Рассказы ужасов

Рисунок Алексея Меринова

Джоан Вацек

Дуэль

Когда Дженин ненадолго умолкала — вот как сейчас, — со стороны могло показаться, что у нее одновременно останавливалось дыхание, а сама она обращалась в слух. Тишина проникала сквозь стены старого дома в Вирджинии, спрессовываясь в замкнутом пространстве комнаты.

— Ты уверена, что не будешь здесь скучать? — снова спросил ее Лоренс.

— Все будет в порядке, — ответила Дженин с мимолетной улыбкой на лице. — Нет, правда, не беспокойся. И перестань волноваться. Все просто чудесно. Кроме того, — рассудительно добавила она, — мы просто должны были приехать сюда. Куда же нам было еще податься после того, как ты истратил на меня все деньги? Разве не так, дорогой?

— Так, — после недолгой паузы кивнул Лоренс, — хотя я даже успел забыть, какая здесь глухомань. Но если ты думаешь…

— Все будет прекрасно. Чудесный старый дом. Как знать, может, здесь я снова начну рисовать.

Она повернулась лицом к окну и оперлась изящными руками о подоконник. Это было высокое и круглое, похожее на большой иллюминатор окно, через которое виднелась лишь плотная стена леса, тянувшегося вверх по холму в западном направлении.

Спустя несколько минут она чуть поджала губы и вновь радостно посмотрела на мужа.

— Здесь у тебя появится куча свежих идей, — проговорила она, — а я постараюсь в такие моменты не мешать тебе. Обещаю.

Дженин подошла к кухонному столику, за которым он сидел, решив немного передохнуть. Пока Лоренс занимался распаковкой чемоданов, она успела приготовить ужин — в основном из консервов, — а затем красиво разложила еду на изящном фарфоровом сервизе, а стол накрыла камчатным полотном. Первым делом она вынула из коробок именно этот сервиз, тогда как Лоренс расстилал в спальне простыни, укладывал подушки и. одеяла, а потом занялся кухней.

В столовой оставалось еще полно нераспечатанных коробок, однако великолепные блюда и тарелки уже сияли пастельными и золотистыми тонами. Дженин время от времени бросала на них удовлетворенные взгляды.

Эта женщина всюду привносила с собой ощущение изысканности, даже роскоши. Это было частью ее естества, элементом ее ауры, благодаря чему сама она превращалась в неповторимую и прелестную Дженин.

Сейчас ее взгляд скользил по гостиной, пока еще не застеленной коврами и пустой, но мысли с некоторой неуверенностью уже блуждали по остальным комнатам, в которых, как она предполагала, даже после расстановки мебели будет неизбежно колыхаться слабое эхо.

В эти минуты, когда на пустынную долину опустились синие сумерки, она предпочитала не останавливаться взглядом на окне.

Этот дом в Вирджинии оставался последней частью некогда большого старого имения. Лоренсу он достался от отца, который, обанкротившись, подобно истинному джентльмену, переключился на разведение племенных лошадей. Обширная территория вокруг дома была давно запродана, тогда как на сам особняк и примыкающую непосредственно к нему землю покупателей пока не нашлось — слишком далеко, очень уж глухо. И вот сейчас, после долгой разлуки с местами, от которых у Лоренса остались лишь детские воспоминания, он снова вернулся сюда.

В зарослях высокой травы позади дома еще можно было отыскать остатки конюшен и помещений для слуг — местами проглядывала кладка фундамента, а земля зияла коварными ямами.

В дальней стороне поля протекала небольшая речушка, через которую можно было перебраться по узкому дощатому мостику, а на противоположном берегу располагалось старое кладбище с наполовину осевшими в землю и скрытыми густыми зарослями кустарника и травы каменными надгробиями. Еще дальше, за забытыми всеми могилами, сплошной стеной стоял лес.

В безмолвии тихого вечера журчание речки казалось более громким, чем в шумной суете распаковывания вещей. В какое-то мгновение Лоренс почувствовал — по наклону головы Дженин, по ее смутному, безотчетному испугу, — что и сам слышит слабые всплески скользящей над камнями воды. Он хорошо представлял себе, каким зловещим кажется ей сейчас стелющийся по воде туман, хотя сам еще во времена своего далекого детства успел привыкнуть к нему как к неотъемлемой части летнего вечера.

— Как скопим немного деньжат, сразу же уедем отсюда, — ровным голосом пообещал он в тишину, которую не нарушали даже звуки ее легкого дыхания.

— Хорошо, — прошептала она.

Позже, уже лежа в постели, она вдруг задрожала всем телом.

— Замерзла? — спросил он. — Двигайся ближе.

— Все нормально. Это бывает иногда, когда засыпаешь. Спокойной ночи, Лоренс.

— Спокойной ночи, дорогая.

Ей была видна освещенная лунным светом ночная панорама за окном, мрачные тени, скользившие по голым стенам комнаты и ложившиеся на стеганые одеяла постели. Резко, почти отчаянно вздохнув, она повернулась на другой бок и все-таки прижалась к мужу, вспомнив суеверную примету насчет того, что лунный свет не должен падать на постель спящего человека.

— Ну никак не спится, — чуть ли не со стоном в голосе прошептала она. — Закрой окно, Лоренс, как-нибудь заслони его. Сделай так, чтобы луна не светила в лицо.

Он тут же стряхнул с себя подступивший было сон и быстро шагнул к окну. Там он повесил на крюк для карниза свой халат и спросил:

— Ну как, теперь лучше?

— Лучше, — отозвалась жена. — Намного, намного лучше. Спасибо тебе, дорогой.

— Теперь заснешь? Может, принести тебе воды или еще что-нибудь?

— Нет, милый, — проговорила она с нотками довольного смеха в голосе и явно удовлетворенная тем, что снова оказалась в безопасной темноте. — Иди сюда, дай обнять тебя — а потом оба потихоньку уснем.

К концу недели все вещи были разобраны, мебель расставлена, шторы развешаны. Ближайшим соседом оказался фермер, который жил примерно в миле от них. Лоренс нанял одного из его сыновей подстричь траву на лужайке и договорился о том, что семнадцатилетняя дочь Триса станет каждый день приходить к ним, чтобы проводить уборку и помогать Дженин по дому. Сами они два раза в неделю ездили в город за бакалейными товарами, а почту и молоко им доставляли на дом.

Все стало постепенно приходить в норму, и Лоренс приступил к регулярной работе. Дженин исправно выполняла свое обещание — она не искала поводов, чтобы докучать ему, а обед приносила на подносе и оставляла у дверей его комнаты.

Как-то однажды после полудня он спустился в холл. Весь день не переставая лил дождь, и Дженин он почти не видел. Он застал ее в гостиной — жена сидела, скрестив ноги, на восточном ковре перед камином.

На какое-то мгновение он невольно замер при виде этого зрелища. Как часто, еще мальчишкой, он вот так же сидел у огня, мать читала ему про Робин Гуда и рыцарей короля Артура, а в камине потрескивали дрова. Только сейчас огонь в камине не горел — там лежал один лишь холодный пепел.

Дженин не заметила, как он появился в комнате, и, казалось, с головой ушла в какое-то занятие, сосредоточенно разглядывая лежащий перед нею на полу предмет. В слабом рассеянном освещении она была как никогда похожа на персонаж одного из творений Дюрера. Она не была красивой в привычном смысле этого слова — просто сразу обращала на себя внимание, после чего запоминалась надолго, если не навсегда.

Заинтригованный, он наконец разглядел, что так занимало ее. На полу перед Дженин лежала старая шахматная доска, которая находилась в доме столько же времени, сколько он сам себя помнил. Сверху на полированную поверхность доски она поставила перевернутый вверх дном хрустальный стакан для вина.

Двумя пальцами правой руки женщина легонько касалась донышка стакана. Внезапно Лоренс увидел, как стакан медленно и будто бы самопроизвольно заскользил по доске, изредка совершая резкие дугообразные движения, но неизменно придерживаемый сверху пальцами.

— Дженин, что ты делаешь?

Она вздрогнула, чуть вскрикнула, рука резко дернулась, и стакан, отскочив в сторону, слетел с доски и покатился по полу.

— Нет! Нет! — закричала женщина.

Он робко, осторожно, словно в комнате находился спящий человек, приблизился к ней.

— Я напугал тебя, — проговорил он. — Извини, дорогая. Просто я никак не мог понять, чем ты занимаешься.

— О, — произнесла она, наконец беря себя в руки, хотя дыхание ее продолжало оставаться неровным, порывистым. Дженин подняла стакан и поставила его на доску. Только теперь он заметил, что она аккуратно нанесла на каждую клетку шахматной доски по одной букве алфавита.

— Разве ты никогда подобным образом не получал посланий? — спросила жена с напускной беззаботностью. — Мы с мамой, когда она еще жива была, частенько занимались этим по вечерам — тогда я была еще совсем маленькая.

— Послания… от кого? — спросил Лоренс, также стараясь говорить как можно более ровным, даже обыденным голосом.

— Послания с того света, — проговорила Дженин, казалось, явно удивленная тем, что здесь нужны какие-то дополнительные пояснения. — Мы с мамой так часто разговаривали с отцом, а тот, бывало, приводил с собой массу всяких странных друзей. Мама еще говорила, что это так на него похоже — он и при жизни постоянно приводил в дом массу всяких необычных людей.

— Но, Дженин… — начал было он.

— Я знаю, — продолжала она, не обращая внимания на его слова, — вы с доктором наверняка скажете, что подобным образом она спасалась от окружающей ее действительности.

Он мимолетно вспомнил мать Дженин — галантную и трогательную женщину. Хорошо воспитанная, она осталась без гроша в кармане, когда, катаясь в лодке по Чарльз-ривер, утонул ее муж, после чего открыла пансион для студентов. Ей каким-то образом удавалось устраивать Дженин в лучшие частные школы — мать явно стремилась воплотить в дочери свои мечты о том дне, когда девушка со всей своей красотой и интеллигентностью добьется успеха на одном из избранных поприщ — в пении, живописи или на сцене.

