Андрей Лазарчук

Целое лето

(Литературная основа сериала «Посредник», сезон первый)

Если вы всё это читаете, то вовсе не обязательно, что в конце я останусь жив. Как не значит, что именно вы будете это читать. Как, впрочем, не значит, что и мир останется таким же, каким мы его знаем пока. Разве что вообще останется. Адмирал посчитал: если все имеющиеся заряды использовать рационально, то и сейчас, после всех и всяческих сокращений, можно с гарантией списать три четверти населения почти сразу, а оставшаяся часть придёт в негодность и погибнет в течение года.

Это, конечно, очень плохой выход. Во всех смыслах. Более того, он почти невозможен.

Но именно что почти…

Мы с Адмиралом обсуждаем этот вариант совершенно спокойно. Потому что от нас уже ничего не зависит. Мы сделали всё, что смогли. Даже немножко больше.

«Ты в плену, окончен бой, под тюремною стеной ходит мрачный часовой…»

Нет ни стены, ни часовых. Уютный дом с каменной террасой и внутренним двориком, где растёт старое ореховое дерево. Под деревом барбекюшница, на ней мы жарим шашлыки. Или рыбу, если наловим. Тропа, довольно крутая, но вполне преодолимая, ведёт к озеру, к маленькому заливчику с узеньким кремнистым пляжем. Оттуда очень красивый вид, особенно перед рассветом, когда сумерки и туман: мыс напротив и горы на том берегу кажутся спинами древних ящеров, которые вот-вот проснутся… Раз в день приходит горничная, наводит порядок. Она не понимает ни по-русски, ни по-английски, ни как-то ещё (то есть на языке жестов). Мы не понимаем по-итальянски, да к тому же здесь явно какой-то отдельный диалект. Метрах в сорока от дома, направо и по растрескавшейся мраморной лестнице вверх, есть корчма, где можно в меру выпить и очень вкусно поесть. Нам иногда составляют компанию восемь старичков и три старушки, живущие в других домиках. Не все сразу, конечно — просто этих мы видим время от времени. Их языка мы тоже не понимаем, хотя звучание смутно знакомое. Датский? Голландский?

Какая разница. Общение сводится к улыбками и простейшим жестам.

В общем, здесь иллюзия полной свободы. Просто отсюда невозможно уйти. Есть несколько дорог и троп, но куда бы ты ни пошёл — выходишь всё равно к этой кучке уютных домиков под тенистыми деревьями…

По морю тоже не уплыть.

Я знаю, как это делается, и даже сам смог бы сотворить подобное с кем-нибудь. Другое дело, что освободиться от этого наваждения самому невозможно. Снять кодировку может только тот, кто её наложил.

Кстати, и к пониманию языков это тоже применимо…

Будем ждать.

В конце концов, чем-то всё это должно закончиться.

Хотя… всё может быть.

Да, и для памяти. На всякий случай.

Меня зовут Алексей Евгеньевич Соколов, я доцент, старший научный сотрудник НИИ экстремальной психиатрии им. Академика Плотника РАЕН — на самом деле это такая ширма одного из подразделений ГУ ГШРФ (бывшего ГРУ), занимающегося предотвращением инопланетного вторжения. Мне пятьдесят восемь лет. Разведён, детей нет. Уже нет…

Раса пришельцев, которые пытаются захватить Землю, называется «балоги» или «Путь». Это не совсем одно и то же, и разница примерно как между «немцами» и «фашистами» — если кто ещё помнит. К цивилизации Пути принадлежит несколько тысяч обитаемых планет.

Первый достоверно зафиксированный контакт балогов и землян состоялся в мае 1968 года в пгт Тугарин (Тугарино) Волгоградской области. Контакт продолжался примерно четырнадцать часов и закончился эвакуацией пришельцев. Второй контакт тридцать девять дней спустя состоялся в городке Сьерра-Бланка, Техас, США. Контакт продолжался не более часа и также закончился эвакуацией пришельцев. Третий контакт, если можно его так назвать, произошёл летом 1973 года в небе над Донбассом, когда силами ПВО был сбит корабль Пути.

Способ захвата планет десантными кораблями Пути следующий: с помощью специального устройства в сознание человека или другого животного (зайцев и кошек они использовали, это точно, про более мелких данных нет) подселяется сознание балога, которое мгновенно подавляет сознание носителя и овладевает всем комплексом его знаний и навыков. Мы не смогли установить, на каких принципах работает устройство, пересаживающее сознание (оно называется «посредник»), и что собой представляют капсулы, в которых сознание хранится («мыслящие»). Это физика и электроника, до которой мы дорастём ещё не скоро.

Целью экспансии Пути является физическое бессмертие каждого балога — путём предоставления его сознанию всё новых и новых носителей.

Вроде бы всё.

Часть первая

Шаман

1.

Девятнадцатого сентября внезапно долбанул мороз под двадцать пять, и по реке поплыла плотная шуга. Потом температура подлетела до минус десяти, но повалил мокрый снег, тут же схватываясь коркой, по которой даже лайки — Циля и Султан — старались лишнего шагу не делать; что же говорить о нас, неприспособленных двуподпорочных? Знаменитые охотничьи лыжи, подбитые камусом, не катились и не шли, а позорно глезили вбок, или подворачивались, или проваливались и зарывались. Не менее знаменитые канадские парки через четверть часа обрастали ледяным панцирем снаружи и опотевали изнутри. В сторону «Бурана» мы старались даже не смотреть, потому что да, конечно — «Буран» крут, очень крут, но ведь потом мы его не вытащим…

Короче, получалось так, что последние несколько километров нашего пути становились непреодолимы. Поэтому мой день рождения, двадцать четвёртое сентября, мы с Веником встречали у него в избе вдвоём.

Оно конечно, с Веником можно было бы и зимовать. Веник относился к тому редкому (вопреки расхожему мнению) типу таёжников, которые могут подолгу молчать, и молчание это лёгкое. Большинство же охотников, рыбаков, шишкарей и прочего здешнего люду обычно, намолчавшись, при встрече сыпят словами, как из решета, не слушая и перебивая друг друга, повторяя одно и то же по три-пять-десять раз — так, что образуется постоянный звуковой фон, подобный густым слоистым облакам табачного перегара под потолком. Сначала я думал, что это просто последствия коммуникативного голода, своего рода обжорство после долгого поста; но постепенно стало ясно, что дело тут совсем в другом…

Этим другим я и интересовался последние пять лет, постепенно завоёвывая доверие местных жителей. И с каждым годом понимал, что нахожусь всё дальше и дальше от цели своих исследований. Как будто хитрый зверь уводил меня за собой в неудобья, чтобы я там заплутал, устал и лёг.

Непростое это место — долина между хребтами Хонда-Джуглымским и Тэмэн-Туру-Тугдаг… Во всех смыслах непростое.

Заинтересовал меня этой долиной Вадим Сергеевич Кипчаков, психиатр, которого наша родная Конура время от времени привлекала для консультаций. Если помните, с начала восьмидесятых начали появляться (а потом их год от года становилось всё больше и больше) «потеряшки», то есть люди, у которых очень избирательно была стёрта память. Это была не совсем та амнезия, которая наблюдалась у людей после захвата их сознания «десантниками» балогов — но, как всякие другие странности, могущие иметь отношение к деятельности Пути, и она была учтена, исследована и — оставлена под подозрением. То есть огромный процент «потеряшек» составляли жертвы железнодорожных и гостиничных аферистов, которые травили попутчиков и соседей клофелином и другими зельями; но были и те, кто в эту категорию категорически не попадал — более того, имелось три совершенно достоверных наблюдения, как и при каких обстоятельствах люди теряли память. Это было в парке, в кафе и в поликлинике. К сидящему в одиночестве человеку подходил некто в сером, что-то недолго говорил, после чего уходил — пострадавший же или оставался сидеть, как манекен, или вставал и куда-то шёл, — уже ничего не помня о себе. Что характерно, запомнить хоть какие-то черты «серого» никто из свидетелей не мог, и не помогал даже опрос под гипнозом.

Вот тогда, собственно, мы и познакомились с Кипчаковым, гипнотизёром он был феноменальным…

Так вот, он рассказал, что в Саянах, в верховьях реки Уды, будто бы существует «место силы», где к человеку, потерявшему память, она возвращается. Иногда для этого требовалась помощь шамана, чаще — просто надо было туда прийти и какое-то время пожить. Дорога не слишком простая, но и не чрезмерно сложная: сначала на «Урале» часов двенадцать, потом пешком — дней пять, если не торопиться. Тропа хорошая, конная, набитая. Жить надо под открытым небом, даже без палатки. Заморозки тут по ночам случаются даже в июле, так что эта часть лечения едва ли не самая трудная.

Если за несколько ночей ничего не происходит, идут к шаману. Это рядом. Но мы вот пока не смогли дойти…

Вообще с шаманом Яшей мы уже успели познакомиться — прошлым летом. Он тофалар, тоф, это местная малочисленная народность, о которой мало кто знает. Близкие родственники тувинцам, но другие по характеру — подчёркнуто тихие, мирные. Яша молодой, ему лет тридцать, закончил сельхозтехникум в Иркутске, стал ветеринаром — а потом гены взяли своё. Так что оленей и коней он лечит в основном по науке. А вот людей — традиционными средствами.

Я не видел, как Яша всё это делает, однако он забрал у нас «неизвестного мужчину, на вид сорока лет», а через день вернул Данилова Никиту Петровича, авиационного инженера из Канска. Кто-то для чего-то вырезал из его жизни три с половиной года…

Тогда с Яшей поговорить по душам не удалось, за ним прислали из посёлка, он сел на коня и уехал. Данилов рвался домой так, что сухожилия трещали — пришлось идти. Но Веник пообещал осторожно потолковать с Яшей, разъяснить ему мою ситуацию. И вроде бы разъяснил.

Они ждали меня летом, как я и обещал, но летом я загремел в госпиталь — из ноги полез осколок. Пришлось встречу переносить, потом ещё раз переносить…

И вот, почти как у Высоцкого: «кругом пятьсот…»

Где-то совсем рядом рухнуло дерево, не выдержав ледяной тяжести.

— От наломало-то кедры, — сказал Веник от печки. — Ничо, Лёха, прорвёмся-то. Така хмарь не вдолги стоит, не бойсь. День-два погодим-ка, так и пойдём. Ну ли чо ли…

— Нормально, — сказал я. — Мы ведь не торопимся. И голодная смерть нам не грозит…

— Бутера завались, — кивнул Веник. — А то пару петель поставим, зайцы вон жирны каки.

— Можно, — сказал я.

— Ну от и кашка-то подошла, — сказал Веник, ставя кастрюлю в нутро старого полушубка и прикрывая сверху полой. — Час на дозрев. Наливай, чо.

Я выудил из-под стола литровую пластиковую бутыль. Хоть тара была и непрезентабельна — из соображений экономии веса, — но сам коньяк заслуживал серьёзных похвал. То есть я знаю снобов, которые к нему и не притронулись бы, поскольку не «Хеннесси» (а я, кстати говоря, так и не понял до сих пор, что они такого находят в этом питьевом парфюме) — зато я сам, собственной рукой, не один раз похлопывал по донцу бочку, в котором сия замечательная жидкость выдерживалась. А главное, это получается такой отдалённый привет от Сура…

Сур застрелился в семьдесят третьем, осенью. Где-то за месяц до своего юбилея. У него нашли запущенный рак лёгких (а ему-то просто казалось, что это потихоньку возвращается его старая астма) — и он решил не мучить себя и родных. Возможно, если бы он дал подсадить себе Мыслящего, то всё было бы иначе — но Сур упёрся и поступил по-своему. Если честно, я не знаю до конца, что там было. Может быть, комитетчики настаивали… Они могли.

На поминках по Суру мы собрались все вместе в последний раз: я, Валерка Краснобровкин, Степан, Севка, Маша, Юра Нефёдов — он тогда, во время вторжения, сумел захватить десантника и несколько часов удерживать в себе; за это время он узнал о Пути столько всего, что потом с год пересказывал это учёным… Хоронить Сура увезли в Армению, приезжали его брат, бывшая жена и сын Армен; собственно, это у него теперь маленький коньячный заводик, где он делает коньяк в основном для своих и так, чуть-чуть, на продажу. Когда мне становится совсем невмоготу, я звоню Армену и напрашиваюсь к нему в гости…

Я уже на восемь лет старше Сура. Как-то вот так получилось. Само собой.

Бокалы у Веника поразительные — хрусталь с синеватым оттенком и очень тонкой гранью. Откуда они тут взялись, он не помнит. Были всегда. Ну… до революции тут было много золотых приисков, были чуть пониже по реке и богатые сёла — с церквями, трактирами, школами, весёлыми домами… Наверное, с тех пор и сохранились. Дома и дороги тайга сожрала — бокалы хрустальные остались.

Я налил по половинке, и аромат коньяка тут же перекрыл и аромат копчёного ленка, и аромат гречневой каши с монгольской тушёнкой — кстати, самой вкусной тушёнкой в мире, если кто не знает.

— С днюхой, чо, — сказал Веник, топыря ноздри. — Расти большой и дошлый. Скоко тебе стукнуло-то?

— Пятьдесят восемь.

— Пацан ишшо. Вон, деду Роману за девяносто, и чо? Женился, ёба. А ты все один-то? Не вертнулась?

Я помотал головой.

— Ну и… А-ах! Где ты такой душной берёшь-ка?

— В Армении. Можно сказать, под самой горой Арарат.

— Не был, ёба. Хорошо там?

— По-всякому. Люди хорошие… но летом жарко до невозможности. Глазки вылезают. Не всякую баню так натопишь.

— Живут люди… — завистливо сказал Веник, допил, аккуратно закусил брюшком ленка, покрутил головой и кивнул: давай ещё.

И вот так аккуратненько, без фанатизма, мы с ним опустошили литровую бутылку на две трети, когда вдруг подали голос лайки.

Лайка, нормальная охотничья лайка — не пустобрёх. Без дела вы от неё неделями ни звука не услышите. А когда начинает лаять — хозяин понимает почти всё, что собака хочет ему сказать.

Веник, надо полагать, понял, потому что переменился в лице.

— Сиди, Лёха, — сдавленно побормотал он. — Сиди, гляди-ка… сюда гляди… — он поставил посреди стола стальную солонку. — Токо сюда, понял? Глаз не отводи…

— Понял, — сказал я. — Что это?

— Посля-ка, — тихо сказал Веник и тоже уставился на солонку.

Прошло несколько секунд. Голоса лаек приблизились и переместились вниз: под крыльцом у них была берложка. А потом…

Изба качнулась. Качнулась по-настоящему, как лодка на внезапной волне. Звякнули кружки на полках, что-то упало и покатилось. Потом…

Мы стали куда-то проваливаться. Как самолёт в воздушную яму. Долго, долго, очень долго. Так, что кишки скрутило узлом. Потом…

Раздался скрежет. Кто-то гигантским гвоздодёром выдирал гигантский ржавый гвоздь из гигантского бревна. Стены затряслись. С потолка посыпался сор. Потом…

Меня приподняло с лавки — за плечи, за шею, за спину — резко, до хруста в позвоночнике; бокалы, бутылка, тарелки, миски на столе заплясали, и только солонка стояла, как приклеенная; потом неведомая сила перестала действовать, и я рухнул на сиденье. Потом…

Изба снова качнулась. И замерла.

И как-то само собой стало ясно, что всё кончилось. Всё стало ещё неподвижнее, чем прежде.

Лайки неуверенно гавкнули ещё по разу и замолчали.

Не отрывая взгляда от солонки, Веник взял бутылку одной рукой, другой крепко прижал бокал, налил, выпил, потом так же налил мне и подвинул — пей.

Я отхлебнул. Коньяк стал горький, как хина. Через силу пропихнув его в желудок, я поставил бокал на стол и стал ждать.

— Так взаболь и живём-ка, — сказал Веник невнятно. Потом он провёл рукой по губам. На руке осталась кровь. — Язык прокусил, ёба. Ты-то ничо так?

— Да вроде бы… — я мысленно ощупал себя. Ныла прооперированная нога — как до операции она ныла на мороз. А так… ничо так. — Сойдёт. И… э-э…

— Не знаю, — сказал Веник. — Вот, быват. А чо быват… Яша придёт, он тебе всё изложит. Яша, он голова, да.

— Думаешь, придёт?

— А куды он денется. Тут одна дорога-то. Мимо не пробежит… Кашку позобаем?

— Попозже. Что-то мутит.

— Это мы щас поправим…

И мы поправили. Мутить перестало.

Прошло часа два.

А потом моя «Турайя» проснулась и сыграла: «Yo Way Yo Home Va Ya Ray. Yo Way Rah, jerhume Brunnen-G!»

— Опа, — сказал Веник. — Это чо, труба, чо ли?

— Труба, — сказал я. — Похоже, во всех смыслах…

Шеф по обыкновению не транжирил бюджет на спутниковые переговоры, а слал суровые эсэмэски.

— Не знал, что у нас тутока вышки понаставили, — сказал Веник. — Небось старатели, чо?

— Это со спутника, — сказал я, выводя сообщение. — Это, сцуко, без вышек. Везде достанет, кроме полюса…

«_Srotchno_ vozvracshaysya. 12++++. Luboy transp»

Аллюр четыре креста. Ну да, вот прямо по этому снегу.

Я написал: «12++++ ponyal. Sneg/storm +++++. Vylechu pri 1 vozm»

— Вот теперь можно и кашку, — сказал я. — Позобать.

— Чо пишут-то?

— Пишут, что бросай всё и лети до хаты.

— Случилось чо?

Я пожал плечами:

— Думаю, да. Но у нас всё время что-то случается.

Веник вытащил кастрюлю из полушубка, приоткрыл крышку, вдохнул.

— От такого-то в ваших московских ресторанах-то не подадут, чо! — с гордостью сказал он — и прислушался. — Идёт ли чо ли кто?..

И точно: ритмичный хруст наста, потом удары о крылечко — и дверь приоткрылась. Сначала внутрь избы вошло облако пара, а следом — низенький Яша, с сугробами на плечах и голове; в дверях он повернулся к нам боком, предъявив приличных размеров рюкзак, тоже облепленный снегом, сбросил его на порог, снял доху, свалил с неё на крыльцо снег, потом туда же отправил горку снега с рюкзака; потом постукал резиновыми броднями (они-то как раз были почти чистые), закрыл дверь и тогда уже повернулся к нам:

— Здра-авствуйте!

— И тебе здорово, Яша, — сказал Веник.

— Здравствуй, Яша, — сказал я. — Ты так вовремя!..

— Торопился, — сказал Яша. Сел у двери и, покряхтывая, стянул бродни. Они были надеты на босу ногу. — Чайком побалуете?

— А то ж! — воскликнул Веник. — Вот тебе чуньки… — он достал из угла валенки с обрезанными голенищами. — Всё так и ходишь босой-то?

— А чо? — сказал Яша. — Это вам, русским, холодно. Нам, тофам, в тайге тёпло.

Потирая руки, он сел за стол. Веник налил ему полную кружку дымящегося дегтярно-чёрного «подошвенного» чая. Яша бухнул туда несколько кусков сахара и ложку сливочного масла. Потянул носом. Сказал:

— Хорошо-о! — и повернулся ко мне: — Ко мне шёл?

Я кивнул.

— Ну а я, виш, решил не ждать. Чо зря ноги топтать? Завтра-то с ранья и пойдём-ка.

— Куда? — спросил я, немного потеряв нить разговора.

— Не знаю, — сказал Яша. — Ты поведёшь, чо. Куда скажешь, туда и пойдём. А сёдня отдыхать будем, сёдня ходу нету-ка, хмарно. Какой тебе годок-то стукнул?

— Пятьдесят девятый пошёл.

— Плохой тебе год, тяготно придётся. Но, дай бог переживёшь — а после двенадцать лет ничо не бойся. Духи-то к тебе вернутся, подсобят. А там снова надо-ть оберегаться. Ну да ничо, ты трёхжильный…

— Трёхжильный, — согласился я. — Этого у нас, Соколовых, не оттяпать…

— Тут, Яш, до тебя-то невдолге шибутуха приходила, — сказал Веник. — Ничо така, шустра. За Лёху вон подержалась…

— А-а, — сказал Яша, кивнув. — Ну, шибутуха-то — не страшно. Хозяин бродит-ка, это хуже…

— Хозяин? — Веник напрягся. Яша снова кивнул и уткнулся лицом в чай.

Я уже знал, что Хозяином — прямо вот так вот, с большой буквы и с придыхом — называют здесь не медведя (медведей в этих местах полно, и матёрые охотники сохраняют их только для того, чтобы старики не пускали в угодья подростков, которые — как это свойственно всем подросткам — правил не знают и разоряют избы и лабазы; если же подвернётся какой недотёпа, то его тут же заваливают на холодец; ну какой после этого медведь «хозяин»?), а какую-то неведомую силу, выворачивающую в полное безветрие столетние деревья, раскалывающую скалы и заваливающую избы — как бы скручивая их.

— Кашки, Яша? — спросил Веник.

— Сыпь, — согласился Яша и достал из кармана собственную ложку. Ложка была оловянной, с птицами на черенке. Ложка и нож у шамана могли быть только свои, чужими ему пользоваться духи запрещали.

И вот теперь наконец мы как следует навернули кашки. В общем, день рождения удался.

2.

Я проснулся ночью и некоторое время не мог сообразить, кто я и где нахожусь. Это у меня привычное состояние, я не пугаюсь. Просто я не из тех, кого можно разбудить среди ночи, и он оттрубит устав караульной службы или там краткие содержание «Евгения Онегина»: «Скучно в деревне, а жениться неохота. Со скуки друга пристрелил, душой просветлел и поехал путешествовать…»

В окошко сочилось слабое голубоватое сияние — то ли луны, то ли начинающегося рассвета. Откуда-то сверху доносились невоспроизводимые звуки. Я рассматривал этот прямоугольник, рассечённый крестом переплёта, и странно бликующий силуэт бокала на светлом фоне, и это мне что-то мучительно напоминало, но я не мог вспомнить, что именно. И, кажется, напоминало не в первый раз. Наверное, я так ничего и не вспомню — потому что, скорее всего, нечего и вспоминать: просто такое вот «жамевю». А может, и есть…

Всё-таки тогда, давно, мы слишком легкомысленно относились к собственным мозгам. Хотя нет, не легкомысленно. Неосторожно и глупо. Мы были молодые и не боялись за себя. Боялись за родину, за Землю. За себя — нет.

Теперь за это приходится платить — хотя бы вот этой гнусной неуверенностью. Потому что лакуны в памяти действительно есть, и мне время от времени кажется, что их больше, чем должно быть. И что добрый Кипчаков врёт, утверждая, что все мои дыры учтены и зафиксированы…

Невоспроизводимые звуки прервались, потом поменяли тональность, и я наконец сообразил, что это храпит Веник, и следом уже вспомнил всё остальное. Где я, и кто я, и по какой причине я здесь.

Яша спал на полу — абсолютно беззвучно. Я осторожно, чтобы не наступить на него и не долбануться макушкой о верхние нары, встал, присел у печки, подбросил два полешка, закурил и стал смотреть в окно. Там постепенно проступали, делались видимыми заснеженные, заледенелые ели. Всё-таки рассвет…

Наш молодой шаман меня вчера всё-таки немного сбил с нарезки, я едва не начал выражать удивление — чем, безусловно, подорвал бы свой авторитет. Который, наверное, мне уже не понадобится здесь — но всё равно жалко. Я считался крупным научным специалистом и по шаманам, и по «потеряшкам», и в то же время был в каком-то смысле своим: спецназ, Афган, Север… Почти всё это было чистейшей правдой, хотя и не всей. И не был я крупным специалистом по шаманам — зато, полагаю, был одним из немногих людей, глубоко изучившим все литературные опыты борьбы с космическими пришельцами, с одной стороны, и проявления одержимости бесами — с другой. Такая вот странная смесь — селёдка с малиновым вареньем… Не уверен, что мысль о том, что человечество в своей истории не впервые встречается с балогами, приходила в голову одному мне — просто я сумел сформулировать её в понятных для начальства выражениях. И получил в результате небольшую группку, небольшое финансирование — и огромный геморрой с периодическими обострениями. Как верно заметил классик, ничего не придумывайте: вас же и делать заставят, вас же и накажут за то, что плохо сделал… ну или как-то так.

Сухой остаток от более чем десятилетних исследований был такой: да. Сталкивались. Неоднократно. Сумели одолеть без применения технических средств.

Оставалось выработать методику. Возможно, я напрасно купился на странные места Восточных Саян (и ещё южного и северного Урала; и ещё Кольского полуострова; и ещё вроде бы много обещают Путораны; и ещё вроде бы средняя Лена; и, как говорится, далее везде) — пошёл по лёгкой дороге, которая оказалась длинной и извилистой. Но тогда мне показалось, что эта довольно точная географическая локализация мест, в которых «изгнание бесов» происходит само или с незначительной помощью извне, означает, что там в буквальном смысле зарыты в земле какие-то технические приспособления старой цивилизации Пути — возможно, предтеч нынешних Замкнутых. Но два сезона тотальной разведки на Холат Сяхыл вразумительных результатов не дали — так, обычные для мест тектонических сдвигов колебания геомагнитного поля, повышенная электростатика, — но и только. Никаких подземных сооружений, никаких терагерцевых всплесков — непременных спутников «подселения». Притом, что именно Холат Сяхыл славится сильнейшим воздействием на психику, и случаев спонтанных амнезий там множество — да и не только амнезий…

Перевал Дятлова — совсем рядом, один переход.

Впрочем, я убеждён, что сама трагедия группы Дятлова к нашим делам никакого отношения не имеет, там всё тривиально. А вот дальнейшее помутнение коллективного разума — это как раз оттуда надуло, со стороны Холат Сяхыл.

Страшное место, если честно. Таких кошмаров мне больше нигде и никогда не снилось.

Кстати, здесь мне кошмары не снятся. Странные сны бывают, это да. А вот не надо было кого ни попадя себе в черепушку пускать…

В общем, с этими аномальными зонами я загнал себя в глухой надёжный тупик; надо было сосредоточиться на одержимости как таковой и способах экзорцизма, а также на людях, которые это умеют делать. Может быть, сейчас я знал бы по нашей главной теме немного больше.

Или не знал бы.

Во всяком случае, с Яшей мы бы точно не пересеклись. А сейчас мне внутренний голос нашептывал, что Яша, может быть — первая моя большая удача за все эти годы.

Почему я так думал? Да чёрт его знает. Нипочему. Как-то оно само так думалось.

Я приподнял кружок на плите, бросил окурок в огненное нутро печи (почему-то в голове возникло словосочетание «огненная мякоть» — по аналогии с «арбузной мякотью», что ли) и пересел к столу. Пошарил внизу, добыл ещё одну бутылку. Налил себе полбокала, покрутил, понюхал, лизнул с некоторой опаской: а вдруг проклятая шибутуха испортила не восприятие, а сам напиток? Нет, не испортила… «Вы уже перестали пить коньяк по утрам — да или нет?» Нет, не перестал. И не собираюсь. Начальство смирилось…

Интересно, что там могло случиться настолько важного, что моё присутствие необходимо?

Вру. Не интересно.

Это просто дело, которое нужно делать. Упереться рогом — и делать.

Если бы суть происходящего требовала от меня долгих размышлений, шеф не поленился бы и написал ещё одну эсэмэску. А раз не написал, значит, нужна просто моя тушка. Чтобы её куда-то послать, скорее всего.

Народу у нас мало, вот что.

Да и из тех, кто есть, половину нужно повыгонять.

Я стал думать, кого бы выгнал, будь на то моя воля, и упустил момент, когда за окном вдруг совсем потемнело.

А потом хлынул ливень.

Вот это было уже совсем некстати…

Веник невнятно заворчал и с шумом повернулся на другой бок. Дождь молотил по крыше и в окно. Под такой аккомпанемент можно спать сутками.

— Уже льёт? — приподнялся Яша. — Хорошо… Заполдень снег стает, и пойдём-ка. А ты, смотрю-ка, всё пьёшь?

— Приходится, — сказал я.

Яша присел к столу напротив меня. Он был маленький и, казалось, выглядывает из-под стола.

— Вижу, — сказал он. — Ой-ёй, как тебя сгрызли… Кто это так смог-то? Никогда не видал…

— Враги, — сказал я.

— Оне ведь и не враги тебе… — задумчиво сказал Яша. — Оне… — и он замолчал.

— Я тебе понемногу всё расскажу, — сказал я. — С самого начала. Только не сейчас, хорошо?

— Мал-мала поправить, ли чо?

— Не знаю, Яша. С руки ли сейчас, перед дорогой?

— Так а чо? Я всё твоё не сдюжу, а края подлатаю, вреда-то не будет. Хошь?

— Ну, если не трудно…

— Тогда проси.

— Как?

— Да просто: Яша, мол, подлатай-ка.

— Ну… Яша, подлатай меня, пожалуйста.

— Глаза опусти-ка… так… не смотри. А то совсем закрой. Хха… хххааа… ии… хххааа…

Он обхватил мою голову и сильно сдавил пальцами. Мне показалось, что кости прогибаются внутрь.

— Х-ха! Тьфу, тьфу, вон пошло-ка… Всё, Лёха, всё, не падай…

Я вроде бы и не падал, но оказалось, что стою на коленях, держась за край столешницы. Ни рук, ни ног я не чувствовал, а чувствовал лишь раздувшийся мочевой пузырь, с которым мог и не совладать. С трудом, почти на четвереньках, я добрался до двери, выпал на крыльцо, успел расстегнуть штаны — и слился с ливнем. Бог ты мой. Из меня текло, текло, текло не переставая, я уже начал беспокоиться, что это никогда не кончится, но наконец напор спал…

Совершенно без сил, но при этом как будто скинувший тяжеленную ношу, я вернулся за стол. Яша очень серьёзно на меня смотрел. Кстати, глаза у него были не щёлочки, а вполне такие круглые — как иногда встречаются у японцев.

— Виш, — сказал он. — Сколько лишнего в себе держал. Ничо, помаленьку я тебя очиню…

И тихонько засмеялся.

И тут снова запел мой телефон.

3.

Вертолёт прилетел не в полдень, а часа в два — непогода продержалась чуть дольше, чем Яша предполагал. Мы уже полностью собрались, сидели на берегу, грызли вяленую оленину и по очереди смотрели в небо. Веник решил, что останется здесь: когда ляжет нормальный снег, он на «буране» переберётся в основную свою избу, километрах в восьмидесяти отсюда, там и будет зимовать; ну а мы с Яшей…

Как получится.

— Однако, летят, — сказал Веник, приподымаясь. — Запалим-ка…

Я взял подготовленный факел, отвинтил крышечку, дёрнул шнур. Шнур выдернулся без сопротивления. Больше ничего не произошло.

— Отсырел, собака, — сказал я и полез за следующим.

— Щас мы костерок… — начал Веник, но Яша сказал:

— Стой-ка.

Он замер. Потом развёл руки в стороны, приподнял голову и застыл. Так он простоял несколько секунд. Потом встряхнулся — почти как собака, выбравшаяся из воды.

— Нет, — сказал он. — Ничо. Ничо, так… поблудилось…

Вертолёт уже был слышан ясно. Через пару минут, а то и раньше, он будет над нами. Веник полил на заготовленную костровую кладку бензином из бутылки, потом отошёл и бросил туда спичку. С хлопком взвилось красноватое пламя. Я проковырял ножом картонную крышечку факела и отправил его туда же. Зашипело, и из костра выплеснулась вбок струя густого тяжёлого оранжевого дыма.

Вертолёт — Ми-2 — появился из-за поворота реки, прошёл над нами, развернулся и медленно вернулся. Вода поднялась метра на два, и сесть он мог только на мысу, образуемом небольшой излучиной — здесь мы его, собственно, и ждали.

Вертолёт завис, пилот помахал на нас рукой: отойдите, мол, подальше. Мы отошли. Медленно машина опустилась на галечник, подняв тучу водяной пыли. Вскинув ношу на плечи, мы с Яшей наскоро обнялись с Веником и пошли к вертолёту.

— Соколов? — крикнул пилот.

— Да! — крикнул я в ответ.

— А почему двое?

— Так надо!

— Уплочено за одного!

— Договоримся!

На вертолёте была сине-красная полоса и эмблема нефтяников. Шеф и на этом сэкономил. Ну, или решил не светить нашу технику…

Я подсадил Яшу, забросил в салон карабин и рюкзак, залез сам. Салон был виповский, пятиместный, с минибаром и столиком. Пилот сидел один. Я достал бумажник, вынул пятёрку.

— Хватит?

Пилот кивнул, протянул руку, сгрёб бумажку. Рейс оплачен, а какая разница, везти одного или двоих?

Потом он обернулся:

— Или вас обоих до Братска?

— Обоих, обоих, — сказал Яша.

— Тогда ещё три.

— Ну, командир… — проворчал я, однако деньги достал и подал.

— А чо — командир, командир… Щас вон на пенсию выпихнут — и лапу сосать… Дверь запирайте. И пристегнитесь, болтает.

Я захлопнул и запер дверь. Пилот взялся за рычаги (или как оно там всё называется у вертолёта?). Машина запела громко, напряглась, завибрировала — и поднялась вверх. Река стала удаляться, а вместе с ней и Веник, машущий нам вслед. Собаки солидно сидели рядом с ним — одна справа, другая слева.

— Люблю летать! — крикнул мне в ухо Яша.

Я кивнул. Летать я, в общем, тоже любил. Просто приходилось падать, и неизбежные воспоминания об этом были не самые приятные. «Это не то, что я хотел бы слышать в качестве сказки перед сном», — как говорил известный персонаж.

Поэтому я просто смотрел на проплывающие совсем недалеко внизу серые, фиолетовые, красноватые скалы, белый снег под коричневыми или зелёными кронами — он уже не растает до лета, — стального переливчатого цвета прихотливо-извилистую ленту реки… и старался убедить себя, что это просто полёт домой, ну, почти домой («…где меня никто не ждёт — даже кот…») — а вовсе не опасная выкидка куда-нибудь в духово гнездо, к караванным тропам…

В общем, уговорить получалось, но как-то неубедительно. То есть я сам с собой соглашался просто так, для видимости.

И, как это у меня случалось и раньше — на тех самых выкидках — я задремал с открытыми глазами, вроде бы продолжая видеть что-то за окном, но при этом полностью погружаясь то в грёзы, то в воспоминания.

На этот раз были воспоминания.

…Стёпке как раз исполнилось семнадцать (он на два месяца старше меня), стоял июль, почему-то страшно дождливый и довольно холодный для наших мест, грозы с градом налетали через день, земля не успевала просыхать. Мы со Стёпкой у него во дворе — он жил в частном доме с большим участком, а мы — через дорогу от него, в четырёхэтажке, — строили лодку — да не абы какую, а парусный швертбот (где мы взяли чертежи? Кажется, в «Катерах и яхтах». Или в «Моделисте-конструкторе»? Забыл, забыл, забыл, ёлки зелёные…), — и никак не могли достроить. Всё время чего-то не хватало. На Стёпкин день рождения совершенно неожиданно приехали Иван Павлович, теперь уже генерал-майор, и «сентиментальный боксёр» Дмитрий Алексеевич Благоволин. Подарок они втаскивали в дом с помощью шофёра — две здоровенные коробки из прессованного зелёного картона, без надписей, только значки «Осторожно, стекло!» и «Боится сырости». В коробках… Я не знаю, как мы тогда не завопили. А может, и завопили. Во-первых, там был охренительный набор инструментов: электродрель с кучей свёрл, потом такая отвёртка в красном железном чемоданчике со сменными насадками, которую не крутить надо, а нажимать: дыр-дыр, и шуруп заверчен, — и что-то же ещё… а, краскопульт. Только он почти сразу сломался. Во-вторых, там были банки со всяческими красками, клеями и пропитками (и ведь сработало! этот швертик до сих пор жив! сейчас на нём мои племянники катают всё по тем же прудам своих подружек). В-третьих, была бухта репшнура и здоровенный рулон «серебрянки» для парусов. Во другой же коробке был подвесной мотор «Салют», два спасательных жилета, две настоящие тельняшки — и ещё что-то по мелочи, но настолько приятное и полезное, что действительно надо было вопить, и если мы всё-таки не вопили, то только от ошеломления.

Стёпкины родители тут же захлопотали, организовывая стол (это был, если ничего не путаю, четверг или пятница, а родню и друзей пригласили на субботу, на выходной), но оказывается, и тут у нежданных гостей всё оказалось с собой: мясо в кастрюле, шампуры, коньяк для мужчин, сладкое вино для женщин и девушек, сухое — для нас, подрастающих (так, вспоминаю: коньяк был «Праздничный» армянский, сладкое вино — «Белый мускат Красного Камня», крымское, а сухое — румынское «Фетяска нягра»). Алексей Ильич, Стёпкин отец, быстро сварганил костерок в летней кухне, там чугуняка легко убиралась с печки, и получался отличный мангал (а также часть трубы снималась, вместо неё насаживался железный ящик, и получалась самая лучшая коптильня, которые мне когда-либо попадались в жизни; Алексей Ильич был мастер, каких мало); стол накрыли тут же, под навесом. Помидоры, зелень, рыба… Мама моя была на дежурстве до утра, но прибежала Серафима. Я подозреваю, что она была влюблена в Благоволина — ещё с давних пор, с шестьдесят восьмого — шестьдесят девятого, когда наш Тугарин (или наше Тугарино — на разных картах по-разному) на некоторое время стал самой важной точкой на всём земном шаре… Но тогда Симке было пятнадцать, и Дмитрий Алексеевич так к ней и относился — то есть как к ребёнку; а сейчас ей стало почти двадцать, она была студентка московского института, «столичная штучка», как говорила мама… я думаю, Симка ожидала, что он проявит к ней большой интерес, начнёт ухаживать — так вот, ничего подобного: то есть он вроде бы был весел и шумен, и говорил тосты, и шутил, но даже мне сразу показалось, что тут что-то не то.

Так оно и оказалось. Мы сидели за столом до вечера, а потом, когда вроде бы стали прощаться, Иван Павлович попросил, чтобы нам с ним дали немного поговорить наедине. И он рассказал, что неделю назад наше ПВО над Донбассом сбило большой корабль балогов. В него влепили две ракеты — и, скорее всего, сдетонировало что-то внутри: двигатель, горючее, боезапас, какие-нибудь сверхаккумуляторы… В общем, обломки разбросало на площади двадцать на пятьдесят километров. Но нашим повезло: почти сразу нашли три больших стационарных «посредника» на семьсот двадцать десять гнёзд (по баложски это тысяча, у них девятиричная система), несколько упаковок с «посредниками» компактными переносными, массу всякой полезной, но не всегда понятной техники — и пять уцелевших хранилищ с «мыслящими». При этом множество «мыслящих» было просто разбросано по земле — надо полагать, что хранилищ было куда больше пяти… В общем, теперь совершенно ясно, что балоги от нас не отстали и что опасность повторного вторжения велика. Тут подошёл Благоволин и сказал, что нам предлагают, нас настоятельно просят — ну и вообще всё что угодно, вплоть до мобилизации — принять участие в серии экспериментов, чтобы выяснить, во-первых, до какого возраста земляне оказываются сильнее балогов, а во-вторых — постараться узнать, что эти твари замышляют теперь…

Понятно, что мы согласились. Правда, пришлось очень долго уговаривать маму, но я всё-таки её уговорил. Может, и зря. Хотя, скорее всего, меня так и так подключили бы к новому Проекту — не мытьём, так катаньем. Что в переводе на современный означает — не обманом, так пыткой. Не шучу, можете посмотреть по Далю.

Я представляю, как они тогда все перепугались. Ведь долго казалось, что всё: победили. Всё правильно сделали и победили. И вот вам — нате, получите…

Это, кстати, обычный сюжет моих кошмаров. Содержание может быть любой, но если отбросить антураж — сводится к одному: что вроде бы всё правильно сделали, а в чём-то маленьком в самом начале ошиблись — и всем конец. Думаю, никакой доктор Кипчаков не нужен, чтобы понять, чего же я боюсь на самом деле.

Он предлагал мне пройти у него курс лечения гипнозом, но я отказался. Даже не знаю толком, почему. Может быть, думал, что мне эти напоминания об ошибках ещё пригодятся? Не исключено…

Через два дня за нами прислали машину. Потом с аэродрома десантной дивизии мы на военном Ан-24 улетели в Дубну — вернее, в Борки, но там рядом. В Дубне ещё в шестьдесят девятом создали институт по изучению техники балогов, замаскировав его под один из секретных космических; как он официально тогда назывался, я не запомнил (а может, и не знал) — между собой все его называли «Десяткой», а то и «Чириком». В восемьдесят шестом или седьмом его закрыли, а то, что там хранилось, вывезли — что-то в Капъяр, что-то на Новую землю, а что-то, как потом выяснилось — и в итальянские Альпы… Вот в этом институте мы и провели тогда остаток лета и весь сентябрь.

А потом застрелился Сур. И нас отвезли обратно, всех шестерых тугарнцев. Почему — не знаю. А мы ведь со Стёпкой тогда и не подозревали, что в «Десятке» вместе с нами живут и трудятся боевыми подопытными кроликами ещё и Валерка Краснобровкин, Юра Нефёдов, Севка Лосев и Маша… чёрт, забыл фамилию… на «Б»… Бар… Бас… нет. Бахтина! Точно, Бахтина. Ну надо же… Нас отвезли, и мы остались дома. Где-то до Нового года. Потом Маша, Севка и Юра один за одним исчезли — потихонечку, незаметно… ну, насколько незаметно можно исчезнуть из нашего крошечного городка. Потом мы со Стёпкой закончили десятый, построили лодку, немного успели поплавать на ней в прудах возле молокозавода…

Двадцатого июня был выпускной, а двадцать второго Стёпка забежал ко мне попрощаться — его вызвали, прислали телеграмму. Мы попрощались, выпив с позволения мамы бутылку сухого вина. Думали, скоро увидимся. Но про меня как будто забыли, и про Валерку тоже. Я поехал в Волгоград — поступать в юридический. Почему-то тогда мне хотелось стать следователем — разыскивать и выводить на чистую воду замаскировавшихся балогов-резидентов. Увы, я провалил первый же экзамен, вернулся домой и стал ждать повестки. Дождался. И здесь мне повезло — меня взяли в спецназ ГРУ. Это было ещё лучше, чем институт: я стал мечтать, как обращу обретённые навыки против инопланетных захватчиков…

Нас готовили на южное направление: Иран-Ирак-Афганистан. Но Афганистану внимания уделялось немного — неинтересная была страна, неперспективная с военной точки зрения; Ирак же был страной дружественной, и считалось, что в тяжёлый час мы придём ему на помощь. Учёба была безумно сложная и напряжённая, но притом и интересная. Мы учились снимать часовых, бить насмерть, совершать стокилометровые марш-броски, выходить в заданную точку, не имея ни карт, ни компаса, метко стрелять из любого оружия и любого положения, взрывать мосты лишь тем количеством пластита, которое можно утащить на себе, плывя (при этом на шее у тебя связанные шнурками ботинки, а в поднятой руке автомат), находить хорошо замаскированные объекты, передавать их координаты ракетчикам и удирать с такой скоростью, чтобы тебя не догнала ударная волна тактической ядерной боеголовки; одновременно с этим мы зубрили фарси и арабский в довольно приличных объёмах, — и я до сих пор кое-что помню! — изучали культуру и обычаи интересующих нас стран, чтобы в случае чего суметь пробраться к своим; водили машины разных марок, бронетранспортёры и даже пару раз танки; прыгали с парашютом с самолётов и вертолётов — тридцать прыжков; наконец, тренировались на выживание в самых разных местностях, от гор до болот… Как оказалось, два года для такой программы — вполне нормальный срок: всё усваиваешь, и не успевает надоесть. Когда подошёл дембель, мне предложили поступать в офицерское училище, и я согласился. Конкурс был двадцать два человека на место. Я прошёл. Если честно, я подозреваю, что мне слегка помогли. А может, показалось. Просто однажды послышалось, что один из экзаменаторов шепнул другому фамилию Ивана Павловича. Но так или иначе, я стал курсантом знаменитой (в узких кругах) Девятой учебной роты РВВДКУ. Это тоже была хорошая учёба — другая, но хорошая. После третьего курса меня отправили на войсковую практику на Дальний Восток, и я всласть побегал по тайге. Наверное, там я в тайгу и влюбился. Урождённым таёжникам этого не понять — рыба вряд ли любит воду. Потом был четвёртый курс — и выпуск. Уже вовсю шла афганская война.

И тут меня откомандировали в Калинин, в распоряжение в/ч 03444. Представляю, что обо мне думали ребята…

Совершенно обычная снаружи, в/ч 03444 была ещё одним замаскированным подразделением, где изучали балогов. Теперь уже не технику, а их самих. Именно тогда, при мне (правда, без моего участия), открыли две важнейшие вещи: во-первых, что «десантник» вовсе не автоматически лечит раны и болезни носителя, а делает это по доброй воле, а если ему зачем-то надо, то может и сильно навредить, покалечить, не исключено, что и убить (хотя при их ненормальном, запредельном каком-то страхе смерти мне это кажется почти невозможным; но всё же…), — и во-вторых, что у них существует способ преодолевать детекторы: для этого «десантник» подсаживается в человека, находящегося без сознания, и тут же сам погружается в своего рода гипнотический сон, потом человек приходит в себя и продолжает существовать, не зная, что в нём уже есть вторая личность, готовая проснуться через какое-то время или на определённый триггер среагировать — и перехватить управление; так вот, когда «десантник» в летаргии, детектор его не берёт, как не берёт, например, его же, заключённого в капсуле «мыслящего». Это были настолько неприятные открытия, что потом, когда Благоволин предположил, что в руки Пути попал и гиперпространственный инвертор, который позволял на огромных расстояниях и практически мгновенно всаживать «десантника» в любого землянина на выбор, — это предположение восприняли уже почти спокойно: ну, попал и попал, надо оценить новые риски и начать вырабатывать новую стратегию — стратегию войны в глухом и безнадёжном окружении…

Стратегию вырабатывали, конечно, генералы и академики — мы же, лейтенанты и эмэнэсы, тупо подставляли лоб под пули. В результате я таки оказался в Афганистане — только вот совершенно не помня, как туда попал. Выяснил я это лишь пару недель спустя после того, как пришёл в себя в госпитале, простреленный в двух местах; Серёжа Дайё, один из помощников Благоволина, дал мне прочесть протоколы эксперимента. Ничего так… впечатлило. Тот, кто всё это придумывал, наверняка раз десять просмотрел всю наличную бондиану — и вдохновился по самое не балуйся. А я — вернее, Треугольник сто одиннадцать — задание исполнил. Причём Треугольник тоже был большой затейник.

Хорошо, что я всего этого не помню. То есть помню — как прочитанное. И потому бывшее как бы не со мной. А то, что оба срока и бойцы, и офицеры поглядывали на меня как на местную знаменитость, мне было по-настоящему неприятно, но сделать я с этим ничего не мог. Главное, что я, даже если бы и захотел, не мог рассказать правду — что я-де ни при чём, и подвиги мои на самом деле совершал пришелец из космоса, не имеющий имени, а только номер; мало того, что меня тут же сдали бы в психиатрический госпиталь — нас, служивших в в/ч 03444, попросту закодировали на неразглашение. Это был первый такой опыт…

Я почувствовал на себе Яшин взгляд и с трудом оторвался от проплывающих внизу картин. Маленький шаман смотрел на меня с ужасом. Я подмигнул ему:

— Так и живём.

— Я как знал, чо всё плохо-то, — сказал Яша. — Но чо так плохо…

— Наверное, ещё хуже, — сказал я. — Вот прилетим в Москву, узнаем.

— Однако, надо-ка не в Москву, — сказал Яша и прикрыл глаза. — Надо-ка в… в… — Он зажмурился сильно, сморщился, как от боли. — Где ты жил маленький?

— В Тугарин?

— Во-во. Тока он как-то по-другому назывался…

— Не знаю, — сказал я. — Всегда вроде был Тугарин.

— Други люди там жили… не русски… Забыл. Так и ладно. После скажу.

— А что там?

— Не знаю. Но духи чурны… боятся чо-то. Чо-то лекочут, а я не пому-ка. Потом…

— Хорошо, — сказал я. — Ты ведь со мной всю дорогу?

— Оно блазко бы… но тут чо, как духи скажут. Скажут отстань-ка, я и отстану, не веньгай уж…

— Не буду веньгать, — кивнул я. Этого слова я ещё не слышал. Но, в общем, из контекста было более или менее понятно. — А ты тофский язык знаешь?

Яша покачал головой:

— Понимаю-то много, не то всё, да вот сам… Надо учить, знаю, да всё время нету-ка. Олешек, коняшек обошёл — уже чо? А на охоту? А приходят, зовут: пошли, Яша, дед кончатся… Идёшь, чо. А то этих, без памяти, проводят. А с духами говорить, знаш, это… огольцы кидать, и то легше… Не, не выучу уже, жалко, жалко. Пропадёт язык…

— Яша, — сказал я. — А вот эти без памяти… С ними что?

— Каки-то духи дикие, не пойму тока. Дух входит, и человек как бы сам-то засыпает, чо, а дух заместо него. Но дух тот сам ничо не понимат. Не знат себя, не помнит. Тока место занимат. И уходить не хочет, ссыт — быгло ему, чо ли. А вот в пади нашей они смелеют-ка, вылазят. Чо-то у их тамо-ка есть — старо-старо…

— А ты с ними говоришь или как?

— Пужаю, — сказал Яша и ухмыльнулся. — Испужал его, он и сбрыснул. А говорить-то чо? Не понимат. Не наш.

— В смысле — не наш?

— Не человек, не медведь, не бык. Чо-то друго. Мизгирь наподобе…

Вот так, подумал я. Для полноты счастья нам не хватало ещё разумных пауков. Тоже умеющих захватывать сознание человека. Вернее, захватывать тело и не слишком умело им управлять. Как, где, зачем? — пока что нет ответа. Зато Яша умеет их пугать так, что они убегают. Интересно, а «десантника» баложского он сумеет так же пугнуть? Вот это скоро можно будет выяснить.

Впереди и чуть внизу показалась белесоватая гряда лысых сопок. Сейчас мы перевалим их, и нам останется минут десять лёту до аэродрома. Там вертолёт заправят, и мы полетим дальше, в Братск. В Братске нас подхватит какой-то военный борт…

4.

Москва встретила нас влажной духотой — будто стоял не конец сентября, а разгар августа. Впрочем, бетон аэродрома был сух.

— Сейчас за вами приедут, — сказал капитан, придержавший нас у трапа.

— Где мы? — спросил я. — Что за аэродром?

— Ермолино.

— Спасибо.

Он не ответил.

Ермолино — это хорошо. Это значит, что до Конуры мы доберёмся быстро и без заторов…

Компактный Яша хорошо поспал в самолёте, а я не смог. Хотя и кресла были удобные и стояли не тесно, и соседи, сплошь полковники и подполковники — пехота, танкисты, артиллерия — вели себя устало, выпивали в меру, разговаривали тихо. Какая-то комиссия из центра, которая, судя по всему, пресытилась сибирским гостеприимством. Неразъяснённых штатских, пропахших дымом, полковники подчёркнуто не замечали. Лысый стюард, у которого я попросил коньяку, сказал, что нас ждали полтора часа. Я сказал, что вертолёт не мог прилететь за нами из-за снегопада. Он недоверчиво посмотрел на меня, но коньяк принёс.

Мы вылетели вскоре после заката и также вскоре после заката прилетели. На высоте солнце время от времени показывалось над облачным слоем, и тогда облака превращались в рыжее пламя. Я такого не видел ещё…

Зато садились мы в кромешную тьму. Аэродром был тёмен, и если там и были какие-то посадочные огни, увидеть их из салона мне не удалось. И сейчас я смотрел на яркие, но редкие фонари на вышках, которые не рассеивали тьму, а наоборот — сгущали. Что-то подобное я чувствовал и в себе самом.

Машина подкатилась почти бесшумно и не с той стороны, откуда я её ждал. Это был белый микроавтобусик «мерседес» с трафаретом «ТрактирЪ ЕЛЕНА МОЛОХОВЕЦЪ» на боку. Из-за руля с трудом выбрался Стас Теплых — мой бывший начальник, а сейчас — пенсионер и привлекаемый консультант. Мы обнялись.

— Вот, знакомьтесь, — сказал я. — Яша, это Стас. Стас, это Яша.

Они пожали друг другу руки. И вроде бы никакого взаимного интересна не проявили. Но я почувствовал, что между ними какая-то искорка проскочила.

— Шеф велел передать, что хочет видеть тебя завтра, — сказал Стас. — Часа в четыре.

— А чего же он нас тогда с такой скоростью гнал? — удивился я. Вернее, не удивился. Чему тут удивляться?

— Run and wait, — пожал плечами Стас. — Без этого мы не могём. С другой стороны, переночуете сейчас спокойно, выспитесь…

— А так мы с пустыми руками приехали, — сказал я. — Ни рыбы, ни мяса… Некрасиво.

— Да ладно, — сказал Стас. — Тут, если честно, не до рыбы нам будет.

— Так что случилось?

— Садитесь, поехали. Дома расскажу. Дома, дома. Не по дороге.

Я сел впереди, Яша в салон. Скоро мы выскочили на трассу. Машин было многовато для такого времени суток — или я уже успел отвыкнуть?..

— Дачный сезон вроде бы кончился, нет?

Стас покосился на меня.

— Ничего не слышал — там, у себя?

Я мотнул головой: ничего, мол.

— Упорные слухи о страшной эпидемии. Власти всё скрывают, но трупы в моргах штабелями…

— Правда, что ли?

— Нет. И вообще непонятно, откуда пошло. На фоне полного спокойствия.

— Это из-за этого меня выдернули?

— Есть подозрение, что эти слухи — какой-то вторичный эффект… Я сейчас, — Стас едва заметно кивнул назад, — не могу подробности выкладывать…

— Ну, понятно, — сказал я. — А что у тебя у самого нового?

— У меня у самого… Внук сочинение написал. «Как я провёл лето»…

— И как он его провёл?

— В танках выиграл какую-то зверскую баталию у какого-то признанного аса. Всё лето за компом.

— А ты куда смотрел?

— До последнего не догадывался. Он, стервец, всех развёл, как Владимир Ильич: «Инессе говорю, что у Наденьки, Наденька думает, что у Инессы, а сам на чердачок — и писать, писать, писать!»

— Понятно, — сказал я.

Внук Стаса, Стас-младший, жил на три дома: у отца, у матери и у деда с бабкой. И все они большую часть времени проводили на работе. Да, тут ему было где развернуться…

— Ты, как я понимаю, тоже где-то шлялся, — сказал я.

— Угу, — кивнул Стас. — По местам былых сражений.

— И?

— Да что-то не совсем понятное происходит. Комитет явно какую-то херню затеял, но не сознаётся. И есть инфа, что Благоволин от них сбежал.

— Благово? Снова сбежал? Куда?.. Извини, глупый вопрос. Это я так, рефлекторно выдал.

— Его собирались официально объявить в розыск. По растрате, по педофилии… Но не объявили, отозвали в последний момент. Это вот пока всё, что я знаю.

— Та-ак…

— Ну а у тебя какие успехи?

— Вон, главный мой успех — в салоне едет. Голыми руками извлекает «десантника». Правда, пока ему попадались не балоги. Кто-то другой.

— Не понял, — Стас так долго смотрел на меня, что я забеспокоился — не вмажет ли он нас сейчас в столб. Но он не вмазал. — Что значит — не балоги?

— То и значит, что есть ещё какие-то мерзавцы, занятые примерно той же деятельностью. Правда, в отличие от балогов, они не способны полностью подчинять сознание — а правильнее сказать, они не могут воспользоваться нашей памятью. Но это всё пока что в первом приближении, будем исследовать.

— Всё страньше и страньше, — сказал Стас. — Хотя казалось бы — куда уже…

Это да, подумал я. Поначалу всё казалось простым и понятным. Как в «Белорусском вокзале»: «Впереди враг, рядом свои, и наше дело правое…» Прилетели космические пришельцы, хотели захватить Землю и тела людей — они в них вселяли своих умерших, продляя им и без того очень длинную жизнь. Но благодаря тому, что у нас были ребятишки, которые оказались невосприимчивы к этому вселению, и атомное оружие, которое мы тут же пригрозили применить по собственному населению, — пришельцы сочли за лучшее демонстративно эвакуироваться и продолжить проникновение тихой сапой. Но благодаря движению сопротивления, которое, оказывается, существовало у балогов, на Землю были доставлены схемы детекторов, позволяющих обнаруживать баложских десантников в захваченных телах. И нам (не только нам, тогдашним ребятишкам, но и вполне взрослым во всех смыслах учёным и военным) показалось, что вот и всё, вторжение отражено, завоеватели полетели к следующей планете…

А потом всё стало обрастать какими-то малопонятными подробностями.

Я помню, первым заговорил об этом Стёпка вскоре после самоубийства Сура. Мы доделывали лодку, тайком покуривали, делились впечатлениями о пребывании в «Десятке», вспоминали день вторжения — как же мы всё тогда по-разному воспринимали, а ведь казалось бы… И Стёпка сказал: а знаешь, ситуация с Суром мне кажется очень подозрительной. Я не понял. Тогда он объяснил, что его смущает: во-первых, Пятиугольник двести, пришедший в теле начальника милиции Рубченко, сразу же попытался убить Сура. Не всадить в него Десантника, что было бы логично, а именно убить. Хотя мы знаем вроде бы наверняка, что балоги относятся к чужим телам как к величайшей ценности, и что именно на захват этих тел работает вся гигантская военно-космическая машина Пути. А здесь — просто попытался убить, и всё. Во-вторых, Сур выстрелил Рубченко в грудь, хотя при его-то навыках попасть с пяти шагов в голову ничего не стоило. В-третьих, зная, что Рубченко убит, он зачем-то посылает за докторшей — не затем ли, чтобы она присутствовала при воскрешении Рубченко и поняла, что происходит нечто сверхъестественное? В-четвёртых, почему Сур, когда узнал, что к нему идёт Угол третий, тут же выгнал нас из тира? Только ли заботясь о нашей безопасности? А может, чтобы остаться с ним наедине? И когда нам потом сказали, что в Сура подсадили десантника-подпольщика по имени Квадрат сто три, мы это просто приняли на веру, поскольку никак проверить не могли. А если это не так? Получается, что Сур — резидент балогов на Земле, причём возможно, что из подпольщиков, — и он был им до вторжения, остался вне подозрений после — и вот сейчас что-то случилось… и он выстрелил себе в голову. Потому что если в голову, то и Десантнику тоже конец. А может быть, в голове у Сура был только Десантник. А может быть…

Мы с ним поругались тогда просто до мордобоя. А потом я понял, что Лёшка может быть прав. Но у нас уже не осталось возможности всё это обсудить.

Потом ещё многое подверглось переосмыслению нашими аналитиками. Эта история с радиотелескопом, например, которая не укладывалась ни в какие рамки. Зачем балогам какая-то земная железяка, когда их корабли-разведчики выходили на цель с точностью до метра, при этом оставаясь невидимыми во всех диапазонах? Любого Мыслящего аппаратура балогов находила практически на любом расстоянии и сквозь любой вообразимый экран — так что приводным маяком мог служить каждый Десантник. А в нашем случае: необходимость захватить некий заметный, но ничего не значащий объект, да ещё точно к назначенному часу… — ничего не напоминает? Кто сказал «Зарница»? Короче говоря, аналитики выстроили так называемую «логически непротиворечивую версию» из накопившихся фактов, собранных во время вторжения (сюда же относится информация, полученная от Благоволина и Линии девять), потом нашими разведчиками Машей и Севкой, потом в семьдесят третьем, когда удалось допросить несколько десятков Десантников. Получалось так, что планеты, пригодные для колонизации, как бы разыгрывают по конкурсу между разными группами-кланами-нациями балогов: нужно выполнить некое формальное задание, и планета твоя. Но по всему выходит так, что клан «Астра» (так мы условно назвали тех балогов, которые высадились в Тугарине в шестьдесят восьмом; просто по алфавиту: известная нам «Астра», гипотетические «Барвинок», «Василёк» и далее по гербарию…), хотя и провалил задание, решил не уступать своё место в очереди, а за Землю зацепиться (возможно, вступив в противоречия с другими кланами); то, что в верхах балогов очень беспокойно, мы поняли по рассказам наших разведчиков — так что, возможно, там и дисциплинка хромает, и власть не слишком прочно держится… Всё это, конечно, было «открытиями на кончике пера», но что делать — другого материала для размышлений не было. Пока не было…

Что занимало ещё: почему балоги нацеливались не на мегаполисы, где их образ действия был бы сокрушительно эффективным, а на два крошечных городка: на наш Тугарин и на Сьерра-Бланка в Техасе, на границе с Мексикой? После того, как карантинные мероприятия там и там закончились, городки просеяли буквально по камешку — и не нашли ничего интересного (разумеется, с нашей точки зрения). Оставалось предполагать, что места высадки балоги выбирали методом тыка, — но что-то мешало поверить в это до конца.

