказать, что эти капиталисты действуют согласно и совместно только с целью обобрать людей. И разве вы сами не думаете, что его богатство принесло бы больше пользы вам, если ба какая-то его частичка была бы в вашем кармане, а не его?

Это вызвало взрывы смеха – сдержанного, но смеха.

- Всыпь им, Эйб! – Крикнул кто-то. На кричавшего зацыкали.

Линкольн снова поднял вверх руку. На этот раз тишина наступила гораздо быстрее.

- Еще даже до Войны за Отделение, - произнес он, - я определился со своими взглядами на данный вопрос. Поскольку я не буду рабом, я не буду и хозяином. При демократии нет места для рабов и хозяев. Когда же появляются рабы и хозяева, то такая система уже не может называться демократией. Человек в шелковом белье, с золотой заколкой в галстуке и бриллиантом в кольце на мизинце может не согласиться с таким мнением. А что же шахтер в своем изодранном рабочем костюме или лавочник с своем переднике? Разве, взбираясь наверх, капиталист не попирает их ногами?

И разве не сеет он семена собственного падения, попирая других? Ибо когда он преуспел в обесчеловечивании работающего пролетариата, на чьем поту замешан тот нежный хлеб, который он ест, когда он снова и снова низводит рабочего человека до положения скотины, тянущей ярмо в поле, когда он поместил его туда, где нет проблеска никакой надежды и душа того блуждает в потемках, как души проклятых… И вот, когда капиталист сделал все это, разве не боится он, отпивая шампанское из своего бокала, что демон, которого он сотворил, однажды набросится на него и разорвет на части!

Это было то самое предложение, на котором закончилась его речь в Хелене. Он не собирался заканчивать свою речь на этом. Он планировал продолжать, но оборванцы-шахтеры приняли его слова буквально и действовали сообразно, хотя он (или какая-то часть его) подразумевал под этим всего лишь фигуру речи.

Здесь же, в Грейт-Фоллз, он не спровоцировал никакого бунта. Ему, возможно, удалось привлечь внимание слушателей в намного большей мере, чем те думали, придя послушать его. Когда он увидел, как люди наклоняются вперед, чтобы лучше его услышать, он понял, что добился успеха.

- Друзья мои, защита нашей нации зиждется не на силе нашего оружия, хотя я всячески желаю нашему оружию успеха в войне, в которую мы оказались вовлечены. Она зиждется на любви к свободе, которую заронил в нас Господь, и если мы позволим ей увянуть, мы взрастим семена тирании на нашей земле. Если мы наденем на наших рабочих цепи наёмного рабства, то мы расчистим дорожку к тому дню, когда вся нация окажется в цепях.

К северу от нас, в Канаде, живут люди, правительство которых отлично от нашего, и царствует над ними королева. Обратим свой взор на юг, и увидим людей, которые, хвастаясь, что они свободны, держат в рабском ярме таких же людей, как они сами. В настоящее время мы находимся в состоянии войны с обоими этими народами, и не в последнюю очередь, потому, что мы не желаем, чтобы их несвободная власть простерлась еще далее. И если совершенно правильно и должно для нас вступить в борьбу, коль мы должны, то именно за дело свободы мы и должны бороться.

Но как можем мы бороться за дело свободы за рубежом, когда в своей собственной стране мы позволяем этому же делу медленно умирать? Мы все выступаем за свободу, но используя одно и то же слово, не все мы подразумеваем одно и то же. Для некоторых это слово означает возможность для каждого человека поступать с собой и с продуктом своего труда, как ему угодно. Для других же это же слово означает, что некоторые люди могут поступать с другими людьми и с продуктом их труда, как им будет угодно. История – убежден – покажет, какое из значений слова верно, и я горячо надеюсь, что Соединенные Штаты Америки будут первыми, кто проторит дорожку к правде.

В Грейт-Фоллз эти слова были встречены аплодисментами, гораздо более теплыми, чем в момент его представления. В Хелене такой пассаж точно бы спровоцировал беспорядки, если бы их не спровоцировало предыдущее предложение. С одной стороны, он ценил вежливое внимание. С другой же, он бы скорее предпочел быть освистанным. Люди, которые вежливо слушали его, через час забудут о сказанном, а посему не были ценным приобретением для дела свободы.

- Мы должны переменить нашу страну, друзья мои, - произнес он. – Сегодня вечером, надеюсь, вы уйдете домой с такой мыслью: «если мы не можем найти мирного способа добиться этих перемен, то мы должны найти другой путь, как сделали наши предки в 1776 году». Мы обладаем сейчас, как обладали и тогда, революционным правом свергнуть правительство, ставшее тиранией, существующей только для того, чтобы служить интересам богатых. Молюсь, чтобы не было у нас необходимости использовать это наше право, но оно существует, и если все же таковая необходимость возникнет, мы должны воспользоваться своим правом, и затрясутся тогда сами основы нашей державы. Доброго вам вечера.

Сойдя с трибуны он получил примерно то результат, который и ожидал: приветственные крики и освистывание, слившиеся в единое целое. На задних рядах даже началась драка, но вместо того, чтобы присоединиться к ней, окружающие драчунов люди расцепили их и выволокли из зала. Линкольн незаметно улыбнулся: в Хелене было совсем наоборот.

Ланкастер Стаббинз подошел к Линкольну и пожал ему руку.

- Это было замечательно, сэр, просто великолепно! – Проговорил он. – Вы останетесь на ночь в моем доме в кругу моей семьи?

- Для меня это будет честь, - ответил Линкольн: Стаббинз был серьезен и искренен, но если или когда грянет новая революция, она просто сметет его. И все же…

- Уверен, - проговорил Линкольн, - у вас в доме найдется кровать получше той койки – язык не поворачивается называть ее даже этим словом – которую мне отвели в Форте-Дуглас.

Однако, час для сна откладывался на некое время. Некоторые из слушателей собрались вокруг Линкольна, чтобы поздравить его. Прошло уже полчаса после окончания речи, а он все еще пожимал руки и спорил. Тот юный и порывистый кавалерийский полковник указал пальцем ему в грудь и прорычал:

- Вы, сэр, социалист-марксист.

В его тоне звучало одно лишь неодобрение: люди, которые так эмоционально не соглашались с его позицией, редко подходили настолько близко, чтобы продемонстрировать свое настоящее мнение.

- Почти, - ответил он, - почти, но не совсем в точку, полковник…?

- Рузвельт, - нетерпеливо ответил офицер-кавалерист. – Теодор Рузвельт. - Он хмуро глядел на Линкольна через свои очки в золотой оправе. – Что вы подразумеваете под этим «не совсем в точку»? Где я ошибаюсь?

Вызов, прозвучавший в его голосе, говорил о том, что он, подобно Джорджу Кастеру, видел в несогласии лишь афронт.

Но Линкольн считал вопрос достаточно серьезным и поэтому ответил на него со всей серьезностью:

- Социалист-марксист, полковник Рузвельт, верит, что революция обязательно грядет вне зависимости от мер, которые будут приняты для ее предотвращения. Я же думаю, что революция грядет, если не будет принято серьезных мер по ее предотвращению.

- Ага, - Рузвельт медленно, задумчиво кивнул. – Разница есть.

В отличие от Кастера, он явно мог чувствовать интеллектуальную силу контраргумента. Однако, указательный палец снова оказался направлен на Линкольна.

- Однако вы верите во вредоносную марксистскую доктрину классовой борьбы.

- Да, я верю в нее, - ответил линкольн. – Я, однако, не верю в ее вредоносность – особенно, наблюдая все это время после окончания Войны за Отделение за теми процессами, что происходили в Соединенных Штатах и в Конфедеративных Штатах, а также пытаясь быть в курсе дел в Британии и во всей остальной Европе.

- Классовая борьба – это полный вздор! Пустая болтовня! – Заявил Рузвельт. – Мы можем достичь гармоничного общества путем регулирования наших законов и их толкования таким образом, чтобы обеспечить всех членов общества социальной и трудовой справедливостью.

- Мы можем. Конечно. И я об этом также говорил, - ответил Линкольн. – Но будем ли мы? Или те, в чьих руках находится сейчас капитал, будут искать способы нажиться еще больше? Очень напоминает то, как дует ветер. И ветер гонит огонь впереди себя.

Рузвельт удивил его снова – на этот раз кивком головы.

- Самыми эффективными революционерами сейчас являются те реакционеры, которые не видят и никогда не признают того факта, что существует необходимость в переменах.

- Вам следует быть поосторожней в высказываниях, полковник Рузвельт, а то люди назовут вас социалистом-марксистом, - пошутил Линкольн.

- Ни в коем случае, сэр, ни в коем случае, - ответил юный и порывистый офицер. – вы верите, что ущерб, нанесенный нашей политической системе… - приму ваши слова на веру и скажу: практически непоправим. А по-моему, все наоборот: политическая система Соединенных Штатов имеет способность к совершенствованию, и решительные действия граждан как избирателей, и правительства как их посредника, могут обеспечить как блага, которые дарует свобода, так и процветание и капитала, и труда.

- Я много встречал людей, которые исповедуют взгляды, подобные вашим, - проговорил Линкольн, - но никогда не встречал таких, кто выражал их с такой убежденностью. Большинство из них, прошу прощения, витали в облаках.

- Но не я, клянусь Небесами! – Воскликнул Теодор Рузвельт.

- Как бы мне хотелось верить в то, что вы окажетесь правы, - сказал Линкольн, - ибо для того, чтобы произвести реформы в том виде, как вы предлагаете, нужно, чтобы страну возглавил человек с поистине титанической энергией, а таковых я не вижу на горизонте. Все, что я вижу - это миллионы рабочих, которые день ото дня становятся все голоднее и отчаиваются все более. А теперь, прошу прощения, полковник, вот еще один джентльмен желает поговорить со мной…

Рузвельт отошел, но Линкольн успел услышать, как тот снова пробормотал:

- Пустая болтовня!

А затем бывшего президента начал поздравлять еще один сторонник, и он позабыл о юном кавалерийском полковнике.

Как страстно мечтал Фредерик Дуглас оказаться сейчас у себя дома, в Рочестере. А так, практически только его собственная гордость и упрямство заставляли его оставаться здесь: ведь возвратиться домой означало признать свое поражение – не только перед теми, кто читал его репортажи с луисвилльского фронта, но – что было еще важней – перед самим собой.

Как только он выбрался из экипажа, который подготовил ему капитан Ричардсон, и направился к недавно построенным пристаням в нескольких милях к востоку от Луисвилла, он уже знал, что поражение ждет его, хочет он признавать это или нет. Капитан Ричардсон все это время был сама любезность, что, привело Дугласа к убеждению, что тот очень надеется, что его убьют на передовой. Каждый раз, когда Дуглас пересекал Огайо и ступал на землю Кентукки, шанс на то, что его убьют, все возрастал, и чернокожий журналист знал об этом. И тем не менее, он продолжал свои путешествия на тот берег всякий раз, когда такая возможность предоставлялась.

Соединенные Штаты теперь удерживали на южном берегу реки два плацдарма – один непосредственно в разрушенном Луисвилле, а другой, тянущийся к городу с востока. Форма этого, второго, выступа, к сожалению, была обманчива: фронт за последние несколько дней продвинулся всего на пару фарлонгов82. Надежда на то, что с помощью флангового маневра удастся вытеснить конфедератов из Луисвилла, практически умерла. А с ней умерло большое количество молодых людей в синих мундирах.

Конфедератская артиллерия усиленно обстреливала позиции армии США к востоку от Луисвилла. Этот плацдарм был гораздо больше плацдарма в самом городе и мятежники на нем были оттеснены за пределы досягаемости орудий на северном берегу реки, в Индиане. Однако, количество захваченной земли не давало повода говорить о решительном и окончательном решении судьбы кампании. О решительности говорить уже не приходилось, а окончательного решения не было видно даже на горизонте.

Под погрузкой у пристани стояла еще одна баржа – одна из многих, которые постоянно загружались на этом берегу и выгружали солдат на том, швыряя их в топку войны против земляных укреплений мятежников, их винтовок и орудий. Немногие из этих солдат загружались на том берегу, чтобы проделать обратный путь – эти вопили от боли, другие оставались в Кентукки и продолжали воевать, но вперед продвинуться не могли, а третьи оставались навечно лежать в кентуккской земле – похороненные или нет.

Иногда Дугласу стоило огромного труда убедить солдат в том, что у него есть право пересекать реку. На этот раз, правда, таких трудностей у него не возникло. Еще не успев вынуть из кармана письмо капитана Ричардсона, дающее ему разрешение переправиться на ту сторону, один из членов экипажа, обслуживающих машину баржи, помахал ему рукой и прокричал:

- Получил недавно письмецо от кузины, дык она говорить, что ей оченно нравится, как вы пишете про войну.

- Очень приятно такое услышать, - ответил чернокожий журналист, всходя по сходням на баржу и думая при этом, что, будь он белым, солдат обязательно назвал бы его мистером Дугласом. Очень немногие белые могли перешагнуть через себя и назвать негра мистером. Но акцентировать внимание на таком упущении было гораздо труднее, чем в случае, если бы он стал объектом оскорбления. Дуглас поэтому промолчал, утешая себя той мыслью, что он мог и ошибиться.

Самое интересное заключалось в том, что как только один белый признал в нем ровню или почти ровню, остальные стали относиться к нему так же. Он наблюдал такое поведение и ранее. Люди в этом отношении часто напоминали ему овец. Вот если бы тот парень стал бы насмехаться над ним, называть его ниггером, то и остальные солдаты на барже, скорее всего, последовали бы его примеру.

Артиллерия США на кентуккском берегу выплюнули дым и огонь, пытаясь вывести из действия своих конфедератских визави. Рядом с батареей лежали рядами раненные, которые отправятся обратно в Индиану, как только разгрузится баржа. Некоторые вопили от боли, другие стонали, а третьи лежали неподвижно, слишком погруженные в свои страдания, чтобы жаловаться. Как и солдаты, которые направлялись на передовую, он отвел свои глаза от этого кровавого свидетельства того, что творит с людьми война.

Он не сопровождал свежие войска до предназначенных им позиций, а вместо этого, он направился к позициям солдат 6-го нью-йоркского полка. Им удалось прорвать конефедератские оборонительные линии конфедератов лучше всех остальных соединений армии США и вплотную приблизиться к предместьям Луисвилла – лишь чуточку им не хватило, чтобы ворваться в город, как предполагал генерал Уилкокс: только отчаянная контратака полка мятежников, ведомого лейтенантом, как говаривали некоторые, хотя Дуглас и не верил этим слухам, отбросила их назад и позволила войскам КША подвести к месту прорыва свежие силы и укрепиться.

Несколько конфедератских снарядов с визгом свалились с небес и разорвались всего в нескольких сотнях ярдов от него – он даже не обратил на взрывы никакого внимания. Еще до начала битвы от взрывов снарядов он мигом в панике вжался бы землю, ища любую выемку в земле, чтобы спрятаться в ней, а сейчас он даже сам начинал удивляться, насколько спокойно он стал относиться к взрывам снарядов.

Ближе к передовой, он замедлил уже свое продвижение, но продолжал продвигаться с неизменной скоростью, как ползущий под гору паровоз. Это сравнение даже заставило его улыбнуться. Одышка от такого долгого марша уже мучила его меньше, чем прежде – когда он только начинал свои визиты на передовую, и легкие работали намного лучше, чем на протяжении всех последних лет. Господь Бог наградил его крепким телосложением, которое сослужило ему хорошую службу и сегодня.

К нынешнему времени он уже столько раз бывал на позициях 6-го нью-йоркского полка, что солдаты в окопах уже давно привыкли к его присутствию. Один из солдат изобразил, что проверяет по нему свои часы, другой крикнул:

- Как твои дела этим утром, дядя?

Чернокожий журналист на это приветствие лишь кивнул и не более: прозвище «дядя» в его системе координат стояло где-то посередине между вежливостью и оскорблением.

Другой солдат, свистнул, помахал рукой и крикнул:

- Доброе утро, Фред!

- И вам, капрал, - ответил Дуглас, чувствуя, как его лицо на этот раз непроизвольно растягивается в широкой улыбке. Белому, назвавшему его Фредом, возможно, не хватало чувства формальности, но у него также было меньше предрассудков. Дуглас считал такой обмен приемлемым.

Сейчас он был уже почти у передовой, в зоне, где ровные поля Кентукки избороздили траншеи - словно шрамы от кнута на спине – и в этот момент какой-то суровый тип из военной полиции окликнул его:

- Кто ты такой, черт побери, и что ты тут делаешь?

- Вы разве не узнаете Джефферсона Дэвиса собственной персоной? – Вопросил Дуглас, но шутка пропала втуне – этот военный полицейский, как и большинство его коллег, не имел абсолютно никакого чувства юмора.

Дуглас вытащил из кармана письмо от капитана Оливера Ричардсона, и солдат медленно прочитал его, шевеля губами. Наконец, неохотно, он вернул его журналисту и отошел в сторону.

Уже непосредственно в самих траншеях солдаты 6-го нью-йоркского полка приветствовали его, как старого знакомого.

- Тебе известно, что ты дурной, старый пень? – Сказал один из них вместо приветствия. – Мы обязаны здесь находиться, а ты – нет, но ты все равно приходишь.

- Он считает, что мы убережем его, Аарон – вот в чем штука, - проговорил другой солдат. – Глянь-ка, он даже не носит больше при себе свой шестизарядник.

- Как вы сами говорите, я среди героев, - ответил Дуглас, улыбаясь мужчине в синем мундире, и тот вместе со своими друзьями заулюлюкали и засвистели. Многие из них действительно были героями, но они совершенно спокойно относились к своему героизму, как будто упоминание о нем, раздражало их. Дуглас перестал носить револьвер, как только линия фронта стабилизировалась, больше не считая, что он понадобится ему для самозащиты. Вместо «кольта» он достал из кармана блокнот.

- И что произошло здесь со дня моего последнего посещения?

- Устроили вчера днем налет на траншеи мятежников, - гордо ответил Аарон. – Кокнули двух-трех, да еще пару дюжин пленных взяли, а у нас толечко один раненый.

- Великолепно! – Прокомментировал Дуглас и сделал запись у себя в блокноте. Внутри него все, правда, содрогалось. Дело все-таки дошло до малочисленных рейдов и контррейдов, которые могли сдвинуть фронт на несколько ярдов туда или сюда, но которые не абсолютно не оказывали никакого влияния на вопрос относительно того, когда удастся Армии Огайо выбить конфедератов из Луисвилла, и удастся ли ей это вообще.

Дуглас слушал возбужденные рассказы добровольцев о рейде. Они все еще находились под впечатлением от сделанного, потому что им удалось кое-что совершить в этом маленьком эпизоде войны, и поэтому они считали, что и война в целом идет хорошо. Дугласу очень не хотелось разубеждать их в обратном, даже если бы они захотели его послушать. Он продолжил свой путь до передовой траншеи, зная, что там он найдет полковника Элджернона Ван Нюйса.

И, конечно же, Ван Нюйс был там – присев на корточки у небольшого костерка он поглощал сухари и ожидал, когда вскипит его кофе.

- А, мистер Дуглас, вы снова у нас, - поприветствовал его командир полка. Его коленные суставы щелкнули, когда он выпрямился. – За это будете моим козлом отпущения. Вот вам в качестве наказания: будете жевать сухари вместе со мной.

С этими словами он протянул Дугласу толстую, бледного цвета галету.

- Почему вы меня так ненавидите? – Спросил Дуглас, чем рассмешил полковника Ван Нюйса.

Он осторожно попробовал откусить. Будучи свежими, сухари были довольно вкусны, но, судя по тому, как этот сопротивлялся зубам журналиста, можно было сделать предположение, что он провалялся на складе еще со времен Войны за Отделение. После того, как ему все же удалось проглотить сухарь, Дуглас все же смог задать свой вопрос:

- Истинны ли те слухи, что дошли до меня, по поводу того, что вы щелкнули мятежников по носу?

- Именно, что щелчок по носу, - с кислой усмешкой на губах ответствовал Ван Нюйс. – Маленький такое щелчочек. - Полковник прекрасно знал, что вовсе не это планировалось Орландо Уилкоксом, когда он задумывал свой фланговый маневр. – Сегодня, завтра, через день, полагаю, мятежники попытаются в ответ щелкнуть по носу нас. Это все очень напоминает перетягивание каната.

- Вот даже как, - протянул Дуглас, и полковник снова рассмеялся.

Ван Нюйс нагнулся, чтобы присмотреть за кофе, и, словно в подтверждение только что сказанных им слов, конфедератская артиллерия открыла огонь по позициям 6-го нью-йоркского полка. Вот теперь Дуглас мигом распластался на земле – эти снаряды рвались намного ближе, чем на расстоянии в несколько сотен ярдов. Осколки, шипя словно рассерженные змеи, прорезали воздух над ним.

Сквозь грохот взрывов прорезался треск винтовочной пальбы.

- Все – на стрелковые ступени! – Проорал полковник Ван Нюйс. – Они идут! Зададим жару этим сукиным сынам!

Мгновение спустя он издал нечленораздельный крик и, крутнувшись, рухнул обратно в траншею. Сказать что-либо он просто не мог: пуля раздробила ему нижнюю челюсть, оторвала подбородок, превратив низ лица в кровавое месиво. Он булькал что-то невразумительное, пытаясь что-то сказать Дугласу. Возможно, что-то на манер: «Я же вам говорил», но это могло быть также: «Передайте моей жене, что я люблю ее» или что-то еще. Затем его глаза закатились, и он нырнул в милосердное забытье, источая кровь на дно траншеи. Дуглас боялся, что полковник может уже никогда не очнуться. С таким ранением вечный сон, должно быть, стал бы высшим милосердием.

Пронзительный и высокий боевой клич мятежников пронесся над полосой ничейно земли между траншеями армий КША и США.

- Подкрепления! – Прокричал Дуглас. – Нам здесь нужны подкрепления!

Но подкрепления не подошли: конфедераты очень умно отсекли артиллерийским огнем фланги и тыл траншей, которые они выбрали для своей атаки. Всякий, кто пытался преодолеть эту завесу, с большой вероятностью оказался бы убит или ранен.

Солдат в нескольких футах от Дугласа выстрелил из своего «спрингфилда». Один из кричащих мятежников по ту сторону окопа захлебнулся криком совсем другого рода, но пока солдат в синем мундире пытался зарядить в патронник новый патрон, конфедератская пуля угодила ему в голову. В отличие от Элджернона Ван Нюйса, этот бедолага даже не успел ничего понять. Он рухнул на землю уже мертвый. Винтовка выпала из его рук практически под ноги Фредерику Дугласу.

Он схватил винтовку, сожалея, что это не карабин, чей более короткий ствол позволил бы ему с большей легкостью развернуть винтовку другой стороной, чтобы выпустить себе мозги. Но вся его решимость избежать конфедератского плена пропала втуне, ибо тотчас сверху ему на спину запрыгнул конфедерат в грязном ореховом мундире. Боль пронзила его – сломанное ребро? Он не знал, да и времени думать у него не осталось.

- Давай, ниггер! – проорал мятежник. – Вставай и выползай из траншеи. Шевелись! Или будешь шевелиться, или ты покойник!

И теперь было неважно, чего хотел Дуглас, его тело хотело жить. Несмотря на боль, он выполз из траншеи, и, получив ощутимый укол конфедератским штыком пониже спины, поплелся в сторону конфедератской линии.

- Давайте, пленные, шевелитесь! – Орал капитан-мятежник. – Быстрее! Быстрее!

Увидев журналиста, взятого в плен вместе с восемью или десятью солдатами армии США, он уставился на него широко открытыми глазами.

- Боже всемилостивый, - проговорил он. – Быть этого не может. Чтоб мне окочуриться, сам Фредерик Дуглас!

- Ниггер-смутьян? – В один голос перепросили три конфедерата. – Это он?

- Собственной персоной, - ответил капитан с абсолютной уверенностью в голосе.

Солдат, который взял Дугласа в плен, снова уколол его штыком в ягодицу – на этот раз сильнее.

- Давайте тогда вздернем гаденыша!

Его товарищи лающим смехом одобрили это предложение.

ГЛАВА 13

По мере того, как активные боевые действия на луисвилльском фронте начали буксовать все более, полковник Альфред фон Шлиффен обнаружил, что ему все легче удается получить доступ в наполненную картами штабную палатку Орландо Уилкокса, в которой командующий Армией Огайо планировал свои операции. Но от этих визитов на сердце у него становилось все тяжелее, словно от визитов в палату тяжелобольного, который с каждым днем все более слабел, и надежды на его выздоровление становилось все меньше.

Бригадный генерал Уилкокс, как казалось, был встревожен тем, как захлебывается спланированная им операция, но прилагал все усилия, чтобы не выдавать этой своей тревоги.

- День добрый, полковник, - поприветствовал генерал немецкого атташе, разглядев его через наружный намет палатки. – Проходите же, проходите вовнутрь. А, вижу, вы уже с кофе. Очень хорошо.

- Да, генерал, я с кофе. Благодарю вас. – Держа в руке оловянную кружку с выбитой на ней аббревиатурой «США», Шлиффен нагнулся и прошел в палатку к Уилкоксу. – Орудия ночью грохотали не более обычного. Правильный ли я… нет, прав ли я (часто делаю эту ошибку) относительно того, что ничего нового не произошло?

- Ничего нового, - согласился Уилкокс, тихо вздохнув. Он поглядел на карты: на синие и на красные линии, которые двигались гораздо медленнее, чем он надеялся. – Всегда рад видеть вас здесь, полковник. Хочу, чтобы вы об этом знали.

- Вы шлишком добры к человеку, который не есть вашим зоотечественником, - ответил Шлиффен.

Не поднимая головы, чтобы взглянуть на германского военного атташе, генерал Уилкокс продолжил:

- Вы всегда держите себя в руках. Вы не судите меня. Мои корпусные командиры, командиры дивизий, иногда даже - офицеры в этой штабной палатке – все они ведут себя, как пауки в банке, а вот от вас, полковник, я никогда не слышал рекриминаций, и если уж вы шлете в Филадельфию телеграммы, вы определенно шлете их не генералу Розенкрансу.

Шлиффен ранее не слышал слова «рекриминации», но ему даже не потребовалось просить Уилкокса объяснить значение этого слова – контекст был абсолютно ясен. В побеждающей армии кляузничество было явлением редким, но когда же дело приобретало угрожающий оборот, все и каждый из кожи вон лезли, чтобы доказать, что неудачи были вовсе не их виной.

- Скажите, что вы думаете о нашем положении в настоящее время, - попросил Уилкокс.

- Дайте мне изучить карту прежде, чем я отвечу, - Шлиффен сразу ухватился за возможность тщательно обдумать свой ответ. Он очень жалел, что ему не хватает дипломатических талантов Курта фон Шлёцера, чтобы попытаться высказать нечто близкое к правде и не повредить сложившемуся о нем хорошему мнению командующего армией США.

Наконец, он проговорил:

- Думаю, что маловероятно, что вы с востока в Луисвилл ворваться сможете.

Уилкокс снова вздохнул:

- Боюсь, что думаю так же, хотя я признаю это перед кем-либо, кроме вас, то моя голова окажется на блюде быстрее, чем голова Иоанна Крестителя после того, как дочь Иродиады станцевала перед царем Иродом83. Мы были близки к цели. Готов биться об заклад, мы напугали старого Стоунволла до судорог. Но в войне целью считается не то, куда ты можешь дострелить из пушки, а то, куда ты можешь поставить свой сапог.

Сравнение было хорошим, и Шлиффен сделал себе зарубку в памяти, чтобы использовать его, когда ему удастся вернуться к исполнению своих обязанностей в Генеральном штабе в Берлине.

- На плацдарме, который вы отвоевали своим фланговым маневром, на фронте, обращенном к Луисвиллу, у вас все еще находится большинство ваших зольдат, а на других участках не так много.

- Да, конечно, - ответил генерал Уилкокс. – Мне приказано, что я все еще должен прилагать все усилия, чтобы захватить город, и я должен подчиняться приказам.

- Если вы думаете, что вы можете сделать это, то тогда, естественно, вы… правы, - ответил Шлиффен, с удовольствием заметив про себя, что на этот раз не забыл английское выражение. – Но если вы думаете, что вы не можете сделать этого и оставите свой фланг таким же слабым, каким он есть зейчас…

- У мятежников поначалу, как казалось, также был слабый фланг, - перебил его Уилкокс, - но они усилили его быстрее, чем мы надеялись, и это чистейшая правда. Так что если конфедераты смогли остановить нас, то, полагаю, мы также сможем остановить их.