Незадолго до того, как Дженин и Лоренс поженились, несчастная женщина умерла, измотанная жизнью, но бесконечно счастливая, умиротворенная тем, что наконец-то она увидела результаты своих трудов.

И сейчас Дженин наблюдала за ним с тонкой улыбкой, в которой чувствовался легкий оттенок вызова.

— Попробуй, — предложила она. — Это такой милый старый дом. Ведь его построили в 1690 году — подумай, сколько всяких интересных людей он перевидал на своем веку с тех пор. А некоторые из них и до настоящего времени находятся здесь вокруг нас. Я не знаю, как получается, что кто-то из них уходит, а другие остаются, но это действительно так. И всегда было так. Попробуй, может, кто-то из них захочет поговорить с тобой.

— Ну что ж. — Он с трудом выдавил из себя улыбку. Опустившись на колени рядом с женой, Лоренс взял ее за руку, но она высвободила ладонь и пододвинула доску к нему.

— Нет, ты сам положи два пальца на донышко, — сказала Дженин. — Расслабься и подожди немного, пока стакан не начнет двигаться. А пальцы так и держи, не отнимай.

Он так и сделал, приготовившись к тому, что, если ничего не получится, улыбнуться, а затем предложить Дженин пообедать пораньше и сходить в кино. Однако, едва Лоренс легонько коснулся пальцами край донышка хрустального стакана, ему показалось, что в комнате снова воцарилась та же неестественная, безмолвная, неподвижная тишина, которую он ощутил, когда впервые заметил манипуляции жены над доской.

Стакан начал двигаться. Лоренс и не думал предпринимать сколь-нибудь осознанного мускульного напряжения, но стакан заскользил по плавной дуге в сторону клетки с буквой Н. Ненадолго задержавшись на ней, он сместился в сторону буквы Е, а оттуда двинулся к Т. Затем он быстро вернулся на Н, снова на Е и Т, и еще раз: Н — Е — Т. После этого стакан стремительного рванулся вбок, увлекая за собой руку Лоренса к краю доски, и перевалился через край.

— Нет, нет, нет, — прочитала Дженин. — Мне кажется, дорогой, он не хочет с тобой разговаривать.

Пытаясь сохранять спокойствие, Лоренс достал сигарету и закурил.

— Кто не хочет со мной разговаривать?

— Родерик Джемьесон, — ответила она. — Майор Родерик Джемьесон. Когда-то он здесь жил. Когда ты вошел, я как раз с ним разговаривала. Он сказал, что погиб в годы революции в битве при Йорктауне. Похоронен на маленьком кладбище позади дома. Хочу завтра сходить на его могилу.

У Лоренса перехватило дыхание. Он распорядился оставить траву у кладбища нетронутой и не сказал об этом Дженин.

Однако она каким-то образом пробралась туда, отыскала надгробие и соскребла мох с каменной плиты, на которой проступило имя «Родерик Джемьесон», хотя в его семье никто и никогда не упоминал этого человека.

— Понятно, — проговорил Лоренс, чувствуя, как незримая тяжесть оттягивает ему плечи. — Но ты, Дженин, также, разумеется, понимаешь, — слова он произносил медленно, с растяжкой, словно разговаривал с малым ребенком, — что стакан движется под воздействием твоих же непроизвольных мышечных сокращений. Иначе говоря, любое слагаемое из букв «послание» на самом деле формируется в глубинах твоего собственного мозга.

— Возможно, — кивнула Дженин, — но, дорогой, ведь это отнюдь не умаляет самого факта реальности послания. Ведь кто-то же вкладывает его в мою голову, разве не так? Отвечай же! — Эта вспышка мгновенного раздражения неприятно резанула его слух, но жена тут же вернула себе прежний тон:

— Не волнуйся, дорогой, мне просто нечем заняться, а этот мистер Джемьесон такой веселый. И так любит прихвастнуть насчет своих подвигов. По его словам, он был отчаянный дуэлянт и неотразимый любовник!

Она возбужденно захохотала.

— В некоторые его истории просто невозможно поверить, и, знаешь, он просто в ярость приходит, когда я намекаю ему, что он, наверное, многие из них попросту придумал. Иногда даже отшвыривает стакан и тот летит через всю комнату.

К удивлению Лоренса, она бросилась ему в объятия и прижалась к груди. Оба чувствовали, как громко бьется его сердце.

— Я люблю тебя, — сдавленно проговорил Лоренс, нежно поглаживая спину жены.

— Я знаю, — кивнула она и подняла лицо для поцелуя. Губы у нее были теплые, податливые. Ему всегда казалось, что у Дженин нет или почти нет переходного периода от одного состояния к другому, отчего она может одновременно пребывать как в реальном, так и выдуманном ею же самой мире. Он судорожно обнял жену, впервые неожиданно и очень остро ощущая ее близость.

— Ты даже не представляешь, — промурлыкала она ему на ухо, — как это его бесит.

В ту ночь, когда Дженин уснула, он долго лежал не сомкнув глаз. Женщина спала совершенно спокойно, согревая его щеку своим мягким, ровным дыханием.

Лоренс напрягал свой мозг, пытаясь отыскать способ, благодаря которому ему удалось бы заинтересовать ее чем-то другим, отвлечь от этой забавы с доской и стаканом, а заодно и от воображаемого соперника. Он с тоской вспоминал счастье первых четырех лет их супружеской жизни — они тогда жили в крохотной квартирке, выходившей окнами на Вашингтон-сквер, а сам он успел за тот период написать две книги, причем обе оказались весьма удачными.

К своей собственной карьере Дженин относилась со смесью бесстрашия и безалаберности. Сначала обивала пороги офисов продюсеров бродвейских театров, всюду показывая альбом с вырезками хвалебных отзывов о своих выступлениях в летнем сезоне… потом в течение года исправно корпела над книгами по искусству… мимолетно увлеклась поэзией авангардистов, написав тоненькую стопку стихов, которые так никогда и не были изданы.

Затем последовали ее отказ жить в Нью-Йорке, тоска по деревне и уединению. Ради нее они переехали в Нью-Гэмпшир — там она могла всерьез заняться живописью. Что до Лоренса, то он мог писать практически где угодно.

Проживая в милом старом колониальном доме на берегу океана, Дженин удалось написать с полдюжины весьма приличных пейзажей. После бесконечных колебаний она наконец выставила их в местном художественном салоне, но, когда ни одна из картин не получила даже сколь-нибудь благожелательного отзыва, ее охватила глубокая хандра и она отставила в сторону и холсты, и мольберты.

Потом, во время долгой нью-гэмпширской зимы, разразился первый приступ глубочайшей депрессии, заставивший их сменить нескольких психиатров в Бостоне, Нью-Йорке, Вашингтоне.

И вот, когда кончились деньги, они оказались здесь, в Вирджинии.

Лоренс пытался было вывозить ее «в люди», но она неизменно отказывалась. Дважды в неделю они выбирались за тридцать миль в город, чтобы сходить в кино, пока Дженин не восстала против подобной практики и прямо не предложила ему ездить одному.

При этом она постоянно уверяла мужа в том, что безмятежно счастлива; чтобы доказать, что это именно так, она наконец распаковала свои холсты и картины и начала делать бессистемные зарисовки. Лоренс ждал, что она в любой момент бросит старое увлечение, однако этого не случилось. Напротив, живопись, казалось, вновь полностью овладела всем ее существом. Она принялась работать над новым полотном, но мужу его не показывала и даже взяла с него слово не подглядывать, пока работа не будет закончена.

Лоренс радовался, видя жену при деле, хотя и знал, что она продолжает ежедневно забавляться с доской и стаканом, и потому тоже засел с очередной книгой. Он решил не форсировать борьбу с ее новым странным увлечением, действовать легко, без нажима, дожидаясь, когда оно само ей надоест. Время от времени он даже спрашивал ее, неизменно в шутливой форме, как себя чувствует Родерик Джемьесон.

Однако Дженин на его шутки не реагировала и отвечала так, словно тот действительно был реальным человеком.

Как-то в воскресенье, когда после обеда Дженин была занята мойкой фарфорового сервиза — эту заботу она никогда не перепоручала Трисе, — Лоренс как бы между делом обмолвился, что пойдет прогуляется и, выйдя из дома, сразу же направился к маленькому мостику, а оттуда к кладбищу на противоположном берегу реки. Нужное ему надгробие он отыскал без особого труда — оно стояло на самом краю сохранившейся в его детских воспоминаниях густо заросшей территории. Высокая трава рядом с ним была вытоптана — Дженин определенно наведывалась сюда. Но мох, толстым слоем покрывавший камень, делал надпись совершенно неразличимой — как же она могла узнать обо всем этом? Чтобы удовлетворить собственное любопытство, он поскреб плиту ногтем — вскоре показались первые буквы: ДЖЕМЬЕ…

В понедельник он отправился в город за покупками.

— Триса, — сказал он глазастой, сонного вида деревенской девчонке, убиравшейся в кухне, — до моего возвращения не уходи. Если хозяйка станет отсылать тебя домой, выдумай что хочешь, но останься. Когда вернусь, заплачу тебе вдвое больше обычного.

В городе он отыскал местное Историческое общество — замшелого вида комнату, в которой сидела уже немолодая, приятного вида женщина, хранившая хронологические записи событий, которые происходили в этих местах еще с дореволюционных времен.

Отнюдь не избалованная частыми визитами посетителей, она со счастливым видом засуетилась и наконец нашла фрагмент биографии, вырезанный, очевидно, из какой-то старинной летописи и наклеенный на пожелтевшую от времени страницу ветхого альбома.

— Мистер Родерик Джемьесон, — произнесла она. — Мне все время казалось, что когда-то я слышала это имя. Родом он был отсюда. Знатный дуэлянт, как написано здесь, погиб в бою под Йорктауном. Награжден орденами.

Итак, Родерик Джемьесон оказался вполне реальной личностью. Но каким образом Дженин узнала, что он похоронен за домом — ведь мох на надгробной плите оказался совершенно не тронут. И в Историческом обществе она тоже не могла побывать, поскольку никогда в одиночку в город не выбиралась.