5.

Ольга Игнатьевна, жена Стаса, за те пару-тройку лет, что я её не видел, изрядно раздалась в ширину, но всё ещё оставалась миниатюрной — примерно в половину мужа. По дороге Стас позвонил ей, предупредил, что гостей будет на одного больше, и к приезду нас ждал накрытый стол: фарфоровая кастрюлька дымящейся солянки, пирожки с печёнкой, настоящий беф-строганов (а не то неудобьсказуемое что-то, что подаётся — причём обычно щепотками — в московских ресторанах) с рассыпчатой картошкой… Трактир «Елена Молоховец» был их семейным предприятием, а заодно и явочной площадкой Конуры. Понятно, что ко всему этому великолепию был подан графинчик в меру холодной хреновухи… В общем, мы отменно расслабились с дороги, обрели свежесть и ясность ума и сообразительности, и вскоре Ольга Игнатьевна, которая по прежней специальности была ветеринаром, вдруг внезапно узнала, что Яша — тоже ветеринар… Через пять минут их было не отвлечь.

— Пойдём-ка покурим-ка, — предложил Стас.

Курил он в кабинете, здесь был специально оборудованный уголок о двух креслах, антикварном столике и маленьком, но вполне настоящем камине, который заодно работал и вытяжкой.

— Угощайся, — Стас подвинул мне ящичек с сигариллами, а сам стал набивать трубку. — Вот эти, светлые — натуральный табак, а потемнее — коньячные…

Я взял коньячную, обрезал кончик, неторопливо прикурил. Всяческие табачные штучки у Стаса всегда были на высоте. Одно время он баловался кальяном, но потом вернулся к европейской классике.

— Итак? — спросил я.

Не отвлекаясь от трубки, он показал глазами на полку. Я посмотрел, достал бутылку и два бокала. «Хеннесси». Не спрятаться, подумал я и налил по чуть-чуть.

— Парня хочешь представить шефу? — спросил Стас.

— Да. Для того и ехали.

— Как он тебе?

— Впечатляет.

— Завтра с утра, может быть, испытаем?

— Попробуем. Просто, насколько я знаю, шаманам нужно время для адаптации — к новому месту, к обстановке…

— Времени-то у нас как раз…

— Рассказывай.

Новостей класса «ахтунг» было две. Во-первых, Комитет внезапно возбудился, и возбуждение это было чрезвычайным. Только перехватываемый нами трафик возрос раз в двадцать в сравнении со среднегодовым. Что там они посылали по закрытым от нас каналам — бог весть. Дешифровальщики горели на работе, но всё равно отставали на три-четыре смены шифров и на полтора-два месяца времени. То есть сейчас мы получали разрозненную информацию, переданную в середине августа. До всплеска трафика был ещё почти месяц… Во-вторых, нам в кои-то веки удалось взять языка.

В Путоранах разбился вертолёт «Дельфин ЕС-155», с которого богатенькие буратины отстреливали снежных баранов. Надо полагать, это чистое совпадение, что разбился он просто в полукилометре от лагеря нашей экспедиции и что никто не выжил, а тела унесло потоком. Но как бы унесло не все тела, одно нам досталось и сначала было допрошено на месте, а потом переправлено в некое «убежище-11», где было допрошено уже с применением спецресурса. И не подумайте, что это пытки; пытки в ряде случаев бессмысленны; это так называемая «психотомия»… подробности можно пока опустить. В общем, выяснилось, что данный индивид шесть раз проходил курс лечения в клинике на озере Комо, что в Итальянских Альпах — и которая (секрет Полишинеля) принадлежит Комитету — не всему, конечно, а самым хитрым и жадным из генералов. В клинике творят чудеса простейшим методом: подсаживая в тела землян баложских Десантников, которым ставят условия: лечение и омоложение тела, а иначе — в распыл. И те, конечно, лечат… В общем, итог психотомии был таков: перед нами уже не человек. Десантник из него извлечён, но сам он остался баложским агентом. Балог во всём: в системе ценностей, в способе мышления, в психоматрице (что бы это ни означало; когда я слышу слова «биополе» и «психоматрица», моя рука тянется к выключателю реальности…) Прикинули количество очень богатых и влиятельных людей, прошедших через одну эту клинику за почти двадцать лет её существования, и пришли на копчик. Но, что хуже всего, всё руководство Комитета активно и охотно пользовалось ею на халяву…

И есть толстое подозрение, что не только оно одно. Ты понял, да? Тут мы пока ведём себя осторожно, однако же имей в виду.

Я посидел некоторое время, уставившись в бокал и раскладывая по полочкам информацию. Нельзя сказать, что мы этого не подозревали. Просто теперь мы это узнали наверняка.

— А что решили с трафиком? — спросил я.

— Я думаю, тебе завтра что-то сможет сказать шеф. — Стас попыхал трубкой. — Рабочие версии есть, но они равновесны.

— Побег Благово как-то с этим связан?

— Более чем вероятно.

— Сколько раз Благово принимал Десантников?

— Не знаю. Но уж точно не меньше ста.

— Значит, и он?..

— А ты?

Я посчитал.

— Девятнадцать. Если не считать в детстве, когда…

— Можно не считать, я думаю. Вот видишь. Девятнадцать. Но ты себя полагаешь человеком?

— Ну… вроде как да. Хотя в свете открывшихся обстоятельств я бы проверился.

— Завтра и проверимся. На пару. Мы тут несколько новых тестов сварганили. Именно в свете вновь открывшихся… Ну вот. Переваривай. Спать?

— Спать. Долгий был денёк…

И уже потом, когда и Яша ополоснулся под душем и улёгся, и я, освежившись вслед за ним, постелил себе на своём любимом диване в громадной остеклённой лоджии, где Ольга Тимофеевна разбила целый зимний сад, Стас заглянул ко мне и сказал:

— Да, я и забыл. Тебе Прищепа привет велела передать, как увижу. Вот — передаю…

Танька, подумал я. Надо же.

И уснул.

6.

Утром мы неторопливо, но как-то довольно быстро встали, без суеты позавтракали оладушками, собрались и поехали в Конуру. Я опасался, что возникнут проблемы с пропуском для Яши (наша сигуранца иногда проявляла какие-то чудеса административного ража) — но нет, буквально три минуты, и Яша украсил грудь бэйджиком размером в тетрадный лист, где кроме «Кокуев Я. М., посетитель» красовался его цветной портрет, не имеющий ни малейшего сходства с оригиналом; как фотограф этого добился, для меня загадка. Разумеется, все мы прошли через гудящий детектор, который подтвердил, что мы — это мы, а не балоги. Предосторожность с некоторых пор, я думаю, излишняя…

Надземная часть Конуры состояла из двух корпусов — административного и лабораторного. Оба построили году в семьдесят пятом, специально для нас — понятно, что впопыхах; ну и с тех пор ни разу по-настоящему не ремонтировали. Я слышал, что начать работы грозились этим летом, однако всё, что я заметил — это молярная площадка в вестибюле и несколько бумажных мешков бетонита в углу.

В административном корпусе было достаточно людно, а поскольку работать у нас принято при открытых дверях, то я вволю наприветствовался, пока мы не миновали два коридора — на первом и втором этажах — и не остановились перед тамбуром, ведущим в лабораторный корпус. Тамбур этот казался легкомысленным и простеньким, но только на первый взгляд. Двери были тоненькие, но из хорошей стали, а стекло — пулестойкий триплекс. Кто-то говорил, что на испытаниях они выдерживали удар «уазика», разогнанного то ли до шестидесяти, то ли до восьмидесяти километров в час. Не исключаю. Само же тамбурное пространство располагалось в межкорпусном переходе на уровне высокого второго этажа и не имело ни щёлочки наружу. При необходимости внутрь можно было пустить газ или выкачать оттуда воздух. Кстати, и сам лабораторный корпус был сделан примерно так же — хотя при взгляде снаружи в это трудно было поверить…

Стас набрал код, и вы вошли. Войти было просто.

Уже в шлюзе нас поджидал характерный запах, которому я за все годы, проведённые здесь, так и не смог подобрать определения. Что-то в нём было от тления, горячего воска, пыли, сухих листьев и цветов — с примесью озона, сгоревшего угля, окалины… в общем, тот ещё букет. Кстати, все описывали его по-разному. Вплоть до дерьма в сиропе.

Это был запах техники балогов. Материалов, состав которых мы выяснили едва ли на четверть, смазки трущихся частей, сгорающих контактов, чего-то ещё. Той неизвестной субстанции, из которой делались матрицы Мыслящих (как их только не называли: «кристаллы», «жемчужины», «оливки»… Прижилось простое: «капсулы». Капсула, выпущенная из «посредника», пробивала автомобильное стекло и двухсантиметровую фанеру (хотя и была бессильна против металла, даже самого тонкого: не фольги, конечно, но жести) — но при соприкосновении с человеческим телом не оставляла никакого следа; только при «выстреле» совсем в упор на коже возникало что-то вроде электрического ожога: этакое разветвлённое пятно размером с ладонь, иногда с волдырём в середине… Пигментация потом долго держалась — наверное, с год).

Кстати говоря, человек с Десантником внутри начинал пахнуть по-другому, и мы долго пытались обучить собак различать этот запах. Но, похоже, у балогов было какое-то природное средство против собак… в общем, у нас ничего не получилось. Хотя запах реально менялся.

У внутренней двери лабораторного корпуса нас ждал Франц — длинный, изогнутый, сучковатый. Человек-палочник. Phasmoptera hominis. Франц вполне может притвориться старым фикусом и весь вечер простоять в уголке, когда все остальные пьют и крутят стремительные, с полпинка, служебные… нет, не романы — анекдоты. Чехов, кажется, писал, что анекдот — это кирпичик русского романа?.. Франц чужд суете. Он прикидывается икэбаной и ждёт, когда его поправят, подстригут или выкинут.

Как ни странно, эта тактика всегда приносит ему успех.

Сегодня у него была даже крошечная орхидея в петлице.

— Станислав Игоревич… Алексей Евгеньевич… — он поклонился.

— Яков Макарович, — представил я Яшу. — А это Франц Генрихович, и он, я думаю, будет сегодня за главного.

— Очень приятно, — сказал Яша и вопросительно посмотрел на меня. Я чуть подмигнул ему — так, чтобы Франц не видел. Яша сделал вид, что всё понял.

А может, и понял — кто их знает, шаманов этих…

— Для начала, — сказал Стас, — нам с Алексеем нужно снять матрицу. Потом… ну, пусть Яков Макарович осмотрится…

— У нас есть носители с Десантниками? — спросил я.

— Только приматы, — сказал Франц. — Хотели пингвинов задействовать, но второй месяц не могут привезти фреон. А пингвинам нужен фреон. Без него они дохнут.

Приматами мы называли найденные на месте крушения искусственные тела, андроиды; во избежание неожиданностей у них были убраны руки, а для передвижения служили тележки с колёсиками. Пингвины — это уже наше земное творение: компьютеры баложской архитектуры, способные принимать «мыслящих» и работать с ними в симбиозе. Но пингвины оказались очень ненадёжны…

— Хорошо, — сказал Стас. — Пошли просвечиваться…

Даже поверхностная психотомия, то самое пресловутое «снятие психоматрицы» — процесс долгий и утомительный; а хуже всего то, что потом ты чувствуешь себя гадко и стыдно, будто обделался прилюдно… и вроде бы не с чего, а вот поди ж ты. Я, кстати, по этой причине и всяческих экстрасенсов побаиваюсь: а вдруг среди этого легиона (имя им) найдётся кто-то настоящий? Мне вот перед машиной неловко, а перед человеком вообще со стыда сгорю.

Беда в том, что я догадываюсь, откуда этот стыд и страх. Из лакун. Где я ничего не помню, где за меня работал другой. Я когда-то просил Кипчакова заглянуть в одну из лакун, он заглянул и сказал, что там действительно пусто. Но я ему так и не поверил…

Ладно, хватит об этом.

Когда по сумме всех моих реакций выяснилось, что я всё-таки человек, хотя и с заскоками, я пошёл в душ и постоял минут десять под тёплым расслабляющим. Потом оделся и отправился искать Яшу.

Яша камлал. На нём был лёгкий маньяк с развевающимися ленточками из рысьей шкуры; рысьи уши и хвост украшали вышитую майкабчи. Бубен был совсем маленький, с суповую тарелку размером. Яша двигался легко, и было совершенно понятно, что он сидит на коне, с прямой спиной, совершенно расслабленный, и конь несёт его… Помните, в «Андрее Рублёве» есть завораживающий кадр: татарский хан, скачущий верхом? Вот Яша сейчас напомнил мне того татарина…

Он шёл кругами вокруг костяной чаши, где чуть дымились какие-то травы. Ноги его, босые, ступали уверенно и твёрдо — как у фехтовальщика, выходящего в решительную атаку. Бубен издавал странные звуки, напоминающие шипение и пощёлкивание рассерженных гремучих змей.

Лаборанты и научные сотрудники сидели вокруг на стульях — и едва не сваливались с них, увлечённые ритмом и вообще всем происходящим.

Я нашарил пустой стул у двери и тоже сел.

В противоположном углу зала у пульта застыл Сан Саныч, наш «дюзометрист» — спец, замеряющий всё, что может быть замеряно, а также и остальное, что замеряно быть не может. Я не знаю, что там было на приборах, но морда его выражала изумление высокой степени.

Я стал присматриваться к Яше. Полуприкрытые глаза метались; лицо внезапно осунулось и потемнело до такой степени, что казалось покрытым копотью. Вокруг губ засохла пена, ноздри раздувались, вены на висках проступили как чёрные узловатые жгуты. Скоро всё должно было закончиться…

Оно закончилось раньше, чем я думал. Яша издал тонкий вопль, упал на одно колено и воздел бубен высоко над собой. Бубен заскрипел, заскрежетал, как начинающее падать дерево… Яша развёл руки крестом, встал на ноги — тяжело, неуклюже, устало. Развернулся. Увидел меня. Кивнул. Потом сутуло, бочком, пошёл к свободному стулу…

Франц материализовался рядом с ним, подхватил, усадил. Кто-то уже бежал со стаканом в подстаканнике.

— Алкоголя ни капли, — я выставил руку.

— Яков Макарович предупредил, — сказал тот, со стаканом. — Это он сам заваривал.

Я кивнул.

Яша, не выпуская из руки бубен (ладонь продета под рукоятью), двумя руками взял стакан и с трудом поднёс его ко рту. Стуча зубами о край, он сделал несколько маленьких глотков. Замер. Вдох-выдох, вдох-выдох… Потом он уже спокойнее допил отвар и не глядя вернул стакан. Ему тут же подали второй, с какой-то жидкостью, по виду напоминающей горячий гудрон. Это был не «дегтярный» чай, что-то другое. Яша маленькими глотками выцедил этот гудрон, облизнулся, ещё немного посидел неподвижно и закрыв глаза. Потом я увидел, как на его только что восковых щеках начинает проступать неровный, пятнами, румянец.

— Пойдёмте-ка куда-нибудь, — сказал он невнятно. — Туда, — показал пальцем вверх.

— В конференц-зал, — сказал Франц.

Все двинулись к двери. Я подошёл к Яше, взял его за руку.

— Тяжело, брат?

— Не. Не тяготно-ка, а вот смрадно, да, — сказал Яша. — Как на скотомогильнике. И как вы тут?..

— Привыкли, — сказал я. — Принюхались. Ну, пошли?

Он кивнул. Пока шли, я его придерживал — Яшу шатало.

То, что Франц назвал конференц-залом, было небольшой уставленной стульями комнаткой без окон, но с вытяжкой; надо полагать, ещё вчера её назвали бы курилкой, однако в свете последних веяний переименовали — притом оставив всё как было. Впрочем, нет: в углу я увидел проектор и свёрнутый в рулон экран. На стене висели портреты Циолковского и Фёдорова, а под ними плакатик: «Коллеги! Все шутки про русский космизм просим считать пошученными. Спасибо!»

Расселись: Яша в центре, остальные вокруг. Франц щёлкнул выключателем, вытяжка потихоньку зажужжала.

— Духов много кругом, — сказал Яша, как бы ни к кому не обращаясь. — Есть просто духи, наподобие людские, токо не людские, но понятные. Ежли чо, с имя и поговорить можно, и напужать, и попросить чего. А есть други — они как в лёд вморожены. Не видят, не слышут, не понимат — чо-т там внутре себя маракуют. Но аж дрожат — так хочут на волю…

— Яша, — спросил я. — А ты их слышишь? Понимаешь?

— Маленько, — сказал Яша. — Тока не слышу, а вижу. Ну, как бы вскрозь. Ледышки, чо. Дай-ка нарисовать…

Ручка у меня была. Бумагу откуда-то вытащили и передали по рукам.

— Как-то так… — Яша начал быстро водить ручкой по бумаге. — Вот таки… и вот таки… и вот…

На бумаге появилась толстая вертикальная линия, крючок, вытянутый ромб, такой же ромб со срезанным углом…

— Ого, — сказал Франц.

— И ты их вот так можешь различать? — спросил я. — Этих, замороженных?

Яша, не отрываясь от бумаги, кивнул.

Появился длинный треугольник с узким основанием, потом похожий треугольник, у которого длинные стороны не заканчивались вершиной, а продолжались дальше (значок напомнил мне детский рисунок вигвама), потом ромб с так же продолжающимися двумя сторонами — этакая рыбка, — и, наконец, рыбка с жаберной крышкой — то есть ромб с хвостиком, но ещё и пересечённый короткой диагональю…

— Здорово, — сказал Франц. — Это же просто… просто замечательно!

— И вот глянь-ка, — дорисовал Яша что-то вроде буквы У. — Но он один.

— Двуугольник, — сказал Франц. — Вроде как…

— Вроде как таких не было, — согласился я. — И вообще, получается, их иерархия — не по числу линий, а по числу углов. Мы об этом как-то не задумывались…

— Похоже на какую-то письменность, — сказала девушка-лаборант со смазанным личиком. — Смотрите. Руна «иса», руна «лагус», руна «одал»…

— И всё, — сказал Франц. — Совпадение.

— Вот эти два символа я тоже откуда-то помню…

— Ладно, потом будем анализировать…

— Пять совпадений из девяти.

— Да-да. Я же сказал — потом. Яков Макарович, теперь главное. Вы можете извлечь духа из примата?

— Тут тако дело… — Яша замялся. — Могу-то могу… тока не тут. Место друго бы надо. С открытым небом. В лесу бы. Можно найти?

— Да хоть сейчас, — сказал Франц. — Женя, организуй! — махнул он кому-то за моей спиной.

Я посмотрел на часы. До предполагаемой встречи с шефом было ещё три часа минимум.

Появился Стас.

— Ну, что тут у вас?

— Яша их видит насквозь, — сказал я. — И нашёл одного типа, о которых мы не подозревали.

— То есть?

— Двуугольник, — сказал я и нарисовал в воздухе размашистую «У». — И он здесь один. И раньше мы о них не слыхали.

— Какой-то ихний СМЕРШ, — сказал Стас.

— Возможно, — сказал я. А сам подумал: хорошо, если СМЕРШ…

7.

Поляну эту я помнил хорошо — на полпути к полигону, у истоков безымянной речки, со всех сторон окружённую идиллическими берёзками и орешником. С дороги её не было видно, поэтому посторонние там бывали не так уж часто: всё-таки места у нас не дачные. Пока что. Вот расширят Москву, и окажемся мы почти на окраине… А пока что у нас была своя неохраняемая полянка для пикников.

Здесь мы собирались прикончить пленного балога. Просто так, для опытов.

Примат скатился по сходням из «уазика-буханки», шагнувший следом Франц с переносного пульта тут же отключил ему питание шасси; безрукий торс застыл, пытаясь сохранить тот минимум достоинства, который мы ему оставили. В искусственный мозг был всажен Пятиугольник двести — один из немногих Десантников, захваченных ещё в шестьдесят восьмом. Я не помню, почему, когда у нас появилась возможность допрашивать Десантников неограниченное число раз — иногда в искусственных телах, иногда в телах паралитиков, — Пятиугольник двести произвёл впечатление идущего на контакт и едва ли не склонного к вербовке. Потом оказалось, что он долго и со вкусом водил наших аналитиков за нос. В любом случае, он провёл в искусственном теле лет десять, — а, помнится, бард нам намекал, что «…чем в бутылке, лучше уж в Бутырке посидеть…»

Из более комфортабельного автобусика вышла научная братия — уже без халатов, в курточках и плащах; было ясно, вполне тепло, но привычка, надо полагать, брала своё. Осень — значит, нужно одеваться. Когда я был в Израиле, то всё удивлялся, как они при двадцати пяти ходят в свитерах.

Кстати, надо позвонить Таньке…

Последним появился Яша. Я думал, он опять будет камлать, входить в транс и всё такое. Но он просто подошёл к примату, встал напротив него, чуть наклонился вперёд…

Вроде бы ничего не произошло. Примат, насколько ему позволяла конструкция, откинулся назад, отвернул голову… а потом вдруг я понял, что там уже никого нет. Только электроника. Секунда, доля секунды…

Яша развернулся и пошёл обратно к автобусу. Я догнал его.

— И всё, что ли?

Яша пожал плечами:

— Этот сам уйтить хотел. А мне чо? Подмогчи-то легко, чо не подмогчи…

— Сам? — удивился я. Это опять как-то не совпадало с нашими представлениями о балогах. Считалось, что их панический страх смерти исключает суицид даже как последний способ избежать мук или предательства.

— Чо-то у него было за душой тако…

— А теперь он где? — спросил я. — Ты его… распылил… или как?

— Отпустил, — сказал Яша. — Он теперь сам. В лесу — оно легчи. Будет как белка… — Яша мелко рассмеялся. — Друго дело, теперь ему взад ходу нету-ка. Ну так-ть он и не хотел…

И тут у меня зазвонил телефон.

Шеф наш, Кир (именно Кир, а не Кирилл) Вадимович Перечнев, попал в Конуру из аппарата АП, а туда — из ФСО. И там, и там он занимался нашей проблематикой, так что был компетентен более чем, а вот почему его перебросили к нам — на этот счёт ходили разные слухи. Я думаю, он просто оказался скверным аппаратчиком. Там ведь не только мозгами надо работать, там и язык надо постоянно тренировать, причём довольно специфическим образом. Но и у нас он приживался плохо.

Я не могу сказать, что его не любили. Или что с ним не считались. Или наоборот — что никто не пытался сократить с ним дистанцию; народ же всякий. Однако Кир оставался — вот уже четвёртый (или пятый?) год — официален, вежлив, требователен и, пожалуй, одинок. Он приходил в гости, когда его приглашали, но старался поскорее уйти. К себе домой он никого не звал, а пару банкетов, просто необходимых по протоколу, устроил в ресторанчике (том самом стасовском «Трактире Молоховец»), и ничего скучнее я не помню. В общем, от Кобелева он отличался решительно всем…

Я постучался и приоткрыл дверь:

— Разрешите?

— Входите, Алексей Евгеньевич, — Кир встал, обошёл стол, дотронулся до кресла, в котором я буду сидеть, дождался меня, пожал руку, вернулся на своё место, сел. Всё это он проделал с точностью промышленного робота. — Садитесь.

— Спасибо.

— Извините, что выдернул вас из экспедиции, но здесь вы можете оказаться нужнее. Кстати, ваш друг произвёл, говорят, очень сильное впечатление.

— Да, — сказал я. — На меня тоже.

— Могу вас только поздравить — получается, ваша теория находит подтверждение.

— Надеюсь на это.

— Потому что больше надеяться не на что? — он неожиданно для меня засмеялся — тихим шелестящим смехом. — А ведь похоже на то, правда?

— Ну-у… — протянул я. — Мы ведь вроде давно к этому выводу пришли. То есть не про мою теорию — а что надежды нет. И что будем биться, руководствуясь принципом Портоса…

— «Я дерусь, потому что дерусь?» Ну да, ну да… Как вы считаете, ваш шаман без вас сможет работать? Мне показалось, он очень самостоятельный молодой человек. Вряд ли ему нужна нянька.

— Более того, он ведь здесь по собственной инициативе. Сам меня нашёл…

— Вот как?

— Да. Сказал, что духи волнуются… Но всё равно, сначала надо бы его спросить. Это вопрос отношений, а они у тофов довольно тонкие.

— Конечно, спросим. Но постарайтесь его уговорить. Потому что он, мне кажется, наиболее полезен здесь, а для вас у меня будет другое задание. Причём там без вас никак не обойтись.

— Тугарин? — спросил я.

— Да. Тугарин.

— И что же на этот раз?

Шеф помолчал. Потом спросил:

— Алексей Евгеньевич, а как вы относитесь к умеренному пьянству на рабочем месте?

— Ну, если это не «Хеннесси»… Положительно. А что?

— Да вот подарили мне тут недавно бутылку виски, а выпить не с кем. И подумал я: а правильно ли я живу?

— Кир Вадимович, — осторожно сказал я, — у меня нехорошее чувство…

— Да ладно, — он махнул рукой, нагнулся — и выудил из стола бутылку какого-то незнакомого мне, но явно дорогого пойла, и два кубических стакана. — Можно подумать, вы не знаете, почему меня турнули из АП…

— Было много версий, — сказал я. — Но этой — точно нет.

— А ещё разведка, — хмыкнул он, разливая.

— Наши возможности безграничны вширь, — сказал я, — но не ввысь. Сияющие ледяные вершины…

— Льда нет, — сказал он.

— Это не препятствие для настоящих мужчин…

Я понюхал. Крепкий запах хорошо ухоженного сапога. Мне даже увиделось это голенище: красноватое матовое зеркало с благородными морщинками у шва…

— Ну, что: за успех нашего безнадёжного дела?

— За успех.

Виски и правда был хорош. Отменно хорош.

— Теперь можно и о самом безнадёжном деле, — сказал шеф, поигрывая стаканом. — Теплых уже рассказал вам, что соседи развили чудовищную активность?

— Да. В общих чертах.

— Могу дать кучу подробностей, но вряд ли это понадобится в дальнейшем. В общем, есть предположения, и весьма веские, что они решили повторить то ли шестьдесят восьмой год, то ли семьдесят третий — но уже в контролируемом режиме.

— Выманить десант? Зачем?

— Ответов несколько. Скорее всего, начали испытывать дефицит в технике. Насколько я знаю, у них один из стационарных «посредников» вышел из строя. Они же их используют в коммерческих целях… Но есть и более тяжёлое подозрение. А именно… Повторим?

— Ещё столько же, и хватит.

— Я тоже так думаю. Так вот, есть подозрение, что многие, а может быть и все в руководстве Комитета, — уже не люди. Вернее, люди с перестроенной личностью. Активные пособники балогов. И что операция с якобы контролируемым десантом на самом деле лишь прикрытие для настоящей оккупации. Молниеносной оккупации.

— То есть, пока мы будем отвлекаться на этот десант…

— Да.

— А десант будет в Тугарин?

— Предположительно.

— А почему?

— Почему туда — или почему мы так думаем?

— Оба.

— Есть предположение — достаточно давнее, — что в шестьдесят восьмом в районе Тугарина приземлились два десантных корабля. Не один, а два. А ушёл один. Как они умеют маскироваться, мы знаем…

— Я ничего не слышал об этом.

— Я же говорю — только предположение. Аналитики раскидали номера попавших в наши руки десантников, и получилось, что номенклатура одной группы отличается от трёх других. Не исключено поэтому, что это разные экипажи. Подробности я уже не помню… Но на всякий случай время от времени ту местность мониторили. В девяносто третьем было зафиксировано явление, которое можно было интерпретировать как старт корабля…

— И об этом ничего не слышал.

— Это комитетчики зафиксировали. И промолчали. Нам-то это стало известно буквально вчера.

— И чего ж мы так?

— Это уже не ко мне вопрос.

— Ну да…

— Сейчас Комитет постепенно выводит из Тугарина и окрестностей все вооружённые силы — включая спецназ ФСИН, у которого там километрах в сорока тренировочный центр. Воронежская РЛС через две недели становится на внеплановую профилактику. То есть, если посмотреть…

— Я понял.

— Ну так что: навестить сестрёнку не хотите ли? Тем более, племянники взрослеют, там у них какие-то сложности с местной полицией…

— Основательные сложности?

— Пока нет, но организовать можем.

— Не стоит. По крайней мере, так сразу.

— У ребят, к сожалению, всего через один контакт действительно располагается матёрый уголовник, местный авторитет. Так что сложности могут возникнуть и без нашего участия. Ну и… многое другое. Справку по городу мы подготовили, но я не уверен, что она полная. Там действительно что-то шевелится… подспудно.

— Благоволин там?

— Неизвестно.

— Как вы считаете, с чем связан его побег?

— Основных варианта два: либо он пытается сорвать план Комитета, либо он играет в нём ведущую роль.

Я засмеялся почти в голос.

— Что полностью покрывает смысловое поле…

— Не совсем, — сказал шеф. — Скорее всего, Благоволин тоже уже не человек. Но он может играть как против Комитета, так и против Пути. Скажем, на стороне Замкнутых. Или на своей собственной. Он прихватил портативный «посредник» и Квадрата девятнадцать.

— Это который из Замкнутых?

— Нет, это другой. Он давно объявил себя перебежчиком и очень долго сотрудничал с Комитетом. Как я понимаю, идея клиники на озере Комо принадлежит ему.

— Интересно…

— На него у нас целое досье, и я не уверен, что оно полное. Почитаете в дороге. Там и ваших друзей касается…

— Каких друзей?

— Лосева и Бахтину. И отчасти Сизова.

— Подсаживали?

— Да. Там… необычно. Да. В общем, нет ясной картины ни происходившего, ни происходящего, и поэтому мы на вас рассчитываем, как на Штирлица.

— Понятно, — сказал я. — Когда приступать?

— Вообще-то немедленно, но… Домой вам надо заехать?

— Надо. А то с моей экипировкой я в Тугарине буду как мыш на блюде.

— Хорошо. Тогда — завтра? Транспорт вам обеспечить — или сами?

Я задумался.

— Поеду на машине. Оружие?..

— Брать.

— Тогда нужно разрешение на перевозку. Наши сделают — или выправить настоящее?

— Настоящее, — ухмыльнулся шеф. — По дороге заедете, возьмёте, мы позвоним. Там ведь кабанья охота, если мне память не отшибло…

— Да какая там охота. Охотники мясо для шашлыка с собой берут. Вот рыбалка — это да.

— Ну, ладно. Связь держите со Станиславом Борисовичем. Спутниковую используете только в чрезвычайных обстоятельствах. Если что-то вспомните — скажете Вере Абрамовне. У неё же возьмёте всю справочную документацию. Успехов! И… осторожнее там.

— Буду. А вы тут с Яшей… понежнее. Он ведь и правда — наша последняя надежда. Может быть. И кстати. А если он упрётся и захочет со мной ехать?

— Пусть едет. Просто там… ну… Я даже не знаю, как его залегендировать. Если придумаете…

Но придумывать ничего не пришлось. Я только посмотрел на Яшу и Стаса, как понял: снюхались. Меня даже немножко пошкрябало что-то наподобие ревности. Вот, вёз через полстраны…

Впрочем, попрощались мы хорошо. Яша обещал как можно быстрее во всём разобраться и спасти планету. Я сказал, что вряд ли пробуду у родственников безвылазно больше двух недель, а дальше мы посмотрим — и, может, вернёмся туда большой весёлой компанией. Потом я выписал себе на складе портативный детектор «второго сознания», маленький двухзарядный «посредник» с приличным сроком годности и две капсулы с десантниками низких рангов. Заказал в гараже машину с водителем — доехать до платформы электрички. Отпер для Яши свой кабинет, показал, где что лежит полезного, и научил пользоваться кофеваркой. Мы пять минут поболтали ни о чём, потом я встал, обнял его и ушёл.

Я не знаю, может, он и хотел сказать что-то важное, но не решился.

Уже в электричке я посмотрел, что он сунул мне в карман. Это была капсула, завёрнутая в четвертинку бумажного листа. На бумаге была нарисована буква «У». Похожая просто на прутик.

Народу в метро было до странности мало. Потом, увидев на многих марлевые маски, я вспомнил про якобы эпидемию. Надо будет попросить Стаса запустить поиск, откуда пошли эти слухи… в нашем деле всё может оказаться взаимосцепленным. Выйдя из метро, я чуть было не пошёл прямо домой, но потом всё-таки вспомнил и свернул в полицию. Лицензионный отдел уже не работал, но меня ждали. Я забрал разрешение на провоз карабина «Вепрь-К» до населённого пункта пгт Тугарин Волгоградской области. Уже соображая, что ничего не соображаю, зашёл в магазин, купил хлеба, чая и каких-то колбасных обрезков.

В подъезде я, слава богу, никого не встретил.

Дома было затхло. Я открыл окно, налил в чайник воды и уснул прямо на табуретке. Проснулся от свистка, заварил чай, снова уснул. Потом мне показалось, что дома кто-то ходит. Я вскочил и опрокинул заварочный чайник. Сон куда-то пропал вместе с настроением. Жрать тоже уже не хотелось. Солнце, почему-то опять дымное, как летом, висело над самой крышей пятиэтажки напротив. Выше солнца исполняла сложный групповой пилотаж эскадрилья ворон. Я достал телефон и долго на него смотрел. Потом набрал Таньку. Тётя-робот ответила, что абонент временно недоступен. Я снова заварил чай, затолкал в себя колбасу и хлеб, потом забрался в душ и какое-то время полосовал себя то ледяными, то отчаянно горячими струями. Вытерся, обсох, постелил чистое бельё, упал, исчез.

Я сижу, смотрю на красивый закат над горами и потягиваю сухое винцо. Адмирал возится с мангалом. Сегодня будет какая-то особенная рыба. Я думаю, я в тысячный раз думаю, почему я не позвонил Таньке ещё и ещё. И ещё. И не оставил сообщения. Что-то меня тогда остановило и отключило — чисто физически. Что? Какое-то предчувствие? Или просто внутренний я вдруг испугался продолжения — ведь я бы сказал ей: «Поехали со мной», — и мы бы поехали вместе, и всё было бы здорово, и в нужный момент я бы не оказался один против всех, и вся эта история могла бы пойти по-другому, да что там эта история — судьба всего человечества, мать его за ногу, но я не позвонил, я испугался, наверное, как Серафима посмотрит и спросит: «В каком она классе?» — хотя какое мне дело до Серафиминых подколок, тем более что Таньке уже почти тридцать, это она выглядит так, но ведь, наверное, именно предчувствие возможной грядущей неловкости меня и остановило тогда, и заставило упасть и уснуть, и отговориться внутренне от самого себя, что де встать надо затемно, чтобы проскочить до пробок, но всё это ерунда, главное, что не позвонил — и вот вам, вся история человечества… И ещё я просто страшно по ней скучаю, и боюсь за неё, и всё у меня внутри леденеет и сжимается, но уже ничего не сделать, просто в нужный и единственный момент не набрался храбрости и не позвонил, и теперь с этим жить.

Не подумайте, я не раскорябываю себя специально, наоборот, я стараюсь спрятать все эти переживания подальше, поглубже, просто изредка нужно чуть-чуть стравливать давление. Чтобы не рвануло непредсказуемо. Может быть, я ещё пригожусь…

Дальше я буду рассказывать не только о том, что происходило со мной и вокруг меня, но и о делах, свидетелем которых я не был. И просто из экономии слов не всегда стану объяснять, как и почему я узнал о том или другом событии. Никакого коварства с моей стороны здесь нет, а уж тем более конспирации — от кого теперь конспирироваться-то? Но я прикинул — получается огромный рыхлый текст, притом однообразный: пришёл тот-то, сказал это. Потом я встретил того-то, и он рассказал другое. Я сопоставил «это» и «другое» — и понял, как оно было на самом деле… Может, такие подробности кому-то и интересны, но сам я их читать не люблю. Поэтому просто предупреждаю: обо всех описанных событиях я знаю всё досконально, а уж как я это узнал — дело ремесленное. Договорились?

Ну да, и как я ехал — это тоже не сказать чтоб сильно увлекательно было. Дорога как дорога. Сало як сало…

Часть вторая

Столичная штучка

1.

— А поворотись, сынку!

Макс, конечно, поворотился, а потом мы обнялись. Он стал здоровенный, крупнее меня, а ведь я отнюдь не малыш. И загорелый… Я ткнул его двумя пальцами в пузо — это было железо.

— Здорово, дядька! А чего не предупредил? Мы бы сейчас…

— Потому и не предупредил! А где остальные?

— Мать у соседей, сейчас вернётся. А малой где-то шлындрает.

— Ну, понятно. Пойдём, поможешь выгрузить…

Традиция привозить гостинцы родне у нас сохраняется свято, поэтому я сделал крюк — проехал через Тулу, где у меня были кой-какие зацепки. Так что в Тугарин я привёз пару спиннингов «Джи Лумис» на крупную рыбу, кучку всяких новомодных прибамбасов, на которые эти самые крупные рыбы должны нестись, сломя хвосты, от самой Астрахани — для парней, и две пары нарядных туфель на низком каблуке (ручной айсорской работы) — для сестры.

И всё это — за смешные деньги…

Когда я поволок из-под сиденья чехол с карабином, Макс покосился:

— О, ты, смотрю, надолго?

— Успею надоесть, — сказал я. — Кабаны как, в город не заходят?

— С кабанами смутно. Их прошлый год много выбили — типа, чтобы африканскую чуму не разносили. Так что не знаю. Ну, узнаем, делов-то. Шабельникова надо спросить, он всяко разно в курсах.

— Шабельников — Юлик, что ли? А он всё ещё здесь?

— Здесь, дядь Лёш. Начальник горотдела. Пока что.

— Я-то уверен был, что он давно в Волгограде. А то и вообще…

— Не свезло… А вон и мать идёт!

Серафима налетела, как маленький свирепый жаркий вихрь. Вот сколько лет прошло, а она как считала тумаки и поджопники лучшим способом воспитания младшего брата, так и продолжала считать. Хорошо, что в этом мире есть хоть что-то постоянное…

— Почему не позвонил! Почему не позвонил! Я почему, как дура, всё последней узнаю?..

Наконец я сумел подхватить её под локти и чуть приподнять. Она тут же попыталась сунуть мне коленом туда, куда не надо.

— Тихо, тихо, тихо. Симочка, уже всё. Я уже здесь. Я сбежал. Считай, что скрываюсь. Никто не должен знать…

— Да уже все знают! Вон Валька и говорит: смотри-ка, мол, твой тоже приехал! А я ни сном ни духом! Пусти!

— А ты уже перестала драться?

— Я никогда не дерусь! Если бы я дралась!..

— Дядька, да это она правда не дерётся, — прогудел Макс. — Сковороду ей дать или там чапельник — вот тогда да, а так — погладит только, приголубит…

— Вот мало я вас сковородой! — пыхнула огнём Серафима. — Стыд мой и срам, глаза бы не глядели!..

— Ставить её? — спросил я Макса.

— Ставь, — с сомнением сказал Макс. — Мам, только не!..

Впрочем, обошлось без серьёзных травм. Серафимино усердие компенсировал малый вес. Ну и отходчивость, конечно, что является нашей семейной отличительной чертой.

Понятно, что разрешиться этот конфликт иначе, нежели за обильным, хоть и накрытым наспех столом, просто не мог. Хотя да, туфельки тоже сыграли свою роль, хотя рассматривание, обнюхивание и примеривание (слово «примерка» не подходит, слишком оно простенькое и повседневное) сопровождались ворчанием, что-де совсем денег не бережёшь, зачем мне такие дорогие, куда мне их надевать-то — ну и так далее. Надо же было что-то говорить, иначе вышло бы одно сплошное «А-а-а-а!!!»

Макс попробовал спиннинг на изгиб — и, не сломав, показал из-за спины матери большой палец.

Когда расселись и хлопнули по первой — это была знаменитая серафимина настойка на сорока полевых травах, пить её полагалось по глоточку и не более трёх раз за ужин, потому что иначе действие из целительного могло превратиться в чёрт знает какое, — я изложил свою легенду. Легенда состояла в том, что, будучи выдернутым из давно подготовленной экспедиции задолго до её окончания по причине менее чем ничтожной, я закатил скандал руководству, написал два заявления: одно по собственному, второе на очередной отпуск, бросил оба на стол и укатил. Пусть решают так или этак, мне всё равно. Надоело. Проживу на пенсию. Хату в Москве сдам, сниму дачу в Крыму. Ну а пока — погощу у вас, не стесню же? А то вон, к Стёпке, что-то от него давно вестей не…

— Лёшик, — сказала Серафима, подкладывая мне горячекопчёного «душмана» с помидорчиками; «душман» — это такая местная экологическая катастрофа, гибрид карася и карпа, живёт везде и жрёт всё, прежде всего икру и мальков приличных рыб; но на вкус!.. — Со Стёпкой же беда. Совсем головой трехнулся. Забрать его хотели в больницу даже, с милицией приходили — не пустил. Ну они что — постояли да поехали. А он голый на крышу залез и ну флагом махать…

— О чёрт, — сказал я. — Белочка, что ли?

— Да он не пьёт совсем, какая там белочка. Говорю, с головой плохо. Всё взаперти сидит. То мне позвонит, то Егорычу — чтоб еды купили да принесли. Денег у него откуда-то вдруг взялось…

— Понял, Сима, всё понял. Жалко, если так. Он ведь знает, где я работаю, будет думать, что засланный… Ну да ладно, что-нибудь придумаем. А чего малой-то так долго?

— Нормально, — сказали от двери ломающимся басом. — Уж и погулять нельзя по хорошей погоде…

Женька, в отличие от Макса, ни в рост, ни в кость идти не торопился. Говорят, с поздними детьми так бывает нередко. Но, пожимкав его, я понял, что парень крепкий и жилистый. Он тоже по примеру старшего попытался сломать спиннинг, не преуспел — и, довольный, плюхнулся рядом со мной, подальше от матери. Пахло от него дешёвым табаком и местным пивом.

— Дядь Лёш, ты надолго?

— Как карты лягут. От «пока не позовут» до «пока не надоем». А что, есть планы?

— Если опять в окопах копаться — так я тебя лучше сама прибью! — сказала Сима. — Чем возиться потом с безглазым да безруким!

— Не в окопах, ма! — попытался перекрыть её Женька. — Там берег обвалился, на Сухой балке, и какой-то кабель показался. Старый. Вот его бы и посмотреть. Это Калган надыбал и на телефон сфоткал. А я боюсь, что Бобёр со своей кодлой первыми успеют…

— Ну, успеют, — сказал я. — И что?

— А вдруг там медь?

— А вдруг там пять киловольт?

— Да ну, дядьк, это явно к старому телескопу протянутый. А телескоп, сам знаешь…

Да уж. Старый радиотелескоп, когда-то красу и гордость Тугарина, давно раздирбанили до голого скелета.

— Вряд ли на телескоп, — сказал я. — Там всё оборудование в трёх корпусах было, а питание подавалось по ЛЭП. Так что кабель, скорее уж, тянется на Капъяр и вполне может быть рабочий. За порчу — до четырёх лет. С возмещением ущерба.

— Ну вот давай съездим и посмотрим.

— А давай, — сказал я. — Но только уговор: моё слово крайнее. Скажу — не трогаем, значит, не трогаем.

— По рукам, — сказал Женька.

— Вот ты как был разбойник, так и остался, — сказала мне Сима. — Учёный, в уксусе мочёный.

И положила ещё рыбы. Поняла, стало быть, мою задумку. Простую, как лапоть. Если я откажусь, то парни мотанут туда сами. Им уже не запретить… а что нельзя запретить, то нужно возглавить.

Симкин муж, Лёня, утонул самым обиднейшим образом, когда Женька пошёл в первый класс. Поехали всем цехом на пикничок — проводить лето… Лёня даже не утонул, а в воде его настиг инфаркт. Он успел вскрикнуть — и ушёл под воду. Полчаса его не могли найти… Сима растила пацанов одна — и, в общем, получилось ничего себе. Макс, хоть и окончил только десятилетку, был на все руки мастер — от электроники и компьютерного железа через подержанные автомобили и до промышленного оборудования. Мог разобрать всё, что разбирается, и снова собрать, заставив работать. У него была крошечная фирмочка на полтора человека: его самого и одноногого и одноглазого моториста Гошу. Гоша когда-то гранату нашёл, бросил в портфельчик и в школу пришёл… ну да ладно, неаппетитные подробности опустим. Женька учился лучше брата, троек не имел по сю пору, и я рассчитывал с ним пошептаться по душам на предмет дальнейшей карьеры.

Ну а пока… пока надо было «синхронизроваться», заговорить на одном языке, начать понимать друг друга быстро и правильно, если угодно, начать дышать в такт. Методика старая, коварная, действенная… Не люблю я этого, однако следовало считаться с тем, что времени может быть в обрез. Или не быть совсем.

— Кстати, у нас новенький сегодня объявился, — с набитым ртом сказал Женька. — Тоже из Москвы. Понаехали, понимаешь… Тугарин не резиновый…

— Евдокии Германовны внук, — сказала Сима. — Помнишь, бывшая директриса?

— Что — Севкин сын, что ли? — не поверил я.

— Ну да! — всплеснула руками Сима. — Вы же друзья были!..

— А сам Севка?

— Ой, не знаю, Лёшик. Завтра Германовну увижу, спрошу. Но он ведь как тогда уехал, так и не возвращался ни разу. И Маша его…

— Сим, ты только пока не говори ей, что я приехал. Я правда хочу несколько дней отдохнуть. Никого не видеть. Ладно?

— Смотрю, устал ты от людей в дремучих тайгах-то, — не одобрила моего поведения Сима.

— Это я уже в Москве успел устать… Капни ещё своей волшебной.

И, смакуя травяные ароматы, я подумал: ну да, расскажите мне про совпадения. Про случайности. А я послушаю.

Вслух же спросил:

— Когда у тебя уроки кончаются?

— В половине первого, дядь Лёш!

— Отлично. Я как раз высплюсь…

Чёрта лысого я выспался. Запахи, шорохи, вот этот ромб на потолке, нарисованный фонарём и оконным переплётом. Шесть лет назад мы гостили здесь вчетвером: я, Соня, Кот с Птицей… А на следующий год случилось страшное, и мы с Соней осиротели. И не смогли простить друг другу эту потерю, это горе, эту пустоту — теперь уже пустоту навсегда. Помыкались какое-то время, прячась друг от друга по работам, по углам, по каким-то чужим людям. Потом Соня уехала к своим в Минск и уже оттуда прислала письмо: давай разводиться, ничего хорошего не будет. И мы развелись. В том месте жизни, которую она занимала, я теперь ощущал страшноватую яму, но болело всё-таки в другом…

2.

Глеб Всеволодович Лосев, шестнадцати лет, хоть и прослыл мгновенно в школе столичным уроженцем, на самом деле вырос в закрытом городке Череповец-7, он же «сто третий», он же Северореченск, а по-простому Ерши. Чем начальству не угодило это весёлое имечко деревни и пристани на Онеге, никто не знает, но взяли и переименовали, да так, что язык сломаешь. Как большинство подобных закрытых городков, Ерши пережили девяностые крайне тяжело, потом снова задышали. Чуть не каждый месяц, если была хорошая погода, можно было любоваться пусками с недалёкого отсюда космодрома. Хотя, конечно, предперестроечные времена люди вспоминали с придыханием, а уж что рассказывали старики!..

Последние пару лет отношения Глеба с матерью становились всё тяжелее и тяжелее, сорвалась какая-то резьба, и каждое движение, каждое действие, каждое слово что Глеба, что матери вызывало стук и рывки в сложном семейном механизме. Глеб видел, что мать что-то гнетёт, но она глухо молчала, а он не умел спросить, только измышлял картины: у матери любовница, и она не может признаться; или — он ей не родной сын, это вот-вот выяснится, но она не может признаться; или — он смертельно болен, жить осталось полгода, мать это знает, но боится ему сказать… В какой-то момент — даже не после очередного скандала, а наоборот, посреди затишья — Глеб собрал кой-какие вещички, отполовинил деньги из заначки, написал короткое письмо, сел на автобус, идущий до железной дороги…

Сначала он хотел доехать до Москвы и там найти отца, адрес у него был. Однако Москва произвела на него чудовищное впечатление. В этом неопрятном вонючем людском муравейнике — жить? Пробиваться сквозь эти озверелые толпы?.. Дешёвых билетов на поезд не оказалось, зато прямо от вокзала отходил автобус до Волгограда. Всё сложилось очень удачно: ночь и полдня в пути, а пересадка в Волгограде заняла чуть больше часа. Автобус в Тугарин ходил маленький, с одной дверью и выступающим вперёд капотом. Остановок по пути было много, некоторые просто в чистом поле: около дороги стоял бетонный навес, рядом несколько толстенных пыльных тополей — и всё. Как-то внезапно налетел закат, тревожный, огненный, а следом — полная темнота. Глеба уже растрясло, но задремать на неудобном сиденье не получалось. Он всё равно как-то притупил, потому что резкое торможение выбросило его в проход, и только каким-то чудом Глеб не раскроил себе лоб. Он встал и понял, что в салоне больше никого нет. Водителя тоже не было. Потом до Глеба дошло, что автобус стоит накренившись. Он прошёл вперёд, к лобовому стеклу. В свете фар увидел, что на обочине лежит тело, а водитель стоит рядом и держит у уха телефон. Глеб понял, что влип. Здесь они проторчат до утра. Он открыл дверь и стал осторожно спускаться в темноту. Нога никак не могла коснуться земли. Кювет, яма? Он достал айфон, включил. Света дисплея хватило, чтобы увидеть — до сухих комков оставалось буквально пара сантиметров. А рядом с тем местом, куда он собирался поставить ногу, валялся какой-то непонятный девайс: то ли пульт управления, то ли навороченный фонарь. Глеб спрыгнул на землю, присел, поднял находку. Девайс был неожиданно лёгкий и непонятный на ощупь: гладкий и в то же время не скользкий, как бы чуть прилипающий к руке. От него исходило… тепло? Ладно, потом разберёмся… Глеб сунул вещицу в карман и пошёл вперёд — впрочем, стараясь держаться вплотную к тёплому автобусному боку.

Водитель увидел его и помахал рукой: не подходи. И тут же заговорил в телефон:

— Да-да, перед самым мостом… Я не знаю, что я, ветеринар? Ну, в крови, конечно! Слушай, я на рынке видел — шестьдесят штук выделанная шкура… да. Давай быстро, а то кто-нибудь подберёт… Жду, всё.

Отключился и повернулся к Глебу.

— Десять минут постоим, ладно?

— Десять, — сказал Глеб. Он вдруг почувствовал, что его начинает мелко трясти. Холодно, конечно… Он залез в нагрудный карман ветровки, нащупал помятую пачку сигарет. Достал, заглянул внутрь. Три сигареты, ни одной целой. — А что?

— Видишь, кто-то волка сбил? Сейчас брат подъедет, и мы дальше двинем. Тут осталось…

— Закурить будет? — спросил Глеб. — А то ты так тормознул, что… вот… — и вытряхнул на ладонь обломки и высыпавшийся табак.

— Ну, извини, братан. Я-то сначала подумал — человек лежит… Есть закурить, в кабине, сейчас принесу.

Пока водитель ходил за куревом, Глеб отлил в придорожный бурьян. Волк, надо же… Вдруг как-то сильно и странно прорезались запахи: полынь, пыль, бензин, кровь, мокрая шерсть. Глюки, неуверенно подумал Глеб. Устал. Двое суток в пути… Вернулся водитель. Сигареты у него оказались термоядерные: «Донской табак». Глеб неаккуратно затянулся, едва не закашлялся, вытер слёзы.

— Ты сам-то откуда? — спросил водитель.

— Из Москвы, — для простоты соврал Глеб.

— А куда? В смысле — к кому?

— К бабушке.

— Надолго?

— Не знаю. Как пойдёт.

— В Тугарине неплохо, — сказал водитель. — Люди хорошие. Чёрные тут пытались позалупаться — аккуратно им всё объяснили, без пыли, без драки…

— Едет кто-то, — сказал Глеб.

— Братец… хотя нет. Тачка не его…

Неторопливо подъехал здоровенный джип, слепя режущим глаз ксеноном. Остановился. Над кабиной вспыхнули ещё несколько фар. Стало совсем ничего не видно. Глеб услышал, как открываются двери и выходят люди. Кажется, двое. Да, два изъеденных светом силуэта приблизились… остановились. Теперь с трудом можно было разглядеть, что оба приехавших одеты в длинные тёмные плащи с капюшонами и высокие ботинки.

— Доброго здоровьица, — хрипло сказал тот, кто шёл чуть впереди. — Авария, что ли?

— И вам не хворать, — отозвался водитель. — Нет. Вон кто-то волка сбил. Жду, сейчас ребята должны подъехать.

— Из службы охраны волков? — без тени юмора спросил хриплый.

— Из клуба любителей шкур, — сказал водитель.

Второй подъехавший коротко хохотнул.

— Ясненько, — сказал хриплый. — А давно стоите?

— Минут… — водитель посмотрел на Глеба. — Ну, пять. Вряд ли больше. А что?

— Кроме волков тут никто не пробегал?

— При нас — нет.

— Ясненько… — повторил хриплый. Он обошёл Глеба, сначала заглянул в салон, потом поднялся туда. Вспыхнул фонарь.

— Ищите кого? — спросил водитель второго.

— Да… вроде того. Товарищ у нас пропал. Немножко с приветом. Даже здорово с приветом. Может, по дороге видели: здоровенный такой, седой, в майке?

— Не-а, — сказал водитель. — Седых в майке не попадалось.

— Ночи холодные, — сказал второй с непонятной интонацией.

— Осень, — сказал водитель.

— Вот именно.

Вернулся хриплый.

— Пусто, — сказал он и посмотрел на Глеба. — Один, что ли, ехал?

— Ну, — сказал Глеб.

— Баранки гну, — нехорошо ухмыльнулся хриплый. — Ладно, Зелёный, поехали. Тут его точно нет…

Он ещё раз пристально посмотрел на Глеба, как бы запоминая, и направился к джипу.

Хлопнули двери, верхние фары погасли, и здоровенный сарай с негромким шорохом проплыл мимо. И исчез.

— Ну ни хрена ж… — сказал водитель. — Давай быстро, давай…

— Что? — не понял Глеб.

— Лезь в салон! Поехали!!!

Глеб вдруг понял, что испугался. Только что не боялся, и вдруг — слабость в ногах и гадость во рту.

Он забрался на высокую ступеньку, захлопнул за собой дверь, но садиться не стал, а перегнулся в кабину.

— Чего тебе? — окрысился водитель. Он дёргал застрявший рычаг передач.

— Нет, просто…

Взвизгнув шестернями, автобус дёрнулся назад, резко остановился, потом рванул вперёд. Убитый волк мелькнул справа и исчез.

— Ты видел, да? — спросил водитель.

— Что?

— Что у них под плащами?

— Нет…

— Ну ты вообще… Автоматы у них там. И не «калаши». «Валы», наверное. Или это спецура какая, или уже настолько бандосы обнаглели… Тебе в Тугарине куда?

— Около кинотеатра «Спутник».

— Хорошо. Тогда по просёлку срежем. Держись только покрепче…

3.

Куда более важные события произошли на этом самом месте за полчаса до появления автобуса.

Алина Сергеевна Арабова и Анатолий Гаврилович Чубак, учителя Второй (и единственной) гимназии города Тугарина, возвращались из кафе «Эривань-Ахтуба» (что на трассе Волгоград-Элиста) на машине Чубака. Чубак, он же Чубака (кто бы сомневался?), как единственный непьющий среди них двоих, сидел за рулём.

Руль был правый. Возможно, это роковым образом отразилось на судьбе всего человечества.

Я не шучу.

Алина Сергеевна и Анатолий Гаврилович были связаны узами давнего и довольно унылого адюльтера; однако разорвать эту связь ни у неё, ни у него не хватало решимости. Ну, типа, разорвём, а дальше-то что? Они уже не раз делали это, а потом медленно и неизбежно, как на дне песчаной воронки, снова оказывались в постели Алины.

Маленький коллектив, маленький город. Никуда не уехать.

Так всегда кажется, когда ничего не хочешь менять. В общем-то, ведь всё всех устраивает, не так ли?

Разве что жена Чубаки могла быть против… но что-то мне подсказывает, что будь Чубака поумнее и расскажи ей всё, она поскандалила бы для проформы, а потом согласилась на статус-кво. С условием, что за пределы треугольника не просочится…

Только оно уже просочилось, и шансов у Чубаки на благоприятный исход не оставалось никаких. Но он тогда ещё об этом не знал. А потому был расслаблен, доволен собой и ситуацией, предвкушал приятную ночь…

— Что?

— Я говорю, мне надо сделать вот такие завитушки на ушах.

— У тебя красивые уши.

— И буду зваться принцессой Леей. И надо написать и продать в Голливуд сценарий, как Чубака и Лея закрутили роман, сбежали от всех…

— Никогда не понимал, чего это народ тащится от «Звёздных войн». Кино тупое, как автобус. Ни логики, ни фантазии…

— Только Головачёв. Только хардкор.

— Кто?

— Проехали. А жаль. Какие эротические сцены можно было забабахать!

— Порепетируем?

— Конечно. Разве не для этого ты меня подпаивал?

— Я? Тебя?

— Конечно. Три текилы и «Зелёный луч»…

— «Зелёный луч» ты заказала сама! Ты сказала, что он для протрезвления.

— Чего только не наболтает пьяная женщина… Ты знаешь, можно было бы начать репетировать прямо здесь, но меня смущают вот эти рычаги…

— Меня тоже. Давай лучше предвкушать.

— Давай. Итак, ты…

— Да. Я вот что подумал… Тут мне Лёшка Мордюков, одногруппник мой, написал — они в лаборатории грант получили на разработку производства наноалмазов. Предлагает мне место. И денег побольше, чем здесь, и диссер за год-полтора… да и город не в пример…

— Новосибирск?

— Новосибирск.

— Там же холодно, наверное, как… как не знаю.

— Будешь ходить в шубе.

— Ты представляешь меня в шубе? Да ещё с капюшоном? Пушистая дырочка, через которую я смотрю на мир…

Чубака усмехнулся и посмотрел на Алину. И увидел, как лицо её застывает и глаза расширяются…

За минуту до этого из-под моста выполз очень грязный человек. Следом выскочил молодой волк, пробежал немного вперёд, остановился. Крутнулся волчком. Волк — волчком. Так они и крутятся, сканируя местность… Потом вытянул шею в сторону человека и протянул:

— Ы-ых! Уы-ых!

Человек стал подниматься на ноги. Он поднимался как бы по частям: опёрся на правую руку, на левую, подтянул правую ногу, левую, распрямил руки…

— Ых! — поторопил его волк.

Человек наконец встал и сделал несколько шагов вперёд. Он был широк и грузен, почти как борец сумо, и шёл, расставляя ноги на ширину плеч. Далеко впереди показались фары приближающейся машины. Человек вышел на середину дороги и достал из-за пазухи что-то, похожее на пульт управления телевизором. Только с двумя кнопками. Фары быстро приближались.

— Ып-ып! — сказал волк. — Уфффаухще!

— Учи учёного, — сказал человек.

Это и увидел Чубака — заступившую ему дорогу фигуру, как две капли воды похожую на памятник Ленину в Дубултах (или в Майори? — забыл), куда юного Чубаку с родителями занесло в девяностом году и где они по наивности хотели отдохнуть и отрешиться от бытовых невзгод. Тот чудовищный памятник несколько раз являлся Чубаке в кошмарах — и вот пришёл наяву. У ног его, как бы преграждая дорогу, стоял оскалившийся волк. Ленин поднял правую руку…

Только после этого Чубака вдавил в пол педаль тормоза.

Он очень спокойно слушал, как визжат тормоза, и смотрел, как плавно приближаются, чуть уходя в сторону, памятник и волк. Потом волк, что-то поняв, попытался метнуться на обочину, но не успел. Наверное, весь удар бампера пришёлся на него, а в памятник старенький, похожий на «Таврию» «Ниссан-микра» врезался левой фарой.