- Может быть, это и так, но, как мне кажется, ваша ситуация не такая же, какая была у конфедератов, - возразил Шлиффен.

- Почему же нет? – Ощетинился Уилкокс в ответ на то, что по мнению Шлиффена было лишь тонким намеком на нечто, очевидное даже для школьника.

Терпеливо, военный атташе, буквально по слогам, попытался пояснить:

- Конфедеративные Штаты могли использовать б́ольшую оперативную глубину, чем та, которая есть зейчас у вас. Они могли оштановить вас на время, отштупить, снова оштановить и так далее. Такой возможношти у вас нет. Если они прорвутся через ваши траншеи с юга, они зайдут в тыл основной группировке ваших сил на плацдарме.

- А-а, я понял, о чем вы говорите, - успокоенным тоном проговорил генерал Уилкокс, но, тем не менее, отмахнулся от опасений, высказанных Щлиффеном. – У нас достаточно солдат и достаточно пушек, чтобы они заплатили за такую попытку высокую цену. Все их атаки до нынешнего момента совершались против нашей линии, обращенной к Луисвиллу…

В палатку кто-то зашел, и Уилкокс кивком головы поприветствовал вошедшего.

- Что случилось, капитан Ричардсон?

Отдав честь Уилкоксу и вежливо кивнув Шлиффену, адъютант ответил:

- Сэр, только что получили сообщение о том, что мятежники совершили налет на траншеи, которые удерживает 6-й нью-йоркский полк.

Бросив взгляд на карту, Уилкокс с видом победителя повернулся к Шлиффену:

- Вот здесь! Вы видите? Они продолжают атаковать там, где у нас сильнейшие позиции. – Сказав это, он снова повернулся к Оливеру Ричардсону. – Налет, говорите? Но они ведь не прорвались, так?

- О нет, сэр, - заверил его Ричардсон. – Мне горько докладывать об этом, но полковник Ван Нюйс был в ходе атаки убит, но, кажется, они в большей степени охотились за пленными, чем преследовали какие-либо еще цели… и мстили 6-му нью-йоркскому за вчерашний рейд. Они захватили в плен несколько наших человек и убрались восвояси.

- Тогда зачем вы докладываете мне об этом? – Спросил Уилкокс и посмотрел на молодого капитана более пристально. – И почему, докладывая о налете, в котором был убит полковник, вы делаете это с самодовольной улыбочкой на лице?

Шлиффену тоже стало любопытно, а не имел ли Ричардсон какого-то личного врага в 6-м нью-йоркском полку, вести о чьей смерти дошли до него. В тоне адъютанта, когда он докладывал о смерти полковника Ван Нюйса, действительно звучало сожаление – поэтому Шлиффен сомневался, что полковник был тем самым врагом, если вообще таковой враг существовал. Он лично не хотел бы, чтобы в его штабе присутствовал офицер, злорадствующий по поводу смерти своего товарища по оружию. По начинающимся признакам гнева на круглом лице Уилкокса можно было судить, что командующий Армией Огайо чувствовал то же самое.

- Сэр, - наконец, проговорил капитан Ричардсон, - вы должны знать, что Фредерик Дуглас сделал 6-й нью-йоркский полк своими любимчиками, а также использовал его в качестве своего излюбленного конька, которого оседлывал всякий раз, когда жаловался на то, как вы ведете кампанию. Сегодня он был вместе с ними – я лично дал ему письмо, позволяющее ему пересечь этим утром реку. И, согласно сообщениям, которые у меня имеются, сэр, он был среди тех пленных, которых захватили в рейде конфедераты.

- Ох! – Невольно выдохнул Шлиффен

Его мнение о капитане Ричардсоне самую чуточку улучшилось: нелюбовь к репортеру вплоть до радости по поводу его несчастья была намного меньшим грехом, чем подобная же нелюбовь по отношению к коллеге офицеру. А Ричардсон не делал секрета из своей неприязни к Дугласу, хотя Шлиффен не мог уразуметь, что такого сделал Дуглас, помимо того, что он был негром, могло породить подобную неприязнь.

- Боже Всеблагий! – Воскликнул Уилкокс, сразу ухватив суть, которая ускользнула от немецкого офицера. – Дуглас всегда был занозой в задах рабовладельцев – задолго даже до Войны за Отделение. Что же теперь конфедераты сделают с бедолагой, коль ему не посчастливилось попасть им в руки?

- Не знаю, сэр, но готов биться об заклад, что – ничего хорошего, - да, в голосе Ричардсона чувствовалась радость по поводу несчастья Дугласа. Английскому языку не хватало слова «Schadenfreude»84, но это отнюдь не означало, что в нем не существовало такого понятия.

- Но разве его штатус гражданского лица не защищает его от дурного обращения? – Спросил Шлиффен.

- Конфедеративные Штаты крайне редко считают нужным обращать внимание на какие бы то ни было гражданские права чернокожих, - ответил Уилкокс.

- Если хотите знать мое мнение, сэр, то они в этом абсолютно правы, - проговорил Ричардсон. – Если бы не эти ниггеры, то Эйб Линкольн никогда не был бы избран президентом, а раз так, то никакой бы Войны за Отделение не было. И поражения в ней.

- Каким образом второе утверждение вытекает из первого? – Спросил Шлиффен.

Ричардсон вместо ответа лишь бросил на него полный злобы взгляд, вследствие чего немецкий атташе вдруг осознал, что был менее, чем дипломатичен. Однако, он отнюдь не расстроился. Пробелы в логике всегда огорчали его, и он отвергал нелогичное мышление с той же легкостью, как дышал.

- Чрезвычайно неприятно, - проговорил Орландо Уилкокс. – Это все действительно чрезвычайно неприятно. Я помолюсь за безопасность Дугласа и его последующее освобождение, хотя, боюсь, его освобождение кажется маловероятным.

- Я тоже помолюсь, - вставил Ричардсон. – Моей молитвой будет: «Да смилостивится Господь над его душою»

И неприятно рассмеялся.

- Довольно, капитан! - Резким тоном проговорил Уилкокс – Такого тона в голосе генерала Альфред фон Шлиффен давненько не слыхал. Германский атташе нахмурился, пытаясь понять, что было оскорбительного в молитве Ричардсона, и, видя его явное затруднение, генерал Уилкокс пояснил:

- Полковник, эти слова произносит судья в американском суде после того, как приговаривает заключенного к смертной казни.

- Ach, so85, - пробормотал Шлиффен.

Чистосердечная молитва о божьем милосердии была понятна – прочитать такую молитву было очень по-христиански, но вот молитва за человека, приговоренного к смерти была совсем другим делом, и Уилкокс был совершенно прав, осадив своего адъютанта.

Ричарсон вытянулся по стойке «смирно», отдал честь, совершил безукоризненно выполненные поворот кругом и вышел из палатки, чеканя шаг. Точно так же поступил бы и германский офицер, подобным же чином отчитанный старшим чином, но чувствующий свою правоту. Единственное различие, которое бросилось в глаза Шлиффену, заключалось в том, что при выполнении стойки «смирно», американцы не щелкали каблуками.

Уилкокс глубоко вздохнул, подождал и протяжно выпустил воздух из легких.

- Он способный молодой человек, полковник, - произнес командующий, как будто Шлиффен отрицал это. – Он просто совершенно неадекватно ведет себя, когда речь заходит о неграх.

- Многие в Зоединенных Штатах подобны ему, не так ли? – Сказал Шлиффен. – Это почти так же верно для Зоединенных Штатов, как и для Конфедеративных Штатов, да?

- М-м, я бы сказал, что все не настолько плохо, - ответил Уилкокс. – С другой стороны, каждый третий или почти каждый третий в КША – негр, а у нас, в США, сравнительно немного цветных, поэтому белые меньше беспокоятся по этому поводу. Многие, правда, действительно желали бы, чтобы среди нас вообще не было негров – это трудно отрицать.

- Это глупость! – проговорил Шлиффен, совершенно забыв о том, как его предки поработили польских крестьян, чтобы сделать Пруссию той силой, которая примела к созданию Рейха.

- Я тоже так думаю, - Уилкокс развел руками, - но не все со мною согласны. И если вы скажете, что мой адъютант неправ утверждая, что не будь негров, Соединенные Штаты до сих пор оставались бы единой державой, вы окажетесь в весьма затруднительном положении.

- Я понимаю эту причину, по которой к неграм ишпытывают неприязнь, - проговорил Шлиффен, - но ешли бы к неграм не ишпытывали неприязнь еще до вашей Войны за Отделение по зовсем другим причинам, то и войны бы не было, разве не так? А все эти оштальные причины, хочу доложить вам, я зовсем не понимаю.

- Да, это печально, но уж как есть, - ответил генерал Уилкокс, что, наверное, тоже свидетельствовало о том, что он не понимает этих причин. И, как будто для того, чтобы подтвердить это предположение, он сменил тему. – Боюсь, однако, что капитан Рричардсон прав, думая, что для Фредерика Дугласа дела обстоят печально.

- Ешли с ним обойдутся плохо, отмстят ли Зоединенные Штаты, ужесшточив зодержание конфедератских солдат, находящихся у них в плену? – Задал вопрос Шлиффен. – Это, проштите, что говорю об этом, крайне шкверный шпособ ведения войны.

- Так и есть… или так бы и было в любом случае, - ответил Уилкокс. – А по поводу того, что случится, полковник Шлиффен, я просто не знаю и даже догадки строить боюсь. Прямо сейчас, однако, скажу: все теперь находится в руках Господа… и Конфедеративных Штатов.

Генерал Томас Джексон, изучая карту позиций вокруг плацдарма к востоку от Луисвилла, сохранял на лице обычное для него выражение суровости, но внутри был готов плясать от радости.

- Теперь я совершенно уверен, что нам более не следует бояться Армии Огайо, - наконец, произнес он.

- Полагаю, что вы правы, сэр, - согласился с ним Эдвард Портер Александер, ухмыляясь от уха до уха, словно мальчишка. – Битва была тяжелая, они действительно храбры – даже, если их офицеры не хватают звезд с небес, но я действительно не вижу, чем они еще могут удивить нас.

- Вот поэтому-то, и ведутся войны, генерал Александер – чтобы вдруг обнаружить, что противнику еще есть, чем тебя удивить.

Когда Джексон начинал отпускать шуточку, то это действительно свидетельствовало о том, что он находится в приподнятом настроении.

Затем он снова заговорил серьезным тоном:

- Думаю, однако, что вы правы. Не думаю, что им удастся прорваться, а цена, которую мы платим, удерживая их на нынешней линии, вполне приемлема. Ну а раз так, то не отужинаете ли вы со мной?

- С удовольствием, сэр – если вы не будете возражать против того, чтобы я приправлял свое мясо горчицей, - ответил Александер, все еще широко улыбаясь.

- Подобные соусы плохо влияют на здоровье, - возразил Джексон, но командующий его артиллерией был явно не убежден его аргументами. В итоге Джексон был вынужден сдаться – чего он никогда не допустил бы на поле боя:

- Будь по-вашему, генерал. Видите, я ни в чем вам не отказываю!

Смеясь, оба мужчины направились к выходу из палатки.

Если бы генерал Александер не начал дружескую пикировку с Джексоном, то их бы не оказалось в палатке к тому времени, когда в нее вбежал курьер. А так, получилось, что он едва не налетел на них, хотя лучше сказать: едва не затоптал их.

- Генерал Джексон, сэр! – Тяжело дыша, проговорил он. – Они взяли в плен… вы никогда не догадаетесь, кого они взяли в плен, сэр! Его сейчас ведут сюда, не намного от меня отстали.

Он был так взволнован, что даже не заметил, что забыл сообщить Джексону имя пленного.

- Кого ведут сюда? – Требовательным тоном спросил главнокомандующий. – Судя по тому, как вы взволнованы, молодой человек, можно предположить, что это чуть ли не сам генерал Уилкокс!

- Еще лучше, сэр! – Ответил курьер, радостно захихикав. – В плен только что захватили самого Фредерика Дугласа!

- Ты шутишь! – Воскликнул Эдвард Портер Александер и сразу же пожалел о вырвавшихся у него словах: курьер явно не шутил.

Александер повернулся к Джексону – только затем, чтобы обнаружить, что тот уже смотрит на него. Очевидно, одна и та же мысль одновременно посетила головы обоих старших офицеров. Александер решился первым:

- Не было у бабы хлопот - купила поросёнка! О Небо, и что нам с ним теперь делать?

- Не знаю, - Джексон вдруг на короткое время ощутил абсолютную растерянность. Решений такого рода он практически никогда не принимал. И как только эта мысль посетила его, он понял, что нужно сделать. Пройдя вглубь палатки, он подошел к столу телеграфистов.

- Я пошлю телеграмму президенту Лонгстриту с требованием дальнейших инструкций. Этот вопрос в большей степени политический, чем военный, а значит – вне сферы моей компетенции.

Он надиктовал коротенькую телеграмму, а затем повернулся к курьеру.

- Вы сказали, что Дугласа ведут сюда?

- Так точно, сэр!

- Тогда мне стоит подождать его появления здесь. Генерал Александер, вы можете отправляться есть свою горчицу без меня.

- Сэр, с вашего разрешения, а бы остался. Разве я могу такое пропустить? – Ответил Александер. – Это же почти то же, что и явление самого Антихриста во плоти, разве не так?

- Я бы, наверное, сказал по-другому, но вы не так уж далеки от истины, - согласился Джексон и кивнул ординарцу, - накройте ужин для двоих капрал… нет! – для троих: Дуглас тоже без сомнения будет голоден. И принесите также баночку с горчицей для генерала Александера, раз уж он так ее хочет.

После этого оставалось только ждать. Ординарец вернулся с тремя тарелками, банкой с горчицей и тремя чашками кофе. Джексон и Александер все еще колебались относительно того, стоит ли им приступать к ужину или ожидать прибытия «гостя», когда клапан палатки отодвинули снаружи, и вовнутрь ступил Фредерик Дуглас в сопровождении парочки ухмыляющихся молодых солдат, державших в руках «тредегары» с примкнутыми штыками.

- Благодарю вас за доставку подарка, парни, - сказал им Джексон. – Полагаю, что далее мы сами сможем защитить себя от покушения с его стороны. А теперь возвращайтесь в свой полк.

Солдаты отдали честь и покинули палатку.

Фредерик Дуглас внимательно изучал его взглядом. Негр – вернее, судя по его облику, мулат – был мужчиной весьма представительным, несмотря на потрепанный вид и явное смятение, которое светилось в его глазах.

- Вы Стоунволл Джексон, - сказал он глубоким, хорошо поставленным голосом, и это была речь образованного человека в Соединенных Штатах, и только совсем неприметные, почти неслышные обертоны выдавали в ней нечто более мягкое.

- Да, это я, - признал Джексон. Он показал рукой на только что накрытый ординарцем стол. – Вы не присоединитесь ко мне и генералу Александеру за ужином?

К его удивлению, Дуглас разразился смехом.

- Прошу прощения, генерал, - сказал, наконец, он, одернув себя. – но при виде вас, я в некоей степени ощутил себя, словно стою перед самим Антихристом во плоти. И в этой ситуации самым последним, чего я мог ожидать, было приглашение на ужин.

- Вам, наверное, будет интересно узнать, - ответил Джексон, - что не менее, чем за пятнадцать минут до вашего появления, генерал Александер сравнил ваше появление с явлением самого Антихриста.

- Для неправедного праведное без сомнения выглядит злом, - ответил Дуглас.

- А вы не из робкого десятка, следует заметить, - проговорил Джексон скорее одобрительным тоном.

Эдвард Портер Александер ухватился же за саму фразу:

- Кто здесь праведный, а кто – нет, и как вы сможете доказать свою точку зрения? – Он поднял вверх руку. – А поскольку мы можем спорить по этому поводу до утра, то почему бы нам просто не отужинать?

- Я нахожу, что не могу противиться подобной логике, особенно, если еще совсем недавно я думал, что скоро найду свою судьбу в петле, - ответил Дуглас.

В ответ на эту тираду Джексон ограничился лишь коротким кивком головы.

Спустя несколько минут генерал Александер обратился к Джексону:

- Вот видите, сэр! В конце концов, Дуглас действительно на стороне праведных, поскольку он есть горчицу.

- Его пищеварение было бы лучше, если бы он воздержался от этого, - ответил Джексон, который по своему обычаю добавлял в мясо только соль.

Фредерик Дуглас по очереди посмотрел на каждого из них, не вполне уверенный в том, насколько серьезны были только что сказанные слова. Джексон напустил на себя непроницаемый вид, и только когда глава его артиллерии растянул губы в улыбке, чернокожий агитатор позволил себе немного расслабиться.

После того, как все трое покончили с ужином, Дуглас задал вопрос, который без сомнения, более всего волновал его с того самого времени, как он вошел в палатку – даже, если быть точным, с того самого времени, как он был взят в плен.

- Как вы собираетесь со мной поступить, генерал?

- Держать вас здесь до тех самых пор, пока я не получу инструкции от президента Лонгстрита, - бесхитростно ответил Джексон. – А затем выполнить их, какими бы они ни были.

Он склонил голову вбок, поднял руку и в свою очередь спросил:

- А как бы вы хотели, чтобы мы поступили с вами?

- Как бы хотел я? – Проговорил Дуглас. – Конечно, чтобы вы отпустили меня. Я гражданин США, гражданское лицо и принадлежу к «четвертой власти».

- Вы, насколько я слышал, беглый раб, - заметил Джексон.

Дуглас нахмурился.

- Да, я беглый раб, - с гордостью в голосе ответил он. – Но я беглый из Мэриленда – штата, который есть и всегда был одним из штатов США, а не КША, поэтому ваши жестокие законы, касающиеся подобных случаев, в моем – неприменимы. Более того, после уплаты суммы в сто долларов мой бывший хозяин формально освободил меня в декабре 1846 года, и доказательство этого я могу в любое время предоставить через своих друзей. Я, сэр, свободный человек - как по духу, так и с точки зрения закона.

- Однако вы стали причиной наибольшего количества побегов и источником заговоров против белых людей Конфедеративных Штатов, чем еще полудюжина известных деятелей, имена которых я могу назвать, - вступил в разговор Эдвард Портер Александер.

- Благодарю вас, - ответил Дуглас, и этот его ответ сконфузил артиллериста.

- Вы только что подтвердили для меня, - добавил чернокожий журналист, - что я прожил свою жизнь свободного человека не зря.

- Тогда почему мы не можем обвинить вас в попытке спровоцировать рабский бунт наподобие того, что пытался сделать Джон Браун? – Спросил Джексон.

- Я пытался убедить Брауна не делать этого, хотя я считал его храбрым патриотом, и до сих пор так считаю, - ответил Дуглас, с вызовом тряхнув своей головой. – А что касается того, почему вы не можете обвинить меня, я уже сказал, что я нахожусь и всегда находился вне вашей юрисдикции. Я не нарушил ни один из законов своего государства. Если же вы объявите меня persona non grata, и депортируете меня, вы будете в своем праве. А осудить меня? Нет. Если, конечно вы и далее желаете придерживаться права народов.

Джексон наклонился вперед, явно получая от спора удовольствие.

- Но ведь взбунтовавшиеся рабы сотворили в Конфедеративных Штатах много бесчинств, и некоторые из них указывали на вас как на источник их недовольства. Вот что прикажете мне делать на войне - расстрелять простака-солдата, который оказался дезертиром, но при этом не обращать внимания на лукавого человека в гражданском платье, который склонил его к дезертирству? Ваш случай, как мнится мне, полностью подобен.

- Каким образом? – Вскинул Дуглас свои густые брови. – Разве не вашей целью всегда было держать ваших негров в таком жутком невежестве, что им не разрешается ни читать, ни писать, а то как бы печатное слово не побудило в них желания к свободе? Как иначе рабское население вашей страны узнало о моих словах, если я совершенно точно никогда не выступал со своими речами на территории Конфедерации?

- Мы наставляем их в вещах, которые действительно важны, - ответил на это Джексон. – Конечно же, и сам я еще до Войны за Отделение открыл воскресную школу для негров в вирджинском Лексингтоне и его окрестностях и учил их там. По моему мнению, их нельзя еще назвать регулярными солдатами церкви, но за ее ополчение они вполне сойдут.

Дуглас хотел было что-то сказать, но передумал. Однако, обдумав все, он после непродолжительной паузы все-таки ответил:

- На протяжении многих лет мне довелось увидеть совсем немного цельных личностей. Не знал, что вы делали нечто подобное генерал. Это, безусловно, зачтется вам в тот день, когда Отец наш Небесный будет судить вас. Но как тогда вы можете оправдывать то жуткое зло, которое представляет собой рабство и при этом проповедовать Евангелие, которое дарует свободу всем людям?

- Как вы, должно быть, знаете, Священное Писание одобряет рабство, - ответил Джексон. – А уж поскольку само Провидение ободряет его, то кто я такой, чтобы возражать ему? Я действительно верю, что негры-рабы такие же дети Господни, как и я сам и заслуживают лучшего обхождения.

- С точки зрения хозяина, для вас мудрее было бы, если бы вы не были таким добрым хозяином, - заметил Дуглас. – Раб, у которого плохой хозяин, мечтает о хорошем. Раб, у которого хороший хозяин, мечтает о свободе.

- А вы не предаете секреты рабов, говоря нам это? – Спросил Портер Александер.

Дуглас отрицательно махнул своей львиной гривой.

- Плохой хозяин не станет хорошим в мгновение ока. Да и хороший не так легко может превратиться в плохого. Такое может случиться и случается иногда, насколько я знаю – к сожалению – но процесс этот медленный и занимает долгие годы.

Тут застрекотал один из телеграфных аппаратов, установленных в палатке. Взгляды всех обратились к нему. Когда аппарат, наконец, замолк, телеграфист отнес расшифрованное сообщение Джексону. Глаза Дугласа следили за каждым шагом солдата. Джексон прочел телеграмму и растянул губы в кривой усмешке.

- Боюсь, нас ждет разочарование, - сообщил, наконец, он. – Генерал Александер, в распоряжение вашей артиллерии прибыла очередная партия тягловых лошадей.

- Какое облегчение! – Начальник артиллерий бросил косой взгляд на Фредерика Дугласа. – В значительной мере большее, чем для нашего… гостя, осмелюсь доложить.

- Я не ваш гость. Будь иначе, если я правильно понял, то я был бы волен идти, куда угодно, - бросил Дуглас. – Я ваш пленник.

- Да, вы пленник, - отрезал Джексон: он был прямолинеен и всегда ценил прямоту в других. – Останетесь ли вы пленным и на каких условиях – эти вопросы зависят от решения президента Лонгстрита.

Портер Александер вскинул бровь.

- Тогда поправлюсь: я должен был сказать: «выдающийся пленник или «наш знаменитый пленник». Нет, все-таки, пусть будет «выдающийся», ибо не будь вы выдающимся, а, скажем, обычным белым янки, то, весьма маловероятно, что вам удалось бы отужинать в компании главнокомандующего Армии Конфедеративных Штатов.

Джексон уловил прозвучавшую в этой реплике иронию мгновением позже, чем мог бы. У Дугласа реплика тоже вызвала улыбку – кислую улыбку.

- Хочу заметить вам, генерал Александер, что каким бы выдающимся я ни был в ваших глазах и глазах генерала Джексона, я, как оказывается, не достаточно выдающийся, чтобы кто-либо из ваc, обращаясь ко мне использовал бы приставку «мистер».

Джексон моргнул.

- Мне это просто никогда в голову не приходило, - произнес он. – Насколько помню, я в жизни никогда не называл негра мистером.

- Это, к сожалению, само по себе красноречиво свидетельствует о горькой участи моей расы на территории страны, называемой Конфедеративные Штаты, - с горечью в тоне произнес Дуглас. – И заметьте: на территории Соединенных Штатов тоже.

И тут снова затарахтел телеграфный аппарат.

- Ответ от президента, сэр, - проговорил связист, сидевший за аппаратом.

Как и всякий телеграфист, он получал удовольствие от того, что может первым прочитать тест телеграммы – еще до того, как его содержание станет известно тому, кому она предназначалась.

Когда щелканье прекратилось, он отнес телеграмму Джексону, который надел свои очки для чтения и пробежал по ней глазами. Инструкции Лонгстрита были абсолютно четки и однозначны. Джексон повернулся к Дугласу.

- По приказу президента Конфедеративных Штатов вы должны быть переданы военным властям США под белым флагом перемирия, как только такую передачу можно будет устроить. Вас передадут военным властям США без всяких предварительных условий. Не предусматривается и не требуется ни какого обмена на какого-либо конфедератского пленного, находящегося сейчас в руках властей США. До времени, когда вы будете переданы властям США, с вами должны обращаться со всем должным уважением. Вас это устраивает… - Генерал колебался, но президент сказал: «со всем должным уважением», а он был человеком, который подчиняется приказам. - Вас это устраивает, мистер Дуглас?

Глаза чернокожего журналиста расширились: он осознал, что только что сделал Джексон. Он почти незаметно склонил голову перед главнокомандующим конфедератской армией.

- Это намного щедрей, чем я смел надеяться. Как только людям, что захватили меня, стало известно мое имя, я думал, что петля, переброшенная через ветку дерева, станет наиболее вероятным финалом моей жизни – и у меня не было никакого повода сомневаться в том, что это опасение подтвердится. Я знаю о том, что вы здесь обо мне думаете.

- Что ушло не слишком далеко от вашего мнения о нас, - заметил генерал Александер.

- Возможно, - одним этим словом Дуглас отмел аргумент. По чертам его лица было видно, насколько сильно он сейчас сосредоточен. – Президент Лонгстрит – умный политик. Он понимает то, чего на его посту не поняли бы многие – то, что причинение вреда мне в конечном итоге нанесет еще больший вред репутации вашей страны и в итоге, он воздерживается от того, чтобы получить весьма краткое удовольствие от моего повешения.

Вздохнув, он как-то неожиданно ссутулился и обмяк.

- Президент Лонгстрит – действительно умный политик, - согласился Джексон, окидывая Дугласа внимательным взглядом, - а вы, сэр, - сэр, как иначе? – ведь приказ был: «со всем должным уважением», - если я, конечно же, не ошибаюсь совершенно, некоторым образом расстроены тем обстоятельством, что вам так и не удастся стать мучеником.

- Не могу ничего возразить на подобное обвинение, - ответил Дуглас, - но я был бы лжецом, если бы сказал, что не рад тому, что останусь в живых, и даже более того – что мне будет возвращена свобода. Живя более двадцати лет без свободы, я научился ценить ее.

- Завтра на рассвете я пошлю офицера под белым флагом для того, чтобы организовать ваше возвращение в Соединенные Штаты, - проговорил Джексон. – Я откладываю все на завтра только потому, что белый флаг в ночи могут и не распознать, а я совершенно не собираюсь рисковать своими людьми.

- Я понимаю, - Дуглас обратил взор своих темных, умных глаз на Джексона. – Скажите мне, генерал, как бы вы поступили со мной, не будь этих инструкций от президента Лонгстрита?

- Поскольку я не знал, что с вами делать, я и запросил указанные инструкции, - ответил Джексон.

Ответ был уклончив, и он прекрасно это понимал, но, к его облегчению, Фредерик Дуглас допытываться не стал.

Мексиканское солнце безжалостно жгло Кананею. Но, как только эта мысль посетила Джеба Стюарта, он отмел ее прочь. Сонора теперь была частью КША, а значит ее безжалостно жгло конфедератское солнце. В центре городишки повисли на флагштоке неподвижной тряпкой «Звезды и перекладины». Палатки конфедератской армии и их союзников-апачей намного превышали числом убогие глинобитные лачуги, из которых состояло это поселение.

Вдали, в пустыне, мерцали и переливались миражи, обещая обманчивую воду. Стюарт знал, что никакой воды там нет, но миражи всегда казались настолько убедительными. Сколько раз бывало, когда мучимый жаждой человек, никогда прежде не сталкивавшийся с этим атмосферным явлением, преследовал в пустыне миражи до тех пор, пока не падал наземь бездыханный или не осознавал свою ошибку. Как и блуждающие огоньки, миражи все время удалялись от преследователя, оставляя ему в удел горечь и разочарование.

Позади раздались шаги – это пришел поприветствовать своего командира майор Горацио Селлерз.

- Доброе утро, сэр.