Оставалась единственная возможность, как подумал Лоренс: она копалась в скопившихся на чердаке старинных книгах и бумагах и там наткнулась на какие-то записи, имеющие отношение к Родерику Джемьесону. Сам он ничего подобного не находил, хотя, надо признать, в последний раз заглядывал на чердак много лет назад. Кроме того, его никогда особо не интересовали старые заплесневелые газеты и письма, которые скапливались там на протяжении не менее двух столетий.

Однако он все же оставил мысль провести ревизию чердачных помещений, не подозревая, что попросту боится не обнаружить там записей, касающихся Джемьесона.

— Знаешь, дорогой, — сказала как-то днем Дженин, покачиваясь в гамаке, — Родерик начинает страшно ревновать к тебе.

Лоренс протянул ей стакан с лимонадом, сдобренным листочком сорванной с грядки мяты.

— Гм-м, — хмыкнул он. — Сегодня получил письмо от своего коммерческого агента. Пишет, что ему очень понравилась моя новая книга, но ему хотелось бы немного поработать над ней.

— Какая досада.

— Иными словами, нам придется задержаться здесь.

— Ну и что? Я и не хотела отсюда никуда уезжать.

— Не хотела? — натянуто спросил он.

— Нет. Как все-таки чудесно, когда у тебя масса свободного времени. И я еще нигде не проводила его с таким удовольствием, как здесь. Мне кажется, что я могла бы навеки поселиться в этом месте.

— Праздная мечтательница, — проговорил он с улыбкой, но чувствуя в душе заметное облегчение.

Она взглянула на него с выражением таинственной скорби на лице.

— Да, я уже перестала с этим бороться. И вообще я праздная и совершенно бесполезная, никчемная женщина.

— Дженин, ничего подобного я не говорил!

— Нет, это так! — Она ухватилась за веревку и принялась раскачивать гамак. У нее были сильные, костистые пальцы с длинными ногтями, поблескивавшими ярким лаком. Как и всегда, выглядела она безупречно — сказывался результат проводимых за маленьким туалетным столиком в спальне долгих часов тщательного туалета. Эту деталь меблировки он соорудил специально для нее.

— Это ты должен был сказать мне еще несколько лет назад, — проговорила она с легким оттенком упрека в голосе. — Родерик утверждает, что женщина вообще не обязана приносить какую-то практическую пользу. По крайней мере такая женщина, как я. Он говорит, что главное предназначение женщины — служить украшением, неким декоративным убранством.

— Это он так сказал? — Лоренса отнюдь не позабавила подобная новость. — И что еще говорит твой Родерик? — Ему хотелось понять сущность той новой роли, которую сейчас играла жена.

— О, постоянно рассказывает что-нибудь о себе самом — я тебе уже говорила. О своих дуэлях и любовных похождениях. Я как-то даже высказала ему упрек, дескать, все эти амурные забавы нужны ему лишь для того, чтобы удовлетворять собственную прихоть и находить предлог, чтобы разделаться с мужьями своих любовниц. Этого он отрицать не стал.

— А на чем он дрался — на саблях или пистолетах? — спросил Лоренс, украдкой всматриваясь в ее лицо.

Она заколебалась.

— Об этом он выражался весьма туманно и точно никогда не называл вид оружия. А однажды, когда я вскользь заметила ему, что во всей истории с «дуэлями» он, похоже, не всегда вел себя по-джентльменски, он сильно рассердился и вообще несколько дней не разговаривал со мной. Потом, правда, перестал дуться и сказал, что великолепно дрался на пистолетах и в одиночку расправился с шестерыми, пока его самого не убили в битве при Йорктауне. Ему было всего двадцать семь лет, но иногда он кажется еще моложе — гораздо моложе тебя, дорогой.

— С шестерыми? И все были мужья? — сухо переспросил Лоренс. Для Дженин это была привычная, хорошо знакомая тема, разве что новый ее поворот. Ей никогда не были интересны ни чужие мужья, ни собственное положение жены: гораздо больше ее привлекало состояние романтического, нескончаемого любовного напряжения.

— Трое или четверо из них, — беззаботно произнесла она. — Но когда я спросила его, что потом случилось с дамами — ведь каждая из них после случившегося могла выйти за него замуж, — он предпочел сменить тему и принялся расточать комплименты по поводу моих бровей, прелести ресниц и молоть прочую чушь.

— Но почему? У тебя действительно прелестные брови и ресницы, — проговорил Лоренс. — Мне кажется, он просто влюбился в тебя.

— О, безумно. Без конца продумывает варианты, как бы вызвать тебя на дуэль. Ему невыносима сама мысль о том, что он не может бросить тебе в лицо перчатку.

— Но он мог бы бросить стакан, — предположил Лоренс.

— А что, неплохой вариант, — проговорила она, словно сама не ожидала с его стороны подобного остроумного решения. — Знаешь, дорогой, я предложу ему так и сделать. А ты не хочешь взглянуть, как он выглядит?

— Взглянуть, как он выглядит? — Он удивленно уставился на жену.

Дженин взяла его за руку и повела в гостиную. На мольберте у окна располагался холст, который она ни разу ему не показывала. Сейчас же, когда Дженин сняла покрывало и с улыбкой непослушного ребенка на лице повернула картину к нему, он наконец все понял.

На картине были изображены голова и плечи молодого человека с длинными белокурыми волосами, локоны которых прикрывали уши и ниспадали на широкий воротник. Узкое аристократическое лицо, изогнутые в легкой полуулыбке губы — все это вполне могло бы показаться вполне приятным, если бы не его глаза.

Глаза были темно-синими, почти черными. Казалось, они ловили, удерживали на себе взгляд Лоренса, словно отдавая ему какой-то безмолвный приказ. Эти нарисованные глаза несли в себе мрачную, темную глубину, и когда он поближе заглянул в них, то понял, что Дженин изобразила на холсте отнюдь не улыбающегося человека.

Несомненно, это была лучшая ее работа.

— Превосходно, — не удержался Лоренс, однако затем, постаравшись выглядеть как можно спокойнее, добавил: — Так вот он какой, этот мистер Родерик Джемьесон.

— Он говорит, что сходство поразительное, — на губах Дженин заплескался смех, — хотя сам он от этого отнюдь не кажется более симпатичным. Я уже сказала ему, что мне начинает надоедать его неуемное тщеславие.

— Ты могла бы попробовать написать еще одну картину, — проговорил Лоренс, тщательно подбирая слова. — Но эта и в самом деле великолепна.

— Может, и попробую, — она неожиданно накрыла холст, голос ее зазвучал ровно, как-то бесцветно. — А вообще-то мне было весело работать над ним.

В тот же вечер, когда Дженин уснула, Лоренс наконец написал ее лечащему врачу в Вашингтон:

«В этом одиноком захолустье невроз Дженин, похоже, вышел на новый виток. Все свое время она теперь проводит исключительно в мечтаниях. С помощью самодельной планшетки для спиритических сеансов ведет нескончаемые разговоры с воображаемым собеседником. Мне кажется, что она постепенно сходит с ума».

Ручка прорвала бумагу и ткнулась в лежащую под ней зеленую промокашку. Он сжег письмо на кухонной плите.

— Родерик говорит, что мне надо уйти от тебя, — сказала за завтраком Дженин, позевывая и улыбаясь мужу. — Он утверждает, что ты не понимаешь меня, не веришь ни единому моему слову о нем и вообще считаешь, что я схожу с ума. Это действительно так?

Лоренс принялся сосредоточенно размешивать кофе, не решаясь поднять на жену взгляд. Руки его подрагивали. Могла ли Дженин наблюдать, как он мучается над письмом, как потом сжигает его? Догадывается ли о его содержании?

— Вот как? И что же еще он говорит?

— О, не обращай на него внимания, он всегда все выдумывает, — она пожала плечами, потом встала и поцеловала мужа.

Весь остаток дня она была весела, остроумна, жизнерадостна и неизменно отказывалась возвращаться к разговору о Родерике Джемьесоне.

В ту ночь Лоренс проснулся и увидел, как Дженин крадучись спускается по лестнице. Он также выскользнул из кровати и спустился в гостиную, где, невидимый в темноте, остановился в дверях.

При помощи бумаги и щепы Дженин растопила камин, ставший единственным источником света в комнате. Смеясь, она разговаривала сама с собой; хрустальный стакан мирно покоился рядом с доской.

Голос у нее был очень низкий, и ему на мгновение даже показалось, что говорит кто-то другой, хотя он так и не разобрал ни единого слова. Лоренс поймал себя на мысли, что это вообще не был шепот жены, а просто шелест листвы на ветру за окном, хотя он и видел, как шевелятся ее губы, а в глазах поблескивает живое пламя, которого ему уже давно не приходилось замечать. В отличие от той притворной оживленности, которая характеризовала ее поведение на протяжении всего дня, на сей раз ей, похоже, было действительно весело.

На ней были прозрачная ночная рубашка и гармонировавший по тону просторный пеньюар с широкими рукавами и зауженный в талии, а воротник перехватывала голубая ленточка. На какое-то мгновение она со смущенным видом обхватила шею руками, словно кто-то невидимый, но стоящий рядом, попытался развязать шелковую полоску.

Потом она что-то проговорила поддразнивающим тоном и покачала головой, словно отрицая или отказываясь от чего-то.

Лоренс почувствовал, что она вот-вот встанет и побежит, а потому решил заблаговременно вернуться в постель — сердце его учащенно билось, а голову раскалывала неожиданно нахлынувшая нестерпимая боль.

Спустя несколько минут неслышно пришла Дженин — он заметил, что к ней снова вернулась былая усталость. Когда она легла, Лоренс отчетливо ощутил, до какой степени она вымоталась.

Что бы это ни было, в данном случае речь не могла идти о какой-то игре или роли — ею овладело неведомое ему чувство.

Позже, уже во сне, она несколько раз прошептала: «Беги! Беги! Беги!», после чего слабо застонала и ее голова скатилась с подушки.

На следующее утро Лоренс написал обо всем случившемся доктору и, не доверяя письмо Трисе, сам отнес его на почту.