Сработали обе подушки безопасности — но если левая, пассажирская, раскрылась вовремя, то правая — почему-то чуть позже, чем надо. Чубака сначала повис на ремне, потом получил мощный встречный удар по морде — и отключился.

Он пришёл в себя от звука аварийки и какое-то время не мог понять, где он и что с ним. Почему-то подумалось, что уснул в парилке, где наснилось всякое, и теперь с тяжёлой головой пытается подняться. Нет, ерунда. Куда-то ехал, а на дороге стоял памятник… Наконец он ощутил, что сидит в машине, и в машине этой темно. Никакая аварийка не мигала и не сигналила, а звук… наверное, шумела кровь в ушах. И тут же он почувствовал, что лицо у него мокрое. Памятник… сработала подушка…

Это был никакой не памятник. Это был просто мужик. Здоровенный мужик на дороге. И он, Анатолий Тимофеевич Чубак, его сбил.

Мгновенно стало холодно.

Чубака вспомнил всё. И дальнейшие его действия, отдадим должное, были рациональны, быстры и много… почему-то в голову приходит только неуместное слово «многостаночны». Ну пусть так и будет.

Он достал из кармана ключи от квартиры. Брелок был с фонариком. Включил, посветил налево. Алина со всё ещё остановившимися глазами рассматривала свою ладонь. На лице её под носом и на щеках была кровь. Подушка безопасности, блин. Но лучше так, чем сквозь ветровое стекло…

— Ты как? — спросил Чубака. — Нормально?

Алина медленно кивнула.

Чубака открыл дверь и выбрался наружу. Здесь было холодно. Лучик фонаря, сразу ставший слабым, всё-таки помог ему увидеть тёмное тело на обочине — и второе тело, громоздкое, преградившее собой дорогу левому переднему колесу.

Не прикасаясь пока ни к чему, Чубака открыл капот, посветил на аккумулятор. Тот выглядел целым. Он тронул одну клемму, потом другую…

Немножко коротких искр, и вспыхнула фара. Отлично.

Чубака сел в машину, завёл мотор. Аккуратно сдал на метр назад. Тут же что-то громко заскрежетало. Не глуша мотора, Чубака отжал ручник и сказал Алине:

— Пойдём.

Она кивнула, открыла дверь, но выйти не смогла — не пускал ремень. Алина потрогала его рукой и задумалась. Видно было, что она никогда не отщёлкивала и не защёлкивала ремни безопасности.

Чубака сам открыл ей замок (она с интересом смотрела) и вышел. Теперь хорошо было видно, что сбитый им мужик лежит в луже крови. И лужа эта, кажется, расширяется.

Скрежетал полуоторванный бампер. Чубака встал на него обеими ногами и оторвал совсем. Спихнул ногой в кювет. Туда же отлетело что-то ещё, пропавшее в темноте.

— Открой задние, — сказал он Алине.

— Да, — сказала она. — Здесь красивая местность.

— Двери, говорю, открой! Вот! И берись за ноги…

— Зачем?

— Ну не скорую же с ментами сюда вызывать?! Ты что, не понимаешь, что ли?

— А, — сказала Алина равнодушно. — Ты про это…

Мужик был тяжёлый. За сотню. Он еле поместился на заднем. Садясь за руль, Чубака увидел, что руки у него по локоть в крови. Вытер тряпкой для протирания стекла. Сам, наверное, с головы до ног… Посмотрел на Алину. Алина тоже — с головы до ног. Сдувшиеся подушки — с кровавыми пятнами. И что будет на заднем…

Вот Ирка выбесится, подумал он даже с каким-то злорадством. Машина-то на штрафстоянке будет… или, может, постараться отмыть до её возвращения? Ладно, что-нибудь придумаем. Кто у нам там — дети ментов? А, Радько из десятого. И, и, и… уже нет. Всё.

Он аккуратно тронулся, объехал лежащего у обочины мёртвого волка, включил аварийную сигнализацию и стал разгонять машину, прислушиваясь к звукам — не отвалилось ли что-то ещё и нет ли какого-то скрежета?

До больницы было восемнадцать километров. Всего ничего, когда на колёсах. Но почему-то очень далеко, когда везёшь мужика, только что сбитого тобою на дороге…

— Как он? — спросил Чубака Алину.

Она перегнулась назад. Потом спросила:

— Что?

Сбитый мужик прохрипел невнятное.

Алина села прямо. Потом посмотрела на Чубаку.

— Э-э… — и Чубаке показалось, что она забыла, как его зовут. — Надо вернуться.

— Что?

— Правда. Очень надо.

— С ума сошла? Он же загнётся в машине! И что тогда?

Алина несколько секунд неподвижно смотрела на него, потом вдруг протянула руку и схватилась за руль. Чубака испугался, что она сейчас попытается начать рулить. Она чокнулась. От внезапного испуга он ударил её по руке сильнее, чем хотел — и перепугался ещё больше.

— Дура! — заорал он. — Разобьёмся же!

Алина поднесла к лицу окровавленную ладонь, посмотрела, повернула тыльной стороной… Сейчас начнётся, подумал Чубака. Ну, или кончится.

— Ты, наверное, всё-таки башкой приложилась, — торопливо заговорил он. — У тебя шок, просто шок. Ты дыши, дыши поглубже. И считай: раз, два…

— Три, — сказала Алина.

Чубака непроизвольно зажмурился, будто ожидал выстрела или взрыва. Но ничего не произошло.

Через пять минут на месте дорожно-транспортного происшествия остановился автобус. Он встал как раз над кровавым пятном, поэтому подъехавшие позже вооружённые люди в широких плащах ничего не заметили.

А через пять минут после того, как умчался автобус, перед мостом остановилась бортовая «газель». Из неё вышли два парня, оба в резиновых сапогах.

— Точно, волчара, — сказал один.

— Молодой, — сказал другой. — Ну да ладно, взяли…

Они легко забросили мёртвого волка в кузов, забрались в кабину и поехали обратно.

Примерно через час джип «Ниссан-патрол» вернулся, из него вышли те же люди в длинных плащах, долго молча ходили, светя фонарями, перекинулись парой слов, снова сели в машину и уехали в сторону города.

Сильно после полуночи в ту же сторону пронеслась ещё одна машина — серебристый «Додж — гранд-караван». Больше никакого движения по дороге не было до самого утра. Два раза туда-сюда пробежали ёжики.

4.

— Аля, — глухо сказал Чубака. — Я тебя у детского садика высажу. Ты сразу домой беги, отмойся начисто и одежду всю выстирай. Холодной водой. Ну, ты лучше меня знаешь, наверное.

— Да, — сказала Алина. — Хорошо.

— Ты меня не видела, и я тебя не видел.

— Конечно.

— Я тебе из больницы позвоню.

— Обязательно.

— Ну, давай…

Он притормозил, Алина быстро выскочила из машины и устремилась в переулок между детским садиком и старым брандмауэром. Она не оглянулась. Чубака испытал лёгкую досаду, но притом и облегчение.

Может, всё? — с некоторой надеждой подумал он.

Дверь приёмного покоя больницы была открыта, но внутри Чубака не обнаружил ни души.

— Эй! — закричал он. — Есть кто живой?

Ответом было молчание.

Он твёрдым шагом пошёл по коридору, приоткрывая двери справа и слева. Пахло дезинфекцией, хлоркой, чем-то сладковатым. Наконец за дверью с надписью «Перевязочная чистая» он услышал голоса:

— …вот здесь, выше…

— …руки убрала!..

— …да я…

— …руки, говорю!..

Чубака распахнул дверь. На перевязочном столе лежала голая по пояс девушка. Одно плечо её, часть груди и подмышка были густо намазаны йодом. У стола стоял хирург Сергеев, отец семиклассника Сергеева, в халате с закатанными рукавами и в латексных перчатках. В руке он держал здоровенный шприц.

— Вон отсю!.. — закричал было он, увидел, каков Чубака с фасада, может быть, и узнал его. — Что с вами?

— Это не моя, — сказал Чубака. — В машине…

Девушка быстро вскочила со стола и надела белый халат.

— Эти на этаже, — сказала она Сергееву. — Я сбегаю.

— Быстро, — сказал Сергеев и шагнул к Чубаке: — Пошли.

Они втроём выбежали из перевязочной: девушка в халате — направо, Чубака с Сергеевым — налево. По дороге Сергеев подцепил рукой каталку. Каталка повизгивала и вихляла колесом.

— Дорожное? — спросил Сергеев.

— Да.

— Придётся ментов вызывать.

— Конечно.

Возле машины их догнали два то ли санитара, то ли медбрата. В застиранных коротких халатах, похожих скорее на поварские куртки; поверх халатов были надеты клеёнчатые фартуки.

Вчетвером они не без труда извлекли мужика из салона, уложили на каталку. Сергеев приложил пальцы к его шее, потом кивнул — не без удивления.

— Ё! — сказал один из санитаров.

— Быстро, — сказал Сергеев. — И нормальной водой, не как прошлый раз. Где вы такого нашли? — повернулся он к Чубаке.

— Возле моста через Поганку. Похоже, он из-под моста и вылез.

— И под машину?

— Ну.

— А я вас, кажется, помню, — сказал Сергеев. — Вы же из школы?

— Да. Историк.

— Понятно. Ну ладно, что сможем — сделаем.

— Валентин Викторович! — на крыльцо вылетел один из медбратьев. — Там… того…

— Умер? — спокойно спросил Сергеев.

— Нет, живой. Но четыре дырки. Огнестрел.

— О как! — Сергеев мазнул взглядом по Чубаке и бросился внутрь. А Чубака почувствовал, что ноги вдруг отказали. Он повернулся спиной к машине и сел на порожек.

Огнестрел… Ог-не-стрел…

Ничего не понимаю…

Вышла девушка, которую Сергеев измазал йодом, но потом раздумал потрошить.

— Пойдёмте, надо всё записать.

— Да, конечно, — потерянно сказал Чубака. — Но можно сначала… умыться?

— Конечно. Я провожу.

Синяя дверь без надписи. За тонкой перегородкой шумит вода и звучат неразборчивые голоса. Окошко, грубо замазанное зелёной краской. Облупившаяся эмалированная раковина, щербатый унитаз с допотопным чугунным бачком… слишком яркая лампа…

Чубака рухнул перед унитазом на колени и вывалил ему всё, что думал про сегодняшний вечер. Потом ещё и ещё, пока не пошла чистая жёлчь. Пошатываясь, он встал…

Лампочка стала ослепительной, красноватой, чёрной.

Бабушка его ждала. Мать, оказывается, звонила буквально каждый час. Обцеловав внука и отправив отмываться с дороги, бабушка стала звонить в ответ, но ничего не получалось. Глеб же, стоя под тепловатой и попахивающей тиной водичкой, с испугом думал, до чего же бабушка сдала за эти два года, что он её не видел. Тогда, в позапрошлом — её можно было бы назвать подтянутой, даже спортивной. Бабушка бегала на лыжах и ездила на велосипеде. Сейчас… сейчас она была худой и слабой. И это лицо, обтянутое сухой желтоватой кожей… впавшие глаза за толстыми очками, тёмно-коричневые черепашьи веки… Только волосы не изменились совсем — та же аккуратная стрижечка каре, тот же цвет — пепельно-серый. И потом, когда они уже сидели за столом («Ну что же ты совсем не ешь?»), и Глеб налил себе по обыкновению полчашки заварки, она посмотрела на это, хотела что-то сказать, но ничего не сказала; себе же она наливала из отдельного чайничка, «сиреневенького» цвета с сердечком на боку, и напиток тот благоухал чем угодно (ландыши? мята?), но только не чаем.

— Я матери сэмээску отправил, — сказал Глеб. — Что приехал и всё в порядке.

— Что же она трубку не берёт? — продолжала тревожиться бабушка.

— Спит, наверное, — сказал Глеб. — Иногда она поверх своих таблеток ещё и снотворным закидывается. Тогда можно бомбы взрывать — не проснётся.

— Снотворным?

— Ну да. Таблеточки такие, что под лупой рассматривать надо. Просыпала один раз… А если ты что подумала, то — нет. Вермут иногда покупает. Обычно «Чинзано». Бутылку в месяц примерно. Ну, или когда магнитные бури.

Бабушка покивала.

— Отцу звонил?

— Звонил, — с неохотой ответил Глеб.

— И что он?

— Сказал, что у него другая линия.

— И всё?

— Угу.

— Не перезванивал?

— Зачем? Отметился, что живой. Как у него с этой… новой?

— Он передо мной не отчитывается.

— Правда, что на седьмом месяце?

— Может быть. Сама не видела.

— Баб…

— Что?

— А почему это у всех педагогов такие поганые дети вырастают?

— А потому что работа такая, что на них сил не остаётся. И потом… Педагогика — это ведь набор приёмов манипуляции. И как-то к своим детям грешно его применять. Или стыдно… не знаю. Вот и вырастают… маугли. Думаешь, что одной любовью… а никак.

— Маугли, — хмыкнул Глеб. — Да уж… ну, понятно.

— А ты мне тоже тут потерянное поколение не изображай. Я на вас таких за полста лет насмотрелась до икоты. Меня этим не проймёшь. Рано тебе отца судить. Ты ведь про него, по существу, ничего не знаешь…

— Откуда мне?

— Вот и я говорю…

— Так рассказала бы.

Бабушка внезапно замолчала. Задумалась, глядя в свою чашку.

— Расскажу, — сказала она медленно. — Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что это долго… и тяжело… и надо многое объяснять. А я устала. И ты устал. И мне надо подумать. А тебе надо выспаться.

— Да высплюсь…

— Утром в школу.

— Чего?

— В школу, говорю. Я директору звонила сегодня, так что ждут тебя с распростёртыми. Уроки в девять начинаются, без четверти зайдёшь к нему, представишься. Школа неплохая… всё ещё. А дальше — разберёмся.

— Давайте, пока доктора в операционной, мы с вами побеседуем тихонечко. Всё равно же надо…

— Да, конечно… — Чубака попытался скосить глаза на милицейского сержанта, но сморщился от внезапной боли за переносицей.

— Костик, ты дикий какой-то, — сказала регистраторша. — У человека наверняка сотрясение…

— Люся, а у нас огнестрел, понимаешь? И значит, где-то шатается отморозок с пистолетом. Анатолий… — сержант посмотрел на бланк, — Гаврилович, вы же понимаете, что…

— Я понимаю. Давайте. Вы спрашивайте, я что смогу…

— Чубак Анатолий Гаврилович, тысяча девятьсот семьдесят пятый, мужской, проживает по адресу пэгэтэ Тугарин, улица Пионерская, дом четыре, квартира четыре, место работы — гимназия номер два, преподаватель физики и математики…

— Всё верно.

— Двадцать пятого сентября около двадцати трёх часов вы возвращались с автопрогулки… куда ездили?

— До трассы, немного по трассе в сторону Элисты, потом обратно.

— А выехали из дому во сколько?

— Не засекал время. Но ещё засветло.

— Часто так ездите?

— Не очень. Когда надо подумать. Отвлечься. Как-то так.

— Понятно. А что, какие-то проблемы?

— А это имеет отношение?

— Не знаю. Сами-то как считаете?

— Думаю, не имеет.

— Ладно… Значит, около двадцати трёх… Кстати, вы ехали при дальнем свете?

— Ну конечно.

— С фарами всё нормально?

— Раньше не жаловался.

— Вы их не меняли, не регулировали?

— С тех пор, как машину купил — только протирал.

— Как же вы гражданина-то не заметили?

— Почему не заметил? Заметил.

— Тормозить начали за двадцать метров. Скорость была восемьдесят с хвостиком?

— Семьдесят — семьдесят пять. Там же поворот и въезд на мост.

— Водитель вы, похоже, аккуратный, ни одного замечания за пять лет. Что же вы тут-то сплоховали?

— Не знаю. Он внезапно появился.

— Выбежал?

— Нет. Образовался.

— Что значит: образовался? Что вы такое говорите?

— То и говорю. Не было, и вдруг…

— То есть вы ни на что не отвлекались…

— Поворот же.

— Ну да, поворот.

— Там ещё волк был.

— Кто?

— Волк. Его я тоже сбил. То есть в основном его. Мужика только зацепил. А об волка бампер снёс.

— Об волка?

— Ага.

— Может, собака это была?

— Да нет, я различаю. Точно волк.

— Ладно. Итак, вы остановились, вышли из машины, осмотрели пострадавшего…

— При столкновении сработали подушки безопасности. Меня ею, кажется, контузило. Я думаю, что был без сознания какое-то время.

— Почему вы так думаете?

— Потому что подушка сдулась. Я очнулся, а она сдулась.

— Понятно. Итак, вы вышли из машины…

— Да. Я вышел, увидел, что у переднего колеса лежит человек, весь в крови, затащил его в салон и привёз сюда.

— Затащили в одиночку?

— Да.

— В нём ведь килограммов сто двадцать.

— Ну, я и сам не маленький…

— И всё равно…

— Ну а вы бы что, не смогли?

Наученный горьким опытом, Чубака просто повернул голову и посмотрел на сержанта. Начало сползать мокрое полотенце, он поймал его и придавил. Голова совершенно чужая. Полено, а не голова.

Сержант почему-то смутился. Он был того странного типа русоволосых, легко краснеющих мужиков, которые на поверку часто оказываются самыми бессовестными циниками.

— Ну, не знаю…

— Я, если честно, и сам не знаю, как его втащил, — сказал Чубака. — Как-то смог. Ну и всё.

— И не заметили дырок в боку?

— Вы же видели, какой он грязный… А, так вы же не застали его в начальном виде. Слой грязи в два пальца толщиной… я не преувеличиваю. В два пальца.

— Свежей грязи?

Чубака задумался.

— Пожалуй, что свежей.

— Тогда, наверное, в салоне…

— Не сомневаюсь.

— Подождите, я сейчас…

Чубака смежил веки. Тут же перед глазами возник медленный огненный водоворот. Будто рождалась вселенная.

Вернулся сержант.

— Пахнет тиной, — сказал он. — Мог он выбраться из речки?

— Откуда же я знаю, — сказал Чубака. — Берег там вроде бы позволяет.

— И больше вы ничего и никого не видели? Ни людей, ни машин?

— Людей не видел. Машины попадались навстречу… попутных не было.

— И стрельбы не слышали?

— Не слышал. Никаких подозрительных звуков.

— Странно всё это, — задумчиво сказал сержант.

Чубака промолчал.

— Ладно, я сейчас протокол заполню…

Раздался звук шагов. Появился Сергеев. Быстро подошёл к Чубаке:

— Анатолий Гаврилович, посмотрите сюда… — помахал у него перед глазами двуперстием, — язык покажите… Сознание теряли? Впрочем, всё равно. Люся, оформляй историю, диагноз: ЧМТ, сотрясение головного мозга, ушиб головного мозга под вопросом, ушиб мягких тканей лица, перелом носовой перегородки под вопросом. В хирургию, во вторую палату… что?

— Валентин Викторович, а как раненый? — спросил сержант.

— Феноменально, — сказал Сергеев. — Давление держит, а это сейчас главное. Железный старикан.

— Пули достали?

— Все навылет, — покачал головой Сергеев. — Похоже — подчёркиваю, похоже, — девять миллиметров. Ну и не «макаров», конечно. «Шмайссер», скорее. Стреляли в спину. Пока это всё.

— А когда?..

— Костя, — задушевно сказал Сергеев. — Сколько лет мы знакомы? Года четыре?

— Ну… где-то так.

— И я хоть раз такие прогнозы делал?

— Нет, Валентин Викторович.

— И сейчас не буду. Ну его на хер… извини, Люся.

— Ничего страшного, я эту букву знаю. Лечение сотрясному сами пропишите?

— Конечно. Где санитарьё?

— Наверху. Сейчас позову.

— Что они там делают?

— Я вам потом расскажу… — и убежала.

— Да я бы сам дошёл, — сказал Чубака.

— Поплюй, — сказал Сергеев. — Костя, заканчивай, больной уезжает.

— Сейчас, Валентин Викторович… вот. Вот тут напишите: «С моих слов записано верно…» дата, подпись. Только вы прочитайте сначала.

— Не могу, глаза режет.

— Давай я посмотрю, — сказал Сергеев. — Так… так… а почему «…неверно оценил дистанцию»? Ты чего хорошего человека под статью подводишь?

— Ну а как ещё написать?

Они заспорили, а Чубака закрыл глаза, откинул голову и почувствовал, что его качает на волнах. Всё, что происходило вокруг, происходило не с ним.

5.

Чубака проснулся от ритмичного скрипа. Сначала он подумал, что ему снится эротический сон, потом просто открыл глаза. Голова была тяжёлая, чугунная. Или бетонная.

Скрип прекратился.

— Здорово, сосед, — сказал кто-то рядом.

— Здорово… — хрипло отозвался Чубака и попробовал сесть. Со второй попытки это удалось.

На койке напротив сидел парень в очень короткой пижаме и огромных тапках. Левая его рука была до плеча обмотана толстым слоем бинтов — кое-где промокших желтовато-розовым.

— Я Слава, — сказал парень.

— А я Анатолий, — сказал Чубака.

— Сестра сказала, ты в аварию попал, — сказал Слава.

— Ага.

— И что если ты в умывальник наладишься, чтоб я тебя проводил.

— Да, наверное, надо сходить… сейчас, соображать начну…

— А меня, представляешь, волк погрыз, — продолжал парень, и Чубака понял, что он всё ещё на адреналине. — Волка кто-то сшиб машиной, ну а мы с племяшом подобрали. Привезли, значит, на двор, начали обдирать. А эта сволочь как вывернется… хорошо, я рукой успел закрыться. В горло целил, гад. И удрал… Не, ну ты представляешь?

— А племяш? — спросил Чубака.

— Племяша за сапог тяпнул, не прокусил. Не, ну ты представляешь?!

— Обнаглели, — сказал Чубака и потянулся за полотенцем. — Я вон тоже… в волка въехал. Пойдём, что ли?

— Пойдём.

И тут на тумбочке запел телефон Чубаки. Это была Алина.

— Привет, — сказала она. — Это я.

— Да, — сказал Чубака. — Я вижу. И слышу.

— Как дела?

— Голова болит. А ты?

— Нормально. Как он?

— Кто?

— Дед. Как он?

— Прооперировали. Слушай, тут какая-то чертовщина — сказали, что в него стреляли, просто в решето… То есть это не мы… не я его… Ты где вообще?

— Дома. Собираюсь на работу.

— Но ты нормально?..

— Совершенно нормально.

И тут через телефон пришёл звук, как-то не соответствующий месту действия — а именно звук быстро приближающейся и так же быстро удаляющейся машины.

— Аля! Аля! Что это было?

— Телевизор. Сейчас выключу. И да, у меня батарейка садится, позвоню после работы. И зайду.

— Слушай, не надо заходить. Седова же приезжает — часов в семь…

— Увидимся.

— Тьфу ты…

Он сунул телефон в карман пижамы. Слава баюкал руку, смотрел с сочувствием.

— Не слушается?

— И не говори… и жить с ними нельзя, и убить нельзя…

Слава вдруг захохотал.

— Ты чего?

— Да так… вспомнил… Ну, вперёд?

И они пошли в умывальник.

С Женькой мы договорились, что я буду ждать его после школы возле универмага, а потом мы подхватим Макса, если он будет свободен, а если нет — просто возьмём в его мастерской нужный инструмент. А пока что я решил навестить Стёпку. Посетить, так сказать, в юдоли скорби.

Не подумайте, что я ёрничаю. Просто… Когда к таким вещам относишься с полной серьёзностю, то очень скоро сам сходишь на нет. Я ведь примерно догадывался, что с моим давним и лучшим другом произошло. Приходилось видеть.

Странно ещё, что он дома…

Я, кажется, говорил — в детстве мы жили почти рядом, через дорогу друг от друга. Однако Сима, когда вышла замуж, поменяла нашу старую квартиру на большую, на окраине, в одном из «академических» домов. Их построили в середине шестидесятых, одновременно с радиотелескопом; снаружи они походили на обычные блочные хрущёвские пятиэтажки, но планировка квартир была другая, заметно просторнее и удобнее, то есть и комнаты побольше, и коридор, и, главное, кухня… Да, и два длинных балкона в каждой квартире. И ещё лифты. В общем, предполагалось, что учёные будут тут благоденствовать в полном комфорте и уюте. Увы, музыка играла недолго…

Не знаю, из каких рациональных соображений, но радиотелескоп после тех событий больше не запускали. Он стоял на непрерывной профилактике, а после девяносто первого его вообще постепенно растащили на металлолом. Естественно, учёных такое состояние дел не привлекало, и дома быстро заселили чуждые науке люди. Но название осталось.

Я это к тому, что до Стёпки теперь было полчаса ходу. Мне не очень хотелось идти пешком, демонстрируя себя всему городу: легендой следовало дорожить. В общем, я поехал.

Город, как и полагалось, был буквально забит машинами. До пробок дело ещё не дошло, но такими темпами скоро дойдёт. В отличие от московских улиц, здесь преобладала продукция тольяттинская. Это было единственное существенное отличие.

И, пожалуй, воняло посильнее. Бензин тут явно бодяжили.

Я загнал машину во двор нашего бывшего дома, бросил взгляд на знакомые окна (задёрнутые плотными занавесками), зашёл в крошечный магазинчик (там раньше была пионерская комната), купил сигареты и пару зажигалок, посмотрел на коньяк. Взять фляжечку? Нет, потом, а то ещё остановят согласно закону сохранения подлости…

Я бессовестно тянул время. Да, мне не хотелось идти. Но надо.

Надо, Лёша, надо. Или кто там значился? Федя? Кажется, Федя…

Калитка во двор стояла чуть приоткрытой. Кнопки звонка на своём месте не было — остался только след. Собак Стёпка не любил, сроду у них жили только коты — но как знать, а вдруг поменял привязанности? В общем, я сначала постучал в калитку, потом осторожно заглянул во двор.

Пусто.

То есть абсолютно пусто.

Свой двор на то и свой двор, чтобы там что-то стояло, лежало или валялось. Хотя бы та метла, которой подметали. Но ни в переднем дворике, где когда-то царила раскидистая слива, ни в просторном заднем — где мы мастерили лодку, где стояла летняя кухня и большой обеденный стол, — нигде не было ничего. На месте кухни громоздился покрашенный красным суриком железный гараж — и всё. Ровная земляная площадка.

Дом производил ещё более жуткое впечатление. Боковые окна были закрыты ставнями, а те, что смотрели на меня, что-то загораживало изнутри. Чердачные отверстия заколочены железом, а на трубу надет сварной железный короб. Ну и, понятно, стальная дверь…

Я поднялся на крыльцо. Звонка не было и тут. Тогда я постучал и стал ждать.

Глеб проснулся совсем рано, ещё до рассвета, и какое-то время просто лежал, разглядывая потолок. Когда-то потолок был тёмно-синий, и на нём нанесена была карта звёздного неба. С годами синий цвет стал скорее серым, пошёл трещинками, кое-где и пооблупился; звёзды выцвели или отклеились. Но бабушка упорно не закрашивала его и не закрывала модной плёнкой… Возможно, под воздействием этого неба и сны были какие-то полукосмические: Глеб парил высоко над Землёй, видел облака и горы, знал, что не упадёт… и при этом чего-то боялся; страх был не острый, а постоянный, привычный, застойный, как табачный перегар в бабушкиной комнате. Бабушка, кажется, и не ложилась совсем — ходила, поскрипывала половицами, брякала посудой на кухне. Иногда невнятно что-то говорила, и Глеб догадался, что она разговаривает сама с собой. Наконец ему надоело лежать.

Бабушка сидела на кухне, глядя в окно. Горка окурков свешивалась из пепельницы.

— Привет, ба, — сказал Глеб. — Есть что поесть?

— В холодильнике, — отозвалась бабушка, не оборачиваясь.

— Что-то ты много куришь, — сказал Глеб неуверенно.

— Кому много, а кому в самый раз, — сказала бабушка. — И прихвати из морозильника хлеб.

— Из морозильника? — переспросил Глеб.

— Да.

— Ты хлеб держишь в морозильнике?

— А что там ещё держать?

— И действительно…

Глеб принёс кастрюльку со вчерашним селёдочно-картофельным салатом, маслёнку и замороженные ломти ржаного хлеба. Бабушка сунула пакетик с хлебом в микроволновку, включила её — и не успел Глеб положить себе (бабушка жестом отказалась) салат на тарелку, как микроволновка звякнула, и воздух наполнился ароматом свежайшего ржаного…

— Офигеть, — сказал Глеб, втягивая носом воздух. — Век живи, век учись, дураком помрёшь.

— Наворачивай, — сказала бабушка. — Кстати, салат можешь класть на хлеб, очень вкусно.

— Не надумала? — спросил Глеб с набитым ртом.

— Что именно? — бабушка поставила чайник на плиту, включила газ.

— Рассказать мне об отце. О родителях. Я же понимаю, что это ж-ж-ж неспроста…

— Надумала. До вечера потерпишь? Надо будет заодно фотографии поискать.

— А я что, не всё видел?

Бабушка усмехнулась:

— Боюсь, я и сама-то не всё видела…

— А где они?

— Думаю, на чердаке. Вернёшься, полезем вдвоём. А может, в гараже. Но всё-таки, наверное, на чердаке.

— Слушай! А «москвич» живой?

— Да что с ним сделается? Неистребимая вещь, теперь таких не делают. Лучшая малолитражка Европы…

— Что?! Вот это ведро с гайками?!.

— Потом уже всё испохабили. А когда их только начали выпускать и когда мы с дедом его купили — ровно в тот год и дали этой машинке золотую медаль. Забыла уже — то ли на Всемирной выставке, то ли на каком автосалоне… надо будет посмотреть. Склероз мы не поощряем в себе…

— Ничего себе… Сейчас такое рассказать — обглумят, и всё.

— Вам бы только глумиться… Ладно, поел — беги. Да, и список учебников у директора возьми, я потом с библиотекой созвонюсь… Дорогу сам найдёшь — или проводить?

— Бабушка…

В школе этой Глеб несколько раз бывал и даже застал последний год бабушкиного директорства. Пройти по, свернуть направо на Центральную — и десять минут неторопливой прогулки под тополями и каштанами. Потом, поравнявшись с универмагом, надо свернуть в крошечный скверик с клумбой посередине, окаймлённый кустами бузины — и вот сразу за ним будет школа. Её построили давно, после войны: над высоким (кажется, такие называются французскими) центральным окном второго этажа проступают цифры 1–9 — 4–7. Когда директором была бабушка, школу красили в бледно-красный цвет, а потом — в бледно-зелёный…

А вот и новенькое. В скверике поставили фонтан. Неказистый, квадратный, с какой-то абстрактной фигурой посередине — а всё-таки приятно. Струйки брызгают, струйки бегут… Уже миновав фонтан, Глеб вдруг обернулся: возникло острое чувство, что этот фонтан он уже где-то видел, и при обстоятельствах не самых приятных. Где-то. Не здесь. И небо тогда было чёрным… Поёжившись, он поднялся на невысокое просторное крыльцо и потянул на себя дверь.

Ещё одно изменение по сравнению с бабушкиным временем: узкий загончик с турникетом в конце. Рядом сидит охранник в чёрной форме.

— Здравствуйте, — сказал Глеб. — Мне к Александру Павловичу.

Охранник молча нажал кнопку. Турникет пропустил Глеба.

— На второй этаж, прямо, — сказал охранник вдогонку. Голос у него был сиплый.

— Я знаю, — сказал Глеб.

Школьники ещё только подтягивались, в коридоре было пусто. Половицы рассохлись до такой степени, что даже не скрипели, а сухо постукивали. Зато лестницу, похоже, отремонтировали за бешеные деньги: ступени были мраморные, перила — художественного литья. Но поручни перил уже успели изрезать.

Дверь в кабинет директора сияла алым дерматином. «Алая дверь», подумал Глеб, хорошее название для фильма ужасов. Все, кто заходит туда, возвращаются совсем другими…

— Здравствуйте, — сказал Глеб, заглянув в дверь. — Я от Евдокии Германовны…

— Заходи, — сказал директор, не отрываясь от экрана монитора — старенького, электронно-лучевого. — Две минуты посиди…

Глеб сел на стул с подлокотниками, поёрзал, устраиваясь. Мельком осмотрел кабинет. Стеллажей и шкафов с книгами не стало, зато одну стену теперь занимало нечто со сплошными дверцами и выдвижными ящиками. Кажется, это называлось «бюро», хотя Глеб не был в этом полностью уверен. Позади директора стоял большой аквариум с толстыми отвратительно-розовыми рыбками; сбоку от стола, ближе к окну, медленно вращался псевдо-старинный глобус; если верить этому глобусу, Земля имела не только арктический континент, но и плоское кольцо вокруг себя…

— Итак, если я всё правильно понимаю, Глеб Всеволодович?

— Так точно, — сказал Глеб. — Лосев моё фамилиё…

— Надолго к нам?

— Ещё не знаю. От многого зависит.

— Ну, ладно. Взять переводное из прежней школы не догадался?

Глеб покачал головой.

— Отправим запрос, а пока оформим временно. Места есть, так что… Учился-то как?

— Да нормально. Не напрягаясь…

— Вот все вы так — «не напрягаясь»… Потом будете жилы рвать, а поезд-то — ту-ту, Чаттануга…

— Я понимаю, — сказал Глеб. — Буду стараться.

— Ты уж постарайся, да. Ну, пойдём, с классным руководителем познакомимся.

Они пересекли вестибюль с тем самым французским окном, над которым снаружи были выложены цифры, и вошли в учительскую. Эта дверь была просто аккуратно окрашена масляной краской. У дверной ручки кто-то нарисовал чёрным маркером маленького котёнка с огромными глазами.

— Вот, кстати, и Алина Сергеевна, — сказал директор и закашлялся.

Молодая учительница, стоявшая к ним спиной и поправлявшая перед зеркалом макияж, обернулась. Губы её были грубовато накрашены слишком тёмной помадой, глаза же не подведены вовсе.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе… — согласился директор. — Что-то случилось?

— Вроде бы нет, — сказала учительница. — С чего вы взяли?

— У вас кофточка на левую сторону надета.

— Ничего себе, — засмеялась она. — Спасибо, что сказали. Это ведь примета такая?

— Точно, — сказал Глеб. — Побьют.

— Вот, ваш новый ученик, — сказал директор. — Глеб Всеволодович Лосев, прибыл к нам из города Северореченска. Внук моей предшественницы, Евдокии Германовны.

— О, — удивилась учительница и посмотрела на Глеба так, будто узнала его. — Это интересно…

— И ещё одно, — сказал директор. — Звонили из больницы, Анатолий Гаврилович попал в аварию, пролежит несколько дней. Ну и потом вряд ли сразу на работу выйдет. Тамара Викторовна исправит сетку, а пока вы не возьмёте сегодня два его часа — в восьмом и десятом?

— Возьму, — сказала учительница. — Не напомните, какие они по счёту?

— Третий в восьмом и четвёртый в десятом.

— Отлично. История в восьмом, обществознание в десятом.

— Да, потом обговорите это с Тамарой Викторовной.

— Разумеется.

— И не забудьте переодеть кофточку.

— Ни за что.

6.

Стёпка долго не открывал. Я слышал, как он подошёл к двери, потоптался, ушёл. Потом подошёл снова. Долго молчал.

Я постучал ещё раз — кончиками пальцев. Потом сказал:

— Стёпка, открывай. Это я, Лёха.

Долгое молчание.

— Чем докажешь?

— Что именно? Что это моё тело или что во мне никто не сидит?

Ещё более долгое.

— Если я заподозрю что-нибудь, то выстрелю в голову, — сказал Стёпка.

— Годится, — сказал я. — И можно сделать даже лучше. У меня с собой пустой «посредник». Я тебе его дам, и ты проверишь, есть во мне кто-то или нет.

— Откуда я знаю, что он работает?

— Да, тоже верно… Ну, тогда — в голову.

— Зачем ты приехал?

— Тут что-то заваривается. Так что нам есть смысл потолковать.

— А ты…

— Нам надо поговорить, Стёпка. Это очень важно.

— Ладно. Только слушай внимательно. Дверь откроется, ты войдёшь. Меня за дверью не будет. Войдёшь в комнату, сядешь на диван. Там лежит бумажный пакет. Наденешь на голову. Руки будешь держать перед собой. Согласен?

— Конечно.

— Услышишь щелчок, тогда входи.

Щёлкнуло через полминуты. Я потянул дверь на себя — она пошла туго. За дверью был квадратный тамбур, весь обитый оцинкованным железом. Под потолком горела лампочка в сетчатом колпаке, на полу у стены стояли две большие алюминиевые фляги — когда-то в таких возили молоко. Из тамбура внутрь дома вела железная дверца совсем маленькая: нужно было сгибаться и высоко подымать ноги, чтобы войти. Открылась она только после того, как защёлкнулась входная.

Я пролез через неё и оказался в пустой прихожей. На вешалке висел только дождевик. Комната, сумеречно освещённая, открывалась слева; направо уходил коридорчик, насколько я помню, к кухне и второй комнате, родительской. Там было совершенно темно.

Как было велено, я прошёл в комнату. Окна изнутри прикрывали короба из той же оцинковки, сильно наклонённые внутрь: свет падал на железный лист, отражался в потолок и уже от потолка растекался по помещению. Посередине комнаты стоял круглый стол с одним стулом, направо — старый зелёный диван с вертикальной спинкой; я его помнил ещё с тех давних времён… На столе ничего не стояло, на полу — не лежало. Только на валике дивана чернел пакет, который мне надлежало надеть на голову.

Встреча друзей детства…

Я сел, надел пакет, вытянул руки вперёд. Стал ждать.

Шагов я не услышал, только дыхание. Прикосновение. Потом на моих запястьях затянулись удавки, петля легла на шею. Наконец и бумажный пакет пополз наверх… почему-то очень медленно. Остановился. Слетел.

— Лёха…

Стёпка стоял передо мной как-то причудливо склонившись-изогнувшись, упираясь руками в колени и вытянув шею. На нём были истёртые камуфляжные штаны и растянутая серая футболка с каким-то неразличимым уже круглым логотипом чуть выше сердца — где положено носить Золотую Звезду…

— Здорово, — сказал я. — Ну, как делишки?

— Лёха… — и вдруг из его глаз не то что потекли, а именно брызнули слёзы. — Лёха, брат, что с нами сделали, гады…

Стёпка выглядел скверно: худой, измождённый, небритый. Но выглядел он скверно для сорокалетнего мужика…

— Извини, что с пустыми руками, — сказал я, повернув их ладонями вверх. Стёпка зафиксировал меня по-сычуаньски: с помощью тонких шнуров, продёрнутых сквозь бамбуковую палку; какой бы силы и ловкости человек ни был, он удушит себя прежде, чем порвёт шнур или доберётся до узла. — Но мне сказали, что ты не пьёшь, да и мне после обеда за руль.

— Кто сказал?

— Серафима. Больше пока никого не видел.

— А что она ещё сказала?

— Сказала, что ты придуриваешься малость.

— А, когда с флагом-то… Это ерунда. Это, Лёх, ерунда. А вот… эх. Мы с тобой не виделись?..

— С восемнадцати лет. То есть — сорок.

— Чушь собачья, — отмахнулся Стёпка. — А почему я тебя тогда сразу узнал?

— Ты меня видел, когда я прошлые разы приезжал. Смотрел в бинокль, не подошёл.

— Что за?.. — он надолго замолчал. — Не помню. Поверишь — не помню.

— Почему же не поверю? Ты такой не один. Имя нам батальон, потому что нас много…

— Нас?

— Нас.

— Так ты?..

— Институт имени Академика Плотника, — сказал я. — Занимаемся известной тебе проблемой. В общем, ГРУ. Армия.

— И ты вот так… столько лет?..

— Да, старик.

— Но в тебя не подсаживали?

— Ну, почему же. Подсаживали. Только давно. А в тебя, смотрю…

Он не ответил. Протянул руку назад, поймал стул за спинку, поставил напротив меня. Сел на него верхом.

— Ты зачем пришёл?

— Я же говорю: что-то затевается. Ты Благоволина давно видел?

— Дней десять. А что?

— Да мне бы тоже надо с ним повидаться. Может, что подскажет.

— Подскажет… как же. Он ведь…

— Что?

— Ничего. Забудь про Благово. Он уже не наш.

— В смысле?

— В смысле, не землянин. Лёха… мы ведь тогда… мы думали, что отбились… — он стал тереть глаза костяшками пальцев. — А на самом деле…

— Я знаю, — сказал я. — И моё начальство знает. Но мы думаем, что ещё не всё потеряно.

— Ерунда, — сказал Стёпка. — Потеряно всё. Я даже не могу понять, почему они ещё не пришли и не сожрали всех. Наверное, не могут договориться, кто будет жрать первый.

— Не совсем, — сказал я. — Они всё ещё опасаются нас. Боятся хватануть кусок не по глотке.

— Ерунда, — повторил Стёпка с ещё большим отчаянием.

— Ты же знаешь, что с памятью о прошлом у балогов туговато.

— Ну… у нас тоже.

— У нас тоже, да. Но у нас это не предмет доблести, а у них — предмет. Не разгильдяйство и наплевательство, как у нас, а вполне себе и древний обычай, и государственная политика… Но кто-то у них в верхах всё-таки негласно занимается историей Пути. И, похоже, они вдруг выяснили, что Земля — это не просто очередная остановка, этакий безымянный полустаночек… В общем, мы почти уверены, что именно Земля — родная планета Пути.

Степан уставился на меня с ужасом. А я почти не блефовал. Это, конечно, была гипотеза, причём довольно давняя, но пока что все вновь добытые факты в эту гипотезу укладывались.

— Разумеется, исходник Пути — не человечество, не хомо сапиенс. Мы прикинули на пальцах, и получается, что возраст Пути — не меньше двадцати миллионов лет. Скорее — тридцать-сорок. Понятно, что следов от той цивилизации почти не осталось. И очень похоже, что цивилизация была подводной. Осьминоги, морские пауки — ну, представляешь себе. Поэтому мы не совсем понимаем, что нужно искать…

— И… что из этого?

— Из этого чисто логически вытекает, что мы, человечество, созданы балогами. Произведены из обезьян. Сравнительно недавно. С пока неизвестной нам целью. И именно по этой причине они с нами так долго возятся.

— Ну, допустим… — Стёпка поморщился. Мне показалось, что ему трудно сосредотачиваться. — Допустим. И что нам делать, пусть всё даже так, как ты говоришь?

— Может, ты меня всё-таки развяжешь?

— Пока нет. Так что нам делать? Вот ты мне всё это рассказал, а ясности как не было… Понимаешь, Лёха, они ведь из нас всю дорогу клоунов делали, разводили, как последних лохов — а ты говоришь, не всё потеряно. Они ведь нас — даже не прикасаясь… они из нас всё людское выбили, или высосали, или что там ещё… Один этот лагерь детский чего стоил…

— Какой ещё лагерь?

— Где ребятишек-инвалидов на допросчиков учили… как же город-то назывался?.. в общем, где-то за Вологдой… Череповец-сколько-то-там…

— Что значит — учили на допросчиков?

— Ну, учили на какое-то время задерживать в себе десантников и сцеживать информацию. Как Юрка, помнишь? Он и учил… на себе показывал… а потом от рака мозга умер. И многие поумирали…

— Да, десантура умеет много гитик. Мы тоже не сразу это сообразили.

— Тоже на детях тренировались?

— Да нет, на себе. Слушай, что-то не верю я в твой лагерь…

— Я там сам был! И чуть там не остался! Просто я паническую реакцию выдал…

— Когда это было?

— В десятом классе. Ты что, не помнишь?

— В десятом мы с тобой вместе были в «Десятке». В октябре вернулись, доучились… и всё.

— Значит, не помнишь… Ни как в вагон грузили, ни как Валерку от матери собаками отдирали…

— В какой вагон?

— В такой… типа почтового. Почти без окон…

— Где — грузили? И кого?

Стёпка вдруг побледнел. Он и до этого был не слишком загорелый, даром что лето тут ещё и не кончилось по-настоящему, — а теперь стал просто серовато-синий. Лишь кончик носа заалел.

— Грузили, — повторил он. — Я же помню. Колючая проволока вокруг, охрана с собаками… дождь шёл, прожектора…

— Где? На какой станции? Где в Тугарине станция?

— Была же станция, — сказал он с отчаяньем. — Ну я же помню!!!

Класс был небольшой — семнадцать человек, Глеб восемнадцатый. Семеро парней, десять девчонок разной степени интересности. Сидят в основном по двое, две девчонки и парень — по одному, и ещё два стола свободные.

— Садитесь, — сказала Алина Сергеевна. — У нас новый ученик, Лосев Глеб Всеволодович…

— Переехал откуда-то? — спросил парень с задней парты.

Глеб молча кивнул. Пошёл к свободному столу.

— Сюда нельзя, — тихо, не поворачивая головы, сказала рыжеватая девчонка в тёмно-малиновой кофточке.

— А туда? — Глеб кивнул на второй свободный стол.

— Туда можно.

Глеб сел. На столе чёрным маркером был нарисован чёрный котёнок. Почти такой же, что и на двери учительской.

— Должна вас огорчить, — продолжала Алина Сергеевна, — но физики у вас сегодня не будет. Вместо физики проведём дополнительное занятие по обществознанию…

— А что с Анатолием Гавриловичем? — спросила рыжеватая.

— Лежит в больнице. Попал в аварию. Так, не будем…

— А можно его навестить?

— Алябьева, ну откуда я знаю? Скорее всего, да. Впрочем, его там вряд ли долго продержат… Всё, посторонние разговоры прекращаем, приступаем к уроку. Напоминаю, что тема урока — монгольское нашествие на Русь и существование Руси в составе Золотой Орды. И я просила Игнатьева подготовить краткий обзор различных точек зрения на этот сложный и противоречивый исторический период…

Алябьева, отметил про себя Глеб.

— Ты понимаешь, — говорил Стёпка, высасывая очередную сигарету, — что для них мы как на ладони? Может, уже всё начальство во всех нужных странах — из них и состоит? Я иногда телевизор смотрю… и трясти начинает. Как они ходят, как смотрят… как говорят… Не люди, понимаешь? Не люди…

— Ну ты хоть будь человеком, — попросил я уже в который раз. — Развяжи. Нос почесать не могу…

— Давно не люди…

Стёпка, не переставая говорить, протянул руку и искривлёнными пальцами — только сейчас я разглядел, что три пальца у него покалечены, раздавлены, — ловко развязал узлы, и удавка повисла. Я освободил запястья, потом стянул всю конструкцию с шеи. Положил рядом с собой. С наслаждением почесал нос.

— Всё может быть, — сказал я. — И даже наверняка всё именно так и есть. Но мы-то с тобой… вот окоп, вот сектор обстрела, патроны завезли, каши насыпали полманерки… что ещё нужно солдату? Задачу боевую никто не отменял…

— А я уже не понимаю, за что биться, — сказал Стёпка. — Даже если то, что ты рассказал, правда… не в смысле, что ты соврал, а что не ошибаешься… что из этого? Смысл сопротивления в чём?

— Смысл сопротивления всегда только в сопротивлении, — сказал я и вдруг понял, что изрёк эту вселенскую мудрость исключительно по инерции, потому что в голову пришла какая-то важная мысль и сейчас надо постараться ухватить её за шкирятник… — Стоп-стоп-стоп, — я поднял руки, как бы защищаясь от Стёпки, который даже приподнялся возмущённо, чтобы меня морально укокошить, морально зарыть и морально надругаться над свежей могилкой. — Что-то я сообразил… Вот смотри: из того, что ты рассказал, получается, что десантура, попадая в нас, вроде бы да, осваивает весь корпус знаний и навыков, которым мы владеем… только она не различает правду и вымысел! Вот мы что-то помним — она считывает картинку и всё воспринимает как истину, а это были твои кошмары, и только. Просто более сильные эмоции, и поэтому картинка оказалась живее. И десантура её, эту картинку, ставит как бы на первый план — и для нас это становится новой памятью, новой истиной даже… Но важно не это, а то, что десантура не видит разницы между личным опытом и вымыслом… ну, таким вымыслом, в который ты сам веришь или к которому как-то особо эмоционально относишься…

— И что? Чем это нам может помочь?

— Надо думать… и надо всё это, конечно, проверять… Но согласись — это всё-таки уязвимое место…

— Уязвимое, да. Ахиллесова пята. Благородный дон поражён в пятку. Не смеши меня. Я долго думал… вот скажи: как ты представляешь себе победу над Путём?

— Никак, — сказал я сразу. — Я тоже долго думал. Мы не можем победить Путь. Мы даже не можем оборониться от них… ну, если, например, не постановим всем миром, что люди старше семнадцати-восемнадцати лет должны подвергаться эвтаназии. Добровольно-принудительной. Как-то так. А победить — нет.

— А вот Благоволин считает, что можем, — медленно сказал Стёпка, и я вдруг почувствовал бегущие по спине мурашки. — Только он не объяснил, как, — добавил Стёпка.

— И он, как ты сказал, уже не человек… — продолжил я.

— Он не человек — но и не балог. Посредник… — и Стёпка нервно захихикал. — Человек-посредник. Я не знаю, что он придумал. Он не сказал. Он просто…

— Что?

— Мне кажется, он уже начал это делать. В смысле, побеждать. Запустил процесс. А может, он окончательно рехнулся… не знаю. Он как-то всё иначе видит… как бы сверху и под углом. Я его несколько минут понимал, а потом…

— А как мне его найти? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Стёпка задумчиво. — Ну, он не в городе живёт… землёй от него пахнет. И ноги в земле. Нет, не знаю. Я бы и сам хотел…

— «Посредник» у него есть?

— Есть. Он и приходил-то для чего? Надо было ему с Углом три поговорить.

— И ты?..

— Ну. С условием, что Угол мне мозги на место поставит.

— Понятно…

Ни черта мне было не понятно, на самом-то деле. Это походило на то, как раздвигать ряску на цветущем пруду, чтобы увидеть, что там, на дне. За пару секунд, пока сфокусируется глаз и пока не затянется маленькая полынья… Ну да, что-то можно успеть заметить. Заметить, но не увидеть. Не рассмотреть…

— А знаешь, о чём я ещё всё время думаю? — спросил Стёпка. — О том, что никаких слухов про Тугарин не просочилось. Или не сохранилось. А ведь даже для тех, кто ни черта не понял, это было немаленькое событие: глухая блокада на две недели, карантин непонятный, потом ещё с полгода военные патрули на улицах и въезд-выезд по пропускам. И никто нигде об этом не вспоминает — ни в уфоложских изданиях, ни в краеведческих, ни в политических. Ни у нас, ни за границей — а там-то всё знали, наши же с ними сотрудничали. И этого не объяснить просто фильтрацией информации. Про тот же Новочеркасский расстрел очень многие шептались, хотя вот уж где была фильтрация. И во всяческих самиздатских и тамиздатских книжках писали. А про Тугарин — ни-ни…

Я не стал говорить, что этот вопрос нас тоже заинтересовал, и давно, и что мы более или менее в нём разобрались. Получили, так сказать, ответ. И этот ответ нас не обнадёжил… Вместо этого я спросил:

— И что ты надумал?

— Что простых фильтров недостаточно. Что надо сделать так, чтобы информация о балогах и обо всём, с ними связанном, казалась нам неинтересной, пресной, тут же забывалась бы. Чтобы мы её как бы не замечали, пропускали мимо ушей… что-то вроде эффекта слепого пятна — ну, знаешь, с глазами…

— И как они это, по-твоему, делают?

— Ну ты же сам сказал, что мы, люди — скорее всего, их создания. Значит, они предусмотрели где-то здесь, — он постучал себя по темени, — какую-то приблуду, чтобы мы не обращали внимание на их присутствие… Ты про вампиров много читал?

— По-моему, вообще ничего. Стокера когда-то давно — и всё. Не понравилось

— А зря. Страх перед вампирами архетипичен, он у нас явно ещё от обезьян… а значит, и детали некоторые в описаниях могут быть… ну, как бы это сказать… метафорой действительности. Не те детали, которые из писаной литературы, а которые из народных источников. Так вот там главная черта вампира — умение быть незаметным, заставлять не смотреть на себя, а если увидишь — тут же забывать об этом…

Всё было так, кроме «приблуды». Нечего было искать в мозгу и нечего отключать. Ну, разве что — весь мозг. Но это не решало проблемы…

На большой перемене Глеб пошёл в столовую — не потому, что хотел есть, а просто чтобы осмотреться. Пока он не мог сказать, нравится ему здесь или не очень. Урок истории с Алиной был даже интересным, а вот литература и алгебра — полный отстой…

Столовая была маленькая, и пахло в ней не очень хорошо: хлоркой и пережаренной рыбой. Давали на выбор сосиски с макаронами и рыбу с пюре. Взять сосиску с пюре почему-то не получилось — загадка, однако. Делать нечего, Глеб взял рыбу, компот из слив — и пошёл к столику, где сидели два среднеклассника. Он ещё не сел, когда к нему подошёл Денис, он же Суслик — как Глеб уже успел понять, «шестёрка» у двух лбов, Вована и Кирилла, причём по-настоящему опасным был Кирилл, одетый дорого и стильно, с золотой цепочкой на шее — но при этом нервный и агрессивный. Вовану самоутверждаться не нужно было. Глеб не без оснований полагал, что при стычке один на один устоит против любого, а против троих не устоит никто, если не псих — но при необходимости можно сыграть и психа, только не хочется.

— Ну чё, как оно? — спросил Денис.

— Терпимо, — сказал Глеб и поставил поднос на стол. Оглянулся. Вован сидел спиной к нему, Кирилл — боком и делал вид, что не смотрит сюда.

— Стольника до выходных не найдётся?

— Не-а, — сказал Глеб и сел.

— А если посмотреть? — Денис наклонился и уставился, как он думал, угрожающе.

Глеб с интересом и насмешкой посмотрел на него. Кажется, Денис понял, что означает этот взгляд.

— Ну, как хочешь… — с неопределённой интонацией протянул он. — Тебе тут жить.

Глеб кивнул и принялся за рыбу. На вид она была хуже, чем на вкус. А вот пюре как-то умудрились испортить. Как можно испортить пюре из свежей картошки?..

Занятый этой мыслью, он не заметил, как среднеклассники смылись, унеся посуду, а на освободившееся место села Стася Алябьева — та самая, рыжеватая. В руках у неё был стакан с компотом. Наполовину пустой.

— Зря ты тут ешь, — сказала она. — Могут быть последствия.

— Уже понял, — сказал Глеб. — Но не останавливаться же на полпути?

— Упорный, да?

— Упоротый, скорее. Как тот лис.

— К нам тут поэт волгоградский приезжал, выступал. Старый дядька, но на гитаре — ого! Так он сказал: мы, говорит, ждали первого непоротого поколения, а дождались первого упоротого. Ошиблись, мол.

— В паре букв.

— Ага.

— А это твоя компания? — Глеб кивнул на столик, где сидели Вован, Кирилл, девушка Аня — и сбоку прилепился Суслик.

— Только Анька. Остальные — так… или беспонтовые, или одни понты. А Анька классная. Мы с ней в одной команде.

— В какой?

— Юношеская по биатлону. «Буревестник». Второе место по области, кандидаты в сборную.

— Ничего себе!

— А ты?

— А, фигня всякая. Историческое фехтование.

— И на чём же? На мечах?

— На мечах не фехтуют, мечами бьются… Эспада и сабля, в основном. Ещё филиппинское — на тростях. Ну это, считай, на дубинках. Правда, в сборную не выбрался. Но вот мой тренер в прошлом году… да ты, наверное, видела — наша сборная американскую положила со счётом пятнадцать — ноль за сорок шесть секунд. Что, правда не видела? На ю-тубе ролик лежит, посмотри обязательно.

— Посмотрю, конечно.

— «Сорок шесть секунд» набери в поиске…

— Ага. Слушай, а зачем ты сюда переехал?

— Ф-ф… Много причин. Главное — бабушка старая, плохо себя чувствует. Ну и ещё много чего…

— Всё равно не понимаю. Переехать в Тугарин…

— Почему? Мне тут нравится.

Стася закатила глаза.

— Нравится!..

— А что такого?

— Да тут же тоска кромешная! И вообще — никогда ничего не происходит!

Лучше бы она этого не говорила…

Сегодня в нашей маленькой колонии пополнение. Двое сравнительно молодых испанцев, мужчина и женщина. Они заняли домик на обратном склоне холма. Один из старожилых голландцев-датчан более или менее говорит по-испански, и чего-то они ему рассказали такого, что сразу после этого остальные датчане-голландцы мрачно пошли в корчму и там не по-детски нарезались. Видимо, всё плохо. Но плохо не так, как мы с адмиралом навоображали себе — потому что небо чистое и радиоактивный дождь на нас не льётся. А это наверняка означает, что мы драпаем на всех фронтах…

Сильно меня взболтнул тогда Стёпка, я даже не думал, что меня ещё что-то может так взболтнуть. Я ведь патологически спокойный тип. Это качество на треть врождённое, на треть наработанное, а на треть накодированное — из самых благих соображений. Так что мне приходится прикладывать сознательные усилия, когда я хочу что-то почувствовать. Но тут и меня пробрало…

Я не весь разговор привёл, только ту часть, которая что-то разумное содержала. А остальное, растянувшееся на четыре часа… Был мой друг Стёпка и болен по-настоящему, и находился под внушением, что болен — а самое главное, это сочетание загнало его в состояние резонансного самовозбуждения: ну, скажем, как обычный параноик вдруг начинает получать одно за другим неоспоримые подтверждения своим опасениям. Стёпка параноиком не был, он был тяжёлым психотиком, притом за то время, что мы с ним говорили, он мне так и не открылся сколько-нибудь полно. Я пытался исподволь загнать его в эриксоновский гипноз, но Стёпка не поддавался абсолютно — даже не замечал моих усилий. А применять какие-то активные методики я побоялся — слишком много в нём было намешано всего…

Потом я понял, что был не прав и что имело смысл рискнуть, надо было рискнуть… Но всё это — задним умом.

Часть третья

Папа в командировке

1.

Уже потом, после многих событий, столкнувшись с Севой — полковником ФСБ Всеволодом Владимировичем Лосевым — лицом к лицу, я поразился, насколько хорошо он выглядит в сравнении со мной, а особенно — со Стёпкой. Ну я-то ладно, последний раз в меня подсаживали десантника, когда мне ещё не было тридцати, и никакого омолаживающего действия это тогда не имело. Но эти двое выглядели на сорок — оба; однако Стёпка был буквально измождён, как будто долго и упорно пил или болел (хотя и не пил, и не болел — в физиологическом смысле), — Севка же просто излучал здоровье и благополучие на грани с самодовольством; в рекламе дорогих машин такого снимать… Был он красавец, невысокий атлет и щёголь, и руку на перевязи носил, как орден. Но увиделись мы с ним, повторюсь, несколько позже — хотя до того шансов сойтись лоб в лоб было множество. Когда мне прислали на него ориентировку, то там он значился семьдесят четвёртого года рождения. А день оставил тот же: двадцать девятое февраля. Хотя, заметьте, високосными не были ни пятьдесят четвёртый, ни семьдесят четвёртый — просто сначала в ЗАГСе девочка ошиблась, а потом он эту ошибку сохранил как память.

Этакая перевёрнутая надпечатка. Эстет…

«Полковник был рождён эстетом. Да, жаль его, сражён кастетом, он спит в земле сырой…»

Чудо, что так не произошло.

Так вот, сейчас мне кажется, что Севка выглядел так хорошо потому, что совесть его была чиста, аки слеза младенца. И не потому, что он ею не пользовался — а потому, что был одним из двоих землян, которые побывали у других звёзд. И подсознательно в нём это сидело: что-де мы, человечество, должны любой ценой стремиться к звёздам, попирая (а то и выжигая) все тернии на своём пути… Как-то так.

Машину его я видел в городе в те дни несколько раз — серебристый «Додж». Но стёкла были слегка затонированы, и водителя я не узнал. Да и без тонировки не узнал бы…

Я как раз вышел от Стёпки, весь обессилевший, и стоял на тротуаре, размышляя, не отменить ли поездку с племянниками за город на раскопки какого-то там кабеля, а вместо этого, сославшись на необходимость адаптации, завалиться на койку с тремя-пятью бутылочками пива, и предать размышлениям — благо, пища для них появилась… И тут как раз мимо меня проехал этот «Додж». Просто проехал, и всё. Но я подумал, что пиво пивом, а обещания выполнять надо — хотя бы самые первые из них. Потом можно будет искать отговорки…

Я пересёк улицу, вошёл в свой бывший двор, посидел немного за рулём, не заводя мотор (хотелось даже включить дворники, чтобы как-то прояснить, что у нас там впереди) — и наконец поехал к школе, там нашёл место, где приткнуться у универмага, и стал ждать Женьку.