- Ммм? Ох, доброе утро, майор, - немного смущенно ответил Стюарт. – Простите, я наблюдал за миражами и абсолютно ушел в себя, и если бы вы не подошли сейчас, то через час-другой канюки уже бы облепили меня со всех сторон.

- Действительно, сэр? – Селлерз выглядел удивленным. – А я бы подумал, что вы размышляете о своем сыне.

- Вы имеет в виду капитана Стюарта? – Командующий войсками Департамента Транс-Миссисипи улыбнулся. – Если он не самый младший капитан в истории конфедератской армии, я бы был несказанно удивлен. Чему я должен завидовать, то в его возрасте я еще даже не поступил в Вест-Пойнт, а уж о фронтовых повышениях еще и мечтать не смел.

- Войне свойственно ускорять процессы, которые протекают без нее очень медленно, - ответил адъютанта Стюарта, и в этот момент выражение на лице Селлерза стало таким, словно он проглотил лимон. Даже не оглядываясь, по одному выражению этого лица, Стюарт понял, что происходит.

И конечно же, неслышной, крадущейся походкой, к двум конфедератским офицерам подошли Джеронимо и Чаппо. Их мягкие мокасины были намного лучше приспособлены для неслышного передвижения, нежели армейские сапоги, в которые были обуты Стюарт и Селлерз. Как всегда, Джеронимо поприветствовал Стюарта как равного. Но это не так беспокоило генерала, как сложившееся у него впечатление, что Джеронимо до такого приветствия снисходил.

Используя Чаппо как переводчика, знахарь проговорил:

- Правда, что твой сын теперь воин? Я слышал об этом от своих людей, которые немного владеют английским.

- Это правда, - торжественным тоном проговорил Стюарт. – Вот и твой сын Чаппо хорошо сражался с янки в Территории Нью-Мексико. Мой сын, которому столько же лет, сколько и Чаппо, и которого зовут так же, как и меня, хорошо сражался с янки в земле под названием Кентукки, далеко отсюда.

- Это хорошо для мальчишек, которые становятся мужчинами, - произнес Джеронимо. – Твой сын, как я слышал, совершил что-то храброе, что-то очень важное. Что это было?

- Янки атаковали, - ответил Стюарт, - и все офицеры высшего ранга в его полку были убиты или ранены. – Это, конечно же, было чрезмерным упрощением, но для индейца разницы в том никакой не было, и, как показалось Стюарту, дополнительные объяснения были бы более сложными, а посему – ненужными. – Он возглавил атаку полка, отбил янки и остановил их.

После того, как Чаппо перевел эти слова, Джеронимо еще несколько минут что-то переспрашивал его, как будто старик решил убедиться в том, что он все понял правильно. И только потом он заговорил:

- Но вашему сыну лет не более, чем Чаппо – как же другие солдаты, мужчины, которые служат уже много лет, как они подчинились ему? Они уже мужчины, а он всего лишь мальчишка, принявший свой первый бой, ведь так?

- Да, - сказал Стюарт. – Но он выше по званию, – и снова приходится упрощать, - поэтому они были обязаны подчиняться ему.

- Глупо заставлять мужчин, которые пережили уже много боев, подчиняться мальчишке, идущему в свой первый бой. Ведь он мог повести их не туда, - произнес Джеронимо.

При обычных обстоятельствах он был бы прав. Обстоятельства, в которых оказался Джеб Стюарт-младший, обычными назвать было нельзя. Индеец же, понимая, что, очевидно, оказался бестактен, добавил:

- Но это твой сын, и он проявил себя в бою, говоришь ты. Это хорошо. Отец всегда рад, когда его сын растет достойным человеком. – Он положил руку на плечо Чаппо, чтобы показать, что у него тоже есть сын, которым он гордится.

Беседу на этом пришлось прервать, потому что Стюарту требовалось уделить внимание кананейскому алькальду86, который, стоя в сторонке, терпеливо ожидал, когда его заметят. Сеньор Салазар был маленьким, круглым человечком, одетым в перепоясанный засаленным красным мэрским кушаком черный пиджак поверх рубашки с многочисленными оборками и узкие брюки – весь этот его костюм, вероятно, знавал лучшие времена.

- Да, сэр? Что случилось? – Задал Салазару вопрос Стюарт, выказав все должное уважение к его посту.

Салазар, к счастью, говорил на неплохом английском – граница с США лежала всего в нескольких милях к Взглад его черных глазок на мгновение хлестнул по Джеронимо и Чаппо. Апачи, как понял Стюарт, пугали его до колик. Как, впрочем, пугали они до колик и всех остальных в Кананее. Крестьяне боялись обрабатывать свои жалкие иссушенные земельные участки с тех пор, как Национальная гвардия Максимилиана оставила эту территорию, после того, как она отошла Конфедерации.

Джеронимо одарил сеньора Салазара странным взглядом - так койот может смотреть на свиную отбивную – и под этим взглядом алькальд еще больше съежился. Стюарту пришлось сжалиться над этим мелким чиновником.

- Да, конечно, сеньор, полагаю, так и сделаем, - он отступил на несколько шагов в сторону от двух индейцев, и Салазар с выражением явного облегчения на лице последовал за ним.

Джеронимо и Чаппо нахмурились, хотя угрюмые выражения их лиц не произвели на Стюарта того же эффекта, как на Салазара. Конфедератский генерал прекрасно понимал, почему апачи были недовольны. Отозвав его в сторонку, алькальд создал впечатление, как будто майор Селлерз был на стороне индейцев. Салазар не только боялся апачей – он ненавидел их всем своим мексиканским сердцем, и по сравнению с этой ненавистью отношение Селлерза к ним можно было считать разве легкой неприязнью. Будь его воля, он перерезал бы всех апачей. И оттого, что он не мог этого сделать, он ненавидел их еще больше.

- Я надеюсь, что вы помните, что апачи – наши союзники, - сразу же проговорил Стюарт, чтобы предупредить любые поползновения с его стороны.

- О, si , генерал, я помню это, - в глазах Салазара блеснули огоньки. Он мог помнить о данном факте, но это явно не нравилось ему до чертиков. Ему потребовалось особое усилие воли, чтобы усмирить свой гнев. Стюарт наблюдал за внутренней борьбой на лице собеседника. Подобно тому, как масло, разлитое по поверхности моря, гасит волны, так разгладилось и лицо алькальда.

- Я не хочу говорить про апачей.

- Хорошо, - ровным голосом произнес Стюарт. – Тогда о чем вы желаете говорить?

- Сегодня вечером у нас бал, - проговорил Салазар, - который начинается с заходом солнца. У нас будут танцы и музыка, хорошая пища и мескаль . Вы оказать нам честь, если прийти на него. Вы и все желающие офицеры из вашей страны – теперь уже офицеры из этой страны, если правильно сказать – которых вы с собой привести.

Если Кананея могла похвастаться хорошей пищей, то Стюарту еще предстояло сделать для себя такое открытие. Местные жители питались в основном атале – жидкой кукурузной кашей, которая и видом своим, и вкусом напоминала ему клейстер.

Иногда они сдабривали ее перцем чили, способным вогнать человека в пот даже на северном полюсе, не говоря уж о центре сонорской пустыни. Ну, а что касается мескаля, то он мог дать фору самому отвратительному северокаролинскому самогону. Майор Селлерз уверял, что мексиканцы гонят его прямиком из керосина, но все эти уверения слышались от него наутро после обильных возлияний минувшим вечером.

Как и все остальное, любопытство побудило Стюарта дать ответ:

- Большое спасибо, сеньор Салазар. Я приду вместе со своими людьми. – И добавил зловредно. – Ваше приглашение также распространяется и на вождей индейцев?

- Наверное, так и поступить, - ответил Салазар, но даже не потрудился скрыть презрение по отношению к апачам. – Мы поступать так прежде. Мы давать им много выпивки, так, чтобы они стали loco от мескаля, а затем убивать, сколько смочь. Мы делать это три-четыре раза за несколько лет. Глупые апачи все равно приходить. Им нравится пить много мескаля.

- И вы потом удивляетесь, почему те, которых вы не убили, хотят убить вас? – Произнес Стюарт.

Алькальд на это лишь пожал плечами, и жест это был стар, как мир. Просто уже не имело абсолютно никакого значения, кто первый положил начало розни – апачи или мексиканцы. Каждая из сторон мстила уже так долго, что КША потребуются много лет или много войск, а скорее, и того и другого, чтобы принести в эти места порядок и покой.

- Вы придете, а индейцы – нет? – Настойчиво переспросил сеньор Салазар.

- Мы придем, а индейцы – нет, - согласился с ним Стюарт. Салазар церемонно отвесил ему поклон от пояса и удалился.

Как только он ушел, Джеронимо и Чаппо мигом оказались рядом со Стюартом.

- Что он хотел? – Нетерпеливо спросил Джеронимо. Стюарту показалось, что он услышал нотки чрезмерной подозрительности в голосе Джеронимо еще до того, как Чаппо перевел его слова. – Этот человек – гремучая змея в глупой мексиканской одежде. Он бы перерезал нас всех, если бы у него была для этого возможность и смелость.

Но, не смотря, что сказанное было явной правдой, Стюарт оставил их без внимания.

- То, о чем он говорил, к вам не имеет отношения, - ответил он, что, собственно говоря, не было всей правдой, но, по крайней мере, убережет ситуацию от дальнейшего нагнетания. – Он пригласил меня и еще нескольких наших офицеров на бал, что состоится в городе сегодня вечером.

- А! – Произнес Джеронимо, когда ему перевели ответ Стюарта. Он определенно знал, что означает слово «бал», и с чем оно связано. – Мескаль. – В голосе индейца просквозили нотки жгучей тоски. Он облизнул языком губы. Стюарт не вполне поверил словам алькальда о том, что апачи часто приходили в город, влекомые жаждой алкоголя, как мотыльки на свет и, упившись до бесчувствия, давали себя резать – слушком уж хладнокровны были для этого воины, которых он видел в бою. Теперь же он понял, что алькальд не говорил ничего, кроме правды.

Объяснение генерала, казалось, удовлетворило старого знахаря и его сына. К величайшему облегчению Стюарта они не собирались напрашиваться ему в компанию на бал. Командующему Трансмиссисипским округом, однако, не потребовалось особых усилий, чтобы найти энтузиастов пышных празднований среди своих офицеров. Те, кто был высокого мнения о местных синьоритах, горели желанием потанцевать и выпить вместе с ними, ну, а те, что он них был невысокого мнения, горели еще б́ольшим желанием встретиться с ними.

В назначенный час Стюарт привел группу офицеров на главную площадь Кананеи. Оркестрик, состоящий из двух барабанов, двух скрипок и аккордеона, поприветствовал их визгливым, пиликающим пассажем из некоей мелодии, сыгранной в размере три четверти, которая явно отличалась от того, что они только что играли. Стюарт не без труда узнал в мелодии «Дикси». Это был своего рода комплимент вновь прибывшим.Как и жаренная свинина под красным, несомненно, жгучим соусом.

Как и стакан мескаля, который сунул в руку Стюарта сеньор Салазар. В руке алькальд держал точно такой же стакан. Он поднял его и провозгласил на английском и испанском языках:

- За Конфедеративные Штаты Америки! – И осушил стакан одним махом.

Стюарту пришлось последовать его примеру. В желудке его словно разорвался снаряд, окружающие предметы раздвоились в глазах, с ушах раздался колокольный звон. Смутно он, однако, осознавал, что ему нужно произнести ответный тост. Ему стало интересно, сможет ли он вообще произнести хоть одно слово, но долг обязывал его сделать над собой усилие.

- За Сонору и Кананею, - внезапно осипшим голосом проговорил он, но его вряд ли кто-либо услышал на расстоянии дальше, чем шесть дюймов от него.

Он попытался произнести фразу еще раз, и на этот раз был услышан. Кананейцы разразились аплодисментами. Стюарт допил мескаль, который еще оставался в стакане. Сам факт, что после этого он не упал, доказал еще раз, что сделан он из крепкого материала.

- Ваш стакан пуст, - с сочувствием в голосе проговорил Салазар и наполнил стакан из глиняного кувшина. Стюарт уставился на него остекленевшим взглядом – мескаль, казалось, совсем не брал алькальда.

Закуска немного помогла. Соус, в которой купались куски жаренной свинины, по пряности оправдывал свой запах. В животе Стюарта загорелся огонь, который, как казалось, начал свою борьбу с огненной водой. Он откусил хлеба, надеясь, что тот поможет хоть как-то абсорбировать содержимое второго стакана мескаля.

К его сожалению поблизости оказалось несколько сеньорит. Оркестрик выдал нечто, что вполне могло оказаться либо танцевальной мелодией, либо простой импровизацией, но что бы ни представляла собой эта мелодия, люди вокруг начали под нее танцевать. Примерно семеро из восьми были мужчинами, но никого это не волновало. После еще нескольких стаканчиков мескаля, данный вопрос вообще перестал волновать кого-либо.

Примерно в середине кадрили с командиром 5-го кавалерийского полка Стюарт заметил:

- Если бы лошадь танцевала, как это делаете вы, то ее следовало бы пристрелить.

- Если бы верблюд танцевал, как танцуете вы, то его следовало бы пристрелить, - возразил полковник Колхаун Рагглз, который, когда разговор заходил о верблюдах, знал, о чем говорит.

Так как полковник был уже изрядно навеселе, ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы вспомнить о субординации, - сэр.

Спустя какое-то время Стюарт решил, что ему нужно передохнуть. Облокотившись на стену из саманного кирпича, он наблюдал за тем, как пляшут его офицеры и кананейцы, когда сеньор Салазар похлопал его по плечу. Теперь уже и алькальд качался на ногах: теперь уже, несмотря на всю свою стойкость к алкоголю, он был пьян даже в большей степени, чем конфедераты. Алкоголь развязал ему язык, и в речи его звучала абсолютная искренность:

- Вы знаете, генерал, эти indios87 возьмут у вас ваши ружья, возьмут ваши пули и уйдут в Сьерра-Мадре, - он указал пальцем на запад, а затем, поправившись, - на восток. – И там они быть bandidos88. Они уйти в горы, они быть bandidos всегда.

- Они могут быть bandidos по отношению к Соединенным Штатам, - ответил Стюарт. – Но они больше не будут bandidos по отношению к вам и вашим людям.

- Может быть, вы правы. Quin sabe?89 – На пьяном лице алькальда заиграла сладенькая и в то же время грустная улыбка. – Но если вы правы – тогда Estados Unidos90 (время от времени английские слова ускользали от него) найдут indios, которые быть bandidos по отношению к нам. В конце концов, все останется, как прежде. Для нас siempre91 все, как и прежде.

Сколько лет несчастий и сколько опрокинутых в глотку стаканов мескаля прозвучало в этом вздохе! Стюарт покачал головой, которая начиналась пульсирующая боль.

- Как прежде уже никогда не будет. Вы в Конфедеративных Штатах Америки. Вас ждет счастливое будущее, и лучше вам в это поверить.

В данный момент алькальда ждала лишь тепленькая кровать. Его глаза закрылись, он осел на стену спиной, а затем шлепнулся на землю. Джеб Стюарт рассмеялся. Однако не прошло и пяти минут он тоже скользнул в объятия Морфея, присоседившись к сеньору Салазару.

- Ну хорошо, полковник, - проговорил Генри Уэлтон, - полагаю, ваше пребывание в Форте-Бентон и в Грейт-Фоллз было приятным.

- Да, сэр. Большое вам спасибо, - ответил Теодор Рузвельт. – По своему приятное. Я даже, если честно, не рассчитывал на это, когда вы приказали мне покинуть свой штаб и явиться сюда.

На лице полковника Уэлтона заиграла хитрая улыбка.

- Когда я вызвал вас сюда, вы думали, что вас здесь ждет одна лишь работа.

- Так точно, сэр, - ответил Рузвельт. – Но это не совсем то, что я имел в виду. Обычные удовольствия Форта-Бентон – и даже Грейт Фоллз - легко перечислить: салуны, танцевальные залы, бани с горячей водой. – Было еще несколько других легко перечисляемых видов удовольствий, но он не стал их называть.

- Горячая вода, о да, - кивнул Генри Уэлтон. – В полевых условиях ее явно не хватает.

Но Рузвельт еще не закончил.

- Как я говорил, сэр, все это обычные удовольствия, заурядные удовольствия. А вот речь Эйба Линкольна – это нечто неожиданное, и, полагаю, я не забуду ее до конца своих дней.

- После того, как он закончил свою речь, вы с ним некоторое время довольно оживленно разговаривали, - заметил Генри Уэлтон. – Вы даже заставили его замолчать и задуматься, как мне сдается. И это в двадцать два года – это просто недопустимо!

- Скоро будет двадцать два, сэр, - с усмешкой на лице ответил Рузвельт, на что Уэлтон шутливо изобразил себя дряхлым стариком.

- Совершенно очевидно, - продолжил Рузвельт, - что у Линкольна есть сторонники, которые будут ловить каждое слово. Как и совершенно очевидно то, что значительная часть населения не будет обращать на его слова никакого внимания. – Он рассмеялся. – Видите, как он на меня повлиял – даже сейчас я говорю, как он. – Истинный демон в обличии политика! – Но обе эти группы, о которых я сказал, принадлежат республиканской партии. И она расколется из-за него.

- Она точно расколется, если мы проиграем эту войну, - заметил Уэлтон, и это тоже было самой, что ни на есть, правдой. – Конечно же, если мы проиграем эту войну, не так уж много людей захотят назвать себя республиканцами, чтобы раскол партии имел хоть какое-нибудь значение.

- Такие вещи имеют значение, сэр – они всегда имеют значение, - серьезным голосом проговорил Рузвельт, - Вспомните, что произошло, когда в 1860 году демократы, словно Галлия, оказались разделены in partes tres92. Если бы этого не случилось, Соединенный Штаты, наверное, остались бы единой державой, лежащей между Канадой и Мексиканской Империей.

- Может быть, вы правы. Я всего лишь солдат, а солдатам лучше не лезть в политику, - ответил Уэлтон. – Если бы мы уже не получили этого урока, то Война за Отделение в любом случае вдолбила бы его в наши головы подобно учителю с розгой. – Он хлопнул Рузвельта по спине. – Вон уже идут конюхи с вашей лошадью, полковник. Доброй дороги обратно в Несанкционированный полк, и надеюсь снова вскоре повидаться с вами.

- Взаимно. Здесь или в полевых условиях, - ответил Рузвельт. – И благодаря вашему щедрому разрешению, а пошлю сюда первую роту для отдыха и восстановления сил, как только смогу написать приказ.

- Великолепно! – Сказал полковник Уэлтон. – Я в высшей степени одобряю офицера, который беспокоится о благе своих подчиненных.

Рузвельт вскочил в седло и тронул лошадь с места. Он остановился лишь у ворот, чтобы помахать рукой полковнику Уэлтону. Его скакун, который за время, прошедшее со времени прибытия в форт, явно застоялся в стойле, бойко рысил по дороге, и его нетерпение передавалась наезднику. Рузвельту приходилось крепко держать поводья, чтобы соскучившееся по свободе животное не перешло на галоп.

- Спокойно, старина, спокойно, - проговорил он, трепля коня по шее. – У нас впереди еще долгий путь. Если будешь мчаться слишком быстро, то загонишь себя задолго до того, как мы прибудем в место назначения.

Конь не желал слушать его – он хотел мчаться вперед. Рузвельт рассмеялся, когда форт скрылся за горизонтом, и вокруг простиралась одна лишь бесконечная прерия. Он сам был таким. Когда ему говорили, чтобы он чуточку притормозил, он по своему обычаю, разгонялся еще больше. И не было на всем белом свете такого человека, который бы мог осадить его на полном скаку.

Тут он немного себя одернул. Вообще-то это не совсем было правдой. Военная дисциплина действовала точно так же, как и узда на коня. Не будь этой самой дисциплины, он прямо сейчас повел бы свой полк в Канаду. Но сравнение все же было неправомерным. Он подчинялся воинской дисциплине по своей собственной воле, а вот у коня особого выбора не было.

Зайцы вприпрыжку разбегались по степи, весьма разумно решив не испытывать судьбу, не будучи уверенными в том, что человек по ним не выстрелит, если они останутся на месте, чтобы понаблюдать за тем, как он проедет мимо. Но зайцы его не интересовали. Сегодня. С собой в седельной сумке у него был свежеиспеченный хлеб и несколько кусочков жаренной курицы. Вот если бы на своем пути на север, он углядел бы стадо вилорогих антилоп…

Он увидел несколько антилоп вдали, но слишком далеко, чтобы решиться преследовать их. Уэлтон выслал в штаб «Несанкционированного полка» курьера, чтобы проинформировать лейтенанта Йобста о том, что их полковник некоторое время проведет в Форте-Бентон. Однако, Рузвельт не мог не думать о том, что он отсутствовал в полку слишком долго. Одной вещи он совершенно точно не хотел – это того, чтобы полк вдруг понял, что вполне может обходиться без него.

Шаг, легкий аллюр, рысь. Шаг, легкий аллюр, рысь. Миля за милей прерии уходили за горизонт, но еще больше миль лежало впереди. Его конь все еще хотел пуститься в галоп, но уже не рвался изо всех сил. Рузвельт скакал на север, ориентируясь по солнцу и компасу: не так уж много конников курсировало между Фортом-Бентон и штабом его полка, чтобы успеть натоптать в траве хотя бы едва заметную дорогу. Шаг, легкий аллюр, рысь

Каждый час он давал своему скакуну несколько минут отдыха, чтобы тот пощипал травку, которая все еще была зеленой. Зеленой она, конечно, будет оставаться не всегда – даже более того, скоро она уже пожухнет: зима в Территории Монтана ранний гость, который задерживается в этих краях надолго. Блейн отверг мирное предложение конфедератов – прекрасно! Но даже несмотря не это, Рузвельту еще не удалось поучаствовать в боевых действиях. И если проклятые британцы так и не начнут действовать, а его приказы не изменятся, то ему так и не придется нюхнуть пороху до следующей весны.

Доехав до речки Мариас, он сунул компас в седельную сумку. В этих местах компас был ему больше не нужен. Он поехал на северо-запад вдоль южного берега реки в поисках брода. Летом вода спадала настолько, что для того, чтобы найти место для переправы, много времени не понадобилось. Пока его конь с плеском перебирался через реку, он не замочил даже сапог. Ни один пароход не мог подняться вверх по Мариас.

- А уж знаю я пароходы, - сказал он коню, - которые могут выпустить на сухое русло бочку пива и разогнаться до пятидесяти миль по пивной пене.

Конь фыркнул. Он не мог понять, что это – ирония или похвала.

Рузвельт вскоре подъехал к северному рукаву Мариаса, называемому Уиллоу.

- Уже почти на месте, - сказал он коню, глядя на солнце, которые закатывалось за пики Скалистых Гор.

Конь на этот раз ничего не ответил – весь день он неутомимо нес своего ездока. Рузвельт потрепал животное по шее:

- Ну все, уже недалеко.

В наступивших сумерках он сбился с пути, объехав от берега реки и едва не проехал мимо лагеря. Ночь была теплая – намного теплее, чем несколько предыдущих ночей – и солдаты оставили костры дотлевать до угольков. Именно свечение тлеющих угольков слева от себя он и заметил за мгновение до того, как ночь прорезал оклик часового:

- Стой! Кто идет?

- Привет, Джонни, - ответил он, узнав голос часового. – Это полковник Рузвельт. Возвращаюсь из Форта-Бентон.

- Полковнику подойти! – Ответил Джонни Ангер, играя по всем правилам устава, хотя по его голосу чувствовалось, что он широко улыбается, и когда Рузвельт медленно подъехал к нему, он свистнул ближайшему от него часовому и крикнул. – Эй, Шон, «старик» вернулся из города.

- Ух ты! – Ответил Шон.

Говорили оба однако, приглушив голоса, чтобы не побеспокоить спящих в штабе полка.

Под ногой хрустнула ветка, и Джонни Ангер материализовался рядом с Рузвельтом буквально из ничего.

- Так точно, сэр, это вы и есть, все в порядке, - сказал он и усмехнулся. – Проезжайте. Проделали путь за один день или растянули на два?

- Выехал сегодня утром, - ответил Рузвельт. – Некогда понапрасну терять время, Джонни. Время – это единственная веешь на всем белом свете, которую вернуть назад никак нельзя.

- Так точно, сэр, - ответил часовой. – Только ежели вы скакали на своем коне цельный день, то ему понадобится больше ухода, чем ежели бы он шел неспешно.

- Я о нем позабочусь, не беспокойся, - усмехнулся Рузвельт и задал часовому еще несколько вопросов по службе.

Когда часовой вновь исчез во тьме, полковник направил коня в лагерь.

Он разворошил угли в одном из костров, подбросил веток, и в свете разгоревшегося пламени вычесал коня и проверил подковы. В одной из них застрял камушек, который он удалил с помощью стального пинцета. Камушек, скорее всего, застрял в подкове не так давно, иначе животное стало прихрамывать на эту ногу.

Рузвельт пытался не шуметь, но несколько человек все же развернулись из одеял, в которые замотались и сели, пытаясь разглядеть, что происходит.

- Приятно снова видеть вас, полковник, - полушепотом проговорил один из них.

Рузвельт поприветствовал его взмахом руки и вернулся к своей работе.

Примерно через обхаживание коня было завершено. Рузвельт в последний раз потрепал его, затем завернулся в свое одеяло и провалился в сон, даже не завершив устраиваться в поисках более удобного положения.

Проснулся он, когда солнце било ему прямо в лицо, а ноздри приятно щекотал запах кофе: первый лейтенант Карл Йобст с дымящейся кружкой стоял всего в нескольких футах от него.

- Доброе утро, сэр, -поприветствовал он потягивающегося и зевающего Рузвельта. – Судя по тому, что сообщил курьер, ваше пребывание оказалось намного более насыщенным, чем вы ожидали, когда отправлялись в Форт-Бентон.

- Именно так! – Ответил Рузвельт, - Как вы, наверное, уже слыщали, месте с полковником Уэлтоном мы ездили в Грейт Фоллз послушать Эйба Линкольна. Он – прекрасный оратор – тут ничего не скажешь – но он городит чепуху, сплошную социалистическую чепуху. Ну и пусть себе несет свой бред, говорю вам. Пусть! Если он и дальше будет продолжать в том же духе, то он расколет республиканскую партию ровно на две части, или я самый что ни на есть голландец!

- Э-э, сэр… - Вставил Йобст. – Вы же и есть голландец.

Его тоже часто называли голландцем, хотя он был немцем, но Рузвельт-то как раз был чистейшим голландцем.

- Что еще раз подтверждает сказанное мною, - весело проговорил Рузвельт, вставая. Получив свой завтрак, который состоял из сухарей, антилопьего мяса и кофе он спросил:

- Что-нибудь новенькое о патрулей было слышно?

- Нет, - ответил адъютант. – Все, как и прежде. Ничего нового. Хотя что я такое говорю? Кого-то в 4-й роте укусила гремучая змея, но укус нестрашный, и говорят, что он поправится.

- рад слышать это – в смысле не об укусе, а о том, что мы его не потеряем. А вот гремучие змеи к северу от границы по-прежнему ведут себя тихо?

В ответ на кивок со стороны Йобста Рузвельт произнес:

- В таком случае… - и изложил план увольнений, который был одобрен полковником Уэлтоном.

Кар Йобст выглядел удивленным. Такая идея явно никогда бы не пришла ему в голову. Но, как только она прозвучала, она ему сразу понравилась.

- Умно придумано, сэр. Вы правы – уверен – это благотворно скажется на духе наших солдат.

- Тогда я напишу все необходимые приказы, - сказал Рузвельт.

Эти слова, казалось, слегка обидели Йобста: большинство полковых командиров перепоручили бы такую работу ему, но Рузвельт никому не доверял ту работу, которую мог сделать сам. Буквально через час один курьер отправился в первую роту с объявлением о недельном увольнении, а другой – во вторую роту с приказом расширить зону патрулирования, чтобы охватить пространство, оставленное первой ротой.

Спустя полчаса после этого, в полковой штаб прискакал полным галопом другой курьер – рабочий Рузвельта Эсо Хант, который сейчас служил во второй роте.

- Хозяин! – Заорал он, но затем, вспомнив о военной субординации, поправился, - полковник Рузвельт, сэр! «Лимонники» перешли границу, сэр! Вчера цельная огроменная колонна «лимонников» вторглася на нашу территорию. Мы пару разочков по йим стрельнули, но йих намного больше, чем нас.

Теодор Рузвельт уставился на него, на несколько мгновений утратив дар речи.