В своем ответном послании врач предписывал ему немедленно привезти Дженин в столицу для продолжения курса лечения. Кроме того, он в довольно жесткой форме напомнил Лоренсу, что с самого начала не хотел отпускать Дженин, поскольку отнюдь не считал ее выздоровевшей. Лоренс с отчаянием просил его совета, но доктор так ничего ему и не порекомендовал, а лишь написал, чтобы они немедленно возвращались в Вашингтон.

В течение целого часа Лоренс неотрывно смотрел на свою чековую книжку — ему не надо было открывать ее, чтобы узнать, что в ней написано.

Он подошел к окну, чтобы посмотреть, где Дженин. Дом был окружен мягкой зеленой лужайкой, но жена часто предпочитала гулять на противоположном берегу реки, бродя в зарослях высокой травы. Иногда она пропадала там часами — может, в глубине этих дебрей она встречалась с Родериком Джемьесоном?

Он невольно сжал кулаки. Неужели ее вздорная забава заразила и его самого? Ведь она вела себя так, словно у нее на самом доле имелся тайный любовник.

Никогда еще жена не казалась ему такой очаровательной и прекрасной. Все ее естество словно заполняла внутренняя целостность; ей уже не докучали, как прежде, бесконечные копания в себе, самообвинения и неудовлетворенные амбиции, которые улетучивались столь же скоро, как и возникали, оставляя в душе лишь осадок горечи и поражения.

Сейчас она ступала с гордым видом, почти надменно, в ее движениях не ощущалось прежних нервных жестов, резких стартов и внезапных остановок, которые присутствовали на ранних этапах развития болезни.

Он вынул письмо доктора, намереваясь ответить на него, но тут же снова с безнадежным видом сунул его в карман, после чего приступил к работе, стараясь вытеснить из своего сознания соблазны вирджинского лета, жаркое голубое небо, аромат жимолости, а заодно и образ жены, бродящей где-то в густых зарослях леса.

Так он проработал всю вторую половину дня и, вконец вымотавшись, сел ужинать. Дженин — вся задумчивая и мечтательная — разложила еду на их изящном фарфоровом сервизе и зажгла свечи.

К своему удивлению, Лоренс заметил, что она пьет из того самого хрустального стакана, которым пользовалась при игре на доске, и почти постоянно сжимает его в своей ладони. Она почти ничего не ела, но беспрестанно пила, нежно касаясь губами хрустального края сосуда.

После напряженного дня выпитое вино стало клонить Лоренса ко сну, он чуть прикрыл веки и стал из-под них наблюдать за Дженин.

Та вернулась из кухни, принеся персики в бренди, разложила десерт в чаши из розового хрусталя — все ее движения отличались изысканностью и безмятежным спокойствием, словно она ухаживала за возлюбленным, хотя Лоренс был почти уверен в том, что мысли жены в эти мгновения были заняты совсем не им.

Ложась спать, они услышали доносившиеся из-за окна звуки начавшегося дождя; вода с металлическим позвякиванием стекала по медным желобам и мягко, нашептывающе билась об оконные рамы. Где-то вдалеке грохотал гром, мелькали проблески приближающейся грозы.

Заснула Дженин быстро и крепко, тогда как сам он был слишком измотан бесчисленными переживаниями, и потому сон никак не шел. Он ворочался с боку на бок, закуривал и снова бросал сигареты в пепельницу; потом лежал и глядел в потолок, в темноту, время от времени разряжаемую отблесками молний, и чувствуя, что совсем скоро гроза загрохочет прямо у них над головами.

Ветер усилился, ставни стали резко биться друг о друга. Раздраженный, он встал и запер их. Отвернувшись от окна, он увидел, что Дженин тоже встала и неподвижно смотрит на него.

Он ничего не сказал, даже не шелохнулся — лишь остолбенело взирал на странное выражение ее лица. Ему показалось, что во взгляде жены, устремленном прямо на него, сквозила лютая ненависть.

Резко повернувшись, она пошла вниз по лестнице и вскоре исчезла в темноте. Лоренс попытался было отыскать фонарь, но, так и не найдя его и боясь потерять Дженин из виду, на ощупь последовал за ней.

Она не обернулась, даже когда он резко и тяжело ступил на скрипящие половицы — на одну, потом на другую. Тогда до него дошло, что Дженин все еще спит.

Входная дверь была открыта. Он вышел за женой наружу и тут же задрожал, пронизываемый отчаянным ветром и стремительными потоками дождя. Шедшая впереди Дженин, казалось, совершенно не обращала внимания на непогоду. Сверкнула молния, и он увидел, как колыхались в резких порывах ветра ее волосы и края ночной рубашки.

Лоренс вспомнил про ямы и остатки старого фундамента на месте конюшен и помещений для слуг, в сторону которых сейчас и направлялась Дженин. Несмотря на сильнейший шок, который ей неминуемо предстояло пережить, он должен был во что бы то ни стало разбудить ее.

— Дженин! — закричал он, примешивая звуки собственного голоса к пронзительным завываниям ветра. — Дженин!

Она услышала собственное имя, остановилась на полпути и тут же поспешила дальше, в результате чего он мог различать лишь мелькающее вдали и ускользающее пятно ее светлой ночной рубашки.

— Постой! — требовательно прокричал он.

— Ты слишком медлишь, Родерик! — отозвалась она, после чего послышался ее возбужденный, торжествующий смех. — Поймай меня! — крикнула она с оттенком кокетства в голосе и снова бросилась вперед. — Беги! Беги! Беги! — позвала она, и ему вспомнились призывные слова, произнесенные ею во сне.

Он побежал, однако Дженин явно опережала его, уверенно и ловко избегая коварных ям. Затем она бросилась в сторону поля, и Лоренс последовал за ней, уже поняв, где находится конечный пункт ее маршрута. Дженин миновала мостик, возможно, смутно припомнив сказку, в которой говорилось, что приведения и духи не могут преодолевать водных преград.

Перебравшись на другую сторону, она снова триумфально рассмеялась. Теперь ее ничто не отделяло от густых зарослей, в которых она могла всю ночь скрываться от него. Лоренс промок до костей — как, впрочем, и она сама. Теперь наверняка подхватит воспаление легких, пронеслось в его мозгу.

— Дженин! — в отчаянии прокричал он. — Подожди меня!

— Слишком медлишь, слишком медлишь! — отозвалась женщина, но все же сделала мимолетную паузу. В небе полыхнула молния. В ее ярком свете он увидел, что Дженин, чуть приоткрыв рот, смотрит на него, в ее глазах промелькнуло некое слабое подобие зарождающегося пробуждения и узнавания. Мокрые волосы и рубашка плотно прилипли к голове и телу.

Тремя летящими прыжками Лоренс заскочил на мостик — он должен был настичь ее еще до того, как она бросится бежать дальше. Должен — он протянул к ней свою руку, но в этот момент словно чья-то злобная ладонь схватила его лодыжку; он почувствовал, что, невесомый, скользит по воздуху и в последний миг, уже приближаясь к земле, успел разглядеть в высокой густой траве просевшую и чуть покосившуюся плиту мраморного надгробия. Во всполохе новой молнии Лоренс даже разобрал буквы, проступившие на том самом месте, где он соскреб мох:

ДЖЕМЬЕ…

А затем он со всей силой ударился лбом о край каменной глыбы.

Когда на следующее утро пришла Триса, она увидела Дженин, сидящую на корточках на полу гостиной. Женщина была одета во все еще влажную ночную рубашку и тихонько напевала что-то над телом Лоренса, которое ей каким-то образом удалось дотащить до дома — его окровавленная голова покоилась у нее на коленях. В остывшем камине лежали полусгоревшие обломки шахматной доски, а на решетке валялись осколки разбитого стакана.

Когда девушка вошла, Дженин медленно подняла голову.

— Он не любил меня, — проговорила она таким хриплым голосом, что Триса едва поняла ее. — Я всегда была ему абсолютно безразлична. Как и все остальные женщины. Ему просто хотелось убивать. Убивать!

Это была в ее жизни последняя осмысленная фраза.

Энтони Бёрджес

Фисгармония

В нашем новом (и очень маленьком) доме не нашлось места для пианино, хотя мои пальцы прямо-таки зудели от желания прикоснуться к клавишам.

— А почему бы тебе не взять какую-нибудь доску, — предложила жена, — обточить ее, чтобы она стала гладкой, а потом нарисовать на ней черные и белые клавиши? Тогда ты сможешь репетировать…

Ну да, конечно, можно и порепетировать, вот только кому нужна такая репетиция? Сидеть, играть себе и дожидаться, когда у нас наконец появится пианино?

Места действительно было маловато. Дом оказался очень маленьким, ну просто удушающе крохотным, но другого мы не нашли. Да и позволить себе не могли. Разумеется, и для пианино в нем нашлось бы место, если бы нас со всех сторон не зажимала вся эта тещина мебель и ее бесчисленные безделушки. Стоит мне пройти по дому, как отовсюду раздается перезвон неисчислимых фарфоровых собачек.

— Выкинь что-нибудь из этого, — посоветовал я жене. — Или продай. Тогда у нас появятся деньги на подержанное пианино. Да и в доме попросторнее будет.

Как выяснилось, слова мои были восприняты чуть ли не как богохульство. Продать бесценные вещи, которые принадлежали ее милой и дорогой матушке?! Ну как я могу быть таким бессердечным?

Но как-то однажды, когда жена была на работе (мне самому работать не разрешают, поскольку считается, что у меня неуравновешенная психика. Как сказали доктора, со мной что-то не в порядке, хотя они и не пояснили, что именно), так вот, когда жена была на работе, я взял большое блюдо — здоровенное фарфоровое блюдо, украшенное по краям фарфоровыми поросятами, поставил на него несколько фарфоровых собачек, эбенового слоника или, не знаю, что это там было, прибавил кое-что из севрского фарфора, сложил все это в просторную сумку и вместе со всем этим хозяйством сел на автобус, идущий в Чиппинг. Я знал, что там находится довольно грязный антикварный магазин — настолько замызганный, что ни одному уважающему себя американскому туристу (а все американские туристы отличаются очень высоким самоуважением) никогда не взбрело бы в голову переступить его порог. Наверное, именно поэтому мне никогда не доводилось видеть, чтобы кто-то когда-либо в него заходил. Но в тот серый, мерзкий день я все же вошел в этот магазин, где мне в нос сразу же ударил характерный затхлый запах старых вещей.