Вот здесь всё и начиналось тогда, в шестьдесят восьмом…

Двухэтажный универмаг-стекляшка, построенный где-то в семидесятых, занимал место, где раньше тоже был универмаг, только сильно меньший, гастроном, булочная, почта, сберкасса, отделение милиции и столовая — небольшой такой квартальчик чуть в стороне от официального центра. Почту и милицию пришельцы захватили тогда мгновенно, а гастрономом почему-то пренебрегли…

Вот тут, в десяти метрах от того места, где я приткнул машину, на крыльце тогдашнего универмага сидел Федя Киселёв, он же Угол три, командир передового отряда вторжения. А я смотрел на него вон из того окна своего класса и видел, как он подсаживает десантуру в важных для успеха десанта людей: начальника почты, телеграфиста, начальника милиции — и долго не мог понять, что такое происходит…

Потом, перед эвакуаций, Угол остался на Земле — как бы в резидентуре. Но я думаю, он просто побоялся возвращаться обратно после такого провала — его могли по горячке сразу засадить в распылитель. Потом он благополучно попал в плен, стал сотрудничать и даже как будто сильно подружился с Благоволиным…

А теперь они, получается, сбежали от своих — уже от здешних своих — и где-то скрываются вдвоём.

Благово, насколько мне известно, однажды — лет восемь-десять назад — надолго исчез, сымитировав свою смерть, но потом вернулся. Почему, для чего (и сбегал, и возвращался) — не имею ни малейшего представления. Комитет продержал его с полгода в каких-то «подземельях ужаса», потом как ни в чём не бывало допустил к работе. И вот — новый побег…

«Что он хотел этим сказать?»

Между тем школу начали покидать ученички — по одному, по трое-четверо, и крайне редко — попарно. Причём обычно пары были девочка-девочка. Похоже, что флирт здесь начинался ближе к вечеру… А ведь раньше, помню, звонок был слышан издалека — резкий, как фрезой по кровельному железу. Сейчас он, наверное, промурлыкал так, что за пределы школьных стен не просочилось ни нотки. И ещё был заводской гудок… Я достаточно рассеянно косил глазом на школьников, зная, что Женька сам меня найдёт, как вдруг что-то дёрнулось внутри — словно поплавок, давно замерший на маслянисто-неподвижной глади, вдруг чуть приподнялся и косо метнулся под воду. Рядышком, касаясь друг друга локтями, шли светло-рыжая девушка (волосы ниже плеч, слегка волнистые, нос острый, глаза слегка раскосые, рост сто семьдесят, сложение крепкое, походка спортивная) — и Севка! Точно такой, каким я его видел тогда, в семьдесят третьем-четвёртом, когда нас стали прибирать к делу… Я пялился на него несколько секунд, пока не вспомнил Серафимин рассказ о Евдокии Германовны внуке, поступившем в эту самую школу (а куда ещё? их две на город…) буквально вчера. Или сегодня…

В общем, они прошли мимо меня в сторону улицы Чкалова, где был небольшой сквер со скамейками, а я всё продолжал смотреть им вслед, недоумевая — как же так?.. ведь не может же быть таких совпадений?..

И тут появился Женька.

Макса пришлось дожидаться долго: у него был какой — то капризный клиент, и мы с Женькой сначала лениво пофланировали по мастерской среди пыльных останков непонятно какой техники, потом попили кофе с бутербродами в крошечной бытовке, потом просто посидели в машине. Наконец Макс вынужден был признать своё поражение, выдал нам лопаты, болгарку с автономным питанием и электроножницы — и с явным облегчением остался удовлетворять капризы капризного капризули; мы же погрузили инструмент в багажник и рванули в пампасы.

Пампасы у нас те ещё — не разгонишься. Грунт песчаный, и поэтому талая или дождевая вода, несясь к Волге, быстро прорезает себе русла, которые постепенно расширяются, углубляются и образуют длинные извилистые озёра-ерики. В этом году наконец-то был большой разлив, и многие из пересохших, казалось, навсегда озёр вновь ожили. Кроме того, в пятидесятые здесь свирепствовали мелиораторы (то есть «благоустроители»), и после них осталось немало каналов в никуда и дамб, ни от чего не защищающих. Мне кажется, искусство зарывать деньги в землю уже тогда было на высоте. Это я к тому, что ровной степи, где не нужны дороги, когда есть направления — здесь не найти. Здесь — только по дорогам, причём нужно точно знать, по каким именно, где свернуть и из каких одинаковых развилок выбрать единственно нужную. Иначе попадаешь куда угодно, только не к цели.

Не без труда мы выбрались наконец к интересующему нас оврагу. Справа и чуть позади возвышался холм со скелетом радиотелескопа. Ещё правее стояла одинокая вышка ЛЭП-100 — провода давно сняли и даже другие вышки разобрали, а эта почему-то осталась. Где-то там Стёпка бластером резал провода, чтобы сорвать высадку основного отряда балогов… и я снова в который уже раз подумал: на кой им был нужен телескоп? Не сигнал же подавать, действительно… Но «эту сову мы до сих пор не разъяснили», как любит приговаривать шеф.

Не разъяснили, да. А учитывая, что новый десант ждут сюда же… зачем-то он нужен. Но десантура или действительно не знает, или как-то умно прячет имеющиеся знания. Всё-таки потрошили мы их на совесть.

Овраг, глубокий, но неожиданно сухой, уходил влево. По краю его в сухой траве пробита была колея. И там, на колее, развернувшись боком к нам и задом к оврагу, стоял небольшой зелёный грузовичок с серебристым кубическим тентом. До него было метров шестьсот.

Женька издал звук отчаяния.

— Что, так плохо? — спросил я.

Он кивнул:

— Это Артуров «мерин». Значит, тут или он сам, или Стеклорез. Или оба. С парой таджиков.

— И?

— Ну… лучше не связываться. Это по-крупному, дядь Лёш. Поехали, пока они нас не срисовали.

— Как скажешь, о великий Стэнли Твидл, повелитель двух Вселенных…

— Чего?

— Не опознаёшь?

— Вечно ты…

Я выехал на дорогу, ведущую к телескопу.

— «Лексс» обязателен к просмотру, — сказал я. — Сериал чертовски циничный, смешной и умный, что редкость по нынешним временам…

— Ну, раз ты говоришь…

— Всё равно забудешь. Надо будет добыть в подарочном издании… А вон ещё какие-то копатели.

— Да их тут… хотя притормози… Ха! Это из нашего класса, Суслик. А кто с ним? Не, не узнаю… Да, дядь Лёш, прощёлкали мы добычу.

— Медленно летящий баклан всегда пролетает мимо цели, — назидательно сказал я. — Впрочем, не очень-то и хотелось, так? — я покосился на Женьку.

— Ну… — он поскрёб боковое стекло. — Надо же как-то деньги добывать, правда?

— Правда, — согласился я. — Только это вряд ли лучший способ. А что за Артур со стеклорезом? Бандос?

— Да вроде не совсем так уж… Но да. Наверное. Не знаю точно. Авторитетный мэн. Но вроде бы даже не сидел. Ты лучше у Макса спроси, он точно всё знает…

— Ну, чем он занимается-то хотя бы?

— Да как-то… всем сразу, что ли. Мастерская у него стекольная. Бензин покупает и продаёт. Металлом, ну, ты видел сам…

— Копает?

— Не слышал. Но… у нас как-то вдруг копать перестали. Он появился, и перестали. Так что…

«Копать» — это разрывать старые окопы и траншеи в поисках оружия. Ещё во времена моего детства мало кто из пацанов не имел припрятанного «вальтера» или «нагана», а то и «шмайссера». Увлечение это сильно не одобрялось родителями — мы же со свойственным возрасту легкомыслием сочиняли стишки: «Мальчик в канаве нашёл ананас, то оказался немецкий фугас…» Чёрт знает какое везение нас тогда окружало и как сто потов спускали, кружась над нами, наши ангелы-хранители — только никто на моей памяти в Тугарине не подорвался ни на гранатах, ни на минах, ни на снарядах, а ведь копали их много — браконьеры приезжали за этим добром из-под самой Астрахани…

Стёпка, кстати, был одним из лучших копателей, которых я знал. Он имел какое-то фантастическое чутьё. Походил, посмотрел, ткнул лопатой, и готово.

Сейчас, наверное, за этим добром нужно уезжать куда-нибудь далеко в степь, в междуречье. Но вот — появилась другая добыча…

Иногда мне начинало казаться, что мы здесь все — жуки-могильщики на теле издохшего динозавра, обезьяны в покинутом городе… в общем, что-то такое. Что мы только выкапываем из земли, выковыриваем из бетона кусочки непонятно чего, неизвестно кем и для каких целей туда помещённых… Не поймите меня упрощённо: я имею в виду не только разбазаренное, разломанное и раскраденное советское наследие, это лишь частный случай. Но в определённом смысле всю свою историю человечество занимается именно этим — совершенно не понимая смысла того, что делает. Жуки не видят динозавра…

Дорога привела нас почти к самому радиотелескопу. Забора давно не было, корпуса стояли без стёкол. Только чаша антенны казалась невредимой. Впрочем, наверное, только издали… Я свернул к городу.

— Не догнали, так хоть согрелись, — сказал Женька.

Я неопределённо хмыкнул.

— Слушай, племяш, — сказал я немного погодя. — У меня вообще-то был к тебе приватный разговор. Думал, попозже… но, может, не стоит откладывать? Пока никто не мешает?

— Надеюсь, это не то, о чём учат на ОБЖ? — с серьёзной мордой сказал Женька.

— К сожалению, на ОБЖ этому не учат, — сказал я. — Хотя стоило бы. Как по-твоему, чем я занимаюсь?

Женька ответил не сразу.

— Ну… ты говорил, что этой… психологией…

— Ну, говорил. А задумался ты почему?

— Наверное… наверное, ты говорил не всё. Так?

— Так.

— Чем же тогда?

— Знаешь, что такое ГРУ?

— Спрашиваешь!.. а, вот зачем ты мне те книжки привозил…

— В частности. Так вот, в ГРУ есть подразделение, которое занимается предотвращением инопланетного вторжения. В нём я и состою… в общем, практически всю сознательную жизнь.

— Дядь Лёш. Не смешно.

— Совсем не смешно. Потому что, похоже, мы проигрываем.

Женька молча посмотрел на меня. Я вёл машину, преувеличенно внимательно вглядываясь в дорогу. Дорога и вправду была разбита — будто по ней гоняли на тракторах.

— Ты меня не?..

Я молча помотал головой.

— А… чёрт… подожди. Ты сказал — проигрываем?..

— Есть такие подозрения.

— Не понимаю. Ты хочешь сказать…

— Давай сейчас к Долгому пруду подъедем, на бережку посидим. Я бутербродов прихватил. Там и поговорим, ага?

К пруду мы ехали молча. Женька как-то подобрался и нахмурился.

Найдя подходящее для пикничка место, мы расположились, развели костерок для большего уюта, и я рассказал Женьке многое из того, что знал. Про шестьдесят восьмой и семьдесят третий, про наши со Стёпкой геройствования, про подвиг Вячеслава Борисовича, про Севку с Машей, побывавших у дальних звёзд, про тактику пересадки личности — ну и про то, разумеется, что дети и подростки оказались крайне устойчивыми к попыткам подсадить к ним «десантника», поэтому мне, вероятно, понадобится Женькина помощь…

— Ну, дядь Лёш… — наконец сказал Женька каким-то совершенно не своим голосом. — Не, я тебе верю, конечно… только всё равно… А почему про это никто не знает? Про пришельцев всякую ерунду по ящику гонят, а вот так, чтобы… чтобы по-настоящему? Даже если секретность… да невозможно такую секретность иметь. Вот мать — она же тоже тогда же здесь была? Почему она ни о чём таком не рассказывала? Ну и другие? Не могли же их так запугать…

— Не могли, — сказал я. — Но могли загипнотизировать. Массовый гипноз, очень лёгкий и ненавязчивый, через радио, телевидение… да даже через газеты. И получается как бы… вот ты можешь видеть какой-то предмет — физически тебе ничто не мешает. Но тебе нельзя его видеть, а если случайно заметил — то тут же забыл. Как они этого достигли, я не знаю, но что достигли — факт.

— А… — Женька задумался. — А разгипнотизировать человека можно? Чтобы он стал… ну… видящим?

— Можно, — сказал я. — Одного, двух, нескольких. Всех — увы, нельзя. Не знаем мы такой методики.

— А меня — можно?

— Конечно.

— Сделаешь? — он постарался сказать это с лёгкой бравадой, даже с вызовом, но не сдержался и сглотнул.

— Придётся, — кивнул я. — Закрой глаза. На счёт три — открой. Раз… два… три… Добро пожаловать в реальный мир.

Он чуть помедлил и распахнул веки. Я думаю, в этот миг он был готов ко всему. Но мир оставался тот же.

— Дядь Лёш… а ведь ты меня разыграл, да?

— Нет. Всё — чистая правда. Чистейшая. Беспримесная. Здесь просто нет ничего запретного, что ты мог бы увидеть. Но, возможно, есть в городе. Потому что балоги сюда лезут, как будто мёдом намазано.

Он подумал, потом кивнул.

— Кажется, понял… Слушай, а Степан Григорьевич тоже — как ты?

— Не совсем, — сказал я. — Он… надорвался, что ли. Ну его и списали за ненадобностью. Списали в городские сумасшедшие…

— То есть ему можно верить? Он правду пишет?

— А он что-то пишет?

— Ну конечно. В газетах в каких-то. «НЛО», ещё… как его… «Вестник чего-то там…» Он даже в школе выступал, про космос рассказывал, про угрозы всякие — астероид, вспышка сверхновой, пришельцы… Про пришельцев было интересно, в общем, но… это уже всё в кино показывали. Поэтому…

— Тактика «чернильного облака», — кивнул я. — Балоги, я думаю, контролируют очень многое из того, что формирует наши представления о мире. И уж Голливуд-то точно. Так что тебе будут говорить чистейшую правду, а ты будешь уверен, что это выдумка, потому что такое показывали в кино, и там всё кончилось какой-то неимоверной дичью…

— Понятно… — протянул Женька. — Ну гады же, а?

— Гады, — согласился я.

Я жалею, что не показал ему «посредник», который лежал у меня во внутреннем кармане куртки. Просто не догадался. Наверное, если бы показал, всё могло бы пойти по-другому. Нет, не то чтобы мы смогли предотвратить операцию «Встречный пал», но Стёпка остался бы жив… Наверное, остался бы. Если бы захотел, конечно. Мог ведь и не захотеть.

2.

Глеб проводил Стасю до её дома, потом вернулся к повороту на свою Пионерскую. Мазнул взглядом по памятнику Неизвестным Пионерам, стоящему в небольшом скверике: бетонному, но раскрашенному под гранит прямоугольному основанию и нелепой слегка изогнутой стеле; бабушка говорила, что раньше перед стелой стоял бронзовый горнист, на основании привинчена была бронзовая доска с поясняющими словами, а на стеле — бронзовый венок; но бронзу спёрли давно, да так потом ничего и не восстановили, хотя писем и в городскую, и в районную, и в областную администрации написано было немало, и многие люди обивали пороги. Без этих деталей памятник стал каким-то серым и незаметным, глазу было не на чем задержаться. Однако сейчас Глеб почему-то остановился. На миг его охватило неприятное чувство: будто город опустел, дневное тепло было только иллюзией, и свет тоже; на самом же деле вокруг расстилалась ледяная пустыня, над которой никогда не появлялось солнце. В этой пустыне друг напротив друга стояли только двое: Глеб и этот памятник… Он тряхнул головой, наваждение исчезло. Это я недоспал, неуверенно подумал Глеб.

Он пошёл к дому, с трудом подавляя желание оглянуться.

Дверь квартиры была приоткрыта. Глеб вдруг снова почувствовал озноб. Да что это со мной…

— Баб! — позвал он.

Какой-то странный звук в ответ — будто коротко подволокли что-то тяжёлое.

Почему так темно-то?..

Он включил свет в прихожей. Дверь в бабушкину комнату была открыта. Он не сразу понял, что видит там, за дверью.

Это были ноги. Две ноги в мягких вельветовых штанах, одна выпрямленная, другая согнутая. Штаны были бабушкины…

Он бросился туда. Бабушка лежала головой к своей кровати. Глаза её были широко раскрыты, рот перекошен. Правой рукой она вцепилась в ножку кровати и пыталась подняться, но тело не слушалось.

— Бабушка! Что с тобой?

Бабушка что-то промычала в ответ, потом отпустила ножку и показала на пальцах: ноль, потом три. Глеб полез было за телефоном в карман, но бабушка показала на столик у кровати. Точно, так было быстрее…

Чем ещё обязан был Тугарин так нелепо оборвавшемуся научному буму — так это больнице. Больницу достраивали уже после шестьдесят восьмого, по инерции. Зато потом, когда дела пошли плохо и многие медицинские учреждения позакрывали, Тугаринскую больницу оставили на правах ЦРБ — центральной районной. И то сказать: райцентр расположен почти у самой границы района, а в географическом центре района, в сплетении дорог, почти как паучок в паутине — Тугарин. И от него «скорой» ко многим хуторам и посёлкам ехать было вдвое меньше времени. Разумеется, тугаринцам повезло. А уж как повезло Евдокии Германовне, что полноценная бригада появилась в её квартире не через два и не через четыре часа, а через десять минут…

После нескольких уколов бабушке стало легче, и даже немножко восстановилась речь. Левая рука была слабая, левая нога — тоже; но всё-таки они двигались.

— Так вы говорите, на вас напал волк? — переспросил на таджика фельдшер, заполняя карточку.

- `е `апал, — терпеливо разъясняла бабушка. — `апугал. Фпефал ф квафтифу…

— Ладно, Петя, потом заполнишь, — сказала пожилая врачиха с выгоревшими волосами и сильно загорелым лицом. — Поехали. Молодой человек, сходите за водителем, пусть достаёт носилки…

Глеб топтался в тесном вестибюле приёмного покоя. На стене зачем-то висела схема пожарной эвакуации — здесь, в помещении, имеющим и нормальный выход наружу, и здоровенную стеклянную стену. Глеб подумал, что там, между стёклами, надо поставить штук пять манекенов, наряженных врачами, медсёстрами и больными. Будет здорово. Он почему-то совсем не опасался за бабушку — знал, что подлобные приступы у неё уже случались, и тогда всё заканчивалось хорошо. Пройдёт несколько дней…

Единственно, что немного беспокоило — это предупреждение, написанное огромными буквами, что в больнице категорически запрещено курить, наказание от штрафа в две тысячи рублей до немедленной выписки; как же бабушка, привыкшая прикуривать новую от своего же окурка, это перенесёт? Но здравый смысл успокаивал, намекая, что для таких заядлых наверняка делается исключение: например, кладут их всех в одну палату и ставят вытяжку…

— Лосев есть? — выглянул санитар.

— Есть.

— Пойдёмте, врач приглашает. Вот накидочку накиньте…

Глеб накинул измятую и пахнущую какой-то дезинфекцией белую хламиду, в которую его можно было завернуть раза три, и пошёл вслед за санитаром. Ординаторская была здесь же, на первом этаже.

За столом сидел и что-то писал здоровенный полуседой кавказец с волосатыми ручищами, торчащими из закатанных рукавов слишком тесного халата. Глеб вспомнил, что в каком-то старом фильме это обыгрывалось: что больничная одежда бывает либо слишком большая, либо слишком тесная.

— Садись, молодой челавек, — с заметным распевчатым акцентом сказал врач. — Сейчас дапишу…

Глеб сел на предложенный стул и осмотрелся. На стенах висели графики дежурств, ростовой портрет человека со снятой кожей, «Алгоритм диагностики поражений ЦНС» — какие-то квадраты, круги и треугольники, соединённые синими и красными стрелками. Что написано в квадратах и кругах, он рассмотреть не мог.

— Значит, ты — внук Евдокии Германовны? Эта харашо…

— Да, — сказал Глеб. — По имени Глеб.

— А меня завут Андраник Григорович. Лечу тваю бабушку сколька себя помню. Учился у неё. Она меня заставила в медицину идти… Так вот, товаришш внук: дела не очень хорошие. Я б даже так сказал: чудо уже случилась, теперь надо его не упустить. Панимаешь, да?

Глеб молча смотрел на врача. Потом спросил:

— Что мне нужно делать?

— Пачашше сидеть с ней. Читать вслух, разгаваривать. Чтобы была спакойна. Соки, фрукты — пока не нада. Скажу, когда можна. И табак — ни зёрнышка, ни пылинки. Будет ругаться, будет требавать — не сдавайся. Пропуск я тебе выписал, будь с ней столько, сколько сможешь. Хатя бы первые дни.

— Понял, — сказал Глеб.

Он съездил домой (шесть остановок, почти на другой конец города), взял три книги: «Мир от Гарпа», «Таинственная история Билли Миллигана» и «Зима тревоги нашей»; потом подумал и добавил к ней четвёртую: «Всемирная история банковского дела». Последняя книжка на самом деле была коробкой, хорошо замаскированной под книжку; он положил в неё две пачки бабушкиных сигарет и две (на всякий случай) зажигалки. Кроме того, Глеб прихватил баночку кисло-мятных леденцов, которые бабушка посасывала от кашля, и наложил в пластмассовую банку с тугой крышкой оставшуюся от ужина селёдку «под шубой» — бабушка очень её уважала. Вернулся в больницу, прошёл в палату. Бабушка лежала в крошечной, но отдельной. Он вошёл, она спала. Глеб сел на стул рядом с кроватью, от нечего делать раскрыл «Таинственную историю…» — и не заметил, как пробежали три часа…

Чубаку днём обследовал лор, сделал снимок носа, перелома не нашёл, но на всякий случай назначил капли и промывание. При промывании выскочило несколько чёрных сгустков, после чего Чубака сразу почувствовал себя лучше. Потом его из хирургии перевели в нервное и положили в большой палате, где стояли четыре кровати, но три из них были заставлены большими картонными коробками. Лечение состояло из нескольких таблеток и маленького стаканчика горькой микстуры; название и назначение лекарств он сразу забыл. Наверное, от этих лекарств Чубака впал в какую-то спокойную прострацию: ему было плохо, но так и должно было быть согласно непреложным законам бытия, с которыми он не собирался спорить. Будем считать это наказанием за грехи. И это пройдёт. Как-то так.

Никто в палату не заходил, никто его, Чубакиным, самочувствием не интересовался. Он здесь умрёт, и завтра на обходе обнаружат его холодный грустно улыбающийся труп. Пусть так и будет. Это справедливо.

Пришла Ирина, жена. Принесла апельсины и компот. Сказала, что командировка прошла удачно, но обратно очень трудно летели и сидели на пересадке лишний час. Говорят, в Москве страшная эпидемия, но власти всё скрывают. Машину мне не хотят отдавать, говорят, вещественное доказательство, а она во дворе открытая стоит. Завтра поговорю с Юликом…

Она была дружна с Шабельниковым ещё со школы и очень не одобряла поведения его жены Люды — откровенной шалавы. Так что из разговора что-то могло получиться.

Она говорила что-то ещё, но Чубака уже почти ничего не понимал. Пока она не сказала:

— Да, а я сейчас вроде как Арабову видела…

— Кого? — спросил Чубака.

— Ну, Арабову вашу, историчку. Только она какая-то очень странная была. Кто-то ещё в больницу попал?

— Не знаю, — сказал Чубака. Он и правда не знал.

Потом Чубака незаметно для себя заснул. Во сне он колесил по каким-то бесконечным заснеженным аллеям, по лабиринту, понимал, что за ним следят, но никак не мог понять, кто и откуда. Время от времени ветровое стекло залепляло снегом, он пытался протереть его изнутри, и это получалось.

Вдруг лабиринт раскрылся, распался, и Чубака оказался в большой тёмной комнате с громадными штабелями коробок по углам. Сам он почему-то лежал под одеялом и был без штанов. А перед ним громоздился гротескный мужик в его штанах, необъятный что в плечах, что в туго перебинтованном брюхе, босой, как классик Лев Толстой, но без бороды и шевелюры. Чубака сжался, предвидя что-то кошмарное.

— Квадрат девятнадцать? — подавшись вперёд, спросил мужик.

— Что? — не понял Чубака.

— Значит, нет… — протянул мужик. — Ну, понял, понял… А кто с тобой в машине был? Жена? Симпатичная такая…

— А… нет…

— Бывает. Ладно, увидишь её, передай: воры забрались, хозяев украли, а дом в окошко ушёл. Запомнил?

— Что?

— Запомнил, вижу. Ну ладно, бывай…

Мужик подошёл к окну, коротким движением распахнул обе створки, легко, несмотря на огромный вес, взлетел на подоконник и тут же канул во тьму. От окна потянуло холодом, и тут Чубака наконец понял, что не спит.

А то пробуждение было бы страшным…

Часом раньше Алина (по крайней мере, снаружи это очень походило на Алину) бесшумно и совершенно незаметно для дежурных сестёр (потом они говорили, что вроде бы кого-то видели, но совершенно не помнили, кого) прошла в реанимационную палату, где на койке лежал под капельницей и с засунутой в горло дыхательной трубкой давешний «железный старикан». Монитор ритмично попискивал, отмечая нормальную работу сердца. Алина постояла, послушала. Потом резким движением выдернула подключичный катетер, а за ним — и дыхательную трубку. «Железный старикан» заворочался.

— Дыши, — сказала ему Алина. — Кашляй. Дыши.

Она повернула ему голову набок и резко надавила на грудину. Раздался характерный хлюпающий звук, изо рта вылетел сгусток густой слизи. Старик заворочался. Она помогла ему лечь на бок. Он уже уверенно дышал, но глаза не открывал. Действие наркотиков могло длиться ещё какое-то время. Алина посмотрела на монитор. Тот отмечал нормальную ритмичную работу сердца.

Она залезла в карман плаща, достала флакон нашатырного спирта. Смочила им угол простыни, накрыла старику лицо. Через несколько вдохов тот начал ворочаться — впрочем, всё ещё с закрытыми глазами.

— Просыпайся, — сказала она. — За тобой идут.

Старик кивнул.

Монитор запищал чуть быстрее.

Спускаясь по лестнице, Алина разминулась с крупной толстолицей женщиной в дорогом деловом костюме. Старой памятью Алина знала, что это жена Чубака, но не обратила на неё никакого внимания и прошла мимо. Та тоже не сразу сообразила, что столкнулась с кем-то знакомым, а когда оглянулась, Алина уже сворачивала в коридор, ведущий к выходу.

3.

Всеволод Владимирович Лосев, оперативный псевдоним «Аспирант», по легенде — полковник ФСБ, а фактически — заместитель сопредседателя КПИИ (Комитета по Противодействию Инопланетной Инвазии, или просто Комитета, российского сегмента международного Комитета-19), то есть четвёртое-шестое лицо в сложной иерархической структуре этого абсолютно засекреченного подразделения, — инструктировал прикомандированных. Это были волгоградские омоновцы, семь человек, которых ему рекомендовали как самых опытных волкодавов. Аспирант был раздражён, всё шло наперекосяк, всё разваливалось в руках, ни один план не был завершён и ни один приказ не был выполнен как должно — однако лицо его ничего такого не отражало, сплошная уверенность.

— В сущности, задача простая, — говорил он. — Входим со служебного входа, ключи имеются. Пациент в палате два ноль шесть, это вот здесь, в конце коридора. Палата интенсивной терапии, поэтому перед палатой сестринский пост. Против медперсонала насилия не применять ни при каких обстоятельствах («Ни при каких обстоятельствах. Вы меня поняли?» — вспомнилось некстати). В крайнем случае оттеснить и блокировать. Но не отвлекаться. В палату входим все. Повторяю: все. После того, как я отключу аппаратуру, берём его. Я введу ему успокоительное, но на это всерьёз рассчитывать не стоит. Объект чрезвычайной физической силы. Кроме того, у него очень высокий болевой порог. В рукопашной схватке против него и Валуев — хомячок. Считайте, что вы берёте живьём медведя. Действовать быстро, резко, слаженно. Наручники — минимум три пары. То же на лодыжки. Затем грузим на носилки и быстро уходим тем же путём. Ясно?

— Так точно… — прозвучало неуверенно, и тут же: — Товарищ полковник, разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Если это такой монстр, как вы говорите, он должен был у нас по ориентировкам проходить…

— Не проходил. Во-первых, он с Дальнего Востока и как к нам попал, пока неясно. Во-вторых… впрочем, это не важно. Просто имейте в виду, что на счету у него как минимум девять убийств, и все — голыми руками. И жертвы — не женщины и дети, а хорошо подготовленные бойцы. Да, и ещё: калечить разрешаю. А теперь по машинам…

Бабушка проснулась и прогнала Глеба, сказав, что Андраник вечно сгущает краски, а на самом деле всё уже почти хорошо. И правда, она говорила почти нормально, не шепелявя, и только уголок рта всё ещё немного свешивался. Сейчас её поставят капельницу, она отоспится — и завтра будет как новенькая… Впрочем, за книги и леденцы она поблагодарила, особенно за книги, за все книги… Автобус уже не ходил, и Глеб потопал по поздневечернему городу — забитому беспорядочно припаркованными машинами и почти безлюдному. Похоже, жизнь здесь действительно прекращалась после наступления темноты…

Только за поворотом на Пионерскую из освещённой двери пивного бара «Креветко» донесся многоголосый разговор на басах; Глеб покосился в ту сторону и ускорил шаг. До дома оставалось пройти метров пятьдесят, когда краем глаза он заметил быстрое движение слева внизу. Рефлексы сработали быстрее, чем соображалка: Глеб резко присел и повернулся в ту сторону, одновременно скидывая с плеча почти пустой, к сожалению, рюкзачок… Он успел увидеть жёлтые светящиеся глаза прежде, чем стремительное тяжёлое тело волка ударило его в плечо и опрокинуло на спину. Глеб ударился затылком об асфальт, и мир озарился яркой вспышкой.

Впрочем, сознания он не потерял, просто на какое-то время перестал воспринимать действительность такой, какова она есть; всё вдруг сделалось малоцветным, но чётко очерченным — как в эстетских анимешках; Глеб видел себя одновременно и с обычной точки, в данном случае от земли, и сверху, и сбоку, и откуда-то ещё, он не мог понять… Эмоции, в том числе и страх, отключились начисто, остался голый холодный расчёт. Волк по инерции проскочил его, не устоял в развороте, упал на бок, тут же вскочил, в полпрыжка вернулся — и вцепился в рюкзак, который Глеб ему специально подставил. От волка несло болотом. В два рывка головой он разорвал рюкзак, оттуда вылетела пустая пластмассовая банка из-под селёдки — и тот странный пульт, который Глеб подобрал возле автобуса и про который просто забыл. Автобус… волк… бабушка и волк… и опять волк… что-то здесь было не то. Глеб схватил пульт — и тут же ощутил на запястье волчьи зубы. Сейчас он откусит мне руку… Ледяное спокойствие охватывало его всё сильнее. Волк промахнулся, схватил руку не клыками, а коренными зубами — и сейчас жевал её, выталкивая языком, подсовывая под страшные клыки и резцы — Глеб же, другой рукой вцепившись волку в загривок, давил в другую сторону, давил изо всех сил… Потом пульт как-то странно дёрнулся у него в руке, и в тот же миг волк обмяк — будто из него вытащили все кости. Он сразу стал страшно тяжёлым. Глеб едва вылез из-под него и выволок остатки рюкзака — почему-то казалось, что это важно. И тут услышал:

— Стоять! Стоять, сцука такая! Р-развелось без спросу!..

И бабахнул выстрел.

Глеб на четвереньках, подобно волку, метнулся к углу дома, упал. Встал. Выглянул из-за угла.

Быстрым неверным шагом подходил, почти подбегал, здоровенный парень в распахнутой кожаной куртке поверх тельняшки. В руке у него был пистолет, направленный на волка. Шагах в пяти от волка он остановился и выстрелил. Волк подпрыгнул, завизжал, упал, свился в кольцо, пытаясь укусить себя за бок. Парень выстрелил ещё. Волк пополз, скуля, волоча безжизненные задние лапы.

— И контрольный — в голову… — прохрипел парень.

Глеб побежал. За спиной ударил четвёртый выстрел.

«А я весь, до мозга костей, пропитан сознанием, что рано или поздно моей жизни придет конец, и потому я гоню от себя сон, хотя в то же время жажду его, пускаюсь даже на всякие уловки, чтобы уснуть. И засыпаю я всегда с болью, с мучением. Я знаю это, потому что мне случалось просыпаться через секунду, еще чувствуя себя оглушенным, как от удара. И даже во сне я не знаю покоя. Меня одолевают все те же дневные заботы, только в искаженной форме — точно хоровод ряженых, в звериных масках и с рогами.

Я трачу на сон гораздо меньше времени, чем Мэри. Она говорит, что у нее потребность много спать, и я соглашаюсь, что у меня такой потребности нет, хотя на самом деле я в этом далеко не уверен. В каждом организме заложен известный запас жизненной энергии — конечно, пополняемый за счет пищи. Есть люди, которые свой запас расходуют быстро, вроде того как иной ребенок спешит разгрызть и проглотить леденец, а другие делают это не торопясь. И всегда находится какая-нибудь девчушка, которая еще только разворачивает леденец, когда торопыги о нем и думать забыли. Моя Мэри, вероятно, будет жить гораздо дольше меня. Она приберегает часть своей энергии на потом. Факт, что женщины живут дольше мужчин.

Мне всегда не по себе в Страстную пятницу. Еще в детские годы у меня сжималось сердце, когда я думал — не о крестных муках, нет, но о нестерпимом одиночестве Распятого…»

Услышав непонятный шум и возню в коридоре, Евдокия Германовна заложила Стейнбека расчёской и чуть приподнялась на подушках.

Дверь распахнулась от удара, и в палату ворвались двое — в тёмно-серой форме, с автоматами и натянутых на лицо масках. Один остался в дверях, второй заглянул под кровать.

— И здесь нет, — прохрипел он. — Извини, мать…

Они исчезли. Евдокия Германовна сквозь высокий звон слышала удаляющиеся шаги многих ног. Потом ей показалось, что по коридору пробежал маленький Сева — в сандалиях с незастёгнутыми ремешками, пряжки звенят… звенят… звенят…

Её приподняло над кроватью и стало тихо покачивать, как на черноморских волнах в феодосийском санатории «Восход». Тогда всё было хорошо.

Свет медленно мерк.

— Сюда! — услышал Аспирант.

Он метнулся, сжимая в руке парализатор KERBL для убоя быков. Двустворчатая дверь ещё распахивалась, и двое омоновцев вламывались в неё, а он уже как будто просочился между ними. Сравнительно большая палата, свет не горит. Коек, наверное, на шесть-восемь, но стоит всего четыре, и не как обычно в больницах — изголовьем к стене, изножьем к проходу — а вдоль стенок по углам. Три койки завалены чёрт-те чем, а на четвёртой сидит, опустив на пол худые голые ноги, ничего не понимающий мужчина лет тридцати пяти — сорока. Распухший нос и синяки под глазами. Окна в палате два, и одно распахнуто настежь.

— Где он? — крикнул Аспирант.

Мужчина без штанов робко показал пальцем на окно.

Аспирант мгновенно оказался у подоконника. И тут же услышал звук отъезжающего автомобиля.

— Все вниз! — скомандовал он омоновцам, а сам махнул через подоконник. Приземлился не слишком ловко, завалился на бок, перекувырнулся через плечо, вскочил. Красные стоп-сигналы издевательски мигнули на повороте.

Послышался шорох подошв — подлетала, тормозя юзом, его опергруппа в полном составе, то есть оба.

— Ушёл! — бросил им Аспирант. — Ушёл, скотина…

Опергруппа была ни при чём, стояла там, где он их поставил — под окнами два ноль шесть, за углом. И они прибежали, когда услышали звук мотора. И опять весь косяк на нём, на Аспиранте… но что делать, когда людей не дают, а не дают потому, что топ-сикрит… а было бы человек пятнадцать, и можно было бы перекрыть пути отхода…

Нельзя. Это Благоволин. Он находит дырки в любой преграде.

Гад.

Аспирант сунул парализатор в кобуру под пиджаком:

— Пошли.

И сам подумал: хорошо, что Благово угнал «Додж». А если бы микроавтобус? Так бы и маршировали сейчас по улице. Парад лузеров…

У микроавтобуса было пробито переднее колесо. Чем он так, пальцем, что ли? С него станется…

Пока меняли колесо, подъехала полиция. Аспирант предъявил удостоверение, потолковал со старлеем, сказал, что никаких погонь и перехватов организовывать не надо — трупов и так достаточно.

Потом вспомнил, вернулся в больницу и не без труда изъял историю болезни, заодно собрал персонал и попросил держать языки на привязи — пациент «неизвестный № 4» («Почему четыре? — Это за текущий год…») в реакциях непредсказуем и потому крайне опасен. Попутно он попытался произвести эпивербальное внушение, но не был уверен, что получилось — слишком много адреналина выплеснулось и слишком велик был облом. Хорошо было «людям в чёрном» — пыхнул лампочкой, и вся недолга…

Уже заполночь, когда омоновцев отправили по месту дислокации, а сами уединились в съёмной квартире на углу Продольной и Ватутина; домик был двухэтажный, с одним подъездом и скрипучей деревянной лестницей. «Вы что, получше ничего не могли найти?» — буркнул было Аспирант, но потом, оглядевшись, понял, что ребята постарались на совесть: нижний этаж, переделанный когда-то под магазинчик, сейчас пустовал, в квартире напротив жила старая глухая бабка, въезд и выезд со двора был на две улицы, а сам двор ниоткуда не просматривался: напротив громоздилась облупленная стена давно заброшенного тарного цеха; соседний дом скрывался за несколькими разросшимися карагачами. В квартире мебель была только на кухне: шкафчик, стол, две табуретки, — поэтому пришлось докупить два надувных матраца и надувное же кресло. В него, пользуясь правом старшего, уселся Аспирант, кивнув подчинённым: располагайтесь. Они и расположились, пусть не слишком удобно, но — не теряя достоинства.

— Итак, — начал он, — мы опять всё просрали, и меня беспокоит, что это начинает входить в привычку… Ваше мнение, господа офицеры? Хотя нет, сначала — восстановим картину событий. Сергеич, по порядку.

— С какого момента? — хрипло спросил тот, которого назвали Сергеичем — хмурый костистый мужчина с лицом, похожим на обтянутый тонкой заветренной кожей череп: выпуклый лоб, резко очерченные скулы, впалые щёки и глубоко запавшие глаза.

— Первый контакт с Благово — и что ему предшествовало.

— Мы вышли в точку наблюдения в девятнадцать ровно, установили камеры, замаскировались и стали ждать. В двадцать пятьдесят шесть появился объект «Маяк». Боюсь, что мы чересчур сосредоточились на наблюдении за ним, потому что появления второго объекта…

— Благово.

— Так точно, Благово. Его появления ни я, ни Олег не заметили. Он выскочил буквально из-под земли… примерно в тридцати метрах от «Маяка»… хотя нет, не в тридцати. В пятидесяти. Да, в пятидесяти. И стремительно пошёл на сближение. «Маяк» его не видел, потому что стоял спиной и уже, видимо, был в трансе. В десяти метрах от «Маяка» Благово остановился…

— Направил на него что-нибудь?

— Так точно. Скорее всего, малый «посредник». Было плохо видно, потому что мне директрису перекрывали деревья.

— Кто стрелял? — спросил Аспирант, хотя и так знал, кто.

— Я, — ответил второй опер, Олег, крепкого сложения молодой человек с невозможными голубыми глазами.

— Почему решил открыть огонь?

— Затрудняюсь сказать. Позже проанализировал свои действия. Пришёл к выводу, что если Благово похитит Мыслящего из «Маяка», вся наша операция пойдёт насмарку. Но, повторяю, это позднейшая реконструкция мотивации. В тот момент просто выстрелил, и всё.

— Почему не взяли или хотя бы не добили?

— Возникло опасение, что будет нападение сзади, — сказал старший, Сергеич. — Треск кустов, звуки… тогда мы их интерпретировали как команды. И я, и Олег отвлеклись буквально на несколько секунд…

— Не минут?

— Секунд. Когда вернулись к визированию, Благово уже не было.

— А «Маяк»?

— Как обычно. Через семьсот двадцать девять секунд опустил руки и пошёл вперёд по просеке. Потом свернул в лесопосадку и продолжил движение в сторону города.

— А вы?

— Начали преследование Благово.

— По следам крови?

— Так точно.

— Где вы его потеряли?

— У русла Поганки, в шести километрах от моста — выше по течению. Поняли, что он пошёл по реке… но не сразу.

— То есть?

— Он перешёл реку, а потом по своим следам вернулся к руслу. На то, чтобы определить это, нам понадобилось больше часа.

— Дальше.

— Дальше мы вернулись к машине и решили проверить дорогу, ведущую к федеральной трассе.

— Почему?

— Из нескольких соображений. Благово был серьёзно ранен. Несмотря на его способность к регенерации, кровь он продолжал терять. Следовательно, должен был озаботиться медицинской помощью. Самое вероятное, что он мог сделать — это захватить с помощью «посредника» машину с водителем… вернее, водителя с машиной… и доставить себя в лечебное учреждение.

— Почему сразу не поехали в больницу?

— Это не единственная больница в округе. Более того, я уверен, что если бы не дэтэпэ, то Благово уехал бы куда-нибудь далеко отсюда. В тот же Волгоград. Там легко затеряться. Но случилось непредвиденное событие…

— Стоп. Отмотаем немного назад. После обстрела Благово кто атаковал вас сзади?

— Неизвестно. Ни я, ни Олег никого не видели. Только слышали.

— То есть кто-то незамеченным зашёл вам в тыл, обозначил своё присутствие, нападать не стал и ушёл неопознанным?

— Так точно.

— А когда вы подъехали к мосту, то на том месте, где позже обнаружили следы крови, видели сбитого машиной волка?

— Видели волка. Что он сбит машиной, известно только со слов водителя автобуса.

— Да, конечно… Мог там, в лесу, быть волк?

— Имитирующий слова команд?

— Именно.

— То есть десантник в теле волка?

— Ну разумеется.

— Мог. Но тогда я не понимаю, почему он нас не…

— Не передушил по одиночке?

— Так точно. У него были все возможности.

— Слишком мало данных, чтобы судить. Ладно, идём дальше. Там мог быть волк, здесь был волк, а когда вы вернулись на место дэтэпэ, волка уже не было… Он мог ожить, его могли увезти… не знаю. Сергеич, с утра выясните, были ли в округе какие-то происшествия с волками.

— Через ментов?

— Лучше всего.

— Будет сделано.

— Возвращаясь к сегодняшней злосчастной операции. Какие мы допустили ошибки?

— Были уверены, что объект под наркозом. Ну, или как это у них называется, — сразу ответил Сергеич. — Всё остальное — следствие этой.

— Согласен, — сказал Аспирант и на некоторое время задумался. — А его кто-то снял с капельницы и с аппарата… и это был не этот, не учитель… как его?

— Чубак. А кто тогда?

— Пока не знаю. Но я к нему заглядывал днём, когда он спал — вот такой нос и огромные синяки. Точно не десантура. С ним кто-нибудь был в машине?

— Согласно его показаниям — нет. Ехал один.

— Проверьте завтра же.

— Как?

— Осмотрите машину ещё раз. Если есть кровь или другие следы на другой подушке безопасности…

— Понял. Анализ брать?

— Разумеется. Что мы могли упустить? Олег?

— Я всё думаю про пропавший «посредник», товарищ полковник. В больнице его быть не может, машину мы осмотрели первыми, ещё до ментов, на месте происшествия тоже не нашли. Скорее всего, при столкновении Благово с машиной «посредник» вылетел на дорогу или обочину, и кто-то мог его поднять. Водитель и пассажир автобуса, водители и пассажиры тех машин, что шли из города — их было пять или шесть, номера известны… объявлять в розыск?

— Пока нет.

— Волк, — сказал Сергеич. — Волк мог очухаться и унести «посредник». Где-то у них с Благово должно быть логово…

— Благово-логово… Несомненно. Но я не представляю, как его найти. Вряд ли это город. Хотя, хотя… По идее, Благово туда и направится. Сейчас посмотрим…

Аспирант достал из нагрудного кармана КПК, ввёл код. Несколько минут все ждали.

— Ничего подобного, — сказал Аспирант наконец. — Машина идёт по трассе в сторону Астрахани.

— У вас там маячок? — догадался Олег.

— Ну конечно. Непонятно только, что ему делать в Астрахани… впрочем, он ещё на полпути. В общем, ясности нам это не добавило. Всё, господа офицеры, на этом полагаю совещание оконченным. Вопросы есть? Вопросов нет. Разойдись, оправиться.

— Э-э… Всеволод Владимирович, вы здесь ночуете? — спросил Сергеич.

— Нет, — сказал Аспирант. — Пойду мать навещу. А что?

— Вопрос чисто бытовой. Но раз нет, то и вопроса нет…

4.

Дрожь покинула Глеба только через час. Или через два. Он не помнил, как оказался дома — смутно начал вновь воспринимать себя только уже по ту сторону двери, сначала подпирающим её спиной, потом — просто сидящим на полу… Пожёванная по локоть рука болела очень сильно, её жгло и дёргало, но страшно было даже прикоснуться к ней, не то чтобы снять куртку и посмотреть. И ещё страшно было от того своего состояния полнейшего ледяного спокойствия… Потом, сжав зубы, он всё-таки стянул с себя грязную рваную окровавленную куртку. Рука, как ни странно, выглядела сносно. Была она сплошной синяк, сочились сукровицей множество ссадин, всё опухло — однако же серьёзных ран не видно, пальцы сжимаются и разжимаются… в общем, нет оснований для паники, надо промыть и чем-то обработать… а если волк бешеный? Какой другой ещё прибежит в город? Да нет, ерунда, это чей-то домашний был — и потерялся…

Шипя, он обмыл руку под тёплой водой, потом обмотал маленьким полотенцем. Обработать, обработать… что-то же такое рассказывали на ОБЖ… Он поискал в ванной, потом в холодильнике. В холодильнике обнаружилась бутылочка с фурацилином. Годится, неуверенно подумал Глеб. Он понюхал жёлтую жидкость. Пахло противно, но не спиртом — спирта он опасался, если честно. Тогда Глеб вылил бутылку на полотенце и уже мокрым снова обмотал руку. Прикосновение холодного было даже приятным. Пока он всё это проделывал, несколько раз звонил домашний телефон, но подойти Глеб не мог. Ладно, надо кому — перезвонят… Потом он нашёл чистый полиэтиленовый пакет, натянул его поверх полотенца, обмотал скотчем и решил, что пока сойдёт. И только после этого посмотрел на себя в зеркало.

Да, видок… Падая, он пропахал скулой асфальт, там тоже была чёрно-красная ссадина и синяк вокруг. Красава… Лицо мыть было почти не больно, так, щипало. Он решился и помыл ссадину с мылом. Щипать стало сильнее, зато ушла грязь. Подумал, что эту можно прижечь йодом, не страшно, полез искать йод и не нашёл. Ну и ладно, так заживёт.

И тут запел айфон: «I follow rivers…» Это была мать.

— Да, — сказал Глеб. — Привет, мам. Я слушаю.

— Как у тебя дела?

— Нормально. Сходил в школу.

— Так сразу?

— Ну ты же знаешь бабушку. А у тебя как? Таблетки пьёшь?

— Не хами.

— Я просто спрашиваю. Не хочешь, не говори.

— Пью. Всё нормально со мной. Как бабушка?

— Вообще-то бабушка сейчас в больнице…

— Что?!.

— Да ничего страшного. Давление подскочило. Я у неё был, недавно пришёл…

— Какое давление?

— Кровяное.

— Я знаю, что кровяное. Цифры какие?

— Она не сказала.

— Речь теряла?

— Ну… ненадолго.

— Понятно. Я сейчас еду.

— Что? Да что ты выдумы…

Гудки.

Глеб попытался позвонить обратно — приятный голос объяснил ему, что для этого не хватает средств на счету. Вот чёрт… компа у бабушки нет, чтобы пополнить счёт из кошелька, а где тут найти терминал, да ещё среди ночи… Стоп. Можно позвонить за счёт матери, можно взять кредит. Он стал вспоминать нужные номера — и тут грянул дверной звонок.

— Кто там? — спросил Степан через дверь.

— Это я, Алина Сергеевна, я вам звонила, — сказала Алина.

— Алина Сергеевна… Да, помню. Но уже поздно.

— Степан Григорьевич, я не отниму у вам много времени.

— Что у вас за дело?

— Я учитель истории в школе, и я краевед. Вам говорит что-то дата — четырнадцатое мая шестьдесят восьмого года?

— Вы с ума… Входите.

Степан щёлкнул засовом, рывком распахнул дверь. Алина вошла. Он высунулся наружу, коротко огляделся, захлопнул дверь и задвинул засов.

— Вы совсем с ума… — он оглянулся. Алины в прихожей не было. — Вы где?

— Здесь, — отозвалась она из коридора. — Как чисто у вас, Степан Григорьевич. Чаем не угостите?

— Да, конечно…

Он уже начал испытывать беспокойство, но беспокойство он испытывал при встрече с любым человеком. Однако здесь было что-то другое, чуть-чуть другое.

Учительница-краевед уже сидела на кухне, спиной к нему. Степан зажёг газ под ещё горячим чайником, поставил на стол вторую кружку.

— Только извините, у меня к чаю мало что…

— Не страшно. Может, у вас есть кофе? Растворимый? Было бы хорошо.

— Где-то есть… я его редко пью, только когда погода… Да, вот он.

— Спасибо. Так что вам…

— Стоп-стоп. Сначала я. Почему вас интересует эта дата?

— В этот день в Тугарине произошло много необычных событий.

— Да. Много.

— Вы же писали об этом?

— Писал. Но опубликовали не то, что я писал, а чушь, полную чушь. С журналистами невозможно иметь дело…

— Да, конечно. Вы присядьте, Степан Григорьевич. У вас чай остынет, пейте.

— Да не страшно, я и холодный…

— Вам такие слова знакомы: «Здесь красивая местность»?

Степан вздрогнул.

— Ой, как вы сразу побледнели. И руки не поднимаются, да? И ноги отнялись? Какая незадача…

— Ты кто? — внезапно севшим голосом просипел Степан.

— Квадрат девятнадцать. Вы, главное, сохраняйте спокойствие. А то не дай бог дыхание прекратится или сердчишко остановится. Не дай бог.

— Что тебе надо?

— Где Благоволин?

— Не знаю. Ты же с ним…

— А подумать? Где он ещё может быть?

— Нет. Не имею представления.

— Прямо подпольщик на допросе. Можно ведь и по-другому всё узнать, правда же?

— Не надо! — попытался дёрнуться Степан, но руки действительно как прилипли к столу, а ноги воспринимались как безжизненные колоды. — Не надо! Я правда не знаю! Как вы тогда ушли, так и всё!

— Ладно, Степан Григорьевич, не хотите по-хорошему…

— Слушайте. Я же всё сказал. Я же с вами сотрудничаю. Я ведь спать потом не смогу, мыши замучают…

— Почему мыши?

— Не знаю! Приходят, смотрят… Не знаю! Не знаю я, где ваш Благоволин, ну не знаю, не видел, не слышал, представить не могу, ну не мучьте меня, не надо, хватит! Ну зачем мне врать, скажи, зачем?!!

— Не знаю, — его голосом сказала Алина.

Она взяла баночку с растворимым кофе, открыла её, посмотрела внутрь. Набрала полную ложку, положила в рот, расплылась в улыбке…

Степан несколько секунд смотрел на неё молча.

— А-а, — сказал он почти спокойно. — Потеряла, да? «Посредник» потеряла? Или потерял? И что теперь будешь делать?

— Есть много вариантов. Слабому сознанию, Степан Григорьевич, свойственно прогибаться, деформироваться и впадать в отчаяние под напором обстоятельств, которые кажется ему непреодолимыми. Сильное сознание видит эти обстоятельства под другим углом и даже сверху, и выстраивает стратегию дальнейших действий на много ходов вперёд. Вот этот ваш образ жизни — взаперти, в дикой бедности, без надежды на лучшее и притом без всякой гарантии, что сильное сознание высшего существа не найдёт способа проникнуть в эту вашу крепость без малейших усилий, — это как раз печать вырождения, деформации и отчаяния всего того, что вы называете человечеством. У вас нет шансов, Степан Григорьевич, ни одного, ни малейшего, всё уже решено, просто нужно сделать все ходы, даже промежуточные. Знаете, что было тогда, четырнадцатого мая? Мы проинициировали запуск необходимых для нас процессов в вашем обществе. Оно отреагировало именно так, как мы рассчитывали. Всё идёт по плану. По предначертаниям, если говорить высокопарно. Жаль, что вы мне не помогли сейчас, но я знаю, что поможете в скором будущем. А через пять минут закройте за мной дверь.

Алина поднялась и беззвучно исчезла. Степан с огромным напряжением оторвал одну руку от столешницы, но на это ушли все силы. Он сидел, дрожа от изнеможения, весь мокрый, когда невидимые путы вдруг спали…

— Толя?

— Да? Аля, ты? Что ты…

— Слушай внимательно. Это важно. Ты этого мужика, который под машину кинулся, видел сегодня?

— Аля, я… Я не знаю. Я думаю, это был сон. Мне что-то вкололи…

— Пусть сон. Он тебе что-нибудь сказал?

— Да. Спросил, не квадрат ли я.

— И ты ответил, что не квадрат?

— Да… или нет, просто не ответил… Переспросил, а он… Слушай! Он спрашивал о тебе! И даже не спрашивал, а… как бы это… привет передал.

— Что он сказал? Вспомни точно.

— Вспомнишь тут… Он в окно выпрыгнул, а за ним целая толпа с автоматами ввалилась…

— Вспоминай. Это очень важно.

— Ну, примерно… примерно так: «Пришли воры. Хозяев украли. Дом в окошко ушёл». Да, слушай, именно так. Запомнил, надо же…

— В окошко, точно?

— Точно. Потому что он сам в окошко — тут же… а следом эти…

— Спасибо, Толя. Вот теперь спи.

— А в чём вообще дело?

— Да нет, всё хорошо. Надо было одну вещь выяснить… Спи. Можешь забыть.

— Глеб?!

— Пап?!

Да, это была большая неожиданность для обоих.

— Ты давно приехал?

— А ты?

— Сегодня. Я тебе весь день звоню — что трубку не берёшь?

— Наверное, другая линия была.

Глеб не без удовольствия отметил, что от этих слов отец дёрнулся. Впрочем, тут же взял себя в руки.

— А бабушка где?

— Как где? В больнице.

— В какой больнице? Почему? И что с тобой?

— В нашей больнице. Давление подскочило. Но уже всё нормально. А меня волк погрыз. Но волка застрелил какой-то мужик. Так что всё в порядке. Со всеми.

— Волк? — напрягся отец.

— Может, волчица. Я не посмотрел, извини. Слушай, может, ты пройдёшь?

— Да, конечно… Застрелил волка, говоришь?

Отец скинул туфли — мягкие и явно очень дорогие, — и босиком прошёл в бабушкину комнату. Глеб запер дверь и двинулся за ним.

— Застрелил.

— Где это было?

— Домах в трёх отсюда.

— В городе?!!

— А что? Лето, говорят, сумасшедшее было, вот они и посходили с ума. Он вообще сюда запрыгнул, бабушку напугал…

Чтобы увидеть у отца такое изумление, такие выпавшие глазки — можно было отдать многое. Но это длилось секунду, не больше. Снова деловая маска, и тут же — из рукава, что ли? — в руке оказался телефон.

— Сергеич? Срочно. Пробей у ментов, что за херня была сегодня… во сколько? — он скосил глаз на Глеба. «В одиннадцать» — сказал Глеб; его вдруг снова затрясло. — В одиннадцать на Пионерской. Со стрельбой. Да, прямо сейчас. И не по телефону, лично подъедьте. И мне тут же доложи. Да, буду ждать…

Он сел, положил телефон на стол и потёр щёки руками.

— Да, история… А не собака, точно?

— Ну, пап… Нет, не собака, — вспомнив жёлтые глаза, уверенно сказал Глеб. — Что-то волков развелось. Сюда ехал, волк сбитый на обочине был. Бабушку — волк. Меня — волк. Расскажи кому…

— Пока не рассказывай, — сказал отец. — Это может быть… важно. Это может быть так важно, что ты не представляешь.

— Куда мне, — сказал Глеб.

— Не обижайся, — сказал отец. — Скажи лучше, какими ты судьбами?

— Мы с матушкой решили пожить отдельно, — сказал Глеб со всей возможно язвительностью, но отец, кажется, её не заметил.

— Как она?

— А тебя это правда интересует?

— Да. Знаешь… если с человеком невозможно жить, это ещё не значит, что он перестал быть другом.

— Во как, — сказал Глеб. — Что-то новое, свежее… Нормально она сейчас. Как это… в рецессии?

— В ремиссии, — сказал отец медленно. — Это хорошо… Ты долго тут планируешь пробыть?

— Хотел перезимовать.

— Зимой тут не очень.

— А там — очень не.

— Да, я знаю… Ладно, разберёмся. По мере поступления. Дай чего-нибудь поесть. Весь день ни крошки во рту.

— Посмотри в холодильнике. Если там что-то ещё осталось… Мне как-то не с руки. В смысле, с одной.

— Понял, не дурак.

В холодильнике обнаружилось четыре холодных варёных картофелины, четыре яйца, полпалки колбасы и открытая, но почти полная банка печёночного паштета.

— Хм, — сказал отец. — Можно сделать типа салат и типа запеканку. Что бы ты предпочёл?

— Я бы поспал, — сказал Глеб. — Ты делай что-нибудь на себя, я не хочу. Если честно, то — тошнит.

— От вида меня? — отец что-то искал в столе.

— Да вряд ли. Я вообще-то хотел к тебе ехать…

Отец, вытащивший из ящика стола сковородку, замер. Оглянулся.

— Ты знаешь, — сказал он медленно, — это хорошо, что ты передумал. У меня там… сложно. Нехорошо у меня там…

— Поссорились? — спросил Глеб.

Отец покачал головой:

— Нет, это не… не так, как с Машей. Другое. Раздружились, что ли. Не знаю. Устал я, сына. Давай пожрём и спать. Завтра тяжёлый день.

— Ты не сказал, что ты-то здесь делаешь?

— Работа, — коротко сказал отец. — Потом, ладно?

— Всё потом, — сказал Глеб. — Всегда потом.

— Не ворчи.

— Я не ворчу. Я кон-стан-тирую. Слушай. Бабушка сказала, что я тебя совсем не знаю. Что, правда? До такой степени?

Отец, колдуя у плиты, просто пожал плечами.

— И чтобы я не смел тебя осуждать.

— Ну, почему же, — не оборачиваясь, сказал отец глухо. — Я и сам себя осуждаю, что бы и тебе не последовать примеру… доброму примеру… а, чёрт…

Он сунул палец в рот.

— Разучился готовить, — глухо сказал он. — Вот просто начисто разучился…

На плите шкворчало. Вкусно тянуло горячим маслом.

И тут в кармане у него заиграла какая-то классика. Глеб непонятно почему напрягся.

Отец передвинул сковороду на холодную конфорку, достал телефон.

— Да, — сказал он. — Слушаю. Кто? Шабельников? Главмент? Понял. А где труп? Ага. Слушай, соври им что-нибудь, но пусть волка засунут в холодильник… да-да-да. В морге. И заморозят нахрен в ледышку. А завтра что-нибудь придумаем…

Он повернулся к Глебу.

— Спас тебя начальник горотдела. Волк убит тремя выстрелами…

— Контрольный в голову, — сказал Глеб.

— В шею, — сказал отец и добавил непонятно: — Так что, может быть, ещё не всё потеряно…

5.