- Все увольнения отменяются, - тихо проговорил он.

Однако уже несколько мгновений спустя он уже ревел во всю глотку, созывая курьеров – и раздавая им указания передать приказ касательно сбора полка и выдвижения его навстречу британцам, а еще нескольким – скакать в Форт-Бентон, чтобы принести туда новости о вторжении. Покончив с этим, он откинул голову и расхохотался.

- Бог предал мадианитян в руки Гедеона, и он же предал британцев в мои руки, - он возвысил голос до крика. – За Господа и за Гедеона!

С данного места полковнику Джорджу Кастеру была прекрасно видна виселица перед стенами Форта-Дуглас, на которой должно было состояться повешение мормонских предателей, но не мог наблюдать за ним из непосредственной близости, как бы страстно того ни желал. Не мог он иначе, поскольку нужно было бдительным взглядом наблюдать за толпой, которая напирала на оградительный фал, протянутый в нескольких сотнях ярдов от виселицы.

- Будьте начеку, ребята, - бросил он расчетам «гатлингов», - если кто-то пересечет заграждение, мы должны будем открыть огонь без предупреждения и без всякой пощады. «Мозгочерпы» об этом знают. Уж лучше им не забыть – мы достаточно часто предупреждали их.

Вообще мормоны были на удивление законопослушной публикой – за исключением тех случаев, когда старейшины церкви сбивали их с пути. Если Джон Тейлор, который до сих пор оставался на свободе, желал получить мучеников в большом количестве, то в данном случае он их запросто мог получить. Верующие скорее бы послушались его указаниям, чем стали бы слушать предостережения со стороны ненавидимой ими армии США.

- Не сомневайтесь, сэр, - проговорил сержант Бакли, и остальные стрелки дружно закивали.

Его расчеты не были в одиночестве. Между «гатлингами» и несколькими пушками, заряженными картечью и направленными на толпу стояли шеренги стрелков. Кастер сожалел, что его «гатлинги» должны были присутствовать именно здесь. Не будь их, он смог бы уделить гораздо больше внимания тому, как мормоны будут получать по заслугам. Однако генерал Поуп именно его прикрепил к этим «кофемолкам», будь они прокляты, так что приходилось выживать из ситуации все возможное.

Его брат, Том полушепотом проговорил:

- Уже ведут, Оти.

И действительно, через ворота в сопровождении караула со «спрингфилдами» наперевес вышли Джордж Кэннон, Орсон Пратт, мормонский апостол по имени Дэниел Уэллс, брат Кэннона, чье христианское имя (если имена мормонов можно было так назвать) Кастер даже не потрудился запомнить, и еще двое лидеров Церкви Святых Последнего Дня рангом помельче. Руки мормонов были связаны за спинами. Джон Поуп в полном парадном облачении замыкал шествие.

Никто из мормонов даже не заколебался перед тем, как подняться на эшафот по тринадцати ступенькам – их шаги прозвучали твердо и уверенно. Каждый из вождей занял свое место у петли, рядом с которой стоял палач с накинутым на голову черным колпаком – Поуп благоразумно решил не давать этой хмурой, молчаливой толпе возможность запомнить лица людей, которые будут приводить в исполнение приговор.

Каждый из палачей предложил своему подопечному колпак без прорезей для глаз. Уэллс, брат Кэннона и еще один из мормонов, чьего имени Кастер не дал себе труда запомнить, согласились надеть их, но Пратт, Джордж Кэннон и еще один незнакомец отказались. Палачи закрепили петли на шеях мормонов.

Голосом, достаточно громким, чтобы Кастер расслышал его, Орсон Пратт обратился к генералу Поупу:

- Дозволено ли мне будет в последний раз сказать своим людям несколько слов? Даю вам торжественную клятву, что слова о примирению, а об ожесточении.

Кастер обратил свой взгляд на задумавшегося Поупа. Тот должен был сказать «нет». Однако Поуп пришел к другому решению.

- Тогда говорите. Но будьте кратки и помните, что ваши люди пострадают, если вы бросите их в пасть безумия.

- Я помню, благодарю вас, - тихим голосом произнес Пратт.

Пахнущий солью ветер трепал его густую белую бороду.

- Братья мои, - прокричал он толпе единоверцев, - сегодня я покидаю вас и ухожу в лучший мир, который еще грядет, и как прощальный мой дар, вот вам мои слова из второй книги Нефия: «О, зачем же тогда, после того, как я видел столько великого, после того, как Господь, из-за любви Своей к детям человеческим, наградил меня такой великой милостью, плачет сердце мое и влачится душа моя в долине печали, и плоть моя распадается, и сила моя ослабевает из-за страданий моих?

Зачем я предаюсь греху из-за плоти моей? Да, зачем я предаюсь искушениям, чтобы дьявол мог вселиться в сердце мое? Нарушить мой покой и сокрушить душу мою? Для чего я зол на врагов моих?

Воспрянь, душа моя! Не унывай больше в согрешениях. Радуйся, о сердце мое, и не отдавайся больше врагу души моей!

Не озлобляйся больше на врагов моих!»94 .. – Тут апостол склонил свою седую голову

- Аминь! – Прокричал Джордж Кэннон

- Аминь! – Тихим эхом прошелестели голоса других мормонских вождей.

- Аминь! – Волнами разошлось по толпе, кто-то зарыдал.

- Он сдержал свое слово, - прошептал Том Кастер – гораздо более серьезным голосом, чем обычно. – Тем более, что это была не самая худшая молитва из тех, что мне довелось слышать.

- Это не более, чем пустое подражание Священному Писанию! – Молитва явно не тронула Джорджа Кастера.

Не стронула она и бригадного генерала Джона Поупа.

- Эти люди признаны виновными в государственной измене и мятеже против Соединенных Штатов Америки, - провозгласил он громким голосом, который мог показаться громоподобным, если бы ему не предшествовала речь Орсона Пратта. – За их преступления я, в соответствии с полномочиями, данными мне президентом Джеймсом Блейном, приговорил их смертной казни через повешение. Президент Блейн рассмотрел приговоры и утвердил их, - он поднял руку вверх, - а посему привести приговор в исполнение.

Рука упала.

Увидев жест, палачи дернули рычаги, и под шестью приговоренными мормонами раскрылись люки. Тела их ухнули вниз. Кастер услышал хруст ломающихся шейных позвонков – люди, которые вязали петли, знали свое дело. Тела заболтались на веревках, спазматически дрыгая конечностями, а затем замерли.

Никто не вырвался из толпы, никто не стал ломиться на заграждения – только звук плача стал еще громче.

- Позор! – Закричал кто-то, и буквально в течение нескольких мгновений этот клич был подхвачен мужскими и женскими голосами. – Позор! Позор! Позор!

Крик этот накатывался на линию солдат с оружием, звучал в ушах военного губернатора Территории Юта, омывал тела казненных на виселицах. В течение получаса мормоны повторяли единственное слово своего ответа на то, чему они только что стали свидетелями.

Однако генерал Поуп был человеком железной воли. Он вышел перед строем и подвел своих солдат к веревочному заграждению на расстояние пистолетного выстрела от толпы, которая его ненавидела. Поднял руку – точно так же, как тогда, когда давал знак палачам приготовиться.

- Послушайте меня! – Прокричал он. – Народ Юты, послушайте меня!

И толпа действительно несколько поутихла.

- Расходитесь по домам. Здесь все закончено. Живите в мире и подчиняйтесь законам и органам власти Соединенных Штатов Америки. Расходитесь по домам.

Некоторые мормоны, несмотря на это, продолжали скандировать:

- Позор!

Однако большинство начало потянулось к Солт-Лейк-Сити. Толпа понемногу рассосалась.

Том Кастер тихонько присвистнул.

- Нам это сошло с рук, Оти! А я, признаться, далеко не был уверен, что нам это удастся.

- Я – тоже, - Кастер не был уверен в том, радоваться ему тому, что мормоны не взбунтовались во время казни своих вождей, или сожалеть по поводу того, что у армии США не появилось шанса преподать им наглядный урок относительно того, какой крови им будет стоить мятеж.

По выражению на лице Поупа, он могу судить, что губернатор тоже был мучим подобной дилеммой.

- Шесть изменников мертвы, - произнес он, подходя к Кастеру, и явно пытаясь посмотреть на все с лучшей стороны, добавил. – Дай Бог, они усвоят этот урок.

- Так точно, сэр, - Кастер бросил взгляд на виселицу. – Они умерли достойно.

Он пожал плечами, стараясь показать, как мало это для него значило:

- Правда, и краснокожие умирают достойно. По моему мнению, мормоны так же фанатичны, как сиу и кайова.

- По моему – тоже, - Поуп стащил с головы свою шляпу с плюмажем и протер лоб льняным платком. – Я, конечно, рисковал с этим мерзавцем Праттом – знаю – но мне подумалось, что хуже, чем есть, он не сделает, а вот к лучшему – вполне. К тому же, я еще заметил, что этот его фанатизм, помимо всего прочего, включает в себя фанатичную честность.

- И это сработало, сэр, - Кастер вовсе не собирался критиковать начальника в лицо – особенно, когда его начальник только что добился успеха. Однако, сегодня вечером Либби его рассказ, скорее всего, будет несколько иным. Он подумал о Кэти Фитцджеральд, о ее губах, о ее грудях, о медных волосиках на лобке… Встряхнул головой. Какой бы тигрицей в постели ни была Кэти, сейчас он был даже рад, что его жена прибыла в Форт-Дуглас. Перед ней он мог выговориться, как ни перед кем на свете.

Поуп указал пальцем на неподвижные тела, болтающиеся под перекладиной на ветру.

- Придется срезать эту падаль и похоронить ее. Я вовсе не желаю передавать их мормонам для погребения, чтобы они еще устроили бунт во время похорон, раз уж им не удалось сделать это во время повешения.

- Это чрезвычайно разумно, сэр, - ответил Кастер. И в данном случае он был совершенно согласен со своим начальником. Ему и в голову не пришло беспокоиться о каких-то там похоронах.

Он повернулся к расчетам «гатлингов».

- Солдаты, вы помогаете сохранять порядок в Территории Юта. Соединенные Штаты в долгу перед вами.

- Хорошо сказано, полковник! – Одобрительным тоном прокомментировал Поуп. – Это ко всем нам относится. Мы привели эту Территорию к покорности, а теперь мы приводим ее к послушанию. И сделали мы это с минимумом крови и нам не потребовалось привлекать для этого дополнительные войска, отрывая их от армий, которые ведут бой с Конфедеративными Штатами.

- Как жаль, что я сам не там – не воюю с Конфедеративными Штатами, - проговорил Кастер.

- Я тоже об этом сожалею, - отозвался Поуп, - Но наш фронт –здесь. И не устаю себе об этом каждый день повторять. И если бы я сейчас воевал с мятежниками, у меня не было бы возможности, после стольких долгих лет, отплатить Эйбу Линкольну – хотя бы частично – за горькие жребий, который он уготовил мне и сделал его еще более горьким из-за осознания того, что моя жертва оказалась напрасной. Однако, я в некоторой степени отмстил ему за свою ссылку в Миннесоту.

- Жаль, что сегодня он не болтается на веревке вместе с мормонами, - сказал Кастер. – Из того, что я слышал, он продолжает смущать народ, где бы ни появился.

- Вы знаете, что мы также в полном согласии друг с другом по этому вопросу, - ответил Поуп, - но, будучи солдатами, мы можем только подчиняться приказам, которые мы получаем от законного гражданского правительства. Он наклонил голову.

- Нам остается только сожалеть, ведь так?

- Так точно, сэр, именно так и есть, - согласился Кастер. – Во время Войны за Отделение я был человеком генерала Макклеллана, а вы, конечно, ни другом, ни сторонником его не были, однако все солдаты, которые служили в то несчастливое время просто не могут иметь каких-либо других взглядов по отношению к «Честному Эйбу» - даже произнося это прозвище, он вложил в него все презрение, которое только мог.

Поуп положил руку ему на плечо.

- Со времени нашего прибытия в Юту, полковник, наши взгляды, как оказалось, совпадают по гораздо большему количеству вопросов, а не только по этому одному. Вы исполняли мои пожелания таким образом, что я не только не нахожу в ваших действиях ничего неверного, но я еще и весьма и весьма ими доволен, что я при каждой возможности отмечал в своих рапортах.

- Благодарю вас, сэр, - с радостью в голосе ответил Кастер.

Когда за ужином он рассказал об этом Либби, она тоже засияла.

- Прекрасная новость, Оти, - сказала она. – Конечно же ты заслуживаешь лучшего, но человек не всегда получает того, что заслуживает. – Ее губа искривилась. И как ты уже сказал, в данном случае, Линкольн самый яркий тому пример.

- Да, - Кастер отрезал кусочек от своего бифштекса и подбросил его в воздух. Стоунволл схватил его еще до того, как кусочек мяса упал на пол, проглотил одним движением и лаем показал, что хочет еще. Кастер потрепал пса по холке.

- Меня всегда удивляло, - снова обратился он к жене, - как ты ухитряешься перевозить все наше имущество, животных и все остальное, не потеряв ничего.

- Твой долг – быть солдатом, Оти. Мой долг – следить за тобой, и так или иначе, я это делаю, - и если губы Либби в этот момент растянулись в ниточку, а в голосе ее проступили стальные нотки, то Кастер, целиком поглощенный в этот момент, как, впрочем, и всегда, своей собственной особой, этого не заметил.

В этот момент из кухни вышла повариха.

- Что-нибудь еще, сэр, мэм? – Спросила она.

- Нет, благодарю, Эсмеральда, - произнесла Либби прежде, чем Кастер успел что-либо сказать. Эсмеральда кивнула и удалилась к себе.

Кастер наклонился к жене и полушепотом проговорил:

- Готовит она изумительно – этого отрицать нельзя – но она одна из самых уродливых женщина, которых я когда-либо видел, даже если сравнивать с обитательницами Солт-Лейк-Сити.

- Неужели? Как-то не заметила, - ответила Либби.

Кастер улыбнулся при мысли о женской слепоте по отношению к другим женщинам, и если Либби была отнюдь не так слепа в этом отношении, как он полагал, то он опять же этого не заметил, как не замечал все эти годы.

Когда он навал наливать сливки в свой кофе, снаружи раздался топот солдатских сапог, за ним последовал громкий стук в дверь и из-за двери раздался голос посыльного:

- Полковник Кастер! Полковник Кастер! Генерал Поуп немедленно требует вас к себе, сэр!

Кастер рывком отодвинул стул, на котором сидел и вскочил на ноги.

- Интересно, что стряслось, - проговорил он, и что бы то ни было, Стоунволл также горел желанием разузнать.

- Сидеть, сэр, сидеть, - скомандовал ему Кастер.

Отходя от двери, пес окинул его возмущенным взглядом, в котором как будто читалось: «Почему только тебе достается все веселье?»

- Поторопитесь, сэр, - проговорил вестовой, когда Кастер открыл дверь.

- Именно это я и делаю, - Чтобы доказать свои слова, Кастер пронесся мимо солдата и оказался у дверей кабинета Поупа в полудюжине шагов впереди посыльного.

Он был уже не так молод, как когда-то, но старался держать себя в форме. Дыхание его почти не сбилось, когда он отдал честь и отрапортовал:

- Прибыл по вашему приказанию, сэр.

Поуп поднял со стола несколько телеграмм.

- Полковник, в течение последнего получаса мне стало известно о том, что британские войска вторглись в Территорию Монтана.

- Господи Всеблагий, сэр! – Как будто рядом грянул гром, и по спине Кастера пробежал мощный разряд. - Могу только предположить, что их цель состоит в том, чтобы грабить и опустошать шахтерские районы в этой Территории, как, к сожалению, это получилось у конфедератов в Нью-Мексико.

- Однако, каковой бы ни была их цель, - перебил его Поуп, - мы должны отбить их нападение и сделаем это, преподнеся им урок, коего они заслуживают, а вместе с этим испытаем и наш боевой дух.

- Так точно, сэр! – Выпалил Кастер. – Мы разгромим их, мы должны разгромить их, и мы это сделаем.

А потом, почти не тая в себе надежды, осведомился:

- А чем мы здесь, в Юте, можем помочь? - что означало: «а чем я лично, находясь здесь, в Юте, могу помочь?»

У Поупа уже имелся на это ответ:

- Как я вам уже говорил, я очень высоко отзывался о вас в своих рапортах в Филадельфию. И эти похвалы явно дали свои плоды. – Он порылся среди бланков телеграмм и выудил среди них одну. – Согласно приказу, вы и 5-й кавалерийский полк, и в особенности – восемь картечниц Гатлинга, приданных вашему полку – должны передислоцироваться в Грейт Фоллз в Монтане и там объединиться с войсками, защищающими нашу возлюбленную страну. А вам, полковник, приказывается взять на себя общее командование обороной с присвоение внеочередного чина бригадного генерала.

Поуп встал из-за стола и пожал Кастеру руку.

- Мои поздравления, генерал Кастер!

У Кастера перед глазами заплясали розовые пятна, и он, все еще ошеломленный новостью, пожал протянутую руку.

- Сердечно благодарю вас, сэр, - прошептал он.

Он мечтал о звездах на погонах с того самого дня, как поступил в Вест-Пойнт, и теперь, наконец, его мечта сбылась.

- Я спасу нашу страну, сэр, - заявил он, а потом его внутренний голос добавил: «несмотря на эти картечницы Гатлинга».

ГЛАВА 14

Войдя в редакцию «Сан-Франциско морнинг колл» и повесив свою соломенную шляпу на одну из лап вешалки, Сэм Клеменс осведомился:

- Ну, хорошо, ребятишки, что плохого у нас произошло с тех пор, как я ушел вчера вечером домой?

Ему ответил целый хор голосов – настолько громких и настойчивых, что он сначала даже не был в состоянии отделить одну плохую новость от другой: британская армия в Монтане все еще продолжала свое движение на юг. Британские мониторы на Великих Озерах снова абсолютно безнаказанно бомбардировали прибрежные города США, в Луисвилле продолжалась безрезультатная кровавая мясорубка.

- Президент Блейн не посчитал основания для прекращения этой войны достаточными, - заметил Клеменс. – А сейчас наши враги, кажется, дают их ему в достаточном количестве, так?

- И Покахонтас, что в Арканзасе, теперь снова в руках мятежников, - добавил Клей Херндон.

- Боже милостивый! – Сэм пошатнулся, словно солдат, получивший смертельное ранение. – Вот этот факт действительно доказывает, что наша борьба бесполезна! Что, за исключением такого непременного его атрибута, как цельнокостяной череп, может еще не давать возможности Блейну прислушаться к доводам рассудка?

- Вот еще, - Эдгар Лири протянул ему самую свежую телеграмму с самого верха стопки. – В телеграмме говорится, что британские броненосцы появились на рейдах Бостона и Нью-Йорка, и что они бомбардируют гавани и сами города.

- Боже милостивый! – На этот раз из голоса Клеменса исчезло всякое шутовство. – Они собираются нас показательно выпороть. Прежде, чем ввязываться в войну со всем остальным светом, стоило бы сначала подумать о том, что нам необходимо постараться заблаговременно подготовиться к этому. Но демократы, очевидно, полагали, что, говоря мятежникам: «слушаюсь, масса» один раз на день и дважды по воскресеньям, они смогут избежать войны, а посему они не особо беспокоились по поводу укрепления армии и флота.

И Блейн тоже не беспокоился по их поводу – он просто решил взять их и кинуть в войну, невзирая на то, готовы они к ней или нет. Ну, а теперь мы-то знаем ответ на этот вопрос.

Откуда-то из недр конторы прозвучало:

- Господи Иисусе! В телеграмме говорится, что французский флот обстреливает из орудий лос-анджелесскую бухту.

- Вот именно! – Прокричал Сэм. – Именно так все и есть! Конфедераты кладут нас на обе лопатки, Англия прыгает на нас, как только мы оказались повержены на землю, а теперь Франция кусает нас за пятку. Разве вы не слышите этого противного тявканья и пыхтения? Помяните мое слово: скоро она написает нам на ногу.

Вдали загрохотало.

Клей Херндон нахмурился.

- Полчаса назад, когда я шел по улице, небо было чисто. Тем более, что в это время года грозы бывают редко. Черт побери, да в это время года у нас-то дождей никаких не бывает.

- Самая быстро налетевшая гроза, о которой я когда-либо слышал, - заметил Клеменс. – Я был еще на улице пять минут назад, и небо все еще было чистым.

Не имея возможности выглянуть в окно, Сэм отворил дверь, и в комнату ворвались яркие солнечные лучи. Снова громыхнуло – на этот раз намного ближе.

- Это не гроза, - вдруг воскликнул он. – Это орудийная канонада.

- Быть не может! – Недоверчиво ответил Клей Херндон. – Звук идет не со стороны фортов, а если полковник Шерман передислоцировал пушку, мы об этом быстро бы узнали. Тем более, что большинство из больших пушек передвинуть нельзя.

- А я и не утверждал, что это наши пушки, Клей, - тихо ответил Клеменс. – Думаю, что чей-то флот только что привез войну в Сан-Франциско.

- Но ведь это же полнейшая чу… - начал было Хернодон, но потом мотнул головой. Такое вполне могло считаться невозможным еще вчера. А сегодня перестало. С того самого момента, как стало известно, что флот Ее Величества бомбардирует бухты Бостона и Нью-Йорка, а французский флот (чьи корабли, как полагал Сэм, пришли из одного из портов на западном побережье Мексиканской Империи, французской марионетки) – Лос-Анджелес.

Словно в подтверждение слов Клеменса, на западе снова загрохотало. Но это была явно не гроза. Несколько секунд спустя снова громыхнуло – настолько близко, что в оконных рамах витринного окна редакции «Морнинг колл» задребезжали стекла, у которого застыл Эдгар Лири, как будто в ожидании дождя, который так и не начался. Через несколько мгновений за ударом послышался громкий треск и грохот.

- Это же звук осыпающегося здания, - прошептал Херндон.

- Нет, - покачал головой Клеменс. – Это звук взорванного здания.

А потом, наконец, с северо-запада донеслись звуки канонады, которые в течение этого дета стали уже даже привычными – орудия фортов Сан-Франциско открыли огонь, защищая гавань от неприятеля.

- Им не удастся пройти через Золотые Ворота! – Прокричал Лири.

- Интересно, а будут ли они вообще пытаться это сделать? – Вслух начал размышлять Сэм, и ни одно из его умозаключений ему явно не нравилось. – Судя по звуку их пушек, они стоят со стороны океана – наверное, где-то у Клифф-Хауса – и стреляют через полуостров либо по пристаням, либо в нашем направлении. Интересно, а они сами знают об этом или особо заботятся о том, куда им стрелять?

Всего лишь в нескольких кварталах разорвался снаряд. От взрыва пол под ногами Сэма сильно тряхнуло, как будто от землетрясения. Мгновение спустя он услышал грохот обваливающихся кирпичных стен. Во время землетрясений он тоже слышал подобный звук, но это должны были быть сильные землетрясения. Грохот взрыва и обвала были настолько сильны, что он даже удивился тому, насколько слабыми и отдаленными показались ему крики на улице, которые начали раздаваться вслед за обвалом здания.

И именно эти крики, а не предшествовавшая им орудийная канонада заставили его вспомнить о том, что он газетчик.

- Господи Иисусе, ребятишки! – Взорвался он. – У нас на глазах разворачивается наиглавнейшее событие, которое происходило в этом городе с 1849 года, а мы сидим! Мы же не сможем осветить его, если будем вот так стоять или прятаться под столами. Лири! Бегом в Форт-Пойнт. Разузнай, что там делает делает гарнизон – тысячу чертей им в глотку! – чтобы отбить неприятеля. Разузнай, имеют ли они хоть малейшее представление о том, кто их неприятель, тысячу чертей ему в глотку. Это будет очень интересный материал для статьи, так ведь?

- Так точно, босс! – Эдгар Лири, не теряя времени, метнулся мимо него к двери.

- Клей! – Рявкнул Сэм. – А ты дуй к Клифф-Хаусу со всей возможной скоростью. Увидишь неприятельский флот, записывай все, что сможешь.

- Сделаю, - ответил Херндон, двинулся к двери и остановился, колеблясь. – А что, если они уже взорвали Клифф-Хаус к чертям собачьим?

Клеменс сердито выдохнул себе в усы.

- В таком случае, олух ты эдакий, не заходи вовнутрь.

Херндон кивнул – со всей серьезностью, словно именно этот ответ не пришел ему в голову. Возможно, что так и было. Город сотрясла новая серия взрывов. И как можно было винить кого-то в том, что в такой момент он туго соображает?

Еще кого-то Клеменс послал в гавань, посмотреть, не падают ли снаряды и туда, как они падают на городские кварталы, а также посмотреть, что предпринимает против неприятеля Тихоокеанская эскадра, если вообще она хоть что-либо предпринимает. Давая указания, он рассыпал репортеров по всему городу. Что бы ни случилось, он и «Морнинг колл» будут об этом знать.

Один из последних репортеров остановился у двери и спросил:

- А вы сами останетесь здесь, чтобы все сводить, босс?

- Именно этим я и собираюсь заняться, - ответил Сэм. – Каждый из вас будет знать о своей части больше меня, но в итоге я буду знать обо всем больше, чем каждый из вас.

- Если, конечно, вам на голову не упадет снаряд, - с нервным смешком ответил репортер.

- Некоторые работающие в этой газете могут нанести снаряду гораздо больше повреждений, чем рекомая голова, - Клеменс смерил репортера гневным взглядом. – Мне назвать имена?

- Нет-нет, босс, - торопливо ответствовал газетчик, скрываясь за дверью. Не прошло и пяти секунд после того, как он отбыл, как здание вздрогнула от разрыва еще одного снаряда. Переднее окно разлетелось вдребезги, брызнув звенящими осколками стекла. Где-то неподалеку зазвенел колокол пожарной охраны. При этом звуке Сэм состроил гримасу. Сколько газовых труб могло пострадать от бомбардировки* Сколько пожаров уже началось? Насколько серьезны эти пожары могут оказаться? И как пожарная охрана могла погасить их под обстрелом неприятельских броненосцев?

- Мда, хорошенькие вопросы, - пробормотал Сэм. – Интересно, смогу ли я отыскать на них такие же хорошенькие ответы?

Он расположился за своим столом, хмурясь и ожесточенно жуя сигару каждый раз, когда к западу от редакции разрывался новый снаряд. Что сейчас делают Александра, Орион и Офелия? Данный способ войны был ужасен – стрелять в белый свет, как в копеечку, надеясь попасть куда-то, и не особо беспокоясь по поводу того, куда попадут.

Прошло около часа, когда, наконец, застучал редакционный телеграф. Сейчас никого рядом с ним не было: Клеменс отослал всех за новостями. Он встал, чтобы прочитать текст сообщения. Эта телеграмма пришла от Клея Херндона: «КОРОЛЕВСКИЙ ФЛОТ ОБСТРЕЛИВАЕТ ГОРОД, КЛИФФ-ХАУС РАЗРУШЕН И ГОРИТ. С БЛИЖАЙШЕЙ ТЕЛЕГРАФНОЙ КОНТОРЫ У ОКЕАНА. УЩЕРБ УЖЕ ВЕЛИК. ОТ НАШИХ ПУШЕК МАЛО ПРОКУ».

Это сообщение дало Сэму возможность начать писать. Написав статью, он отнес ее наборщикам. Начали поступать новые сообщения – некоторые по телеграфу, а некоторые с помощью курьеров, которые громко начинали требовать оплату своих услуг. Сэм подозревал, что некоторым уже было оплачено, но все равно вынужден был раскошеливаться – в конце концов, они просто могли сюда и не прийти.

Постепенно с помощью сообщений стала вырисовываться общая картина происходящего. Вражеские корабли - по крайней мере, некоторые из них - действительно пытались достать своими выстрелами гавани, но большинство их снарядов ложилось с недолетом.

- Ага, спасибо, - угрюмо проворчал Сэм, когда здание снова тряхнуло. – А так я бы этого не заметил.

Тихоокеанская эскадра выдвигалась навстречу неприятелю, но он подозревал, что эти несколько антикварных корабликов вскоре пожалеют о своей решимости, но такая попытка была частью их работы. Он очень хотел, чтобы Эдгар Лири уже прислал ему хоть какую весточку, но парнишка пока молчал. Может быть, его накрыло по дороге в Форт-Пойнт. А может, порвало телеграфные линии. А, может, полковник Шерман не желал просачивания информации из форта в город. Учитывая, что орудия форта совсем не справлялись со своей задачей отбросить от города британские броненосцы, последнее объяснение показалось Клеменсу наиболее вероятным.