Я сразу обратил внимание на то, что ничего стоящего или красивого в магазине не имелось: портрет какого-то деятеля в позолоченной раме, громадная гравюра неизвестного автора, изображающая закованного в колодки громилу и смазливую девку-служанку, явно намеревающуюся громилу освободить и потому выкрадывающую ключи у храпящего толстобрюхого церковного сторожа; пара подносов, отвратительной расцветки викторианская ваза, экземпляры «Иллюстрированной истории Англии», поломанные кузнечные мехи, потускневший бронзовый каминный экран, масса всякого трухлявого, полусгнившего корабельного хлама времен прошлого века и прочее малопривлекательное барахло.

Откуда-то сбоку, из похожей на конуру каморки, вышел владелец магазина, шаркавший ногами по полу и сам чем-то смахивавший на живущее в подобной конуре животное. Одетый в грязный жилет, он жевал хлеб, был небрит и настолько близорук, что вынужден был вплотную подойти ко мне, словно мы выступали на телевидении и готовились выступить в долгой совместной сцене.

— Вот, — сказал я, открывая сумку.

Он что-то проворчал и принялся перебирать вещи руками, поднося их близко к лицу и словно пытаясь определить, сколько могут стоить «эти подделки». Потом громко рыгнул на фарфоровую свинку, наполнив крохотное помещение несвежим запахом своих внутренностей, и сказал:

— Денег заплатить не смогу, потому что у меня нет денег. Ни в кассе, ни в карманах — нигде ни черта нет. Хотя не так уж много все это и стоит.

— Постойте-ка, — возразил я. — Вот хотя бы этот севрский фарфор…

Антиквар поднес к лицу обеденное блюдо, словно желая слизнуть с него остатки подливки.

— Можете взять взамен что-нибудь из товара. Все, что душе угодно, но только чтобы на ту же сумму. Я-то знаю, сколько это стоит.

Я прошел в подсобку магазина и сразу же увидел фисгармонию. Несколько раз нажал на педали, накачивая в нее воздух, а потом поднял крышку. Желтые клавиши. Я с жадностью набросился на них, сыграв партию пилигримов из «Тангейзера». Вошел антиквар и подозрительно огляделся.

— Неплохо вы играете, — проговорил он.

— Скажите, а ее взять я могу? — спросил я. — Этот севрский сервиз стоит дороже, намного дороже.

— А что, милая штучка, — проговорил он, словно речь шла о девушке. — У меня на нее большой спрос.

— Не верю, — возразил я. — Кому сейчас нужна фисгармония?

— Верующим, — ответил торговец. — Вы, — продолжал он, подходя ко мне и всматриваясь в мое лицо, словно желая отыскать на нем крохотный шрам, о котором ему кто-то рассказывал, — похоже, неверующий. — Видимо, последнее обстоятельство оказалось решающим, потому что уже через секунду он заявил:

— Можете забирать ее. Уносите.

У антиквара нашелся племянник, который держал небольшую угольную лавку по другую сторону от дороги. Вот он и согласился отвезти меня, а заодно и фисгармонию, в наш маленький домик. При этом обмолвился, что не меньше тонны угля уже перевозил мимо нашей деревни, а вдобавок запросил с меня пять шиллингов. И сделал все за пять шиллингов. Так мы и ехали, фисгармония и я, с гордым видом на мешках с углем под моросящим дождем. По пути я даже наиграл бравурный мотивчик — на удивление случайным велосипедистам и прохожим — грандиозный мотивчик из прелюдии к третьему акту «Лоэнгрина». Свадебный мотивчик.

Угольщик помог мне затащить фисгармонию в дом. Мы немного поцарапали стены и завалили одну из фарфоровых собачек (хотя там оставалось еще порядочно точно таких же). Проблема оказалась в другом — фисгармония никуда не помещалась. Попробовали было впихнуть ее в маленькую столовую, но она как-то нелепо смотрелась посередине ковра. Да и ей это тоже не понравится, определенно не понравится. В гостиной стоял громоздкий мебельный гарнитур тещи, так что и эта комната тоже не подходила. У угольщика была «волчья пасть», и потому понимал я его с некоторым трудом.

— А пафяту, — несколько раз предложил он.

— На что? — переспросил я.

— А пафяту…

Наконец я смекнул, что он хотел сказать, и согласился с тем, что лестничная площадка действительно была самым подходящим местом. В общем, мы стали затаскивать фисгармонию наверх по лестнице, царапая и сдирая со стен обои. И все же добились своего — нет, правда, дотащили. Тяжело дыша, мы оценивающе разглядывали ее, стоящую на лестничной площадке как раз напротив двери в крохотную ванную. Теперь туда придется пробираться только бочком, подумал я, а вход в соседнюю комнату был вообще перекрыт. Что до стульчика перед инструментом, то здесь все было просто: вполне мог сгодиться и пуфик от туалетного столика из спальни жены.

— Фыхайте фонибуб, — пропыхтел угольщик, и я «что-то» сыграл ему. Сыграл медленную мелодию из бетховенской «Патетической». Этот парень оказался любителем музыки и попросил еще, но мне хотелось почистить фисгармонию и к приходу жены приготовить ей небольшой сюрприз, а потому я отправил его домой, присовокупив еще полкроны за помощь в перетаскивании инструмента.

Жена пришла в пять.

— Сюрприз, — проговорил я. — Подымись наверх и полюбуйся на мой сюрприз.

— Ты мерзавец, — сказала жена. — Какого черта ты тут наделал? — Своим острым женским взглядом она сразу подметила, что обои в маленьком холле в нескольких местах порваны. Что-то заподозрив, она скользнула взглядом дальше, но увидела лишь новые царапины и лохмотья надорванной бумаги. В доме было так много фарфора, особенно фарфоровых собачек, что пройдет еще немало дней, а то и недель, прежде чем она заметит, что чего-то недостает. В общем, некоторое время она на меня дулась, хотя продолжалось это не очень долго, поскольку ей было известно, что со мной не все в порядке. Она просто прошла на кухню, чтобы немного поплакать.

— Поднимись наверх, — позвал я. — Поднимись и посмотри, что я раздобыл.

Но потом я решил, что сюрприз получится еще неожиданнее, если она просто услышит музыку, странную музыку, доносящуюся откуда-то сверху, и лишь потом увидит источник этой музыки.

Я поднялся по лестнице, сел на ее пуфик и при свете осенних сумерек начал играть. Исполнил анданте кантабиле из Пятой симфонии Чайковского. Диддидида ДА дааааа, диддидиди ДОО дааааа. Звучание было превосходное, и это заставило жену взбежать по ступеням наверх.

— Что? — спросила она. — О-о… — Она знала, как я счастлив оттого, что наконец-то снова смогу чем-то занять свои пальцы. Возможно, самой ей все это не особенно понравилось, но она знала, что я по-настоящему счастлив.

— В ванную будет очень трудно входить и выходить, — заметила она.

— Ну уж ты-то пролезешь, — ответил я. — У тебя фигура лучше моей. Ты очень тоненькая. — У нее и правда была очаровательная стройная фигурка.

— А теперь, — проговорила жена, — выслушай меня. Тебе не кажется, что будет гораздо лучше, если ты станешь чистым играть на этой фисгармонии? Чистым и опрятным, ммм? А то весь в угле, пыли и еще черт-те знает в чем.

— Это от угольщика, — сказал я. — Дидиди ДА, дааааа…

— Затопи бойлер, — сказала жена, — и прими горячую ванну. Смени одежду. А потом, чистый, сможешь устроить мне настоящий органный концерт.

— Да, — согласился я. Преисполненный любви и признательности, я встал со стульчика и обнял ее — как был, грязный и пыльный.

— О… — проговорила жена, — не надо. Ты же весь в грязи…

Я спустился в кухню и напихал в печку побольше кокса. Потом открыл и закрыл всякие штуковины, отчего получилась хорошая тяга и пламя разгорелось. Вскоре вода загудела и забулькала.

— Когда закончишь, — сказала жена, — я тоже ополоснусь. Горячей воды должно хватить на двоих.

— Помойся первой.

— Нет, мойся ты. А потом, пока я моюсь, поиграешь мне на органе.

Я принял отличную горячую ванну и переоделся. Отыскал чистую рубашку с жестким воротничком. Жена внизу возилась с ужином. Хорошая была у меня жена, Другой такой уже никогда не будет.

Оделся я подчеркнуто официально — в темный костюм и черные туфли. Мне хотелось дать настоящий органный концерт.

— Можешь подниматься, — позвал я. — Я помыл ванну. И горячей воды полным-полно.

Через несколько минут она поднялась наверх. Я же тем временем уселся за фисгармонию, чувствуя некоторое неудобство от жесткой одежды, и попытался представить, как над клавиатурой вздымается лес трубок, уносящихся ввысь подобно деревьям, кроны которых даже разглядеть невозможно.

Жена прошла в ванну и разделась, затем обнаженная зачем-то вышла, почти уже готовая к банной процедуре. Мы никогда не стыдились друг друга и не увлекались всякой ерундой вроде халатов или пеньюаров. Она прошла мимо меня и, несмотря на всю свою стройность, не без труда протиснулась в ванную.

— Угу-уп. — Наконец она очутилась в ванной и стала наливать воду.

— Что тебе сыграть? — спросил я.

— Что? — переспросила она. Звук воды, лившейся из обоих кранов, заглушал все. Я подождал, когда она их выключит, и снова спросил:

— Что тебе сыграть?

Она уже уселась в ванну и плескалась.

— О, что хочешь.

Я вспомнил свое триумфальное утреннее путешествие, когда под моросящим летним небом играл Вагнера, сидя в кузове грузовика на мешках с углем. Я улыбнулся, потом громко расхохотался и, наконец, заиграл «Лоэнгрина»; акт третий, прелюдия, свадебная песня.

Из ванной доносилось веселое плескание. Что до меня, то давно я уже не чувствовал себя таким счастливым. Свадебная песня. Я перестал играть и зашел к жене, с трудом протиснувшись мимо моей чудесной новой фисгармонии. Потом поцеловал горячую и мокрую шею жены.