Юлий Егорович Шабельников, капитан полиции и и.о. начальника посотдела (хотя все говорят — горотдел; так же в дальнейшем поступим и мы), лет шесть назад имел звание майора и занимал пост начальника второго управления («убойный отдел») областного уголовного розыска; перспективы у него намечались самые блестящие. Самого Юлика я лично не знал, но зато с его отцом мы учились в смежных классах — он на год старше, — и были дружны. Его призвали в ВДВ, а потом он поступил всё в то же РВВДКУ, где я его год спустя и нагнал. Правда, он учился во Второй учебной роте, и мы практически не пересекались. После училища у него было две командировки в Афганистан, и показал он себя хорошо: во всяком случае, к Герою его представляли, а что не дали — так многим хорошим людям не дали; там с этим было сложно и не очень честно. К сожалению, где-то он умудрился подцепить гепатит, причём какой-то особо поганый, службу продолжать не смог, а на гражданке долго не протянул — умер в девяностом году. Оба его сына пошли по стопам отца и тоже закончили Рязанское. Старший, Леонид, сейчас командует полком в 7-й гвардейской; младший же, Юлий, попал под сокращение, но вполне нашёл себя в милиции. До некоторого времени у него всё было прекрасно…

Подкосил Юлия Егоровича уход жены. Была она яркой, резкой, очень самостоятельной и, чего греха таить — шалавистой. Ну а на что ещё мог рассчитывать Юлий, если приходилось ему отсутствовать дома по несколько суток подряд, а вернувшись, он мог только хлопнуть два полстакана успокоительного и закусить всё равно чем, сразу после этого уходя в глухой отруб? Тем не менее дочку они как-то ухитрились соорудить, и в ней Шабельников души не чаял. Вот. А потом жена сбежала. С дочкой. Он нашёл их, но, как в древнем ковбойском анекдоте, «поздно, Джон, сказала она, я беременна от другого…» Шабельников не сразу поверил, что эта дверь для него закрыта навсегда, начал бузить… В общем, с этого и начались его неприятности, мелкие и крупные, и карьера стала разматываться в обратном направлении. Дважды друзья отмазывали его от вполне реальных сроков и наконец предупредили, что третьего раза не будет. На сегодняшний день Юлий Егорович был если и не полной развалиной, то на пути к этому состоянию: он уходил в запои два-три раза в месяц, и были эти запои хоть и короткими, но глубокими. Что интересно, от его нынешних подчинённых за всё время не поступило ни одного рапорта на начальника, хотя был он, собака, строг и требователен…

Подчинённых этих у него было восемь человек: двое патрульных, участковый, два сотрудника ГУР и трое по дежурной части. Сам девятый.

Этим утром Шабельников приходил в себя дольше и труднее, чем обычно. В горле стоял кол, во рту будто кошки сношались, голова была налита жидким, но холодным свинцом. Невозможно было даже подумать о том, чтобы приоткрыть глаза. Хуже всего, однако, была чёрная глухая беспросветная тоска, уже ставшая привычной… но что-то мешало вести себя привычным образом, то есть отлежаться, медленно встать, принять баночку или бутылочку пива, осторожно продрать глаза… и потом в течение дня ещё немного пива, несколько таблеток аспирина, и ещё пива, и ещё аспирина… и после обеда уже можно будет и ходить, и думать, и даже смотреть и разговаривать… Нет, сейчас его помимо тоски душил ещё и страх. Раньше тоже иногда бывало страшно просыпаться, но не так, не настолько. Он не знал, не помнил, что произошло накануне, и подозревал, что произошло что-то совсем плохое. Он мог. Уже случалось. Надо бросать пить, но что тогда? Застрелиться? Это был бы выход…

Он пошарил по тумбочке в поисках пистолета (он всегда клал его на тумбочку; наличие под рукой пистолета и понимание, что в любой момент можно всё закончить к лучшему для всех, странным образом успокаивало и позволяло жить дальше: ещё день-два, а то и неделю, а там и до отпуска…), но тумбочки на месте не было. И вообще… так… Это не его диван. Это вообще не диван.

Шабельников всё-таки приоткрыл глаза и ничего не понял. Глаза заплыли дрянью, всё расплывалось. Дикая боль окрашивала эту пелену в багровый. Потом он рассмотрел решётку и то, что по ту сторону решётки светлее.

Обезьянник. Я в обезьяннике.

Ну вот и всё… Что же я натворил?

Не помню.

И тут раздались шаги. Каждый — будто удар сапожищем по темени. Заскрежетал ключ в замке, и кто-то шёпотом прогрохотал:

— Юлий Егорович, проснулись?

Это был сержант Тельпуховский.

— Слава… зачем ты меня запер?

— Так вы же сами просили…

— Я? Сам?

— Ну да. Вчера. Говорили, что другие волки за вами придут…

— Какие волки, Слава?

— Ну вы же волка застрелили вчера.

Шабельников попытался напрячь мозг — и тут же понял, что лучше этого не делать.

— Ладно, это потом… разберёмся… Слава, не в службу — добудь пива, а? Хоть «Балтики»… — Шабельников сунул руку в карман джинсов — так он в них и спал, хорошо хоть ремень расстегнул — и вытащил смятый ком денег. Наугад отшелушил две бумажки — вроде бы сотенные. — И в аптеку, аспирина пачки две. И полифи… полипи… в общем, девки знают. Чёрная земля такая.

— Сделаю, — сказал Тельпуховский. — Вы потихоньку, Юлий Егорович.

— А оружие моё?..

— В сейфе.

— Происшествия были?

— Были, — неохотно сказал Тельпуховский. — Но срочности там никакой…

— Это уже мне решать, — проворчал Шабельников, садясь и мгновенно начиная злиться. — Да, Слава, — в спину повернувшемуся уходить Тельпуховскому. — Спасибо за заботу.

— Не за что, товарищ начальник…

Ещё немного посидев, Шабельников поплёлся в душ. Душ этот он организовал сам — сбросились по кругу, купили кабину, и два смышлёных киргиза за день работы приспособили её в углу санузла вместо одного из унитазов. И действительно — зачем на девять человек личного состава четыре унитаза? А так — появилась возможность приводить себя в норму во время невыносимых летних дежурств… ну и в другое время.

Он знал, что многим помогает душ или холодный, или контрастный; но на него наилучшим образом действовал горячий, на грани терпежа. Он стоял под обжигающими струями долго, пока ощущение жара не сменилось ощущением ледяного холода. Тогда он пустил тёплую воду и стал мыться с мылом — два раза, три раза… Он не признавал никаких гелей, шампуней — только серое армейское мыло. Лучшего моющего средства человечество ещё не изобрело…

И только потом он позволил себе ополоснуться холодной водой. Долго нельзя, могло свести мышцы. Минуту-две… хватит.

Из душа Юлий Егорович вышел почти человеком.

Когда Глеб проснулся, отца уже не было в квартире. Лежала записка: «Принимай звонки, ОК? Может быть важно. О.». Под ней Глеб обнаружил сложенную пополам пятёрку с другой запиской: «На оперативные расходы».

Ню-ню…

В школу он решил не идти. Во-первых, было как-то очень скверно на душе, как после кошмара, который растаял, но осадочек остался. Во-вторых, рука распухла, болела, писать невозможно. И глаз почти заплыл. Отец вчера всё-таки настоял на том, чтобы руку перевязать (и неплохо перевязал, надо сказать), и дал съесть две какие-то таблетки (может, это от них так хреново?). Впрочем, Глеб просто ещё с вечера твёрдо настроился на полностью свободный день, поэтому сегодня, продрав глаза, начал старательно отмечать признаки ухудшения. Успокоив в конечном итоге совесть, он попил чаю с очень сухими сушками, — а потом вспомнил, чего ещё не сделал.

Ключи от подвала и гаража висели на вешалке под двумя плащами. Видно было, что бабушка давно не посещала эти хранилища.

Когда-то в этом доме на кухнях стояли печи, поэтому подвал был разделён перегородками на индивидуальные дровенники — числом девять. Сначала Глеб спустился туда. В подвале пахло плесенью. Дверь в их дровенник была даже не заперта. Глеб заглянул туда, но увидел только несколько сложенных в лист картонных коробок у стенки и пару толстых досок.

Гараж — капитальный, тёплый — находился в противоположном краю двора. Их там было с десяток, стоящих в форме буквы «П». Когда-то дед получил этот гараж как инвалид войны. Он вернулся с фронта домой с половиной ноги. Глеб помнил, как маленьким боялся его ненастоящей ноги из кожи и пластмассы — в основном из-за цвета, якобы телесного, а на самом деле — гнусно-розового.

Под дверью скопился мусор, пришлось повозиться, откапывая калитку. Наконец Глеб вошёл, зажёг свет.

«Москвич» стоял, укрытый синей плотной тканью — наверное, бывшими шторами. Дед умирал медленно и в последние годы предпочитал жить в полумраке…

Глеб аккуратно, чтобы не поднять пыль, стянул штору. Он ожидал увидеть проржавевшую блёклую развалину, но, к его огромному удивлению, машина оказалась как новенькая: чистая, сверкающая хромом и мягко отсвечивающая глубокой тёмно-синей эмалью.

Он открыл переднюю дверь, сел за руль. Руль был заключён в кожаную оплётку. Нет, машинка определённо начинала ему нравиться. Винтаж… да, это винтаж. От-винтаж, что в переводе означает «высокий винтаж». Так говорила бабушка, правда, Глеб не мог вспомнить, о чём.

Кстати, бабушка. Надо зайти до обеда, побыть. Сказать, что отец приехал, то-сё…

Так, но пришёл-то не в машине сидеть. Где тут у нас что?

Не без сожаления он вылез из машины, осмотрелся. Два чемодана стояли в углу, ещё один — маленький — лежал на полке. Глеб снял его и открыл.

Точно. Пачки фотографий и альбомы. То, что надо.

Глеб сел под самой лампочкой и взял первый попавшийся альбом — тёмно-коричневый, под кожу. Какое-то тиснение, но краска осыпалась, не разобрать. И вообще тускло. Он с неодобрением посмотрел на лампочку. Нет, не пыль. Просто слабенькая. Придётся тащить это домой…

Дома он сгрёб со стола посуду и устроился поудобнее. Итак, коричневый…

Тут были совсем старые фотографии — ещё дореволюционные. Офицеры с усами, дамы в шляпках… кто-то бородатый в черкеске и с огромным кинжалом… девочка в платке — эта фотография явно раскрашена от руки…

Он взял другой альбом, голубой, плюшевый, с алюминиевой нашлёпкой «Ленинград».

Вот что-то ближе по времени… Конечно, это дед с бабушкой, совсем молодые, подписано: «Крым, 1953». Они же, они же среди пальм, они же на лыжах… они же перед Медным всадником… и многое другое. А это уже с кем-то мелким на руках…

Ещё альбом. Бабушка в купальнике и рядом карапуз лет трёх. «Феодосия», год не указан. Этот же карапуз с мячиком, в игрушечной машинке, на велосипедике… карапуз, карапуз, карапуз… ага, вот дата: «29 декабря 1959». Здесь карапуз в виде зайчика. «Всех мальчиков в СССР наряжали зайчиками, а девочек снежинками. Поэтому мальчики выросли трусливыми, а девочки холодными». Копирайт — бабушка. Беспощадна к врагам Рейха.

Карапуз с тортом в руках. На торте кремовая пятёрка и что-то мелко внизу… Глеб присмотрелся. Прочитал. Не поверил и прочитал снова.

«Севушка».

Это что у нас получается… Это ничего у нас не получается. Пацан родился в пятьдесят четвёртом — пятьдесят пятом, сейчас ему под шестьдесят… я правильно считаю? Отнять… прибавить тринадцать… да, правильно. А отец родился в семьдесят четвёртом. Двадцать лет разницы. Они что, родили двух сыновей — и обоих одинаково назвали? Хотя Сева — это может быть и Севастьян какой-нибудь… Так. Загадка номер раз. Спросим.

Что у нас ещё?

Тонкий альбом, даже не альбом, а папка. Внутри разворот из двух фотографий и вложенная такого же формата. Так… Слева «Школа № 2 г. Тугарин. Класс 10» и ниже «Выпуск 1972». Два десятка медальонов — хоть сейчас на памятник прилепляй… что у них за мода такая была? И такой же медальон справа, только большой — «Лосев Всеволод»…

И это, конечно, был отец. Перепутать невозможно.

Глеб смотрел, но ничего понять не мог. В мозгах бессмысленно мигал калькулятор.

Потом он взял вложенную фотографию. Здесь был, надо думать, тот же класс, только вместе с учителями. Вот бабушка. Вот и отец, на корточках впереди. А за ним… за ним…

Он снова посмотрел на медальоны. Конечно. Вот она, посередине. «Бахтина Мария».

Эй, сказал он кому-то наверху. Вы давайте как-нибудь полегче…

И тут зазвонил телефон. Квартирный.

Шабельников разжевал и проглотил пять таблеток аспирина и запил пивом, и теперь ему было если не хорошо, то хотя бы сносно. Он был из тех алкоголиков, которые прекрасно отдают себе отчёт в своей слабости, но полагают, что непрерывная трезвость ещё хуже. Поэтому у них нет склонности винить в своих несчастьях окружающий мир, а себя они уже внутренне приговорили. И если Шабельников во хмелю мог слетать с катушек (иногда очень круто), то Шабельников в похмелье был сосредоточен, деловит и сумрачен, но не мрачен. Мрачным он делался, когда период трезвости затягивался на неделю-другую. Тогда он тупо уходил в очередной запой — дня на три-четыре.

Я так долго описываю похмельные ощущения бравого капитана потому, что, как выяснилось немного позже, это имеет большое значение. Но тогда, понятно, я ещё ничего такого не знал…

Перед ним лежала папка с делом о вечернем налёте на больницу и похищении тяжелораненого «Неизвестного № 4». Он прочитал короткое изложение событий, записанное от руки ровным почерком старшего лейтенанта Радько, свидетельские показания… Потом нажал на клавишу коммутатора:

— Радько, зайди.

Через минуту образовался Радько, свежий, подтянутый и с честными глазами. Шабельников знал, что у старлея есть свой маленький частный бизнес, который грозил войти в противоречие со службой. Пару раз он ему уже намекал, но старлей продолжал гнуть своё, делая вид, что ничего не понимает. Хоть бы в долю пригласил, саркастически подумал Шабельников, так ведь нет — всё в дом, всё в дом… Что ещё хуже — Радько играл, и играл по-крупному. Пока что ему везло.

— Садись, Коля, — сказал капитан. — Расскажи своими словами.

— Около двадцати трёх, вчера, в больницу проникли со служебного входа восемь человек — семеро в форме ОМОНа, восьмой в штатском. Охраннику, который пытался их остановить, штатский предъявил удостоверение офицера ФСБ. Группа пробыла в больнице около пяти минут. После их ухода опять же через служебный вход обнаружилось исчезновение больного, вернее, раненого, который находился в реанимационной палате… ОМОН был настоящий, я проверил — группу командировали из области. А вот с офицерами ФСБ что-то темновато, по крайней мере в Волгограде ничего не знают ни о какой операции в Тугарине. Хотя если это москвичи…

— Кто-то видел, как они выносили раненого?

— Нет. Никто.

— На чём они его увезли?

— Подъехали на двух машинах, охранник сказал — больших. Микроавтобусах или минивэнах. Так что вполне могли погрузить…

Шабельников поскрёб подбородок.

— Понятно, что ничего не понятно… — проворчал он. — Давай-ка, Коля, съездим туда, на месте посмотрим…

6.

Первую половину дня я провёл в мастерской у Макса, пережидая дождь, а заодно пополняя багаж сведений о городе и тех его обитателях, которые могли оказаться интересными мне. Так, я узнал некоторые подробности о некоем Артуре и его помощнике Стеклорезе, бывшем афганце — не ветеране афганской войны, а природном афганце, занесённым южным ветром в наши края, да так здесь и осевшем. У Артура был как легальный бизнес — мастерская по модернизации окон «по шведской технологии», — так и нелегальный: он контролировал все автозаправки в городе и на приличном участке трассы, через которые сбывал самогонный бензин. Кроме того, он контролировал «чёрные» раскопки почти по всему району — и жёстко конфликтовал с наркоторговцами. Не очень понятно, то ли он был такой идейный бандит (редко, но случается), то ли делили сферы влияния, то ли он просто набивал себе цену. Какие у него были отношения с остальным уголовным миром, в частности со «смотрящим», Макс не знал. Но знал зато, что в любой момент Артур мог собрать в Тугарине и по окрестным посёлкам помельче десятка два бойцов — русских, татар и калмыков. Кавказцев Артур не привечал. Они ему платили взаимностью. Но пока молча и издалека. Опасались Стеклореза. Поговаривали, что не только стекло он режет мастерски…

Потом я заехал за Женькой, которому обещал устроить пострелушки. Километрах в шести за радиотелескопом было подходящее место: вырытый котлован размером побольше футбольного поля и глубиной метров пять, и высокая дамба — следы какой-то мелиоративной деятельности, пруд на пересыхающем ручье, давно спущенное водохранилище… Говорят, именно сюда сапёры увозили неразорвавшиеся бомбы и уничтожали.

— Увидел что-нибудь? — спросил я Женьку.

Он, пождав губы, мотнул головой.

— Не жди этого на каждом шагу, — сказал я. — Бывает, и за год ничего не заметишь. А потом…

— Наверное, — сказал Женька.

Когда мы въехали на дамбу, я окинул взглядом котлован, уже на три четверти заросший тальником, и подумал, что он может быть вовсе не искусственного происхождения — а, скажем, кратером на месте падения приличных размеров метеорита. Летел вон оттуда по довольно крутой траектории, врезался в землю, вздыбил вал горной породы… Здесь было сухо — ливень прошёл стороной. Это не могло не радовать.

— Дядь Лёш, — сказал Женька, — а как ты думаешь — тот метеорит над Челябинском — это был правда метеорит или всё-таки наша ракета?

— Метеорит, — сказал я.

— А почему два следа было?

— Он уже начал разваливаться.

— Но точно не ракета?

— Абсолютно.

— Жалко, — с некоторым разочарованием сказал Женька.

Мы спустились вниз. Женька тащил пакет с пустыми банками и бутылками. Мы расставили их у насыпи, отошли к зарослям и оттуда всласть постреляли. Женька довольно быстро освоил нехитрые приёмы стрельбы из АКМ-оида и, поначалу от робости пулявший просто в насыпь, приспособился и покрошил всех врагов в стеклянную пыль и алюминиевые ошмётки.

— Нормально, — сказал я. — На днях съезжу в Волгоград, затарюсь патронами, постреляем уже по-взрослому.

Женька, довольный, согласился. И мы поехали обратно.

На развилке дорог возле Сухой балки я притормозил.

— Может, съездим на вчерашнее место, проверим, что там этот твой Артур копал?

Я по опыту знаю, что стрельба делает человека решительным. И даже бесшабашным. Или безбашенным. Женька не был исключением.

— Да конечно!

Он даже раскраснелся от предчувствия возможного «боевого соприкосновения». Мне в такой исход не верилось — просто исходя из психологического профиля Артура, который я набросал по результатам разговора с Максом. Но, конечно, «Вепрь» лежал под сиденьем, а полностью снаряжённый магазин — в кармане моей «вассермановки».

В том месте, где дорога довольно далеко отходила от края балки и где вчера Женька разглядел какого-то школьного приятеля, сегодня старалась уже маленькая артель — человека четыре. А может, и больше, просто я видел троих, которые за руки и за шиворот вытаскивали четвёртого из какой-то ямы.

(Эх, если бы я тогда подошёл к ним, спросил: а что мы, мальчики, тут ищем, что нашли? Но меня интересовало в тот момент совсем другое, а что я мог тут заподозрить? Это надо напрямую с духами общаться, чтобы настолько проницать… Да и не сказали бы мне ничего, послали бы по известному адресу, ну и?..)

Там, где вчера стоял «мерин», не было никого и ничего. Мы вышли, размяли ноги. Женька подбежал к краю балки, посмотрел вниз, сразу увидел осыпавшуюся свежую землю:

— О! Дядь Лёш!

Я подошёл, глянул. Похоже, с берега ушёл вниз целый пласт слежавшегося песка. И там, внизу, в этом песке что-то старательно выкапывали — всё было изрыто мелкими и глубокими ямками.

— Ну, это точно не кабель, — сказал я. — Что-то с войны.

— Похоже, — согласился Женька задумчиво. — Гранаты, наверное.

— Тогда поехали отсюда, — сказал я. — И гранаты нам пока не нужны, и неприятности с властями — тем более…

— Дядь Лёш, а ты ведь… ну… можешь местным ментам приказывать?

— Только тогда, когда им из центра дадут команду нам подчиняться. Ну, или в случае начала вторжения, тогда их нам оперативно переподчинят. То есть всё равно — приказ из центра. А сейчас я даже не имею права себя деконспирировать.

— А если…

— Если… Я ветеран спецчастей на пенсии, доцент… это они ещё уважают слегка. Ну и кроме того — обучен уговаривать даже самых борзых. Так что с этой стороны осложнений не жди.

— Да я не жду, это так, к слову…

Когда мы ехали обратно, старатели уже удалялись в сторону города — видимо, перешли балку по дну и теперь топали гуськом по лугу в направлении лесополосы. Их действительно было четверо, и не похоже, что они несли что-то тяжёлое.

— А давай посмотрим… — начал Женька, но я уже затормозил.

Вот здесь было куда интереснее. В земле у самого края балки зияла дыра. Видно было, что там лишь присыпанная тонким слоем песка крышка над какой-то ямой, причём крышка тонкая и ненадёжная: из старых штакетин и листа рубероида. Кто-то из ребят наступил на её край и ушёл вниз. Надо полагать, не слишком глубоко… Дыра только на первый взгляд казалась чёрной, потом я понял, что всеет в яму проникает ещё и сбоку, со стороны обрыва — там было что-то вроде окошка. Наконец удалось всмотреться. Яма была действительно неглубокая, метра два от силы. На дне её виднелся угол полосатого матраца…

— Давай я слажу? — предложил Женька. — А ты меня потом вытащишь?

Он уже держал наготове фонарь.

— Давай, — согласился я. — Только говори громко, что увидишь.

— Ага…

Я помог Женьке спуститься вниз. Там сразу стало светло — фонарик был что надо.

— Тут жили, — сказал Женька. — Только всё перевёрнуто… Но жили капитально. Топчан хороший, столик, шкафчик. Человек и собака. Потому что подстилка и миска. А, вот ещё… газовые баллончики пустые, наверное, Вовчик с кодлой плитку с собой прихватили. Макароны оставили… Не, ничего больше интересного нет. Всё вычистили. А выход тут сбоку есть нормальный… но на дно, вверх не подняться. Вытаскиваем?

— Давай лапу…

Я выдернул Женьку из дыры, как морковку из грядки.

— Ух, — сказал он. — Здоров ты, дядька.

— Да и ты не хиляк. Ну, что скажешь?

Он вдруг посерьёзнел.

— Мне там вдруг так хреново стало… вот знаю, что ты рядом, а кажется — я совсем один, никого нигде не осталось…

— Поехали, — сказал я. — Мне нужно нырнуть в сеть. Похоже, мы его нашли.

— Кого?

— Благоволина.

— А кто это?

— Это был друг Вячеслава Борисовича, я тебе вчера…

— Помню. Только ты тогда фамилию не называл.

— Может быть.

— А он хороший человек?

— Хороший или нет, не знаю, а вот что не человек — это уже давно известно…

Обратно мы ехали почти молча, лишь изредка перебрасываясь чем-то малозначащим. То, что Женьке стало невмоготу в помещении, где до этого долгое время провёл Благово, говорило мне, что процесс «открывания глаз» начался. Да, это болезненно. Но кто обещал, что будет легко?

С интернетом в Тугарине было туго. Никаких интернет-кафе (было одно, да закрылось), домашний — дорого и медленно. Оставался беспроводной, который, насколько мне известно, легко доступен для просматривания самыми простыми средствами. Но мы, собственно, и рассчитывали на работу под колпаком.

Есть несложная методика кодирования текста и последующего вмонтирования его в различные файлы: звуковые, картинки, архивы, — причём так, что эти файлы исправно продолжают открываться, и без знания пароля нельзя не то что прочесть текст, но даже и понять, что он существует. Это называется стеганография, и существует много программ, которые используют такой метод. Та, которая стояла на моём ноуте (я так и не приспособился к планшетам), использовала тысячадвадцатичетырёхразрядный скользящий пароль, и чтобы его подобрать, лучшему из современных компьютеров понадобится двенадцать лет. Так что я не опасался, что моё донесение прочитает кто-то посторонний. Может быть, меня даже не заподозрят…

Хотя это вряд ли.

Я написал письмо Таньке. Она его никогда не прочитает, потому что это поддельный адрес. Но я написал ей. А вдруг дойдёт?..

К письму была присоединена фотография Женьки с карабином в руках. Кодированное сообщение гласило, что Благоволин, без всяких сомнений, находится в самом Тугарине или ближайших окрестностях. В ближайшее время постараюсь установить контакт.

Тогда я ещё не знал ничего о том, что случилось в больнице…

— …Вот такие дела, маладой челавек, — закончил Андраник Григорович, сокрушённо качая головой. — Вот такие дела…

— Как же так, — повторил Глеб. — Я же уходил — она в полном порядке была…

— Всё бывает, всё случаетса…

— Я могу её увидеть?

— Через дверь, да. Вхадить нельзя, там стерильная зона. Пайдём, праважу…

Они прошли весь коридор из конца в конец и остановились перед полупрозрачной перегородкой. На рифленом стекле по трафарету было написано красными буквами: «Палата интенсивной терапии». Перед дверью стоял долговязый полицейский.

— Закончили уже? — неприязненно спросил его Андраник Григорович.

— Нет ещё, — не менее неприязненно ответил тот. — Как закончим, скажем.

Дёрнув щекой, Андраник Григорович отвернулся от него и открыл боковую дверь с транспарантом: «Осторожно! УФЛ!» Из-за двери сильно потянуло озоном.

На окнах были тёмные шторы, поэтому в палате стоял полумрак. На кровати лежала бабушка, совсем маленькая. От неё отходили провода и шланги. Рядом мерно пыхтел поршневой аппарат, подавая в бабушку воздух.

— Вот, — сказал Андраник Григорович. — Пока так. Что дальше — пасмотрим… Пайдём. Глеб тебя завут, да? Пайдём…

В палате что-то шевельнулось, и Глеб понял, что не заметил медсестру — так неподвижно она до сих пор сидела.

— Да, — сказал он. — Надо, наверное вещи забрать?

Врач кивнул.

В это время по коридору раскатисто и дробно застучали каблуки. Приближались трое в форме. Накидки развевались за их плечами, как мушкетёрские плащи. Плёночные бахилы на сапогах выглядели комично.

— Предположим, у них был ключ, — сказал передний полицейский, здоровенный мужик, показавшийся Глебу смутно знакомым.

Он сделал вид, что вставляет и поворачивает в замке невидимый ключ. Потом открыл дверь с рифлёным стеклом, и они уже вчетвером быстро вошли в палату.

— Взяли! — услышал Глеб.

— А отключать? — спросил кто-то.

— Да. Три — четыре — пять… Отключили! Взяли и понесли.

Быстрый топот… Вторая створка двери вздрогнула от удара. Глеб видел только чью-то спину со сбившейся накидкой.

— Не пройдём, — чей-то злой голос.

— А как эта открывается? Шпингалета нету никакого…

— Вот он, с торца…

— Ё! Кто так придумал? А чем его подцепить?

— На старайтесь, — сказал Андраник Григорович. — Сломан.

— А как вы туда больных-то протаскивали? — спросил, выйдя в коридор, старший полицейский.

— На каталке, — сказал Андраник Григорович. — Она ровно в дверь вписывается. А слесарь наш в отпуске. Так пака и живём…

— Каталку те не трогали, — сказал старший.

— Да вообще никто не видел, чтобы они его выносили, — сказал тот, что стоял у двери. — Я уже всех опросил. Никто не видел.

— Ну не сам же он ушёл? — раздражённо сказал старший. — Доктор, мог он сам уйти?

— Нет, канечна, — помотал головой Андраник Григорович. — Я же гаварил…

— Да, я помню, но всё-таки — куда-то он делся?

— Я не знаю, спрасите хирурга, он апериравал… Я неврапатолаг, я к вашему бальному и не падхадил даже. Вы правда заканчивайте, патаму чта…

— Уже закончили. Но если вопросы появятся…

— В любое время.

— Андраник Григорович, — сказал Глеб. — Мне-то что делать?

— Ждать. Надеяться. Хочешь, свечку схади паставь…

— Она неверующая.

— Тагда просто жди. Звании мне, спрашивай. Если что — и я тебе пазваню…

— Никаких лекарств?..

— Нет. Не беспакойся — уж для Евдакии Германовны найдём всё…

С больничного крыльца Глеб попытался позвонить отцу. Десять длинных гудков — и отбой. «Абонент не отвечает». Отправил СМС-ку: «Бабушке плохо. Совсем плохо».

Внезапно потемнело, задул холодный ветер. Глеб посмотрел вверх. Наползала туча, похожая на пятерню. Ну и плевать, подумал он и зашагал к дому. Потом уже сообразил, что забыл забрать книги. Ладно, в другой раз…

Его нагнал автобус, притормозил, открыл дверь. Глеб вскочил. Тут же ударил ливень.

— По поводу машины, — сказал Олег. — Я звонил, её нашли.

— Пустую? — спросил Аспирант.

— Не совсем. За рулём спал некто Виктор Бахрушин по кличе Водяной. На нём уже три пьяных угона. Сам говорит, что ничего не помнит. Машина исправна, можно забирать. Стоит на штрафстоянке возле… сейчас посмотрю, забыл…

— Ладно, потом. То есть Благово никуда не уезжал.

— Скорее всего.

— Есть у меня одно соображение, — напряжённо прохрипел Сергеич. С голосом у него стало совсем плохо. — Если волчару он потерял, то уходить из города у него теперь причин нет…

— Ну и куда он в городе пойдёт в одних штанах?

— Я думаю, что учитель этот… Чубак… нам врёт. Кто-то с ним точно был. И этот кто-то сейчас — Квадрат девятнадцать.

— Баба, — сказал Олег. — Мужика бы он выгораживать не стал.

— Ну, по нынешним временам… — сказал Аспирант. — Хорошо, пусть баба. Что дальше?

— Почти всегда бабы у таких ботаников — из собственного коллектива, — сказал Олег.

— Допустим, — согласился Аспирант.

— То есть из школы. Школа маленькая, их там учителей человек пятнадцать…

— Так. И?

— Поставить детектор.

Аспирант задумался. Погрыз костяшки пальцев.

— А кровь на подушке проверили?

— Проверили. Другая кровь. Третья плюс. А у него вторая плюс. Может, санитарные книжки поднять?

— Что-то я не помню, чтобы в санкнижках группу крови рисовали…

— Учителя же военнообязанные.

— Кому-то это сейчас интересно… Товарищи офицеры, давайте не растекаться. Я знаю, все устали… Почему я против зайти в отдел кадров и против поставить детектор. Мы сильно рискуем засветиться. Мы и так засветились по самое не балуйся, а теперь ещё и упорствовать в этом… нет. Должно быть какое-то простое решение.

— Незамужняя, — сказал Сергеич. — Или разведёнка. И молодая.

— Почему молодая? — спросил Аспирант.

— Потому что у него жена старая, — сказал Сергеич. — Старая и властная. Так что эта — молодая, не сомневайтесь.

Справедливости ради надо сказать, что жена Чубаки, Ира Седова, вовсе не была старой, даже года на два помладше мужа — просто она принадлежала к тому типу женщин, которые как-то слишком быстро превращаются из девушек в тёток. А что до властности, то да, конечно — только сам Чубака этого не замечал, полагая подсознательно, что так оно и надо. Посмотрели бы вы на его матушку… Кстати, Ира и Лидия Гавриловна друг в дружке души не чаяли, и был случай, когда Лидия Гавриловна прямо сказала сыну, что если вдруг что — пусть убирается на все четыре, а она останется с Ирочкой. Такие вот странности любви.

— Я думаю, следует применить «исключение главного», — сказал Олег. — Просто пойти к учителю…

— Годится, — сказал Аспирант. — Давай, Олег.

«Исключение главного» — древний, но по-прежнему эффективный метод дознания. Человека заставляют, например, написать полный список всех своих знакомых. Зная или подозревая, что связь с НН дискредитирует и его самого, человек попытается или вообще не вписать этого НН в список, или вписать в самом конце, среди случайных контактов. Опытный дознаватель, имеющий представление о контактах подозреваемого, легко находит эти несоответствия и получает пищу для дальнейших разработок. Олег был достаточно опытен, да и задача его в сравнении с примером была очень проста…

— И есть у меня ещё одно соображение по поводу Благово, — сказал Аспирант. — Пойду потолкую с возможным фигурантом. Сергеич, на тебе волк и всё вокруг волка. Или волков.

— Тушку забирать?

— Пока нет. Куда мы её денем?..

Подошёл Суслик. Аня как раз доела батончик, смяла обёртку и сунула Суслику в карман.

— Спасибо, — серьёзно сказал Суслик. — Разглажу и повешу на стенку.

— Обращайся в любое время, — сказала Аня. — Чего тебе?

— Ребята просят на пару минут. Посмотреть там на одну штуку.

— Куда ещё? И какую штуку?

— К Паулюсу. А какую, я не могу сказать. Увидишь.

«К Паулюсу» означало — на лестницу, ведущую в подвал, в бомбоубежище. Само бомбоубежище было заперто намертво, а вот к двери на лестницу Вован ключ подобрал. Пока что это удавалось сохранять в секрете.

— Ну смотри, если опять ужей наловили…

— Можешь мне тогда больше обёрток не дарить. И я тебе даже эту верну.

Выход на задний двор, на спортплощадку, имел, как и положено, тамбур. В этот тамбур открывалась ещё одна дверь, с подвальной лестницы — той самой, «к Паулюсу». Суслик убедился, что ни сзади, ни со двора никто из посторонних не приближается, и легонько стукнул по железному полотну. Дверь тут же приоткрылась, Аня вошла, Суслик остался на стрёме.

Внизу над массивной тёмно-зелёной дверью горела тусклая лампочка. Вован и Кирилл стояли под лампочкой и что-то рассматривали на просвет. Аня спустилась.

— Ну что, мальчики? Говорят, соскучились?

— Посмотри-ка, — сказал Кирилл, подавая её что-то в щепотке.

Аня убрала руки за спину.

— Опять? — строго спросила она.

— Да нет, всё по-взрослому, — сказал Вован. — Вот, — и протянул свою руку.

На ладони лежала жемчужина.

Аня склонилась над ней. И тускло цвета было достаточно, чтобы увидеть, как внутри что-то плывёт и переливается.

— Класс, — сказала она. — Где вы это взяли?

— В Сухой балке нашли, — ответил Вован. — У тебя сейчас с Артуром как? По-нормальному?

— А зачем вам Артур?

— Может, он возьмёт?

— Бросьте вы. Небось, конфискат какой-нибудь Суслик у бати спёр? Артур на такое не поведётся, не дурак.

— Да говорю тебе, нашли, — сказал Вован. — Я и нашёл. В какую-то бомжовскую землянку провалился, а там типа… ну, как банка такая длинная, пенал… Мы её потом распилили, а в ней это…

Он достал из кармана обычную пластиковую коробочку из-под леденцов. Открыл. Аня зажмурилась: сияние было несильным, но от него почему-то поплыло в глазах.

— Так, — сказала Аня. — Двадцать пять процентов — мои.

— Ты чего, клею нанюхалась?

— А вы думали, я так вас к Артурчику приведу и оставлю — мол, договаривайтесь? Щаз. Вовку, ещё, может, и можно — а вас с Сусликом он прикопает где-нибудь, с вашими-то мордами. Так что — двадцать пять, и это по-божески. Или по-дружески. Ну?

— Ладно, — сказал Вован. — Сегодня?

— Сегодня. Вечером. Я одна пойду. Давай это сюда…

— Э, нет! — возмутился Кирилл.

— Да ладно, — сказал Вован. — Держи, подруга. Все не отдам, а вот…

И он отсчитал ей на ладонь четыре жемчужины.

Утром я не обнаружил Адмирала. Должен признаться, что понял я это далеко не сразу, потому что ночью меня замучили сны. Бывает такая псевдобессонница, когда тебе снится, что ты не спишь. И кошмары в это время могут оказаться самыми пугающими, потому что ты уверен, что всё это наяву. Мне снилось, что мне надоело валяться на кровати, я встал и пошёл погулять. Было прохладно, но душновато — потому что вокруг лежал туман, а может, и дымка — потому что видно было довольно далеко, хотя горы, окружающие нас со всех сторон, эта дымка скрадывала. Почему-то показалось, что я сейчас, в этой дымке, могу уйти из этой комфортабельной тюрьмы. Надо только не оглядываться.

Я пошёл по тропе вниз. Скоро она привела меня к узкой асфальтированной дороге. Ещё сотня шагов — и я оказался перед зелёными воротами с красной звездой. Створки ворот были приоткрыты, двери КПП — распахнуты настежь. Я проскользнул в ворота. Это была территория «десятки», только сильно съёжившаяся за все эти годы. Вот наш со Стёпкой «литерный» корпус, вот гараж, за гаражом — лаборатория Благоволина, а ещё дальше — казармы, переделанные в общежитие, там жили другие ребятишки — в основном детдомовские и из суворовских училищ. Человек десять в общей сложности. Я постоял немного, а потом ноги как-то сами понесли меня к «литерному».

Часть стёкол в огромных его окнах была выбита, в остальных зияли проплавленные дырочки — от таких, что можно просунуть палец, до совсем точечных. Я вроде бы знал, что тут произошло, просто не мог сейчас вытащить это знание на передний план, осознать его. Дверь стала узкая и низкая, пришлось протискиваться в неё согнувшись в три погибели.

За дверью был зал с одним из первых «пингвинов» — громадным, похожим почему-то на трактор. «Пингвин» работал — лампочки на панели перемигивались, гудели вентиляторы и трансформатор. Всадить в него «двухугольника», что ли, подумал я, нащупывая в кармане «посредник». Потом я как-то понял, что «пингвин» кем-то занят и что он следит за мной вон теми двумя древними телекамерами.

— Ты кто? — спросил я.

Тут же ожило печатающее устройство — что-то вроде телетайпа. Поползла бумажная лента. Множество кудрявых витков этой ленты лежало на полу — как стружка около верстака. Я подошёл и поймал то, что выползало сейчас.

«Дяденька забери меня отсюда Я больше не могу У меня все болит Меня Лёшей зовут»

— Хорошо, тёзка, — сказал я. Достал «посредник», навёл на маску «пингвина»… и вдруг сообразил, что мощности может не хватить. Обычные «посредники» могут работать только с баложскими «мыслящими». А если это какой-то Лёша… нужен более адаптивный «десантный посредник». Впрочем, можно попробовать…

Я двинул клавишу на себя. «Посредник» тяжело дёрнулся в руке. Получилось. Я посмотрел на кассету. Теперь там было две капсулы: белесовато-жемчужная — и кроваво-красная.

«Пингвин» между тем приходил в движение. Хотя в нём и не было движущихся частей, кроме телекамер, телетайпа и небольшого манипулятора, он всё равно начал шевелиться. Приоткрылись и закрылись заслонки вентиляции, шевельнулся и пошёл волной кабельный пучок. Опоры — обычные винтовые, с массивными металлическими тарелками на концах — вдруг по очереди оторвались от пола. Взгляд обеих камер, которые после извлечения «мыслящего» смотрели в разные стороны, поблуждал и вдруг сошёлся на мне.

Я понял, что сейчас произойдёт что-то плохое. Рванул к двери. Раздался оглушительный треск, и путь мне преградила ослепительная пляшущая молния. Я бросился прочь от двери — в коридор, где были наши жилые комнаты, а в конце коридора — переход в гараж. Коридор был низкий, несколько раз я зацеплял затылком плафоны под потолком. Молния трещала сзади, гоня перед собой горячую волну озонной вони. Вот тут мы и жили… краем глаза я успел заметить, что двери открыты, а в комнатах всё перевёрнуто вверх дном — словно после лихорадочного обыска. Так бывает во сне: ты от кого-то спасаешься, но при этом успеваешь рассмотреть все мельчайшие детали по пути своего бегства. По полу моей комнаты были рассыпаны капсулы «мыслящих»; под кроватью лежала раскрытая книга, и я знал, что это «Кукловоды» Хайнлайна. Там с пришельцами расправились по-уэллсовски, то есть посредством заражения; для нашей ситуации это не годится… На пороге Стёпкиной комнаты лежала старая драная обезьяна из искусственного меха. Никогда такой у Стёпки не было и быть не могло. Откуда же… — я не успел додумать, щупальце молнии пролезло вдоль стены вперёд меня и заплясало, сверкая. Я бросился в какую-то боковую дверь, которой тут раньше не было и быть не могло — это была уже наружная стена. Но нет, за дверью была лестница вниз, я скатился по ней, поворот влево…

Открылся освещённый редкими лапами плоский и низкий зал с множеством даже не колонн, а грубых бетонных свай, поддерживающих потолок. На полу было множество луж. Тут и там стояли в разобранном и полуразобранном состоянии старые ржавые грузовики и бронетранспортёры. Что-то подобное я видел в Чернобыльской зоне. Молния позади вроде бы перестала трещать, но всё равно следовало искать выход. Я побежал вдоль неровных рядов старой техники, поглядывая вправо и влево, и потому не сразу заметил фигурку, которая стояла ровно по траектории моего бега. Позади фигурки была поднимающаяся дверь, которую заклинило на полпути, и из широкой щели тёк густой колеблющийся свет, размывавший фигурку и не дававший её рассмотреть. Только приблизившись вплотную, я смог увидеть, кто это.

Это была девочка в грязном рваном платье и сама грязная до невозможности — будто бы выбралась из-под земли. Длинные сальные волосы свисали на лицо. Она стояла совершенно неподвижно, но в её позе ощущалось страшное напряжение.

— Ты кто? — спросил я.

— Са… ша… — сказала она.

Я вдруг узнал её, хотя до этого видел только раз, и то на фотографиях. Это была дочка Адмирала. Он показывал мне эти фотографии давно, как только мы оказались взаперти. Что с ней случилось, никто не мог сказать.

— Саша, — сказал я. — А где отец?

Она подняла голову и отвела волосы с глаз. То, что я увидел, было непонятно, но настолько страшно, что я проснулся — хотя какое-то время был уверен, что умер. Сердце колотилось как безумное. Я встал, как мог, и поплёлся на кухню — в холодильнике была бутылка вина. За окном колыхались предутренние сумерки. Я достал бутылку, сделал несколько глотков. И только потом увидел, что дверь в комнату Адмирала распахнута…

На пороге лежала кукла. Старая замусоленная кукла.

Часть четвёртая

Школота как она есть

1.

«На карте город Элиста напоминает тень глиста. На карте город Волгоград длиннее Элисты стократ…» Не помню, чьё. Какой-то литературный хулиган. Но если продолжать, хотя бы и не в рифму, а по существу, то на карте город Тугарин будет размером с яйцо этого самого глиста. Хорошо, с два яйца — потому что неформально он делился на две части: центральную и заводскую. К центральной примыкала ещё Академическая улица, а к заводской — микрорайон (без имени и номера) и два хутора. Кроме Академической, всё пишется с маленьких букв, потому что это не названия, а неофициальные обозначения. Правда, границы между очень чёткие. И вот как раз по обе стороны границы между центральной и заводской частями стояли две самых больших в городе школы. Наверное, чтобы ученикам было с кем подраться, не изобретая поводов.

Надо же подрастающему поколению хоть как-то готовиться к труду и обороне.

«Заводская» школа имела номер семь и была раза в два — два с половиной больше, чем «центральная» гимназия. Но гимназистов это никогда не смущало. Хотя соваться за перекрёсток Ватутина и Мира — в сторону Продольной и Тракторной — мало кто из них рисковал в одиночестве или хотя бы в маленькой компании.

Равно как и семёрошным нечего было делать на Пионерской или Звёздной.

Впрочем, девушек этот запрет не касался. Тем более что по каким-то причинам после шестого-седьмого класса многих из них переводили из одной школы в другую. Парней практически не переводили, а девушек — в заметных количествах. Никто не знал, почему.

Так в одном седьмом классе гимназии оказались Стася Алябьева (именно Стася, а не Настя, а уж почему — это одной ей известно) — «коренная гимназистка», практически сирота при живых продвинутых интеллигентных родителях, — и Аня Сильвестрова, полная пролетарка, родители пьют, брата убили… в общем, чернуха. Однако же девочки вдруг вцепились друг в дружку и не отпускали захват до сих пор, и не дай бог было какому-то дураку сказать сальность… Кто-то пробовал, ну и кто вспомнит его имя?

Надо, конечно, сказать спасибо и физруку Валерию Михайловичу, который — кровь из носа — вёл городскую биатлонную секцию. Зимой на лыжах, летом на лыжероллерах. В секцию ходило человек сорок ребят и девушек, и половина из них имели юношеские разряды, человек пять — вторые и третьи взрослые, а Стася с Аней были реальными кэмээсами и вообще надеждой Тугарина, можно сказать, — и если к сочинской Олимпиаде они не успевали по объективным причинам, то на следующей просто обязаны были добыть для родного города золото и серебро. Ну, или два золота… или четыре…

Аня лучше бегала, Стася лучше стреляла. А чего не стрелять, если дома имеется и неплохая пневматика — «мурка» и «диана», и две, в общем-то, нелегальных мелкашки «Би-7», которые Стася, не будучи полной дурой, тщательно таила от друзей и знакомых, полагая, что в этой жизни всё может пригодиться; винтовки когда-то по-тихому заныкал её отец, довольно известный в молодости спортсмен. Единственная, кто знал о их наличии, была Аня — поскольку доставала для них патроны.

Патроны она доставала у Артура.

Артур был другом детства её старшего брата Вити. Очень похоже, что с Артуром у Виктора были какие-то совместные дела в конце «славных девяностых», когда чего только не делалось. Обстоятельства смерти Вити так и остались туманны, его убили то ли менты-оборотни, то ли наркодельцы. Аня полагала, что имел место и какой-то косяк со стороны Артура, потому что такой сильный и длительный комплекс вины не может не иметь за собой косяка. Но ничего доискиваться она не стала — может быть, потому, что в Артура по младости лет влюбилась беспамятно, а он этой любовью не воспользовался, оставшись старшим и мудрым опекуном, братом, хранителем. Кстати, именно он настоял на переходе Ани в гимназию…

Некоторое время третьей у них была Стелла Кибовская, правнучка академика Кибовского; он когда-то руководил проектом глубокой космической разведки, в рамках которого в Тугарине и построили радиотелескоп. После того, как проект накрылся медным тазом, характер академика сильно испортился — испортился до такой степени, что сын его, сам без пяти минут доктор физико-математических наук, так и остался в Тугарине — директором Дома пионеров; было здесь тогда такое гнездо прогресса; хорошим семейным якорем, конечно, стала его жена, главный инженер электросетей, прекрасная женщина; я их обоих хорошо знал. И вот их внучка… ну, внучка, да. Рыжая. С богатой личной жизнью. Какое-то время они походили втроём, три мушкетёрши, однако потом Стелла отдрейфовала в сторону, сохраняя с подругами, впрочем, нормальные отношения. Просто личная жизнь заела, бывает.

Парни, как я уже говорил, из школы в школу не кочевали. Женька выделял в классе ту троицу, о которой я упоминал, рассказывая о Глебе: Володю Карпова, Кирилла Прохорова и Дениса «Суслика» Радько. Это был крепко сбитый экипаж. Власть Карпова была абсолютной, но при этом он не был самодуром, и если ему возражали, не пылил. Он в этом был здорово похож на своего отца, старшего механика автобазы: тот тоже предпочитал сначала послушать коллектив, а уж потом сделать по-своему. Механика Карпова уважали. Я думаю, Карпов-сын подражал ему — может быть, даже и осознанно… Кирилл, на мой поверхностный взгляд, был человеком пустоватым и без этого самого стержня. С умом у него всё было более или менее в порядке, а вот характер не задался. Отец был средней руки барыга (недоучившийся юрист пошёл в челночники, потом вырос до оптового поставщика турецкой одежды и обуви), мать — занимала невысокий технический пост в администрации (советник по озеленению или что-то в этом роде; забыл); ребёнка они разбаловали, а воспитать забыли. Есть у меня толстое подозрение, что если бы не Карпов-сын, то Кирилл уже сидел бы по какой-нибудь бессмысленной хулиганке. А так… пока проносило. Суслик был сыном мента, и этим всё сказано. При том что старший Радько отнюдь не был образцовым представителем своей профессии, а младший рос наблюдательным.

Стоит помянуть ещё семиклассника Славу Сисина, двоюродного брата Стелы. Интересный мальчик. Очень интересный мальчик. Я начал было к нему присматриваться, но по-настоящему присмотреться не успел — всё заверте…

Ещё Женькины друзья: Петька Шехов и Петька Липферт, один боксёр, другой художник, и с ними Галя Грекова, девочка-хоббит, вечно таскала с собой пирожки, но никого не угощала.

Вот и почти весь десятый класс. Кого не упомянул, не обижайтесь.

Глеб потом со страхом и какой-то брезгливостью вспоминал это утро, а главное — самого себя, — за то, что ничего не чувствовал. Сознание работало, он всё понимал, он даже что-то планировал, но вот эмоций — эмоций не было никаких. Этакая заморозка всего. Вообще-то люди склонны к такому, просто одни больше, другие меньше. Родители его в своё время, рассорившись насмерть (Сева ушёл из дома в чём был и больше никогда не возвращался), испытывали примерно то же самое: Маша, закрыв дверь за изгнанным мужем, села дочитывать с закладки пятый том из собрания сочинений Выготского «Проблемы дефектологии», а Сева, спустившись по лестнице и запахнув мягкую домашнюю вельветовую курточку (подмораживало), прямиком направился к видеосалону «Вегас» и взял билет на «Двенадцать обезьян» — фильм, который давно следовало посмотреть и из профессиональных соображений, и просто так, из интереса… Так что Глебу было на кого равняться. Другое дело, что он этого не знал, а потому считал бесчувственным моральным уродом только и исключительно себя.

Он ещё несколько раз звонил отцу, но тот не брал трубку. И кто ты после этого? — подумал Глеб, но сам же себя и осадил: мало ли где он и что делает… Теперь, понимая, что всё не так просто, как казалось ещё вчера, Глеб просто из «непредумышления злого» (откуда выползло это выражение?) решил отца ни в чём не обвинять, а подождать разъяснений. Может, он просто не может говорить? Может, он сидит в засаде?..

Неторопливо Глеб продолжил разбор фотографий. Отложил несколько снимков — отец в военной форме с буквой «К» на погонах, он же на рыбалке с пойманной щукой, он же в компании ещё троих улыбающихся парней, все в полурасстёгнутых белых рубашках… И — отец улыбается, а на руках его тугой свёрток, и из свёртка видна только круглая надутая мордочка…

Это что — я?!!

Глеб перевернул фотографию.

«Боря. 12 апр 1978.»

Боря, значит… Ещё и Боря. Ну да. Борис и Глеб…

Нет, ну надо же… и эти люди…

Он снова набрал отца. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны обслуживания…»

Нажал отбой.

Вдруг нахлынуло отчаяние.

— Альбина Ивановна!

— Ась?

— Вы Степана давно видели?

— Стёпку, что ли?

— Да-да. Соседа вашего.

— А вы ему хто?

— Служили вместе. Вот хотел зайти, а он не открывает.

— Обратно болеет, поди. Он же припадошный. То на людей кидается, то от людей ныкается.

— Я ему как раз лекарство привёз, он заказывал. А сейчас ни по телефону не отвечает, ни дверь не открывает. Может, уехал куда?

— Да нет, утром Алёнка ему продухты заносила, я видела.

— Что за Алёнка?

— Петуховых девочка, она ему в магазины ходит, когда так.

— Что — так?

— Ну, когда он ныкается. От людей. Только её и допускает.

— Понятно. А где она живёт?

— А вон, дом тот напротив, а какая квартира — не скажу, не помню. Петуховы, спросите там во дворе, покажут.

— А кто-нибудь ещё заходил к нему эти дни, не видели?

— Мужики какие-то заходили, разные. Ни того, ни другого не знаю. Здоровый один такой, а второй лысый. И училка школьная. Мужики долго сидели, а училка быстро убежала. Вот он и запсиховал, поди.

— Не помните, что за училка?

— Не помню, сынок. Зовут как-то на меня похоже, а точно не скажу.

— Ага. А девочка, значит, Петухова?

— Петухова, точно. Вон в том доме. Только она в школе, поди.

— Ну, спасибо вам. Раз Стёпа живой и никуда не уехал, то оклемается. Да и лекарства помогут. Всего вам хорошего!

— И вам не хворать. Если вдруг Степана увижу, что передать?

— От Севы привет, и что я ещё несколько дней в городе.

— Передам, передам… Сева, значит. Не Евдокии Германовны сынок?

— Он самый.

— Я и смотрю, похож. Матушка-то ваша в больнице, знаете?

— Знаю. Сейчас как раз пойду навещу.

— Здоровья ей, чудесная она женщина…

Аспирант прошёл несколько домов, чувствуя буравящий лопатки взгляд старушки Альбины Ивановны. Потом достал телефон.

— Олег?

— Слушаю, товарищ полковник.

— А ну-ка — учительница гимназии, имя похоже на «Альбина Ивановна»…

— Алина Сергеевна. Арабова. Есть такая.

— По остальным показателям подходит?

— Так… Лет ей двадцать восемь, не замужем. Снимает комнату на Восстания, сорок пять — это уже за городом… Она, думаете?

— Почти сто процентов. А что Чубак сказал?

— Да я почти ничего не успел — его жена домой забрала. Только список составил…

— Хорошо, Олег. Давай обратно на хату, и отдыхайте посменно. Возможно, этой ночью вы мне понадобитесь по полной.

— Понял, товарищ полковник.

Аспирант уже хотел сунуть телефон в карман, но увидел всплывшее сообщение о непринятых звонках и непрочтённых эсэмэсках. Он забыл вчера зарядить телефон, поэтому, чтобы тот не пищал раздражающе, убрал звук. Так… это от Сергеича… несколько звонков от Глеба… эсэсмэска тоже от него…

«Бабушке плохо. Совсем плохо.»

Чёрт!

Он нажал на кнопку вызова, но тут аппарат, спев прощальную песню, отключился.

Чёрт, чёрт, чёрт… и вот тут точно виноват сам. Забыл. Слишком много приходилось держать в голове…

Он повернулся и решительно зашагал к универмагу. Взять что-нибудь простенькое и долгоиграющее. Всегда надо иметь бэкап… И почему не выпускают зарядок по типу фонариков-жучков?..

«Совсем плохо…»

Почему-то ничего не чувствовал, кроме лёгкой досады. Как же не вовремя…

Этой ночью Сева, дождавшись, когда сын уснёт, сначала обыскал все его вещи. Потом разбудил, сразу погрузил в гипнотический сон и допросил. То есть — попытался допросить. Глеб вроде бы реагировал на вопросы, но в ответ нёс какую-то несвязную ахинею. Начинал говорить, тут же сбивался на незначащие подробности, уходил в сторону… Сева даже пожалел, что под рукой нет какого-нибудь психомиметика типа гармалина или АМТ; да, это будет словесный понос, но обычно в этом поносе допрашиваемый вываливает всё, что знает — главное, успеть подставить ладошки… Ничего не добившись и устав как собака, он велел Глебу всё забыть и лёг спать сам; уже засыпая, мельком подумал, что неправильно ставил вопросы, но никаких сил не было возобновлять экзерсисы. Завтра. Всё завтра. Будет день, будет пища…

Самое смешное, что он ничего не добился бы, даже применив якобы запрещённый ДЭМСК, который полностью убивает способность человека хоть как-то сопротивляться чужой воле, при этом необратимо разрушая личность. ДЭМСК используют тогда, когда из «объекта» нужно вытянуть информацию, а сам «объект» для каких-нибудь процессуальных формальностей не нужен и может быть ликвидирован. Так вот, в случае с Глебом даже эта суперотмычка не помогла бы, потому что он просто не знал, где находится «посредник». Вот он держал его в руке, когда волк набросился… а вот он открывает дверь квартиры, судорожно запирает её и ещё прижимается к ней спиной… И ничего между этими событиями нет. Просто нет. Чёрное пятно. Вакуум.

2.

Радько стукнул в дверь начальника, вошёл. Шабельников нависал над столом, на котором лежало сразу несколько папок. Он переводил взгляд с одной на другую, явно что-то сличая.

— Юлий Егорыч, данные по старику пришли.

— Какие данные?

— Ну вы же сами велели: собрать отпечатки с кровати…

— А, ну да. И что?

— Пробили по базе. Да, был такой. Благоволин Дмитрий Алексеевич. Тридцатого года рождения. Трагически погиб в две тысячи шестом году: то ли выбросили его из поезда, то ли сам выпрыгнул. Рядом с нашим райцентром это было…

— Коля. Ты сам-то слышишь, что ты говоришь?

— Слышу. Я сам охренел. Два раза просил сверить. Восемьдесят пять процентов совпадение отпечатка, пятнадцать под вопросом — смазанность. Но это значит, что…

— Девяносто девять и девять, да. И какой год рождения, ты сказал?

— Тридцатый.

— Восемьдесят три года. Ты что-нибудь понимаешь?

— Нет, Юлий Егорыч. Тут одно из двух…

— Ну?

— Или мы все умом тронулись от жары, или всю нашу криминалистику можно в унитаз спускать.

— Или покойники оживают.

— И молодятся. Или как оно правильно — омолаживаются?

— Омолаживаются, охорашиваются… Ты же его видел перед операцией?

— Видел. На вид лет пятьдесят, сплошные мускулы…

— Вот-вот. И уже как минимум раз помирал, но это ему пошло только на пользу. Ну?

— Не знаю, Юлий Егорыч. Вот как бог свят — не знаю. Чертовщина какая-то. Четыре дырки в брюхо…

— На себе не показывай!

— Да ладно, уже… В печень точно, в солнечное сплетение — а это значит, в аорту… ну и ещё две. Не может человек с такими дырами ходить.

— Хирург что говорит?

— Ну… печень ушил, желудок ушил, селезёнку убрал. Кровотечение было умеренное, глубоко он не полез. Две пули в теле остались…

— Повезло, значит. Бывало и такое. Хотя… хотя. Давай попробуем логически: что более вероятно: изменить отпечатки пальцев или в восемьдесят лет выглядеть на пятьдесят и дважды ожить, когда должен быть покойником?

Радько посмотрел на него почти затравленно:

— Юлий Егорыч! Я уже всю голову сломал. Ничего не сходится. Разве что это какая-то организованная группа, и в базе отпечатки подменили. Но это всё равно не объясняет, как этот мужик с четырьмя дырками в брюхе ушёл от ОМОНа.

— Видимо, были другие помощники. Кто-то снял его с аппарата, кто-то вывез незаметно… Слушай, а в морге ты смотрел?

— Смотрел, конечно. Хотя…

— Что?

— Спрятать там, конечно, можно… но Муха — наш человек, вы же знаете…

— Давай проверь ещё раз. Ничего нельзя оставлять в тени.

— А волк?

— Что волк?

— Ну, которого вы застрелили. Его фээсбэшники велели в морге заморозить…

— Пусть лежит.

— Я к тому, что эти фээсбэшники запросили случаи нападения волков на людей, и я не знаю…

— Пренебреги. Пиши всё как было, хрена ли. Хоть какой-то толк от них. Контрразведка, мать. Вот пусть среди волков шпионов и ловят.

Артур встретился со знающим человеком в одиннадцать часов в том самом кафе «Эривань-Ахтуба», в котором Алина и Чубака провели свой последний приятный вечер. Кафе принадлежало Артуру, и хотя повар об этом не знал и даже не догадывался, он с одного взгляда (одним глазом из-за занавески) понял, что к этому заказу надо отнестись по-особенному. Поэтому севанская форель с ореховым соусом просто-таки светилась на блюдах, источая тончайший аромат, — а пока гости утоляли первый голод, грпаник томился в духовке, приобретая тот терракотово-гранатовый оттенок, которого не добьётся и лучший художник, поскольку от нетерпения у него будут трястись руки, и он не сможет смешать краски. Это блюдо повар вынес сам, поставил с поклоном и гордо удалился.

— Хорошее место, — сказал гость, отрезая себе кусок бараньей лопатки.

— Прекрасное место, — согласился Артур. — Наведывайтесь.

Раскат грома подтвердил истинность его слов.

Артур разлил остаток вина по бокалам, показал официанту: ещё бутылку. Отрезал ломоть мяса от куска, зачерпнул наполнявший его фарш, добавил пару ложек риса, зелень. Потянул носом, зажмурился. Поднял бокал:

— За мастерство.

Гость дотронулся краем своего бокала до бокала Артура, кивнул:

— За мастерство — и за мастеров.

Они улыбнулись друг другу и выпили. Вино тоже было превосходным.

— Итак, что у нас по делу? — спросил наконец гость, промокая губы салфеткой.