Вниз по Маркет-стрит бежали люди с винтовками. Навстречу им приближались другие люди с винтовками.

- Хорошо хоть волонтеры не теряют присутствия духа, - пробормотал Сэм, – точно, как куры, когда им на шею опускается тесак. Разве что, у кур нет «спрингфилдов».

Кто-то выстрелил из винтовки. «И сколько своих же собственных граждан мы собираемся убить? – Написал Клеменс. – И сколько из них мы потом спишем на британцев?»

Телеграф застрекотал снова. Он поспешил к нему. Текст телеграммы оказался как нельзя, кстати: «МОРСКИЕ ПЕХОТИНЦЫ ВЫСАЖИВАЮТСЯ НА ПЛЯЖЕ. ХЕРНДОН».

Сэм все еще держал в руках записную книжку и ручку. Он посмотрел на два предложения, которые только что написал. Они все равно оставались правдой. Пожалуй, даже еще большей правдой, чем ранее. Тем не менее, тремя быстрыми, твердыми росчерками пера, он зачеркнул их.

- Эй, кто с оружием? – Во всю глотку проорал он. – Эти чертовы англичане высаживают на берег войска!

- Мы надаем по задницам этим сукиним детям, - прокричал в ответ наборщик. Он и еще двое мужчин, обслуживавших печатные прессы, с револьверами в руках бросились к наружной двери. Клеменсу даже стало интересно, а сами британские морские пехотинцы знают, во что ввязываются? Помимо рот волонтеров, значительное число мужчин Сан-Франциско были вооружены огнестрельным оружием для самозащиты против других вооруженных людей.

Ему также стало любопытно, а армейский гарнизон в Форте-Пойнт и Президио – они знали о том, что броненосцы высаживают морской десант? Любой, у кого имелась в голове хоть крупица мозгов, разместил бы вдоль океанского побережья напротив застроенной части Сан-Франциско посты наблюдения, желательно – снабженные телеграфными аппаратами.

- Что означает, что по всей видимости армия об этом не позаботилась, - вслух закончил он свою мысль.

Пожал плечами.

- Ну, если они о десанте еще не знают, то в самом скором времени они, черт возьми, узнают!

Он прошел обратно к своему столу и начал писать, основываясь на донесениях, которые получал. Закончив одну статью, он отнес ее к наборщикам, которые сразу же стали превращать его каракули в текст, удобочитаемый для всех остальных помимо него, их и, возможно, Александры.

К тому времени, как он закончил еще несколько статей, на западе затрещали винтовочные выстрелы. Звуки боя стали громче и стали быстро приближаться. Пусть как там ополченцы и граждане ни стреляли в противника, британские морские пехотинцы, очевидно, стреляли лучше.

Через оставшееся без стекла витринное окно начал просачиваться дым. Закашлявшись, Сэм прокричал наборщикам:

- Ребятишки, если хотите выйти на улицу, я и слова не скажу. У нас замечательная газета, но она, право не стоит того, чтобы за нее сгореть.

Большинство печатников и наборщиков действительно покинули здание, но пока хоть кто-то из них оставался в редакции, Сэм тоже уйти не мог, подумав, что те, кто находится на улице, предупредят его в случае, если пожар приблизится на слишком опасное расстояние. Он писал страницу за страницей, все это время раздумывая над тем, а не окажется ли так, что он попадет за все написанное под такой огонь критиков, под который не попадал еще никогда.

В редакцию ворвался Клей Херндон: без пиджака, с галстуком набекрень, с лицом, испачканным кровью.

- Боже всемилостивый, Сэм! – Хриплым голосом проорал он. – Они идут сюда! Их никто не может остановить. Они идут!

Клеменс вытащил из ящика стола бутылку виски.

- На, вот, - сказал он, – выпей.

Херндон налил себе, выпил, поперхнулся и закашлялся.

- А теперь вытри лицо и расскажи, что с тобой произошло, - проговорил Сэм.

Херндон провел рукавом по своей щеке и даже, как оказалось, удивился от того, что рукав стал красным от крови.

- Должно быть, это когда пуля ударила в окно, и меня за задело осколком стекла, - сказал он. – А, ничего. Слушай, по сравнению с этими королевскими морскими пехотинцами наша регулярная армия просто сборище неумех. Никто не может остановить их, а они совсем неподалеку уже.

- Что же, во имя всех мук адовых, эти «лимонники» задумали, а? – Воскликнул Клеменс. – Я думал, что они постреляют, пожгут, чтобы продемонстрировать свою силу, но если они следовали за тобой, - все усиливающийся треск винтовочного огня служил этому явным подтверждением, - то это значит, что у них есть какая-то более важная цель. Но какая?

- Будь я проклят, если знаю, - ответил его друг-журналист. – Однако, что бы это ни было, кто их сможет остановить?

- Может, это мэрия? – Вслух высказал мысль Сэм, но отрицательно покачал головой. – Нет, нечего на это даже надеяться – ведь если они застрелят Сутро, то город от этого только выиграет…

И затем на него словно снизошло божественное откровение – он вдруг понял:

- О Боже! Монетный двор!

- Не знаю, не знаю, - Херндон опорожнил еще одну рюмку виски. – Ты просто не представляешь, что там снаружи творится. Все в огне и дыму, отовсюду стреляют, бегают люди, люди орут, лошади орут еще пуще, и единственные, у кого есть четкое представление о том, что они делают и куда идут – это морские пехотинцы.

- Такое впечатление, что ты говоришь о чертях, только что выпрыгнувших из ада, - заметил Клеменс.

- А ты не так уж ошибаешься, - ответил на это Херндон. – Слушай, если их цель – Монетный двор, то он не так далеко отсюда – вниз по Мишн-стрит, на 5-й улице.

Он покачнулся – то ли от шока, то ли от выпитого виски, а, может быть, от сочетания того и другого. Наверное, все-таки сказалось виски, предположил Сэм. Репортер, однако, собрался.

- Они скоро будут здесь. Это плохо.

- Этот материал нам обязательно нужен, - провозгласил Сэм и, обойдя Хернодона, направился к наружной двери.

На улице царил хаос: люди носились туда-сюда, некоторые с оружием, а некоторые – без. Все изменилось моментально – людской поток вдруг хлынул на восток, подгоняемый сзади винтовочными выстрелами. Время от времени кто-то из них останавливался, чтобы послать в ответ несколько выстрелов и снова броситься наутек.

Одному, правда, убежать было не суждено. Он просто упал, схватившись за грудь. Спустя мгновение худой коротышка в незнакомой форме, очень напоминавшей конфедератскую, подбежал к упавшему и ткнул в него штыком для гарантии, что упавший уже больше никогда не поднимется. Затем он вырвал длинный, сочащийся кровью штык из тела и направил винтовку на Сэма Клеменса.

Время замедлило свой ход. Будто бы во сне, Сэм поднял свои руки, показывая, что он без оружия. Измазанное гарью лицо королевского пехотинца блестело от пота. Он ощерился в волчьем оскале, обнажая гнилые зубы. Англичанин стоял не более, чем в пятидесяти футах от Сэма – на расстоянии убойного выстрела. Прошло, наверное, целое столетие, в течение которого сердце Сэма ударило только один раз, пока королевский морской пехотинец не отвернул от него дуло винтовки и бросился дальше по улице.

Ноги Клеменса вдруг стали ватными, колени задрожали, и даже не будучи подстреленным королевским морским пехотинцем, он осел вдоль стены на тротуар. И теперь, словно пробудившись от вековой спячки, сердце его забилось со скоростью тысячу ударов в секунду. Все большее количество морских пехотинцев пробегало мимо него, и никто из них даже на мгновение не бросил на него свой взгляд – никто из них даже и не думал, что этот человек может представлять для них опасность.

Совсем недалеко, на востоке, винтовочный огонь вспыхнул с новой силой: Монетный двор, конечно же! Сэм был настолько потрясен случившимся, что у него не было сил гордиться своей догадливостью. Кто-то из британских солдат, наверное, принес с собой динамит, потому что громкий звук взрывов сотряс воздух.

- На врага! – Заорал парень в форме капитана – явно из волонтеров.

Однако, никто и не подумал бросаться на врага, несмотря на всю браваду капитана и его призывы.

И вдруг – совершенно неожиданно, как и до этого, или это просто показалось Сэму – все изменилось: королевские пехотинцы хлынули на запад, хотя мгновение до этого они все бежали на восток.

Все еще на дрожащих ногах, Сэм вошел в помещение «Морнинг колл».

- Знаешь, что это такое? – Осведомился он у Клея Хернодона. - - Это, к дьяволу, крупнейшее в истории ограбление банка!

- А сколько серебра и золота могут унести королевские морские пехотинцы, сколько их бы там ни было, как думаешь? – Благоговейным тоном произнес Хернодон.

- Ответ мне явно неведом, но я тебе вот что скажу: народ будет драться над трупами любого убитого британца пуще львов над телами христиан в Колизее, - ответил Сэм.

Как до этого звуки винтовочной стрельбы продвигались вглубь Сан-Франциско, с такой же скоростью они сейчас стали увядать вдалеке – в направлении тихоокеанского побережья. Через пол часа после того, как королевская морская пехота оставила Монетный двор (судя по валившему с той стороны дыму, от самого здания мало что осталось), две роты солдат регулярной армии в чистеньких формах, с примкнутыми штыками, на которых играли солнечные блики, правильными рядами промаршировали по улице мимо здания «Морнинг колл». Сэм не знал, плакать ему или смеяться. Вместо этого он снова вытащил бутылку из ящика стола и налил себе виски.

Бригадный генерал Орландо Уилкокс не мог оторвать взгляда от Фредерика Дугласа.

- Как хорошо снова видеть вас за этим столом, - сказал командующий Армией Огайо, в приветствии поднимая чашечку кофе, словно рюмку вина. – Приятно видеть, что вы снова на свободе и приятно снова находиться в вашей компании. Ваше здоровье. – И отпил кофе в виде своеобразного безалкогольного тоста.

Его примеру последовали другие офицеры за столом, даже капитан Ричардсон.

- Большое вам спасибо, генерал, - ответил Дуглас. – Поверьте, я чувствую себя спасенным, как народ израильский от оков рабства египетского фараона.

- Вы набожный человек, мистер Дуглас, - проговорил полковник Альфред фон Шлиффен. – По моему мнению, это хорошо. Вера поможет вам пережить трудные времена лучше, чем что-либо другое.

Дуглас бросил взгляд на германского военного атташе. Что он знает о тяжелых временах? Всю его жизнь Пруссия шла от триумфа к триумфу, а сейчас стала центром Германской империи, которая без сомнения является сильнейшим государством на европейском континенте. Ему не довелось видеть свою державу расколотой на две половинки, а девяносто процентов его народа, его расы – в рабских оковах. «Точно, как израильтяне», - подумал Дуглас.

Но потом он вспомнил о том, что слышал, как Шлиффен потерял свою жену во время родов. Это было горе, которого самому Дугласу никогда не довелось изведать. Поэтому он, наконец, задумчиво кивнул в ответ. Шлиффен вполне мог знать, о чем говорит.

- Они вас привели к самому Стоунволлу, так ведь? – Спросил кто-то. – Каково вам было?

Каково вам было? Стоунволл – этим именем матери в Соединенных Штатах, и особенно матери-негритянки, пугали непослушных детей уже на протяжении целого поколения.

- Когда солдаты-мятежники привели меня в его палатку, я сказал ему, что думал, что предстану перед самим Антихристом.

- Что вполне могло оказаться правдой, - произнес генерал Уилкокс. – О, спасибо, Грейди.

Повар поставил на стол большой поднос, полный доверху жаренными птичьими тушками.

Сочные ломти жаренной птицы стали перекочевывать с подноса на тарелки. Дуглас также переложил себе несколько кусочков. Вскоре принесли запеченный картофель, и чернокожий журналист продолжил рассказ:

- Наистраннейшей вещью во всем это оказалось, что командующий артиллерий Джексона…

- Генерал Александер, - вставил Оливер Ричардсон.

- Да, генерал Александер, - согласился Дуглас. – Так вот, незадолго до моего появления он сравнил с Антихристом именно меня.

Ричардсон кивнул с таким видом, что он не только верил в то, что Александер мог сказать такое, но и сам целиком разделял это мнение.

- И как сейчас? – Поинтересовался генерал Уилкокс. – Вы и конфедератские генералы по прежнему разделяете это мнение друг о друге?

Дуглас сделал паузу, разрезая картофель и посыпая его перцем, потом, не торопясь, и явно неохотно ответил:

- Во всяком случае, я – нет. Генерал Джексон – это человек свято убежденный в собственной правоте и праведности, но он явно не олицетворение самого Зла, коим я его представлял до сих пор.

Капитан Ричардсон злорадно посмотрел на него.

- Видите, друзья? Дуглас ничего не говорит о том, а изменили ли мятежники свое мнение о нем.

Он говорил игривым тоном, поэтому его слова можно было принят за шутку, но Дуглас не думал, что капитан шутит. И, судя по ехидным смешкам, которые прошелестели вокруг стола, так же считала добрая половина офицеров штаба Уилкокса.

- Вообще-то, я считаю, что они также изменили свое мнение, - ответил Дуглас. – Мы никогда не будем нравиться друг другу, но мы теперь можем испытывать друг к другу определенное уважение, коего ранее не было. – Тут он сам позволил себе рассмеяться. – Не могу отрицать того факта, что генерал Джексон обращался со мною с куда большим уважением, чем солдаты-мятежники, которые захватили меня.

Он снова улыбнулся. Ребро, кажется, все-таки не было сломано. Странно даже.

Кто-то у дальнего конца стола бросил:

- Готов спорить, что солдаты даже и не думали об Антихристе. Скорее всего, они подумали, что взяли в плен самого главного черта.

Эта реплика вызвала новый взрыв смеха, и на этот раз Дуглас сам присоединился к смеющимся. Этот майор на том конце стола был не так уж далек от истины.

Тему сменил полковник Шлиффен.

- Эти… - Он замолчал, подыскивая нужное слово, - эти горлицы очень вкусны. А поскольку мы часто едим их, то они весьма распространены должны быть. Восхитительно! – Он обсосал ножку.

- Это не горлицы, полковник, - Оливеру Ричардсону было приятно показать, как много всего знает он, хотя об этом германскому военному атташе мог рассказать любой американский школьник. – Это перелетные голуби и, да, они очень распространены в этой части страны.

- Не так сильно, как раньше, - вставил генерал Уилкокс. – Когда я еще был мальчишкой в Мичигане, их стаи могли закрыть все небо, как стрелы персов, как говорят, закрыли его в бою с греками у Фермопил. Птичьих туч таких размеров уже нет – я так полагаю, по сравнению с прежними временами на Среднем Западе осталось меньше лесов, в которых эти птицы могут выхаживать свое потомство. Но, как уже сказал капитан Ричардсон, они все еще остаются распространенными.

- И, как говорит полковник Шлиффен, он остаются очень вкусными, - от той парочки тушек, которую Дуглас взял с подноса, на тарелке осталась лишь горочка косточек. Он подцепил вилкой еще одну тушку и тоже поглотил ее.

- Я рад, мистер Дуглас, - произнес Шлиффен, - вас здесь знова видеть и знать, что вы освобождены от плена. А с Армией Огайо уже недолго останусь, думаю. Я здесь отшень много нового узнал, и мне жаль уезжать, но, думаю, это к лучшему.

- Мне будет не хватать вас, полковник, - совершенно искренне ответил Дуглас.

Как и большинство европейцев, которых он знал, Шлиффен с гораздо большей готовностью видел в нем просто человека а не чернокожего человека, как американцы.

- Но если вы до сих пор узнаете много нового, то зачем же уезжать?

- Я считаю, - ответил Шлиффен после достаточно длительного раздумья, - что то новое, что я могу узнать, оштаваясь здесь, будет мизерным по сравнению с той информацией, что я уже получил.

Дугласу понадобилось всего одно мгновение, чтобы понять, почему Шлиффену понадобилось для ответа столь долгое раздумье. Он вдруг просто понял: Шлиффен просто показал, что не ожидает, что Армия Огайо сможет добиться хоть какого-либо успеха, помимо того, который уже был достигнут. Он не верил, что солдатам армии США удастся прорвать оборонительные линии конфедератов, окружить их и стремительно завладеть Кентукки. Если бы германский полковник думал, что им удастся такое, он, наверное, остался здесь, чтобы понаблюдать за их действиями.

И сказав, что Армия Огайо вряд ли сможет добиться успеха, он также говорил, что армия потерпела неудачу. Войска США до сих пор не смогли овладеть всем Луисвиллом, их фланговый маневр стоил им немало потерь, но, несмотря на потери, им не удалось отбросить мятежников от Луисвилла. И даже если армии США в конце конов удастся отбросить мятежников от Луисвилла, это событие не станет началом триумфального шествия по Кентукки. А поскольку именно такой триумф и являлся главной целью и Блейна, и Уилкокса, любое меньшее по масштабам свершение означало поражение.

Поэтому-то и неудивительно, что Шлиффен был настолько осторожен, чтобы случайно никого не обидеть. Однако его отъезд многое говорил о ходе самой кампании и о тех людях, которые ее возглавляют.

- Думает ли он, что вы Антихрист, мистер Дуглас, или нет, - проговорил Ричардсон: он мог быть вежливым, когда хотел – вежливым настолько, что мог на людях прибавлять к фамилии слово «мистер», несмотря на все свое лицемерие, - мне все равно удивительно, что старый Стоунволл просто так взял и отпустил вас вместо того, чтобы обменять вас на какого-нибудь мятежника или для чего-либо еще.

Дуглас пожал плечами.

- Если бы решение принадлежало ему, даже не знаю, как бы он меня использовал или что бы сделал со мной. Если бы решение принадлежало ему, то, полагаю, он и сам бы не знал, что бы он сделал. Однако, он обратился к президенту Лонгстриту, который и приказал отпустить меня. Получив этот приказ, Джексон не только подчинился ему, но и обращался со мной весьма уважительно.

Лицо Ричарсона в этот момент словно бы говорило ему: «Лучше, чем ты того заслуживаешь».

Орландо Уилкокс шумно вздохнул.

- Лонгстрит гораздо проницательней, чем я о нем думал, - сказал он. – Отпустив вас так быстро, обращаясь с вами хорошо, он сумел отвести от Конфедеративных Щтатов позор, который неминуемо пал бы на них в случае, если они вздумали бы наказать вас за ваши взгляды и вашу многолетнюю деятельность.

- Да, - проговорил Дуглас и замолчал. О мученическом венце гораздо легче было думать, как о некоей абстракции, и уж лучше никогда в действительности не принимать его.

С той стороны Огайо донесся рокот орудий.

- Конфедератские пушки, - заметил капитан Ричардсон и скорчил лицо в гримасе. – Сделав все, что в наших силах, мы так и не смогли подавить их.

- При дальности штрельбы зовременных пушек, это сделать затруднительно, - заметил Шлиффен. – Мы это во время войны с французами поняли. Когда пушки, по которым штреляешь, находятся за холмом или каким либо иным образом из поля зрения шпрятаны, отшень трудно дистанцию точно определить.

- Так и есть, так и есть, - грустно отозвался генерал Уилкокс. –Во время Войн за Отделение ты видел, в кого стреляешь, а раз ты мог видеть цель, то ты мог в нее попасть. Всего двадцать лет прошло, но сколько всего изменилось с тех пор.

- Нам приходится тратить множество боеприпасов, нащупывая, где засел противник, и это истинная правда, - проговорил капитан Ричардсон. – Хорошая новость заключается в том, что ему приходится делать то же самое, иначе нам бы пришлось совсем туго.

- Тот, кто первым диштанцию до вражеских орудий определять научится, будет большое преимущество в войне, в которой это случится, иметь, - заключил Шлиффен.

Люди за столом согласно закивали.

- Когда цели находятся в прямой видимости, - заметил Оливер Ричардсон, - мог бы быть весьма полезен дальномер, наподобие тех, что используются во флоте. Но поверхность суши не настолько плоская, как морская поверхность. Орудия можно спрятать почти всюду и стрелять из-за холмов, как вы и говорите, полковник. Мне хотелось бы посмотреть, как парни на броненосцах справились бы с подобной задачей.

Разговор перерос в чисто техническое обсуждение, которое для Фредерика Дугласа уже представляло мало интереса. Если изменить тему разговора, но не его тон, солдаты, обсуждающие, каким образом лучше всего истребить противника с огромных расстояний, весьма походили на инженеров парохода, обсуждающих, каким образом лучше всего выжать дополнительные лошадиные силы из парового двигателя.

Подавив зевок, Дуглас сдвинул стул, но прежде, чем он поднялся, генерал Уилкокс поднял вверх палец.

- Вот еще, о чем я хотел спросить вас, сэр, - произнес командующий Армией Огайо. – О чем же я хотел… ах, да, вспомнил: во время вашего пребывания в плену, была ли у вас возможность поговорить с представителями вашей расы, которые находятся в рабстве в Конфедеративных Штатах?

Дуглас снова утвердился на стуле.

- Нет, генерал. Хотелось бы мне, чтобы выпал такой случай, но этого не произошло. Пленившие меня позаботились о том, чтобы у меня не было ни единой возможности встретиться с представителями моего народа, и это заключалось даже в том, что я получал пищу из рук белых солдат, который ко мне приставили. Оценив всю иронию своего положения, при котором белые люди обслуживали меня – наверное, даже в большей степени, чем само конфедератское командование – я воздержался от того, чтобы указать им на подобный факт. Однако я совершенно точно намереваюсь упомянуть о нем в одной из своих будущих статей, рассказывающих о моих злоключениях.

- Они наверное боялись, что вы испортите их ниггеров, а? – Проговорил Ричардсон.

Капитан явно ощутил себя сейчас в трудном положении. Дуглас видел, как Ричардсон презирает негров, но он презирал также и Конфедеративные Штаты Америки. Попытка совместить эти два чувства явно заставляла его чувствовать себя не в своей тарелке.

- Если под словом «испортить», капитан, вы имеете в виду «влить желание свободы в сердце каждого негра», - Дуглас сделал ударение на слове «негр», - с которым мне довелось бы встретиться, то тогда я скажу, что вы правы. Если же вы желаете придать этому слову любой другой смысл, я должен со всем уважением попросить вас использовать другое слово.

- Именно это я имел в виду… почти, - ответил Ричардсон.

Дуглас тихо вздохнул. Нет нужды развивать тему. Никто из офицеров, сидящих за столом – даже генерал Уилкокс – не заметил, что Ричардсон назвал соплеменников Дугласа, находящихся в рабстве, «ниггерами», фактически назвав «ниггером» и его.

Нет. Заметил полковник Шлиффен. Печальные глаза на этом малоэмоциональном лице лучились сочувствием к Дугласу. Шлиффен, конечно же, был иностранцем, но вот никто из офицеров армии США не заметил ничего необычного. Как хотелось бы Фредерику Дугласу, чтобы это само по себе было удивительно. И что же получается – бежал ли он от несвободы на самом деле или только от ее названия, а не от сущности?

Завизжали тормозные колодки, искры брызнули из-под колес, чем-то напоминая генералу Томасу Джексону о дульных вспышках далеких орудий, видимых ночью. Состав был специальный, заложенный по приказу президента Лонгстрита. Конечно же, никакого кондуктора, кричащего: «Ричмонд! Все на выход!», здесь не было. Пульмановский вагон Джексона был единственным в составе, прицепленным прямо позади тендера локомотива.

От газовых фонарей в Ричмонде и на Данвилльском железнодорожном вокзале было светло, как днем. На перроне, освещенный желтоватым светом прибывшего гостя ожидал капитан, который вытянулся по стойке «смирно», когда Джексон спустился из вагона.

- Сэр, нас здесь неподалеку ожидает экипаж. Поезд отстал от расписания немногим менее, чем на полчаса. Президент Лонгстрит ожидает вас.

- Прекрасно, везите меня к нему, - проговорил Джексон.

Часть его существа – по мальчишески легкомысленная – часть, с которой он боролся всю свою жизнь – желала, чтобы поезд отстал от расписания еще на несколько часов, чтобы Лонгстрит, не дождавшись, ушел спать, а он сам смог бы провести вечер в кругу семьи, а с президентом встретиться уже утром. Но долг прежде всего.

- Президент не вызвал бы меня, если бы вопрос не был срочен. Так что отправимся к нему безотлагательно.

Капитан отдал честь.

- Так точно, сэр. Следуйте за мной…

Как он и обещал, коляска ожидала их совсем неподалеку в свете газовых фонарей. Капитан посторонился, пропуская Джексона вперед себя, а затем бросил старому негру-кучеру:

- В резиденцию президента.

- Слушаюсь, са, - кучер приподнял свой цилиндр, цокнул языком и щелкнул поводьями. Коляска тронулась.

По пути Джексон видел на улицах Ричмонда множество людей в военной форме, но и в мирное время здесь, в столице государства, военных в таком количестве можно было бы наблюдать и в мирное время. Так что скопление военных мундиров, мелькавших перед его взором, не оставляло впечатления о том, что Конфедеративные Штаты находятся в состоянии войны.

- Как прошла поездка, сэр? – Спросил сопровождающий капитан.

- Так себе, - ответил Джексон. – Впрочем, все в порядке. Однако, я бы солгал, если бы сказал, что горел желанием оставить Луисвилл, когда судьба битвы еще не решена. – Сказав это, он посмотрел л на юного офицера так, словно вышеуказанная поездка была его виной. Как он и надеялся, этого взгляда хватило, чтобы прекратить поток дальнейших вопросов – до того самого времени, как коляска, взобравшись на вершину Шоко-Хилл, не подкатила к президентскому особняку.

- Рад видеть вас, генерал, - проговорил при виде его Гилберт Моксли Соррел, словно бы Джексон явился сюда прямо из Военного департамента, а не из далекого Луисвилла. – Проходите без промедления, сэр. Президент ожидает вас.

Это было необычно. Джексон уже не мог припомнить, когда в последний раз он вынужден был скучать в приемной, ожидая, пока Лонгстрит не закончит прием очередного посетителя, успевшего к президенту перед главнокомандующим генералом.

На этот раз, когда Джексон вошел в кабинет, Лонгстрит разбирал бумаги.

- Быстро доехали, - сказал он, поднимаясь из-за стола и протягивая для пожатия руку. – Садитесь, садитесь же, устраивайтесь поудобней. А я крикну, прикажу подать кофе.

- Благодарю, Ваше Превосходительство. Кофе буду чрезвычайно рад, - как обычно, Джексон сел на стул, прямой, как палка, игнорируя любые поползновения стула соблазнить его сесть более расслабленно.

Лонгстрит не стал никого громко звать – он просто позвонил в колокольчик. Дымящийся напиток был принесен с достойной похвали скоростью. Джексон положил в чашку ложечку кофе, размешал, отпил глоток, кивнул и произнес:

- Ну, а теперь, сэр, могу ли я узнать, что могло быть настолько срочным, чтобы оторвать меня с переднего края битвы прежде, чем стал виден край этой битвы?

Лонгстрит тоже отпил из своей чашки, а потом задал свой вопрос:

- Вы считаете, что янки прорвутся, пока вы в отъезде?

- Я вообще не ожидаю, что они прорвутся, - резким тоном ответил Джексон, но Лонгстрит лишь улыбнулся.

Спустя несколько секунд генерал заговорил уже гораздо более мягким тоном.

- Очень хорошо, Ваше Превосходительство, я понимаю. Возможно, мое отсутствие не поставит чрезмерно фронт под угрозу. Тем не менее…

- Тем не менее, вы понадобились мне здесь, генерал. – Лонгстрит воспользовался президентской привилегией и взял бразды управления разговором в свои руки. – Совещаться по телеграфу слишком неудобно. Если бы телефон усовершенствовали до такой степени, когда я мог оставаться в Ричмонде, а вы – в Луисвилле, то тогда это могло бы сработать, а пока мы должны принимать жизнь такой, какова она есть, а не той, какою она может стать лет через десять, а то и через пятьдесят.

- Я все это понимаю, господин президент, уверяю вас, – ответил Джексон.

Очень часто, когда Лонгстрит говорил «совещаться», он имел в виду «чтение лекций». Как и великое множество умных людей, он любил слушать себя. На этот раз, однако, то, что слетело с его губ, оказалось похвалой Джексону, которую конфедератский главнокомандующий и сам был не прочь услышать.