— Невеста в ванной, — сказал я. — Ну, и кто был тот мужчина?

— Кто? А, тот… Смит, кажется. — Как и большинство женщин, она любила читать про убийства.

Я присел на унитаз и улыбнулся. Она тоже улыбнулась, довольная тем, что я счастлив, что чувствую себя намного лучше и что, наконец, получил то, о чем так долго мечтал.

— Он играл на органе, пока она умирала, — сказал я. — А что он играл?

— «К тебе я ближе, мой Господь», — ответила жена, поглаживая себя мыльной губкой.

Я встал с унитаза.

— И как он это сделал?

— Стукнул по голове, чтобы потеряла сознание. А потом затолкал под воду, чтобы она захлебнулась.

— Зачем он это сделал?

— Причина обычная, — ответила жена. — Деньги. Подай мне полотенце — мыло в глаза попало.

Я снял полотенце с вешалки, но не передал его ей, а вместо этого обеими руками обхватил ее голову.

Она удивилась и сказала:

— Не надо так делать. Я же ничего не вижу. Дай мне полотенце.

Потом, все так же крепко сжимая голову жены, я с силой ударил ее о край ванны. Как выяснилось, недостаточно, а потому ударил еще раз, после чего позволил ей медленно скрыться под водой. Она была не особенно высокой женщиной, а потому уместилась даже в нашей маленькой ванне. Пока она пускала пузыри, я быстренько вернулся к фисгармонии, уселся на пуфик, подкачал в легкие инструмента побольше воздуха и начал играть «К тебе я ближе, мой Господь».

Но, черт побери, мотив не складывался. Стал напевать его себе под нос, наигрывать одним пальцем, но все равно понимал, что не выходит, что-то не то. А никакая другая мелодия сюда не подходила. Я должен был добиться своего, иначе бы все пошло коту под хвост. Я готов был кричать от отчаяния, что не знаю этой мелодии. Потом снова прошел в ванную и понял: слишком поздно. Все пошло насмарку. Я вообще не знал ни одного церковного гимна. Тот антиквар оказался прав, когда сказал, что я непохож на верующего. Что ж, что сделано, то сделано, а потому я принялся с большим чувством играть Чайковского, потом Бетховена, потом попурри из более современных композиторов. И играл до тех пор, пока вода в ванне не остыла совсем, а еда на плите не сгорела…

Дональд Хониг

Человек на карнизе

Собиравшаяся далеко внизу толпа постепенно превращалась в море запрокинутых голов, быстро увеличивалась в размерах и уже выплескивалась на проезжую часть. Впитывая в себя новых, похожих на вертких насекомых зевак, толпа перекрыла движение, и теперь пространство между домами заполнилось хаотичным ревом клаксонов.

С высоты двадцати шести этажей все выглядело игрушечным, таинственным, невероятным, а передававшие царившее внизу возбуждение шумы, здесь, на карнизе, были почти не различимы.

На изумленные лица, которые то и дело высовывались из ближайшего окна, стоявший на карнизе человек внимания почти не обращал. Первым был посыльный, смотревший на него с явным неодобрением и постоянно морщивший нос; потом показался лифтер, с угрюмым видом потребовавший объяснений по поводу того, что здесь вообще происходит.

Он посмотрел на лифтера и спокойно спросил:

— Ну, и что, по-твоему, здесь происходит?

— Вы что, прыгать собрались? — спросил тот, явно заинтригованный.

— Иди отсюда, — раздраженно проговорил стоящий на карнизе и глянул вниз.

— Вам это просто так с рук не сойдет, — прорычал лифтер, втягивая голову внутрь помещения.

Через секунду в окне появился помощник управляющего отелем, и занавеска заплескалась вокруг его холеной, гладко выбритой и определенно негодующей физиономии.

— Прошу прощения… — начал было он.

Стоявший отмахнулся и от него.

— Вы совершаете поистине дурацкую ошибку, — проговорил помощник управляющего чопорным тоном, всем видом демонстрируя несокрушимость своей логики.

Наконец появился сам управляющий — красное лицо сначала обратилось к улице, а затем управляющий поднял взгляд на стоящего на карнизе.

— Что вы здесь делаете? — спросил управляющий.

— Да вот, прыгнуть хочу.

— Кто вы такой? Как вас зовут?

— Карл Эдамс. А то, почему я собираюсь сделать это, вас не касается.

— Подумайте над своим поведением, — сказал управляющий, при каждом слове тряся двойным подбородком, отчего лицо его стало совсем пунцовым.

— Уже подумал. А сейчас убирайтесь и оставьте меня одного.

Карниз был в общем-то неширокий, не более полуметра в ширину. Он стоял между двумя окнами, явно с таким расчетом, чтобы ни из одного из них до него было невозможно дотянуться. Спина прижалась к стене, яркое солнце освещало всю его фигуру. Пиджак свой он, похоже, оставил внутри и теперь, стоя в распахнутой на груди белой рубашке, очень походил на человека, приготовившегося к казни.

Головы в окне сменяли друг друга. Все спокойно заговаривали с ним, величали мистером Эдамсом. У некоторых тон был явно снисходительный, словно про себя они уже твердо решили, что имеют дело с параноиком. Сами представлялись врачами, служащими отеля, был даже один священник.

— А может, зайдете внутрь, где мы спокойно поговорим? — вежливо предложил пастырь.

— Говорить больше не о чем.

— Хотите, чтобы я вышел к вам и указал путь обратно к окну?

— Если вы или кто другой выйдет наружу, — коротко проговорил Эдамс, — то тем самым поможете мне прыгнуть.

— Не могли бы вы рассказать о своей проблеме?

— Нет.

— Как же мы тогда сможем помочь вам?

— А вы и не сможете. Уходите.

Несколько минут к окну никто не подходил. Потом показалась голова полицейского, бросившего на стоявшего короткий и довольно-таки циничный взгляд.

— Привет, приятель, — сказал полицейский.

Эдамс вгляделся в его лицо.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Они позвали меня снизу. Сказали, что какой-то парень вознамерился сигануть с карниза. Но вы же не собираетесь, так ведь?

— Собираюсь.

— И зачем вам это нужно?

— У меня на роду написано совершать экстравагантные поступки.

— О, да у вас еще осталось чувство юмора, — сказал полицейский, сдвинул фуражку на затылок и присел на подоконник. — Мне это нравится. Хотите сигарету?

— Нет, — ответил Эдамс.

Полицейский закурил, глубоко затянулся и выдохнул дым навстречу солнечным лучам.

— А неплохой сегодня денек, вы не находите?

— Чудесный, чтобы умереть, — проговорил Эдамс, глядя на него.

— Экий вы мрачный. Семья-то есть?

— Нет. А у вас?

— Жена.

— А у меня никого.

— Это плохо.

— Да, — согласился Эдамс. «Как давно это было — когда у меня была семья, — подумал он. — В сущности, еще вчера».

Вчера утром он вышел из дома и отправился на работу, Карен, стоя в дверях, пожелала ему счастливого пути, но вопреки обыкновению его не поцеловала; теперь их супружество обходилось без поцелуев, хотя она и продолжала оставаться его женой и он до сих пор любил ее и никогда не соглашался на развод, несмотря на ее заверения, что она в конце концов его оставит. А потом, в шесть часов вечера, он пришел домой и обнаружил, что у него уже нет ни жены, ни любви, ничего — только пустой пузырек из-под снотворного, записка и безмолвная квартира… Да еще тело Карен, лежащее на диване.

Записку она положила на его подушку. В ней было все аккуратно и обстоятельно расписано. Стив сказал, что не сможет уехать с ней. Стив обманул ее. (Вот так открыто, прямо, бесцеремонно она могла позволить себе упомянуть Стива, чтобы он знал, как знал уже несколько месяцев. Однажды он даже увидел их вместе в одном из баров. Со своей стороны, она не делала из этого никакого секрета, прямо сказала, что их браку настал конец.)

Вечером он ушел из дома, долго, далеко за полночь, бродил по улицам, потом вернулся и лег спать. Сегодня утром проснулся, сразу же понял, что принял решение, приехал в эту часть города, зашел в отель и попросил дать номер поближе к крыше: он знал, что то, чему суждено свершиться, произойдет естественно, как нечто само собой разумеющееся.

Улица казалась черной от заполнивших ее болезненно-любопытных, судорожно вздыхающих, глазеющих людей. Полиция оттеснила толпу подальше от здания, оставляя свободное пространство на тот случай, если он все же вздумает прыгнуть. Он видел пожарных, развернувших похожий на черный блин брезент, в центре которого был нарисован красный круг, и понимал, что никакие ухищрения не спасут человека, летящего с высоты двадцать шестого этажа. И изнутри здания ни один из этих потенциальных спасателей тоже не сможет дотянуться до него. Пожарные лестницы на такую высоту не поднимались. Широкий карниз, проходивший как раз у него над головой, исключал любую возможность дотянуться до него с крыши.

— Все это бесполезно и бессмысленно, — сказал человек, голова которого высунулась из окна.

— Это по-вашему, — парировал Эдамс.

— Послушайте, я врач. Я смогу вам помочь.

— Ну да, в дурдоме.

— Никакого дурдома, мистер Эдамс. Обещаю вам.

— Слишком поздно.

— Слишком поздно будет, если прыгнете. А сейчас время пока есть.

— Знаете что, доктор, лучше бы вам пойти и помочь тому, кто действительно в вас нуждается. Мне лично вы не нужны.

Доктор исчез. Эдамс критическим взглядом окинул скопившуюся внизу толпу. Он уже испытывал странное, неведомое доселе ощущение отрешенности, словно близость смерти образовала между ним и всеми остальными людьми бездонную пропасть. Сейчас он был совсем другим — отстраненным и одиноким. А эти люди, там, внизу, все стоят и ждут. «Впрочем, — подумал он, — кое-чего они действительно дождутся. И те, что собрались сейчас в номере». — Он слышал их возбужденные голоса: они прикидывали и просчитывали варианты, споря о том, как бы соблазнить его покинуть карниз, отчаянно названивали по телефону и приглашали экспертов, специализировавшихся именно по таким способам самоубийства.