— По делу у нас вот, — и Артур положил ему в руку «жемчужину». Так он пока называл про себя эти странные шарики.

— Любопытно… — сказал гость. — Это не перламутр и вообще не органика. Где вы это взяли?

— Копнули, — сказал Артур.

— Я попробую поцарапать?

— Конечно.

Гость поднёс к «жемчужине» — которая теперь уже точно была не жемчужиной — камень перстня. Легонько провёл острой гранью. Потом — посильнее.

— Очень твёрдый кристалл, — сказал он. — Как минимум девятка по Моосу. И чрезвычайно странная обработка поверхности. Я слышал, что некоторые камни не гранят, а полируют как есть… что называется, стилизуют под античность… сам не видел, правда… но здесь что-то среднее. И потом — идеальная шарообразная форма. Такое впечатление, что обработка была, но грани микроскопические, микронные. Иначе откуда эта игра света?.. Нет, вот так, по общему виду, ничего не могу сказать. Не сапфир, не эльбор… Я могу провести лабораторное исследование. Но… эта вещь может очень дорого стоить…

— Я вам доверяю, — сказал Артур. — Мне действительно интересно. Просто не потеряйте, и всё.

— Пап…

— Да, Глеб. Я еду в больницу. Получил твою записку. Телефон отключился, я это только недавно заметил. Ты как сам?

— Я не знаю. Ты будешь сегодня?

— Собирался. Сейчас узнаю, что с бабушкой, и тогда уже — по обстоятельствам. Слушай, у меня к тебе вопрос.

— Да.

— Ты не находил такой как бы пластмассовый брусок, тёмно-серый, немножко изогнутый, с кнопкой посередине?

— Где?

— Что — где?

— Где не находил?

— Да где угодно. Попадался тебе такой предмет?

Глеб задумался.

— Вроде бы нет, — сказал он. — Во всяком случае, не могу вспомнить. А что?

— Да так… На всякий случай: если увидишь, сразу звони мне, сам не трогай. Штука очень опасная. Понимаешь?

— Не дурак. Позвони мне из больницы, хорошо?

— Роджер.

— Что?

— Это в американском флоте такая формула подтверждения. Понял, будет исполнено — как-то так.

— А-а… Ну ладно, до связи.

Глеб прервал звонок и задумался. Действительно, где же этот чёртов пульт?..

Он встал из-за стола, ещё раз бросил взгляд на разложенные по столешнице снимки — и вдруг с ним случилось что-то такое, чего никогда раньше не было, хотя нет, было, но только во сне. Он даже подумал мельком, что и сейчас спит, но нет, всё было слишком выпукло, слишком твёрдо, угловато, колюче, чтобы быть сном. И всё же…

Пространство, доселе цельное, вдруг распалось на какие-то ячейки: кубические, пирамидальные, цилиндрические, другие. Они ограничивали пустое пространство таки образом, что все предметы в комнате оказались как бы за прозрачным стеклом. Нет, за тонкой плёнкой. И сами предметы — стол, шкаф, потолок, стена — были всего лишь рисунками на этом стекле, рисунками с той стороны. За рисунками скрывалось что-то другое, но рассмотреть это было невозможно. Свет изменился, стал, если так можно выразиться, более прозрачным. Глеб при этом испытывал лёгкую тревогу, и только. Даже никакого любопытства, как будто всё было обыденно. Он осмотрелся. Глаза привыкли к новому зрению, и вот — обозначился коридор. Он подводил к входной двери, которая была не настоящая. Он вышел наружу — кажется, так и не отворяя двери. На улице было темнее, чем дома, и Глеб откуда-то знал, почему это так, просто не мог объяснить. Тут тоже было ячеистое пространство, в котором обнаружился длинный извилистый проход. Трудно было понять, что находится по сторонам, но это было не так уж и важно. Он шёл туда, куда вёл проход. За очередным поворотом обнаружился гараж. Глеб прошёл сквозь его дверь. Внутри всё сияло, словно внутренность какой-то ёлочной игрушки. С трудом он понял, куда надо идти и на что смотреть. Это был салон «москвича». Так. Теперь надо сунуть руку в бардачок…

«Пульт» лежал там. Глеб хотел его взять, но пальцы прошли насквозь. Почему-то занемело — или мгновенно замёрзло? — всё тело. А в следующую секунду он оказался снаружи, куда-то двигаясь совсем не по своей воле. Ничего нельзя было понять из окружающего пейзажа. Потом он понял, где находится: у угла дома напротив заколоченного киоска. Вот там, в пяти шагах отсюда, он отбивался от очумелого волка… Но сейчас был день, чёрное размазанное пятно солнца стояло почти над самой головой, и странные неподвижные, но тоже размазанные, манекены людей стояли на асфальте в позе идущих…

А потом всё стремительно размоталось назад, за одну сотую потраченного времени, и Глеб опять оказался стоящим перед столом, на котором были разложены фотографии, и свет то ли мерк, то ли разгорался… Незаметно сознание покинуло его, и он медленно и мягко повалился на пол.

Гроза обрушилась на город лишь однажды, зато почти до вечера грохотало по сторонам, и видно было, как из обрюзгших лиловых туч спускались в отдалении косые занавесы. Молнии в землю не били, метались внутри облаков.

Иногда, будто спустившись с ледяного неба, порывами начинал дуть очень холодный ветер. Потом переставал, и снова на какое-то время устанавливалось влажное ненадёжное тепло.

Люди стремились под крыши, и потому некому было видеть молодую женщину в голубеньком бесформенном пластиковом плаще, ведущую за рога велосипед. На багажнике громоздился рюкзак, укрытый такой же голубенькой пластиковой накидкой. Хотя супесь впитала в себя пролитую влагу почти мгновенно, ехать по ней на велосипеде было нелегко.

Поэтому Алина просто шла, слегка опираясь на руль.

Когда-то завод — Тугаринский электромеханический, ТЭМЗ — был широко известен по всему Союзу, хотя и в узких кругах, поскольку выпускал очень хорошие блоки зажигания для разнообразных моторов: мотоциклетных, лодочных, автомобильных. К началу девяностых завод начали расширять под какую-то ещё продукцию (кажется, электродвигатели), построили два цеха, завезли станки. Заодно построили общежитие-малосемейку, детский сад, базу отдыха на природе… И тут всё рухнуло. В общежитии с тех пор жил кто попало, детский садик оттягала себе какая-то секта, а база отдыха пошла по рукам — и наконец просто закрылась и поросла бурьяном; пруд, возле которого она стояла, спустили (это, кстати, и был тот котлован, где мы с Женькой упражнялись в стрельбе). Щитовые домики стремительно пришли в негодность…

Алина приблизилась к дыре в сетке-рабице и громко свистнула. Через несколько минут откуда-то беззвучно возник Благоволин.

— Ага, — сказал он, оглядывая Алину с головы до ног. — Неплохо, неплохо. Экстерьер… да и функциональность. Поесть привёз? А то я всё на подкожном.

— Привёз… точнее, привезла. Говори со мной как с женщиной. Чтобы я не сбивалась.

— Попробую. Женщина… — Благоволин ухмыльнулся. — А звать как, женщина?

— Алина.

— Алина… И имя неплохое. «Посредник» нашёл? Извини, деточка: нашла?

— Нет. Всё обыскала, но…

— Вот это плохо. Соображения есть?

— Там ещё какие-то люди топтались — после того, как мы тебя увезли. Много следов. А может, Семь-сорок очнулся и уволок.

— Ладно, пойдём в дом… Если Семь-сорок, то хорошо, а если кто-то посторонний… даже не знаю. Это учитель тебе передал, где я?

— Конечно.

Они прошли мимо разваливающихся домиков к вагончику-бытовке. В отличие от домиков, это было сбито на совесть. Краска, конечно, облезла, крышу местами прихватила ржавчина — но и только.

В вагончике Благоволин первым делом вытащил из рюкзака наугад банку консервов с колечком, вскрыл её и стал жадно есть белёсое месиво, подцепляя его крышкой.

— Что это, Бэрримор? — спросил он с набитым ртом.

— Написано было, что каша с мясом, — равнодушно сказала Алина. — Ложку дать?

— Дать. Что ещё нового?

— Лосев в городе. Вернее, оба Лосевых.

— Вот как… Интересно. И что ты по этому поводу думаешь?

— Думаю, Комитет сильно занервничал.

— Это как раз понятно… А почему оба?

— Это я как раз и собираюсь выяснить. Сегодня же. Теперь ты расскажи: что произошло? Я, как ты понимаешь, могу только догадываться.

— Что произошло… Маяка кто-то прикрывал. Причём люди опытные, даже Семь-сорок их зевнул, не говоря уж обо мне. Ну и мне надо было быстрее шевелиться, конечно, но вот взбрело в голову — подойти поближе… Зачем? Даже не представляю… Но в последний момент, я его уже почти забрал — мне в брюхо и влепили. И уже было не до Маяка, еле ушёл.

— Ты его хотя бы рассмотрел?

— Только сзади. Здоровенный мужик, выше меня, вот такая шея. Правой руки нет, протез. Одет был в рабочее… В общем, извини. Подвёл я нас.

— Ничего, одна ночь у нас ещё есть. Конечно, тонко уже не получится…

— Ты сама?

— Конечно. Вряд ли в городе много безруких.

— Как искать будешь?

— Через поликлинику, как ещё. Напролом.

— Постарайся не влипнуть.

— Не в моих интересах. Да, и ещё. Я, когда тебя искала, зашла к Сизову.

— И что?

— Мне показалось, что он на грани.

— Может быть. Теперь уже ничего не поделать. Хороший парень, но… сломался.

— Мне показалось, что он может быть опасен.

— Только для себя. Досталось ему, конечно, по полной. Тут ещё мы с тобой… В обще, не трогай его.

— И всё же.

— Да брось. Вот Лосев… это да. Это может быть по-настоящему опасно.

— Который из них?

— Хороший вопрос…

3.

Упомянутый младший Лосев тем временем приходил в себя. Это было что-то вроде всплытия из глубины — мрак медленно рассеивается, сверху проникает свет, он дробится на лучи, потом становится видна поверхность моря, всегда волнистая, и днища лодок… но ты никогда из-под воды не увидишь того, что над нею, ну, почти никогда, и нужно вынырнуть совсем…

Глеб открыл глаза. Неясно было, сколько времени он пролежал на полу — и страшновато оттого, что совершенно не понимал того, что с ним произошло. Ну да, он слышал про обмороки и всякое такое, но это всегда происходило с другими. Наверное, всё-таки недолго… Он встал на четвереньки, потом, держась за стол, поднялся в рост. В коленях возникла мерзкая дрожь. Опершись на столешницу и сжав зубы до скрипа, он пересилил эту дрожь и эту мерзость. Ну что, сказал он фотографиям, разложенным на столе. Не знаю, что вы там наворотили, но я вам не кукла. Я вам человек, и я сам буду решать, как быть и что делать…

Он взял почтовый конверт и снова вынул из него фотографию — немного пожелтевшую, но чёткую. Почти такая же уже была: четверо парней в белых рубашках с расстёгнутыми воротниками. Только на этой они стояли обнявшись. Видимо, фотограф сделал несколько снимков. На обороте было написано: «Севка! С Днём рожденья! Рости большой и умный. Покажи им всем! А главное не зазнавайся там. 29 февраля 1976 г. Степан.» На конверте был адрес: Москва, п/о 218, до востребования, Лосеву Всеволоду Владимировичу. И обратный: Волгоградская область, п. Тугарин, ул. Продольная, д. 52, Сизову Степану Григорьевичу.

— Я всё понял, — сказал Сева. — Но всё равно: вдруг что-то придёт в голову, что-то понадобится — звоните в любое время. И про перевод в клинику — я не просто так…

— Обязательно пазваню, — сказал Андраник Григорович. — На этат счёт не самневайтесь. Но о переводе даже не думайте. Её сейчас из палаты в палату апасно транспартиравать, за исход не паручусь. Добьёмся стабилизации — тогда начнём думать, да. Но только тагда. А сейчас, извините — бальные ждут…

— Спасибо вам, — сказал Сева.

Он не помнил, как вышел из больницы. Накрапывало. Таксист ждал, как и договаривались. Сева достал новый телефон, вручную ввёл номер. Гудок.

— Это Аспирант, Леонид Борисович…

— Почему по открытому?

— Коммуникатор разрядился. Сейчас маловажное. Мне нужен «посредник». Портативный.

— Тот так и не нашли?

— Не нашли. Подробности позже. Нужен срочно.

— Срочно не получится. Всё, что имело нормальный ресурс, уже роздано на руки.

— Любой. Из старых. Одну-две подсадки. Но нужно сегодня.

— Нет. Работай пока обычными методами. Не светись. Всё, отбой.

Гудки.

Сева испытал почти непреодолимое желание швырнуть телефон об асфальт — чтобы мозги разлетелись… Такая симпатическая магия: разбиваешь телефон, а мозги разлетаются у собеседника. Жалко, не работает…

— Что, не даёт? — с сочувствием спросил таксист — пожилой калмык.

— Что? — не понял Сева.

— Не даёт, говорю?

— Не даёт… не даёт. Вот именно. Ладно, поехали на Ватутина. Не даёт… Всё гораздо хуже, кундлгч, всё гораздо хуже…

Дом Глеб нашёл легко — просто потому, что номера здесь было принято писать крупным шрифтом. В обличие от Ершей, где все частные дома выходили на улицу фасадами, а войти в них можно было только через двор, обогнув дом сзади — в Тугарине многие стояли в глубине дворов, отделённые от внешнего мира невысокими заборами (иногда даже штакетником) и садиком из фруктовых деревьев. Почти у всех домов были крытые веранды, где стояли столы и стулья. Наверное, в хорошую погоду там сидели хозяева, пили чай и приветствовали прохожих…

Дом пятьдесят два веранды не имел, и окна его были закрыты ставнями. Глеб постоял в раздумье перед калиткой (на столбике остался след кнопки звонка), раздумывая, как быть дальше. Нарушать чужое пространство было неловко… Он даже огляделся по сторонам, как будто ожидая помощи, но помощь не пришла. Тогда он тронул калитку — и она открылась. От калитки к дому вела выложенная битым кирпичом дорожка, по сторонам от дорожки росла трава.

Дорога, выложенная жёлтым кирпичом… Здесь кирпич был красный, но это мало что меняло.

Глеб поднялся на крыльцо. Тут тоже кто-то выдрал кнопку звонка. Тогда он постучал в железную дверь — раз, потом ещё раз.

— Кто там? — спросил глухой голос.

— Степан Григорьевич! Моя фамилия Лосев, и я…

— Встань напротив глазка, — сказал голос.

Глазок Глеб увидел не сразу — он был не в полотне двери, как обычно, а почему-то в косяке.

— Встал, — сказал Глеб.

Надо полагать, его изучали. Изучили. Щёлкнул замок:

— Заходи. И сразу закрой за собой.

Дверь подалась с трудом. Глеб втиснулся в прихожую, закрыл дверь, задвинул щеколду. Огляделся.

— Э, куда дальше-то? — спросил он нарочито невежливым тоном.

Хозяин молчал. Потом раздались тяжёлые шаги. И загорелся свет.

Перед Глебом воздвигся… рыцарь? Робот Бендер? Ничего другого в голову не приходило. Человек был облачён в грубые сплошные латы из оцинкованного железа. На руках были кольчужные мясницкие перчатки. Голову прикрывал шлем, похожий на ведро с прорезью, забранной мелкой проволочной сеткой.

— Ып… — сказал Глеб.

— Стой спокойно, — сказал робот. — Зачем пришёл?

— П-поговорить… У меня ваше письмо.

— Какое письмо?

— Просто письмо… — Глеб полез в карман, достал конверт, подал роботу. Тот не шевелился.

— Открой, — сказал он наконец.

Глеб достал фотографию.

— Вот. Это вы послали…

Пауза. Долгая пауза.

— Севка? Ты, что ли?

— Нет. Я — Глеб. Глеб Всеволодович…

— Вот оно что… — робот поднял руки и стянул с головы шлем. Под ним оказалась обычная голова с длинноватыми редкими седыми волосами и измятым нездоровым лицом. — А я-то уж подумал… То есть ты Севин сын и этой… Маши?

— Да.

Глеб пытался понять, сколько лет этому странному человеку. И не мог. Больше сорока, наверное. Но меньше шестидесяти. Где-то в этом диапазоне…

— Хорошо, подожди меня вон там, в комнате.

Тяжело ступая и погромыхивая, хозяин ушёл, и только сейчас Глеб увидел, что на поясе его висел обрез двустволки.

Он прошёл в комнату. Под потолком горела слабая лампочка в жёлтом абажуре. Все окна были закрыты… Глеб присмотрелся… — да, одеялами. Светло-коричневыми с двумя продольными полосками.

Стоял диван и напротив него стул. Глеб подумал и сел на стул.

Вернулся хозяин. Теперь он был босиком, в растянутых на коленях трениках и бледно-сиреневой футболке.

— Чай будешь? — спросил он.

— Буду, — сказал Глеб.

— Тогда пойдём лучше на кухню. Я только что заварил…

Чай отчётливо отдавал плесенью, но Глеб ничего не сказал. Отхлёбывал, прикусывал печеньем «Целинное», на которое, по предложению хозяина, намазал тонкий слой масла. Масло было свежее.

— И как родители? — спросил наконец хозяин. — Живы?

— Да, вполне, — сказал Глеб.

— В Москве?

— Они развелись. Отец в Москве, мама в Северореченске. Это недалеко от Плесецка. Плесецк — это космодром.

— Поня-атно… А ты здесь?..

— Приехал к бабушке. Только она сейчас в больнице.

— Евдокия Германовна? И что с ней?

— Врач сказал — нарушение мозгового кровообращения.

— Плохо… Но выкарабкается, я думаю. Ты, главное, отцу сообщи, он поможет.

— Он сейчас у неё.

— Так Севка тоже здесь? Как интересно поворачивается…

— Что?

— Ну… жизнь, что ли… Значит, это он ко мне приходил… когда? Вчера, что ли? Или сегодня уже? В общем, недавно… Столько лет — никого, а тут раз, и ввалились толпой… Что-то зреет, старичок… извини, забыл — как звать, ещё раз?

— Глеб.

— Глеб. Глеб… Вроде запомнил. Так о чём я говорил?

— Что-то зреет.

— Ага… Севка, значит, это был, во как. А я его и не узнал. Отъелся на генеральских харчах, гладкий…

— Степан Григорьевич, я вот чего не могу понять… Вы с отцом в одном классе учились?

— Нет, он годом старше.

— Ну, всё равно. Сколько вам лет?

— Так это… Мне — пятьдесят восемь, ему, стало быть, пятьдесят девять…

— И маме тоже?

— Ну да.

— А почему они молодые такие? — спросил Глеб отчаянно, будто прыгая в ледяную воду. — Да и вам… не сказать, что под шестьдесят.

— Хм… А тебе, значит, не рассказывали?

— Ни-че-го. Сегодня стал разбирать старые фотографии — и наткнулся…

— Ну да, ну да… теперь уже не скрыть, конечно… Ни про шестьдесят восьмой год, ни про подвиги наши, ни про «сотку»?

— Да я вообще не подозревал, что… что что-то не так. А сейчас спрашивать — бабушка в больнице, мать не отвечает, отец в каких-то таких делах, что и не подступиться…

— Хорошо. Попробую. Только… только если начнёшь не верить и я это почувствую…

— Степан Григорьевич! Я уже большой мальчик. И я понимаю, что происходит что-то… ну, не совсем обычное. Я понимаю. И я… и мне… в общем, я в это тоже втянут, и мне надо наконец…

— Давай-ка ты заваришь свеженького, а я подумаю, с чего будет правильно начать.

Глеб выкинул спитой чай, оттёр, как мог, чайник изнутри, засыпал заварку из новой пачки — хозяин показал, где что лежит. Пачка была совершенно незнакомая — какой-то «Элис-чи» — и подмокшая с одной стороны. Впрочем, внутренний фольговый пакетик службу свою исполнил — плесени внутри не было, и плесенью из пакета не пахло. Вообще ничем не пахло. Потом он увидел на пачке дату: 1997. Хорошо выдержанный, подумал Глеб.

Он вернулся за стол с залитым чайником. Степан Григорьевич сидел, неподвижно уставившись на блюдце.

— Значит, так, — начал он, не поднимая на Глеба глаз. — Только не перебивай. В нашей галактике тысячи обитаемых планет. Все они принадлежат цивилизации под названием Путь…

4.

— Да ты что? — не поверила Аня.

— А вот, — сказала Стася.

— И что теперь?

— Да фигня, — махнула Стася рукой. — Что я, не могу одна походить?

Это она рассказала подруге о только что случившемся объяснении с Кириллом, который до сих пор считал себя её парнем. Ну, не без оснований, конечно… но и не так чтобы с железными основаниями. Как говорится, секс — это ещё не повод для знакомства. А тем более однократный секс. Да ещё тем более — по пьяному делу.

Они валялись на диване в Стасиной квартире — уже традиционно Аня оставалась у неё на пятницу-субботу-воскресенье под предлогом готовить уроки и готовиться к тренировкам (тут два шага до стрельбища, а от Восстания сорок минут топать), а на самом деле — просто отдохнуть от непрерывного домашнего пьяного бедлама. Только что закончилась примерка на Аню новых Стасиных платьев и туфель, которыми её постоянно отсутствующие родители как бы пытались загладить вину. Вернее, не оба родителя, а мать; в общем, там всё было сложно. Богатство это было свалено теперь на стульях и туалетном столике и подвергалось любованию.

Через час начинались танцы.

— Не понимаю, — сказала Аня, — чего ты их сама не носишь?

— Я вообще платья не люблю, могла бы заметить. Да и… не знаю… противно как-то. Будто она ими от меня откупается.

— Ну и зря. И потом — на отца же ты не злишься? А он тебе вообще ничего не посылает.

— И правильно делает. Ну, какое берёшь?

— Ф-ф-ф… Давай я ещё вон то красное померяю?

— Я тебя в нём до «Прогресса» не доведу — по дороге украдут.

— Мечты, мечты…

Аня поднялась, подцепила пальцем плечики с красным платьем из чего-то струящегося, и пошла внутрь шкафа к зеркалу. Стася посмотрела на себя в маленькое зеркальце. М-м…

— Ань, у тебя есть помада тёмная? Ну, чтобы совсем?

— В сумочке глянь.

Стася запустила руку в сумочку — китайскую реплику Cloe, но надо пристально всматриваться, чтобы уловить отличия, — и выудила несколько тюбиков помады и стеклянный… нет, не стеклянный… шарик.

— Это что такое интересное?

Аня высунулась из-за дверцы.

— А, это… Это комиссионные по одной сделке.

— Жемчуг, что ли?

— Не знаю. В том и суть сделки. Прикольно, правда?

— Красивая штучка.

— У тебя какой-нибудь сломанной серёжки не найдётся?

— Это мысль…

Стася достала из туалетного столика большую лаковую шкатулку, полную всякой бижутерии — вплоть до ракушек на проволочках. Высыпала всё на диван, разбросала, нашла две более или менее подходящие по смыслу серёжки: одну мельхиоровую, другую серебряную. Прикинула шарик по размеру. Серебряная не годилась. Выдавила из мельхиоровой фальшивый камень, попробовала на его место шарик — почти идеально. Надавила аккуратно… вошёл. Встал, как родной.

— Во!

Аня, уже вся в струящемся красном, смотрела у неё из-за спины.

— Зашибись…

— Держи.

Аня, подойдя к большому зеркалу, вдела серёжку в ухо.

— Нет, — сказала она, — не понимаю я тебя, мать, решительно не понимаю. Вот если бы мне — так… и квартира свободная, и бабки кой-какие, и шмотьё присылают… да хоть месяц так пожить — я бы так развернулась!..

— Ну да, — хмыкнула Стася, подводя себе губы совсем тёмной помадой. — Как верно говорят в народе, бодливой корове бог рог не даст…

— Я, по-твоему, корова? — картинно обиделась Аня.

Стася встала рядом с ней — в тёмно-синих шёлковых брюках и бархатисто-чёрной кофточке.

— Да, пожалуй, ты права. Я корова. И с этим ничего не поделать… Туфли давай.

— Глаз к чему чешется? — спросил Аспирант.

— Смотря какой, — не оборачиваясь, ответил Сергеич. — Правый к свадьбе, левый — побьют.

— Левый, — с сожалением сказал Аспирант. — А вообще — как много в русском народе примет к «побьют». Наизнанку надел — побьют, нос чешется — побьют, а теперь, оказывается, и глаз…

— Ещё если верёвочку поднимешь, — сказал Олег.

— Ничего себе… Можно сказать, обложили. Так, кто это у нас там?

На столе стояло шесть ноутбуков, на каждый поступало изображение с телекамеры. Три телекамеры смотрели в окна квартиры Карповых, одна на вход в подъезд, две давали общую панораму двора.

— Не, это кто-то тоже левый, — сказал Сергеич.

— Пока не торопись с выводами…

Аспирант чем дальше, тем больше чувствовал, что идёт потеря темпа. В игре, ещё не перешедшей в схватку, всё время возникал новый игровой элемент, который ты не мог учесть ещё минуту назад. И непонятно, что с этим делать…

Разработанный штабом Комитета план (и в разработке Аспирант принимал участие, так что винить, как это принято, одних только штабных он не мог) на глазах расползался по швам, а ещё ничего не началось. Что будет, когда «сыграет труба», он даже боялся себе представить.

А ведь задача, поставленная перед ним и его крохотной группой, была проста до неприличия: вести наблюдения над Карповым, в которого был внедрён дремлющий «десантник», и в тот момент, когда Карпов вступит в связь с приближающимся десантным кораблём, дать сигнал своим силам, которые сейчас скрытно разворачиваются в окрестностях будущего плацдарма.

И тут чёрт принёс Благоволина с двумя, как минимум, балогами. Ладно, один лежит в холодильнике, второй вычислен и может быть в любой момент взят. Но сам-то Благоволин где-то рядом, невидим и неслышим — а главное, совершенно непонятно, что у него на уме.

И вообще — всё совершенно непонятно. Все оказывались не теми, кем казались по первому впечатлению — да и по второму-третьему тоже. Иногда Аспирант начинал с ужасом думать, что слово «истина» вообще ничего не означает: оно пустое, беспредметное. Истины нет как таковой. Не на что опереться — разве что на свои предрассудки. Потому что рассудок отказывает.

Мы думали, что встретились с балогами впервые в шестьдесят восьмом. Нет, были встречи и раньше, но почему-то балоги всегда уходили.

Нам показалось, что балоги очень высоко ценят человеческие тела, потому что их религия заставляет их воспринимать чужое тело как достойное вместилище для их бесценного предка и бла-бла-бла. Нет, выяснилось, что балоги могут перебить массу народу, лишь бы другой клан не завладел спорными телами — примерно как кочевники перережут угнанное стадо, лишь бы оно не досталось соседям. Слава богу, это случалось не на Земле…

Мы считали Путь монолитным движением, управляемым из какого-то центра, со строгой иерархией и дисциплиной. Нет, оказалось, что это такое космическое Гуляй-поле, тьма самостоятельных банд, жёстко конкурирующих за право разграбить то или иное село. Иногда они даже убивают друг друга.

Нам развешали на уши полтонны лапши на тему Замкнутых: это, де, инсургенты, восставшие против тысячелетнего (миллионолетнего?) образа действий, загнавшего могучую цивилизацию в тупик. Нет, это всего лишь новое оформление для старой философии — и, как всё новое в этом старом мире, куда более жестокое, чем прежде. Замкнутые они — потому что в их круг трудно попасть, они отбирают из всех имеющихся в зоне доступности кланов лишь каких-то избранных, причём отбирают по им одним известным критериям. Что и как Замкнутые намерены предпринять в отношении Земли — остаётся вопросом. Во всяком случае, один раз они нас уже использовали…

— Это его сынок, — сказал Сергеич. — Его, кстати, полицаи вчера за что-то прихватывали. Не стал спрашивать, чтобы не усложнять.

— Правильно, — сказал Аспирант. — Куда он намылился, интересно, такой красивый?

— Танцы в клубе, — сказал Олег.

— А у них тут и клубы есть?

— Клуб. Один. Бывший кинотеатр «Прогресс».

— Понятно… И что, хороший клуб?

— Не были, не состояли, не участвовали, — сказал Сергеич. — Хотя пиво туда, говорят, привозят замечательное.

— Кто говорит?

— Да вот как раз Карпов с сынком об этом беседовали…

В кармане Аспиранта задрожал телефон.

— Да?

— Пап. Ты сильно занят?

— Ну… есть немного. Скажем так: привязан к месту. А что?

— Поговорить хотел. Об очень важном.

— Ближе к ночи, наверное, а то и — завтра. Не знаю.

— Понял. Как бабушка?

— Без перемен. Предложил перевести её в Москву, но сказали, что пока вообще нельзя трогать. В общем… не знаю. Остаётся только ждать.

— Ты… правда ничего не можешь сделать?

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Ничего, наверное. В любом случае… всё равно это по телефону не получится.

— Да, я тоже по телефону не люблю. Давай отложим до встречи.

— Хорошо…

Он дал отбой, и тут же телефон завибрировал снова. Номер звонящего не определился.

— Да, — сказал Аспирант. Выслушал короткое сообщение. Положил аппарат в карман.

— Они наткнулись на Благово. Сейчас будут брать. Нам велено быть готовыми ко всему.

Да, на новый схрон Благоволина комитетчики наткнулись — совершенно случайно, заключая город в пока ещё дискретное кольцо и выбирая опорные точки заслонов. «Разведка доложила точно», группа захвата по обыкновению слегка слажала, так что образовалось по единице «груза-200» и «груза-300»; впрочем, если иметь в виду боевые кондиции существа «Благоволин», то это ещё туда-сюда.

В результате Благоволин был сначала доставлен на вертолёте на опорную базу под Элистой, а оттуда — в достраиваемый замок «Эльсинор» немного западнее Геленджика.

До Элисты он летел усыплённый слоновьей дозой смеси ромпутана и карфентанила, а в Элисте в него подсадили десантника Треугольник сто девяносто пять.

После разговора со Степаном Григорьевичем Глеб чувствовал себя окончательно разобранным на запчасти. Буквально — выбили из под ног Землю. Именно так, с большой буквы.

То есть вся та лабуда, которую нам скармливали кино, игрушки и тиви — правда? В смысле, не то что частая правда, но и не сплошная выдумка, а как бы прививка от правды, чтобы мы в нужный момент оказались растерянными и вообще никакими? Но при этом есть и наши, которые в теме, но эти наши, может быть, никакие, нах, не наши, а именно что инопланетные шпионы и диверсанты? И — родители?.. Вот в это как-то не хотелось верить. Да нет же, просто всё так запутано, что нормальному человеку разобраться невозможно. Глеб буквально месяц назад прочитал «Человека, который был Четвергом». Вот что-то подобное и тут… но всерьёз.

Внутри всё дрожало и металось.

Не до конца помня себя, Глеб заглянул в гараж. Включил свет, закрыл за собой дверь. Забрался в «москвич». Внутри почему-то стоял сильный запах озона. И чего-то ещё, полузнакомого и тревожного. Как будто… так… запах мокрого меха, какого-то растительного масла, далёкой гари… чего-то ещё. Это сидело в глубине памяти и не пускало.

Глеб открыл бардачок.

Странный предмет там так и лежал. Правда, сейчас он почему-то выделялся, это чувствовалось, но описать это «выделение» Глеб не мог. Ну, как будто среди мультипликационного фильма возник реально отснятый грубый, вещный предмет.

То есть вот это — инопланетная штучка? Сделанная за световые годы и всякие там парсеки?

Глеб протянул руку — и понял, что рука как бы притягивается к этой вещи. Возьми. Возьми…

Он взял.

На ощупь вещь странным образом была другая, не такая, как он помнил. Тогда это был просто пластик, тёплый, слегка шершавый. Сейчас Глебу показалось, что он обхватил живое существо. Оно никак не выражало ни возмущения, ни радости, но какой-то слабый ток всё-таки проник в руку…

Сейчас он смог рассмотреть это очень внимательно. Брусок длиной сантиметров двадцать пять и в сечении пять на два, но притом как бы оглаженный со всех сторон, то есть ни одного острого угла и ни одного ребра, всё округлое и приятное под пальцами. Брусок изогнут волнообразно, но совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы удобно лежать в руке. Продолговатая клавиша оказывается как раз под большим пальцем. Похоже, её можно двигать вперёд и назад. С обратной от кнопки стороны, как бы со стороны брюшка, материал бруска становится полупрозрачным, и сквозь стенку угадывается продолговатая полость, в которой лежит переливающийся перламутровый шарик. Он чуть светится изнутри…

Значит, именно этой штукой можно всаживать пришельцев в людей и извлекать обратно? И не только в людей…

Глеб аккуратно положил вещичку в левый внутренний карман куртки, запер машину, запер гараж, вспомнил, что не погасил там свет, отпер гараж…

Снова обрушилось то странное состояние разбитости пространства на ячейки, когда кто-то или что-то изолирует от тебя ненужное и прокладывает коридор к необходимому. На этот раз коридор был короткий. Глеб обошёл машину и, повозив ногой по полу, нащупал кольцо подвального люка. То есть это вряд ли можно было назвать подвалом — просто прикрытый рифлёной железной пластиной конец смотровой ямы: для «москвича» она была длинновата. На дне ямы стоял деревянный ящик для инструментов. Глеб достал его, покопался — и на дне обнаружил железный ящичек, похожий на пистолетный сейф, только с ручкой для переноски. Ящичек был заперт. Глеб взял его с собой, вернулся к выходу из гаража, теперь погасил свет, запер ворота и пошёл домой.

Начинало темнеть.

Тем утром меня настиг адаптационный синдром, и я провалялся почти до полудня. У меня это обычно выглядит как хорошее похмелье без всех предварительных этапов. На сей раз было легче — видимо, Яшино шаманство мне всё-таки помогало, я ведь и про головные боли забыл, и коньяк по утрам был теперь вовсе не обязателен, — но на всякий случай я дал организму поблажку. Тут ещё и гроза… Я зашёл в сеть — и получил ответную записочку от ненастоящей Таньки с фотографией её настоящих шиншилл: Ксюхи и Пятака. Запустил дешифровщик…

Это была короткая справка на Глеба Всеволодовича Лосева, год рождения тысяча девятьсот девяносто седьмой, место рождения г. Дубна Московской области, родители Лосев Всеволод Владимирович и Лосева (Бахтина) Мария Андреевна. Роды нормальные при сроке беременности тридцать пять недель. Размер плода при рождении сорок сантиметров, вес три килограмма семьсот граммов. Зачатие, беременность и роды проходили в рамках эксперимента «Посредник». Всё это время в теле Марии Лосевой находился в латентном состоянии десантник Квадрат девятнадцать…

Мне предписывалось установить плотное наблюдение за Глебом Лосевым и в случае «эксплойтных проявлений» нейтрализовать его любым доступным способом.

Сказать, что я был потрясён, удивлён, повержен — нет, ничего такого. Мы знали, что Комитет не брезговал опытами над детьми; более того, наши в этом отношении были ещё гуманны — в сравнении, скажем, с китайцами… Ну да, слишком многое поставлено на карту, да, нельзя воевать в белых перчатках, да, кто-то должен добывать знания, и если другого выхода нет — то что? Да ничего. В подобного рода организациях мораль мутирует стремительно; более того, я подозреваю, что случись вторжение как-то более по-мудацки (куда уж более, но…), и окажись, что только дети и подростки могут воевать, а взрослые должны сидеть по пещерам и, скажем, усиленно размножаться — буквально через три месяца всё население планеты будет убеждено, что именно так и нужно, что так и правильно. Сразу найдётся подтверждение этому и со стороны попов, мулл, раввинов и прочих учителей жизни. Да и вообще…

Нет, я испытал лишь сильнейшую досаду, что вот так всё сошлось и нейтрализовать сына моего друга детства поручено именно мне. И не отвертишься.

Что делать… За день я приложил некоторые усилия и более или менее точно установил траекторию движения Глеба. Узнал, что он посетил Стёпку. Заодно посетил Стёпку сам. Посидели, обменялись соображениями. Раскрывать ему обстоятельства рождения Глеба я не стал, но мне показалось, что он сам что-то такое заподозрил. Чёрт, всё кончится, и я заберу Степана отсюда. В Саяны. К Венику, на всю зиму… Или в Араратскую долину. В общем, в правильное (правильное) место.

Но было ещё почти лето. После гроз из дальних степей — а может, из самой Африки — повеяло жаром. Стало как в предбаннике: тепло и сыро. Темнело…

5.

Что заставило его позвонить Стасе, Глеб и сам не мог потом сказать. Просто получалось, что больше некому. И оставаться одному было невмоготу. Выговориться нельзя, но хоть перебить поток собственных мыслей…

— Стася, это я, Глеб…

Он позвонил в какое-то очень шумное место, причём не сразу понял, что это за шум. Вокзал, гомон, гудки… Так ведь нет в Тугарине вокзала.

— Алло! Глеб? Я плохо слышу!

— Я просто так звоню!

— Ты где? Ты почему в школе не был?

— Потом расскажу!

— Так ты где?

— Дома!

— Приходи в «Прогресс»!

— Зачем?

— Да так! Потусим! Приходи, правда! А то я одна!

— Хорошо!

— Найдёшь?

— Найду! На Абрикосовой? — всё же решил уточнить он.

— Ага!

Ну, тогда что его искать? На параллельной улице, пять минут ходу. Правда, это кинотеатр… но всё меняется, не так ли?

Вопрос «что надеть» не стоял: всё равно выбирать пока не из чего. Есть только чистая запасная футболка — правда, фирменная, с концерта Оззи Осборна. Её и наденем… Потом он покрутил в руках «посредник». Оставлять дома его почему-то не хотелось, снова прятать в гараже — тоже. Он сунул его под ремень сзади, не понравилось, переместил вперёд. Вот так нормально. Под курткой будет не видно.

Вован, Кирилл и с ними Суслик тоже шли в «Прогресс», но с другой стороны — в смысле, направлялись к служебному ходу. Платить по сто рублей за билет никто из них не собирался. Ну и, кроме того, контрабанда тут не поощрялась.

«Прогресс», бывший кинотеатр (впрочем, в подвале сохранился маленький зальчик мест на тридцать, в котором стоял дивиди-проектор, но работал он только в выходные, когда там собирался клуб любителей кино), находился ровно на стыке районов и по какой-то прихоти менталитета горожан считался нейтральной зоной, водопоем во время засухи — в общем, чем-то таким, общим. Не то чтобы на танцах, которые проводились по вторникам и пятницам, не бывало драк — какие танцы без драк, ну что вы? — однако дрались, так сказать, по чисто личным мотивам, а не по принципу районной принадлежности. Никаких «наших бьют!» тут не звучало — это был бы вызов локальной морали.

Пиво, кстати, туда действительно привозили хорошее.

Наши герои довольствоваться пивом не желали, поэтому Кирилл спёр из бара отца бутылку ноль семь финской лаймовой водки — тот регулярно закупался в дьюти-фри, но поскольку пил мало и редко, то водка скапливалась до состояния полной неучтённости, чем сын и пользовался время от времени; сейчас он имел ещё и «план Б», а именно — снова подпоить Стасю и снова раскрутить её на секс; нельзя сказать, что она понравилась ему больше безотказной Кибовской, скорее, просто заело ретивое. Отказ был не по-девичьи прям и, говоря по правде, оскорбителен.

Однако же планам мести не суждено было сбыться: перелезая через забор, Кирилл зацепился за что-то полой пиджака, стал освобождаться, сделал неверное движение — и бутылка выскользнула из внутреннего кармана прямо на асфальт.

Вован, перелезший первым, замер, медленно оглянулся, потянул носом и сказал:

— Ну ты мудак.

Запах действительно был умопомрачительный.

Последним забор перемахнул лёгкий Суслик.

Вован постучал в дверь. Подождал, постучал ещё. Дверь приоткрылась. Это был двоюродный брат Вована, по случайному совпадению тоже Вован, электрик «Прогресса». Различали они друг друга только по прозвищам.

— Здорово, Бобёр! — сказал Вован-электрик.

— Здорово, Хомяк! — ответил Вован-школьник.

Они стукнулись кулаками и обнялись, как будто не виделись вечность.

— Этот с нами, — сказал Кирилл Хомяку, кивая на Суслика.

(Какое-то засилье грызунов, однако…)

Хомяк ничего не сказал и даже не посмотрел в его сторону. Надо сказать, он не одобрял клевретов младшего двоюродного и считал, что рано или поздно они его подставят. Так что он просто молча пропустил всех и запер дверь.

Уже затемно я вернулся от Степана, залез в сеть, и мне тут же упало ещё одно сообщение. Буквально час назад в Знаменске, в одной из секретных лабораторий, не имеющей к нашей тематике ни малейшего отношения, произошёл взрыв. Один человек погиб, двое получили ранения. Согласно их показаниям, погибший подвергал структурному анализу кристалл, по описанию идентичный «капсулам» балогов. Поскольку никому до сих пор ни разрушить, ни просканировать капсулу не удавалось, идёт изучение методов анализа, которые применял погибший. По оперативным данным, капсула поступила из Тугарина от гражданина Халикова Артура Наильевича, генерального директора ЧП «Артур»… Установить контакты Халикова А. Н. — ну и всё такое…

Халиков так Халиков. Нам, татарам, всё равно — что водка, что пулемёт, лишь бы с ног валило.

Чувствуя себя каким-то примороженным, Глеб взял билет, прошёл мимо мордатого охранника, который небрежно обмахнул его лопаткой металлоискателя, и вошёл внутрь. Гардероб не работал — наверное, ещё не сезон. Коричневые занавески в глубине его шевелились. Направо была дверь с надписью «Служебное помещение», налево — коридор ломался под прямым углом, и там, на изломе, бушевал лиловый и зелёный свет и воздух прогибался под тяжёлым дынс-дынс-дынс!..

Глеб, слегка напружинив шею и плечи, шагнул в зал.

Народу было не так чтобы много, и в основном он сгрудился вдоль длиннющей барной стойки. Танцевало человек, может быть, пятнадцать. Зелёные лазерные лучи пластовали воздух над их головам. То ли колонки барахлили, то ли усилитель, но на басах начиналось какое-то дребезжание. Похоже, здесь к этому уже привыкли.

Глеба подвинули в сторону, в зал вошла группа взрослых парней и сразу, срезая уголь сквозь танцующих, направилась к бару. Следом за ними — два полицейских в форме, с дубинками на поясах. Парни моментально слились с линией спин, а полицейские медленно и солидно пошли вдоль этой линии, изредка заглядывая через головы и плечи.

Сначала он не видел никого знакомого и уже хотел звонить, но тут ему помахали от ближнего края барной стойки, и теперь уже было непонятно, как он их не замечал: Аню в ярчайшем красном платье и Стасю в чёрном костюме. Он помахал в ответ и двинулся к ним вдоль стенки.

— Привет! — хором закричали девчонки, и Глеб понял, что они уже клюкнули по маленькой. Видимо, бармена присутствие полиции не напрягало.

— Привет! — приходилось кричать даже в упор.

— Ты чего не звонишь! — крикнула Аня.

— Кому? — удивился Глеб.

— Ну, мне!

— Так у меня номера нет!

— А-а! Ну тогда ладно! — она повернулась к стойке и стала делать бармену знаки.

— Пить будешь? — крикнула Стася.

— За компанию! — ответил Глеб.

— Анька, три!

— Не дура, знаю! Вита-алик!!!

— Ты чего в школе не был? — крикнула Стася.

— Я что-то пропустил?

— Вряд ли! А это что? — она показала на глаз.

— Волк набросился!

— Кто?!

— Волк! Дикий город у вас, волки по улицам ходят!

— Свистишь!

Глеб помотал головой. И вдруг увидел, как у Стаси меняется лицо.

Он оглянулся. Как раз на этот конец барной стойки открывался ещё один коридор, откуда тянул сквознячок — а теперь по нему приближались клином (или свиньёй, или тремя богатырями, кому как больше нравится) Вован — в центре, Кирилл — справа и позади в полушаге, Суслик-Радько — слева и позади на шаг.

Глеб почувствовал, как пальцы Стаси впиваются в его плечо.

И тут же ему стало спокойно и почти скучно.

Кирилл обогнал Вована, сунулся было к Стасе, но Глеб сделал полшага вправо и вперёд, и Кирилл наткнулся на него. Сдуру он решил, что так даже лучше, попытался схватить Глеба за грудки — и неожиданно для себя слегка отлетел назад от несильного толчка в грудь.

На миг ему стало страшно. Нет, не от предчувствия поражения в драке: во-первых, этого просто не могло быть, потому что не могло быть никогда; во-вторых, он этого просто не боялся — и не раз отлёживался дома, хорошо помятый заводскими, не переживая ничего, кроме возбуждающих воспоминаний. Он бы и на нож пошёл, случись вдруг такое. Бойцом Кирилл был бестолковым, но и бесстрашным притом. Поэтому сейчас он испугался чего-то другого… нет, он не смог бы объяснить. Вот высоты он боялся, это да. И сейчас как будто оказался над пропастью.

Но это была доля секунды. Потом всё прошло.

Глеб как-то сразу, не бегая глазами, видел всю картину и оценивал возможные ходы. У него не прибыло ни сил, ни скорости, просто мышление ускорилось и позволяло перебирать варианты и оценивать риски. Принимать драку здесь было нерационально — слишком много народу, слишком много посторонних предметов, да ещё полицейские за спиной… В это время Суслик, прихватив за локоть набычившегося Вована, показал на что-то в зале, Вован кивнул — и, шагнув к Глебу, ловким движением ухватил его за шею и, зажав голову под мышкой, поволок в коридор.

Глеб, собственно, и не возражал.

Видеть он ничего не мог, но то ли слышал, то ли догадывался, что кроме клевретов Вована за ними рванула Стася, а за нею — Аня. Это было забавно.

Вован хотел распахнуть дверь его, Глеба, головой, но Глеб выставил руку и влетел в вонючее, освещённое «противонаркотическими» лампами помещение туалета. Пол был мокрый и очень скользкий, Глеб вынужден был скользить по нему, пока не упёрся руками в умывальник. Сзади налетел Кирилл, ударил выставленной вперёд ногой в спину. Удар прошёл вскользь, Глеб успел повернуться. Кирилл стоял перед ним, даже не удосужившись поднять руки, Вован набегал, на нём висела Аня, а в дверях Стася заклинилась с Сусликом.

Глеб выдал Кириллу прямой правой в нос — чтобы кровь, это пугает. Он просто не знал, что от крови Кирилл только заводится. Кирилл провёл рукой по носу, посмотрел на ладонь. На лице его расплылась довольная улыбка.

— Нормально! — сказал он и ринулся в беспорядочный бой, пытаясь достать Глеба кулаками и ногами. Со стороны это, наверное, казалось страшным.

Некоторое время Глеб просто отводил удары предплечьями и коленями, пока не понял, что сделал ошибку в самом начале: правая пожёванная рука стремительно теряла силу. Он снова оттолкнул Кирилла тычком в грудь, не забыв подсечь ногой. Кирилл грохнулся на мокрый кафель, заелозил, вскочил…

И тут произошла неожиданность: «посредник» выскользнул из-под ремня внутрь джинсов, скользнул по штанине вдоль ноги, вылетел на пол и откатился к Кириллу.

— Шокер! — завопил Суслик не своим голосом. — У него шокер!

Как будто это была динамитная шашка. С догорающим фитилём.

Глеб бросился за «посредником», однако Кирилл успел первым. С ещё более довольной улыбочкой он направил мнимый шокер на Глеба и сделал выпад, нажав на клавишу.

Глеб почувствовал мягкий удар в грудь и мгновенную слабость и пустоту во всём теле. Ноги подогнулись, но он не упал. Будто умираешь на секунду, говорил Степан Григорьевич, но нет, совсем не умер, совсем не умер, а как мягкой подушкой… Потом силы вернулись, а «посредник» в руке Кирилла заметно дёрнулся.

В глазах медленно таяла фотография всей сцены, сделанная каким-то шаржирующим аппаратом: фигуры ребят, запечатлённые в неестественных позах, как на старых иллюстрациях немой сцены «Ревизора» — раскорячившийся Кирилл; Вован, только что осознавший, что у него на плечах висит Аня; Аня, не знающая, что делать дальше, потому что просто лупить по шее бесполезно; Суслик, одновременно устремлённый в две стороны — и подскочить, чтобы дать Глебу в морду, — и махнуть за дверь и там притвориться веником; Стася будто в прыжке, но ещё не совсем в прыжке, потому что не выбрала, на кого прыгать — и всё это не фотография в обычном понимании, а как бы раскрашенный карандашный рисунок, причём такие цвета никто бы не выбрал: тускло-кислотная гамма…

— Это не шокер, — сказал Глеб. — Им нельзя так. Дай…

Но Кирилл решил, видимо, что неправильно нажал клавишу. И он сдвинул её — как на фонарике.

И тут же закричала Аня.

Они сидели в крошечном треугольном скверике «у фонтана». Скверик весь зарос уксусным деревом, побеги проникали сквозь скамейки, и даже в фонтане, не работающем со времён перестройки, тоже росло дерево. Триста метров пробежки дались трудно. Сидели, курили взасос.

— Как там у меня? — спросила Аня.

Стася посветила зажигалкой.

— Да почти ничего, — сказала она.

— Уха нет?

— Ухо есть. Ну, волдырик вскочил. А, вот ещё за ухом тоже. И больше ничего. Волосы целые. Болит?

— Жжёт. Просто насквозь жжёт. Так что это было, Лосев?

— Ты нацепила на ухо капсулу «мыслящего». Эта машинка втянула её в себя. Она приспособлена забирать капсулы или…

Глеб перевернул «посредник». В темноте он чуть-чуть светился. А может, так казалось. Сквозь опаловое брюшко просвечивали два шарика. Похоже, там было место ещё для четырёх.

— Наверное, их как-то можно вынуть, но я не знаю, как он открывается. Тут нет никакого замка. Но открываться он должен, это точно.

— Это оружие какое-то? — спросил притихший Суслик.

— В общем, да, — сказал Глеб. — Только им не убивают. И на нас оно не действует. Только на совсем взрослых. В них можно всадить чужое сознание.

— Чьё? — спросила Стася.

— Того, из кого сознание перед этим забирается. Но для этого нужна другая машинка, помощнее. Она и делает эти жемчужины. А потом ими заряжают… вот… — он поводил «посредником» перед собой.

— Ты это откуда знаешь? — спросил Вован.

— Сизов рассказал, Степан Григорьевич.

— Да он же ку-ку! — хохотнул Кирилл. Его внезапный и сильный, до потери ориентации, испуг прошёл. Теперь он снова был весёлый, злой и готовый к решительному реваншу.

— Помолчи, Прох, — махнул на него догорающим окурком Вован. — Ты что, знаешь Сизова?

— Познакомился, — сказал Глеб. — А вообще он с моим отцом в одной школе учился.

— А ты, что ли, его знаешь? — спросила Стася Вована.

— Да не… Но тут… вчера, что ли… В общем, с отцом последнее время творится что-то неладное, ночами кричит, вскакивает… так мать ему и говорит, а я с кухни слышу… говорит: «Сходил бы ты к Сизову». И батя в ответ: схожу, мол… вот соберусь…

— А у меня идея, — сказала Аня. — А давайте вот прямо сейчас и пойдём к Сизову. Всей толпой, а?

— Всей — не надо, — сказал Вован. — Лосев, я, Анька… и хватит. А вы пока посидите…

— Нет уж, идти — так вместе, — ёжась, сказала Стася.

— Да, — сказал Глеб, — мне тоже так кажется. Только давайте не сегодня? Потому что… голова лопается. Слишком много всего.

— Чего слишком много? — спросил Кирилл с вызовом.

— Сначала я узнал, что бабушка в коме, — ровным голосом сказал Глеб. — Потом я узнал, что у меня есть старший брат, о котором родители помалкивали. Кроме того, я узнал, что про себя они тоже не всё рассказывали и самое главное утаили. Потом я узнал, что Землю готовятся захватить какие-то космические сволочи, начали давно и, возможно, вот-вот навалятся снова. Захватывают они мир тихо с помощью вот таких машинок, как эта. Потом я хотел с кем-нибудь поговорить, и оказалось, что поговорить мне почти не с кем. А когда заговорил, мне чуть не набили морду. По-моему, для одного дня в самый раз.

— Ну не набили ведь, — сказал Вован. — Замяли это, понял? Почему ты сказал, что космические?

— Сизов сказал, — Глеб посмотрел на «посредник». — Я только повторяю.

— То есть эти… жемчужины… — Стася как будто покрутила в пальцах исчезнувшую капсулу, — это и есть инопланетяне?

— Получается, так, — сказал Глеб.

— Обалдеть, — сказала Стася. — А мы их Артуру отдали.

— Ну и фиг с ними, — сказала Аня. — Мы-то думали, это жемчуг такой.

— А ты ему все отдала? — спросил Вован.

— Я дура, да, — сказала Аня. — Знаю.

— Да ладно, — сказал Вован. — На кой они нам?

— Так что будем делать? — спросила Стася. — После всего?

— А что можно сделать? — сказал Глеб. — Я вот сижу и думаю: что можно сделать? И ничего в голову…

— Что-то мы сразу во всё поверили, — сказал Кирилл. — А может, нам Лосев гайки крутит? Ну-ка, давай-ка по порядку. Суслик, расскажи, а то, может, Лосев и не знает — про мужика того, которого физик сбил…

Они ещё долго пытались сложить головоломку, но потом поняли, что деталей не хватает. Но где взять недостающие детали, никто не мог предложить. Всё сводилось к тому, что надо идти к Сизову, но ведь и ему придётся просто верить на слово…

— На сегодня — ша, — сказал Вован, кладя руку на Анино плечо. — Трепотнёй ничего не решим. Ты это… Лосев… хреновину эту заныкай понадёжнее, домой не неси. Мало ли. Завтра на свежие головы по-новой пробежимся…

Это была самая длинная речь Вована, которую слышали почти все из присутствующих. Возможно, Аня и слышала что-то чуть подлиннее, да и то сомнительно.

6.

— Не, насчёт Аньки ты неправ, — Стася легонько пнула какой-то случайный камушек. Камушек отскакал на пару метров и остановился на пути Глеба. — Она боец. Она настоящая. Блондинку даёт иногда — но это так, для простоты. У неё дома знаешь какой трындец. Отец умер, давно ещё. Хороший мужик был, жалко его. А отчим мутный какой-то. Мать — дура. Оба бухают. Как выходные или праздники — Анька ко мне жить уходит…

— По ней не скажешь, — Глеб тоже пнул камушек, но неудачно: она закрутился и по дуге укатился с дорожки.

— Да я и говорю — кремень девка. Боец. У нее брат старший, Дэн — они прям похожи, он тоже классный был. Убили… сколько уже… семь лет назад. Он цветочников областных крышевал — с Артурчиком — Анька Артурчика-то откуда знает… Кто-то наехал на них — Артурчик проскочил, а Дэна вон — похоронили… Артур ей раньше денег давал — родители-то не зарабатывают ничего… А потом она у него брать перестала. Не знаю, почему. А Дэн — он реально классный был. Нас мелких на «бумере» катал, Аньке — ей семь по-моему было, так он ей майку «шанель» подарил — на три размера больше… Анька ее до сих пор носит. А младший который у них — отчима сын, он походу дебил. Пять лет ему — за Анькой подглядывает все время, лифчики у нее таскает. Я бы убила. Вообще, я когда на Аньку смотрю — сразу понимаю как у меня все неплохо…

— А у тебя родители кто? — спросил Глеб, испытывая странное смущение.

— Кто? Матушка практик, папахен идеалист. Самое страшное, что можно придумать.

— Наоборот — ничем не лучше… Не, в смысле — занимаются чем?

— Папа — инженер. По насосным станциям. Сколько помню — сидит на нефтяной платформе где-то рядом с Суматрой. Месяц дома, одиннадцать — там. В этом году вообще не приехал. Зато магнитики присылает… приколько, да? А матушка в Сиэтле. Два года назад замуж по интернету вышла. Много пишет.

— А чего ты с ней не поехала?

— Нужна я ей там…

— Так ты что — одна?

— Ну, в общем, да. Считается, что тетка за мной приглядывает. Но у нее, слава богу, своих тем хватает. Заходит раз в месяц, проверяет, чтоб нормально питалась… ну и вообще. Это рыбка какая-то аквариумная есть, которую раз в месяц кормят и раз в год воду меняют…

— Круть, — сказал Глеб, глядя под ноги.

— А знаешь, да. Я сейчас вообще уже не представляю, как можно с кем-то в одной квартире жить: они же ходить будут, говорить, думать над ухом. Меня даже Анька — день на третий так выбешивать начинает…

— А как же — когда замуж выйдешь?

— За кого?! За тебя если только. Ты парней разве здесь видел? Анька вон, самого нормального отхватила — и то мается.

— А Карпов — он так прям нормальный?

— Ну… Пенёк, конечно. Но знаешь… Вот если на нас кто-то нападёт: американцы там, фашисты, инопланетяне — всё равно… вот мне кажется так: все разбегутся. Начальство, полиция, армия… парни наши… А Вовка возьмёт лом и пойдёт проламывать им бошки, хоть ему никто приказывать не будет. Приметно так.

— Ну, а этот… Прохоров?

— Ты поругаться со мной хочешь?

— Ни-за-что!

— Тогда смени тему.

— Меняю… Ты, может, знаешь — когда этот памятник поставили?

Они как раз поравнялись с ободранным памятником Неизвестным пионерам.

— Не-а. Вообще, помню, отец говорил, тут раньше памятник какому-то революционеру стоял. Только потом он шпионом оказался, памятник снесли, а место осталось. Ну и поставили этот. Но когда это было — не знаю. Давно… Слушай, Лосев. А мы же сейчас серьезно влипли, да?

— Типа того.

— Может, тебе все-таки с отцом своим поговорить? Ну — раз он при этих делах, может он знает, как все это спокойно разрулить. Не сдаст же он тебя, в конце-то концов?

— Поговорить придётся, — сказал Глеб, пристально разглядывая монумент. — Но пока не на эту тему.

— Почему?

— Я не уверен, что он на нашей стороне… — он помолчал. — Я как будто всегда знал, что отец… что он чем-то очень странным занимается, чем-то… не знаю. При том, что… мама никогда мне ничего не говорила. Она вообще о нем не говорит.

— Ну, вообще-то… — раздумчиво протянула Стася. — Учитывая, что он ее бросил, еще и с ребенком…

— Да вот в том и дело — что никто никого не бросал. Там что-то совсем другое случилось.

— В смысле?

— Понимаешь — они никогда не ругались. Вообще. Ну, люди когда расходятся — должны быть какие-то скандалы, битье посуды… А я этого вообще не помню. У них привычка была — один начинает фразу, другой заканчивает… Мне вообще кажется, они почти никогда не расставались. Все время что-то обсуждали, спорили, я… я просыпался ночью от их голосов, у мамы такой звонкий голос был… Выходил на кухню в пижаме — пять утра, они сидят, бледные оба — что-то рисуют фломастером прямо на столе. Отец потом одеколоном оттирал, говорил, что иначе наш стол украдет ЦРУ… А потом мы просто раз, и уехали. Мама собрала две сумки… Как сейчас помню: часа четыре тащились из Дубны на Ярославский вокзал на такси… И в следующий раз я отца увидел уже лет в девять — когда маму положили в больницу. Помню, его привезла серая машина, джип. И мне почему-то… очень не хотелось в нее садиться. — Он долго молчал, потом спросил: — Замёрзла?

— Есть малость, — сказала Стася.

Действительно, влажная теплота вечера вдруг сменилась пронзительной свежестью. Они оба посмотрели вверх: небо было усеяно звёздами…

Дав Женьке кой-какие инструкции, я сел в машину, отъехал за город в лесополосу и забрался в тайничок. Тайничок у меня такой, что попасть в него можно, только открутив правое заднее колесо. Не очень удобно, но вполне надёжно. Из тайничка я взял «посредник», пистолет «Вул», два запасных магазина и коробку патронов к нему, а также портативный детектор «второго сознания» израильского производства: они были чувствительнее и наших, и американских, и при определённых условиях брали даже «мыслящих», не внедрённых в тела. Всё это я рассовал по карманам, завинтил тайник, поставил на место колесо — и поехал к Артуру Наильевичу.