- Вы поступили абсолютно правильно, связавшись со мной по телеграфу, когда в ваших руках оказался Фредерик Дуглас. Помимо того, что вы отразили первый штурм янки Луисвилла, эта самая телеграмма может оказаться самым важным вашим деянием за всю кампанию.

- Вы очень добры, Ваше Превосходительство, но вы, очевидно, преувеличиваете, - ответил Джексон.

- Ничуть! Я ни в малейшей степени не преувеличиваю. – Лонгстрит начал загибать пальцы. – Если бы солдаты, которые захватили его, застрелили бы его, когда поняли, кто он такой, мы могли бы заявить, что он был убит во время боевых действий. Если бы они линчевали его после того, кто он такой и что собою представляет…

- А он едва избежал именно такой участи, - вставил Джексон.

- Полагаю, что так, - Лонгстрит вздрогнул. – И если бы они это сделали, мне пришлось бы наказать их и разнести весть по всему миру, что они совершили это позорное деяние без разрешения кого-либо более высокого звания. А вот если бы вы повесили его, генерал… - На лице президента КША прорисовались глубокие морщины, а лицо стало мрачнее тучи. - Вот это было бы поистине плохо. Я даже не знаю, как бы мне удалось это исправить.

- Господин президент, - проговорил Джексон, - вы издалека начинаете. Дуглас, - он совершенно естественно забыл вставить перед фамилией слово «мистер», - важная фигура в Соединенных Штатах, но эта важность еще не значит популярность.

- Все, что вы говорите – правда, в определенной степени, - согласился Лонгстрит, кивнув своей величавой головой. – Но только в определенной степени. Вы со своего холма видите перед собой всего лишь одну битву, но не видите той еще большей битвы, которая состоится через три недели и в половине штата отсюда.

- Тогда просветите меня, - с нескрываемым раздражением в голосе произнес Джексон. Он знал, что и в подметки не годится Лонгстриту как политику, но ему вряд ли могло понравиться, когда ему в лицо тыкали фактом.

Лонгстрит, к его разочарованию, не обманул ожиданий и начал просвещать:

- Как вы говорили, Дуглас и близко не настолько популярен в США, как сам он бы хотел.

Он смущает умы своих сограждан тем, что напоминает им о том, что они проиграли Войну за отделение, а они больше всего желали бы забыть об этом горьком для них факте. Но Дуглас популярен во Франции, и он чудовищно популярен в Англии, и на протяжении последних тридцати лет его популярность там только возрастает. Нам было бы легче объяснить Соединенным Штатам, как получилось так, что убили их гражданина, чем объяснить нашим союзникам, как смогли убить человека, коего они глубоко почитают.

- Ага, теперь мне ясна картина, – Джексон с уважением кивнул президенту. – Нижайше прошу меня извинить, Ваше Превосходительство – в этих вопросах ваш ум намного лучше, чем мой, постигает суть вещей.

- Каждому свое, - ответил Лонгстрит, что, конечно, не означало, что он признавал, что Джексон лучший солдат, чем он, но этой фразы было достаточно, чтобы главнокомандующий армией не обиделся.

Затем президент КША наклонился вперед и спросил:

- Ну, и как вам показался Дуглас?

Практически точно таким же тоном человека, что изнывает от любопытства, он мог бы поинтересоваться у Джексона относительно непристойной открытки или чего-либо еще такого же запретного и притягательного. Джексон – теперь, после встречи с чернокожим пропагандистом – понимал, почему.

- Он… потрясающий человек, Ваше Превосходительство, - ответил он после некоторого молчания, во время которого подыскивал правильное слово.

- О, в это я верю! – Произнес Лонгстрит.

Но Джексон, начав высказывать свою мысль, должен был закончить ее:

- Если бы все люди его расы были наделены талантами хотя бы вполовину от тех, коими обладает он, нам никогда не удалось бы удержать их в рабстве.

- И этому я также верю, но они не настолько одарены. Я читал много его работ, - ответил Джексон, и при этих его словах Джексон удивленно уставился на него.

Президент, заметив удивление в его взгляде, рассмеялся.

- Разве вы сами не стремитесь узнать больше о неприятеле, генерал?

- Ну-у, - проговорил Джексон, - если сказать так, то да, сэр.

- И если уж совсем начистоту, то только в этих четырех стенах я скажу, что совсем немного белых людей наделены талантами, которые хотя бы вполовину приближаются к его талантам. На людях я, конечно же, ничего подобного не скажу.

- Понимаю, Ваше Превосходительство, - ответил Джексон. Он действительно все прекрасно понимал. Конфедератская Конституция провозглашала свободу слова, но никто не использовал это право для того, чтобы заявлять о равенстве негра и белого человека, а тем паче - чтобы рассуждать о превосходстве первого над последним.

- Как я уже сказал, своею выдержкой вы сослужили державе хорошую службу, - сказал Лонгстрит. – Я получил телеграммы как из Лондона, так и из Парижа с благодарностями и поздравлениями по поводу нашего оперативного освобождения Дугласа. Я убежден, что это придало нашим союзникам больше желания активно поучаствовать в нашей борьбе против США.

- И недавно они со всей очевидностью подтвердили свою решимость, - ответил с улыбкой Джексон.

Теперь он уже стал загибать пальцы:

- Бостон, Нью-Йорк, Великие озера, Лос-Анджелес (приятно узнать, что и французы делают что-то полезное), Сан-Франциско, этот городок в Территории Вашингтон…

- Сиэтл, - подсказал Лонгстрит.

- Благодарю, господин президент. И, наконец, это вторжение в Территорию Монтана – еще один удар по янки, на которого им нужно быстро найти эффективный ответ.

- Ага, вижу, вы не слышали последних новостей. – Сквозь усы и бороду Лонгстрита прорезалась улыбка, словно яркое солнышко из-за туч. – Но в этом вашей вины нет, генерал – вы в это время были в поезде. Однако, сегодня утром британские и канадские войска пересекли границу между Нью-Брансуиком и Мэном.

- Мэном? – Джексон театрально вздрогнул. – Брр! Зачем он вообще нужен хоть кому угодно? Вот Мексику – в любой момент. Или, может, если смотреть из Канады, то Мэн выглядит теплым местечком?

- О, это поистине леденящая душу мысль, - с улыбкой ответил Лонгстрит, - но существуют две великолепные причины вторгнуться в него. Одна из них – это то, что граница, которая не была определена до 1840 года, установилась не так, как того хотела Англия. А вторая, - улыбка президента стала еще шире, словно он сам хотел, чтобы Джексон разделил его шутку, вторая же состоит в том, что Мэн – это родной штат президента Блейна, отчего такое вторжение станет для него вдвойне унизительным.

-А-а, - произнес Джексон, оценивая изящество хода.

Лонгстрит продолжил свою мысль, и по мере того, как он говорил, в его голосе стали все больше проскальзывать нотки злорадства:

- Когда я последний раз предлагал президенту Блейну мир на условиях довоенного положения, он отверг мое предложение не в последней степени из-за того, что Соединенные Штаты не потерпели поражения в войне. Если же я снова сделаю подобное предложение, ему будет теперь намного труднее выдвинуть вышеуказанное основание для отказа.

- Очень похоже на то, - с усмешкой ответил Джексон.

Он затем усмехнулся про себя и внимательно посмотрел на президента Конфедеративных Штатов.

- Вы подумываете над тем, чтобы повторить свое предложение, Ваше Превосходительство?

Лонгстрит кивнул своей большой, львиной головой.

-Да. Помимо вопроса с Дугласом, узнать ваше мнение по поводу данного хода было другой причиной, по которой я попросил вас прибыть сюда. По моему мнению, на этот раз никто в США или где-нибудь еще в мире не поверит, что мы предлагаем мир, потому что слабы, а не потому что сильны. Что скажете?

- Господь наш сказал: «Блаженны миротворцы»95, - ответил Джексон, - но я должен сказать вам, что я бы предпочел, чтобы Соединенные Штаты заплатили высокую цену за то, что начали эту войну из-за того, что изначально абсолютно не было их делом.

- Закончить войну, не получив ничего и будучи вынужденными признать наше право на Чихуахуа и Сонору - ведь именно для того, чтобы не дать нам приобрести эти территории, они изначально и начали войну – будет достаточной ценой, разве не так? – Спросил Лонгстрит. – Соединенные Штаты уже дважды выбирали президентов-республиканцев, дважды начинали с нами войну практически незамедлительно после выборов и дважды в этом своем стремлении садились в калошу, испытав при этом постыдное унижение. Исходя из этого, генерал, как вы полагаете, сколько пройдет времени прежде, чем они изберут третьего президента-республиканца?

- Возможно, гораздо быстрее, чем вы думаете, господин президент, если вы позволите им уйти настолько легко, - ответил Джексон.

- То есть вы считаете, что я не должен делать этого? – Лицо Лонгстрита недовольно нахмурилось, что случалось всегда, когда с ним не соглашались. – Они – вон там. – Он показал пальцем на север. – И они там останутся. Мы не можем ни подавить, ни завоевать их. А теперь они увидят, что они не смогут ни подавить, ни завоевать нас. Разве этого недостаточно?

Джексон со свистом втянул воздух.

- Можно сказать, и так…

Он и сам не был доволен собой, отнюдь, но президент все-таки был прав. Поэтому ему пришлось с неохотой признать:

- Наверное, стоит попытаться.

- Я знал, что вы согласитесь со мной. – Теперь Лонгстрит весь лучился от удовольствия.

«Еще бы», - подумал Джексон. – «Он получил то, что хотел».

Завизжали тормозные колодки, искры брызнули из-под колес. Бреветный бригадный генерал Джордж Кастер повернулся к своему брату и сказал:

- Чем-то напоминает вспышки выстрелов в ночном бою, правда, Том?

Майор Том Кастер пожал плечами.

- Нас пока никто не пытается убить – разве что сама железная дорога.

Кондуктор просунул голову в салон вагона, в котором ехали офицеры Пятого кавалерийского полка.

- Грейт-Фоллз! – Прокричал он. – Выходим в Грейт-Фоллз!

Кастер поерзал на сиденье, которое занимал слишком долго. В спине что-то хрустнуло, и он с облегчением выдохнул:

- Вот так вроде немного лучше. Железные дороги, - пробормотал он. – Ох, уж эти железные дороги. Быстрое средство передвижения – всю дорогу трясешься в этой жестяной коробке!

Он снова потянулся. Несмотря на такой долгожданный хруст в позвоночнике, спина все равно ныла. Для того, чтобы добраться из Солт-Лейк-Сити в Грейт-Фоллз, его полку пришлось проехать через Денвер, затем через Небраску, пересечь Черные Холмы в Территории Дакота, срезав угол через Территорию Вайоминг, и только тогда они въехали в Монтану, а это произошло уже давно – Монтана сама по себе казалась бесконечной.

- Господь милостив, что сам генерал Гордон и вся британская армия не встречают нас здесь, - проворчал он. – Разве не прекрасно высаживаться из поезда под разрывы снарядов и визг пуль, а?

- И такое бывало несколько раз в прошлую войну, ведь так, Оти? – Ответил его брат. – Но ты прав: это совсем не то, чего мне хотелось бы веселья ради. Нам чертовски повезло, что мормоны не встретили нас таким вот образом, когда мы вошли в Юту.

_ Как будто я этого не знаю! – Кастер вскочил на ноги, как только поезд окончательно остановился. – Ну, хорошо, давай высаживаться и строиться для марша. Чем раньше мы начнем марш, тем раньше нам представится возможность вышвырнуть за линию границы чертовых… проклятых англичан – да так, чтобы они драпали с поджатыми хвостами.

Он оказался первым, кто вышел из вагона. Еще в те дни, когда он был полковником, другие могли попытаться покинуть вагон раньше его, и Том – скорее, чем кто-либо иной. Однако сияющие на его погонах звезды заставляли офицеров застывать на своих местах до тех пор, пока он не пройдет мимо них. «Генерал», - подумал он, и от этой мысли спина невольно выпрямлялась, а груд выпячивалась вперед. – «Я теперь генерал».

Он спрыгнул с подножки на землю, под сапогами зашуршал гравий. Невдалеке, чтобы поприветствовать его, ожидал пехотный полковник, светловолосый мужчина несколькими годами старше его с обветренным, огрубевшим под местным солнцем, ветрами и снегами лицом.

- Добро пожаловать в Монтану, генерал Кастер, - произнес он, отдавая честь.

Его голос был знаком, не смотря на то, что лицо его при первом взгляде таковым не показалось. Кастер пригляделся внимательней. Узнавание пришло с некоторым запозданием.

- Генри Уэлтон, ах ты старый плут! – Воскликнул он и крепко пожал протянутую руку. – А ведь я слыхивал, что ты где-то в этих местах, но у меня все это начисто вылетело из головы в горячке сборов и во время путешествия из Солт-Лейк-Сити. Клянусь громом, чрезвычайно рад снова повстречаться с тобой. Прошло немало времени с нашей последней встречи, ведь так?

- С тех пор, когда мы были парочкой молодых и подающих надежды в штабе Макклеллана? – Проговорил Уэлтон. - Почти двадцать лет минуло. Та война закончилась не так, как мы того хотели. Надеюсь, здесь и сейчас нам повезет больше.

- Аминь. И лучше для нас, чтобы так оно и было, - ответил на это Кастер. Он схватил своего брата за руку. – Генри, ты когда-либо встречался с моим братом Томом?

Уэлтон отрицательно покачал головой, и тогда Кастер более формальным тоном произнес:

- Полковник Уэлтон, разрешите представить вам моего младшего брата, майора Тома Кастера. Том, Генри Уэлтон и я некогда вместе служили под началом Маленького Мака в штабе Потомакской армии.

- Очень рад знакомству, сэр, - сказал Том.

- Мне также, майор.

Уэлтон снова обратился к Джорджу Кастеру, понизив при этом голос:

- Ну, и как после той службы в Потомакской армии вам теперь служится под началом бригадного генерала Поупа?

- Как ни странно, намного лучше, чем я полагал, - ответил Кастер. – Мы, естественно, разошлись в наших мнениях относительно генерала Макклеллана, но обнаружили, что с одинаковой антипатией относимся к Церкви святых последних дней равно, как и к талантам и личности Авраама Линкольна…

Тут он застыл, глядя куда-то в сторону.

- Помянешь черта! Вот он на платформе, собственной персоной. Думал, что более никогда не увижу этого чертова старого гробовщика, - Кастер настолько разволновался, что напрочь забыл использовать «проклятый» или другие эвфемизмы вместо эпитета «чертов», - после того, как мы выслали его из Солт-Лейк-Сити.

- С тех пор он здесь, у нас. Пытается баламутить народ, - ответил Уэлтон. - В Хелене ему это удалось, однако, здесь, в Грейт-Фоллз его постигла неудача... Господи Иисусе, он идет сюда! Что ему от нас нужно?

Спустя несколько мгновений Линкольн глыбой навис над Генри Уэлтоном и обоими Кастерами. Приветственно приподнял цилиндр на голове, обращаясь к Кастеру, он заговорил:

- Знаю, что мои наилучшие пожелания излишни, полковник Касс… - Тут, будучи весьма наблюдательным человекмо, он спохватился. – простите меня, генерал Кастер. Мои поздравления. В любом случае, я надеюсь, что удача будет сопутствовать вам, когда вы будете выбивать захватчиков с нашей земли.

- Именно это я и собираюсь сделать, мистер Линкольн, - сказал Кастер. – И когда я сделаю это, и наша великая нация вновь станет свободной и возвратится к мирным делам, я полагаю, вы, сэр, сразу же начнете натравливать класс на класс, проповедуя ненависть и раздоры до тех самых пор, пока не упокоитесь в земле.

- Я не проповедую ничего из этого, - тихо сказал Линкольн. – Я проповедую справедливость и равенство для всех людей в Соединенных Штатах.

- Да, для мормонов тоже, - язвительно проговорил Кастер. – Ну ничего, мы дали им и справедливость и равенство. О да, пеньковая петля их всех совершенно уравняла.

Удлиненное, грустное лицо Линкольна вытянулось еще больше и стало еще более грустным.

- Да, у уже слышал об этом. Пусть же это деяние не станет преследовать наши души.

- Тьфу! Вас мормоны беспокоят больше, чем добрые граждане Соединенных Штатов. – Сказав это, Кастер демонстративно повернулся к собеседнику спиной. – Я и так потратил много времени. Построить полк для марша.

Он услышал удаляющиеся за спиной шаги Линкольна. Поступь бывшего президента более походила на поступь молодого человека – четкая и равномерная. Однако, для Кастера главным был факт, что этот человек оставил его в покое, а не то, как звучали его шаги.

Из вагонов позади офицерского на перрон выплескивались шеренги кавалеристов, которые затем спешили к задней части состава, где находились товарные вагоны, перевозившие их лошадей.

Из одного из товарных вагонов, однако, начали сгружать отнюдь не лошадей, а полковые картечницы Гатлинга вместе с передками, которые осторожно скатывались расчетами по специальному расширенному пандусу.

- О, небеса! – Брови Генри Уэлтона удивленно взметнулись вверх. – И много у вас этих штуковин?

- Более, чем достаточно, - ответил Кастер не слишком довольным голосом. – В Канзасе у меня их было две штуки, и когда я вторгся в Индейскую Территорию, они славно поработали. После того, как мой полк послали в Юту, чтобы усмирить мормонов, моему полку придали еще полдюжины – и все только потому, что первые две успешно себя проявили. Ну, а когда мне было приказано явиться сюда, картечницы Гатлинга были приданы мне особым распоряжением.

Первым вопросом Уэлтона был вопрос, который пришел бы на ум любому хорошему солдату:

- А они не отстанут?

- Первые две вполне с этим справлялись в Канзасе, - ответил Кастер. – Я позаботился о том, чтобы в орудийные упряжки запрягались хорошие лошади, а не клячи. Во все упряжки. Однако, теперь, когда картечниц и передков по восемь, в восемь раз возросла опасность того, что что-то пойдет не так.

Напустив на себя вид неумолимого прагматика, он добавил:

- Поэтому, если во время кампании они станут причинять мне неудобства, я просто оставлю их в тылу, и все с этим.

- Н-да, резонно, - проговорил Уэлтон. – Что ж, увидим, как они смогут себя показать на марше до места рандеву с 7-м пехотным полком. А уже начиная с той точки, мы начнем выдвижение против британцев, и поэтому, если они не смогут выдерживать темп, им придется остаться в тылу.

На лице Кастера прорезались глубокие морщины.

- Мне не дали инструкций, подробных настолько, как мне этого бы хотелось, - сказал он, что само по себе было преуменьшением, если не сказать большего. Он возликовал, получив командование в Монтане, но назначение также подразумевало ответственность.

- Вы не вошли в контакт с неприятелем? – И плевать ему было, как это прозвучало.

- Моя регулярная пехота – нет, сэр, – ответил Уэлтон, и этот ответ понравился Кастеру еще меньше.

Однако, пехотный офицер продолжил:

- Но Первый монтанский волонтерский кавалерийский полк ведет с «лимонниками» арьергардные бои – это Несанкционированный полк, слыхали?

- Волонтерская кавалерия? – С презрением в голосе проговорил Кастер – ничего он о них не слышал и не желал знать – Несанкционированная волонтерская кавалерия, надо же!

- Это надежные люди, сэр, и они нисколько не хуже большинства солдат, что у вас есть, - ответил Уэлтон.

Кастер ни на йоту не поверил этим словам, но если командир 7-го пехотного полка полагал свои слова правдой, то, может, они действительно могли оказаться лучше, чем можно было судить по их названию.

Уэлтон не замедлил просветить его относительно именно этого вопроса:

- Они стали называть себя Несанкционированным полком, потому что им пришлось изрядно попотеть, чтобы поступить на службу США после того, как их полковник завербовал их. Они до сих пор носят это название с гордостью – этим самым бросая камень в огород Военного Департамента, если можно так выразиться.

- Хорошо, полковник. Пока я не увидел их в действии, полагаюсь на ваше слово, – в голосе Кастера, однако, отчетливо слышался пренебрежительный тон.

Генри Уэлтон предупреждающе вскинул вверх руку.

- Сэр, это действительно прекрасное подразделение. А их полковник - тот самый, который организовал их, это парнишка, достойный всяческого внимания. Так или иначе, попомните мои слова, он однажды заставит весь мир говорить о нем.

- Их полковник – что – мальчишка? – Кастер был не уверен, что правильно расслышал слова Уэлтона.

- Теодору Рузвельту двадцать два года… хотя скоро будет двадцать три, – ответил Уэлтон с неким мрачным удовлетворением в голосе.

- Только этого еще не хватало! – Взорвался Кастер.

- Именно. Именно его нам и не хватало, - кивнул головой Уэлтон. – По уму и энергии он даст сто очков вперед любым трем обычным людям вместе взятым. Он не единожды и меня обставлял, скажу вам так. И знаете, кого он мне напоминает? Вас. В тот самый день, когда вы появились в штабе Макклеллана. Помните?

- Такое разве забывается? – С улыбкой ответил Кастер.

Но Уэлтон продолжил, словно и не заметил реплики собеседника:

- Стояли мы тогда на берегах речки Чикагомини, и Маленький Мак пытался узнать, насколько речка глубока. И что вы сделали? Вы пришпорили коня, заставляя его войти в речку, добрались до противоположного берега – один Господь знает, каким образом вам это удалось, потому как речка мелкой отнюдь не была – а затем переправились обратно и сказали: «Вот насколько она глубока, генерал». Будь Рузвельт на вашем месте, он поступил бы точно так же. Не могу себе представить, кто еще бы мог решиться на такое.

- Гм, - Кастер не был уверен в том, что ему понравилось услышанное: он привык думать, что его безудержная бравада была уникальной, - что ж, посмотрим. Человек, который без оглядки идет на врага, всегда найдет себе место в жизни.

- Так точно, сэр, - Уэлтон огляделся. – Ваш полк готовится к маршу с впечатляющей скоростью. Уже скоро можно будет выступать, ведь так?

- Мы же не волонтеры какие-нибудь, санкционированные или нет, - проговорил Кастер, даже не пытаясь скрыть в голосе самодовольства. - Клянусь богом, хорошо будет снова вдыхать чистый воздух вместо того спертого воздуха жестяной коробки, набитой битком людьми, наполненной табачным дымом, которым я надышался до такой степени, будто бы сам курил.

Уэлтон ухмыльнулся.

- Ну, тогда, сэр, я не предложу вам сигару, как ранее собирался сделать. – Он достал одну, подкурил и со счастливым видом выдохнул облачко дыма.

- Никогда не курил, - ответил Кастер, - хотя сейчас, пожалуй, уже начинаю подумывать над тем, чтобы начать – особенно, когда появился такой повод.

- А вот об этой вашей привычке я точно знаю, - Генри Уэлтон снял с пояса флягу, в которой маняще плескалась горячащая жидкость.

Кастер, однако, снова покачал головой.

- Я когда-то был таким: мог перевернуть Преисподнюю с ног на голову, когда пил – это уж точно. Но я не касался алкоголя и я не бранился – почти – с тех самых пор, как я женился на Либби - сразу после окончания Войны за Отделение.

- Ну-ну, - проговорил Уэлтон. - Тогда мне нужно поздравить вас или… посочувствовать вам?

- Можно и то, и другое, - ответил Кастер, - но я скажу тебе одно, Генри: если мы не побьем «лимонников», то тогда вполне можно будет и напиться, потому что всей стране будет крышка.

Генри Уэлтон на это лишь мрачно кивнул.

Джеб Стюарт стащил с себя шляпу и стал обмахиваться ею.

- В Эль-Пасо было жарко, - сказал он маору Горацио Селлерзу – Но Каннанея еще жарче. Даже не знаю, поверил бы я в такое, если бы кто-то сказал мне еще прошлой весной, но дела обстоят именно так.

Его адъютант, соглашаясь, лишь удрученно кивнул головой. Ему с его расположенностью к полноте жару переносить было еще труднее. Когда же он заговорил, то обратил внимание своего командующего на иной аспект прилагательного «жаркий»:

- Последний обоз из Эль-Пасо также запаздывает. Если янки ударят по нам сейчас, то это местечко для нас станет поистине жарким. Мы все еще не восстановили все запасы амуниции, которые мы истратили в боях против них в Территории Нью-Мексико.

- Вчера я отослал телеграмму, в которой спрашивал, где эти фургоны, - сказал Стюарт. – Ответа пока не получил. Может, где-то обрыв на линии: Бог весть, как провод еще остается цел, будучи натянут от кактуса к кактусу через заборный столб. Как знать: может быть, корова порвала злосчастный провод, а, может, и янки на востоке действительно что-то замышляют. Если к этому часу завтра я не получу вестей из Эль-Пасо, мне придется послать на разведку кавалерийское подразделение.

- Могло также прерваться железнодорожное сообщение к востоку от Эль-Пасо, - предположил Селлерз. – Нельзя сказать, что нас это совсем не волнует, конечно…

- Вот-вот, нельзя, - вездесущая пыль вздымалась с каждым шагом и оседала на сапогах Стюарта по мере того, как он неспешным шагом прогуливался по Главной улице Кананеи, которая вряд ли сошла за переулок в ином приличном городе. – Эль-Пасо находится на самом конце очень долгой линии снабжения, идущей из сердца КША, а мы – на самом конце длинной линии снабжения из Эль-Пасо. Так что, полагаю, что мне нужно бухнуться на колени и благодарить Господа нашего за то, что мы получаем хотя бы ту долю припасов, которые имеем.

- Да уж, было бы несколько затруднительно идти в бой без амуниции, - согласился майор Селлерз, язвительный по своей природе. – В Тумбстоуне мы едва не испытали это на собственной шкуре. Если бы у янки были еще несколько рот регулярных войск в дополнение к Тумбстоунским рейнджерам, мы бы могли поломать наши зубки об этот крепкий орешек.

- Да, это так, - язык Стюарта невольно коснулся поломанного зуба с левой стороны нижней челюсти. Правда, сломал он его не об орех, а о куриную косточку, но сравнение попало в десятку.

- Тем не менее, мы преподали янки урок, - произнес, наконец, он. – С тех пор, как мы нанесли им поражение в том последнем бою, они даже не пытались перебросить армейские подразделения в эту часть своей собственной страны, которую мы захватили, не говоря уже о любых поползновениях в сторону Соноры.

Однако, рассчитывать на то, что Соединенные Штаты не будут предпринимать никаких ответных ходов, было ошибкой, как понял это Стюарт в тот же день, когда в Кананею на взмыленном коне прискакал курьер. Уставшего до смерти солдата смогли оживить только ведро воды, которым окатили его голову, еще ведро, выплеснутое на туловище и стакан мескаля, влитый ему после водных процедур в глотку.

- Лейте еще, - попросил он, имея в виду неизвестно что: то ли еще ведро воды, то ли еще стакан мескаля.

Но Стюарт ждать больше не мог.

- Каковы же новости? – Требовательным тоном спросил командующий войсками Трансмиссисипи.

- Сэр, чертовы янки устроили засаду нашему обозу, наверное, милях в двадцати к западу от городишки под названием Ханос, - ответил солдат. – Однако, непохоже было, что они просто наткнулися на нас – скорее, они прибыли на место заранее и собиралися там остаться.

- О, именно так они и поступили, ведь так? – Глаза Стюарта загорелись. – Именно этого они и хотят. Сколько у них людей?

- Наверное, несколько рот кавалерии, может, с ними еще и пехота какая, - ответил солдат. – Я был в арьергарде, но подумал, шо вам сильнее нужно узнать про это, чем в Эль-Пасо, а потому я поскакал вокруг засады. Мне удалося мышкой прошмыгнуть мимо них так, шо они, гады, даже не заметили. Слишком уж были заняты грабежом обоза, шоб обращать внимание на далекого одинокого всадника. Как думаете, моя конячка выживет, сэр? Ведь гнал я ее по дюже сухой местности – ни травинки, ни былинки – гнал без остановки, ну, вы понимаете, сэр…

- Да, понимаю, - ответил Стюарт. – Насчет же лошади – не знаю.

О, ему была отлично знакома практика снабжения за счет захваченных обозов: он и сам неоднократно пользовался ею во время Войны за Отделение. Он также был согласен с солдатом по поводу того, насколько сухой была местность между Кананеей и Ханосом, и если бы он пустил в галоп кавалерийскую колонну, он добрался бы до янки через полтора дня с лошадьми, загнанными до полусмерти. И кавалерия США на фоне его усталых солдат показывала бы тогда чудеса скорости. Это если бы он пустил в галоп кавалерийскую колонну…

Он отыскал командира 5-го дромадерского полка полковника Колхауна Рагглза и объяснил ему ситуацию.