Он огляделся. Из окна на него смотрел тот же священник — круглолицый, озабоченный, скорее всего действительно искренний.

— Можем ли мы что-то сделать для вас?

— Нет.

— Вы и сейчас не хотите зайти внутрь?

— Вы зря тратите время, святой отец.

— Свое время я трачу не зря.

— Нет, тратите. Внутрь я не пойду.

— Вы хотите, чтобы вас оставили одного и дали возможность все обдумать?

— Делайте что хотите.

Голова священника исчезла. Он снова остался один. Теперь уже с некоторым изумлением во взоре он оглядывал толпу. Высота его больше уже не смущала как тогда, в первый момент, когда он только ступил на карниз. Он почувствовал, что стал даже ближе к парящим вокруг него домам.

«Интересно, — подумал он, — какие изощренные способы моего спасения сейчас прорабатываются? Веревки, лестницы, сети, кресла на цепях?» Он понимал, что им придется действовать с максимальной осторожностью, поскольку никогда нельзя знать наверняка, что именно у самоубийцы на уме.

Снова появился полицейский. Эдамс знал, что так оно и будет. С ним он был особенно разговорчив, и потому полицейский обязательно попытается еще раз.

— Знаете, Эдамс, — обыденным тоном проговорил тот, снова присаживаясь на подоконник, — вы в некотором смысле оказываете мне услугу.

— Как это?

— Мне бы сейчас надо быть там, внизу, и заниматься регулированием движения транспорта. А благодаря вам сижу вот здесь и прохлаждаюсь.

— Правда?

— Правда.

— Ну так и сидите. Движение-то все равно остановилось.

Полицейский рассмеялся.

— Точно. Эти люди там, — он сделал жест рукой, — ждут, когда вы прыгнете. В самом деле, ждут не дождутся.

Эдамс посмотрел на него.

— Ждут не дождутся?

— Ну, конечно. Они настроились на то, что вы прыгнете, и хотят посмотреть, как это выглядит со стороны. Или вы хотите их разочаровать?

Эдамс посмотрел вниз, его взгляд заскользил по сгрудившимся людям.

— Вам их отсюда не слышно, — продолжал полицейский, — но они прямо-таки вопят, чтобы вы прыгали.

— В самом деле?

— Ага. Считают, что вы просто обязаны прыгнуть, раз уж им пришлось столько времени проторчать здесь, тем более на солнцепеке.

— Они похожи на стаю голодных волков, — заметил Эдамс.

— Совершенно верно. Так зачем жертвовать своей жизнью на потеху этой возбужденной своре? — Полицейский внимательно следил за выражением лица Эдамса, чувствуя, что уловил в его поведении слабый намек нерешительности. — Заходите внутрь, — продолжал он тихим, зазывающим голосом, — и к черту всю эту толпу.

— Возможно, вы и правы, — согласился Эдамс.

— Ну, конечно!

Эдамс качнулся, спина его на мгновение отделилась от стены, затем снова прильнула к камню. Он на секунду закрыл глаза.

— Ну, в чем дело? — спросил полицейский.

— Кажется, голова закружилась. Может, руку дадите?

Полицейский глянул через дорогу — на крыше противоположного дома сидела стайка фоторепортеров с камерами наизготовку. Неплохой получится снимок для утренних газет, подумал он.

— Годится, — кивнул полицейский. — Держитесь.

Толпа издала возбужденный стон, увидев, как полицейский вылез из окна и встал на карниз в нескольких футах от неподвижной фигуры в белой рубашке. Все видели, как он двинулся вперед, осторожно вытянув перед собой одну руку.

Эдамс также потянулся к полицейскому.

— Я знал, что ты в конце концов сделаешь это, — сказал Эдамс, — и потому выбрал именно этот район.

— Что? — недоуменно спросил полицейский, пытаясь сохранить равновесие на узком карнизе.

— А знаешь, Стив, моя фамилия вовсе не Эдамс. Карен была моей женой. Тебе известно, что вчера вечером она…

Ужас исказил лицо полицейского, когда он попытался было отпрянуть назад, но руку его уже сжимала другая рука, вслед за чем последовал резкий рывок, хрустом и болью отозвавшийся во всем теле, а потом он начал медленно заваливаться в бездну, навстречу нарастающему реву толпы, и последнее, что он почувствовал в этой жизни, была жесткая, крепкая, похожая на тиски хватка чужой руки.

Уильям Ф. Нолан

Мертвец из двести второго

Когда жена предложила Гарри Добсону провести последнюю ночь перед его отъездом в Лос-Анджелес в нью-йоркском отеле, он согласился. Это чем-то походило на мгновенный повтор медового месяца, и всю дорогу из Уэстпорта Гарри испытывал волнение, ощущая рядом с собой трепет сердца супруги. Ему вспомнилось далекое прошлое, когда и дети, и дом, да и они сами были совсем юными. С тех пор дети успели вырасти и разъехаться кто куда, а дом в Уэстпорте, с возросшими расходами по его содержанию и налогами, все более казался Гарри привязанной к ногам гирей. Именно поэтому ему так понравилась идея провести ночь в одном из нью-йоркских отелей, а, кроме того, он не мог не испытывать радость от того, что все еще способен возбуждать в Маргарет сексуальные чувства.

Не понравилось же Гарри совсем другое, а именно то, что на рассвете жена разбудила его настойчивыми шлепками по бедру.

— В чем дело? — пробормотал он.

— Там, за стенкой, — прошептала Маргарет, плотно прижимаясь к нему всем телом, — какой-то человек. Он стонет. Даже разбудил меня.

— Ну, нездоровится ему, или просто перепил. Тебе-то что до этого?

— А то, что послушал бы ты, о чем он бормочет, — сказала жена. — Нет-нет, ты сам послушай. Это просто какой-то маньяк.

— Ну ладно, ладно, — пробурчал Гарри, после чего прильнул ухом к тонкой стене, разделявшей номера в этом отеле.

— Я убил, — простонал человек за стеной, — я убил, я убил.

— Он беспрестанно повторяет одну и ту же фразу, — прошептала жена. — Надо что-то предпринять.

— Что предпринять? — спросил Гарри, откидываясь на подушку и нащупывая рукой сигареты. — А вдруг это просто дурной сон?

— Но он повторяет одно и то же, а мне страшно. Откуда ты знаешь, а вдруг мы поселились по соседству с убийцей?

— Ну и что ты предлагаешь?

Она моргнула, машинально поглаживая свою левую грудь.

— Позвони портье, попроси, чтобы они проверили, что там происходит.

Гарри вздохнул, откинул одеяло и босиком прошел к стоявшему в углу телефону. Он снял трубку и дождался ответа.

— Говорит Гарри Добсон из двести третьего номера. У нас за стеной стонет какой-то тип и постоянно повторяет, что он кого-то убил. Даже разбудил нас своими возгласами. Да, он в двести втором номере, да, рядом с нами.

Гарри стоял, держа трубку одной рукой, а другой медленно постукивая сигаретой о пепельницу.

— Ну, в чем там дело? — спросила жена.

— Проверяют, кто живет в двести втором.

— Он перестал стонать.

— Нет, нет, — проговорил Гарри в трубку. — Это я, я живу в двести третьем. Ну ладно, ладно, довольно.

Он швырнул трубку на рычаг.

— Что они сказали?

— Этот идиот портье утверждает, что двести второй номер тоже зарегистрирован на мое имя. Получается, что я снимаю оба номера!

— Может, совпадение? — предположила Маргарет. — Ну, наша фамилия не такая уж редкая. Мало ли Гарри Добсонов в Нью-Йорке?

— Но ведь не в двух же соседних номерах в одном и том же чертовом отеле, — проговорил Гарри. — Во всяком случае, они говорят, что не могут ничего поделать — вот если он станет очень уж шуметь, вот тогда они вмешаются. — Он покачал головой. — Вот он, твой Нью-Йорк.

— Знаешь, я думаю, что нам лучше съехать, — проговорила жена и направилась в ванную.

Гарри чертыхнулся и начал натягивать брюки: в любом случае ему надо сегодня возвращаться в Лос-Анджелес, что ж, приедет в аэропорт пораньше, а позавтракать можно будет и в ресторане.

Они с женой вышли из номера.

В лифте она сказала, что будет писать минимум раз в неделю: он был просто великолепен, и если бы не этот чудик в двести втором…

— Ну да, конечно, — кивнул Гарри.

Распрощались они в вестибюле. Выписываясь, он выговорил портье все, что о нем думает.

— Я представляю крупную фирму, — сказал он изумленному клерку, — я солидный человек, черт бы вас побрал! А вдруг кому-то вздумалось убить меня? И те сведения, которые предназначались мне, попали бы в руки этого человека из двести второго. Вы понимаете меня?

Парень за стойкой сказал, что очень сожалеет о случившемся.

Гарри прошел на стоянку такси. Сероватые капли дождя падали с затянутого густыми тучами сумрачного неба, а пронзительный ноябрьский ветер пригоршнями швырял их ему в лицо.

— Аэропорт Кеннеди, — сказал он водителю.

Прежде чем забраться в машину, он все же чуть помедлил, поймав себя на мысли: он смотрит на тебя. Этот подонок из двести второго наблюдает за тобой. Чуть прикрывшись ладонью от дождя, Гарри поднял взгляд в сторону одинокого освещенного окна на втором этаже.

Рамы окна были распахнуты настежь, в зияющем проеме стоял высокий мужчина и, словно не обращая внимания на хлеставший по лицу дождь, смотрел на него сверху вниз. Боже праведный, да он ведь даже похож на меня. Как поздняя, более старая копия меня самого. Неудивительно, что клерк нас спутал. А, к черту!

К тому времени, когда реактивный самолет взмыл в небо Нью-Йорка, человек из двести второго номера напрочь исчез из сознания Гарри Добсона. Сейчас его гораздо больше волновал вопрос о том, что он напишет по возвращении в своем отчете, который ляжет на стол коммерческого директора фирмы. Он разложил на коленях кое-какие бумаги и внимательно изучал их содержание, когда его словно что-то подтолкнуло посмотреть на человека, сидевшего через проход от него.