Мастерская «Артур» располагалась в заводском районе, в самом крайнем жилом квартале — дальше был пустырь. Вывески не было, да и кому она нужна — основные работы выполнялись на дому у заказчика, здесь только раскраивали стекло да хранили всякие герметики и краски. Тем не менее территория двора имела приличные размеры — шесть-семь грузовиков свободно поместятся, — и сам корпус мастерской был добротно сложен из белого кирпича. В корпусе было три ряда окон, и в верхних горел свет.

Пистолет я сунул за пояс, запасные магазины в левый карман ветровки, «посредник» — в правый. Детектор положил в барсетку, которую носил на длинном ремешке через плечо. Посидел ещё немного, освобождая сознание.

Всё.

Вперёд.

Я подошёл к тёмной двери под навесом, нашёл кнопку звонка и нажал её. Слышно было, как внутри колотится звонок.

Потом под навесом вспыхнул свет. Наверное, здесь была телекамера. Наверное, вот она.

Я улыбнулся в том направлении.

— Вам кого? — спросил голос, совершенно обесцвеченный скверным динамиком.

— Мне Артура Наильевича, — сказал я.

— Я вас не знаю, — сказал голос.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — Но вам недавно звонили по поводу очень крупной неприятности в Знаменске, и я пришёл исправить ситуацию.

— Вы от Мони?

— Нет. Можно сказать, что Моня был от меня, но и это не до конца верно. Вы меня впустите, наконец?

Щёлкнул замок.

На первом этаже царила полная тьма и пахло машинами — металлом и смазкой. Налево вела тускло освещённая лестница. Я шагнул туда, и тут же в спину мне упёрся ствол.

— Руки поднял, — сказал голос с акцентом, которого я ой как дано не слышал…

— Шер Диль Мухаммадзаи, — сказал я, не оборачиваясь, — Львиное Сердце, неужели ты меня не узнал? — и повернулся.

О да, это был он. Тогда, при первой нашей долгой встрече, ему было семнадцать.

— Шайтан… — прошептал Шер Диль, опуская пистолет.

— Не бойся, я не к тебе, — сказал я, достал «посредник» и нажал кнопку.

Его откинуло к стене, но он удержался на ногах.

— Дар махалли зебо… — пробормотал он. — Я Двенадцатиугольник шастнадцать — сорок три…

— Я — Треугольник сто одиннадцать, — сказал я. — Продолжаешь исполнять обязанности носителя. Если я вот так подниму руку — начинаешь слушать только мои команды. Ясно?

— Служу Пути, — прошептал бывший Львиное Сердце.

А когда-то он служил у нас проводником, мстя моджахедам за замученного отца, школьного учителя, который посмел рассказывать детям о множественности миров. Всё-таки те, наверху, ткущие наши судьбы, склонны иногда к какой-то ненужной изощрённой жестокости…

Мы поднялись на третий этаж. Здесь была уютно обставленная комната с коврами, мягкими низкими креслами, кальяном, вазой с виноградом. Пахло странно и незнакомо. Если Артур и употреблял вещества, то не расхожие. А мог и не употреблять. В определённых кругах это считается хорошим тоном.

Шер Диль остался стоять в дверях.

Артур не стал подниматься, просто показал мне на кресло рядом с собой. Я устроился поудобнее, дотянулся до винограда, попробовал.

— Извините, — сказал я, — представляться не буду. Если у нас всё срастётся, мы больше не увидимся.

— А если не срастётся?

— Тогда имя не будет иметь значения. Ну да, я вас знаю, вы меня нет — вроде бы невежливо. Я мог бы назваться чужим именем, но это был бы обман, а я в делах предпочитаю полную открытость.

— Предположим, — сказал Артур.

— Вам уже успели предъявить? — спросил я.

Он помолчал.

— Мой человек ударился в бега, — сказал задумчиво. — Но он лох, двух дней не продержится — найдут. И тогда…

— Речь ведь идёт, я правильно понимаю, вот об этом? — я достал «посредник», выщелкнул капсулу, подал Артуру. Он положил её на ладонь, посмотрел как-то сбоку, по-птичьи, и кивнул.

— Вещь эта продажной ценности не имеет, — продолжал я. — А влипнуть с ними иногда можно очень по-крупному. Сколько у вас их осталось?

Я протянул руку, чтобы взять капсулу, и как бы нечаянно коснулся руки Артура. Теперь он был мой.

Такие сильные, красивые, волевые и харизматические мужчины, «альфа-самцы», ловятся на эриксон как изголодавшиеся карасики на голый крючок.

— Я постараюсь вас оградить от преследования за то, что произошло в лаборатории, — сказал я прежним ровным голосом. — Вашей вины нет, и никто не заставлял господина Левина отдавать образец на исследование — тут чисто его жадность и его корысть. А вы ведь не собираетесь сдавать детишек, если что? Потому что детишки ещё менее виноваты, чем вы. И просто случайность, что это они наткнулись на пустую землянку на Сухой балке, а не вы с Шер Дилем. Так что я думаю, это вы и наткнулись? Искали старый кабель и провалились под землю. Так ведь было, не правда ли? Сколько шариков было в коробке?

Артур посмотрел на мою руку, в которой я продолжал катать капсулу.

— Четыре, — сказал он и сглотнул. — Один у Левина, два внизу в сейфе, один я… подарил… девушке. Сестра моего погибшего друга. Сама как сестра мне… Я у неё сам заберу… так лучше.

(Он ведь понятия не имел, что в самых маленьких боксах хранится девять капсул — но вот откуда-то взял очень правдоподобную версию. Мо всегда помним и знаем больше, чем нам кажется. И умеем больше…)

— Хотите — сами, — согласился я. — Только потом сразу или в бетон его залейте, или в трубу заварите — но чтобы никто не добрался.

— Он опасный, — догадался Артур.

— Лаборатория-то взорвалась, — сказал я. — А так он может просто тихо убивать. Болезнь какая-то привязывается, молния притягивается, пожар…

— Так что это?

— Мы не знаем. Их раньше довольно много находили, сейчас реже. Я, когда в школе учился, помню, мы ими играли, обменивались — у них оттенки цвета разные были: чисто белые, голубоватые, зеленоватые… А потом они как-то постепенно исчезли. Ну и ребятишек за собой порядкам уволокли. Только в нашей школе — человек шесть: кто под машину, кто утонул, одного током убило… девчонку, Вальку Косолапову, в электромясорубку затянуло…

Теперь он это запомнит надолго.

— В общем, постараюсь я, чтобы вас по этому поводу не беспокоили. Ну а если побеспокоят вдруг — начальство наших доблестных стражей сейчас срёт битым стеклом пополам со скипидаром, — так просто покажите им эту проваленную землянку, да и дело с концом. Лежал, мол, один шарик на полу, а больше ничего интересного не нашли. Она на Сухой балке по тому же краю, где вы позавчера копали, только метров на семьсот-восемьсот повыше… Ну и про детей, конечно, ни слова.

Артур кивнул. Он казался сильно задумчивым. На самом деле у него сейчас шла перебалансировка полушарий.

Я положил капсулу на ладонь и втянул её «посредником». Артур равнодушно глянул на этот фокус, но не заинтересовался.

— Попросите Шер Диля сходить за остальными, — сказал я.

Артур кивнул. Львиное Сердце беззвучно исчез.

— Вы его знаете? — спросил Артур.

— Да, по Афганистану. Но не верьте всему, что он будет рассказывать. Делите на восемь.

— Кто же вы всё-таки? — не выдержал Артур. Перебалансировка закончилась, сейчас снова рулило левое полушарие: аналитическое, скептическое, «чёрное-белое», «да-нет»…

— Выражение «мировая закулиса» вы, наверное, слышали? — ухмыльнулся я, полностью освобождая его от гипноза. — Употребляют его неправильно, не по делу. Но мы есть.

Шер Диль принёс стеклянный пузырёк с резиновой пробкой, в котором лежали две капсулы. Я кивнул и положил пузырёк в один карман с «посредником». Там сразу возникло какое-то напряжение.

— Визит «мировой закулисы», — усмехнулся Артур. — Буду внукам рассказывать.

— Мы работаем, чтобы они у вас были, — сказал я, протягивая руку. — Если что, Шер Диль догадается, как меня найти…

Я спустился, провожаемый Двенадцатиугольником.

— Старайся полностью скопировать носителя, — тихо сказал я. — Ночь впереди — вспоминай, тренируйся. Скоро прибудет большой десант, ты мне понадобишься. Мой номер для связи… — и я продиктовал ему свой местный.

И уехал, стараясь не обращать внимание на буравящий мне затылок взгляд. Не знаю, чей.

Дома я отправил донесение, что прокачал Халикова, изъял имевшиеся у него капсулы, установил их происхождение — они из берлоги Благоволина. Завтра подберу остальные. Попросил шефа по возможности оградить Халикова от всяческих преследований, он мне ещё понадобится. Про встречу с Шер Дилем сообщать не стал — зачем грузить начальство ненужной им информацией?..

А уже когда засыпал, вдруг вспомнил: Благово ушёл в побег, прихватив Квадрата девятнадцать — и ещё, со слов Степана, Угла третьего. А в деле производства Глеба Всеволодовича Лосева тоже задействован был Квадрат девятнадцать… Нет, я верю в совпадения, конечно — когда все остальные возможности отброшены…

Часть пятая

Ночь и долгое утро

1.

Аспиранта разбудил Олег.

— Товарищ полковник, кажется — началось…

Аспирант сел, пытаясь стряхнуть сон.

— Что именно?

— Маяк выходит в лес.

— И что? Почему вдруг — началось?

— Топор взял…

— То-пор… Который час?

— Час двадцать.

— Понятно… Поезжайте. Осторожно там…

Этой ночью в городе произошло несколько загадочных случаев. О чём-то узнали на следующий день, а о чём-то не узнали вообще, потому что действительно началось, и было уже не до обыденного, пусть и загадочного.

Во-первых, кто-то, не прибегая к помощи лестницы или заменяющего её приспособления, забрался через окошко на третий этаж поликлиники, где хранились архивы ВТЭК, и устроил там погром. На стене нарисована была красная перевёрнутая пентаграмма. Сторож ничего не слышал.

Во-вторых, буквально два часа спустя одинокий инвалид Лев Борисович Гугневич (вторая группа, левая рука ампутирована по локоть) покончил с собой, бросившись с четвёртого этажа своего дома. Лев Борисович был человек тихий, нелюдимый, но кто-то из соседей заметил, что в квартире его долго и громко звучала печальная музыка. Падение пришлось на клумбу, однако Лев Борисович ухитрился свернуть верхний шейный позвонок, именуемый «атлантом». Смерть наступила мгновенно.

В-третьих, случился несчастный случай с мастером очистных сооружений молокозавода Треповым Александром Игоревичем. Находясь на дежурстве, он зачем-то спустился в танк аэрации и, скорее всего, потерял сознание от отравления метаном; вероятно, в том, что он утонул, сыграло свою роль и то, что Александр Игоревич был инвалид производства: шестнадцать лет назад ему оторвало левую руку по локоть; впрочем, он так ловко управлялся с протезом, что мало кто замечал разницу…

В-четвёртых, подвыпивший патрульный Мурзенко, находясь вне службы и прогуливаясь по холодку (точный пинок в копчик, полученный от супруги Нади, может быть, и был причиной прогулки, но никак не плохого настроения — оно и так было хуже некуда), видел, как учитель Чубак выскочил из своего подъезда, громко сел в машину, только сегодня возвращённую ему со штраф-стоянки, и куда-то умчался, опережая визг покрышек. Мурзенко в приступе абстрактной мизантропии громко вслух пожелал Чубаку сгинуть. Больше учителя никто не видел.

В-пятых, какой-то вандал разворотил переднюю часть постамента памятника Неизвестным пионерам. Наверное, он разворотил бы больше, но под слоем фальшивого гранита обнаружился металлический каркас. Даже не каркас, а такая рифлёная плита цвета отожженного железа.

В-шестых, вблизи Чёрого ерика (в дубовом лесу в трёх километрах от города — дорога туда ведёт прямиком от улицы Чкалова) утром нашли буквально растерзанного на части неизвестного — но явно не бомжа, судя по хорошим ботинкам. Всё кругом было залито кровью, два дерева поломаны…

Стася проснулась от звонка и долго не могла понять, что происходит. Был какой-то бешеный сон, в котором она бежала и стреляла, и телефон звонил, звонил, но некогда было ответить… Потом она всё-таки добралась до трубки:

— Алло?

— Стась, это я, Глеб.

— Ты с ума сошёл? Ты знаешь, сколько…

— Может быть, и с ума. Я кое-что придумал. Но ты должна мне помочь.

— Что, прямо сейчас?

— Лучше сейчас. Я до утра с ума сойду.

— Ты где?

— Я у подъезда. Я квартиру не знаю. Да, ты одна?

— Одна, конечно… Шестнадцатая.

Она натянула футболку и домашние штаны и пошла открывать.

Глеб действительно выглядел безумным. Глаза ввалились и сверкали каким-то тёмным нехорошим блеском. Щёки и губы побелели.

— Ты не болеешь? — спросила Стася с испугом.

— Не знаю, — отрывисто сказал Глеб, вешая куртку на вешалку и сбрасывая мокрые кроссовки в угол. — Я как подумал об этом… так сразу… в жар, в холод…

— О чём?

— Сейчас объясню. Делаем опыт. У тебя есть где сесть?

— Конечно. В этой комнате можно, в кухне…

— Давай в кухне. Ты меня закрываешь там, а через десять минут входишь.

— И что?

— Ну… не знаю. По обстоятельствам. Я хотел дома, но побоялся. А так — не страшно.

— Слушай. Теперь мне страшно.

— Да не, ничего не будет. Десять минут, ага? Засекай.

И он закрылся на кухне.

Кухня была опрятная и модная: нержавейка, настоящее дерево, толстое стекло. Даже стол был из зеленоватого стекла на стальных ножках. Глеб сел на краешек «уголка», потом подумал: а если упаду? Сел поудобнее, откинулся назад — нормально. Достал «посредник». Направил на себя. Постарался расслабиться. Тогда, в туалете, это было как короткий нокдаун: пять секунд темноты, и всё. Теперь надо было сделать так, как рассказывал Степан Григорьевич: принять «десантника» и удержать его в себе как можно дольше. То есть именно расслабиться, расслабиться, быть как тесто, поддаться, не сопротивляться…

Он тронул клавишу. Мир вспыхнул.

Ничего не понимающая Стася стояла перед дверью и тупо смотрела на наручные часы. Дверь была из рифлёного стекла, через которое ничего нельзя было рассмотреть. Потом вдруг мигнул свет: померк, загорелся, померк, погас — и медленно-медленно загорелся снова. А в тот момент, когда он гас совсем — за стеклом сверкнула короткая, бледная, но отчётливая вспышка неописуемого цвета: как бы сварочная дуга, только неяркая, сдержанная. Но от этой бледной вспышки вдруг зачесались глаза…

И всё-таки она выдержала и открыла дверь только тогда, когда десять минут истекли. Ну, восемь.

Глеб сидел за столом, уронив голову на скрещённые руки. Он спал. «Посредник» лежал перед ним.

— Эй! — сказала Стася.

Глеб не шелохнулся.

Она подошла и с ужасом тронула его за плечо, понимая, что сейчас… сейчас…

Не открывая глаз, Глеб сел. Потёр лицо руками. Пошарил по столу, взял посредник. С трудом приоткрыв один глаз, посмотрел на его «брюшко».

— Получилось! — весело воскликнул он и вскочил. Сна уже не было ни в глазах, ни в лице, ни в позе. — Получилось!

— Что получилось?

— Я смог, понимаешь? Я теперь о них столько всего знаю!

— Чего? О ком?

— О пришельцах. Считай, что я только что взял и допросил «языка»…

— Да ладно.

— Ей-богу.

— И что?

— Степан Григорьевич говорил правду. Все это правда. Я это видел. Своими глазами. То есть даже не глазами, а… в голове. Эти шарики, «жемчужины» — они что-то вроде контейнеров. Там, внутри — существо, живое, разумное. Оно, когда попадает — вовнутрь, в тебя, — оно заполняет собой все, всю голову как… ну… как вода через вату. Странное чувство, как будто… тебя оттесняют в какой-то темный угол. А оно забирает себе всё. Руки, глаза, память твою — всё что знаешь, даже то, что забыл уже… Понимаешь? Оно как бы… хочет стать тобой. И становится. И главное — всё так быстро, быстро… Страшно, если честно. Тонешь и не можешь вдохнуть.

— И?..

— Потом я вынырнул. Я выпихнул его и вынырнул. Вот он, видишь? Было два и осталось два… Само странное было последние пару секунд… или минут. Не знаю. Там время… другое. Мы как будто поменялись местами. Как будто не он меня… топит, а — я его. Кажется, он даже закричал. Там, внутри. И как фонарь в глаза: сумасшедшее ощущение — такая как бы воронка в центре головы, и через нее тонны информации: картинки, слова, целые языки — непонятные, годы чьей-то жизни, чужой, в мельчайших… подробностях, деталях. Я не знаю, удержу ли всё это…

Он судорожно вздохнул.

— Понимаешь, они — тут давно. Вот этот, конкретный — с шестьдесят восьмого года. А были и ещё раньше, только там что-то происходило непонятное… В шестьдесят восьмом их здесь больше было, несколько тысяч. Десант. Первая волна. Готовили плацдарм — для остальных. За день… нет, меньше, — город практически весь их был — взрослые по крайне мере. Несколько сот человек. Потом что-то пошло не так. Дети, во-первых. Они растерялись, не понимали, что им с детьми делать. Дальше — кто-то, не знаю кто, передал информацию. Наружу. О том, что здесь происходит. Кто-то, кому поверили. Город оцепили войска. И им… пришлось уйти.

— Почему уйти? — спросила Стася. — Раз они такие всемогущие? В войсках же не дети служат…

— Потому что им сказали открытым текстом, что на город сбросят водородную бомбу. И сказали так, что они поверили… Дай чего-нибудь попить, а? Руки трясутся…

Стася повернулась, чтобы взять чашку, и в этот момент замигал свет. Лампы меркли, вспыхивали, снова меркли — и вдруг погасли совсем.

— Ну вот… — протянула Стася. — Теперь долго чаю не попьём.

— Трансформатор, что ли?

— Что-то на подстанции. У них такое во время грозы…

Свет снова загорелся.

— Обошлось, — сказала Стася.

— Обошлось — это хорошо… — согласился Глеб. — А часто такое бывает?

— Говорю же — когда грозы.

— А-а…

Руки у него уже не дрожали. И вообще с ним произошло что-то интересное, непонятное — но впечатления от только что проведённого «допроса инопланетянина» затмевали собой всё.

За месяц наблюдения за Карповым в его ипостаси «маяка» Сергеич и Олег буквально утыкали просеку, на которую он регулярно выходил, портативными телекамерами, работающими и в инфракрасном диапазоне. Сейчас картинки с них выводились на шесть ноутбуков — по четыре на каждый экран. Аспирант сидел, скользя взглядом по изображениям. Программа обработки была настроена так, чтобы сразу выделять цветом движущиеся предметы. Пока что всё было в зелёной гамме…

Потом появился багровый Карпов. Фигура его, как всегда, была размазана чуть больше, чем это диктовалось разрешением камеры, и объяснения этому пока не было. За ним тянулся медленно тающий след. Возможно, температура тела Карпова сейчас зашкаливает, неуверенно подумал Аспирант. Карпов вышел на середину просеки и замер. На часах было ноль один пятьдесят восемь. Интересно, почему они привязывают все свои действия к нашему времени, которое по большому счёту условно, подумал Аспирант. Потом он увидел, как вдали от Маяка шевельнулось и снова замерло другое продолговатое пятно: Олег в маскировочном балахоне. Наверное, ему опять видимость закрывали кусты. Больше он со мной не пойдёт, зло подумал Аспирант, старание есть, а навыков — чуть…

Ноль один пятьдесят девять.

Одна из камер оказалась расположена настолько удачно, что давала очень неплохое изображение лица Карпова и верхней половины тела. В условных, конечно, цветах. На месте глаз были чёрные провалы, щёки пламенели изнутри, как угли в костре, сквозь них просвечивали челюсти. Карпов медленно набрал полную грудь воздуха, откинувшись назад, разведя руки…

А интересно, почему он всегда без протеза — ведь обычно носит его не снимая?.. Однако же вот — протеза нет. И не заметно было, когда снял.

Карпову оторвало руку в банальном ДТП — ехал, выставив локоть из окна, а пьяный агроном проехал с ним впритирку и даже не заметил ничего, собакин сын. Это было, когда Карпов с семьёй ещё жил в Казахстане. Там ему культю залечили, а протез он себе сделал сам, собственноручно. Из гордости, вредности или из чего-то ещё — он никогда не признавал себя инвалидом, не проходил никаких комиссий и не требовал к себе специального отношения.

Похоже, это и спасло его нынешней ночью…

Ноль два ноль-ноль…

Камеры были без микрофонов, но Аспирант всё равно как будто слышал странный низкий прерывающийся вибрирующий звук — больше всего напоминавший звук старых модемов. Сергеич записал его на прошлом сеансе — пока не появился Благоволин и всё не пошло кувырком.

Проклятая перекрёстная конспирация, подумал Аспирант. Почему я не могу знать, кого и когда подсадили Карпову, кто и как установил, что именно этот десантник является «маяком», кто вообще разрабатывал операции, где планы, в чём цель… Ну, в чём цель, мы вроде как знаем, хотя с нашими союзничками (а именно так он называл про себя балогов, изъявивших готовность к сотрудничеству) ухо надо держать востро и каждый шаг подвергать перекрестному анализу… чего мы не делаем. И, наверное, зря…

Ноль два ноль одна.

Карпов стал ещё ярче и ещё прозрачнее. Сейчас весь скелет просвечивал сквозь пылающую плоть. По лицу, по яростно распахнутому рту было видно, что звуки он издаёт чудовищные, за гранью человеческих возможностей. Завороженный этой картиной, Аспирант едва успел увидеть ещё какое-то движение в лесу. Он не понял, что это было — мелькнуло и скрылось. Опять волк? Сколько можно волков?..

Ноль два ноль два. Ноль два ноль три…

Как будто лопнул трос. Карпов стал медленно меркнуть и становиться не таким прозрачным. Сначала он опустил руки и какое-то время стоял как простой человек, забывший, куда идти. Потом — рухнул на землю. Рухнул неестественно, будто у него сразу переломились все кости.

— Сергеич, стой! — закричал Аспирант, забыв, что Сергеич его не слышит. Несколько секунд пропало. Потом надо было найти телефон, набрать номер…

…и понять, что сети нет. Сеть не определяется.

— С-суки! — не зная кому прошипел Аспирант и впился взглядом в экран. Там происходило непонятное.

Бесформенная куча на том месте, где только что был Карпов, быстро сливалась с фоном. К ней приближался с одной стороны Сергеич — он был уже рядом, — а с другой Олег, он ещё не вошёл в поле зрения центральных камер, и Аспирант не мог сказать, сколько ему оставалось пройти. Двадцать метров, пятьдесят? Где-то так… И снова какое-то движение на периферии…

— Сергеич, назад! — он уже знал, что поздно.

Потом, проматывая запись на малой скорости, Аспирант рассмотрел, что Сергеич подскочил к лежащему в невозможной позе Карпову, присел на корточки и приложил руку к его шее — наверное, чтобы прощупать пульс. Автомат он держал в правой руке, стволом вверх. Внезапно у Карпова вспыхнула правая — невредимая — рука и перехватила предплечье Сергеича. Потом обе фигуры охватило пламя — признак слишком быстрого движения. Можно был видеть, как Карпов приподнимается на левом локте, разворачивается и на вытянутой руке со страшной силой бросает Сергеича через себя, ударяя об землю — видны были светлые круги, разбегающиеся по земле, как по воде. Потом Карпов оказался на ногах и, так и не отпустив руку Сергеича, ещё раз размахнулся и снова ударил им о землю. На это раз рука оторвалась у плеча. Карпов отшвырнул руку, схватил труп (уже наверняка труп, после такого живут секунды) за пояс и швырнул о ближайшее дерево. Дубок переломился и начал падать — как раз на подбежавшего Олега…

Автомат «Вихрь» СР-3м — очень хорошее оружие, но есть одна особенность, которую просто надо знать: хотя магазины от «Винтореза» и «Вала» к нему подходят (патроны одинаковые, да и сами магазины вроде как идентичны) и даже некоторое время исправно служат — в какой-то момент почему-то вдруг начинают случаться пропуски подачи патрона. Чёрт знает, в чём там дело. В каких-то незаметных простым глазом различиях. Поэтому нужно брать только магазины, маркированные СР-3м. И всё. Олег этого не знал, спросить не догадался, и никто не заметил, что один из магазинов у него именно от «Вала». И как раз этот магазин был сейчас присоединён к его автомату.

Поэтому, когда Олег сквозь ПНВ увидел, как Карпов расправляется с его старшим напарником, упал на колено, сдвинул переводчик огня на стрельбу очередями — и открыл огонь. Ему уже было всё равно, что задачей его было охранять Карпова от внешних угроз, он действовал не задумываясь — и к чести его, ни на миг не усомнившись в правильности того, что делает. Но автомат выплюнул только одну пулю, сильно ткнувшую Карпова в плечо.

А потом на Олега упало дерево.

Он почти успел отскочить, но довольно толстые ветки хлестнули его по голове и рукам, и сбили ПНВ. Когда он поправил прибор и передёрнул затвор — Карпов уже был совсем рядом…

Аспирант обоими кулаками ударил по столу — и в этот момент погас свет. А заодно отрубился интернет. Изображения замерли, по экранчикам побежали круглые стрелки, стремящиеся ужалить самих себя за хвост. Аспирант смотрел и смотрел, как пламенеющий Карпов тянет руку к пламенеющему Олегу. Цвет пламени Олега был бледно-розовый, в зеленоватых прожилках, цвет пламени Карпова — ярко-красный, в прожилках чёрных и фиолетовых…

Он стряхнул с себя оцепенение. Почему-то вид этих круглых стрелок внезапно подсказал ему, что вот сейчас, сию минуту, под ударом может оказаться Глеб, и надо его обезопасить. Некогда было анализировать цепочку ассоциаций — просто Аспирант знал за собой способность делать верные выводы из чёрт знает каких косвенных предпосылок. Глеб в опасности, и сейчас главное — это успеть…

Свет снова загорелся, и через минуту картинки на дисплеях ожили. Но, конечно, на них уже никого не было.

Только лес.

Отработанным усилием воли Аспирант заставил себя не думать ни о погибших ребятах, ни о том, что операция началась и теперь обратного хода не будет ни при каких обстоятельствах. Уже и его собственная гибель ничего не решала — поэтому он на какое-то время был предоставлен сам себе. И в этом небольшом объёме пространства-времени существовал только он сам, существовал Глеб — и существовал противник, предположительно Квадрат девятнадцать, действующий предположительно в теле учительницы Арабовой. Все остальные персонажи выступали статистами…

На полпути к дому Аспирант вспомнил, что не взял «Иридиум» — тот был подцеплен к одному из ноутов как резервный канал связи с центром на случай вполне вероятной информационной блокады. Он даже остановился на несколько секунд, просчитывая варианты — и продолжил движение. Риск остаться без связи был меньше риска не успеть…

2.

Они сидели друг напротив друга, слишком ошеломлённые ситуацией, когда вдруг раздался тихий стук в дверь. Стася вскочила, зацепила просторным рукавом махрового халатика (накинула, потому что вдруг промёрзла насквозь) заварочный чайник, поймала… Посмотрела на Глеба. Глеб в свою очередь посмотрел на окно.

— Да ну, — сказала Стася неуверенно.

В дверь снова поскреблись.

— Кто? — спросился Стася.

— Это я, — отчаянный шёпот в ответ. — Анька.

Стася быстро открыла и тут же закрыла дверь. За долю секунды Аня просочилась в щель.

— Ой, ты не одна… — слегка испуганно, слегка насмешливо и слегка растерянно протянула она.

— Проходи, — сказала Стася, кутаясь в халат. — Чай будешь? Просто больше ничего нет.

— Буду, — сказала Аня. — Вы тут… я вам…

— Не помешаешь. Что случилось?

— Не знаю. Чё-то. Иду домой, поздно. С Вовкой в кино ходили. И тут звонок — сначала ему: что, дескать, историчка приходила и странно себя вела. Что-то в комнате его искала. А потом, уже к дому подхожу, мне звонок. Упырина звонит, представляешь? Училка, мол, пришла и у тебя в комнате форменный обыск проводит… Я ноги в руки — и к тебе. Только ведь она и сюда заявится…

— Ты думаешь…

— Да она про эту хрень впрямую спрашивала: не приносила ли.

— Логичней было бы у меня искать, — пробормотал Глеб. — Она ведь знает, что я ехал следом… ну, за ними. Когда Чубак с Алиной волка сбили и бомжа. А потом волк у меня пытался эту хрень отнять…

— А ты не отдал, — странным голосом сказала Стася.

— Так ведь тебя дома совсем нет, — одновременно сказала Аня. — И потом…

— Постойте, — сказал Глеб. — Когда я с волком боролся, я на кнопку нажал, и волк этот как кисельный сделался. А в «посреднике» образовался шарик. Я думаю, если Алина Сергеевна заявится сюда…

— Она сделается кисельной, — сказала Аня. — Да, это будет забавно. Только… я бы на хорошее не рассчитывала. Не знаю, почему. Она слишком уверена. То есть у неё наверняка что-то есть… такое.

— Возможно, — сказал Глеб.

— Представляешь, Анька, — сказала Стася, — он в себя из этой штуки выстрелил.

— Что?!.

— Ну. И, говорит, что теперь всё про них знает. Только всё это в голове у него не укладывается, нужно время, чтобы понять…

— Ничего себе заявочки… Так. Давай чаю, а ты, самострел, расскажи хоть что-нибудь.

— Ну… я вон Стасе уже рассказал кое-что. Что впервые этот десантник — они себя десантниками называют, собственно, так оно и есть, — что впервые его забросили сюда, на Землю, причём именно в Тугарин, в шестьдесят восьмом году. Там у них немного не сложилось, они сделали вид, что уходят, но оставили много шпионов — и вот его в том числе. Но потом наши как-то научились их выявлять и извлекать. А когда их извлекают, для них время как бы останавливается. То есть этот десант был для него прямо вчера. А до этого он ходил ещё в четыре десанта, на других планетах, там всё удалось с первого раза. Третий десант был очень интересный — там были водные жители, в огромных таких мелких тёплых лагунах, и вот их захватывали. А на небе два солнца… Да, ему пообещали, что после Земли из десанта переведут в поселенцы, тогда он где-нибудь осядет и займётся работой. В десант берут в основном преступников… и так они искупают свою вину. Там какие-то странные преступления — в основном похищение тел, подмена тел. Они страшно боятся умереть и поэтому переходят из тела в тело. Им многим по тысяче лет, а может быть, больше, я тут не всё понял. Они умеют обновлять тела, но не до бесконечности. А здесь он был в теле шофёра и успел выехать из города до того, как его окружили. Но потом и его прихватили…

— Вот так вот, подруга, — сказала Стася. — Всё по-взрослому.

— Да я, наверное, понимаю, — сказала Аня. Таких больших глаз у неё Глеб ещё не видел. Совершенно круглые совиные глаза. — Получается, Алина наша стала терминатором…

— …а Сара Коннор из нас не очень, — подхватила Стася.

— Ну, почему же… — протянула Аня.

И тут телефон Глеба грянул.

— Это отец, — сказал Глеб и обвёл взглядом девчонок.

— Ну и хорошо, — сказала Стася.

— Не думаю, — сказал Глеб и поднёс телефон к уху. — Да.

— Глеб! — Аспирант начал говорить, но спазм в горле заставил его замолчать и прокашляться. — Глеб, слушай… началось. Я думаю, ты догадываешься — ну, в общем, обо всём. Плохо, что я не успел подробно рассказать — наверстаем. Выберем время и наверстаем…

— Ты сейчас дома? — спросил Глеб очень спокойно.

— Да.

— Там на столе…

— Дома кто-то побывал. Тут всё перевёрнуто. Я думаю, искали тот предмет, про который я тебя спрашивал. Так вот, теперь слушай внимательно и обязательно сделай, как я говорю. Тебе надо найти место, где тебя не будут искать. Держись подальше от школы. Особенно от такой Алины Сергеевны Арабовой. Ты её знаешь?

— Наша классная.

— Ладно. Самое главное я тебе сказал. Завтра увидимся, и я попробую отправить тебя из города.

— Почему?

— А вот это долгий специальный разговор. Тебя здесь и сейчас не должно быть. Но это завтра. Да, и…

— Что?

— Будь очень осторожен. Просто очень-очень осторожен.

Меня разбудил звонок мобильника. Номер не определился. Я нажал кнопку. В трубке забулькало, потом я разобрал слово «захмдор»…

— Ты куда так поздно? — спросила Серафима с кухни.

— Не спится, — сказал я, — хочу проветриться.

Кофр с карабином я аккуратно прятал за собой. Надеюсь, она не увидела.

Захмадор — раненый. Шер Диль ранен. А я был когда-то его командиром…

Зря я тогда не обратил внимания на буравящий взгляд…

Можете мне не верить, но и среди нас есть люди, которые своих не бросают. Никогда и ни при каких. Я знаю, вас приучили думать, что таких нет. Это неправда.

Ворота мастерской были закрыты, и пришлось приложить усилия, чтобы их откатить. Зато была открыта дверь в здание. Она была открыта потому, что в ней лежал Шер Диль. Он был весь в крови и недвижим. Но за него можно было не бояться. Я погасил фары, достал карабин из кофра, вставил магазин, дослал патрон. Долго смотрел и слушал — дожидаясь, главным образом, того, чтобы глаза привыкли к темноте.

Потом, стараясь не производить шума, подошёл к двери, присел рядом с Шер Дилем. В руке его был зажат мобильник. Я взял мобильник и положил себе в карман.

На первом этаже горел тусклый красноватый свет. Посередине цеха стоял большой стол с какой-то малопонятной конструкцией над ним. Под столом лицом вниз лежал Халиков Артур Наильевич, генеральный директор и прочая, и прочая… Слева в углу громоздился высокий сейф — скорее похожий на дорогой оружейный ящик. Он был грубо вскрыт болгаркой. Болгарка валялась тут же.

Больше ничего интересного здесь не было.

Я подошёл к Халикову. Пуля была одна, но попала она в самую точку: между позвоночником и левой лопаткой. Ну, может, чуть ближе к позвоночнику…

Не знаю, что меня толкнуло, но я достал «посредник», развернул переданную мне Яшей капсулу «двуугольника», ввёл её в магазин, выстрелил в Артура и стал ждать. Если он мёртв, то «мыслящий» скоро вернётся обратно. Но ничего не происходило минуту, и две, и пять.

Скорость регенерации тела, в которое внедрён десантник, зависит от множества причин — от тяжести травмы, конечно, но прежде всего от квалификации самого десантника. Когда Сур выстрелил из мелкашки в Пятиугольника двести, который пришёл к нему в теле капитана милиции Рубченко, полная регенерация сердца и лёгкого заняла часа два; я провалялся в коме почти неделю, пока Треугольник сто одиннадцать выращивал мне из кусочков позвоночник и бедро. А всякие курсы восстановления и омоложения в клинике на озере Комо занимают порой несколько месяцев. В общем, заранее ничего нельзя сказать. Разве что классическое: «Жить будет».

Размышляя, я огляделся. Похоже, здесь произошло банальное ограбление — в сейфе пустая картонная коробка, на дне которой лежит несколько порвавшихся разноцветных резинок, которыми обычно перехватывают пачки денег. Ну что ж… будем пока считать так. Хотя что-то мне подсказывало, что всё сложнее.

(Оно и было сложнее. Узнал я об этом позже, но потом забуду рассказать, поэтому кратенько — сейчас. Как оно и положено, Артур Халиков имел «крышу» в полиции, и «крышей» этой был никто иной, как старлей Радько Николай Рейнгольдович, отец известного нам Суслика. Накануне, во время последнего визита в Элисту, где Артур покупал самогонный бензин, чтобы бодяжить им нормальный на своих заправках, Радько вдруг повёл себя неадекватно по отношению к партнёрам Артура — было там сказано что-то или ему просто померещилось, установить не удалось — и в конечном итоге просто открыл стрельбу в потолок. Артур с трудом замял инцидент, а у Радько показательно отобрал табельный ПМ. И вот в тот вечер, дождавшись моего отъезда, Радько вошёл в цех и из переделанного газового ПМа со спиленными номерами, который давным-давно валялся в нижнем ящике стола в кабинете начальника, застрелил сначала Артура, а потом изрешетил Шер Диля. После чего валявшейся тут же болгаркой вскрыл сейф — просто для отвода глаз. Оказалось, однако, что сейф «икряной» — одних рублей набралось больше шести миллионов, да ещё немало в валюте. Всё это Радько свалил в рогожный мешок для строительного мусора и унёс. Да, ещё там была «беретта» с коробкой патронов. Её он тоже прихватил. Мешок с деньгами и пистолетом он спрятал пока в гараже, а сам вернулся в участок, вернул на место незаконный ПМ Шабельникова — и был уверен, что всё сделал так, что комар носу не подточит…)

Сейчас надо было решить, что делать дальше, а я впал в какой-то неприятный ступор. Мне очень хотелось бы присутствовать при воскрешении Халикова, но как это сделать? Везти с собой в машине два пока ещё трупа? Я не до такой степени идиот. Оставить их здесь? Но как я узнаю, что воскрешение состоялось?.. Ну и так далее. Я двигался по кругу, испытывая сильное сопротивление внезапно отвердевшего мозга и время от времени стукаясь головой о слово «воскрешение». Наконец дошло.

Я подошёл к двери, втянул Шер Диля внутрь. Он не подавал признаков жизни, но сейчас мне это было даже на руку. Выглянул на всякий случай во двор, захлопнул дверь. Обыскал Шер Диля. В правом боковом обнаружилась связка ключей. Потом я пошёл по периметру цеха в поисках подходящей двери.

Всего их было четыре. За одной был чистенький туалет, за другой душ. По сути помещения годились, но уж очень хлипкими были филёнки — один пинок ногой, и ты на свободе. Третья дверь вела в кладовую со стеклом и уже готовыми рамами — там было слишком мало свободного места. Зато за четвёртой дверью оказалось то, что надо — в такой же по размеру кладовой стояли только несколько газовых баллонов и стеллаж со всяческим крепежом. Дверь была железная и замок надёжный. Я поднялся на второй этаж — там была жилая комнатка Шер Диля (к сожалению, с окном и потому неподходящая), сгрёб с пола мягкий ковёр и отнёс его вниз. Расстелил в кладовой, уложил на него сначала Халикова, потом Шер Диля. Оба они были какие-то ненормально лёгкие. Правду говорят, что покойники тяжелее живых… Проверил телефон Шер Диля — это была знакомая мне модель LG, простенькая, но зато с очень ёмким аккумулятором. Я очистил записную книжку, ввёл туда только свой номер и положил телефон ему в нагрудный карман. Потом обыскал Халикова, забрал его телефон и ключи от машины. Осмотрелся. Сходил в душ, набрал воды в висевший на столе таз, принёс, поставил так, чтобы не разлили ненароком. Что ещё?.. На своём телефоне проверил, есть ли поле. Поле было. Свет… Пощёлкал выключателем, но лампочка не загорелась. Ладно, плевать. И фонарь им искать не буду…

Я вышел, тщательно запер дверь, проверил — всё надёжно. Свет в цехе выключать не стал — всё равно окон нет, так что снаружи не видно. Кровь… сами вытрут, не баре. Кстати, не вляпался ли?.. Осмотрел себя. Нет, вроде бы не вляпался. Погасил свет на лестнице, вышел, захлопнул дверь. Слышно было, как срабатывает электрический замок.

«I follow rivers…»

Глеб вздрогнул. Взял айфон, долго и пристально смотрел на него. Потом нажал зелёную трубку.

— Да, мам. Ты где?

Донеслось что-то невнятное — будто мотор выл на затяжном подъёме. Наконец прорезались слова: «Утром, рано утром…» И — конец связи.

— Что? — спросила Стася.

— Мать приезжает, — сказал Глеб.

— Это плохо?

— Не знаю. Но сложностей точно прибавится.

— Она у тебя тоже… секретная?

— Похоже, что да. Хуже всего то, что она… как бы это сказать…

Он оборвал себя. Только сейчас до него дошло, что в поведении матери и поведении Степана Григорьевича есть что-то общее. Оба легко заводятся, оба раздражительны, оба всё время пытаются что-то объяснить, но то ли не хватает слов, то ли слушатель безмерно туп… Просто Степан Григорьевич повёрнут на инопланетянах (то есть не повёрнут, а как это… акцентуирован, вот), а мать — на дефектных ребятишках от шести до шестнадцати…

И ещё она глотает таблетки. Горстями. Иногда у неё появляется отвращение к этому процессу…

— Так всё-таки, — постучала пальцами по столу, требуя внимания, Аня. — Что. Мы. Будем. Теперь. Делать?

— Сейчас нужно смыться. Спрятаться. Хотя бы до утра. А завтра уже — по обстановке…

— Спрятаться… легко сказать… — проворчала Стася. — В нашем-то…

— Я, кажется, знаю, где, — сказал Глеб. — Во всяком случае, ничего лучшего в голову не приходит. Там нас хотя бы поймут…

— А как же Вовка? — спросила Аня.

— Утром… — начал было Глеб, но тут в дверь стукнули: два раза и раз.

— Вот и он, — сказала Аня.

Ввалились двое: Вован и Суслик. Оба как после драки, Вован с рюкзаком.

— Так это… — начал Вован, переводя взгляд с Ани на Стасю, потом на Глеба, потом по следующему кругу. — Вы чё, тоже… ну, типа?

— Ну, типа, да, — сказал Глеб. — А у тебя что?

— Да батька… — Вован вдруг сморщился, будто в глаза ему брызнули из баллончика. — В общем, я… не вернусь. В жопу такие оладушки. Пошёл вон к Суслику, а у него…

— Дверь взломали, — сказал Суслик. — Отцу звоню, а он говорит — ничего не трогай, иди к тётке Варваре. А тут Воха с резиком. Ну мы и… вот.

— Всё равно надо сматываться, и быстро, — сказал Глеб. — Девочки, три минуты.

— А чё ты командуешь? — спросил Вован.

— Я в теме, — сказал Глеб. — Мы сейчас уходим и прячемся. Я знаю, куда. Потом будем разбираться, не сейчас.

— Да я без наезда, — сказал Вован. — В теме так в теме…

— А что с отцом? — спросил Глеб.

— Да не знаю… бешеный… мать не узнаёт, меня не узнаёт… в крови весь…

Девочкам потребовалось меньше трёх минут. Они появились в тёмных джинсах и кроссовках, в почти одинаковых свитерах, с длинными свёртками в руках. У Ани был набитый школьный рюкзак, у Стаси — брезентовая сумка через плечо.

— Перебежками? — деловито спросила Стася.

— Я сначала один выйду, посмотрю, — сказал Глеб.

— Ни хрена, — сказал Вован. — Я с тобой.

— Ты ж не знаешь…

— Историчка, — сказал Вован. — Знаю. Она кто?

— Ну… Она не человек.

— А чё, заметно…

— Возьми что-нибудь, — Глебу вспомнился такой давний разговор со Стасей. — Лом или что ещё…

Вован с сомнением посмотрел на него.

— Возьми хоть это, — сказала Стася. Она подала Вовану двухкилограммовую гантель. — И… ну, сам разберёшься.

Глеб, держа «посредник» перед собой, осторожно приоткрыл дверь. Тихо. Косой свет. Тянет кошками. Он пожалел, что не взял маленького зеркальца — высунул его и всё осмотрел. Ладно, теперь уже нечего… Так, впереди пусто. Он сильно толкнул дверь и выпрыгнул, разворачиваясь. Тоже никого. Там тупик и там никого. Можно повернуться спиной…

— Выходим, — сказал он — вернее, хотел сказать. Потому что впереди, на лестнице, раздались быстрые шаги — кто-то поднимался бегом…

3.

Когда я потом пытался расписать все перемещения Алины — вернее, Квадрата девятнадцать, конечно, — то каждый раз заходил в тупик, потому что перемещения эти были чересчур стремительны и вроде бы бессистемны; но, разумеется, логика в них была — только не наша, не человеческая. Всё у неё — у него — было просчитано… Долгое время я был уверен, что десантников было как минимум двое. Но потом всё же согласился с очевидным-невероятным: Девятнадцатый действовал в одиночку, но нечеловечески быстро. Ну и компактность городка сыграла роль; нам, жителям мегаполисов, трудно представить, что вся арена событий может уложиться в овал два с половиной километра на километр. Два с половиной — это мне идти от дома до метро, а ведь считается, что живу почти рядом со станцией…

— Будь очень осторожен. Просто очень-очень осторожен…

Аспирант дал отбой и положил телефон в карман. Осмотрелся ещё раз. Картина носила следы не столько обыска, сколько погрома. Для обыска не надо срывать скатерть со стола, бить посуду и дырявить абажур. Он наклонился и поднял с пола фотографию: он сам, Стёпка Сизов и Валерка Краснобровкин летом семьдесят пятого… уже всё было плохо, но мы и не представляли себе, до какой степени плохо… Степан здесь, в городе, и говорят, что полная развалина, а вот где Валерка — большой вопрос. Может быть, в базах о нём и есть сведенья, надо бы поинтересоваться…

Он услышал скрип половицы за спиной, но среагировать не успел.

В рауше Аспирант пробыл недолго, но за это время его успели раздеть догола и привязать к стулу. С волос и бровей стекала вода, мешала видеть. Впрочем, соображение включилось сразу, и не было сомнений, кого он увидит перед собой.

Молодая женщина Алина Сергеевна Арабова, двадцати восьми лет.

Она же — Квадрат девятнадцать. С которым, можно сказать, не один пуд соли…

— Местность по-прежнему красивая? — спросил Аспирант. Язык ворочался с некоторой неуверенностью. — Или уже обрыдла?

— Есть немного, — сказал Квадрат. — Но скоро вашими стараньями здесь будет сплошная бетонная площадка. Или лавовая. Как повезёт.

— Не тем пугаешь, — сказал Аспирант.

— Вообще не пугаю. Ты меня знаешь. Не любитель пугать. Просто говорю как есть.

— Знаю… Сколько мы не виделись?

— Восемь лет, четыре месяца и шестнадцать дней.

— Подожди… Это когда же?

— Так тебе всё и расскажи. Сообрази сам.

— Это… это… Так вот почему мне Благово таким разумным показался!

— Молодец. Но тогда ты меня не засёк ведь?

— Тогда — нет… Слушай, что вы с ним задумали?

— Да как всегда — спасти этот мир. Только не подумай, что я тебе буду выкладывать наш план.

— Не настолько наивен. Но, видишь ли… я ведь немного в курсе идей Благово. По-моему, он больной на всю голову.

— И кому из гениев это мешало?

— Нашёл гения…

— Именно. Правда, оказалось, что гений и злодейство очень даже совместны. Но ведь тебя это не удивляет, правда?

— Меня давно ничто не удивляет.

— Да, ты скучный. Как с тобой Маша жила все эти годы, не представляю.

— Давай об этом не будем.

— Ну, почему же. Это был весьма познавательный этап в моей жизни. Кстати, сколько нашему мальчику? Весной шестнадцать стукнет?

— Ты же знаешь. С точностью до минуты.

— Это да… Значит, скоро начнётся.

— Ничего не начнётся. Он совершенно нормальный.

— Ну, тебе-то откуда знать? Ты его даже не видишь.

— Маша.

— В этом вопросе я бы ей не стал так уж доверять. Пристрастный исследователь хуже невежественного. Лучше уж поверить Благоволину.

— Чем — лучше? Он что, не пристрастный? Эта его концепция Нового Мира — не чудовищная? Да брось ты… ерунду вы затеяли, ничего не выйдет…

— А то, можно подумать, ваш долбанный Комитет затеял не ерунду? Вы хоть посчитать попытались: двадцать миллионов пойдёт только в первой волне десанта. Вы чем там думали? С кем договаривались? Они же вас, как… слепых котят…

— Хы. Хотел сказать «детей», да вспомнил неладное?

— А что — детей? Что теперь дети смогут сделать, если десант — предупреждён? Да и тогда, честно говоря, всё срослось бы, если бы работали всерьёз, по-взрослому. А так — я ведь сколько раз говорил: это просто в мышеловку положили сыр. Вот и всё.

— То, что вы придумали — куда хуже.

— Ты ведь толком не знаешь, что мы придумали. Больше того — я толком не знаю. Не понимаю. Не могу охватить. А ты говоришь — Благово не гений. Да рядом с ним любой Эйнштейн или там Да Винчи — банальные посредственности. Или Лю Пинь.

— Это кто ещё?

— Тебе это вообще не по зубам будет. Так вот, все они — гении плоскостные. То есть их разум распространяется шире, чем у тебя, например — что нетрудно — но всё равно по плоскости. Его можно окинуть взглядом и постичь. А Благово — гений многомерный…

— Слушай, а с вами был волк…

— Угол три. Да. Но на связь он что-то не выходит. А что?

— Да так. На Глеба зачем-то набросился.

— Не знаю. Может, и не он. Тут волков этим летом очень много было. С Капъяра пришли…

— Может, и не он… Благово взяли по твоей наводке?

— Нет. Мне сообщили, что его обнаружили, и всё. Думаю, случайно вышли.

— Всё может быть. Как ты считаешь, где его держат?

Аспирант сделал попытку пожать плечами.

— Я не спрашиваю, знаешь ли ты, где его держат, — сказал Квадрат. — Ты вряд ли можешь это знать. Я спрашиваю твоё мнение — где его могут держать?

— Мнение у меня есть, — сказал Аспирант медленно. — Верное или неверное, не представляю. Но я отдам его в обмен на любезность с твоей стороны.

— Развязать? Писать захотел?

— Развязать тоже можно. Но я о другом. Мне нужен «посредник». На один раз.

— Вашими стараниями это реализуется буквально вот-вот, — Квадрат мелодично рассмеялся. — В огромном количестве и в ассортименте… Зачем тебе «посредник»?

— Мать в коме. Вывезти невозможно…

— Да, наверное, никто и не собирается тебе это организовывать, друг мой Сева. Плохие у тебя друзья. И как начальство они тоже никуда не годные идиоты.

— Можно подумать, вы с Благово умнее… Вы ведь искали «Маяка», правда? Так вот, давай так: я сдам его тебе сразу после того, как мы навестим больницу. И поделюсь своим мнением о месте содержания Благово. То есть…

— Хороший план, — пробормотал Квадрат и поднёс к глазам телефон Аспиранта. — Кто же тебе столько эсэмэсок шлёт? Девушки, небось? Так, а какой у нас тут пароль? Ха… и кто тебя учил такие пароли ставить? Ну ты даёшь… Что нам пишут? «Белый»… «Белый»… ещё раз «Белый»… Что бы это могло значить?

— У тебя нет «посредника», — сказал Аспирант. — Иначе ты сделал бы мне подсадку и всё узнал.

— Нет, ну почему? — сказал Квадрат. — Ресурс же ограничен. Может, ещё раза два-три сработает, а потом — пффф… «Белый код» ты получил, друг мой Сева, то есть и «Маяк» твой уже сработал, и десантный корабль отозвался. Всё, радуйся, ваш план удался блестяще, и скоро здесь такое начнётся…

— И что ты теперь будешь делать? — спросил Аспирант.

Квадрат пожал плечами.

— Пара дней ещё есть, — сказал он. — Попробую найти Благово. Я ведь умею искать, ты знаешь. Будут, конечно, издержки… А «посредника» у меня действительно нет. Но я знаю, у кого он.

— И?

— Место.

— А какие гарантии…

— Сева! Ведь ты меня знаешь. Я что, тебе врал когда-нибудь?

Аспирант помолчал.

— Начни с Геленджика. Но оттуда его с началом «Белого кода» могут перевести, а куда — я не представляю.

— Куда бы ты перевёл?

— Я бы перевёл в Капъяр, но моё мнение всё чаще не совпадает с мнением начальства.

— Понял. «Посредник» у твоего Глеба — где-то он его прячет или на себе таскает, не знаю. Что так смотришь? Не ожидал? Или?..

— Немножко «или»… но это уже тебя не касается. Дай я ему позвоню.

— Нет. Это будут уже некоторые излишества. Не всё себе надо позволять… Я вообще-то поначалу думал, что ты парня в свои делишки втянул. Только потом понял — совпадение. Но вот как-то оно очень близко всё сошлось…

И Квадрат повернулся, чтобы уйти. Аспирант увидел, что сзади, воткнутый за пояс юбки, топорщится пистолет. Вероятно, это был его «Глок».

— Эй! — сказал Аспирант. — Я что, так и буду сидеть?

— Конечно, — сказал Квадрат. — Ой, извини…

Он вернулся, поднял с пола майку Аспиранта, оторвал от неё полосу, скатал в плотный комок и ловко засунул Аспиранту в рот. Отошёл, полюбовался работой.

— Так значительно лучше, — сказал он.

Ирина Николаевна потом много раз пыталась, но не смогла вспомнить, из-за чего разгорелся скандал. Как обычно, из-за какой-то ерунды. У них часто возникали такие вот спонтанные скандалы, быстро заканчивавшиеся примирением и, если ничто не мешало, койкой. Ей уже некоторое время казалось, что подобные скандалы — это своего рода «ролевая игра», обязательная прелюдия к играм любовным, и потом — когда-нибудь — она сменится другой игрой, а та — третьей… Ирина Николаевна при всей своей начитанности (популярной литературой по психологии в том числе) и при немалом уме всё же не могла себе представить, что скандалы эти всерьёз, что Чубак её разлюбил, живёт с ней только для собственного удобства и что ниточка, на которой висит их брак, уже тонка настолько, что малейшее дуновение и т. п. Нет, она трезво отдавала себе отчёт, что она утратила физическую привлекательность, довольно скучна в постели, категорически бездетна — что Чубаку иногда угнетало, а иногда наоборот, — и что их совместное проживание — всего лишь уступка обстоятельствам; Тугарин был чем-то вроде песчаной воронки, в которую легко попасть, но из которой почти невозможно выбраться… и да, тут она вспоминала «Женщину в песках», и ей становилось грустно, но потом обязательно что-то происходило, обычно на работе, и надо было бежать и устранять, или ехать и разбираться, или вызывать и увольнять. Так они и жили. До сегодняшнего позднего вечера, а то и ранней ночи, когда привычный, казалось, скандал вдруг свернул с продолбанной колеи и устремился сначала в какие-то невероятные басы, а потом — потом Толя зарыдал, бросился вон, и через минуту несчастный помятый «Ниссанчик» завизжал покрышками по мелкому щебню, которым был засыпан двор…

…он ехал совершенно в никуда, на чистом автомате, даже не разбирая, что перед ним — дорога, река, море, бескрайняя степь или небо. Потом оказалось, что дорога — а именно та, которая ведёт к трассе. Машинально он сбавил скорость, потому что впереди был слепой поворот, за ним мост, а потом ещё один слепой поворот, с которого и начались его несчастья — Чубака только сейчас понял это. С Алиной именно с этого момента началось твориться непонятное…

Он совсем медленно проехал через мост, подсознательно опасаясь, что дорогу сейчас заступит ещё один каменный памятник с волком у ног, но свет ложился ровно на полотно, недавно подновлённое, а потому пятнистое. Вот тут, наверное, и было столкновение, подумал Чубака; но уже ничто не напоминало об этом прискорбном эпизоде. Он всматривался в левую обочину, не зная, что может увидеть. Почему-то вдруг именно сейчас он успокоился. Непонятное что-то буквально снизошло на него сквозь жестяную крышу машины, и он понял, что Алина осталась не просто в прошлом, а в далёком прошлом, почти затуманенном веками, прошедшими после, и это уже не живой человек, а миф, легенда, второстепенный исторический персонаж наподобие царицы Евдокии… и всё уже прошло, и все прощены. Впереди будет что-то новое, и в этом новом найдётся место Ирине, ещё неизвестно, какое именно место, возможно, они и разведутся, чтобы перестать мучить друг друга, а может, помирятся навсегда, но зато снова будут походы, рыбалки, весёлые компании…

В лицо ударил мощный луч света, и возник размытый светом силуэт человека в странном костюме, но с характерной полосатой палочкой в руке.

Чубака тормознул, объехал гаишника, успев понять, что тот одет в комбинезон химзащиты, но маски на лице нет, прижался к обочине и приготовился ждать неторопливого подхода стража дороги, — однако тут же увидел впереди ещё двоих, машущих светящимися жезлами и показывающих, что надо съехать с дороги на поляну, где несколько лет назад пытались организовать что-то вроде придорожного рынка, но потом забросили эту затею. Сейчас там стояла большая палатка, несколько внедорожников явно казённого вида и две оранжевые автоцистерны. Всё это освещалось сбоку-снизу синеватым прожектором.

Стояли и ходили вооружённые люди, одетые в комбинезоны и то ли плащи, то ли халаты. Многие были в марлевых масках.

Чубаке показали, куда поставить машину. Там уже стояла одна — фургон «Газель». Кабина была пуста. Чубака вышел. Пахло соляровой гарью и какой-то едкой гадостью.

Приблизился человек с жезлом. На поясе его комбинезона висела кобура, из которой торчала большая пистолетная рукоять.

— Что происходит? — громко спросил Чубака. Он старался говорить громко и напористо, чтобы не было страшно. — Почему вы меня остановили?

— Там объяснят, — глухо из-под маски ответил тот, показав жезлом на вход в палатку. — Оставьте машину открытой и дайте мне ключи. Документы возьмите с собой.

Чубака на немножечко негнущихся ногах направился к палатке. Она приближалась подозрительно медленно. Наконец он дошёл.

Всё произошло в одну секунду. В кармане завибрировал и запиликал айфон, Глеб машинально сунул руку за ним, чтобы отключить — и в этот момент из-за угла появилась Стелла Кибовская. Только по рыжим волосам можно было опознать её сразу — потому что всё остальное было покрыто густой серой грязью.

— Ой, ё! — сказал сзади Вован. — Стелка, что за хрень?

В общем, удалось разобрать, что они с Кириллом катались на мотоцикле и тут неподалёку за городом влетели в канаву… но нет, там не было грязи, а было другое: на них бросились какие-то люди с автоматами, пришлось убегать и прятаться в дренажной трубе под выездом с Абрикосовой и оттуда уже переулками добираться до центра, и она побежала к Стасе, потому что к Кириллу ещё через полгорода и у него там родители, а она не может в таком виде…

Глеб тем временем тупо смотрел на экран айфона. Пришла эсэмэска: «Надо обязательно увидеться утром дома. Отец».

Да. Надо. Но, чёрт… чёрт…

Что за люди с автоматами? Наши? Чужие?

Нет, надо уходить…

— Я ей ключ оставила, — сказала, выходя, Стася. — Отмоется и запрёт. Потом разберёмся…

Они спустились вниз и, в общем-то, не скрываясь, направились через квартал по диагонали на улицу Мира. А через две минуты со стороны Центральной появилась деловитая Алина. Она шла босиком. Не останавливаясь, не осматриваясь и вообще никак не обозначая своих намерений, она подпрыгнула, зацепилась за балкон второго этажа, энергичным движением закинула ноги на перила, подтянулась на ногах, встала, снова подпрыгнула — теперь уже до балкона третьего этажа. Там она лёгким тычком ладони высадила хлипкую балконную дверь…

Стелла как раз смывала с волос шампунную пену, когда ей показалось, что дверь в ванную приоткрылась. Просто потянуло холодным воздухом. Но посмотреть не было никакой возможности. Она просто спросила:

— Стаська, ты?

Ответа не было. Впрочем, и холодный воздух перестал тянуть. Стелла домылась — надо сказать, что одежда защитила её хорошо, гнусная жижа до тела почти не добралась, — вытерлась, натянула Стаськину футболку с надписью «Hate is… to skilfully learn to fake absens of orgasm», обмотала гриву полотенцем и вышла.

Такого разгрома она в жизни своей не видела…

После этого Квадрат девятнадцать из Тугарина исчез. Это было около трёх часов ночи. Я думаю, он ушёл пешком — вернее, бегом — напрямик к райцентру, пройдя незамеченным через редкое ещё кольцо оцепления, а там сел на утреннюю электричку. Или угнал машину, что тоже возможно. Так или иначе, через двадцать примерно часов он появился в Геленджике.