- О да, сэр, мы сможем это сделать, - с уверенностью в голосе ответил полковник Рагглз. – Это сукины дети, янки, даже не представляют, что мы сможем напасть на них настолько быстро.

- Я надеялся именно на такой ответ, - проговорил Стюарт. – Готовьте свой полк, полковник, мы выступим тотчас же по готовности.

- Полковник Рагглз приподнял одну из своих кустистых бровей, словно сигнальный флажок вскинул.

- Мы, сэр? – Перепросил он. – Вы уверенны?

- О Небеса Всеблагие, конечно! – Ответил Стюарт. – Неужели вы думали, что я упущу возможность похода вместе с 5-м дромадерским, коль скоро она представилась? Или вы станете утверждать, что прерывание нашей линии снабжения не настолько важное дело, чтобы требовать личного участия в нем командующего?

- Нет, сэр, и снова нет, сэр. Вот только… - тут в глазах Рагглза блеснуло ехидство, - вот только если вы попытаетесь ехать на верблюде с той же сноровкой, с какой танцуете кадриль, сэр, то прежде, чем мы пройдем милю, вам придется вытаскивать щипцами кактусовые колючки из своего, пардон, зада. Со всем уважением, конечно же.

- О, конечно же. Боже упаси вас говорить без уважения, – произнес Стюарт, и оба офицера рассмеялись.

- Полковник, я уже пробовал езду на этих облезлых чудовищах, в которые так влюблен ваш полк, - продолжил Стюарт, - но я никогда не видел их в деле – особенно в таком деле – когда они пересекут пустыню, нанесут удар, покрыв при этом расстояние, которое не под силу лошадям.

- Именно для этого они и предназначены, сэр, - сказал Рагглз. – В течение нескольких лет мы несколько раз наказывали команчей после их рейдов в Западный Техас из Территории Нью-Мексико – именно тогда, когда они этого совершенно не ожидали. А сейчас мы можем ударить по янки, которые платили им за их рейды. Это будет чистое удовольствие, сэр. Мы будем готовы к выступлению максимум через час.

Полковник сдержал слово. Стюарт большую часть этого час провел, убеждая майора Горацио Селлерза в том, что поход с 5-м дромадерским полком не просто его прихоть. Это действительно была его прихоть, и он знал об этом. Но перекрытие подразделением армии США его линии снабжения также было делом серьезным.

- Мы именно об этом говорили, когда прискакал курьер, если вы помните, - сказал он.

Ему пришлось повторить эту фразу еще несколько раз, прежде чем майор Селлерз, задавленный рангом и авторитетом собеседника, а также не имея убедительных контраргументов, вскинул вверх руки и сдался.

Несмотря на то, что говорил Стюарт полковнику Рагглзу, он не ездил верхом на верблюде уже несколько лет, а поэтому он очень быстро обнаружил, что кое-что подзабыл: вонь, исходившую от животного, непривычные ощущения от седла, на котором он сидел, и еще более непривычные ощущения от того, как его ноги обхватывали бока животного, и от того, насколько высокой была его посадка, когда верблюд неохотно поднялся, после того, как опустился на колени, чтобы позволить ему оседлать себя.

Когда же животное тронулось в путь через пустыню вместе с остальными своими собратьями по 5-му кавалерийскому полку Конфедерации, его аллюр в такой же степени оказался непривычным. Боковая качка была гораздо более ощутимой, чем на обычной, честной кавалерийской лошади. Стюарт даже стал подозревать, что верблюдов назвали кораблями пустыни не только потому, что они могли проходить, обходясь без воды, большие расстояния, а еще и потому, что, едя верхом на одном из таких «кораблей», человек вполне мог оказаться подверженным приступам «морской болезни».

Однако, несмотря на качку, езда верхом на верблюде была гораздо более гладкой, чем на лошади. Имея твердые копыта на кончиках своих пальцев, животное, тем не менее, опиралось на землю мягкими подушечками остальной части ступни. Постоянной тряски также не ощущалось. Животное гораздо более неспешно переставляло свои ноги, но размах шага был настолько больше лошадиного, что Стюарт был удивлен той скоростью, с которой разворачивалась перед ним бесплодная местность, через которую проходил путь полка.

Но это ему данная местность могла казаться бесплодной – для верблюдов же, казалось, здесь протекали молочные реки с кисельными берегами или, по крайней мере, в лице кактусов и колючего кустарника они находили вышеупомянутым рекам адекватную замену. Всякий раз, когда полковник Рагглз останавливал полк, чтобы дать людям и животным отдохнуть, верблюды сразу же начинали ощипывать любую растительность в округе. Шипы колючего кустарника, казалось, их вовсе не беспокоили. Некоторые из кактусов, которые они надкусывали, сочились влагой – так что животные вместе с пищей получали и необходимую им воду.

Когда солнце, описало дугу по небосводу и светило теперь в спину полку, все ниже склоняясь к горизонту, полковник Рагглз крикнул Стюарту:

-Полагаю, пойдем и ночью?

- Полагаю, что да, - Стюарт указал вперед, на юго-восток – туда, где низко над горизонтом повисла почти полная Луна. – Вот она будет освещать нам путь. Идти придется медленней, чем при дневном свете, но мы продвинемся еще дальше, а мы уже проделали значительную часть пути, что поразительно, если кому-либо интересно. Похоже, что мы сможем атаковать янки завтра еще до полудня, что скажете?

- Чтобы вы и не сомневались, сэр, - ответил Рагглз. – Если нужно срочно добраться в отдаленное место, то верблюды в этом уступают только железной дороге.

По производимому ими шуму, верблюды, как оказалось, тоже уступали только железной дороге. Они стонали и жаловались, когда отправлялись в путь; они стонали и жаловались, когда их останавливали, и, наконец, они стонали и жаловались все остальное время – просто потому, чтобы не было скучно. Теперь Стюарт начал понимать, почему в полк набирались люди с определенным складом характера: этих созданий было значительно легче возненавидеть, чем полюбить. Но с какой скоростью их длинные шаги мерили землю!

5-й дромадерский полк продолжил свой путь и ночью. Возможно, некоторые из солдат, давно привыкших к своим животным, даже смогли урвать кусок сна. Сам же Стюарт, когда горизонт на востоке посветлел, а луна зашла, зевал во весь рот. Однако, и он, и весь остальной полк продолжали свой путь. Когда заря осветила окружающее пространство, и можно было видеть на мили вперед, полковник Рагглз выслал перед полковой колонной разведчиков, в задачу которых входило отыскать позицию янки.

Разведчики обнаружили войска США в начале десятого утра – даже более, чем на час ранее, чем того ожидал Стюарт.

- Чертовы янки обнаружили вас? – Спросил он.

- Я так не думаю, сэр, - ответил один из разведчиков, и остальные согласно закивали головами.

Стюарт, обернувшись, бросил взгляд на Рагглза.

- Мы превосходим их числом. Если мы рассредоточимся и одновременно ударим по ним с трех стороны – как сделала это вся наша армия с янки при Тумбстоуне, они не устоят.

- Полагаю, что вы правы, сэр, - сказал Рагглз. – Я бы так не сказал, если бы мы были на конях, но думаю, что нам нужно атаковать верхом на верблюдах. От вонючего запаха верблюдов кони, которые к ним непривычны, впадают в панику, и вам это еще предстоит увидеть. Более того, сам их вид способен вогнать в панику и янки, которые прежде не видели этих тварей.

- Хорошо, - решил Стюарт. – Так и поступим.

По намеченному плану он с тремя ротами заходил с северного фланга. К тому времени, когда его люди заметили позицию янки, на западе уже начала разгораться перестрелка. Позиция представляла собой сооруженную поперек дороги баррикаду с лагерем позади. Такая баррикада хороша, если готовишь засаду на обоз, но она не рассчитана на то, чтобы сдержать серьезную атаку.

5-й дромадерский, завывая в тысячу глоток в мятежном кличе, ринулся на своих несуразных «скакунах» на обомлевших от неожиданности и страха янки. Всего лишь несколько солдат противника смогли вскочить в седло, однако их лошади в ужасе шарахались от конфедератских верблюдов. Остальная часть солдат США сражались пешими, но будучи обойденными с фланга и внезапно атакованными, продержаться долго они не могли.

Несколько пуль просвистело рядом со Стюартом. Он выстрелил из своего «тредегара» четыре или пять раз и подумал, что ему удалось ранить одного бежавшего янки.

Прошло совсем немного времени, как над позицией противника появились руки, машущие белыми платками как заменой белому флагу перемирия. Весь бой продлился вряд ли более получаса.

- Вы, проклятые мятежники, не деретесь, как положено, - недовольным голосом проговорил сержант армии США.

- Мы бы вообще не воевали, если бы не вы, - сказал Стюарт, позаимствовав у Роберта Ли презрительную кличку для янки.

В этот момент он был в приподнятом настроении: войска США еще не отослали все фургоны захваченного обоза в Нью-Мексико, за пределы его досягаемости, поэтому он добавил:

- Мы воюем так, чтобы победить, и, полагаю, мы победим.

Недовольный сержант ничего на это не возразил.

ГЛАВА 15

- Красномундирники! – эхом разносились крики разведчиков по монтанской прерии. – Красномундирники идут!

- Давайте, ребятишки! – Крикнул Теодор Рузвельт своим людям из Несанкционированного полка – вернее, к тем подразделениям, которые присоединились к нему в попытке затормозить продвижение британской колонны вглубь территории США.

– Вперед! – Повторил он. – Англичане носили красные мундиры сто лет назад, и мы победили их во время Революции. А наши патриоты из Континентальной армии носили синие мундиры, как и мы. Они победили вопреки всему, а поэтому мы тоже сможем победить. – Вперед!

И полк поскакал вперед с криками «ура».

- Сэр, - обратился к нему первый лейтенант Карл Йобст, – должен засвидетельствовать вам свое почтение. Мое мнение о добровольцах значительно возросло с тех пор, когда мы приступили к тактике изматывания противника.

Рузвельт не мог не заметить того, как его адъютант подобрал слова. Йобст мог бы сказать: «Мое мнение о добровольцах значительно возросло с тех пор, как я присоединился к полку». Он, однако, ждал до тех самых пор, пока не увидел, как воюют добровольцы Несанкционированного полка, прежде, чем высказать свою похвалу. Может быть, он действительно был человеком, которому трудно угодить, или, скорее – закостеневшим в устаревших представлениях молодым консерватором.

- Храбрецы, знаете ли, лейтенант, рождаются и за пределами регулярной армии, - ответил Рузвельт.

Он набрал в легкие воздуха и проорал во все горло:

- Сходитесь с ними, ребятки и накормите их свинцом по самое горло!

Ответом ему снова стали крики «ура». Пока Рузвельт следовал на север вслед за разведчиками, он убедился, что обойма его «винчестера» заполнена патронами. Только огневая мощь в распоряжении его бойцов позволяла им хоть как-то замедлить продвижение неприятеля. Б́ольшая часть британской кавалерии была вооружена однозарядными карабинами – практически такими же, как и у регулярной кавалерии США. Другие же были вооружены пиками, и если бы не револьверы в кобурах, то их вполне можно было представить воюющими с Наполеоном или Людовиком XIV, или, если уж на то пошло – даже с Жанной д’Арк.

Нет, в храбрости британцам тоже нельзя было отказать, и Рузвельт сам видел это. Чего он не видел – так это то, что их храбрость им хоть как-то помогала.

Он указал рукой вперед, и горнисты протрубили предупреждающий сигнал. Впереди показался кавалерийский заслон, который британцы использовали для защиты пехоты и вещевого обоза, продвигавшихся вглубь Территории Монтана.

- В атаку! - Проревел Рузвельт. Он хотел взмахнуть саблей, чтобы воодушевить своих людей, но в конце концов решил, что для этой цели сойдет и «винчестер». Выбить из седла пару-тройку «лимонников» - разве можно придумать лучший способ для воодушевления?

Сближение было стремительным: британские кавалеристы из маленьких красных точек на фоне прерии очень быстро выросли в нормальных размеров солдат в алых мундирах и белых шлемах. Британцы открыли огонь с дистанции в несколько сотен ярдов, недостижимой для ответного огня «винчестеров» Несанкционированного полка. Выстрелы их карабинов отмечали облачка грязно-серого дыма. Одна из лошадей опрокинулась, из седла вышибло бойца, но не так много лошадей упало, не так много седел опустело, чтобы не дать солдатам армии США возможности сблизиться на дистанцию, достаточную для того, чтобы заговорили их «винчестеры»

А вот когда магазинные винтовки открывали огонь, их огонь был быстрым и мощным. На один выстрел однозарядной винтовки обычно приходились два-три выстрела из «винчестера».

И как это уже случалось не один раз, британский кавалерийский авангард в спешке отошел к основным силам генерала Гордона. До тех самых пор, пока более значительные кавалерийские силы британцев не смогут оттеснить волонтеров. Теперь в распоряжении Рузвельта было больше солдат, чем в предыдущей стычке.

- Преследуйте их, ребята! – Прокричал он и замахал шляпой.

Мимо свистели пули. Он с удовольствием обнаружил, что не то, чтобы он совсем не чувствовал страха во время битвы, а то, что ему без особого труда удавалось обуздывать свой страх. А состояние дичайшего возбуждения, которое в это время наполняло его, практически гасило остатки даже контролируемого страха.

Он вскинул к плечу винтовку и обрушил свинцовый ливень на англичан, которые, откатываясь назад, огрызались винтовочным огнем. Один из красномундирников уронил карабин и схватился за руку. Рузвельт издал радостный возглас. Он не был уверен в том, что это был именно тот "лимонник", в которого он целился или что именно его пуля ранила врага, но кто мог доказать обратное?

Имея в наличии больше людей, он смог даже отбросить кавалерийское подкрепление британцев, и теперь их кавалерия отошла к красномундирной пехоте. Пехотинцы развернулись из колонны в стрелковую линию. У них на вооружении тоже были «мартини-генри», но их было намного больше, чем солдат Несанкционированного полка. За время своего пребывания на Западе, Теодор Рузвельт усвоил хорошо: нельзя поднимать ставки, имея на руках всего лишь пару троек.

- Назад! – Проорал он.

Горнист всегда находился поблизости от него и оперативно продублировал крик командира, протрубив сигнал к отходу.

Британская кавалерия не преследовала его солдат, когда те вышли из боя и галопом понеслись на юг. Они на своем горьком опыте усвоили, что заплатят высокую цену за то, если далеко оторвутся от пехоты, которую прикрывают. «Уланы, - насмешливо подумал Рузвельт. – Близится конец ХІХ столетия, а у британцев до сих пор в строю вооруженные пиками уланы».

- Отличная работа, сэр, - проговорил Карл Йобст, рукавом вытирая пот с лица. – Им придется теперь снова переформировывать цепь в походную колонну, а это затормозит их. Мы купили для нашей страны еще один час или около того.

- У вас довольно хладнокровный взгляд на войну, лейтенант, - произнес Рузвельт.

- Так и поступает регулярная армия, сэр, - ответил его адъютант. - Война для вас хобби, а для меня – профессия. Наша работа не состоит в том, чтобы выбить британцев назад, в Канаду. Да мы и не сможем – с одним-то единственным полком против намного превосходящих сил. Наша работа состоит в том, чтобы просто замедлить их продвижение настолько, насколько это в наших силах, чтобы не дать им возможности разграбить какие-либо важные объекты, прежде чем к нам подойдут подкрепления.

Похоже, для лейтенанта все последние события были скорее шахматным этюдом. Он решал его тем, что подставлял под удар ладьи пешку, чтобы дать возможность тяжелым фигурам встать на защиту короля. Насколько мог судить Рузвельт, то для молодого офицера не играло особой роли, что именно станет игровым полем для подобной партии – шахматная доска или равнина Монтаны.

- Такие расчеты имеют право на существование, - ответил Рузвельт, - но они – альфа и омега войны. Если бы стратегия призывала к длительному и бесконечному отступлению, как тогда заставить солдат, которым приказано все время отступать, перейти в атаку, когда настанет время?

- Несомненно, очень важное замечание, - улыбнулся Йобст при виде такой проницательности со стороны своего начальника. – Люди действительно не локомотивы, чтобы их можно было привести в действие одним нажатием рычага.

Не совсем шахматная аналогия, которую представил в уме Рузвельт, но тоже недалеко от нее.

- Убедить людей храбро сражаться в таких обстоятельствах, которые вы описывается и делает войну скорее искусством, чем наукой. Правда, немцы считают, что они могут свести войну к чистой науке, но лично я все же остаюсь не вполне убежденным в том, что подобное возможно.

- Браво! - Произнес Рузвельт. - Вы, наконец, начинаете подавать признаки жизни, лейтенант.

Краем глаза он наблюдал за выражением лица Йобста, раздумывавшего над тем, не счесть ли себя оскорбленным. Его адъютант, наконец, решил, что это был комплимент и улыбнулся. Рузвельт тоже позволил себе улыбку.

- Итак, бравый молодец, мы ненадолго остановили британцев. Что теперь?

- Будем делать то, что и делали, - ответил лейтенант Йобст, - Оторвемся от них, отступим к следующей речушке, лежащей на их пути; расставим спешенных стрелков на самых доступных бродах, чтобы те могли завязывать бои при попытках их перехода и будем делать все от нас зависящее, чтобы не дать себя обойти с флангов;, а, когда у нас не будет другого выбора – снова отступим. Полковник Уэлтон движется нам на помощь, как и подразделения нашего полка, которые находятся дальше к востоку, как и подкрепления из-за пределов Территории.

- И если нам повезет, к тому времени, когда подойдут подкрепления, у нас еще не закончатся все солдаты, – проговорил Рузвельт.

- Да, если нам повезет, - согласился Йобст. Спокойным голосом. Ну да, если нужно пожертвовать пешку, чтобы помешать атаке другого игрока и подготовить почву для своих следующих ходов в игре, делай это без всяких сожалений.

Рузвельт понимал рациональность такого подхода, но давалось ему это нелегко. Бойцы Несанкционированного полка были той силой, которая могла затормозить продвижение англичан, но они были для него чем-то б́ольшим. Они были его товарищами, его друзьями, они, наконец были его детьми – что, конечно, на первый взгляд, могло показаться странным, поскольку многие из них были старше его. Без него, однако, они не народились на свет в виде полка. Без него, с другой стороны, они бы сейчас не стояли перед лицом опасности. И как товарищ, как друг, как отец, он чувствовал себя обязанным беречь их настолько, насколько это было в его силах.

- Пока еще мы не сталкивались с фланговым обходами со стороны этого их генерала Гордона, - задумчивым тоном проговорил он. – Кажется, что вся его стратегия заключается лишь в том, чтобы ломиться вперед, невзирая ни на что.

Карл Йобст согласно кивнул головой.

- Так и есть, сэр. Смею предположить, что это, скорее, следствие его службы в Китае и Судане. Имея в своем распоряжении дисциплинированные войска, ты можешь пройти сквозь толпы этих варваров китайцев и диких ниггеров, как нож сквозь масло. Полагаю, что они подобным же образом пытается действовать и против нас.

- Против американцев? Наша кровь не хуже их крови, даже лучше, - заявил Рузвельт. – Так что, когда в нашем распоряжении окажется достаточно войск, думаю, мы соответствующим образом удивим Его Превосходительство Гордона-Китайского. – Награждая британского генерала вышеуказанными титулами, он вложил в свои слова все презрение, какое у него было.

- Да, сэр, - ответил Йобст. – Кстати, насколько я слышал, бригадный генерал Джордж Кастер, наш новый командующий, сражается приблизительно так же. Так что, когда подойдет подкрепление, он и Гордон налетят друг на друга подобно двум локомотивам, на всех парах несущимся навстречу друг другу по одной и той же колее.

- Мы выживем в этом столкновении, - проговорил Рузвельт. – Я сам одобряю такой подход, как вы будете еще иметь возможность убедиться. Адмирал Нельсон, может, и проклятый англичанин, но он говорил правду, когда сказал, что вряд ли можно считать неправым того капитана, который в сражении ставит свой корабль борт о борт с неприятельским.

Сделав подобное громкое заявление, он сразу же почувствовал всю иронию ситуации, при которой он должен был отступать. Но он также чувствовал и необходимость отступления. С плеском переправившись через один из мелких притоков речки Мариас, он оставил у брода дюжину своих лучших снайперов и остался с ними сам, чтобы посмотреть, как те будут делать свое дело. В любом случае, именно в этом он попытался себя самого убедить. Он и дальше продолжал себе твердить, что горячее желание нанести еще один удар по британцам, питаемое сугубо личной ненавистью, не имеет ничего общего с тем, что он не продолжил отступление вместе со своим полком.

Вместе со своими бойцами он укрылся в тени ольх, берез и тополей, росших вдоль речного берега. Точно так охотиться на нырков, но на этот раз охотиться предстояло на красномундирников, только, в отличие от уток, англичане обязательно будут отстреливаться.

Британцы подошли к реке после полутора часов ожидания. Приближались они всей осторожностью: солдаты Несанкционированного полка уже не раз наносили им удары на переправах – еще до того, как Рузвельт со своим штабом прискакал на место, чтобы возглавить оборону.

Рузвельт взял на прицел человека, который взмахами руки, давал приказы своим товарищам Красномундирник был явно не лишен храбрости. Он вел себя так, как будто вовсе не думал, что где-то поблизости могут находиться враги.

Точно знать, когда стрелять само по себе было искусством: откроешь огонь слишком рано, и британцы просто ускачут, а потом перейдут через речку в другом месте – в нескольких милях к западу или к востоку, и тогда шанс нанести им какой-либо урон окажется упущенным, а будешь ждать слишком долго, и тогда уже у них окажется достаточно людей, чтобы подавить засаду – даже не смотря на то, что темп их стрельбы был не настолько быстр.

Один из его людей нажал на спусковой крючок немного раньше, чем было нужно. Лошадь англичанина пронзительно заржала и рухнула на него. Англичанин от этого тоже заорал. Рузвельт выстрелил в офицера, который был в нескольких сотнях ярдов от него. К его огромному разочарованию, он промахнулся. Рузвельт смачно выругался и передернул рычаг своего «винчестера». Латунная гильза, вертясь, выскочила из ствола и шлепнулась на сырую землю под его ногами. Он выстрелил снова и радостно закричал, увидев, что англичанин схватился за грудь.

Вместе со своими бойцами он опустошил свой магазин так быстро, как мог, стараясь причинить неприятелю как можно больший ущерб за как можно меньший промежуток времени. Некоторые из британских кавалеристов отстреливались, хотя возможность причинить вред бойцам Рузвельта у них была не больше, чем у их предков под командой генерала Брэддока – действующим из засады краснокожим во время франко-индейской войны. Большая часть англичан, обнаружив неприятеля, благоразумно отступили за пределы зоны огня американцев.

Прошло двадцать минут. Англичане снова приблизились к броду. Один из бойцов Рузвельта удачным выстрелом вышиб красномундирника из седла на дистанции большей, чем двести ярдов –» попадание с такой дистанции из «винчестера говорило о высоком мастерстве стрелка. Остальные британские кавалеристы опять отступили в ожидании подкреплений. Они не знали, сколько людей мог оставить Рузвельт в заслоне. И если он решил защищать берег реки всеми силами, которые имелись у него в наличии, тогда бой предстоял большой и тяжелый.

Но он этого не сделал. Он заухал по-совиному, и это был сигнал к тому, чтобы его бойцы вернулись к своим лошадям, которых сторожили пятеро их товарищей. Несмотря на то, что они снова отходили, лицо Рузвельта сияло широкой, триумфальной улыбкой. Он еще раз хорошенько дернул британского льва за хвост.

- Еще бы, - вслух сказал он. – Дергать британского лёву за хвост может лишь гадкий янки-прохвост. Как я.

Сэм Клеменс никогда не питал особой любви к своему шурину. Что касалось его, то наибольшим достоинством его жены была именно ее абсолютная непохожесть на брата. Природа сотворила Вернона Перкинса идеальным бухгалтером: он носил очки, был лыс, тощ, до тошноты педантичен и сух, как треска. Люси не была лыса, но в остальном, казалось, была отлита из той же формы. Две их дочери были до скукотищи благовоспитанны. Даже их пес являлся просто образцом соблюдения приличий.

В довершение всех бед, именно сейчас Вернон Перкинс был уже не просто его шурином, а оказался еще и человеком, под чьим кровом он жил. Лежа на неудобном диване на обшарпанной веранде и зная, что ему не удастся заснуть еще очень долго, Клеменс, недовольно о чем-то бормотал.

- Что-то не так, дорогой? – Спросила лежащая рядом с ним Александра.

О, она прекрасно знала, что было не так. Будь благословенна эта женщина, она вовсе не возражала против того, чтобы дать ему возможность спустить пар. А он вовсе не был против того, чтобы воспользоваться этой возможностью.

- Ну, почему, во имя всего святого и во имя всего, что вовсе не свято, королевская морская пехота не могла просто пройти мимо нашего дома, и им приспичило сжечь его? И почему они не пошли, например, через Телеграф Хилл и не сожгли вместо нашего, дом твоего брата? Или почему, по крайней мере, один из их снарядов не угодил в этот дом? Их плохая артиллерийская выучка меня просто шокирует, если кому-то интересно мое мнение.

- Но ведь ты это так шутишь? – Сказала Александра.

- Я шучу? – Клеменс в темноте вскинул бровь. – Спасибо, что сообщила мне об этом, поскольку я пребывал относительно сего в полном неведении. И почему, прошу пояснить мне, я шучу?

- Потому что если бы дом Вернона оказался разрушен, а наш – нет, то он, Люси и Мэри с Джейн, а с ними и Пират переехали бы к нам – все с точностью до наоборот. – Ответила его жена.

- Детишки со скучными именами. И собака со скучной кличкой. – Сэм вздохнул. – Ладно, я не желаю? чтобы дом твоего брата был разрушен. Я так же не хочу, чтобы он зависел от меня, как я не хочу зависеть от него. Только Небеса одни знают, как бы я хотел, чтобы наш дом не был сожжен.

Александра потянулась к мужу и положила руку на его плечо:

- Знаю, Сэм. Я чувствую то же самое. Но ведь никто из нас не пострадал, даже Сутро, даже кот. И это главное. А сколько людей оказались не столь везучи?

Она, конечно, была права. Как обычно. Но ее правота отнюдь не улучшила настроения Сэма.

- Моя душа переполняется радостью всякий раз, когда я думаю о том, каким джентльменом оказался присланный тебе королевской морской пехотой поджигатель. - Он приложил все усилия, чтобы воспроизвести британский акцент. – «Пра-а-ашу пра-а-ащения, мэм, не будете ли столь любезны прибрать своих дворняжек с котиками, чтобы я мог налить чуток керосину и поднести спичку? Пуфф!»

Судя по тому, что рассказала ему Александра, он не слишком преувеличивал. Британские захватчики совершили многочисленные поджоги, чтобы прикрыть свое отступление к тихоокеанскому берегу, а Турк-стрит оказалась одной из улиц, по которой они возвращались в зону высадки. Они, вообще-то, не поджигали его дом. Они подожгли соседний дом, а огонь – разве не чудо? – перекинулся. После бомбардировки с британских кораблей и вторжения морской пехоты пожары распространились по всему Сан-Франциско. Кислый запах старого пожарища витал в туманном воздухе.

- Попытайся заснуть, - предложила Александра.

- Что и делаю, - ответил он – Сейчас и всегда. - Каждую ночь. Иногда даже, один Господь знает, каким образом, мне даже удается провернуть этот трюк. Индус, вставший прямо со своей доски с гвоздями – и тот вряд ли смог бы заснуть на этом диване.

Жена снова потрепала его по плечу.

- Все будет в порядке, - сказала она. – Как только у нас появится свой собственный угол, все будет в порядке.

И почти мгновенно после этого, она повернулась на бок и без всяких усилий уснула.

Орион и Офелия также спали на грудах тряпок и одеял. Их ровное дыхание, смешиваясь с дыханием Александры, создавало ритм, который отнюдь не убаюкивал Сэма. Он снова стал недовольно бормотать себе под нос, затем уставился в потолок над собой. Наконец, его сморило, но всю ночь он ворочался и перекатывался с бока на бок, преследуемый рвущимися во сне снарядами и треском винтовочных выстрелов.