Тот же самый! Не может такого быть. Я ведь улетел, а он остался в Нью-Йорке.

Пассажир, доселе читавший какой-то журнал, медленно поднял голову и медленно перевел взгляд на Добсона. В его глазах застыла холодная ненависть.

Салон не был заполнен и наполовину, так что Гарри без труда отыскал свободное место в нескольких рядах позади себя. Еще чего не хватало: сидеть там, когда этот чудик пялит на тебя свои бешеные глазищи. Как знать, возможно, Маргарет была права и этот тип действительно какой-то маньяк.

Гарри первым покинул самолет, приземлившийся в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Затем он прошел к носильщикам и попросил, чтобы получили его багаж, после чего встал на стоянке такси. Сейчас ему почему-то не хотелось толкаться среди людей, выхватывающих с ленты транспортера свои чемоданы и сумки.

Ну да ладно — того пассажира нигде не было видно.

Наконец носильщик поднес его багаж, и он, расплатившись, назвал водителю такси адрес в западной части города. Едва машина выехала на широкое шоссе, Гарри облегченно вздохнул. Оглянувшись через плечо, он не заметил ничего подозрительного. Что ж, значит, все кончено.

Расплатившись с водителем, Гарри поднялся в заранее забронированный номер, достал из чемодана припасенную бутылку виски, налил в стакан изрядную дозу и выпил. Настроение улучшилось. Он подошел и выглянул в окно, чтобы убедиться, что незнакомец не преследовал его: улица внизу была совершенно пустынна.

Гарри расстегнул чемодан, вынул костюм, подошел к стенному шкафу и сдвинул в сторону одну из его створок.

И туг же отпрянул назад, судорожно сглотнув воздух.

Человек стоял в шкафу — стоял, сокрытый темнотой, и зловеще улыбался. Неожиданно он рванулся вперед и вцепился руками в горло Гарри. Тому удалось вырваться из жесткой хватки, и, опрокинувшись через кресло, он наконец освободился.

И в этот самый момент нападавший вынул из-за пояса нож.

Гарри бросился за кровать, стараясь по возможности увеличить расстояние между собой и противником. К двери бежать смысла не было — тот в любом случае успел бы перерезать ему дорогу.

— Кто… кто вы такой? — судорожно выдавил из себя Гарри. — Что вам от меня надо?

— Я хочу убить тебя, — с улыбкой проговорил человек. — Это все, что тебе нужно знать.

Перекрывая собственным телом возможный подступ к двери, он принялся яростно размахивать ножом, вонзая лезвие в диван, кресла, полосуя им шторы на окнах и все остальное, что попадалось под руку. Гарри не отводил от него переполненного ужасом взгляда.

Но когда мужчина выхватил из чемодана фотографию Маргарет и несколько раз вонзил в нее нож, Гарри почувствовал, что страх — куда-то мгновенно улетучился, а его место заняла лютая ярость. В конце концов подонок этот тоже был человеком, причем лет на десять старше самого Гарри. Одним словом, сила была на стороне Добсона.

Мужчина успел лишь чуть повернуться в сторону кровати, когда Гарри ударил его по голове тяжелой настольной лампой. Нападавший завалился на спину, нож выскользнул из руки.

— Ну ты, сумасшедший сукин сын! — закричал Гарри, наступая на него и одновременно поднимая нож. Не раздумывая, он вонзил его в спину мужчины — один раз, другой, третий. Человек застонал, но не пошевельнулся. Гарри долго стоял над ним, но так и не заметил никакого движения.

Да кто же это? Кто, черт побери, это такой? Никаких документов у убитого не было. Гарри хотел было позвать полицию, но потом смекнул, что это слишком рискованно. Свидетелей у него не было. На двери номера отсутствовали следы взлома, так что он едва ли смог бы доказать, что человек этот насильно ворвался к нему. Значит, у негодяя был ключ. В любом случае полиция скорее предположит, что он попросту убил его.

Безумие какое-то! Ведь я даже не знаю его. А следовательно, надо избавиться от тела. Коль скоро он уже мертв, нет никакого смысла наводить полицию на его связь с тобой.

Гарри тщательно привел в порядок номер, выволок завернутое тело через черный вход, запихнул в багажник своей машины и поехал к океану. Миновав Малибу, он нашел безлюдный пляж и там скинул тело в воду.

Он просто был сумасшедший. Всего лишь потому, что я пожаловался портье на шум за стеной, он стал преследовать меня до самого западного побережья и там попытался убить. Нет никаких оснований испытывать чувство вины. Забудь про все. Живи как жил, и позабудь о нем.

Гарри Добсон постарался так и сделать. Потом позвонила жена, и он даже не обмолвился словом о том, что произошло. А когда командировка закончилась, вернулся в Нью-Йорк и зажил прежней жизнью.

Прошло десять лет. Всякий раз, когда в памяти всплывало лицо мертвеца из двести второго номера, Добсон как бы отключал все свои органы чувств и в конце концов выработал в себе способность относиться к тому страшному инциденту как к некоему кошмарному сну, пережитому наяву. Ни страха, ни тем более вины он при этом не испытывал.

И вот как-то однажды в точно такой же месяц, только десять лет спустя, Гарри снова оказался в том же нью-йоркском отеле. Этот визит входил в число заранее запланированных поездок по стране, и ему захотелось остановиться в том памятном отеле, причем снять опять же двести третий номер и, таким образом, раз и навсегда окончательно убедиться, что от былых переживаний не осталось и следа.

— Прошу меня извинить, сэр, — вежливо проговорил клерк за стойкой портье, — но двести третий номер занят. Могу предложить вам номер по соседству — двести второй. Вас это устроит?

Что это? Ирония судьбы? Номер мертвеца. Однако Гарри не видел оснований отказываться от сделанного ему предложения.

В двести втором стояли двуспальная кровать, белый шкаф со встроенным в дверцу зеркалом, круглый стол, кресло; в углу комнаты одиноко притулился бронзовый торшер… Он вспомнил эти детали меблировки! Впрочем, ничего удивительного в этом не было — точно такая же мебель стояла и в двести третьем номере. Похоже, все комнаты на этом этаже были обставлены совершенно одинаково. Вместе с тем его несколько удивило то обстоятельство, что за десять лет обстановка не претерпела даже малейших изменений.

Гарри извлек из чемодана бутылку виски и налил себе едва ли не полстакана. Обжигающий напиток благотворно подействовал на него, позволил отчасти сбросить накопившееся напряжение. Где-то ближе к полуночи, основательно подзарядившись из заветной бутылки, Гарри почувствовал себя вполне подготовленным к отходу ко сну. При этом он вновь и вновь тешил себя хмельными размышлениями о превратностях судьбы, которой на сей раз было угодно разместить его в номере, некогда занимаемом человеком, которого он, Гарри Добсон, зарезал ножом.

За окном начинало светать, когда Гарри что-то забормотал во сне. Ему снился кошмар; он стоит в суде и держит ответ за совершенное убийство. Каждым своим вопросом прокурор словно гвоздями приколачивал его к месту, и ему в конце концов пришлось признаться под тяжестью неопровержимых улик. «Я убил, — проговорил он. — Я убил. Я убил». И так снова и снова: «Убил… убил… убил…»

Наконец он проснулся и неподвижно лежал, покрытый липким потом и уставившись взглядом в потолок. Ну и дела, надо же такому присниться! Он находился в той же самой комнате — вот что вызвало этот кошмар, позволило ему вырваться из моего подсознания. Но сейчас со мной все в порядке. Я великолепно себя чувствую. Кошмар закончился.

До него донеслись слабые, приглушенные голоса, едва-едва доносившиеся сквозь тонкую стену из соседнего номера, из двести третьего. Сначала заговорила женщина: шепотом, но как-то пронзительно, явно раздосадованно.

— Надо что-то предпринять!

— Что предпринять? — отозвался мужчина. Голос звучал так же глухо, но можно было различить практически все слова. — А вдруг это просто дурной сон?

— Но он повторяет одно и то же, а мне страшно. Откуда ты знаешь, а вдруг мы поселились по соседству с убийцей?

— Ну и что ты предлагаешь?

— Позвони портье, попроси, чтобы они проверили, что там происходит.

Гарри расслышал скрип пружин: человек выбирался из кровати. До него донеслось, как он проговорил в трубку:

— Говорит Гарри Добсон из двести третьего номера. У нас за стеной стонет какой-то тип и постоянно повторяет, что он кого-то убил…

Больше Гарри слушать не захотел. Он успел дойти до ванной, где его желудок буквально вывернуло наизнанку; все так же стоя на коленях на кафельном полу, он услышал, как в двести третьем с силой захлопнули дверь.

Наконец он поднялся на ноги, нетвердой походкой вернулся в комнату, позвонил портье и спросил:

— Скажите… кто живет в двести третьем номере?

— Э… Да, там живет мистер Добсон, сэр. Но он сейчас выписывается.

— Понятно, — бесцветным голосом произнес Гарри. Он повесил трубку.

Затем подошел к окну, распахнул его. Серые брызги дождя бросились ему прямо в лицо, промозглый ветер растрепал волосы.

Из отеля вышел какой-то мужчина и жестом подозвал такси. Уже собираясь сесть в машину, он резко повернулся и, подняв голову, посмотрел на Гарри, прикрывая глаза от дождя ладонью. Он был явно моложе его. Лицо очень похожее, но только лет на десять моложе. Подонок и убийца! Гарри не отводил от него напряженного взгляда.

Когда мужчина уехал, он позвонил в аэропорт и подтвердил свою заявку на билет до Лос-Анджелеса. Затем вынул из чемодана нож и долго, очень долго сжимал его в руке.

И все это время думал, со всей отчетливостью понимал, твердо знал, что смерть его настанет от удара этим самым ножом.

Перевел с английского Вячеслав АКСЕНОВ

Content

Рассказы ужасов

Джоан Вацек Дуэль

Энтони Бёрджес Фисгармония

Дональд Хониг Человек на карнизе

Уильям Ф. Нолан Мертвец из двести второго