Теперь — что я думаю о его подвигах в Тугарине этой ночью. Убив двух одноруких, чьи карточки хранились в архиве ВТЭКа, он пропустил Карпова, чьей карточки там не было. Ну, бывает. Кто мог предположить, что физический инвалид не имеет инвалидности формальной, потому что очень гордый? Я бы тоже не додумался. А вот эта странная серия обысков… Скорее всего, это были действия из расчёта на необыкновенную удачу, потому что встречи лицом к лицу с Глебом, вооружённым «посредником», Квадрат боялся просто панически. Отсюда и эти остервенелые показательные разгромы в домах — чтобы никто не догадался про этот страх…

И потом… я это стараюсь не говорить обычно, потому что незачем принижать врага. Но всё-таки они тупые. Даже те, кто долго был в человеке, и не раздавил его, а почти сотрудничал, помогал, учился. Тупизна осталась. Исполнители они идеальные, это да, и стратеги у них есть гениальные — эти их Расчётчики. Но вот нашего универсализма у них нет и никогда не будет. Тупые. Паразиты. Кукловоды.

Да, кстати… Сколько я ни читал фантастики, а самым радикальным средством против пришельцев было биологическое оружие. Или — такая немыслимая остервенелость или жестокость землян, что они нас пугались и отступали — как человек может отступить перед шипящей кошкой. Но всегда победой считалось просто отражение агрессии.

Но против нас — тысячи планет Пути…

Что задумал Благоволин?

4.

— Чубак… Анатолий… Гаврилович… — диктовал Чубака человеку в белом комбинезоне и толстой марлевой повязке на пол-лица; его самого заставили надеть такую же маску и полосатую больничную пижаму; штаны сваливались. — Второго… второго… семьдесят второго…

— Тысяча девятьсот? — неприятным голосом спросил регистратор.

— Да, наверное… — сказал Чубака, не то чтобы не понимая, о чём его спрашивают, а просто не придавая этому значения. — Скажите, а что происходит?

— Сами не знаем, — неожиданно сказал регистратор и добавил почти просящее: — Давайте историю заполним, а там уже всё остальное?

— Ну, давайте…

Они заполнили историю, потом регистратор её унёс за занавеску, вернулся с термометром и велел Чубаке сунуть его под мышку. Термометр пискнул и показал тридцать восемь. Чубака удивился, потому что ничего такого он не чувствовал. Потом пришёл ещё один так же экипированный человек, но явно более старший и по возрасту, и по чину. Чубаке велели раздеться до трусов, ощупали шею, подмышки и пах, потом выслушали лёгкие.

— Пойдёмте со мной, — сказал старший.

Они прошли за занавеску. Там стояла странная установка: закреплённый на постаменте лист текстолита так примерно метра два на два; перед ним на рельсах двигался такого же размера лист толстого оргстекла или какой-то другой прозрачной пластмассы. Чубака, подчиняясь командам, встал на постамент, прижался спиной к прохладному текстолиту, развёл руки в стороны и ноги шире плеч, повернул голову вправо; загудел моторчик, плексиглас подъехал вплотную, прижал. Потом загудело что-то ещё. Врач сидел за столиком, смотрел на монитор. Гудение прекратилось, плексиглас отъехал, врач сказал:

— Одевайтесь. Костя, проводи больного!

— Что со мной, доктор?

— Пока полежите на обсервации. Может быть, ничего особенного, просто простыли.

— А… э…

— Есть данные, что африканская свиная чума перекинулась на человека. Поэтому пока в районе просто вводится строгий карантин.

— Это надолго?

— Не меньше недели. Всё, идите, медбрат вам покажет койку. Утром повторный осмотр. Костя, три кубика литической.

— Подождите, а мои вещи…

— На обработке.

— Но мне надо позвонить. Жена с ума сойдёт. Я поехал просто проветриться…

— Нет. В город до особого распоряжения никаких звонков. Поднимется паника… Да вы что. Ещё учитель.

— Но как-то надо…

И параллельно подумал, что, наверное, не надо. Пусть всё идёт как идёт.

Когда он ушёл, человек, одетый врачом, сказал кому-то за ширмой:

— Чисто сейчас. В обоих смыслах. И никогда не было.

— Степан Григорьевич! Это я, Глеб. Глеб Лосев, вы меня помните?

— Встань к свету, — глухо сказали за дверью.

Глеб отошёл так, чтобы свет лампочки над крыльцом падал на его лицо. Какое-то время ничего не происходило. Потом дверь приоткрылась — совсем чуть-чуть.

— Ты не один?

— Нет. Это из нашего класса… я им рассказал…

— Заходите…

Внутри почему-то было темно, Степан Григорьевич стоял и светил фонариком в пол, пока они входили. Потом он сказал:

— Тихо идём за мной. Не разуваться. Сумки, рюкзаки — с собой.

Они свернули на кухню, а там Степан Григорьевич, повозившись, сдвинул стенную панель. За ней оказалась крутая лестница в подполье. Он пошарил по стене — в подвале загорелся свет.

— Спускаемся по одному, я последний.

В подполье пахло не сыростью и грибком, как можно было ожидать, а бумажной пылью — как в библиотеке. Глеб слышал, как Степан Григорьевич запирает потайную дверь изнутри.

Внизу было даже просторно! Наверное, это стоило каких-то неимоверных затрат труда и просто затрат — но было сделано. Большая комната, разделённая перегородкой из книжных стеллажей, в дальней — все стены в книжных полках, в этой — маленькая газовая печка, кухонный стол, раковина с краном — и тоже стеллажи во всю стену, но только заставленные коробками и банками.

— Садитесь, где найдёте, — сказал Степан Григорьевич, — можно на пол, на топчан, куда хотите. Здесь нас не найдут, а найдут, так не возьмут. Что у вас там такое случилось?

— Наша классная… ну, учительница… Так вот, она — балог. И теперь она ищет «посредник»…

— Так, — сказал Степан Григорьевич. — Приятная такая, чёрненькая?

— Да. А вы её что, видели?

— Заходила… — сказал Степан Григорьевич с нехорошей интонацией. — А у вас что, есть «посредник»?

— Ну… типа того. Да, есть, — решился Глеб.

— Вот оно как… — протянул Степан Григорьевич. — То-то мне казалось, что всё неспроста. Благово этот… тот ещё жук. Вы хоть проверяли, он работает?

— Он работает, — сказал Глеб. — Степан Григорьевич! Смотрите, что получается. Опять всё как тогда, когда вы… ну, понимаете. Опять приходят балоги… теперь, может быть, уже совсем по-настоящему? Что нам делать? Да, на нас эта погань не действует… пока… но толку-то? Вот — мы предупреждены, мы даже вооружены против них…

— Но они уже знают о вас, — сказал Степан Григорьевич. — Эта ваша Алина — она сюда не сунется. Не решится. Но и вы её не выследите, чтобы вытащить паразита… Как вы проверили что прибор работает?

— На себе, — сказал Глеб. — Я его задержал… надолго. Очень много узнал.

— Кто это был?

— Угол три.

— Ого! Знатного сома ты обработал. Вот так, с первого раза, без подготовки? Нормально. Никогда бы не подумал, что такое возможно.

— Да он еле встал потом, — сказала Стася. — Бледный, как бумага, и вокруг глаз всё чёрное.

— Так встал ведь, — сказал Степан Григорьевич. — Знаешь, сколько не встали?

— А вот что, — спросила Стася, — вот так прямо на детях и проверяли?

Степан Григорьевич медленно молча кивнул.

— И как же это было?

— По-разному, — сказал он. — В основном — шли дети офицеров, которые работали на проекте. Потом — онкологические больные, со всякими пороками… разными. Потому что тут — как последний шанс. Многих так спасли… а многих наоборот. Как кому везло…

— Но как же можно…

— Вот так, — сказал Степан Григорьевич. — Как на войне. В партизанах, если читали, много детишек было, и многие головы сложили. Вон, целый памятник поставили… Тоже ведь — дети, а когда война — кто же сильно спрашивает… И тут война. Да ведь ещё какая. На простой-то шанс уцелеть есть, даже если проиграешь. А тут? Ни малейшего шанса, сожрут. То есть побеждать надо любой ценой. Вот её и платили, любую цену… Значит, ты Угла третьего расколол. А ведь он как раз из тех, кто многое мог бы порассказать, что они там нового задумали. Он тем, первым, десантом командовал…

— Да, я понял. А потом решил остаться. По-моему, струсил.

— Может, и так. Сказали, небось: за провал — в распылитель… Ты, кстати, его как — в прибор выплюнул или наружу?

— В прибор.

— Это хорошо. Рано ему ещё в распыл… А я так думаю, что остался он не просто так, а развернул тут серьёзную работу. Первый-то слой наши кэгэбэшники просекли, прикрыли, а что под ним — не сумели увидеть. Теперь уже поздно, конечно…

— Что нам делать, Степан Григорьевич?

— Я вам не командир. Какой из меня командир, от тени своей шарахаюсь… Делать нужно вот что: выяснять, кто из них в высоких чинах — и выбивать беспощадно. Точка-то сюда вряд ли покажется, хотя… а вот Линии всякие, Углы — из нужно бить. В голову. Я смотрю, вы с винтовками?

Аня со Стасей переглянулись. Трудно было опознать кофры винтовок в этих легкомысленных матерчатых свёртках…

— Я по запаху, — сказал Степан Григорьевич. — Ружейную смазку всегда учую…

Я уснул и тут же проснулся — от кошмара. Не буду пересказывать, потому что в пересказах мои кошмары никакими кошмарами не являются. Что-то нудно происходит, логичное или алогичное — и просто в какой-то момент я там, во сне, понимаю, что мы когда-то давно допустили мелкую ошибку, что-то не так поняли или не так написали, и вот теперь всем конец…

Сел на диване, закурил. Хоть я и пообещал Серафиме не курить в комнате, но удержаться не мог: руки дрожали. Да и кто что учует, при открытом окне-то…

Вошла Серафима. Она была в халате из тяжелого малинового шёлка — я привёз ей в прошлый раз.

— Что, плохо, Лёшенька? — спросила она. — Я же вижу…

— Давай ты с ребятами поедешь в Москву, — сказал я. — На недельку-другую. А?

— Вот я так почему-то и поняла, — сказала Сима. — Опять?

Я кивнул.

— Когда?

Я пожал плечами.

— А ты, значит…

Я опять кивнул.

— Сразу не мог сказать?

— Не мог. Да и не знал, если честно.

— А теперь знаешь?

— Да и теперь не знаю. Только… — я потёр рубец на бедре. — Ноет.

— Я бы поехала, — сказала Сима, — да ребятишек ни за что не стронуть. В августе-сентябре хотела их на море свозить, у Полины — ты её не знаешь — путёвки пропадали. Так нипочём. У одного важные клиенты, у второго школу пропускать нельзя. Ты что-нибудь понимаешь? Мы же такими не были…

— Ну, мы другими были, да. Но это же…

— Я не об этом. Как мне их сейчас забрать?

Я подумал. Действительно, получалось, что никак. Если только…

— Давай ты как бы заболеешь, и тебя надо сопроводить? — предложил я.

— Вот пуще всего не люблю я придуриваться — сказала Сима.

— Да знаю. Но, по-моему, это самое простое и логичное. Завтра с утра организую тебе вызов из нашего института, и поедете. Договорились?

— А ты?

— А мне надо остаться. Проследить, чтобы ничего не разбили.

— Да тьфу на тебя.

— И не сожгли.

— Да вот ещё раз тьфу! Что ты за человек, Лёшка! А вообще… а если меня вывозить, так почему не всех остальных?

— А как мотивировать? Закричать, что у меня заныл рубец на жопе, и теперь всех надо отвести подальше — вдруг рванёт? Тут, Сима… я даже не знаю, как сказать… всё на предчувствиях, а это ткань тонкая — начни чуть тянуть, она и рвётся. Ну, допустим, я перебдел, и ничего не будет. Вы съездите туда-сюда, поживёте в Москве, ты правда пройдёшь обследование… пошляетесь по экскурсиям, погода пока хорошая… — ну и всё. А другим я ничего объяснить не смогу…

— Я поняла, — тихо сказала Сима.

Мы сидели в темноте. За окном висел совсем старенький месяц. Высоко над ним в лучах ещё невзошедшего солнца быстро шёл крестик-самолёт, разматывая за собой розовый лёгкий след.

5.

— Куда вам здесь, э? — ещё раз спросил водитель, когда они проехали школу.

— Два перекрёстка вперёд, налево, там я покажу, — сказала Маша.

Очень болела голова. Взятый из дому пенталгин закончился, а ни одной круглосуточной аптеки на пути так и не попалось.

— Что за шайтан? — вдруг спросил водитель.

— Что? — не поняла Маша.

— А не знаю, да. Смотри, видишь — вот!

Но Маша опять ничего не увидела.

— Как молния, да! Только зелёная такая.

— Где?

— Да уже нету, всё. Может, сварка? — сам себя спросил водитель. — Нет, не сварка… Здесь сворачивать?

— Здесь…

Маша всмотрелась. Старый памятник как стоял, так и стоял — чёрный на фоне фиолетового. Её показалось, что он немножко светится, вернее — освещает всё вокруг себя, оставаясь тёмным. И ещё ей показалось, что перед памятником лежит что-то ещё более тёмное, как бы абсолютно чёрная кучка чего-то — но тут машина повернула, и ничего больше увидеть стало нельзя.

— Вон тот дом, торцом на улицу. Ага, спасибо. Держите… — она подала, как и было заранее оговорено, три пятисотки.

— Хозяйка… — жалобно протянул водитель. — Может, э?..

— Я их не печатаю, — сказала Маша и выбралась из тесного салончика «шестёры». Ты и этого, боюсь, не потратишь, подумала она, вспомнив грузовики вдоль обочины и несколько «Тигров» перед мостом, и регулировщика в противохимическом костюме, заворачивающего на боковую дорогу кого-то на стареньком «Нисане». Их, впрочем, не остановили, надо полагать, работало стартовое для блокады правило «всех впускать, никого не выпускать».

Она ещё не думала о том, как выбираться из города — просто потому, что не владела даже минимумом информации о происходящем. Может быть, утром оцепление снимут, и всё пойдёт, как шло прежде. Такое тоже случалось, и не один десяток раз. Впрочем, случалось и иначе: когда пускали газ, а потом выдавали это за аварию на каком-нибудь заводе или в лаборатории… Слава богу, до сих пор это было не у нас. Где-то далеко. В захолустье Штатов, в Бразилии, в Камеруне. Кто-нибудь сходу найдёт этот Камерун на глобусе? А теперь вот…

Даже удивительно, до какой степени она ничего не чувствует.

Маша вошла в знакомый подъезд. Лестница была залита ярким светом. Она достала из рюкзачка ключи. Года три или четыре назад их зачем-то прислала ей Евдокия Германовна. Крошечная бандероль без записки. Мол, и так всё понятно. Ей тогда ничего понятно не было, ей было просто плохо.

А свекровь — уже бывшая — открытым текстом сказала: приезжай, живи. И надо было ехать, никто бы её тогда удерживать не стал…

Дверь оказалась закрыта только на защёлку.

В прихожей и в большой комнате горел свет. Почему-то всё было разбросано — как после обыска. Посреди комнаты на боку лежал столик, а рядом со столиком… она не сразу сообразила, что это: две голые волосатые ноги, сложенные вместе, ободранными коленками вперёд. Обладатель ног, надо полагать, прятался за столиком.

Стремительно выхватив из кобуры тазер, она шагнула в дверной проём, проконтролировала пространство комнаты, потом двинулась по стенке вправо. Сначала она увидела лужицу уже свернувшейся крови, потом — темя с короткими светлыми волосами. Похоже, лежащий был без сознания или мёртв. Маша ещё раз внимательно прислушалась, огляделась — и медленно, не спуская палец с кнопки тазера, подошла к лежащему и опустилась на корточки.

Это был голый мужчина, крепко и умело привязанный к массивному евдокийгермановны стулу; их оставалось два, из какого-то ещё дореволюционного немецкого гарнитура. Уже догадываясь, кого увидит, Маша наклонилась и заглянула в лицо.

Сева. Ну, кто бы сомневался…

В кармане был нож — простейший китайский складник, правда, с керамическим клинком. Не опуская тазер, Маша другой рукой разрезала путы, удерживающие плечи и руки. Сева мягко распластался на полу. Маша огляделась, потрогала пульс на шее — нормальный, — вытащила кляп изо рта, потом сделала несколько шажков на корточках и оказалась у ног. Освободила ноги. Подняла стул, поставила к стене. Села.

Ну да, как бы не этого она ожидала…

Сева зашевелился, закашлялся. Попытался приподняться на руках. Всё же остался лежать, опираясь на локоть, и другой рукой осторожно ощупал голову.

— Ты ищешь мозг? — спросила Маша. — У тебя он совсем в другом месте.

Сева не сразу смог оглянуться.

— Машка? Ну ни фига ж себе…

Он встал на четвереньки, потом переместился на корточки.

— Глеб сказал, что ты едешь, но я не думал, что сможешь так быстро…

— Как видишь. Что, у нас «Белый код»?

— Похоже, что да. А ты как догадалась?

— На дороге застава. Выезжающих заворачивают.

— Ну да, ну да…

Кряхтя, он дотянулся до трусов и брюк. Встал, отвернувшись, натянул их. Струйка крови снова побежала — теперь по лбу. Он поднял разорванную майку и ею зажал рану.

— Что тут случилось?

— Да вот… дурак. В засаду угодил. Чуйка начисто отказывает. Устал.

— Где Глеб? И что с ним?

— Да с Глебом всё нормально… умный оказался… А я вот — видишь сама. Главное, с мамой плохо. От слова «совсем»…

— Она в больнице?

— Да. Без сознания, на искусственном дыхании. Хотел отправить в Москву — не дали, сказали, что не выдержит.

— А в эту… на озере Комо?

— Всё равно везти надо. Да туда ещё добиться, чтобы поместили… пуд гороха надо съесть.

— А «посредника», как я догадываюсь, у тебя нет?

— Представляешь — «посредник» есть у Глеба. Но я это узнал, уже будучи связанным по рукам и ногам.

— И с кляпом во рту.

— Ну да. Маша, не в службу, а в дружбу — поищи, куда улетел мой мобильник? Он на столике лежал…

— Ты до него пытался дотянуться?

— До зажигалки. Но не рассчитал, как видишь…

— Вон он лежит, — сказала Маша. — Осторожно, не наступи…

Было поздно.

— Да чёрт!.. Ну что за день такой?

— У тебя что, нет запасного?

— Есть. То есть основной. Бэк был этот. Но звонили мне на него, и я теперь не узнаю, кто…

Олег без сил сполз по двери. Не отвечает… суки начальники… Впрочем, может он тоже уже мёртвый… Боль была адская, промедол её не ослабил, а как бы отодвинул. За дверью надрывался древний телефон — кто-то пытался звонить по скайпу. Звук становился всё слабее и слабее…

Утром на него наткнулась бабка из квартиры напротив. Она пошла за молоком — свеженьким, только с завода. Увидев страшное, бабка не запаниковала, а вернулась домой и деловито вызвала «скорую».

Звали её Виктория Кондратьевна, и на этой скорой она проработала сорок лет фельдшером.

Шабельников не помнил, случалась ли когда в обычно спокойном Тугарине такая ударная ночка. Было в начале девяностых что-то похожее, когда народ опился непонятной палёнки и пошёл проламывать друг дружке головы. Но он тогда ещё служил в армии… точно, это был год накануне увольнения. История даже попала в федеральные новости: четверо убитых, полтора десятка раненых.

И вот сейчас: пьяная поножовщина в пивной — слава богу, все живы, — потом самоубийца, потом несчастный случай со смертельным исходом, теперь жена Карпова вызвала наряд, потому что муж ничего не понимает и весь в кровище… Шабельников выдернул из дому отдыхавших сержантов Мурзенко и Тельпуховского, потому что некому было в лавке остаться, а на Карпова поехал сам с участковым Прониным. Пронин был туповатый, незлой и исполнительный, но явно кто-то ворожил против него: как только подходило время для повышения, с ним случался какой-то казус, и начальство не столько из вредности, сколько из осторожности повышение откладывало. Так он и ходил в лейтенантах.

Шабельников, исходя из крика супружницы Карповой по телефону, предполагал, что увидит небывалый разгром и самого Алексея верхом на куче обломков. Но нет, никакого разгрома не было. Из всего беспорядка наличествовала только сорванная люстра. Карпов сидел на табуретке посреди комнаты под крюком в потолке и внимательно рассматривал кусок репшнура. Он весь, с ног до головы, был в запёкшейся крови. И без малейшего сопротивления дал себя увести.

По дороге в больницу на освидетельствование Шабельников подумал с неожиданным испугом, что оба жмурика — и «парашютист», и утопленник — были без левой руки, и вот Карпов — тоже. Повеяло каким-то мистическим ужасом.

Ворчащая заспанная лаборантка взяла кровь у Карпова, взяла соскоб с его одежды — и через полчаса вернулась с известием, что кровь разной группы.

— Это не может быть кровь животного? — спросил Шабельников.

— За кого вы меня принимаете? — обиделась лаборантка.

За мышь белую лабораторную, подумал Шабельников.

Они выходили из приёмного покоя — Шабельников впереди, за ним переступающий, как робот, безучастный Карпов, звенящий цепью и наручниками, и Пронин замыкающий, — когда из подъехавшей «скорой» выгрузили на каталку носилки с мужчиной в камуфляже и с замотанной бинтами головой — оставалась только прорезь для одного глаза. Левая рука была зашинирована.

— Что у вас тут? — спросил Шабельников фельдшерицу Галю; когда-то давно у него с ней намечался авантюрный роман, но, как это часто случается в наших широтах с романами, всё закончилось не очень смешным анекдотом. Впрочем, приятельствовать они не перестали.

— Тут, Юлик, что-то серьёзное. Челюсть точно вдрабадан и как бы не обе, ещё плечо, ещё рёбра…

— И где ж его так?

— Где — не знаю, а подобрали у квартиры, которую он снимал. В одном доме с Викторией Кондратьевной. Она нас и вызвала.

Мимо каталки как раз проходил Карпов, и тут пострадавший, утробно завыв, попытался отползти от него. Галя с Шабельниковым едва успели его подхватить.

— Интересно, — сказал Шабельников, глядя вслед Карпову. — Галь, по дружбе: когда у него кровь возьмут, позвони мне, скажи, какая группа.

— Сделаю. Что, лом сегодня?

— Хуже, чем лом.

— Трещина, говорят, на солнце. Такая трещина, что больше всей Земли нашей.

— Может, и трещина…

Попытка допросить Карпова не дала ничего. Ноль. Он сидел безучастный, вопросы явно понимал, но отвечать не желал. Шабельников отвёл его в камеру и сказал вернувшемуся с молокозавода Радько:

— Поехали вскрывать квартиру.

— Без ордера?

— Саныч задним числом подпишет. А сейчас — оперативная необходимость. Бери отмычки и болгарку.

Болгарка не понадобилась. Радько неплохо умел справляться с замками.

— Вот же ж… — только и смог сказать Шабельников, увидев внутренность странной квартиры.

Позвонила Галя. Группа крови «Неизвестного № 5» не совпадала ни с кровью Карпова (что естественно), ни с кровью на одежде Карпова.

— Ну да, — сказал сам себе Шабельников. — Где-то должен быть второй…

В комнате были заправленный с армейской тщательностью диван — и так же аккуратно заправленный надувной матрац на полу.

Обыск скудно обставленной комнаты дал весьма интересные результаты. Двадцать две картонные коробки с патронами СП-5 9х39 мм и восемь пустых коробок из-под них же. Две коробки патронов 9х19 фирмы «Ремингтон» с экспансивной пулей. Шесть ноутбуков «Самсунг» — совершенно мёртвых, не запускаемых ни нажатием кнопки питания, ни перезагрузкой. Все ноутбуки присоединены к устройству неизвестного назначения с выдвижной антенной, предположительно приёмнику. Спутниковый телефон «Иридиум-экстрим» с полностью разряженным аккумулятором. Картонная коробка с армейскими рационами питания (двенадцать рационов в наличии). Большой полиэтиленовый мешок для мусора, почти пустой. Судя по степени обжитости квартиры, а также ориентируясь на показания соседки Вэ Ка Зиминой, двое мужчин снимали эту квартиру уже более месяца; изредка к ним заходил третий, молодой и богато одетый. Хозяин квартиры в настоящее время находился в командировке в городе Тюмени, точные координаты неизвестны…

Во дворе дома обнаружен автомобиль «Ниссан-патрол» выпуска 2007 года зелёного цвета. Рулевое колесо, приборная панель, рычаг переключения скоростей и обивка передних сидений обильно испачкана кровью. Ключ зажигания в замке. Можно предположить, что «Неизвестный № 5» приехал на этом автомобиле и потерял сознание на пороге снимаемой им квартиры, поскольку не смог в неё попасть.

Таким образом, вероятность того, что Карпов, «Неизвестный № 5» и его сосед по квартире сегодня встречались и эта встреча закончилась психологическим шоком для одного, увечьем для другого и (с большой долей вероятности) смертью для третьего — весьма высока.

Пока, конечно, правило «нет трупа — нет убийства» в силе, но что труп найдут, и очень скоро, Шабельников не сомневался.

Не сомневался он и в том, что эти двое (якобы из ФСБ, как следовало из документов, предъявленных дежурному Радько в связи с облавой в больнице и с очень странной просьбой заморозить в холодильнике морга убитого волка, — однако капитан сильно подозревал, что на самом деле из какой-то другой службы и только прикрываются удобными корочками) — так вот, он не сомневался в том, что они пасли именно Карпова и что Карпов совсем не тот человек, за которого себя выдавал. В больнице они ловили какого-то супермена, который сразу после операции снял себя с аппарата искусственного дыхания и выпрыгнул в окно второго этажа; похоже, что и Карпов какой-то супермен, которому они подвернулись под горячую руку; и ведь одну, подумал Шабельников.

И трое одноруких в одну ночь…

Нет, ребята, так дело не пойдёт. Мозги шкворчат… В сейфе стоял НЗ — четвертушная фляжка виски «Белая лошадь». Только эту фляжку, приказал себе Шабельников. Ни глотком больше.

Он был уверен, что именно так оно и будет.

Чубака не уснул. Укол ввергнул его в прострацию, которая скоро сменилась страхом. Он ворочался на узкой койке, прикрытый колючим одеялом, и никак не мог согреться. Он непрерывно трогал себе лоб, лазал ладонью под мышку — ну никак не получалась у него температура за тридцать восемь! Он вообще всегда был восприимчив к температуре — жалкие тридцать семь с половиной делали из него слизняка. А сейчас…

По пологу иногда начинал барабанить дождь. Время от времени где-то взрёвывал мотор.

В шестикоечном отсеке — язык не поворачивался назвать это «палатой» — он лежал один. С потолка свисала слабая синяя лампочка. За брезентовым пологом кто-то ходил туда и обратно.

Потом он услышал приглушённые голоса.

— Пал Ильич, а что у них там на самом деле?

— Не знаю, Костя. Говорят, выброс какой-то…

— Секретный?

— Вот именно. Так что помалкивай. И учти, тут стены — видимость одна…

Выброс, подумал Чубак. Что за выброс? На молокозаводе? На мебельной фабрике? Хотя… полигон-то меньше чем в ста километрах. Может, оттуда что-то?

Через несколько минут он был во власти паники. У Чубаки было слишком живое воображение.

Но здесь-то мы — совсем рядом, километра три! И что мы — совсем в безопасности? Если город накрыло?

Надо бежать…

Он сполз с койки. Руки и ноги не хотели слушаться. Что они мне вкатили?.. ладно, плевать. Пол был из какой-то фанеры. Чубака пошарил рукой в стыке брезента и пола. Борт палатки смыкался с полом сложной на первый взгляд системой из петель, крюков и репшнура. Но Чубака с раннего детства имел дело со всяческими палатками. Довольно быстро он нашёл узел, распустил его, выдернул шнур из петель и приподнял брезент. По ту сторону было холодно, мокро и темно. Он с трудом протиснулся под тяжёлым брезентом, оцарапал щёку и плечо о какую-то острую железяку, замер, прислушался — и почти на четвереньках, касаясь руками травы, земли, щепок и изломанных сухих веток, стал медленно-медленно уходить куда-то прочь, боясь напороться на что-нибудь, или провалиться в канаву, или влететь в проволочное заграждение. Так он прошёл метров пятьдесят. Глаза почти привыкли к темноте. Он уже различал зубчатый силуэт леса справа на фоне светлеющего неба, хотя светлеть оно должно слева и сзади — а значит, это небо над городом. Ему показалось, что свет очень яркий и скорее зеленоватый, нежели оранжевый от уличных фонарей. Выброс, подумал он. Там всё уже светится…

Прикрывая глаза ладонью, Чубака оглянулся. Силуэты палатки, автоцистерн, чего-то ещё. Людская суета улеглась. Теперь надо пройти вперёд с полкилометра, повернуться спиной к городу — и дуть до самого горизонта, до элистинской трассы, там ловить машину…

С этой мыслью он врезался в заросли чертополоха. Шипя от боли, он попытался обойти эти заросли, но тут под ногой поплыла земля, и Чубака съехал, чудом удержавшись на ногах, прямо к воде. Это была Поганка, делающая очередную петлю.

Близость холодной воды вдруг подействовала, как добрый понюх нашатырного спирта.

Ирка!

Как же она? Когда выброс…

Всё светится. Может, уже поздно…

Чубака сомневался секунды две. Потом, задержав дыхание, полез в воду. Ноги сразу ушли в ил. Он с трудом выбрался, лёг на воду, стал грести. А течение к мосту или от моста? Он попытался вспомнить, но ничего не получилось. Потом он напоролся на какую-то корягу. Оттолкнулся, его понесло, кружа. Река вдруг стала широкой, и он тут же ударился о камни на дне — сначала коленом, потом локтем. Всё, сел на мель. На четвереньках он стал пробираться к берегу. Берег здесь был ниже и положе. Он взобрался наверх, держась за ветки ивы, встал. Вода попала в уши, и от этого сильно и неприятно кружилась голова. Ничего, пройдёт. Но зато сильно улучшилось зрение. Если взять сейчас немного влево, там будет дорога к старой водокачке. Или как это называлось — водозабор? Да, водокачка — это что-то железнодорожное, а на железную дорогу мы здесь, в Тугарине, карму не раскачали. Почему-то подумалось про Новосибирск. Вот уж где железная дорога! Чубака почему-то любил ездить поездами. Это был реальный запах дальних странствий. Да, занимался бы сейчас аморфными наноалмазами на благо себе и человечеству. И Ирка бы нашла себя там. Подумаешь, морозы. Шуба ей к лицу. Со здоровенной лисой на воротнике…

Он не понимал, почему ему так легко и радостно на душе, ведь вокруг всё плохо, какой-то выброс, эпидемия, блокада, надо добраться до Ирки, надо вместе с ней выбраться… Ну, выбраться будет нетрудно: мало кто так хорошо, как он, знает окрестности и тайные тропы. Завтра осмотримся…

Чубака шёл к дороге, твёрдо зная, что до неё метров сто самое большее. Но вот он прошёл сто шагов, ещё сто…

Два ослепительно-белых луча сошлись на нём, и кто-то резко скомандовал:

— Стоять! Руки за голову!

Он прикрыл глаза ладонью, а потом вдруг неожиданно для себя прыгнул в сторону и побежал. Тут же подломилась нога, он упал — но не на землю, а в какую-то яму. Он падал, падал, а дна всё не было…

Он так и не понял, что это смерть.

6.

Я не смог уснуть снова — и, чтобы не тратить зря время, написал несколько писем. Одно Стасу, сугубо личное: с просьбой организовать вызов Серафиме Евгеньевне Потылициной в наш институт на обследование по подозрению в какой-нибудь редкой болезни; второе шефу — с просьбой об усилении; и последнее — Таньке, на настоящий её адрес. Оно тоже было коротким…

Едва я всё это отослал и принял какое-то встречное послание, как отрубился интернет. А значит, и сотовая связь. Что-то меня толкнуло — я вышел в коридор и взял трубку городского. Тишина. При том, что свет горит.

Это могло означать что угодно, но скорее всего — что всё началось раньше, чем мы думали. Я запустил дешифратор, и точно: шеф информировал меня, что перехватываемый трафик Комитета перед полуночью достиг пиковых величин, а потом внезапно упал почти до нуля: возможно, они перешли в режим радиомолчания…

Или стали использовать каналы связи, которые мы не контролируем, мрачно подумал я.

Кроме того, мне передавали привет от Яши и уведомляли, что исследования вышли на новые перспективные направления. Увы, без детализации.

Что он им ещё преподнёс?..

В любом случае — лёд тронулся. И если я — мы — всё правильно посчитали, то «вторжение» будет практически трафаретным: посадка маленького невидимого корабля, выгрузка одного-двух-нескольких многозарядных «посредников», тихий захват ключевых точек города… Трафаретным будет и ответ: блокада, угроза ядерным-химическим-термобарическим ударом по городу; переговоры и эвакуация десанта; сбор трофеев. Стас был уверен, что исходно Путь — это цивилизация ройных насекомых, достигших немалых высот развития, но оставшихся ройными насекомыми, и трафаретные действия для них более органичны, нежели обдуманные. Тут я с ним не вполне согласен, но серьёзных аргументов «против» у меня нет. Так, чутьё…

Хотя… «наподобие мизгирей»… Ладно, это пока что не первостепенный вопрос.

Беда в том, все эти планы как-то подчёркнуто обходят стороной тот факт, что Комитет все эти годы активно сотрудничает с некоторыми балогами, которых полагает переметнувшимися на нашу сторону. Ну или хотя бы работающими против собственной цивилизации. Что, на мой взгляд, нереально. Да, у них там нехилые проблемы, но не до такой же степени. В общем, строго по Станиславскому: «Не верю!..»

Не верю. Что-то здесь не то.

Благово, какое варево ты варишь?

Глебу иногда снился один и тот же сон: он медленно уходил в глубину. Сначала с поверхности пробивались солнечные лучи, в которых кружилась морская мелочь, потом становилось всё темнее и темнее — но странным образом изменялось зрение (смещаясь в ту тускло-кислотную гамму, которая однажды возникла в его глазах и наяву, когда Кирилл попытался использовать «посредник»), и он продолжал видеть и в темноте. Более того, он знал, что свет мешает видеть по-настоящему. Мимо проплывали рыбы, состоящие из скелета и мутновато-прозрачных мышц. Потом он увидел странное создание, похожее на огромное острие копья с маленькой головкой на длинной шее, тонким извилистым хвостом и шестью плавниками. Оно было не таким прозрачным, как рыбы, и в его голове светился маленький рубиновый шарик. Существо раскрыло пасть, и обнажились длинные кривые зубы. Это была не угроза, а приветствие. Глеб в ответ сделал приветственный жест и ушёл совсем в глубину. Обычно на этом месте он просыпался, но сейчас сон не отпускал. Он увидел дно, утыканное скалами, похожими на обглоданные пираньями небоскрёбы, и между ними — ажурную арку, венчающую вход в туннель, ведущий ещё глубже, уже не под воду, а под землю. Он опустился к самому дну (ил подымался клубами, похожими на клубы дыма) и вплыл под эту арку, и поплыл по туннелю, который становился всё уже и уже. Потом оказалось, что это не туннель, а коридор, Глеб видел зарешеченные люки в потолке и закрытые железные двери, окрашенные мерзкой зелёно-коричневой краской с тёмно-красными иероглифами, а может быть, и буквами, только Глеб не знал этого алфавита. У стены стоял человек в грязном белом халате в такой позе, будто его приклеили спиной: ноги подогнулись, голова свисала на грудь. В одной руке его Глеб увидел странную коробочку — побольше сигаретной пачки, с округлыми гранями и углами, — с отверстием и двумя разноцветными шнурками. Она походила на старинный карманный фонарик, но Глеб откуда-то знал, что это тоже «посредник». Он пошёл дальше, понимая, что здесь и сейчас он, Глеб, маленький, лет семи — первоклассник. На полу стояла вода. Он почему-то не то чтобы боялся, но опасался этой воды. Однако приходилось по ней идти босыми ногами. Дальше, дальше. Впереди что-то белело. Он приблизился. Это оказалась облупленная деревянная табуретка с прорезью в сиденье. На табуретке лежала похожая на большую жемчужину капсула. Во сне Глеб не знал, что это такое. Он протянул руку, и вдруг его пальцы стали удлиняться и как бы притягиваться к жемчужине, это было очень неприятно и почти больно, однажды он засунул руку между резиновыми валиками для отжима белья и потом не мог вынуть, пришлось звать бабушку, но сейчас бабушка была далеко, он попытался вытащить руку сам, не получалось, пальцы тянулись и тянулись, вот они коснулись жемчужины, и она со звуком, напоминающим звук стартующего винчестера, впиталась в пальцы и исчезла, и невидимые валики отпустили руку, и пришёл холод и испуг…

Кто-то кричал.

Глеб вскочил, ударился головой, сверху что-то упало, потом ещё и ещё. Загорелся фонарь и сразу погас, Глеб не смог понять, что именно он только что увидел. Чьё-то опрокинутое лицо. Потом фонарь загорелся снова, луч заметался, остановился. Теперь стало понятно: на полу лицом вверх лежит Степан Григорьевич, а на нём верхом сидит Воха и душит его.

— Ты что! — закричала Аня, и Глеб понял, что и проснулся от её крика. — Отпусти немедленно!

— А пусть не лезет, куда…

— Ты же его задушишь, — сказал Глеб.

— А что ещё с ним делать? Он, сволочь… вон — рюкзак…

Глеб посмотрел. Оказывается, это был его рюкзак. Который, вообще-то, должен был лежать у него под головой, а вместо того валялся посередине комнатки, почти вывернутый наизнанку.

И тут загорелась лампочка под потолком. Стася стояла у входа и держала руку на выключателе.

— Всё равно отпусти, — сказал Глеб.

— Ну, как знаете… — пробормотал Воха, руки убрал и встал.

Глеб подобрал рюкзак, заглянул. «Посредник», завёрнутый в одолженную Стасей футболку, лежал на месте.

Степан Григорьевич сел.

— Вы не понимаете… — прохрипел он. — Это же единственное… чего эти твари боятся…

— Почему же не понимаем, — сказал Глеб. — Очень даже понимаем.

— Их же этим… можно… всех по одному… Они за ним и гоняются так, что знают… А мне терять нечего, я и так уже весь… я бы их…

— Нам тоже терять нечего, — сказал Глеб. — Если всё так, как вы рассказали.

— Я слышу — скребётся, — сказал Воха. — Ну, я и…

— Вов, — сказала Аня. — Потом.

— Можно было просто попросить, — жёстко сказала Стася.

— Так ведь не дали бы, — почти проскулил Степан Григорьевич. — А так…

— Можно подумать, я бы не заметил, — сказал Глеб.

— Вот сейчас они где-то высаживаются, — сказал Степан Григорьевич, почти никого не слыша. — Вернее, всаживаются. Я же их чувствую. Сделать ничего не могу… Который час?

— Шесть ровно, — сказал Суслик. Почему-то все посмотрели на него. — А что?

— Уже началось, — сказал Степан Григорьевич. — Я же их чувствую, как… всё равно как током бьёт… Только где, не могу сказать. «Большой посредник». Прошлый раз они его под пень замаскировали. И я вот думаю: когда успели? Или как догадались? Кто-то им помогал при высадке, это точно… да и следили они за нами долго…

— Началось, значит? — как бы сам себя спросил Глеб.

— Вот вы спрашивали — что делать, что делать? «Большой посредник» искать. Где-то в таком месте должен стоять, что и народ рядом ходит, и если упадёт кто-то, то и внимания особо не обратят или не заметят…

— Почему упадёт? — спросила Стася.

— Многие падают. Или вот так за сердце хватаются, или сгибаются. Но и падают, да. Тяжелое это дело — когда тебя захватывают… Что? Не надо! Не надо, пожалуйста!

Глеб как сквозь сон понял, что это говорят ему и что он сейчас сделает что-то неправильное. Он застыл. Посмотрел вниз. В руках у него был «посредник», направленный рабочим концом на Степана Григорьевича. А тот пытался отползти, забиться в угол…

Стряхнув оцепенение, Глеб сунул «посредник» обратно в рюкзак. Какое-то, блин, кольцо Саурона… как бы не начать ему подчиняться…

— Извините, — сказал он. — Задумался. Значит, найти «большой посредник»… А потом?

— А потом я его взорву, — сказал Степан Григорьевич, спихивая с груди несколько упавших с полок журналов. — Главное, найдите. Найдите его, хорошо? Больше, глядишь, и ничего не надо будет…

— Полковник Лосев, ФСБ, — представился Аспирант, предъявляя удостоверение специфическим жестом: сначала в развёрнутом виде не очень быстро приближаешь книжечку к глазам собеседника на расстояние чуть меньше, чем необходимо для комфортного чтения, а затем медленно ведёшь вниз, заставляя его самого сначала опускать глаза, а потом и голову.

Но капитан, похоже, владел этим нехитрым приёмом в совершенстве; знал он и противоядие против него — не смотреть в книжечку предъявляющего (там всё можно изобразить, при нынешних-то технологиях), а — строго в переносицу.

— Капитан Шабельников, исполняющий обязанности начальника ОВД, — сказал он в ответ. — Присаживайтесь, товарищ полковник. Чем могу помочь?

От капитана так отчётливо тянуло виски, что Аспирант испытал укол зависти.

— Начистоту, — сказал Аспирант, садясь и поддёргивая брюки на коленях. — Я со своей опергруппой вёл наблюдение за особо опасными преступниками…

— Это мужик, который сбежал из больницы с четырьмя дырками в тушке? — уточнил Шабельников.

— Один из них, — сказал Аспирант. — Второй — некто Карпов Алексей Владимирович, шестьдесят шестого года рождения…

Шабельников молча кивнул.

— Третья — Арабова Алина Сергеевна…

— Учительница? — заметно удивился Шабельников.

— Учительница, — подтвердил Аспирант. — Они расправились с моей опергруппой, почему-то пощадили меня… и я подозреваю, что произошло ещё несколько убийств. Я прав?

— Может быть… — пробормотал Шабельников. — Давайте пройдём в соседний кабинет.

— Зачем?

— Хочу вам кое-что показать…

В соседнем кабинете на двух столах было сложено то, что вывезли из странной квартиры.

— Ваше имущество? — спросил Шабельников.

— Моё… — медленно протянул Аспирант, озирая вещдоки. — Так, а что, собственно?..

— Подобрали искалеченного гражданина. В дверях. За дверью было вот это. Особенно впечатляют патроны, не правда ли?

— Он жив?

— Был жив, когда я его видел. Говорить не мог, писать тоже. Так что — «неизвестный номер пять».

— Понятно… Ладно, если это мой парень, то хорошо. Теперь к дальнейшему…

— Так всё-таки…

— Послушайте, капитан. Вы проникли в оперативную квартиру и произвели выемку имущества. У вас был ордер? Догадываюсь, что нет. Хорошо, я понимаю, что обстоятельства не позволяли и так далее — но почему вы просто не поставили охрану? Вы же сразу поняли, что это наше.

— У меня нет людей, — сказал Шабельников.

Аспирант помолчал.

— «Во-первых, кончился порох…» — процитировал он. — Хорошо. Где-то тут должен быть мой телефон…

— Пока что это вещдоки.

— Капитан, давайте не разводить демагогию. Как я понимаю, дело ещё не заведено, так? Вещи изъяты не с места преступления, телефон не может служить ни оружием, ни уликой. Давайте, чтобы не разводить канцелярщины — вы мне телефон, и мы вместе выезжаем на место события. Там, вероятно, будет труп и оружие. Вы же не хотите, чтобы какие-нибудь грибники…

— Да какие сейчас грибники, — проворчал Шабельников. Он открыл шкаф и достал оттуда «Иридиум». — Этот?

— Спасибо, — Аспирант включил аппарат, ввёл по запросу пароль. Заряд был полон, спутник ловился. — Ну что? «Опергруппа, на выезд»?

— Да, сейчас…

Шабельников вернулся в свой кабинет, вынул из стола фляжечку и, не стесняясь собеседника, отхлебнул два глотка. Положил на место. Заметил, что нижний ящик задвинут не до конца. Там давно сломалась направляющая, чтобы нормально задвинуть нижний, нужно было вынимать тот, который выше, иначе никак. Сам он туда не лазил…

Ладно, не до того.

— Товарищ полковник. Сейчас поедем. Только скажите мне. Вот те, кого вы назвали — они кто? Я ведь Карпова знаю со школы, да и Алина у нас уже который год… Мурзенко, ты где? — крикнул он в селектор. — Заводи корыто!.. Так что я просто не понимаю…

— Я могу рассказать, это уже не тайна, — сказал Аспирант. — Только вы всё равно не поверите. Всё население обработано, чтобы в это не верить.

— А вдруг? — спросил Шабельников. — Я вроде как гипнозу не поддающийся.

— Это не гипноз. Ладно. Вы ведь местный, коренной?

— Да, здесь родился.

— А родители?

— Мать тоже здесь, отец из Знаменска. А что?

— Живы?

— Мать жива.

— Тогда она сможет подтвердить… хотя бы кое-что. Так вот. На Землю осуществляется инопланетное вторжение. Медленное, постепенное, в режиме инфильтрации. Карпов, Арабова, Благоволин — это тот, с четырьмя дырками — уже не люди, они пришельцы, только замаскированы под людей. Давайте, пока машину греют — пять минут поговорим с Карповым.

— Он не сотрудничает… Слушайте, товарищ полковник, вы это что — всерьёз?

— Да. Абсолютно всерьёз. Правда, пойдёмте потолкуем с ним. Мало ли — с вами не сотрудничает, а со мной захочет… Так вот, я про мать. Спросите её, помнит ли она, что было в мае шестьдесят восьмого. Возможно, она не сразу захочет об этом говорить, но — проявите настойчивость…

Карпов лежал на металлической лежанке, прихваченный наручником к решётке. Он так и был в измызганной кровью рабочей робе.

— Это красивая местность, — сказал Аспирант.

Карпов не прореагировал. Однако по каким-то микродвижениям, по незаметному изменению дыхания, по дрогнувшим векам — но Аспирант понял, что его услышали.

— Ты сейчас спрашиваешь себя, как ты здесь оказался, каков план действий, где остальные, близко ли они, — продолжал Аспирант. — Что с тобой происходило, почему ты терял контроль над собой, что за странное место ты посетил в предыдущей высадке. Ведь так? Я могу ответить. Как твоё имя?

Карпов молчал.

— Могу рассказать, что ты видел последним в том, прежнем теле. Ты был сержантом-пограничником по фамилии Авдеев. Ты благополучно пересёк контрольно-следовую полосу и подходил к проволочным заграждениям на сопредельной стороне. Ты не знал, что турки поменяли схему минных полей, и потому напоролся на мину-лягушку. Ты видел, как она выпрыгнула, и остался стоять…

Карпов как-то странно вздрогнул всем телом.

— А теперь ты наверняка задаёшь себе вопрос: как ты вновь оказался в городе, где разгромили десант? Если ты «спящий», то кто твой напарник? Почему ты в теле калеки? И ты прекрасно знаешь, что те, кто прилетят — а они прилетят — зададут тебе эти же вопросы. И лучше бы тебе узнать на них ответы, потому что в противном случае тебя ждёт не продление очереди, а распылитель. Подумай пока. Я скоро вернусь…

Из подполья-убежища выбрались часов в семь утра и ещё немного задержались в доме — вроде как попить чаю и собраться с мыслями. На самом деле просто было страшно выходить наружу. Все успели пропитаться тем подспудным страхом ожидания ужасного, который более всего мешает человеку; когда уже что-то случается, становится легче. Ещё раз уточнили по карте, кто какие места обследует и на что обращает внимание; договорились о связи, если не восстановится телефонная (когда кто-то что-то найдёт, то самому сюда приходить не надо: в магазинчике — вон там, наискосок — будет сидеть умная девочка Алёна Петухова, ей передать записку, и всё); снова попили безвкусного чаю с подмокшим печеньем…

— И вот ещё что, — задумчиво сказал Степан Григорьевич. — Кто из вас учится как?

— Да всяко, — сказала Аня. — А что?

— Да то. Когда опыты проводили, заметили, что те ребята, которые в школе лучше успевают, дольше остаются невосприимчивыми к подсадкам. Лет буквально до восемнадцати-девятнадцати. А двоечники-троечники — те и в пятнадцать рискуют поддаться. Я вот и подумал…

Все посмотрели на Воху.

— Да ладно, — сказал он. — Пусть только сунутся.

— Я с Вохой буду ходить, — сказала Аня. — Прослежу, если что.

— На рожон не лезьте, — сказал Степан Григорьевич. — Всё и издали можно рассмотреть и понять. А близко не подходите. Она хоть и не случится, подсадка эта, да всё равно приятного мало…

— Приятного мало, — сказал задумчиво Глеб, — а полезного — под крышечку.

— Это потому что ты его взять смог, — сказал Степан Григорьевич. — А взять смог потому, что готов был. А когда неожиданно — это как зюзей с песком по темечку. И тоже раз на раз не приходится. Кто-то встал и отряхнулся, а кто-то, бывало, и без сознания по два часа лежал. А кто-то и вовсе не очнулся — случалось такое, говорят… Так что вот.

И тут разом зазвонили все телефоны.

— Да, пап, — сказал Суслик. — Что? Нет, не дома. С Вохой. Ну, просто так, а что? Прямо сейчас?

— Что? — сказал Воха. — Ага. Понял. Да, сейчас приду. Ага…

— Да, мам, — сказала Аня. — Со Стаськой, как обычно. Нет, всё нормально. Лучше вечером. Да не переживай…

— Нет, мам, — сказала Стася. — Просто связь барахлит. Что? Я тебя не слышу…

— Что? Кто? — спросил Глеб. — А, Андраник Григорович, здравствуйте. Связи не было… что? Когда? Да, я немедленно…

В ушах зазвенело. Он медленно встал. И Воха тоже встал.

— Я искать потом буду, — сказал Воха. — Отца замели. Говорят, убил кого-то…

— Не может быть! — почти крикнула Аня.

— Ты его не видела просто, — сказал Воха. — Кровищи… Так я пока пойду. Разберусь, а там…

— Конечно, — сказал Степан Григорьевич.

— Я тоже пойду, — сказал Глеб. — Бабушка умерла. Свет вырубился, а у них там генератор забарахлил… ну и всё.

— Хочешь, я с тобой? — спросила Стася.

— Я хочу, но лучше не надо, — сказал Глеб. — Ты «посредник» ищи, это важнее. Это самое важное сейчас.

— А меня отец дёргает, — сказал Суслик. — Говорит, что-то срочное. Я сбегаю узнаю, а потом…

— Остаёмся мы две разведчицы, — сказала Аня. — Белка и Стрелка. Можно ещё Сисина подключить.

— Что за Сисин? — насторожился Степан Григорьевич.

— Нашего тренера сын. В седьмом классе учится. Но башковитый… Его бы с вами познакомить — обоим интересно было бы. Привести?

— Потом. Хотя… Нет, всё равно потом. И не надо привлекать.

— Почему? Он правда башковитый.

— Не надо. Прошу. Долго объяснять…

— Ну, как скажете.

— Если ничего не найдёте за день, приходите, когда стемнеет, — сказал Степан Григорьевич. — Будем думать вместе. И приходите не все сразу, а как бы поодиночке.

— Договорились, — сказал Глеб. — Я в больницу, а потом — искать. На связи.

— На связи, — сказала Стася.

И тут кто-то позвонил в дверь.

— Спокойно, — сказал Степан Григорьевич. — Я посмотрю…

У него и правда была камера над входной дверью. Мониторчик, конечно, оставлял желать лучшего… в общем, ни черта не понять. Наверное, Степан Григорьевич просто привык.

Глеб, держа в кармане руку на «посреднике», двинулся вслед за ним.

— Сизов! — голос, хоть и приглушённый толстым металлом, не узнать было невозможно. — Открывай, Бледная Мощь!

— Машка? — не поверил Степан Григорьевич. — Ты, что ли?

— Я!

— Ты одна?

— Одна.

Он приоткрыл дверь. Маша вошла. Окинула взглядом всех, скопившихся в коридоре.

— Ну, здравствуйте! — сказала она чрезмерно весело. — Я — мать вот этого охломона. А вы?..

— Мам, — сказал Глеб. — Тут такое дело… Бабушка умерла. Только что позвонили… Пойдём, а?

Маша ахнула и прижала ладонь к губам.

— Ты это… заходи вообще-то, — сказал Степан Григорьевич. — Раз не сейчас, то потом. Надо бы обсудить… ну…

Маша кивнула. Теперь глаза её были испуганные.

— Я зайду, — выдавила она и быстро вышла.

Глеб устремился за ней.

— Что он вам говорил? — спросила Маша, не оборачиваясь.

— Много чего, — сказал Глеб. — Чего ты не говорила.

— Понятно. Значит, так: едем в больницу, там всё решаем, и потом надо постараться просочиться из города, завтра будет уже поздно.

— Что значит — просочиться?

— Город закрыт. Оцеплен. Выезда нет. Но я не думаю, что они сегодня успеют заткнуть все щели…

— Слушай. Я не… не побегу. А как же остальные?

— Ты не понимаешь, — сказала Маша. — А я не знаю, как объяснить. В общем, тебя нужно отсюда вытащить — кровь из носу. Даже не потому, что ты мой… наш… Нет, и это тоже, но…

— Мам, перестань. Некрасиво.

— Наплевать. Ты уже, наверное, много знаешь, отец говорил…

— Ты его видела?

— Видела, видела. Так вот, тебе и Сизов, наверное, кое-что объяснил, и сам ты до многого докопался. Но одной вещи ты не знаешь: почему мы тебя должны беречь, как не знаю что…

— Так почему?

— Потому что ты, скорее всего — последняя надежда Земли…

Первыми захваченными оказались водитель автобуса Миронов Дмитрий Анатольевич по прозвищу Лётчик (за присказку «Ну, полетели!») и дворник-киргиз Тариэль Жапаров. Лётчик торопился в гараж, дворник подметал тротуар. Они встретились перед памятником Неизвестным пионерам; дворник ещё успел увидеть, что лицевая часть постамента разбита вдребезги, и обломки фальшивого гранита валяются на приличном удалении — как будто по памятнику саданули из пушки. Он покачал головой, перехватил метлу — и тут его словно ударили в лицо чем-то мягким, но очень тяжёлым…

Лётчик увидел, как что-то вспыхнуло сиреневым светом, и дворник повалился навзничь. Он бросился к нему, вторая вспышка ударила по глазам — и всё исчезло.

Первым поднялся дворник. Лётчик тоже заворочался, встал на четвереньки, потом на колени.

— Это красивая местность, — сказал дворник. — Я — Треугольник сто четырнадцать.

— Это красивая местность, — подтвердил Лётчик. — Я — Семиугольник двести семьдесят шесть. Какой у нас план?

— Пока вживаемся в носителей. Нужно как-то приманить сюда других.

— Понял, — сказал Семиугольник.

Я, стараясь не шуметь, бродил по комнате, дотрагивался до разных предметов, брал их в руки, ставил на место и тут же забывал, что это было. В голове было пусто. То есть, наверное, я напряжённо думал, но — обо всём сразу, и потому возникал «белый шум». Ничего, мозг справится сам, надо ему только разрешить…

Потом я обнаружил себя у книжных полок. Их когда-то смастерил Симин муж из дубовых досок. Полки эти были на века. Я стоял и держал в руках переплетённую подшивку журналов. Это тоже он переплетал. Переплетал он хуже, чем делал полки, да какая разница? Это были журналы «Пионер» за шестьдесят восьмой год, номера с первого по шестой…

Я пальцем провёл по неровному обрезу страниц, ища обложки. Наверное, вот эта… Но открывать не стал. Лучше сам вспомню. Так… ну-ка…

Вообще-то номера поступали нам с некоторым запозданием — майский пришёл, скорее всего, в июне. Сейчас же деле в моём портфеле лежал номер апрельский — со стихами Ахматовой, которой мы тогда и не знали совсем, да и стихи впечатления не произвели… ну-ка, напрягись… «Смуглый отрок бродил по аллеям у озёрных крутых берегов… вру: у озёрных глухих берегов… и столетие мы лелеем еле слышный шелест шагов… там лежала его треуголка и растрёпанный том Парни…» В те времена — ни уму, ни сердцу. Другое дело: «Один судак, большой чудак, который жил в реке, умел молчать на чистом французском языке. Его просили все вокруг — жуки и трясогузки: «Ну помолчите, милый друг, немного по-французски…» То, что надо! Но главное, конечно — и из-за чего я притащил журнал в школу — было продолжение романа «Гости с Миона». Про космических пришельцев. Про хороших и добрых пришельцев и про плохих иностранных шпионов и политиков…

Буквально на следующий день это уже как-то не читалось. Вернее, читалось, но с нехорошим смешком.

Я открыл журнал. Он раскрылся как раз на «Гостях», бумага всё помнила…

«На рельсах ракетодрома стоял исполинский аппарат причудливых очертаний. В сущности, это были три похожих друг на друга, но различных по величине летательных аппарата — нечто среднее между ракетой и самолётом. Они помещались один над другим…»

Я пролистал немного назад — и вдруг на пол выпал сложенный листок. Я присел на корточки, поднял его, развернул.

Строчки — и под ними аккорды. Я тогда хотел научиться играть на гитаре, приставал к Феде Киселёву… Он был отличным гитаристом, но, наверное, никуда не годным преподавателем. А может, его нервировало то, что он ничего не помнил о дне вторжения, а я помнил всё. Несколько уроков он мне попытался дать, но потом заявил, что я ни на что не годен и на моих ушах плясали румбу африканские слоны. И изобразил эту румбу…

Так я и не научился играть.

А может, пытался начать сразу с очень сложного. Ну, сами посудите: «В этой роще берёзовой, вдалеке от страданий и бед, где колеблется розовый немигающий утренний свет, где прозрачной лавиною льются листья с высоких ветвей…» Наверное, это была уже осень, «Доживём до понедельника» вышел в августе — одновременно с танками в Праге… «…За великими реками встанет солнце, и в утренней мгле с опалёнными веками припаду я убитый к земле. Вскрикнув бешеным вороном, весь дрожа, замолчит пулемёт. И тогда в моём сердце разорванном голос твой запоёт»…

Здесь записанное стихотворение кончалось, но я помнил его до конца. Я вообще многое помню из Заболотского…

И над рощей березовой,

Над березовой рощей моей,

Где лавиною розовой

Льются листья с высоких ветвей,

Где под каплей божественной

Холодеет кусочек цветка,—

Встанет утро победы торжественной

На века.

Как хотите, а меня и сейчас пробило на мурашки по спине. У хороших стихов есть такое свойство…

Высока земли обитель.

Поздно, поздно. Спать пора!

Разум, бедный мой воитель,

Ты заснул бы до утра…

И тут зазвонил мой телефон. Я посмотрел. Это был телефон Артура, на котором я оставил единственный свой номер. Я принял звонок. Несколько секунд там молчали. Потом ровный голос — а у неадаптировавшихся десантников именно такой вот ровный невыразительный голос, они научаются быстро, но не сразу — сказал… нет, не то, что я ожидал, не «Это красивая местность», а:

— Мир входящему.

— Да, — сказал я, ничего не понимая. — Мир входящему. Ты кто?

— Развилка один. Что происходит?

— Сейчас я приеду…

Пальцы вдруг задрожали.

Он пришёл где-то часа в два. Я только что прикончил вторую бутылку вина. Напиться им было невозможно, но чувство бессилия приглушалось. Сева шагнул из темноты в кружок света, натёкшего из конического светильника над столом. Он был в прожжённых на коленке чёрных бесформенных штанах с множеством карманов и в драной кожаной куртке. Один рукав куртки был пустой, рука висела под полой на косынке. Лицо оставалось в тени.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда? — спросил я.

— Я тебя выведу. Просто держись за мной и смотри только под ноги.

— Ну… может быть. А зачем?

— Борьба продолжается, — сказал он. — Ты нужен.

— Боюсь, что я нахрен ни на что не гожусь, — сказал я.

— Ты такую Татьяну Прищепу знаешь?

— И что?

— Вот и пошли. Слушай, мы на такое вырулили… но без тебя долго будем разбираться. Она сказала, что ты сможешь. Что ты лучше всех в этой теме.

— Пошли так пошли, — сказал я. — Жратвы взять какой?

— Ну, возьми…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Content

Андрей Лазарчук
Целое лето
(Литературная основа сериала «Посредник», сезон первый)

Часть первая Шаман

Часть вторая Столичная штучка

Часть третья Папа в командировке

Часть четвёртая Школота как она есть

Часть пятая Ночь и долгое утро