Когда настало утро, Сэм надел свой костюм, который носил в тот день, когда пришли британцы. На настоящее время, это был единственный его костюм. На разделался с миской овсянки, состряпанной Люси Перкинс, которая плюхнулась в его желудок словно дешевый цемент, отказался от предложенной ею чашечки жидкого кофе и улизнул из дома со всей возможной скоростью, с какой позволяли приличия – ну, может быть, чуть быстрее.

Путь отсюда до «Морнинг Колл» предстоял более долгий, чем от его бывшего дома. Неторопливый путь по направлению к Маркет-стрит, а затем и по ней самой разворачивал перед ним картину тех разрушений, которые британцы навлекли на Сан-Франциско.

Бо??льшая часть домов вдоль узких улочек, которые вели к Маркет-стрит, остались нетронутыми. Так далеко на северо-восток не проник ни один поджигатель из числа королевских морских пехотинцев. Правда, тут и там кирпичные груды отмечали места, куда попал снаряд из броненосца. Попадались и еще более крупные прогалины – в тех местах, где в результате попаданий снарядов начались пожары.

Северный конец Маркет-стрит остался почти нетронутым. Несколько снарядов упали прямо посреди улицы, образовав довольно большие кратеры. Рабочие команды, часть которых составляли белые, включая заключенных в полосатых робах, китайцев с косицами в их похожих на пижамы одеяниях, в этот момент расчищали руины дома или магазина.

А затем, чуть далее на север от редакции «Морнинг Колл» три или четыре квартала лежали в сплошных руинах. Это были те кварталы, через которые прошла королевская морская пехота на пути к Монетному двору и из него. Именно в этих кварталах бои были самые ожесточенные. Вонь от дыма здесь все еще сильно ощущалась. К этой вони примешивалась и другая – тошнотворно-сладкий запах разложения.

Белый бригадир зычным голосом давал указания команде китайских рабочих.

- Эй, Суини, нашли еще тела вчера в руинах? – Позвал его Клеменс.

- Да, Сэм, - ответил бригадир. – Правда, только одного: уже лучше, чем раньше. Один Господь знает, кто был это несчастный ублюдок – его так раздуло, и он весь почернел, и все такое. – Он зажал нос. – Этот бедняга пойдет в братскую могилу, ведь его сейчас даже родная мать не узнает.

- Грязная это работенка, - сказал Сэм, и Суини кивнул головой.

Глядя на запад, Клеменс видел целую полосу разрушений, которую оставили за собой захватчики, проходя по Сан-Франциско. Эта полоса шла прямо к океану, и он мог бы обозреть эту полосу на еще большем протяжении, если бы некоторые городские холмы не закрывали обзор.

- Есть ли какие-либо сведения о том, сколько золота и серебра стырили сассенахи? – Спросил Суини.

- Если бы слова были каплями воды, Ной был бы уже на вершине Телеграф-Хилл и строил бы новый ковчег, - сказал Сэм, и ирландец в ответ на это растянул в ухмылке губы, передвинув огрызок сигары в уголок рта. – Один Бог знает, есть ли во всех этих россказнях хоть частица правды. Одни говорят о том, что было похищено четверть миллиона долларов, а другие – что пятьдесят миллионов.

Сэм приподнял шляпу, прощаясь, и пошел своей дорогой, а Суини заорал на китайцев. Те во время разговора бригадира с Сэмом ни на миг не прекращали свою работу в то время, как рабочая команда, состоящая из белых именно так бы и поступила. Но он в любом случае орал на них «для порядка».

В редакции «Морнинг Колл» Сэм повесил свою соломенную шляпу на одну из вешалок в фойе, а затем задал вопрос, который не выходил у него из голову последние несколько дней:

- Ну что, Блейн еще не решил принять предложенный ему пряник, или им придется еще пару раз огреть его кнутом?

- Из Филадельфии все еще ни слова, босс, - ответил Эдгар Лири, - а это означает, что война продолжается.

- Подберите мне два синонима для слова «идиоты», - проговорил Клеменс, а затем сам дал ответ на собственный вопрос. – «дураки» и «республиканецы». Они не имеют ни малейшего понятия о том, когда начинать войны, но ведь надо как-то компенсировать, а поэтому эти люди не знают также, как их оканчивать… Ладно, что у нас случилось плохого со вчерашнего дня?

- Британцы обстреливают Эри в Пенсильвании, - ответил Лири с плохо скрываемым злорадством в голосе. – По телеграфу передают, что по всей набережной бушуют пожары. Но мы все это уже проходили, ведь так? – Тут он покраснел и скорчил гримасу. – Э-э-э, сожалею, босс.

- Сожалеешь о том, что я погорел или о том, что упомянул об этом? – Спросил Клеменс. – Ладно, пустяки. Отвечать на это не нужно. Тебе просто нужно было бы пожить с братцем моей жены, чтобы понять, что такое настоящее сожаление. Каковы новости из Территории Монтана?

- Из Территории Монтана новостей нет, - ответил Лири. – Британцы перешли границу, а это подразделение ополченцев со смешным названием ведет с ними арьергардные бои…

- Несанкционированный полк Рузвельта, - подсказал Сэм. – А мне оно нравится. Всякий, кто действует без санкции и гордится этим – мой человек. Еще бы! – ведь я и сам происхожу из долгой линии таких вот несанкционированных… - теперь он прервал уже не Эдгара Лири, а самого себя. – Монтана, черт побери!

- Ничего нового, - ответил молодой репортер. – Кавалерия ведет арьергардные бои с британскими войсками, а регулярные части движутся на подмогу.

- Куда движутся? – С раздражением в голосе вопросил Сэм. – Монтана – это чертовски большая территория. Они разбросаны по этой территории, как сыпь от кори или, вроде как, находятся в одном конкретном месте? И если это так, то где это место?

- Где бы оно ни было, оно находится вдали от телеграфных линий, - ответил Лири. – Правда, в этой Монтане и так не так уж много телеграфных линий, потому как и людей в Монтане не так уж много.

- Одно из интереснейших событий в целой войне – и то происходит там, где некому за ним должным образом наблюдать, - сказал Сэм. – Знаешь что, Эдгар? Готов поспорить, армии как раз это на руку. После того, как британцы в очередной раз накостыляют нам, у этих ослов в синем будет еще парочка дней в запасе, чтобы придумать, как выдать свое поражение за победу.

Ворча по поводу армии США, Вернона Перкинса и других природных катастроф, он прошел к своему столу и закурил сигару. То, что он обнаружил три ошибки набора в первом абзаце статьи перед ним, никак не улучшило расположения его духа. Сам текст статьи – также.

- Тот, кто редактировал эту галиматью, оказал бы миру огромную услугу, если бы вообще не научился читать, - пробормотал он, а потом вдруг вспомнил, что сам редактировал эту статью. Он выдохнул настолько большое плотное облако сигарного дыма, насколько мог, чтобы скрыть за ним от взглядов всех находящихся в редакции то, как он густо покраснел.

Паузу нарушил Эдгар Лири.

- Полковник Шерман заявил, что два человека – Диего Рейнозо и Майкл Фитцпатрик были расстреляны на рассвете за мародерство, - сообщил он.

- Ага, новая победа, - воскликнул Сэм. – Победить королевскую морскую пехоту – Господи, да просто даже отыскать этих чертовых королевских морских пехотинцев! – мы не можем, зато мы смерть всяким мародерам, и никак иначе! О, конечно же, если бы мы изначально сделали то, что должны и отбили бы атаку королевских морских пехотинцев, то мародерам было бы нечего грабить. Возможно, именно возможно, если мы сейчас зададим им перцу, этот конкретный вид идиотизма более не повторится в следующий раз, когда мы окажемся в заднице.

- Надеюсь, что нет, действительно надеюсь, - ответил Лири. Поколебался, затем все-таки решился. – Босс, поговаривают, что полковник Шерман не очень доволен тем, что говорит наша газета об атаке британцев на Сан-Франциско. А если он недоволен «Морнинг Колл», он недоволен вами.

- Ну что тебе сказать, Эдгар, дружок? Я не очень-то доволен тем, как повели себя наши войска, когда британцы атаковали Сан-Франциско. А если я недоволен армией, я недоволен полковником Шерманом. – Сэм даже испытал злое удовольствие от того, как он перевернул предупреждение Лири с ног на голову.

Молодой репортер неуверенно заёрзал ногами под столом.

- Я знаю. Но я все равно думал, что должен вам сказать – вы ведь не можете бросить Шермана за решетку, а вот он вас запереть за решетку может. Запереть и выбросить ключ.

- Бросить за решетку газетчика? Нет, он этого не сде… - Начал было Сэм, но запнулся и пробежал руками по жилетке, словно бы в поиске карманных часов, требующих завода. Беда заключалась в том, что он был не просто газетчиком – он был газетчиком, который провел несколько бесславных недель в рядах Мэрионских рейнджеров – то есть во время Войны за Отделение был в некотором роде солдатом на стороне Конфедерации. И если Шерман в конце концов решит, что он разносит на клочки армию потому что симпатизирует Конфедеративным Штатам, а не потому, что он указывает на идиотизм всякий раз, когда сталкивается с его проявлениями… и если такое случится, комендант в Президио вполне мог запереть его за решетку по подозрении в раздувании паники.

Сэм закинул голову и расхохотался. Он хохотал до тех пор, пока не начал кашлять.

- С вами все в порядке? – Обеспокоенно спросил Лири.

- Да, все нормально, не сомневайся, - ответил, наконец, Сэм. – Мне просто пришло в голову, что с учетом моего нынешнего места пребывания, камера в крепости может оказаться улучшением моей ситуации… по крайней мере, пока почтеннейший полковник Шерман не решит посадить в соседнюю камеру моего шурина.

СНОСКИ:

1. Дэниэл Харви Хилл, Ди-Эйч Хилл, осенью 1862 – генерал-майор, командующий дивизией в Армии Северной Вирджинии.

2. Сатанта – род прибл. в 1820 г. умер в нашей реальности 1878 г., один из известнейших вождей племени кайова – прим. перев.

3. Autie – семейное прозвище Кастера, произошедшее от его ранних детских попыток произнести свое среднее имя Армстронг

4. город в штате Невада

5. Здесь Клеменс перефразирует пассаж одного из героев пьесы Кристофера Марло «Мальтийский еврей», в котором герой оправдывается от обвинения в прелюбодеянии.

6. Сэмюель Клеменс здесь, очевидно, намекает на название газеты «Морнинг Колл», которое переводится как «утренний визит» или «утренний будильник» - прим. перев.

7. Калифорнии – прим. перев.

8. Свое прозвище Stonewall - «Каменная стена» ген. Томас Джексон получил в битве при Булл Ране, изв. также как 1-я Манассасская битва от бригадного генерала Бернарда Э. Би, который пытаясь перестроить свои войска, кричал: «Смотрите – вон Джексон стоит, как каменная стена. Давайте же приготовимся умереть здесь, и мы победим! За мной!» - прим. перев.

9. Джон Милтон Хэй (1838 – 1905, американский государственный деятель, дипломат, журналист, до 1865 года был личным помощником и секретарем Авраама Линкольна, в реальной истории в означенное время (1879-1881 гг.) занимал пост помощника госсекретаря США – прим. перев.

10. Джилберт Моксли Соррел (1838-1901 гг.) и офицер и историк Конфедерации, в 1861 году по рекомендательному письму друга отца ген. Борегара поступил на службу в дивизию ген. Джеймса Лонгстрита личным адъютантом. – прим. перев.

11. Сэмюель Джонс Тилден (1814-1886 гг., кандидат в президенты США на самых скандальных выборах 1876 года, положивших начало конституционному кризису, в результате разрешение которого президентом стал республиканец Разерфорд Хейс – прим. перев.

12. Кэмп-Хилл - альтернативноисторическая битва, состоявшаяся 1 октября 1862 года и окончившаяся победой армии Ли над Маклелланом как антитеза произошедшей в реальной истории 17 сентября 1862 года битве при Антиетаме, где Ли потерпел поражение от ген. Макклеллана, перехватившего утерянную курьером Ли копию приказа № 191 – прим. перев.

13. еще бы радоваться! Ведь одним из значений данных имени и фамилии может быть донжуан-простак – прим. перев.

14. прозвище канадцев – прим. перев.

15. paso (исп.) – проход, перевал.

16. В нашем мире Уильям Д. Фолк, литературный критик, журналист и политик-реформатор (1848 – 1935) не начинал военной карьеры, уроженец Нью-Йорка, закончил в 1871 году Колумбийский университет. В 1876 году он переехал в штат Индиана и в 1882 году был избран в Сенат штата, в 1901 году был назначен Теодором Рузвельтом комиссаром Комиссии гражданской службы. Был также одним из первых президентов Американской Ассоциации борьбы за гражданские права женщин – прим. перев.

17. Гуттериты – религиозное ответвление анабаптистов (перекрещенцев), которые, как и аммониты и меннониты ведут свое происхождение от радикальной Реформации XVI в. Основателем считается Якоб Гуттер (1500- 1536 гг.). Проповедуют общинную собственность и абсолютный пацифизм.

18. Добрый день, господин полковник (нем.)

19. Все хорошо, спасибо, а у вас? (нем)

20. Генерал примет вас тотчас же (нем.)

21. Да, так и есть (нем.)

22. Что и требовалось доказать (лат.)

23. Здесь Линкольн перефразирует высказывание Бенжамина Франклина: «В самом деле, нам лучше держаться вместе или нас, наверняка, перевешают поодиночке», в английском варианте звучащее так: «We must all hang together, or assuredly we shall all hang separately»

24. Линкольн ссылается на басню Эзопа «Лягушки, которые хотели себе царя» в которой лягушки просили Зева ниспослать им нового царя вместо тихого царя-чурбана, а данный божеством новый царь-аист просто стал поедать своих поданных.

25. Захария Тейлор (1784—1850), 12-й американский президент, крупный военачальник. Второй президент США, не занимавший до въезда в Белый дом никакого другого государственного поста (первым был основатель государства Джордж Вашингтон). Тейлор был также последним президентом-южанином, избранным до Вудро Вильсона в 1912 г.

26. Дезерет – так мормоны называют штат Юта. Название выбрано в честь медоносной пчелы, намекая, очевидно на связь с Древним Египтом

27. Muy bien – (исп.) Очень хорошо.

28. Стюарт здесь намекает на неудачу бригадного генерала Генри Гопкинса Сибли в кампании в Нью-Мексико после битвы у перевала Глориетта (26-28 марта 1862 года), которая была названа «западным Геттисбергом», поскольку лишила конфедератов возможности претендовать на территорию штата Нью-Мексико. Оной из причин поражения конфедератов в той кампании была плохая организация обеспечения вторгшейся армии.

29. «Харо!» - кричать на кого-то «Харо!» значит осуждать его преступление и преследовать его. Очевидно, происходит от норманнского восклицания ”Ha rou”, когда требовалась помощь в защите жизни и собственности. На островах Джерси крик «Ha! ho! аl'aide, mon prince!» - «На помощь, мой принц!» еще до недавних пор была в моде как крик протеста при угрозе чьей-либо собственности.

30. personae non gratae – (лат. мн., букв. «нежелательные лица» ) Дипломатический термин, применяемый к лицам, подлежащим высылке из страны

31. Золотая американская монета с изображением орла, достоинством 20 долларов

32. Gracias, senora – (исп.) Спасибо, сеньора.

33.

34. Index Librorum Expurgatorum – (лат.) список запрещенных книг

35. Здесь Линкольн, очевидно, намекает на то, что Южная Каролина была первым штатом, отделившимся от Союза и подавшим пример другим южным штатам для масштабной Сецессии.

36. Уиншип здесь несколько преувеличивает вклад Стюарта в победу южан во время Семидневной битвы 25 июня – 1 июля 1862 г., венчавшей Кампанию на Полуострове Все это время кавалерия Стюарта лишь следовала за событиями, не имея серьезных столкновений и не поддержав в решающий момент корпус Джексона, ибо если бы еще накануне 29 июня Стюарт двинул бы свои силы через речку Чикогомини на соединение с корпусом Джексона, то, вполне вероятно, он бы смог очистить правый берег ручья Уайт Оук от заслонов северян, которые затормозили продвижение корпуса Джексона и не дали ему поспеть вовремя к сражению при Ферме Фрейзера днем 30 июня, что спасло Потомакскую армию от сокрушительного разгрома. Тем не менее, с 1 по 3 июля Стюарт преследовал отступающую армию Макклеллана и ночью, заняв господствующие Эвелингтонские высоты, он подверг лагерь Потомакской армии артиллерийскому обстрелу. Он оставил позицию только в 3 часа следующего дня, когда убедился, что корпус Лонгстрита в ближайшее время не сможет поспеть ему на помощь.

37. Херонимо нам более известен в английской транскрипции (англ. Geronimo) – Джеронимо (1829 —1909). Его индейское имя Гоятлай, означает «Тот, кто зевает»;— военный «лидер» апачей, который в течение 25 лет возглавлял борьбу против вторжения США на землю своего племени. В 1886 году был вынужден сдаться американской армии. В пожилом возрасте он стал знаменитостью. Он появлялся на выставках, включая всемирную выставку 1904 года в Сент-Луисе, штат Миссури, где продавал сувениры и собственные фотографии. Однако вернуться на землю предков ему не разрешалось. Джеронимо участвовал в параде по случаю инаугурации президента США Теодора Рузвельта в 1905 году. Он умер от пневмонии в Форте-Силл в 1909 году и был похоронен на местном кладбище пленных индейцев-апачей.

38. Генерал Джон Поуп (1822 –1892) офицер армии США и генерал Союза во время Гражданской войны. Его военная карьера была на Западном театре военных действий была краткой, но в целом, успешной, однако в историю он в значительной степени вошел именно как побежденная сторона во Второй битве при Булл Ране (2-й Манассас). Тем не менее, в нашей истории он снова показал себя успешным командиром в индейских войнах.

39. Germantown – (англ.) букв. Немецкий городок. Один из старейших районов Филадельфии, основанный в 1683 году как самостоятельное поселение голландскими колонистами. В то, время, когда единой Германии еще не существовало, немцами/германцами назывались в Америке все выходцы из Центральной и Северной Европы.

40. Название тайной системы организации побегов негров-рабов из южных рабовладельческих штатов США; существовала до Гражданской войны 1861—65. «Подземная железная дорога» имела «станции» (дома граждан, сочувствовавших беглецам, где они останавливались в пути), «кондукторов» (руководителей групп беглецов). Маршруты «подземной железной дороги» проходили от штатов Кентукки, Виргиния, Мэриленд в северные штаты и Канаду. Главными организаторами «подземной железной дороги» были свободные негры, участники аболиционистского движения, квакеры. За период В 1830—1860 гг. с помощью «подземной железной дороги» около 60 тыс. рабов обрели свободу.

41. Джон Баньян ( англ. John Bunyan; 28 ноября 1628, Элстоу — 31 августа 1688, Лондон) — английский писатель, протестантский проповедник. Его еще называли «Шекспиром среди проповедников». Был поборником религиозной свободы и свободы совести в духовных вопросах. Его перу принадлежать такие произведения, как «Путешествие пилигрима», «Духовная война», «Христиана и ее дети» и др.

42. Откр. 21:1-2. Русский синодальный перевод.

43. Откр. 14:8. Русский синодальный перевод.

44. Джон Бра́ун (англ. John Brown; 9 мая 1800 — 2 декабря 1859) — американский аболиционист, один из первых белых аболиционистов, защищавших партизанскую борьбу и практиковавших её с целью отмены рабства. Возглавил закончившийся неудачно вооруженное нападение на арсенал в Харперз-Ферри 16 октября 1859 года. Его целью было захватить арсенал, вооружить рабов и поднять восстание в Вирджинии. Войска подавили мятеж. Джон Браун был предан суду и повешен.

45. Этот случай упоминается у Тита Ливия в его «Истории Рима от основания Города», а также в «Истории Рима» Аппиана и связан с именем Гая Попилия Лената. Сей гордый посол римлян передал царю Антиоху IV Эпифану послание сената Рима, гласившее «Ты не должен воевать с Птолемеями». Царь ответил, что подумает, и тогда Попиллий вынул меч, очертил вокруг царя, сказав при этом «Думай здесь».

46. Здесь Клеменс использует синонимичное выражение. Имя «Монти» звучит так же, как и карточная игра монти или по-другому «три карты».

47. Спасибо, господин полковник (нем.)

48. Все хорошо (нем)

49. Джордж Гордон Байрон «Поражение Сеннахериба». Перевод А.К. Толстого.

50. Там же. Для лучшего понимания дальнейшего диалога, следует также заметить, что в переводе слово «Gentile» (гои, неевреи) из оригинального текста заменено словом «народ», неполностью отражающим многозначность смысла.

51. Аман-амалекитянин, потомок Амалека, персонаж Ветхого Завета, один из персонажей Книги Есфирь, придворный персидского царя Артаксеркса, который пытался убедить царя уничтожить всех евреев. Жена Артаксеркса, Эсфирь, сестра оговоренного Аманом и приговоренного к смерти Мордехая узнала об интригах Амана и рассказала о них царю. Разгневанный царь приказал повесить Амана на виселице, которая была приготовлена для Мордехая. Данная история является первоосновой для иудейского праздника Пурим.

52. Буквально: «гром и молния!» (нем.) Аналог русского «черт побери!».

53. Очень хорошо (нем.)

54. Не так ли? (нем.)

55. Спасибо (нем.)

56. Вот как? Очень интересно (нем.)

58. Название городка – Bountiful – в переводе с английского означает изобильный, щедрый

59. Скорее всего, имеется в виду Джейсон Бецинес (1860-1960), индеец-апач, воевавший вместе с Джеронимо и сдавшийся вместе с ним американским властям в 1886 году. Получил образование в школе для апачей в Карлайле, стал писателем и защитником индейцев-апачей. Автор книги «Я воевал с Джеронимо».

60. Чероки и чоктавы (чокто) принадлежали к так называемым Пяти цивилизованным народам, в число которых также входили чикасавы (чикасо), крики и семинолы. Все эти народы очень быстро переняли у белых поселенцев методы хозяйствования, адаптировали свои алфавиты на основе английского, даже ввели у себя черное рабство. Наиболее известным среди них считаются чероки, среди которых выделяются такие могучие исторические фигуры, как создатель черокского алфавита Секвойя, один из вождей чероки, прошедших «Тропу слез», Джон Росс, конфедератский генерал, командир 1-й Черокской бригады, Стэнд Уэйти, который считается последним генералом армии КША, сложившим оружие и капитулировавшим 23 июня 1865 года.

61. Разновидность вигвама

62. Наиче (1856-1919), так же известный как Натчес, вождь апачей, младший из двух сыновей вождя апачей-чирикагуа, Коиче. В 1882 году сопровождал Джеронимо в рейде на Сан-Карлос. После сдачи Джеронимо, вместе с ним был заключен в Форте-Силл, в Территории Оклахома. Позже был крещен и изменил имя на Кристиан Наиче.

63. Нана или Каз-циден (1800 – 1896) Еще один из известных воинов апачей-чирикагуа. Воевал под началом Мангаса Колорадаса, а после его смерти присоединился к Джеронимо, с которым воевал до самой капитуляции вождя апачей. Был женат на сестре Джеронимо.

64. Также реальное историческое лицо. Один из предводителей апачей.

65. Aqu est – вот здесь (исп.)

66. Agua. Si. – Вода. Да. (исп.)

67. Est bien? – Все хорошо? (исп.)

68. Имеется в виду библейская история об обращении св. Павла в христианство. Павел (Савл), будучи государственным чиновником, был послан в Дамаск, чтобы разрушить небольшую общину христиан, и на пути в Дамаск внезапно осиял его свет с неба и ослепил. Упав на землю, Павел услышал голос, говорящий ему: «Савл, Савл! Что ты гонишь Меня?» А на его вопрос: «Кто ты?» голос ответил: «Я Иисус, Которого ты гонишь» (Деян. 9:3 и далее)

69. Имеется в виду тайный проезд Линкольна через Балтимор в Вашингтон в феврале 1861 года. Линкольна предупредили, что в городе, в котором преобладали проюжные настроения, на него готовится покушение, и что лучше проезжать город под покровом ночи, незаметно. Линкольн послушал совета, но затем, став, президентом, сожалел о том, что не объявил о своем приезде в Вашингтон.

70. Джордж Кастер переиначивает слова заупокойной молитвы из Книги общей молитвы, используемой для похоронных ритуалов многими протестантскими церквами. Более полная цитата такова: «Посреди жизни мы смертны. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху – с надеждой на всеобщее воскресение»

71. Вирджил Эрп (18 июля 1843 г. –19 октября 1905) Реальное историческое лицо. С ноября 1879 года – заместитель шерифа, а с октября 1880 года – шериф Тумбстоуна. Один из участников печально известной тумбстоунской перестрелки 1881 года.

72. Звание ВМФ США, соответствующее современному званию капитана 3-го ранга ВМФ России

73. Индийский кисло-сладкий соус

74. «Гарри Оуэн» - достоверное происхождение песни неизвестно. Получила популярность во второй половине XVIII века среди солдат 5-го полка королевских улан, расквартированного в Лимерике, став маршем полка. Песня получила широкую популярность во время наполеоновских войн, и исполнялась также английскими солдатами во время Крымской войны. Эта песня позже стала маршем 7-го кавалерийского полка армии США под командой Джорджа Армстронга Кастера, и как гласит легенда, именно с ней на устах полк погибал во время сражения с сиу-лакота при Литтл-Бигхорне 26 июня 1876 года.

75. Игра слов: tombstone (англ. – могильный камень)

76. Крупнейший населенный пункт в на юге Альберты, Канада

77. Данная фраза приписывается Маркую Юнию Бруту, произнесшему ее над телом убитого Юлия Цезаря. Она действительно присутствует на Большой печати штата Вирджиния.

78. В эпоху рабовладения в США чернокожим рабам часто давались античные имена: Нерон, Цезарь, Сципион, Навуходоносор, Цицерон, Сократ, Перикл и пр.

79. Шоу менестрелей или менестстрель-шоу - форма американского народного театра XIX века, в котором загримированные под негров белые актёры разыгрывали комические сцены из жизни негров, а также исполняли стилизованную музыку и танцы африканских невольников. Часто носило ярко выраженный расистский характер.

80. Олкотт, Луиза Мэй - 29 ноября 1832 — 6 марта 1888) — американская писательница, прославившаяся изданным в 1868 году романом «Маленькие женщины», который был основан на воспоминаниях о её взрослении в обществе трёх сестёр. Со всей очевидностью можно сказать, что никогда не написанный ею в нашей реальности роман «После того, как война была проиграна» - это альтернативная версия второго тома «Маленьких женщин».

81. Персонаж кельтского фольклора, человекоподобное существо, воющий голос которого предвещает чью-то смерть.

82. Фарлонг – мера длины, принятая в английской системе мер, которая равна 1/8 мили или 201,168 метров.

83. Генерал Уилкокс ссылается на евангельскую историю о том, как дочь Иродиады Саломея (впрочем, не названная в Евангелиях по имени) в день рождения тетрарха Галилеи Ирода Антипы «плясала и угодила Ироду и возлежавшим с ним». В награду за танец Ирод пообещал Саломее выполнить любую её просьбу. Она по наущению своей матери, которая ненавидела Иоанна за обличение её брака, попросила голову Иоанна Крестителя и «Царь опечалился, но ради клятвы и возлежавших с ним не захотел отказать ей» (Мк.6:26). В темницу к Иоанну был отправлен оруженосец (спекулатор), который отсёк ему голову и, принеся её на блюде, отдал Саломее, а та «отдала её матери своей».

84. Schadenfreude (нем.) злорадство

85. Ach, so! (нем.) Ах, вот как!

86. Алькальд (исп.) В странах Латинской Америки – старейшина общины или мэр города, наделенный правами судьи

87. Indios (исп.) индейцы

88. Bandidos (исп.) бандиты, разбойники.

89. Quin sabe? (исп.) как знать?

90. Estados Unidos (исп.) Соединенные Штаты

91. Siempre (исп.) всегда

92. Рузвельт здесь ссылается на начальные слова первой книги Юлия Цезаря «Записки о галльской войне»: Gallia est omnis divisa in partes tres - Галлия по всей своей совокупности разделяется на три части.

93.

94. 2-я Книга Нефия (4: 26-29)

95. Матфей, 5:9

Content

Тертлдав Гарри Осталось чуть. Альтернативная история Гражданской войны в Америке